Мэри Хиггинс Кларк

Смерть под маской красоты

Mary Higgins Clark

Death Wears a Beauty Mask

«Stoweaway» copyright © 1958 by Nora Durkin Enterprises, Inc.; originally published as «Last Flight from Danubia»

«When the Bough Breaks» copyright © 1960 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

«Voices in the Coalbin» copyright © 1989 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

«The Cape Cod Masquerade» copyright © 1994 by Nora Durkin Enterprises, Inc.; originally published as «Death on the Cape»

«Definitely, A Crime of Passion» copyright © 1996 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

«The Man Next Door» copyright © 1997 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

«Haven’t We Met Before?» copyright © 2000 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

«The Funniest Thing Has Been Happening Lately» copyright © 2002 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

«The Tell-Tale Purr» copyright © 2009 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

The above stories have been previously published.

«Death Wears a Beauty Mask» copyright © 2015 by Nora Durkin Enterprises, Inc.

Originally published by Simon&Schuster, Inc.

© Посецельский А.А., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Смерть под маской красоты

Июнь 1974 года

Лайнер «Пан-Америкэн» начал заходить на посадку в аэропорту Кеннеди. Дженис прижалась лбом к иллюминатору, вглядываясь в серые облака. Майк наклонился, застегнул ее ремень и потрепал по бедру.

— Солнышко, ты все равно не разглядишь отсюда сестру.

Он вытянул ноги, которые здорово устали за время перелета. Авиакомпания отводила для пассажиров туристического класса слишком тесное пространство между сиденьями. В свои тридцать лет Майкл Брод, заместитель окружного прокурора в Лос-Анджелесе, сохранил мускулатуру времен легкоатлетической команды колледжа. В его каштановых волосах уже пробивались седые нити… наследственность, которой Майкл втайне восторгался. Но неброская внешность мужчины не могла надолго одурачить внимательного наблюдателя. Во взгляде серых глаз почти всегда светилась добродушная насмешка. Свидетели защиты, попавшие под перекрестный допрос, быстро узнавали, насколько опасен этот взгляд, когда в нем появляется пронизывающая сталь. «Ледышка», так они называли Майка. И не поверили бы своим глазам, если б увидели, с какой нежностью он смотрит на сидящую рядом девушку.

Двадцатидвухлетняя Дженис, загорелая, стройная, узкобедрая и длинноногая, была его женой уже целых три недели. Ее темно-русые волосы спускались на три дюйма ниже плеч. Майк познакомился с Дженис год назад, когда его пригласили прочесть лекцию в Университете Южной Калифорнии, а девушка провожала его к сцене.

Дженис откинулась на спинку и улыбнулась мужу.

— Там ни черта не разглядеть, — пожаловалась она. — Тучи, смог или еще что… Ох, милый, я просто не могу дождаться, когда встречусь с Александрой. Ты представляешь, мы же целый год не виделись, а у меня в целом мире нет другой родной души.

Майк указал на новенькое обручальное кольцо.

— А как же я? — суховато поинтересовался он.

Дженис улыбнулась, а потом вновь беспокойно повернулась к окну. Она знала, Майку трудно понять ее пыл. Мать, отец, два брата и две сестры… его всегда окружала семья.

А у Дженис все было иначе. Мать умерла при родах. И ее место заняла Александра, которая была старше всего на шесть лет. Когда Дженис исполнилось двенадцать, старшая сестра уехала из Орегона и отправилась в Нью-Йорк. Долгое время она старалась возвращаться домой каждые несколько месяцев. Но по мере того как ее карьера модели шла в гору, сестры встречались все реже и реже. Последний раз они виделись в Нью-Йорке год назад, минувшим летом. Тогда Александре удалось провести несколько дней с сестрой.

Александра собиралась приехать на выпуск Дженис, но потом позвонила и сказала, что ей придется улететь в Европу на съемки рекламы. Они с Майком планируют скромную свадьбу, сообщила Дженис сестре, — семья Майка и два десятка самых близких друзей. Бракосочетание пройдет в церкви Доброго Пастыря в Лос-Анджелесе сразу после ее выпуска, а потом они воспользуются отпуском Майка для медового месяца. И Александра пообещала Дженис, что последнюю неделю медового месяца они проведут с нею. Это время идеально подходило для приезда. Потом Майк вернется к работе, а сама Дженис начнет в июле магистерскую программу.

— Сестричка, я буду встречать вас в аэропорту с духовым оркестром, — сказала Александра. — Мне ужасно тебя не хватает. Эта проклятая гнилая работа… Я умоляла их отложить съемку, но они не могут. Я очень хочу увидеть тебя и познакомиться с Майком. Судя по твоим рассказам, он просто замечательный. И я покажу вам Нью-Йорк.

— Майк знает Нью-Йорк сверху донизу, — ответила Дженис. — Он окончил юрфак Университета Колумбии.

— Ладно, я покажу вам такие места, в которые никогда не попадают студенты. Хорошо, сестричка… значит, вы прилетаете двадцать четвертого июня. Я буду в аэропорту. Ищи духовой оркестр.

… Дженис обернулась к Майку.

— Просто не могу дождаться, когда мы встретимся с Александрой. Ты ее точно полюбишь.

— Жду с нетерпением, — отозвался Майк. — Хотя должен сказать, что последние три недели я не страдал от отсутствия других людей.

Они провели это время в Англии и Франции. Дженис вспомнила о труднодоступных гостиницах Девона и Бретани и объятиях мужа.

— Я тоже, — призналась она.

Наконец они добрались до паспортного контроля. Инспектор изучил их паспорта и поставил штампы.

— Добро пожаловать домой, — сказал он с едва заметной улыбкой.

Пара поспешила к залу выдачи багажа.

— Наши наверняка будут самыми последними, — посетовала Дженис, пока они следили, как из дверок один за другим вываливаются сумки и чемоданы.

Она почти не ошиблась: их багаж оказался предпоследним. Когда они подошли к дверям терминала, Дженис рванулась вперед. Друзья и родственники других пассажиров сбились в маленькие приветственные группы.

Александра выделялась в любой толпе. А здесь находилось так мало народа, что ее просто невозможно было пропустить. Но ее не оказалось.

Взгляд Дженис потух, плечи опустились.

— Наверное, духовой оркестр застрял в пробке, или еще что случилось…

— Опаздывать — ваша семейная традиция, — добродушно отозвался Майк.

Дженис всегда опаздывала по меньшей мере минут на пятнадцать, и даже после нескольких нотаций, прочитанных Майком, ситуация не сильно улучшилась.

Эта мысль отчасти вернула Дженис прежний настрой.

— Александра всегда немножко опаздывает, — призналась она. — Должно быть, появится с минуты на минуту.

Но прошло полчаса… потом час. Майк трижды звонил в квартиру Александры. Телефонная служба предлагала оставить сообщение. Они опасались разминуться с Александрой, и Майк сходил за кофе в бумажных стаканчиках. В полдень он не выдержал.

— Солнышко, дольше ждать бессмысленно. Мы оставим здесь сообщение для Александры и возьмем такси до ее квартиры. А там попробуем найти управляющего, который пустит нас внутрь.

Александра жила на 74-й улице в многоквартирном доме, выходящем на бульвар Генри Гудзона. У ее квартиры имелся отдельный вход и терраса. Дженис описывала Майку жилище Александры, пока они ехали в такси.

— Чудесная квартира. И потрясающий вид на Гудзон.

Решение поехать прямо туда явно подняло ее дух. Майк согласно кивнул, когда Дженис предположила, что сестра наверняка застряла где-то за городом на съемках и отправила сообщение, которое они просто не получили.

Когда водитель довез их до 74-й улицы, Дженис распорядилась обогнуть здание и заехать со стороны реки, куда смотрели отдельные входы квартир.

— А может, она только что вернулась из Европы и проспала…

Когда Майк позвонил в дверь, им открыла невысокая коренастая женщина. Ее волосы были собраны в узел на макушке. Голубые глаза сияли, как два прожектора.

— Вы, должно быть, сестра, — отрывисто сказала она. — Заходите. Заходите. Я Эмма Купер.

«Домработница», — подумал Майк. Дженис упоминала о ней. В прошлом году, когда Дженис гостила у Александры, Эмма была в отпуске, поэтому они не встретились.

Дженис не преувеличивала, когда с таким энтузиазмом рассказывала об этой квартире. Салатовые стены и ковровое покрытие элегантно оттеняли прекрасные картины и явно дорогую мебель. Майк тихо присвистнул.

— Жаль, что ты такая скромная, солнышко, — заметил он. — А то я и тебя отправил бы в модельный бизнес.

Дженис не слушала.

— Где моя сестра? — нетерпеливо спросила она домработницу.

Женщина нахмурилась — то ли неодобрительно, то ли беспокойно.

— Не знаю, — сказала она. — Она прилетела в понедельник вечером, но сюда не приезжала и не звонила. Она так ждала вашего приезда, только о нем и говорила… Даже не представляю, что мне делать. Она переделала для вас гостевую спальню. Маляр был два дня назад. Он меня спрашивает: «Это подходящий оттенок?» И что я должна ответить? Я сказала, что все отлично. А она, наверное, решила, что это никуда не годится. И телефон все время трезвонит. Каждые десять минут. Я перестала брать трубку. Пусть телефонная служба поработает. А вчера мистер Уилсон, этот парень из агентства, практически кричал на меня.

— Вы хотите сказать, что моя сестра прилетела в Нью-Йорк три дня назад и вы до сих пор ничего о ней не слышали? — переспросила Дженис.

Эмма покачала головой.

— Она должна была вернуться из этой поездки, для «Маски красоты», вечером в понедельник. Когда позвонил Уилсон, то сказал, что они прилетели на арендованном самолете, все вместе, но разделились в аэропорту. Сказал, мисс Александру должен был отвезти домой владелец той авиакомпании. И с тех пор он ее не видел. И никто не видел. Такое, правда, случается. Бывает, мисс Александра устает от всей этой суматохи и смывается отдохнуть. Один раз — на Кейп-Код, другой раз — в Мэн. А потом появляется с таким видом, будто только вчера уехала. Немного опрометчиво, раз уж она занимается всем этим украшательством.

Марк прервал поток слов домработницы.

— Мисс Саундерс могла уехать на другую работу?

Эмма вновь покачала головой.

— Последние пару месяцев она только и занята этой «Маской красоты». Куча фотографий для журналов, а потом реклама.

— Она объявлена пропавшей? — уточнил Майк.

— Нет, конечно, — яростно замотала головой Эмма.

— Что вы пытаетесь сказать? — требовательно спросила Дженис.

— Ничего. Ничего я не пытаюсь сказать. Пожалуйста, не надо объявлять мисс Александру пропавшей. Я же говорила, она временами сбегает отдохнуть, и без всяких объяснений… Ей не понравится, если к ней начнут лезть со всякими вопросами.

Дженис обернулась к мужу; от испуга ее глаза стали огромными.

— Майк, что нам делать?

— Во-первых, нужно узнать у телефонной службы об оставленных сообщениях. Посмотрим, кто звонил.

Поначалу служба наотрез отказалась передавать какую-либо информацию о сообщениях на имя Александры.

— Даже если вы ее сестра, — авторитетно заявил оператор, — мы передаем сообщения только ей самой. Она распорядилась не передавать ничего людям, которые якобы звонят от ее имени.

Майк забрал у Дженис трубку.

— Это свояк Александры Саундерс. От нее нет никаких известий уже три дня, и ее семья всерьез обеспокоена. За последние три дня она звонила вам, чтобы получить сообщения?

Пауза.

— Честно говоря, я не знаю, следует ли нам сообщать такую информацию…

Майк оборвал оператора:

— Я юрист. Если вы не сообщите мне эти сведения, я получу постановление суда. Мисс Саундерс пропала. Можете вы это понять? Она пропала! Я звоню вам с ее домашнего телефона. Можете перезвонить мне и убедиться, что я нахожусь в ее квартире.

Рядом с телефоном лежали блокнот и ручка. Не прошло и минуты, как Майк уже записывал фамилии и телефонные номера.

— Грант Уилсон звонил в среднем три раза в день, — положив трубку, сказал он. — Звонил Ларри Томпсон, примерно столько же раз. Несколько звонков от Маркуса Эмброуза. Остальные — в основном приглашения на благотворительные ужины, приемы и все такое.

Эмма знала всех названных мужчин.

— Грант Уилсон. Он владелец «Модельного агентства Уилсона», на которое работает мисс Александра. Ларри Томпсон — парень, который делает все эти снимки и рекламу. А Маркус Эмброуз владеет службой аренды самолетов, которая возит их всех в Европу.

— Начнем с Уилсона, — решил Майк.

— Не беспокойтесь о сумках, — сказала Эмма. — Я отнесу их в гостевую комнату. Не знаю, как вы договорились с мисс Александрой о содержании, но я хочу убедиться…

— Не волнуйтесь, — перебила ее Дженис. — Я полностью расплачусь в конце месяца.

Через двадцать минут супруги были у здания «Дженерал моторс» на Пятой авеню. Пока они стояли у входа, Майк одобрительно разглядывал дом.

— Когда я учился на юрфаке, это было просто обычное здание.

Дженис беспомощно улыбнулась.

— Когда я была здесь шесть лет назад, Александра повела меня обедать в «Плазу».

Молодая женщина посмотрела на впечатляющий старый отель на противоположной стороне улицы.

— Это был так здорово. Мимо нашего столика все время ходили разные знаменитости…

Грант Уилсон сидел за массивным письменным столом в своем угловом кабинете. Из окон открывалась потрясающая панорама Сентрал-парка. Кабинет был обставлен как гостиная: синее ковровое покрытие, шторы ничуть не хуже дорогой ткани, которой обиты диван и кресла, хорошие картины, отличный бар, книжные шкафы. Такой кабинет означает, что его хозяин поднялся на самый верх мира Мэдисон-авеню. Грант добился успеха. Он приехал в Нью-Йорк двенадцать лет назад, тогда ему было двадцать восемь. За эти годы он поднялся до вице-президента одного из лучших модельных агентств Нью-Йорка. А три года назад открыл собственное агентство.

Гранта отличали нос с высокой переносицей, холодные голубые глаза, телосложение человека, который регулярно посещает спортклуб, и поседевшие, но густые волосы.

А сейчас Грант был здорово напуган. Он пообедал в «Четырех сезонах»: семга, салат и два мартини с джином. Мартини — чтобы успокоиться. Когда он вернулся в кабинет, секретарь передала ему несколько сообщений. И самое первое — сестра Александры и ее муж едут сюда, повидаться с ним. Что это должно означать? Грант уже позабыл, что Александра говорила: ее сестра вышла замуж. Он думал, она еще учится в колледже. И какие же вопросы эта девица собирается задавать об Александре? Как ему следует отвечать? Он скажет, что просто не понимает, как настолько известная женщина может просто взять и исчезнуть. Скажет, что стоит открыть любой журнал, и ты увидишь ее лицо. Не говоря уже о всяких телешоу у Джонни Карсона и Мерва Гриффина. Наверняка ее кто-нибудь заметил. Но с таким же успехом она могла провалиться сквозь землю…

Были и другие сообщения. Кен Фаулер из «Фаулер косметикс», владеющей «Маской красоты», звонил три раза. Он до сих пор не оплатил выставленные счета. И если он не одобрит последнюю рекламную съемку, счета так и останутся неоплаченными.

Загудел интерком. Секретарь.

— К вам мистер и миссис Брод. Миссис Брод — сестра Александры Саундерс.

— Я знаю, кто она, — резко бросил Грант. — Немедленно ведите их ко мне.

Он хлопнул трубкой, потер влажные руки и принялся ждать.

Когда секретарь вместе с гостями вошел в кабинет, Грант поднялся из-за стола, весь до кончиков ногтей любезный и доброжелательный руководитель. Он взял руки Дженис в свои.

— Дорогая, я узнал бы вас в любой толпе… Вы очень похожи на сестру.

Потом он тепло пожал руку Майку.

Вид молодой пары здорово выбил Гранта из колеи. Бог знает, чего он ожидал… пару безумных студентиков в круглых очках, длинноволосых и с цветочками на ногтях. Но этот Майк Брод не походил на легкомысленного подростка. Равно как и сестра Александры. Грант внимательно изучил ее. Вот это да… Не эфирная внешность Александры, а здоровая, земная красота. Чуть выше сестры, на пять или шесть фунтов тяжелее, но выглядит отлично. Он предупреждал Александру, что со стройностью можно и перестараться.

— Ой, нет, я ничуть не похожа на Александру, — запротестовала Дженис. — Ну, то есть никакого сравнения.

Рядом с точеной красотой Александры она всегда чувствовала себя крестьянской девицей.

— Вы знаете, где моя сестра? — требовательно спросила Дженис.

Еще не договорив, она осознала, что они с Грантом Уилсоном одновременно задали друг другу один и тот же вопрос.

— Надеюсь, что у вас есть какие-то новости об Александре, — сказал мужчина.

Грант заметил, как прищурился Майк Брод, какое разочарование отразилось на лице девушки. И почувствовал, как у него самого перехватило горло.

— Давайте присядем.

Он махнул рукой в сторону дивана. Пара послушно уселась, и Уилсон решил сразу перейти к теме, которую они собирались обсудить.

— Я не стану ходить вокруг да около, — сказал он. — Я беспокоюсь об Александре. Сначала я не тревожился… и я объясню причины. Честно говоря, я думал, она организовала свое время, чтобы встретиться с вами, моя дорогая.

Майк подался вперед:

— Мистер Уилсон, когда вы в последний раз видели Александру?

На мгновение Грант почувствовал себя свидетелем, стоящим в суде. Заданный вопрос звучал как-то слишком… профессионально. Грант посмотрел прямо на Майка.

— Три дня назад, в понедельник вечером, вся наша группа вернулась из Венеции на арендованном самолете. Мы летали в Европу, чтобы отснять телерекламу и фотографии для новой и очень важной кампании с участием Александры. Вы, возможно, знаете, что «Фаулер» — одна из крупнейших косметических компаний мира; это уровень «Элизабет Арден» или «Хелены Рубинштейн». «Маска красоты» — новый продукт компании. Проще говоря, это один из самых впечатляющих новых продуктов в косметической промышленности… а это, добавлю, многомиллиардный бизнес.

Он кивнул в сторону Дженис.

— Как уже, вероятно, знает эта барышня, бывают дни, когда девушка выглядит не лучшим образом. Полуночные прогулки или учеба допоздна, а утром под глазами появляются темные круги или морщинки на коже. На рынке полно кремов, которые скрывают такие морщинки и тени. Но «Маска красоты» — совсем другая штука. Она просто убирает все лишнее. Маску для лица обычно непросто нанести, а потом ее нужно оставить хотя бы на полчаса, иначе не будет никакого эффекта. «Маска красоты» поставляется в баночке. Она втирается в лицо, как обычный холодный крем, и через несколько секунд застывает. Оставьте ее, пока принимаете душ, потом снимите теплой водой и мягкой салфеткой, и ваше лицо будет выглядеть так, будто вы провели неделю на лучшем спа-курорте. Этой маской можно только восторгаться и восторгаться.

— А при чем тут Александра? — спросила Дженис.

Уилсон явно не привык, чтобы его перебивали.

— Все очень просто. Именно нашему агентству посчастливилось представить публике «Маску красоты». Мы подготовили мощнейшую серию журнальной и телерекламы. Клиент прислушался к моему мнению и выбрал Александру в качестве модели всей рекламной кампании. Даже если говорить только о телерекламе, этот заказ принес ей целое состояние. Но поскольку «Фаулер» отвел на кампанию столько денег, люди из «Маски красоты» оказались невероятно требовательны. Мы уже понесли большие расходы на переделку нескольких рекламных блоков. Тот, который мы только что закончили в Венеции, оказался весьма непрост. У нас были проблемы с погодой, с камерой… вдобавок Александра выглядела не лучшим образом. В результате, когда мы вылезли из самолета, она здорово устала и дергалась. Я торопился на деловой ужин. Мой багаж выдали первым. Я схватил его и побежал. Когда я услышал о ее пропаже, то подумал, что она сбежала куда-нибудь вроде «Гернис» в Хэмптонс, отдохнуть пару дней. Но сейчас уже так не думаю.

— А что вы думаете? — спросил Майк.

Грант покрутил пресс-папье, стоящее на столе.

— Не знаю. Просто не знаю.

— А как вы узнали, что она «пропала»? — уточнил Майк.

— Во вторник утром она должна была появиться в моем кабинете вместе с режиссером-постановщиком и фотографом, посмотреть пленки, — но так и не пришла, — ответил Грант.

Дженис старалась справиться с голосом.

— Насколько я поняла, вы несколько раз звонили моей сестре и просили срочно перезвонить. Зачем?

Уилсон помрачнел.

— Клиент не одобрил рекламу, которую мы сняли в Венеции. Скорее всего, нам придется ее переделывать. В трех других блоках Александра выглядела просто сказочно, но в последнем все совсем не так прекрасно. Все предыдущие серии раскручивают тему, но последняя — самая главная. Это кульминация рекламы «Маски красоты», и модель не может выглядеть усталой и измученной. Нам нужно срочно переснять этот блок. К счастью, у нас хватает венецианских фонов, поэтому переснять серию можно в Нью-Йорке. Рекламная кампания должна начаться с августовского выпуска «Чик», а он выйдет через несколько недель. Мы не можем заменить модель, Александра снята во всей печатной рекламе и в трех предыдущих блоках. Но клиент заявляет, что не станет оплачивать финальные счета, пока мы не переделаем Венецию. А мы снимали эту рекламную кампанию в Нью-Йорке, Париже, Риме и вот сейчас — в Венеции.

— И что случится, если вы не отыщете Александру вовремя? — спросил Майк.

Уилсон поднялся и непроизвольно стиснул край стола.

— Клиент угрожает отказаться от кампании, представить свой продукт к Рождеству с новой моделью и новым агентством и не заплатить нам ни центом больше.

Майк тоже встал, взял Дженис под руку и поднял ее на ноги.

— Я думаю, пора звонить в полицию, — произнес он.

— Это невозможно! — резко ответил Грант. — Вы представляете, какой скандал разразится вокруг этой кампании? Александра Саундерс попала в список пропавших без вести… Вы что, не понимаете, какую колонку сделают из такого горячего материала Сьюзи или Рона Баррет? Я же говорил, она часто исчезает на пару-тройку дней, когда хочет отдохнуть.

— Если это так, — медленно произнес Майк, — Александра должна появиться, и очень скоро. Она определенно очень хотела увидеться с Дженис и планировала встретить нас.

— Да, это клочок надежды, — согласился Уилсон.

Дженис протянула руку.

— До свидания, мистер Уилсон, — сказала она, поворачиваясь к двери.

Ей безумно хотелось выйти из этого кабинета. Хотелось остаться наедине с Майком и спокойно подумать.

Мужчина улыбнулся.

— Друзья зовут меня Грант, — сказал он. — Я очень люблю Александру и не единожды уговаривал ее принять от меня обручальное кольцо. Мы с нею созданы друг для друга. Она все время говорила, что еще не готова для замужества. Честно говоря, я надеюсь, что ваша свадьба может заставить ее задуматься. Я просил ее выйти за меня в Лондоне, а потом — в Венеции. И это еще одна причина, по которой я не слишком сильно беспокоюсь о ее отсутствии. Думаю, ей нужно немного побыть одной… прислушаться к своим чувствам. Я искренне верю, что на этот раз она может ответить мне «да».

— Я понимаю, почему вы не торопитесь действовать, — заметил Майк. — Давайте на этом и остановимся. Мы будем в квартире Александры. Позвоните нам, если узнаете или услышите что-нибудь о ней… и мы сделаем то же самое.

— Разумеется.

Они направились к выходу. Только сейчас Дженис заметила большой портрет Александры, висящий на стене у двери. На сестре было бледно-зеленое платье в греческом стиле. Длинные светлые волосы ниспадали до талии. Уилсон тоже посмотрел на портрет.

— Александра позировала для него несколько лет назад. Портрет написал Ларри Томпсон, прекрасный фотограф и очень хороший художник. Он сделал эту картину с одной из своих фотографий. Писал для себя. Я увидел портрет, попросил, и Ларри написал еще один.

Ларри Томпсон, фотограф… Следующее имя в списке тех людей, с которыми хотели повидаться Майк и Дженис. Он ставил все рекламные материалы для «Маски красоты».

Они распрощались с Уилсоном, прошли по длинному коридору и повернули направо, к лифтам. У самого лифта Майк, уже готовый нажать кнопку, замер.

— Солнышко, подожди минутку. Мне нужно кое-что проверить.

— Что?

— Ничего особого. Сейчас вернусь.

Он быстро пошел обратно, к кабинету, дверь которого все еще была приоткрыта.

Грант Уилсон стоял перед портретом Александры. Обеими руками он держался за раму и смотрел Александре в глаза. Потом с отчаянием сжал кулак и ударил им в стену.

Майк поспешил обратно, к Дженис.

— Что ты хотел проверить? — спросила она.

— Я хотел спросить у него, когда истекает срок переделки венецианской рекламы. Но предпочел не спрашивать — по крайней мере, сейчас.

Он с ободряющей улыбкой взял жену под руку, думая, что же произвело на него самое сильное впечатление… изумительная улыбка Александры на портрете… лицо, так похожее на лицо Дженис… или отчаяние во взгляде предполагаемого жениха.

На улице Дженис подумала, что Майк сейчас махнет такси. Но он повел ее через улицу к отелю «Плаза».

— Мы еще не обедали. А тот завтрак перед посадкой был просто смешон, — твердо сказал Майк.

Часом позже они отыскали дом по Сорок восьмой улице и маленькую табличку с фамилией Томпсона рядом с дверным звонком. Майк с Дженис принялись рассматривать дом из бурого песчаника, с изящными решетками на окнах и балкончиком, на котором росла герань.

— Это район Залив Черепахи, — заметил Майк. — Здесь живет один юрист, который читал нам лекции в университете. Его дом в следующем квартале. Он зовет это место Заливом Черепахи Квази.[1] Такой домик стоит тысяч двадцать или тридцать.

— Я его покупать не стану, — отозвалась Дженис. — По-моему, он слишком мрачный.

Она нерешительно нажала на кнопку. Никто не ответил. Женщина подождала немного, потом посмотрела на мужа. Тот пожал плечами, повернул ручку и открыл дверь. Они вошли в маленькую, голую и неопрятную приемную. Покосившийся стол, усыпанный фотографиями моделей, был задвинут в угол. У стены стояли сложенные походные стулья. Несколько таких же стульев, расставленных где попало, оказались единственным местом для сидения. Большое объявление предупреждало, что встречи с моделями — только по предварительной договоренности, пожалуйста, не звоните в звонок, оставьте свое портфолио, мы перезвоним.

— Похоже, Ларри Томпсон мне уже не нравится, — заметила Дженис.

Она потянулась к столу и уверенно нажала на кнопку. Из глубины дома послышался слабый звук, который убеждал, что звонок работает. Сквозь толстые двойные двери, ведущие в соседнюю комнату, доносились детские возгласы и собачий лай.

Шли минуты, но никто не появлялся.

— Если с первого раза не вышло… — пробормотал Майк, подошел к жене и вдавил кнопку в стол.

Одна из створок двери приоткрылась, и оттуда выглянула озадаченная женщина лет сорока в больших очках.

— Господи, вы что, читать не умеете? — возмутилась она. — Оставьте портфолио на столе. У нас идет съемка, к вам никто не выйдет.

— Сегодня нам определенно всюду рады, — пробормотала Дженис.

Майк вышел вперед.

— Нам нужно встретиться с Ларри Томпсоном, — заявил он. — Если потребуется, мы будем ждать хоть до полуночи. Это не имеет отношения к модельному бизнесу.

Глаза за круглыми очками задумчиво прищурились. Женщина оглядела пару, потом уставилась на Дженис.

— Вы знакомо выглядите. Когда-нибудь работали с нами?

— Пожалуйста, передайте мистеру Томпсону, что его хочет видеть сестра Александры Саундерс, — сказал Майк.

Даже сквозь шум, доносящийся из комнаты, было слышно, как женщина задохнулась.

— Я думала… да уж, заметно.

Она потрясенно посмотрела на пару.

— Я Пегги Мартин. Конечно, Ларри с вами повидается. Мы повсюду искали Александру, едва из кожи вон не вылезли. Слушайте, если вы не против, зайдите и посидите в уголке, пока мы не закончим эту проклятую съемку.

Она открыла дверь.

— Мы делаем рекламу мастики для полов и все чертово утро натирали ею пол. Потом одна девица пролила туда молоко раньше времени. Пес вышиб бутылку у нее из рук, и нам пришлось все начинать сначала. У нас ушло два часа, все было липким от молока. И только мы закончили, пес сделал там лужу. Господи, что за день…

Майк и Дженис последовали за ней в глубь дома. Студия оказалась огромным залом, напоминающим пещеру. В одном конце, вокруг фальшивой кухни, стояли камеры. По краю съемочной площадки носились четверо мальчиков и три девочки в дождевиках и резиновых сапогах. Между ними с громким лаем бегал энергичный сенбернар.

Пегги махнула им на стулья и поспешила через комнату.

— Так, дети, слушайте, — громко объявила она. — Ларри хочет закончить эту съемку. Все сюда. И успокойтесь.

В углу, рядом с камерами, сидели четыре женщины. Одна из них встала и направилась к детям, держа в руке платочек. Откуда-то из-за камеры донесся крик:

— Леди, куда вы собрались?

Женщина обернулась. Она расправила впечатляющие плечи и выпятила челюсть.

— У Гарольда лицо грязное. Я хочу протереть его платочком.

Пегги загородила ей дорогу.

— Миссис Армонк, пожалуйста. На этом снимке Гарольд должен выглядеть грязным. Весь смысл в том, что сколько бы детей и собак ни бегали по вашей кухне, ваш превосходно навощенный пол будет сиять. Само собой, это полная фигня. Слушайте, может, вам и остальным дамам подождать в раздевалке?

Женщина недовольно развернулась. Дженис и Майк следили, как она и ее товарки неохотно исчезали за маленькой дверью позади съемочной площадки.

— Ларри, свет готов.

Судя по голосу седого мужчины с морщинистым лицом и мешками под глазами, он умывал руки.

Камера развернулась к съемочной площадке, и оператор оказался строго напротив Дженис и Майка. Темно-каштановые волосы обрамляли лицо с классическими чертами. Шести футов ростом, жилистый, с решительным подбородком, мужчина производил впечатление скрытой силы.

— Хорошо. Эй, дети, хватит валять дурака. Сейчас мы как следует постараемся и все-таки сделаем снимок. Так, все идут к двери и, когда я крикну, бегут через кухню. И позаботьтесь, чтобы эта шавка была ближе к камере. Гарольд, ты держишь поводок. Кэти, ты несешь молоко и постарайся его больше не ронять.

— Хорошо, Ларри, — весело отозвался хор детских голосов.

На секунду все стихло, а потом одна из девочек позвала:

— Ларри, а можно я сначала схожу в туалет?

— Господи… — простонал осветитель.

Ларри выбрался из-за камеры.

— Лапушка, если ты продержишься еще пять минут, получишь от меня грандиозный приз, обещаю.

— Ладно.

Он прищурился в камеру, что-то подкрутил, потом крикнул:

— Хорошо, приготовились… Побежали!

Модели, крича и толкаясь, пробежали по площадке. Собака путалась под ногами и заливалась лаем. Дженис и Майк следили, как Ларри раз за разом нажимает на кнопку, которую держал в руке.

— Отлично! — крикнул он. — Вы молодцы. Теперь заходите с другой стороны. Быстрее. Собака… Гарольд, держи его справа. Кэти, роняй бутылку… о’кей… хорошо… годится. Детки, вы супер. А теперь уходите оттуда.

Он обернулся к ассистентке:

— Напомни, чтобы я никогда не покупал эту проклятую мастику, ладно?

Майк наклонился к Дженис:

— Сейчас я бы с удовольствием занялся делом о требовании достоверности рекламы.

Дженис улыбнулась, но тут же вновь напряглась. Пегги подошла к Ларри Томпсону и шептала ему на ухо.

«Интересно, — подумал Майк, — скольких людей так беспокоит сообщение, что с ними хочет увидеться сестра Александры Саундерс…»

Ларри Томпсон выпрямился, взглянул в их сторону и тут же отвернулся. Потом, больше не оборачиваясь, вышел из студии через другую дверь. Пегги Мартин поспешила к ним.

— Ларри сейчас к вам придет. У него назначена встреча в агентстве через пару минут, и сейчас ему нужно позвонить.

Дженис и Майк смотрели, как дети выходят из раздевалки. Пегги Мартин бросилась к ним.

— Мамочки, не забудьте подписать релизы, — распорядилась она. — Это будет… так, посмотрим… заняты с восьми утра… восемь часов по тридцать долларов в час.

— Ставка Скотта — сорок долларов, — возразила одна из женщин.

— Да, — тут же отозвалась Мартин. — Но в этот раз мы установили лимит в тридцать долларов, поскольку знали, что съемка на весь день. Проверьте у своего агента. Она подтвердит.

Все разошлись. Уходя, дети приветливо махали Дженис и Майку.

— Двести сорок баксов, — пробормотал Майк. — Пока я учился, я каждое лето работал на стройке, полную неделю, и радовался, что гну спину за целую сотню в неделю. А они за восемь часов… Господи.

— Не забудь, ставка Скотта — сорок баксов, — отметила Дженис. — Его мать расстроилась, что он не заработал триста двадцать.

Майк недоверчиво покачал головой. Пегги уже торопилась к ним. Без детей и пса огромная комната внезапно показалась очень пустой и тихой. Пегги сняла очки и шлепнулась на соседний стул.

— Мало кто мне так нравится, как ваша сестра, — сказала она.

Дженис нетерпеливо подалась вперед.

— Вы хорошо ее знаете?

— Конечно. Ларри все время с нею работает. Может, вы знаете, он делает уйму рекламы высокой моды. А сейчас снимает телерекламу. Ларри ездил за границу для «Маски красоты», а Александра — их модель на всю кампанию. Она просто замечательная. Большинство девчонок в этом бизнесе, когда у них дела идут хорошо, начинают воспринимать себя слишком серьезно, но Александра не такая… Но куда же она подевалась? Должна вас предупредить: Ларри уже закипает. Им нужно переснять рекламу, которую они делали в Венеции. Клиент вопит. Грант Уилсон сходит с ума. А у Ларри, когда дело касается работы, крышу сносит в два раза быстрее.

Дженис взглянула на Майка.

— Мне кажется, мы просто зря потратим время мистера Томпсона. Я-то надеялась, что он расскажет, где может быть моя сестра…

Пегги встревожилась.

— Господи, только не уходите, пока вы с ним не повидаетесь. С ним случится приступ. Дайте я узнаю, когда он будет готов.

Она потянулась к отводной трубке, и в этот момент загудел интерком.

— А вот и Ларри.

— Сейчас я пришлю их к тебе, — сказала она в трубку и вновь обратилась к гостям: — Ларри вас ждет. Он занимает два верхних этажа. Лучше поезжайте на лифте, лестница слишком крутая.

Лифт располагался в вестибюле. Все трое зашли в кабину, и Пегги нажала кнопку.

— Я собираюсь удрать, — сказала она. — Это был адский денек. Если Ларри спросит, скажите, что я дома. И поцелуйте от меня Александру, когда ее увидите.

Ларри Томпсон доедал последние крошки сэндвича, запоздавший обед. Лифт загудел, сообщая, что гости уже едут наверх, и Ларри собрался с духом. Он сидел в кабинете, обстановка которого разительно отличалась от сумбура и беспорядка студии. Дубовые полы чуть поблескивали. У камина лежали темные коврики из медвежьей шкуры. Готические окна выходили на балкон. Массивные кресла напоминали об Испании. Белые стены создавали спокойный фон для картин маслом и акварелей — в основном работы самого Томпсона. Над камином висел портрет Александры.

Лифт остановился. Дверь открылась, и из кабины вышла молодая пара. Ларри показалось, что в него ударила молния. Он не слишком разглядывал парочку, пока те сидели в углу студии, но сейчас видел, что девушка потрясающе похожа на Александру. Те же волосы, глаза, тот же прямой носик… Но имелись и отличия. В этой девушке было больше жизни. Кожа по тону казалась не лучше, чем у Александры, просто другой. И обе сестры были потрясающими красавицами.

Ларри осознал, что неприлично пялиться на гостью, и резко встал.

— Прошу прощения. Но когда ты не можешь поверить собственным глазам, невольно забываешь о хороших манерах. — Он протянул Майку руку. — Ларри Томпсон.

Майк пожал ему руку.

— Майк Брод. Это Дженис Брод, моя жена. И, как вы уже догадались, сестра Александры Саундерс.

Ларри натянуто улыбнулся.

— Даже если б мы повстречались в Гонконге, это пояснение не потребовалось бы.

Он жестом пригласил гостей присесть.

Ларри помнил, несколько недель назад Александра рассказывала, что ее младшая сестра вышла замуж. Должно быть, сейчас у них медовый месяц. Юная любовь… И если им повезет, они будут счастливы целых шесть месяцев, с горечью подумал он.

— Ладно, так что случилось с Александрой? — спросил Ларри.

Он мог поклясться, что удивление на лице девушки было искренним. А вот Майк Брод оказался скрытным парнем. Выражение его лица не изменилось.

— Что вы имеете в виду? — негромко поинтересовался он.

Ларри осознал, что сжимает руки в кулаки. Он видел, как Майк Брод рассматривает его, будто жучка под микроскопом. И что он видит?

— Я полагаю, вы принесли какое-то сообщение от Александры… или хотя бы знаете, где она прячется. Судя по тому, что она о вас говорила, — произнес он, обращаясь к Дженис, — вы явно очень близки. Она рассказала вам о своих тревогах?

Не успела Дженис ответить, как Майк спросил:

— А почему вы считаете, что ее что-то тревожило?

Казалось, Ларри внезапно устал.

— Майк… Майк, верно? Я знаю Александру десять лет, с того дня, как она сюда приехала. Агентство Дороти Ломан отправило ее в студию, где я работал, и я сделал несколько пробных снимков. И сразу понял, что она врет — когда сказала, что у нее имеется опыт работы. Я всегда мог сказать, когда она притворяется. И сейчас я скажу вам, что когда видел ее в аэропорту три дня назад, она была расстроена, чувствовала, что серию придется переснимать. Она вымоталась. Если бы у меня хватило мозгов прислушаться к интуиции, я сам отвез бы ее домой.

— И куда, по-вашему, она поехала? — повышая голос, спросила Дженис.

— Я думал, она отправилась на какой-нибудь спа-курорт на пару дней, отдохнуть и успокоиться. Однако это не объясняет, почему она не встретила вас в аэропорту.

— Но с чего бы ей сбегать, если это такая важная съемка? — выдохнула девушка.

— Она с самого начала не хотела участвовать в этой кампании, — резко ответил Ларри. — У «Фаулер косметикс» отвратительная репутация в нашем бизнесе. Они предлагают большие деньги, но никогда не удовлетворяются результатами. А потом начинают придираться ко всем — агентству, моделям, съемочной группе, рекламистам — к каждому, кто хоть как-то связан с кампанией… У Александры и так все было отлично. Она не нуждалась в этой работе. Все дело в Гранте Уилсоне, его самомнении и жажде получить большой процент. Он заставил Александру заняться этой рекламой. В силу не слишком удачной сделки Уилсон и рекламное агентство получат только часть затраченных на съемки денег, пока вся съемка не будет одобрена. И теперь он боится за свои комиссионные, не говоря уже о репутации Александры, которая серьезно пострадает в случае провала кампании… Мы получили ультиматум. Либо мы переснимаем последний блок, либо забываем о чертовой сделке. И, хуже того, нам нужно успеть к следующему понедельнику. Хорошо только одно — у нас достаточно фонов Венеции, чтобы закончить съемку в Нью-Йорке.

— Но Александра должна это понимать, — возразила Дженис. — Если вы так хорошо ее знаете, неужели поверите, что она решила сбежать от ответственности?

Ларри поднялся и посмотрел на портрет Александры. Его лицо стало угрюмым.

— Я превратил вашу сестру из провинциальной школьницы в топ-модель. Мы познакомились, когда она пришла в студию, где я работал. Она начиталась дурацких книжек и решила, что теперь все знает. Она до сих пор думает, что позировать научилась сама, перед зеркалом.

Он раздраженно покрутил регулятор кондиционера.

— Я рекомендовал ее издателям. Присматривал за ней, знакомил с людьми, следил, чтобы она была на хорошем счету, держал подальше от всяких подонков. И все было отлично, пока…

— Пока что? — спросил Майк.

— Пока она не связалась с самым большим подонком, Грантом Уилсоном. Три года назад ее агент отошел от дел, и Уилсон уговорил ее работать с ним.

Дженис вскочила. Слова Ларри Томпсона стучали в ее висках.

— Майк, нам лучше идти, — сказала она. — Очевидно, мистер Томпсон не знает, где находится Александра. И хотя он проработал с ней десять лет, он до сих пор не понял, что она не способна кого-либо подвести. Она скорее умрет. Мы зря тратим здесь время.

Ларри Томпсон вздрогнул, будто получил пощечину.

— Возможно, Дженис, — защищаясь, произнес он, — я предпочитаю верить, что Александра сознательно сбежала, поскольку не хочу думать о других вариантах.

— О чем вы говорите? — оторопела Дженис.

— Томпсон, хватит, — резко сказал Майк.

— Вы сразу поймете, о чем я, если принять, что Александра скорее умрет, чем подведет своих друзей.

Ларри помрачнел, его голос внезапно стал хриплым.

— Я все время спрашиваю себя, почему она была в Венеции такой измученной, даже рассеянной… Она выглядела просто ужасно. Два года назад ее преследовал какой-то псих. Оставлял сообщения на телефоне. Вешал записки на входную дверь. Его так и не поймали. Неужели она боялась, что он опять начал следить за ней? И если так, почему, черт возьми, она не обратилась ко мне за помощью?

Когда они вернулись в квартиру Александры, Эмма уже собиралась уходить. Она посмотрела на них и сказала:

— Вы не знаете, где мисс Александра.

Это была констатация факта. Наскоро поздоровавшись с нею, Дженис исчезла в спальне. Майк подозревал, что она едва сдерживает слезы.

— Вроде бы глупо приходить сюда каждый день, когда мисс Александры нет, — вздохнула Эмма. — Но так уж заведено. Сегодня я вымыла окна, потом взяла все эти латунные штуковины со столов и начистила их. Они очень симпатичные. Эта квартира всегда хорошо выглядит. А потом она устраивает вечеринку, и некоторые ее приятели… Сами знаете. Повсюду сигаретный пепел и пятна от спиртного.

Майк изучал женщину. Она явно старалась занять рабочее время, занимаясь ненужными домашними делами. Он решил попытаться разговорить ее.

— Наверное, у Александры много друзей…

— Кое-кто может назвать их друзьями. А я зову их пиявками.

— Ну, наверняка у нее есть близкие друзья… Грант Уилсон?

— Да уж, этот в них метит.

— Метит?

— Обращается с людьми как с грязью. Слышала, как он говорил мисс Александре, что она должна завести колокольчик для меня. Колокольчик!.. Сам-то он привык к коровьим бубенчикам. Приперся сюда из какого-то захолустья… правда, мисс Александра тоже, но она хоть не ведет себя будто родилась в Белом доме. Притворщик, вот он кто.

— А кого вы считаете ее близким другом? К кому она обратится, если будет расстроена?

— Ох, дайте подумать… У нее десятки друзей. Типа тех, о ком пишут в светской хронике. Но вряд ли она к ним побежит, если что случится. Не те люди, с которыми стоит делиться секретами.

— Эмма, подумайте. Есть кто-нибудь еще? — настаивал Майк.

— О, конечно, у нее есть подруги, настоящие подруги… Почему бы и нет? Однако близкая только одна. Нина Хармон. Но она в прошлом году вышла замуж и теперь живет в Лондоне, — ответила Эмма.

— И больше никого? — продолжал упорствовать Майк.

— Дайте мне поразмыслить, — ответила она.

— А кто еще здесь часто бывает? — спросил Майк.

— Маркус Эмброуз. Ему принадлежит тот самолет, который они заказывали, когда летали на съемки для «Маски красоты». По правде, ему принадлежит куча самолетов. Он владелец чартерной авиакомпании, называется «Экзекьютэйр». Мисс Александра говорила, что он, наверное, может их покупать и продавать. Он тоже на нее запал, точно говорю. Но ей было неинтересно. Ну, или я не замечала… Хотя кто знает? Мисс Александра очень скрытная барышня.

— А как насчет Ларри Томпсона? Он часто приходит?

— О, все время. Они ходят ужинать. Вот он — симпатичный парень! Знаете, еще в детстве в кино снимался. Смешной. Мало говорит, но все схватывает. А на вечеринках ему скучно. В прошлом году сделал красивый набросок с мисс Александрой. Дал ей. Она начала восторгаться. И тут он говорит: хотел, мол, нарисовать, пока морщин еще не слишком много. Она заплакала и швырнула в него рисунком. Тогда он начал извиняться. Говорил, что просто дразнил ее. Он думал, она сообразит, что это шутка. «Ради бога, Александра, просто посмотри в зеркало!» — так он сказал.

Эмма покачала головой:

— Ну, увидимся завтра. Вы ничего не сказали про ужин. Если хотите, я могу остаться и что-нибудь соорудить…

— Нет, мы скоро пойдем в город. Спасибо, — ответил Майк.

Когда Эмма ушла, Майк позвонил в «Экзекьютэйр эйрлайнс». Их офис располагался в аэропорту Кеннеди. Ему сообщили, что мистер Эмброуз должен вернуться из Чикаго сегодня к вечеру и будет в своем офисе между семью и половиной восьмого. Секретарша была абсолютно уверена, что мистер Эмброуз захочет встретиться с сестрой Александры Саундерс.

— Мы приедем к семи, — сказал Майк.

Он пошел в гостевую спальню. Дженис лежала на кровати. Как он и ожидал, в ее глазах стояли слезы, но девушка пыталась скрыть их от мужа. Майк сел рядом и нежно взял жену за подбородок.

— Что-то попало в глаз? — спросил он.

Дженис обхватила его руками и положила голову ему на колени.

— Ох, Майк… С Александрой что-то случилось. И ты тоже так думаешь.

Он наклонился и поцеловал Дженис в шею, потом ловко расстегнул платье и принялся нежно массировать ей спину.

— Солнышко, что-то определенно случилось. Но вполне возможно, что Александра сбежала, поскольку сомневалась, стоит ли выходить за Уилсона, или беспокоилась за качество пересъемки, опасаясь, что не сможет удовлетворить заказчика. И если мы не услышим о ней в ближайшее время, то начнем беспокоиться. Но пока я хочу посмотреть на парня, который возит их по всему свету. По словам Эммы, он без ума от Александры. Может, он нам что-то расскажет. У нас есть время до полседьмого. А сейчас тебе нужно в душ, вздремнуть и…

Дженис повернулась и посмотрела на него. Потом слабо улыбнулась.

— И?..

Майк поднял ее.

— Догадайся, — прошептал он, целуя ее в губы.

Они поехали в аэропорт на голубом «Линкольне», кабриолете Александры. Майк поговорил со сторожем гаража, и тот позволил им взять машину.

— Вы очень убедительны, советник, — заметила Дженис. — Я даже не надеялась, что он даст тебе машину.

Она сидела совсем близко от Майка. Тот взглянул на жену.

— Ты изумительно выглядишь, — сказал он. — Мне нравится это платье.

Дженис посмотрела на синие и зеленые узоры.

— Симпатичное, правда? Оно от Пуччи. Александра прислала мне его на Рождество. Она сказала, что купила такое же себе.

Сегодняшним утром аэропорт показался ей огромным. Сейчас же она смотрела на очереди на регистрацию, на толпы прилетевших пассажиров, которые волокли огромные чемоданы, слышала громкие объявления о вылетающих и прибывающих рейсах, и аэропорт казался ей центром небольшой вселенной.

Скромный офис Марка Эмброуза располагался на втором этаже главного терминала. Секретаршу «Экзекьютэйр эйрлайнс» звали Элеонор Лэнсинг.

— Мистер и миссис Брод… Мистер Эмброуз только что прилетел. Я сообщу ему, что вы уже здесь. Он очень хочет с вами встретиться.

Дженис сама не знала, на кого должен быть похож владелец «Экзекьютэйр эйрлайнс». Но какие бы образы ни крутились в ее голове, ни один не оказался подходящим для человека, который вошел в приемную. Маркус Эмброуз больше походил на вышибалу из бара, чем на пилота. Его плечи были не у́же дверного проема. К влажному лбу прилипли завитки каштановых с рыжиной волос. Густые брови подчеркивали темно-карие глаза. Ни одна из черт мужчины не казалась какой-то особенной. Но вместе они формировали грубовато-привлекательное лицо.

Эмброуз взглянул на Дженис и задохнулся от неожиданности. Затем побледнел и быстро прошел вперед.

— На секунду… мне показалось… вы так на нее похожи… И это платье… Это же ее платье, верно?

Он схватил Дженис за руку.

— Где она?

— Эй, полегче, — отрывисто произнес Майк. — Моей жене больно.

— Ох. — Эмброуз медленно выпустил ее руку. — Простите. Это…

Казалось, он только сейчас осознал, что секретарша смотрит на него.

— Пойдемте внутрь.

Едва закрыв дверь кабинета, Эмброуз повернулся к своим гостям.

— Вы что-то от нее слышали? Она была с вами? Вы знаете, где она?

Дженис устало опустила взгляд, а Майк объяснил, что Александра так и не появилась в аэропорту. Как и остальные, Маркус Эмброуз знал об их предстоящем прилете и о том, как Александра его ждала.

— Я просто ничего не понимаю, — сказал он. — В Лондоне и Париже все было отлично. Потом, в Венеции, начались проблемы. Первые пару дней было много технической работы, много съемок, фонов и всего прочего. У Александры оставалось немного свободного времени. Мы с нею ходили смотреть достопримечательности. Она была в превосходном настроении. Все время говорила о вас двоих… как ей не терпится увидеть сестру и познакомиться с парнем, за которого та вышла… Пересказала чуть ли не всю вашу биографию.

— Насколько хорошо вы знакомы с Александрой? — спросил Майк.

Маркус Эмброуз улыбнулся:

— Я знаю ее уже пару лет, с тех пор, как Грант Уилсон впервые арендовал один из моих самолетов для своих удаленных съемок. Я сам пилотировал тот рейс и так славно оттянулся, что с тех пор всегда, когда удавалось, приберегал его заказы для себя. И должен признаться, в последний год — из-за Александры.

Еще один почитатель в ее храме. Почему же, задумалась Дженис, когда вокруг столько людей, заявляющих о своей заботе, Александре захотелось исчезнуть?

— Грант Уилсон сказал нам, — заметил Майк, — что когда они были в Венеции, он вновь сделал предложение Александре — и почувствовал, что на этот раз она может встретить эту идею с большей симпатией.

— Очень сомневаюсь. Она еще не настолько сошла с ума, чтобы связываться с этим чокнутым дергунчиком. Но Александра сильно устала и в последние несколько дней позировала не лучшим образом.

— Вы были на съемках? Вы видели, как ее фотографируют? — уточнил Майк.

— Я пилот, так что свободного времени у меня хватало. Я с удовольствием смотрел на съемки. В последний день Александре надо было открывать баночку с кремом и мазать лицо. Ну, на самом деле они заставляли ее открывать одну баночку за другой. Но когда она намазалась, вышел не тот эффект, которого они ждали, и Александра занервничала. Потом Уилсон и Томпсон стали кричать друг на друга. Александра так расстроилась, что больше не могла позировать. В конце концов она просто сбежала со съемки.

Дженис разглядывала свои ногти. В эту минуту ей хотелось ничего не чувствовать, что бы она ни услышала. А об Александре, которая кричит на всех этих людей, заявляющих, что они заботятся о ней, она подумает чуть позже.

— И что потом? — тихо спросил Майк.

— Я последовал за нею.

Маркус Эмброуз резко оттолкнул стул, который чуть не упал, и встал.

— Я побежал за ней и поймал возле двери. У бедной девочки все лицо было в этой слизи, и она пыталась оттереть маску, пока та не засохла.

Он скривился от неприятных воспоминаний.

— Подбежал Ларри Томпсон. Он схватил ее за руку и начал говорить, что работу нужно закончить. Я предложил ей послать его к черту, но она помотала головой и вернулась в студию. Я ушел. В тот вечер мы ужинали все вместе. Александра почти ничего не ела. Потом встала и вышла из-за стола. Я отправился искать ее, спросить, не хочет ли она прогуляться на Пьяццу и выпить. Ей нравилось слушать там скрипки.

— Она писала мне о соборе Святого Марка, — сказала Дженис, — и столиках на Пьяцце. Из всей Европы Венеция — ее любимый город.

— Я нашел ее на лестнице отеля, с Уилсоном. Думаю, они ссорились. Александра говорила, что он должен был с самого начала понимать — она не подходит для этой «Маски красоты». Он отвечал, что хотел, чтобы она заработала… она получит целое состояние на отчислениях от телерекламы. Потом они заметили меня и замолчали. А на следующий день закончилась последняя съемка, мы собрались и рано утром в понедельник погрузились в мой самолет. И скажу вам, что никто этому не радовался.

— Вам удалось после этого поговорить с Александрой наедине? — спросил Майк.

— Перед посадкой я предложил ей подвезти ее домой. Она сказала «ладно». Она казалась какой-то… отвлеченной, занятой. Когда привезли наши сумки, я отдал их носильщику. Мне нужно было проверить почту в офисе. Я сказал Александре, что встречу ее в терминале. Я отсутствовал не больше десяти минут, но когда вернулся, она ушла.

— Ушла! — воскликнули Майк и Дженис.

Эмброуз нахмурился и покачал головой.

— Я пытаюсь решить, не следует ли мне обратиться в полицию. Но есть еще кое-что.

Дженис встала и оперлась руками о стол.

— Что?

Маркус Эмброуз подошел к шкафу, стоящему в кабинете, и отодвинул дверцу. Дженис и Майк заглянули внутрь. На полу, занимая почти все место, стояли два больших синих чемодана с вытисненными инициалами «А.С.».

— Они стояли в терминале вместе с моими. Носильщик ждал рядом. Александра сказала ему, что я подойду и заберу их. А потом исчезла.

— Звучит так, будто она бежала в панике, — бросил Майк, стараясь не смотреть в сторону Дженис. — Возможно, она просто сбежала, как с нею иногда случается, к тому же ее сильно расстроила съемка.

— Либо она заметила в терминале папарацци и не хотела, чтобы ее фотографировали, — с ноткой надежды предположил Эмброуз.

Засунув чемоданы Александры в багажник, они в задумчивой тишине поехали к дому. Дженис выпрямилась на сиденье и сложила руки на коленях. Майк взглянул на жену. Он уже собрался заговорить, но потом задумался над тем, что хотел сказать: Маркус Эмброуз смутно знаком ему. «Это невозможно», — подумал Майк и сосредоточился на дороге. Тучи, зависшие над головой, пролились сильным дождем, капли стучали в лобовое стекло машины. Майк подождал, пока они отъехали подальше от интенсивного движения у аэропорта, и накрыл рукой руку Дженис.

Жена поднесла его руку к губам и потерлась о нее щекой.

— Ох, Майк, — произнесла она. — Я ужасно напугана. Ну и вечер… какой-то кошмар. Я все время думаю, где сейчас Александра, и представляю всех этих людей, которые пытаются ее найти. Она нужна им, потому что для них она означает деньги. Они должны были причинить ей сильную боль, чтобы заставить вот так сбежать.

— Дженис, — сказал Майк. — Подумай хорошенько. Насколько ты на самом деле знаешь свою сестру?

Он почувствовал, как жена напряглась.

— Не злись. Подумай. У тебя предвзятое представление о сестре. Пока ты росла, она была для тебя самым важным человеком во всем мире. Верно?

— Да, — задумчиво ответила Дженис. — Папа был замечательным, но все время держался отстраненно. С ним никогда не удавалось поговорить по душам. А Александра много лет, даже после своего отъезда, звонила мне раз в неделю, и я рассказывала ей о школе и обо всем, чем я занималась. Когда я училась в средней школе, мне было достаточно сказать, что я собираюсь потанцевать или пойти на вечеринку, — и мне приходила посылка с платьем, всегда вовремя. Это — последнее, которое она прислала мне на Рождество. Она оплатила мою учебу в колледже и оплачивала все папины счета, когда он заболел.

Она помешкала, но потом решительно сказала:

— Майк, что ты хочешь от меня услышать? Я тебя знаю. Ты к чему-то клонишь.

Тот кивнул.

— Просто ответь мне на пару вопросов. Какой алкоголь Александра любит больше всего? Как часто она пьет? Она когда-нибудь рассказывала тебе о своих постоянных друзьях? Сколько денег она зарабатывает? Она хоть раз упоминала о человеке, который преследовал ее в прошлом году?

— Она даже не намекнула!

— К этому я и веду. Солнышко, ты видишь в своей сестре щедрую и прекрасную фею-крестную. Ты совсем не знаешь ее как личность. Судя по тому, что мы сегодня слышали, она очень в тебе нуждается.

Они пересекли мост Троггс-Нек, въехали через Бронкс в Манхэттен и поехали дальше, по шоссе Рузвельта. Только тут Дженис нарушила молчание.

— Я кое-что вспомнила. В этом году мой чек за обучение опоздал к началу весеннего семестра. Когда Александра его оплатила, она прислала мне записку. Она извинялась за задержку, но писала, что была далеко и не взяла с собой чековую книжку. Тогда я не обратила внимания, но сейчас думаю, не значило ли это, что у нее было плохо с деньгами.

— Как только мы вернемся в ее квартиру, то перетряхнем ее стол и посмотрим, не найдется ли там какое-то объяснение ее исчезновению. Черт…

Майк резко поднял руку и поправил зеркало заднего вида.

— Этот идиот за нами включил фары.

— Почему он нас не обгоняет? — спросила Дженис, затем обернулась и вскрикнула: — Майк, осторожно!

Лобовое стекло заливал дождь. Свет фар внезапно исчез из зеркала. Машина, которая шла за ними следом, рванулась вперед и сейчас шла рядом, выдавливая кабриолет вправо, на ограждение шоссе.

Дженис закричала.

Впереди виднелась бетонная стойка ограждения. Майк рванул руль влево, но вторая машина прижимала его к обочине, не давая повернуть. Кабриолет врезался в ограждение. Столкновение бросило пассажиров сначала вперед, потом назад. Дженис ударилась головой о лобовое стекло, потом затылком — о подголовник сиденья. Она сползла вниз, чувствуя, как Майк тянется к ней. Молодая женщина теряла сознание, но в ушах звенел не голос мужа. Откуда-то издалека ей слышался крик Александры: «Дженис, на помощь, на помощь…»

Сирены… свет в лицо… голоса…

— Майк.

— Солнышко, лежи тихо, не двигайся.

Она чувствовала, как ее вынимают из машины… капли дождя на лице. «Скорая» с воем сирены рванулась с места.

Майк был рядом. Дженис попыталась сесть, но он мягко уложил ее обратно.

— Майк, ты цел?

— Всё в порядке, солнышко. Пара синяков. Нам нужно сделать тебе рентген. Ты здорово ударилась головой.

— Майк, та машина пыталась нас подрезать… Я видела, как водитель выкрутил руль.

— Я знаю, солнышко.

— Я не останусь в больнице. Со мною всё в порядке.

— Только если это будет необходимо. Обещаю.

Дженис чувствовала, что головокружение потихоньку отступает. В голове пульсировала боль, болела спина и шея. Но мысли были ясными. Кто-то действительно пытался столкнуть их с дороги? Или это просто был неосторожный или пьяный водитель? Александра зовет ее… Ей нужно добраться до квартиры Александры. Она должна просмотреть бумаги сестры и выяснить, где та может быть.

Но все надежды быстро выбраться из больницы оказались тщетны. Врач в приемном покое больницы «Маунт Синай» настоял на полном рентгеновском снимке головы. Прошло целых два часа, прежде чем врачи сказали, что ей повезло… всё нормально, кроме легкого сотрясения мозга. Врач предложил ей остаться на ночь в больнице, но согласился отпустить домой, получив обещание, что Дженис немедленно ляжет в кровать.

— Завтра ей будет очень плохо, — предупредил он Майка. — Кстати, снаружи ждет полицейский, который хочет с вами поговорить. Ему нужно доложить о происшествии.

Полицейский встретил их в приемной и спросил у Дженис, как она себя чувствует.

— Учитывая, что осталось от вашей машины, вы оба чудом остались живы, — сказал он. — Мы взяли водителя, который столкнул вас с дороги. Он был абсолютно пьян. Когда придет в себя, то узнает, в какую беду попал.

— Надеюсь, что страховка еще действительна, — коротко ответил Майк.

Он достал свои права и регистрацию, мысленно поблагодарив судьбу: Александра держала регистрацию в бардачке.

— Он действительно чуть не убил нас. Но это не наша машина. Она принадлежит моей свояченице.

Они вышли из больницы, и Майк подозвал такси, стоящее неподалеку от входа. Затем открыл дверцу и помог Дженис сесть в машину. Дождь стих и превратился в мелкую морось. Майк назвал таксисту адрес Александры. Мужчина как раз опускал флажок, чтобы включить счетчик. Он резко обернулся, посмотрел на Дженис, потом включил внутреннее освещение и уставился на девушку.

— В чем дело? — спросил Майк. — Вы не знаете, где этот дом?

Таксист фыркнул:

— Мистер, вы смеетесь? Я отвозил туда эту барышню всего пару часов назад. Мисс, вы меня помните?

Дженис ухватилась за сиденье. Голова закружилась, и девушке показалось, что она сейчас упадет в обморок.

— Что вы сказали? — спросила она; даже для собственных ушей ее голос прозвучал хрипло и напряженно.

Таксист отъехал от тротуара, потом взглянул в зеркало заднего вида.

— Да ладно, мисс, вы меня разыгрываете. Я даже говорил, как мне нравится ваше платье, и спрашивал, сильно ли оно дорогое и смогу ли я купить такое жене, помните? Вы еще сказали мне, оно… какое-то иностранное название.

— Пуччи, — прошептала Дженис. — Александра, — произнесла она. — Майк, он сегодня вез Александру. Помнишь, я говорила, она купила себе такое же.

— Где вы подобрали ту женщину? — спросил у таксиста Майк.

— Ну, может, я и обознался, — встревожился таксист. — Вы просто здорово похожи… длинные светлые волосы… и это платье… и вы едете в то же место… Ну и дела! Может, вы с нею как-то связаны?

Дженис сжала кулачки с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Пожалуйста, — сказала она. — Прошу вас. Где вы подобрали женщину, которая была похожа на меня?

— Аэропорт Кеннеди. Сегодня вечером, около восьми. Я только высадил пассажира, и тут она мне машет. Я обрадовался, что ей нужно в мой район. Сказал, что хоть передохну. Так мы и разговорились.

— Аэропорт Кеннеди, — повторила Дженис. — Неужели мы с нею разминулись? Мы были там примерно в это же время…

— Ага. Эта дама сказала мне отвезти ее по тому адресу в Ривердейле. Она была такая расстроенная и встревоженная, что я решил поговорить с ней. У меня здорово получается успокаивать людей. В общем, она сказала, что встречала двух человек с лондонского рейса. Они должны были прилететь сегодня в восемь вечера из Европы, но она их так и не увидела. Сказала, что пошла проверять в авиакомпанию и выяснила, что их рейс прилетел в восемь утра.

— В восемь вечера, — пробормотала Дженис.

У нее кружилась голова. Она вспомнила последний телефонный разговор с Александрой. Сестра была чем-то озабочена и очень расстроена из-за того, что не смогла приехать на свадьбу. Дженис пришлось дважды сказать ей название авиакомпании и время прилета.

— В общем, она торопилась домой, посмотреть, не ждете ли вы ее там. Высадил ее около девяти… Значит, вы те самые люди из Лондона? Вот это да! Погодите, я еще своей миссис расскажу… Поверьте, мисс, Нью-Йорк — просто маленький городок. Я не шучу. Тут каждый день случается такое, о чем и за сотню лет не придумаешь.

Александра дома. Александра дома. Она куда-то уезжала, а потом вернулась домой, чтобы встретить рейс Дженис. Она просто перепутала время. От внезапного облегчения у Дженис перехватило горло. Она едва не расплакалась, но справилась с собой. Все в порядке. Все замечательно. Не пройдет и пары минут, как они вместе будут смеяться над всей этой путаницей. Дженис откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, прислушиваясь к пульсирующей боли в голове.

Не прошло и пятнадцати минут, как водитель объявил: «Приехали». Он свернул на подъездную дорожку, идущую вокруг здания к первому частному входу. Две ступеньки вели к закрытой террасе, принадлежащей квартире Александры. Когда Дженис подняла голову, то увидела свет в окне гостиной.

Она выскочила из такси и едва не упала, но Майк вовремя подхватил жену.

— Солнышко, не спеши так.

Он расплачивался с водителем, а Дженис уже бежала по ступенькам, с каждым шагом примеряясь к боли в плечах и спине.

Дверь в квартиру была заперта. Дженис нетерпеливо ждала, пока Майк достанет из кармана ключ. Наконец он вставил ключ в скважину и отпер дверь. Дженис метнулась внутрь.

Она начала было звать Александру, но слова внезапно примерзли к губам. Из прихожей виднелась гостиная. Настольная лампа была включена, и свет падал на фигуру в кресле.

На Александре было то самое голубое платье от Пуччи. Но она никого не ждала. Она лежала в кресле, прекрасные светлые волосы в беспорядке падали на плечи и шею, а горло перетягивал узкий шнурок. Лицо девушки казалось не просто бледным, а белым как мел. С губ падали капельки крови. Огромные голубые глаза были открыты и смотрели прямо на Дженис… сквозь нее.

Дженис открыла рот, но не смогла издать ни звука. Она не могла заставить себя сдвинуться с места. Подняла руку, пытаясь укрыться от кошмарного зрелища. Но когда коснулась лба, болезненное ощущение подсказало: это не сон. Дженис почувствовала, как ее обнимают руки Майка, но вырвалась. Она закричала — пронзительный, разрывающий уши крик, — бросилась в гостиную и, упав на колени перед креслом, обхватила руками мертвую сестру, и еще теплое тело привалилось к ее плечу. Она выкрикивала имя сестры и даже не замечала, как сильные руки Майка разжимают ее объятия и как муж выводит — а может, и выносит — ее из комнаты.

Хьюберт Тводдл — пятьдесят два года, крупный, но не толстый, сияющую лысину окаймляют седые волосы — был старшим детективом в офисе районного прокурора Манхэттена.

Когда люди впервые слышали его фамилию, они скрывали невольную улыбку. Откуда им знать, что Тводдл[2] — обычная шотландская фамилия. Он усмехнулся, припомнив, как голосовал за Хьюберта Хамфри исключительно из-за схожести их имен. Люди просто не понимают, что эта внутренняя улыбка способствовала психологической расслабленности. Хьюберт Тводдл считал это очень полезным, когда ему приходилось допрашивать родственника, друга, коллегу или врага жертвы убийства.

Этим вечером их вызвали в офис, чтобы допросить свидетеля убийства. Едва они закончили, из местного участка поступил звонок. Западная 74-я улица, 23.30. Известная фотомодель, Александра Саундерс, найдена убитой в своей квартире. Тело обнаружили ее сестра и муж сестры.

Хьюберт Тводдл не тратил слов даром.

— Еду туда, — ответил он и, повесив трубку, окликнул своего напарника, молодого детектива, который работал вместе с ним на всех делах: — Бен!

Беннингтон Лайонс вскочил со стула. Его стол соседствовал со столом Тводдла. Лайонс выглядел моложе своих двадцати девяти: спортивное телосложение, ярко-рыжие волосы и лицо херувима. Он уже стал легендой в своем отделе. Патрульный Лайонс получил повышение до детектива 2-го класса после того, как едва не погиб, столкнувшись на Пятой авеню с двумя рецидивистами, которые грабили ювелирный магазин знаменитой Тиффани. Он получил одну пулю в плечо, вторую — в ногу, но, уже лежа на тротуаре, умудрился открыть ответный огонь и ранил обоих преступников, не дав им сбежать. Мало кто, кроме Хьюберта, знал, что Бен — наследник нефтепромышленного семейства Лайонс, вырос на Парк-авеню, учился в Гарварде и получил степень магистра в Джон Джее.[3] Чтобы избежать излишнего внимания, Лайонс теперь снимал квартирку в Куинсе и успешно продвигался по карьерной лестнице в департаменте. Тводдл не сомневался, что однажды Беннингтон Лайонс станет комиссаром полиции.

Когда они подъехали к квартире Александры, у входа уже стоял фургончик судмедэксперта, а неподалеку собралась толпа народа. Швейцар дрожащим голосом направил детективов к пристанищу Александры. Снаружи, у двери, стоял на страже полицейский.

Увидев Тводдла и Лайонса, он посторонился и пропустил их внутрь. Тводдл шагнул вперед и прищурился, оценивая место преступления. В комнате толпились не меньше шести полицейских. Тем не менее тут стояла зловещая тишина. Полицейский фотограф делал снимки. Судмедэксперт Милтон Хелперн, склонился над телом женщины, которое осело набок в большом кресле.

Даже Тводдл не смог сохранить привычное спокойствие, когда подошел ближе и увидел лицо жертвы. Оно было покрыто молочно-белой косметической маской.

Причиной смерти, по всей видимости, являлся шнур, туго затянутый на шее женщины.

— Замок в двери на террасу вскрыли. Полагаю, жертва сидела в кресле и даже не слышала, как преступник зашел ей за спину, пока не стало слишком поздно. Никаких следов борьбы, — сообщил Хелперн.

— Когда? — спросил Тводдл.

— Не больше трех часов назад. Может, меньше.

— Кто ее нашел?

— Сестра и ее муж. Сестра в шоковом состоянии. Они в гостевой спальне. В этом доме живет врач. Он заходил и дал ей успокоительное. Жертва должна была встретить их в аэропорту. Об этом рассказал муж сестры.

Хелперн быстро пересказал все, что узнал от Майка, упомянув также о таксисте, который отвозил жертву домой.

Бен высказал ту же мысль, что уже пришла в голову Тводдлу.

— Значит, кто-то следил за ней или поджидал здесь.

Тводдл еще раз оглядел комнату. Похоже, все на месте. В других обстоятельствах он бы восхитился вкусом обстановки, но сейчас искал только следы борьбы.

Их не было.

Планировка квартиры оказалась простой. Двойные стеклянные двери вели на террасу, где убийца, скорее всего, поджидал Александру. Справа виднелась небольшая столовая, к которой наверняка примыкала кухня.

Коридор явно вел к спальням. Тводдл, за которым следовал Лайонс, направился туда. Они прошли хозяйскую спальню и постучали в следующую дверь.

Им открыл Майк, глаза которого покраснели от недосыпания. Уже во второй раз за несколько минут Тводдл оказался выбит из своего непроницаемого спокойствия. На стройной молодой женщине — светлые волосы разметались по подушке, глаза закрыты — было точно такое же платье, как на жертве. Женщина казалась спящей.

В следующие несколько минут Майк шаг за шагом посвятил Тводдла в события этого дня. Александра, которая их не встретила. Телефонная служба, назвавшая имена трех человек, названивавших девушке. И таксист, который утверждал, что отвез ее домой.

Наконец Тводдл поинтересовался у Майкла, как долго они с женой планировали оставаться в Нью-Йорке.

— Мы собирались пробыть с Александрой всю следующую неделю, — тихо произнес Майк.

— У вас есть еще родственники? — уточнил Тводдл.

— Моя семья — родители, два брата и две сестры — в Брентвуде, Калифорния. Сестра была единственным родственником Дженис.

— В таком случае мы попросим вас остаться здесь как минимум еще на неделю. Обязательно будет вскрытие. И нам понадобится подробно расспросить вашу жену обо всем, что она знает о сестре и что может оказаться важным для нас.

Тводдл помолчал, потом добавил:

— Тело вынесут через несколько минут. Вы собираетесь остаться в этой квартире?

— Я об этом не задумывался, — устало ответил Майк и потер глаза. — Наши вещи здесь.

— Мистер Брод, этой ночью я вас больше не потревожу. Вы явно очень устали.

Оба детектива вышли из комнаты. Как Тводдл и ожидал, тело уже выносили.

Пока Тводдл мягко расспрашивал Майка Брода о последовательности событий, Бен делал заметки.

Он был приверженцем «Нью-Йорк пост», газеты, которая не только славилась разделом бизнес-новостей, но и позволяла оставаться в курсе последних событий жизни разных знаменитостей. Двоюродный брат Бена, плейбой, был близко знаком со многими из них, но сам Бен бежал от любой публичности как от чумы.

Едва он услышал имя — Александра Саундерс, — как вспомнил: лет пять назад его двоюродный брат недолго встречался с нею и был серьезно влюблен, но Александра дала ему от ворот поворот.

Бен припомнил, что тогда он счел эту девушку умницей.

Когда у дверей квартиры появилась Эмма Купер, ее лицо было стянуто горем. Она не сразу поняла, что неосознанно полезла в сумочку за ключом.

— Я домработница, — сказала она патрульному у двери. — Они посылали за мной.

Эмма собралась с духом и уже приготовилась войти в дом, но в этот момент ей пришлось посторониться. Из квартиры вывозили каталку с телом.

Перед глазами Эммы мелькали образы Александры и тех трех лет, которые она проработала здесь. Домработница пришла сюда, когда ее хозяйка купила эту квартиру. Александре тогда исполнилось двадцать пять, и она только что подписала свой первый большой контракт, став лицом парфюмерной компании. Ее старый агент отошел от дел, и она начала работать с агентством Уилсона. Этот парень, Уилсон, все время крутился рядом, встречался здесь с декоратором и рассказывал Александре, что именно он должен принимать окончательные решения о декоре, поскольку у нее нет опыта выбора ковров, обоев и мебели.

Александра явно была в восторге от Уилсона. Но когда тот ушел, она попросила декоратора остаться.

— Скажите, в чем, по-вашему, он не прав, — попросила она.

— Мне кажется, вам не помешает несколько антикварных предметов, но диван и стулья должны быть удобными, — ответил он.

— Вы совершенно правы, — сказала тогда Александра.

В тот день Эмма поняла, что на хозяйку можно давить, но только до определенной точки.

Что же здесь случилось? «Почему я об этом думаю?» — спросила она себя. Не в силах противиться искушению, коснулась мешка с телом, заработав неодобрительный взгляд полицейских, толкавших каталку.

В гостиной было полно полицейских. Но внимание Эммы тут же приковал человек, который вышел поздороваться с нею. Его лицо выражало симпатию, а голос был мягок.

— Миссис Купер, мне очень жаль. Не пройдете ли со мной в столовую? Там мы сможем присесть и поговорить без помех. Я детектив Хьюберт Тводдл.

«Господи, какая ужасная фамилия», — подумала Эмма, подавив неуместную улыбку. Отстраняясь от потрясения и горя, она готовилась к тому, что сейчас ее будут допрашивать об Александре. Прежде чем Тводдл взял ее под руку и повел в столовую, она успела заметить и мелкий порошок на любимом кресле Александры, и открытую дверь на террасу.

— Мне позвонили и сказали, что она мертва, — прошептала Эмма, все еще не веря. — Я сейчас видела, как они вывезли тело.

— Я знаю, — ответил Тводдл и выдвинул для женщины один из стульев у обеденного стола.

— Ее кто-то убил, верно?

— Миссис Купер, именно об этом вы спросили в первую очередь, когда вам сообщили о смерти мисс Саундерс, не так ли?

В эту минуту в комнату вошел кто-то еще. Молодой мужчина, рыжеволосый, с мальчишеским лицом. Он нес стакан с водой, который поставил перед Эммой.

К ее удовлетворению, мужчина догадался подложить под стакан подставку. Больше всего ее беспокоило, когда неряхи-гости ставили стаканы и бокалы на этот стол и на стол в гостиной. Нужно думать головой, прежде чем ставить стакан на ценный антиквариат.

«Почему я сейчас об этом думаю? Ох, мисс Александра…»

— Позвольте представить вам детектива Бена Лайонса, — продолжал Тводдл. — Если вы не возражаете, он будет записывать наш разговор.

— Ладно, — кивнула Эмма.

Допрос начался.

Эмма не знала, что все ею сказанное будет сравнено с тем, что она сказала Майку и Дженис.

— Когда вы ожидали возвращения мисс Саундерс? — спросил Тводдл, отметив промелькнувшую у Эммы гримасу раздражения.

— В прошлый понедельник. Теперь-то я знаю, что эти… побеги, так они говорят… могут занять пару дней, а то и неделю. Обычно все тихо, когда она возвращается с большой работы. Мисс Александра должна была вернуться в понедельник вечером. Но в этот раз телефон трезвонил весь вторник. Ее искали все, кто летел с нею в одном самолете.

— Вы не опасались, что с нею могло что-то случиться?

— Я начала беспокоиться только вчера. Мисс Александра много раз сбегала из города после тяжелой работы.

— «Тяжелой», так вы сказали? — уточнил Тводдл.

— Именно так и сказала, — ответила Эмма со сталью в голосе. — Это все Грант Уилсон. Александра — его топ-модель, но она не хотела заниматься «Маской красоты». Она терпеть не могла намазывать на себя эту штуку. Говорила, это вроде как налепить на себя маску, которую делают для отпечатка лиц мертвецов.

— Она так говорила? — спокойно переспросил Тводдл.

— Да. И я понимала, почему ей может захотеться сбежать из города, но подумала, это неприлично с ее стороны — не позвонить мне. Мне нелегко пришлось, когда заявился маляр. Он стал требовать, чтобы я одобрила цвет. Но вот когда она не встретила сестру, я подумала, здесь что-то не так.

— Вы знали, что она уехала из аэропорта без багажа?

— Никто мне такого не говорил! Да и с чего бы ей это делать? — возмутилась Эмма.

— Мистер Эмброуз сказал ее сестре, что ему понадобилось забежать в свой офис. Мисс Саундерс должна была подождать несколько минут в терминале. Когда Эмброуз вернулся, он нашел там носильщика с его багажом и багажом мисс Саундерс. Она дала носильщику хорошие чаевые и попросила подождать.

— Бессмыслица какая-то, — категорично заявила Эмма. — Должно быть, у нее имелась какая-то веская причина так сбежать.

Хьюберт Тводдл кивнул.

— Миссис Купер, вы очень наблюдательная женщина, и вам явно не нравится Грант Уилсон. Расскажите мне о нем побольше.

— Характер мерзкий. Задира.

— Если это так, почему мисс Саундерс продолжала с ним работать?

— Думаю, потому, что у него самое большое модельное агентство и он дает своим людям отличную работу.

— А насколько хорошо вы знакомы с Ларри Томпсоном?

— О, он ее любимый фотограф. Непростой парень. Вроде как сидит тихо, но во всем разбирается, если вы понимаете, о чем я. Я знаю, у него были трудные времена. Он разошелся с женой. Потом она заболела, и они опять сошлись. Она умерла в прошлом году. Но если вы меня спросите, он — еще один человек, который запал на мисс Александру. Все они этим кончают.

— А вы когда-нибудь встречали пилота того самолета, Маркуса Эмброуза?

— О, он тоже крутится рядом. Все время ей названивает.

Эмма нахмурилась и прикусила губу.

— Да вы же, наверное, уже знаете. Я говорила об этом с копами. В прошлом году мисс Александру кто-то преследовал. Оставлял всякие жуткие сообщения на телефоне, вроде как ужасно ее любит. Однажды ночью оставил записки на двери террасы… Жуткое дело. А потом — раз, и все кончилось, и звонки, и записки. Его так и не нашли.

— Миссис Купер, спасибо вам. Вы нам очень помогли. Молодые люди отдыхают в гостевой спальне. Полиция уже закончила этот этап расследования. Может быть, вы приведете в порядок гостиную и, хотя уже поздно, приготовите для них что-нибудь перекусить? Насколько я понял Майкла Брода, они с обеда ничего не ели.

Эмма выпрямилась.

— Рада помочь. Как подумаешь, что у бедной девушки медовый месяц…

Явно признательная, что может заняться каким-то делом, она встала и целеустремленно зашагала в гостиную.

Тводдл встал вместе с Эммой, дождался, пока женщина не отойдет подальше, и сказал:

— Нам нужно допросить остальных служащих дома, которые были на работе. Подозреваю, правда, что ничего полезного они нам не расскажут. Дверь на заднюю террасу швейцару не видна. А завтра утром будем допрашивать трех мужчин, которые теснее всего связаны с Александрой Саундерс: Гранта Уилсона, Ларри Томпсона и Маркуса Эмброуза.

Пятница

Грант Уилсон жил на Пятой авеню, в квартире по соседству с той, куда вскоре после убийства мужа переехала Джеки Кеннеди. Уилсона втайне волновала возможность выйти с ней в одно и то же время и пожелать ей приятного дня.

Сегодня утром именно это и произошло, и Уилсон, отправляясь в полуторамильный путь до своего офиса, наслаждался памятью о встрече с очаровательной бывшей первой леди. Однако вскоре его нагнал швейцар. Он бежал следом, чтобы сообщить: Уилсона срочно хотят видеть двое детективов из офиса районного прокурора.

От страха у Гранта пересохло во рту. Он обернулся. Детективы стояли возле входа в дом. Уилсон, не желая разговаривать с полицейскими в присутствии швейцара, пригласил их в свою квартиру и только потом потребовал сказать, что им нужно.

Детективы еще не успели ответить, как Уилсон выпалил:

— Неужели что-то случилось с Александрой?

Хьюберт Тводдл ждал такого вопроса от главы модельного агентства. В конце концов, звездная модель Уилсона пропала три дня назад. Он оставлял бесконечные послания, умоляя ее выйти на связь и напоминая, что вся рекламная кампания «Маски красоты» в опасности. Сейчас, увидев, как резко побледнел Уилсон, Тводдл заключил: этот человек искренне боится услышать что-то страшное.

— Мистер Уилсон, вы явно не слушали новости, — заметил Тводдл. — Прошлой ночью мисс Александра Саундерс была убита в своей квартире.

Уилсон осел в кресло и закрыл лицо руками.

— Только не Александра, — недоверчиво пробормотал он.

В течение следующего часа Тводдл и Лайонс слушали, как Уилсон рассказывает им ту же историю, которую они слышали от Майкла Брода. Александру никто не видел с вечера понедельника, когда их арендованный самолет приземлился в аэропорту Кеннеди. Уилсон постоянно связывался с Ларри Томпсоном, фотографом, и Маркусом Эмброузом, владельцем авиакомпании, пытаясь выяснить, куда пропала Александра.

— Где вы были прошлым вечером, начиная с семи часов? — спросил Тводдл.

— Я был на официальном ужине в клубе «Лотус». Это на Шестьдесят шестой улице, рядом с Пятой авеню.

— Вы были там весь вечер?

— Да, конечно. Ужин начался в половине седьмого.

— Когда вы ушли?

— Когда ужин закончился, около десяти. Оттуда я сразу отправился домой.

Бен знал, о чем думает его напарник. Если Уилсон ушел из «Лотуса» в десять вечера, у него было достаточно времени, чтобы добраться до квартиры Александры примерно к моменту убийства.

— Томпсон и Эмброуз знают о смерти Александры? — потерянно спросил Уилсон.

— Я не знаю, слышали ли они об этом в новостях, — ответил Тводдл. — Если нет, то очень скоро узнают от меня.

Ларри Томпсон встречался за поздним завтраком с директором рабочей группы из «Леман эдвертайзинг эдженси» и двумя его ассистентами. За яйцами «бенедикт», кофе и сигаретами они сообщили, что Ларри выбран режиссировать серию рекламы для самых популярных хлопьев из всей продукции клиента. Очень прибыльное предложение, если не считать, что во всех съемках будут участвовать дети. Ларри, памятуя о хаосе вчерашней съемки, прекрасно понимал: работа будет трудной, но полезной для карьеры. Кроме того, ради предложенных денег стоило потрудиться.

И все равно он едва сдерживался, пока директор и его ассистенты решали, нужно ли взять еще кофе.

Удалось ли отыскать Александру, вот о чем все время думал Ларри. Когда ее отыщут? Этот вопрос преследовал его, пока он прощался с людьми из агентства и ехал на такси домой, на Восточную 48-ю улицу. На дверной ручке входной двери обнаружилась записка. Детектив Хьюберт Тводдл просил срочно позвонить ему.

Утро было теплым, но, как и Гранта Уилсона, Ларри Томпсона пробил холодный пот. Ларри нетерпеливо отпер дверь и, едва войдя в дом, схватил телефон и начал набирать номер с записки.

Тводдл и Лайонс не смогли застать дома ни Томпсона, ни Эмброуза и потому вернулись за свои столы в офисе районного прокурора. Бен изучал лицо Тводдла, пока тот сообщал Томпсону о смерти Александры Саундерс. Как обычно, ни голос, ни поведение напарника не подсказали Бену, как Томпсон отреагировал на это известие. Когда-нибудь, думал Бен, он тоже обзаведется таким же непроницаемым выражением лица.

— Мы будем у вас в студии через двадцать минут, — заключил Тводдл.

Он повесил трубку и обернулся к Бену.

— Второй убитый горем и потрясенный приятель мисс Саундерс. Этот утверждает, что весь вечер находился дома, — сухо заметил детектив. — Секретарь мистера Эмброуза сообщил, что его босс будет в офисе в час, поэтому мы отправимся в аэропорт Кеннеди, как только повидаемся с мистером Томпсоном. Судмедэксперт сказал, к трем часам они закончат вскрытие и тело будет готово для формального опознания. В полтретьего заедем за сестрой мисс Саундерс и ее мужем. А сейчас двинем знакомиться с мистером Томпсоном.

Ассистентка Ларри Томпсона, Пегги Мартин, явилась на работу в полдвенадцатого, пребывая в счастливой уверенности, что ее ждет нормальный рабочий день. Вчерашние модели были совсем неплохими детьми. Просто Кэти не вовремя выронила бутылку, вот и пришлось чистить и заново намазывать пол.

Пегги зашла в дом и, к своему удивлению, увидела Ларри. Тот сидел в студии у телефона, сжимая трубку в руке. На секунду Пегги показалось, что у шефа инсульт. Она подбежала к нему и схватила за руку. Ларри обернулся и невидяще посмотрел на нее.

— Пегги, — неуверенно сказал он, будто сомневаясь, кто она такая.

— Ларри? Что случилось?

— Александра мертва, — монотонно произнес он. — Пегги, Александру убили вчера вечером.

— Быть не может, — выдохнула Пегги, но тут же осознала тщетность этих слов.

Она не понимала, что же сейчас сказать Ларри, и просто забрала у него телефон, собираясь позвонить в модельное агентство и отменить дневную съемку.

— Пегги, это обойдется Ларри в приличную сумму, — заметил агент. — Если вы не сообщаете за сутки, вы платите полную стоимость.

— Отправь нам счет, — резко ответила Пегги и бросила трубку.

Она повернулась к Ларри, но тут в дверь позвонили. Пегги выбежала из студии в прихожую и открыла дверь. На пороге стояли двое мужчин, оба с непроницаемым выражением лица. Гости не стали тратить время на любезности.

— Детективы Тводдл и Лайонс, — сказал Бен. — Нам нужно встретиться с мистером Томпсоном.

Пегги провела их в студию и поставила два складных стула поближе к Ларри.

— Если понадоблюсь, я буду в соседней комнате, — сказала она и вышла, едва сдерживая слезы.

Ларри Томпсон не поздоровался. Тводдл назвался, внимательно следя за выражением лица Ларри. Они еще не успели начать допрос, как Томпсон сказал:

— Вы сказали, Александру убили. Как это случилось?

— Тело мисс Саундерс было найдено в ее квартире. Мы беседуем с каждым, кто мог видеть или слышать ее с вечера понедельника. Когда она вышла из самолета, было ли что-либо необычное в ее настроении или поведении?

— Сначала я думал, что Александру слишком загрузила вся эта кампания для «Маски красоты». Но когда услышал, что она не встретила в аэропорту свою сестру, то просто не смог в такое поверить. Она только и говорила, как соскучилась по сестре и как хочет познакомиться с ее мужем. Когда она не появилась в аэропорту, я понял, что случилась какая-то беда.

— Вы видели или разговаривали с мисс Саундерс после того, как расстались с ней в аэропорту в понедельник вечером?

— Нет.

— Где вы были вчера вечером, начиная с семи часов?

— Дома, один.

— Вы разговаривали с кем-нибудь по телефону после семи?

— Нет. Днем у нас была тяжелая съемка, и я беспокоился об Александре. Я хотел быть дома на случай, если она позвонит.

Ларри помолчал и вдруг выпалил:

— Вы догадываетесь, кто мог это сделать с Александрой?

— Пока нет, — ответил Тводдл. — Но уверяю вас, скоро мы узнаем.

Он встал, Бен последовал его примеру.

— Мы будем держать с вами связь, мистер Томпсон.

Когда они вышли из дома и сели в машину, Тводдл заметил:

— Великолепное представление для человека, который играл только в детстве. Но, увы — ни одного актера второго плана, который подтвердил бы, что Томпсон был дома вчерашним вечером.

Ровно в час дня Тводдл и Лайонс вошли в офис «Экзекьютэйр эйрлайнс» в аэропорту Кеннеди. Увидев обстановку приемной, оба мужчины подумали об одном. Не нужно быть декоратором, чтобы заметить: все предметы — стол, стулья, книжные полки, шкафы — заказаны по каталогу. На стенах ни единого рисунка. Тонкое вылинявшее ковровое покрытие синего цвета подходит и для помещений, и для улицы. Прибыль компании здесь явно не тратят на изыски.

Седовласой секретарше Эмброуза, которая представилась как Элеонор Лэнсинг, было под шестьдесят; на ее узком лице застыло выражение тревоги. Мистер Эмброуз разговаривает по межгороду, сказала она детективам, не будут ли они любезны присесть. Пока Тводдл и Лайонс ждали, они слушали, как мисс Лэнсинг отвечает на телефонные звонки. Каждый разговор она заканчивала ключевой фразой: «У нас безупречные показатели безопасности». В промежутке между звонками Тводдл попытался завязать с нею разговор и выяснил, что мистер Эмброуз начал свой бизнес шесть лет назад. В компании было еще шесть пилотов, однако Эмброуз с удовольствием забирал штурвал себе, когда рейс заказывали какие-нибудь интересные люди.

— Разве это не ужасно? Такая красивая девушка, эта Александра Саундерс, и вот ее убили… — вздохнула секретарша. — Я слышала новости по радио, когда обедала. Она летала с той группой, которая часто заказывала у нас перелеты… вот так все и случается. Я никогда с ней не встречалась. Жалко. Подготовкой всегда занимался кто-нибудь другой. Рейсы, на которых летала мисс Саундерс, заказывало «Модельное агентство Уилсона».

Дверь кабинета открылась. Бен был уверен, что Тводдл с удовольствием продолжил бы беседу с мисс Лэнсинг, но не выказал и намека на разочарование, когда разговор оборвался. Тводдл встал и с официальным видом поздоровался с Маркусом Эмброузом. Лицо владельца авиакомпании было красным, глаза полуприкрыты, а протянутая рука дрожала.

Кабинет Эмброуза был обставлен с тем же безразличием, что и приемная. Эмброуз закрыл за собой дверь, повернулся к детективам и спросил:

— Вы знаете, кто убил Александру?

— Расследование ее убийства продолжается. Сейчас мы пытаемся установить, куда она отправилась из аэропорта в понедельник вечером, — ответил Бен.

— Я предложил подвезти ее домой, и она согласилась. Потом я заскочил сюда на десять минут и вернулся в терминал, в зону прибытия, чтобы встретиться с ней. А она исчезла.

Следующие полчаса Тводдл и Бен задавали мужчине те же вопросы, что и предыдущим собеседникам. Рассказ Эмброуза полностью совпадал с тем, что он говорил Майку и Дженис. Фотограф был на съемках последнего рекламного блока в Венеции. Александра выглядела и чувствовала себя не лучшим образом.

— У вас есть какие-то предположения, почему она покинула аэропорт, оставив свой багаж? — спросил Тводдл.

— Я думаю, она могла заметить папарацци и не захотела, чтобы ее фотографировали в таком виде. Она знала, что я позабочусь о ее багаже.

— У вас с мисс Саундерс были какие-то личные отношения? — спросил Тводдл.

— Мне бы этого хотелось. Не стану отрицать, я пытался. Я говорил ее сестре, что мы с Александрой несколько раз гуляли, когда у нее была возможность, и мне начало казаться, что ей нравится быть со мной…

Через пятнадцать минут, когда Хьюберт Тводдл и Бен Лайонс уже сидели в машине, Бен заявил:

— Не похоже, чтобы от этого разговора был какой-то толк.

— Давай не будем торопиться, — отозвался Тводдл. — Я не сомневаюсь, что когда мы вернемся в офис, то сможем узнать много интересного из биографий Уилсона, Томпсона и Эмброуза.

Хотя прошлой ночью после ухода полиции Эмма приготовила для них омлет, Майк решил не будить жену. Он укрыл ее одеялом и дал поспать.

В девять утра пятницы Дженис открыла глаза и вновь зажмурилась. Ей приснился кошмар. В этом кошмаре Александра была мертва. Убита. А ее лицо было покрыто мелом. Нет, не мелом, а косметической маской.

Только это не кошмар. Все так и случилось. Александра мертва.

— Нет, нет, нет, — пробормотала Дженис.

Она подняла взгляд. Майк сидел на стуле у кровати.

— Кто? — гневно спросила она.

— Дженис, мы еще не знаем. Но, мне кажется, детективы, которые были здесь вчера ночью, отыщут кое-какие ответы.

— Где тело Александры?

— Его увезли на судмедэкспертизу.

— Они будут делать вскрытие, да?

— Боюсь, это необходимо.

Майк чуть не сказал: «Постарайся об этом не думать», но вовремя сдержался. Конечно, она будет об этом думать. Конечно, будет горевать о сестре.

Эмма Купер, как и обещала, пришла приготовить завтрак. Было слышно, как она копошится на кухне. Гостиная была в безупречном порядке, только кресло, в котором нашли тело Александры, заменили стулом.

Эмма еще ночью объяснила Майку перестановку.

— В комнате было как-то пусто без того кресла, где… — сказала она и умолкла, не закончив фразы. — Я принесла стул из столовой.

Майк открыл чемодан Дженис и достал оттуда теплый халат. На Дженис по-прежнему было платье, парное к тому, в котором убили Александру, и сейчас это могло спровоцировать новое потрясение. Майк помог жене выбраться из платья и надеть халат. Все равно что одевать ребенка. Дженис молчала, пока Майк завязывал пояс халата и натягивал ей на ноги домашние тапочки. Потом он обнял жену и повел на кухню, где Эмма уже накрыла стол, а на плите пузырился омлет.

Они уселись за стол, вдыхая уютный запах заваренного кофе.

— Надеюсь, вы хоть немного выспались, — сказала Эмма.

— Да, — пробормотала Дженис; ее голос был спокоен, но наполнен печалью.

Они завтракали молча, радуясь еде, но все еще находясь под гнетом событий, произошедших несколько часов назад.

После завтрака они вернулись в спальню, приняли душ и переоделись. В половине одиннадцатого позвонил Тводдл.

— Вскрытие закончено, — сказал он. — Я заеду за вами в два тридцать и отвезу в офис судмедэксперта.

Чем ближе становилось назначенное время, тем хуже удавалось Дженис сохранять хрупкое подобие спокойствия. Когда детективы приехали, она уже тихо плакала. По дороге Тводдл произнес только одну фразу:

— Скажите, ваша сестра всегда носила парик?

— У нее была коллекция париков, — ответила Дженис, озадаченная вопросом. — Она мне писала о ней. Александра говорила, что парик — отличная штука для плохой погоды или когда волосы слишком вьются.

— Понятно.

Дальше они молчали, пока не выбрались из машины перед мрачным зданием на Восточной Тридцатой улице, где располагался офис судмедэкспертизы. Прошли стерильную приемную, откуда их проводили в морг. Майк чувствовал: чем ближе они подходили к каталке, на которой лежало скрытое простыней тело, тем сильнее дрожала Дженис.

Убедившись, что Майкл Брод поддерживает жену, Тводдл откинул простыню с лица жертвы. Он ожидал от Дженис чего угодно: от горестных криков до обморока. Но детектив определенно не был готов к воплю и истерическим всхлипам облегчения, сквозь которые пробивались крики: «Это не моя сестра! Это не моя сестра!»

На секунду Майк и оба полицейских подумали, что Дженис просто отказывается признать правду, но сквозь всхлипы слышались слова:

— У Александры светлые волосы… Они такой же длины, как ее парики… Я не знаю, кто это. Я не знаю эту женщину. Но это не Александра… Господи, слава Тебе, это не Александра…

Детективы, а следом — Майк, который то ли вел, то ли поддерживал Дженис, вышли из офиса судмедэкспертизы. Там они ждали, пока Дженис сможет взять себя в руки. Она металась от облегчения к ужасу, боясь, что Александра тоже может быть мертва.

Тводдл не пытался смягчить свои слова:

— Миссис Брод, похоже, эта молодая женщина была убита по ошибке из-за сходства с вашей сестрой. Вероятно, это подруга вашей сестры, которую та отправила встретить вас в аэропорту.

— Вы хотите сказать, что убийца этой женщины уже осознал свою ошибку и сейчас ищет Александру или… — Майк вовремя остановился, не произнеся вслух: «Или уже ее нашел».

— Именно об этом я и говорю. Миссис Брод, ваша сестра упоминала в письмах какую-нибудь близкую подругу?

Дженис покачала головой:

— Я не помню ни одного имени, на которое обратила бы внимание.

— Тогда нам нужно срочно поговорить с домработницей. Она в квартире?

— Она собиралась оставаться до пяти.

Телефонная служба ответила после первого гудка. Тводдл поручил им дозвониться до квартиры.

— Если она не возьмет трубку, позвоните смотрителю здания и попросите его постучать в дверь.

Но Эмма Купер ответила на звонок. Когда Тводдл назвался, она с тревогой спросила:

— Как там мисс Дженис, бедняжка? Я весь день молюсь за нее. Только подумать, что ей приходится смотреть на мертвое тело мисс Александры…

— Учитывая обстоятельства, миссис Брод держится хорошо, — ответил Тводдл, — но сейчас нам важно выяснить, где мисс Саундерс была с понедельника. Нам нужно, чтобы вы сообщили нам имена близких друзей мисс Саундерс, не важно, мужчин или женщин.

— Ну, близких мужчин точно не было. А вот подруг — сколько угодно. И неудивительно, притом что она такая милая, добрая и приветливая.

— Миссис Купер, вы можете назвать нам имена?

— Давайте посмотрим. Ее адресная книжка где-то здесь.

Бен знал: если Тводдл прикусил губу, он уже дошел до ручки. Но тут домработница начала диктовать имена. Тводдл тут же принялся записывать их в блокнот, который всегда носил с собой, повторяя имена вслух.

— Джоан Най… Ли Раш… Элис Колер… Ирен Брэди… Лайза Марки…

— Миссис Купер, спасибо вам за помощь. Кто из этих женщин больше всего похож внешне на мисс Саундерс?

Вопрос заставил Эмму Купер нахмуриться.

— Ну, дайте подумать. Есть Джин. Она телепродюсер. Пониже мисс Александры, и волосы у нее темные. Мисс Раш… — перебирала Эмма и тут оборвала себя: — Из всех них — мисс Марки, я бы сказала. Она тоже модель. Иногда, на фотографиях, бывает в светлом парике. Когда она надевает парик, выглядит очень похоже на мисс Александру. Похоже, но все равно не такая красавица…

Тводдл вновь прервал поток слов:

— Миссис Купер, вы не знаете, мисс Марки работает на агентство Уилсона?

— Нет. Она работает на Форда. Она все время твердила мисс Александре бросить Уилсона и подписать контракт с Фордом… О, и должна вам сказать, я прибиралась в аптечном шкафчике в ванной мисс Александры. Точно вам говорю, там было две непочатых баночки «Маски красоты». А сейчас одна пропала.

— Миссис Купер, большое вам спасибо.

Тводдл повесил трубку и, ни на кого не глядя, набрал справочную и попросил номер модельного агентства Форда. Когда он спросил Лайзу Марки, его переключили на ее агента. Та раздраженным голосом заявила, что Лайза не явилась сегодня утром на съемку, где должна была позировать для рекламы осенней коллекции одежды.

— Вы не знаете, как мне ее найти? — спросила женщина.

— Боюсь, что нет, — ответил Тводдл.

Он повесил трубку, посмотрел на Бена, Майка и Дженис и произнес:

— Похоже, мы установили личность убитой.

Александра вздрогнула и открыла глаза. Сейчас утро пятницы, она в Уиндхэме, штат Нью-Йорк, на популярном горнолыжном курорте «Кэтскилл». Женщина моргнула, чтобы прийти в себя. Потом посмотрела на часы и потрясенно обнаружила, что уже почти полдень.

Она села и спустила ноги с кровати. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, и Александра стряхнула их с лица. Затем встала и потянулась за халатом, одолженным у Лайзы. Забираясь в халат, осознала — сегодня она наконец-то встретится с Дженис и Майком. Лайза обещала забрать их из аэропорта вчерашним вечером, довезти до квартиры и сказать, что они должны приехать сюда. Как здорово будет увидеть их и познакомиться с Майком! Наверное, они спят допоздна из-за разницы во времени между Нью-Йорком и Лондоном… Должно быть, они доберутся сюда только к середине дня.

«Я хочу рассказать Майку, что со мной случилось. Судя по письмам и рассказам Дженис, у него хватит ума, чтобы разобраться в происходящем. Я больше себе не доверяю».

Александра неуверенно прошла несколько шагов по коридору к единственной ванной комнате. Она включила свет и начала изучать свое лицо в зеркале над раковиной. Кожа, которая в Венеции посерела и пошла пятнами, уже сияла здоровьем. Но сильнее всего изменились глаза. Набрякшие в Венеции веки и одутловатость исчезли, и взгляд вновь стал ясным. Несколько месяцев назад один журналист светской хроники упомянул ее глаза в своей колонке. Он использовал эпитеты «ярко-синие» и «незабываемые». «Я вновь выгляжу собой, — подумала Александра. — Я в любую минуту могу заново сняться в этой рекламе». Осталось только чувство усталости, от которого она так и не смогла избавиться с момента приезда в Венецию. «Нужно выпить кофе», — подумала модель.

Когда она примчалась в квартиру Лайзы вечером понедельника, ей даже не потребовалось рассказывать подруге о своем самочувствии. Едва взглянув на Александру, та воскликнула: «Что с тобой? Ты ужасно выглядишь!»

Александра сказала Лайзе, что ей нужно просто передохнуть, снять напряжение. «Чертова «Маска красоты», — сказала она подруге. — Они хотят делать повторную съемку в ближайший понедельник».

…Александра вышла в небольшую грубоватую гостиную. В комнате было темно, и она включила свет, потом выглянула в окно. Небо затягивали тучи. «Выглядит мрачно», — подумала женщина. Совсем не так, как в прошлом году, когда она впервые приехала сюда с Лайзой на выходные покататься на лыжах. Подруга рассказала, что унаследовала дом от своего деда. «Домик небольшой, — сказала она тогда, — но на лыжах тут кататься просто супер». Лайза оказалась права. Кататься на лыжах было очень весело. Они провели потрясающие выходные.

«Лайза — отличная подруга», — с признательностью подумала Александра. Затем зашла на кухню, достала из холодильника баночку растворимого кофе и поставила чайник. Она ждала, пока закипит вода, и думала о вечере понедельника.

Именно тогда Лайза предложила Александре провести несколько дней в Уиндхэме. Она пообещала встретить в четверг вечером Майка и Дженис в аэропорту и отвезти их к Александре домой. Александра вдруг поняла, что у нее нет ни одной фотографии Дженис и Майка. Как Лайза их узнает?

Но та моментально справилась с проблемой.

— Я надену блондинистый парик и платье от Пуччи, которое ты мне дала. Не беспокойся, они узнают тебя во мне. Я скажу им, что ты просила их остаться в квартире до утра пятницы, а в пятницу привезу их к тебе. Они наверняка обрадуются возможности выспаться.

Чайник закипел. Александра насыпала в чашку кофе и размешала.

В понедельник она спала в квартире Лайзы, а рано утром во вторник уехала на ее машине. Предполагалось, что до Уиндхэма два часа езды, но Александре пришлось несколько раз останавливаться, отдыхать и пить кофе. Едва добравшись до дома, она рухнула на кровать и уснула.

«С приезда я почти все время спала, — подумала женщина. — Что со мною? Почему мне нужно так много спать? Неужели мои подозрения справедливы? И когда я сообразила — в аэропорту? Слава богу, что я смогла отдохнуть и подумать».

Александра забрала чашку в гостиную, включила телевизор, устроилась на диване и увидела на экране свое лицо. В состоянии шока она услышала сообщение об убийстве.

Несколько минут Александра просто пыталась осознать, что слышит. Телеведущий говорил:

— По сведениям полиции, Александра Саундерс собиралась встретить рейс в аэропорту Кеннеди. Она перепутала время прибытия рейса, который на самом деле прилетел утром, после чего вернулась в свою квартиру. Судя по всему, она была убита злоумышленником, когда сидела у себя дома в гостиной. Полиция просит всех, кто располагает информацией о местонахождении Александры Саундерс с вечера понедельника, сообщить об этом по…

«Господи… Они нашли в моей квартире тело Лайзы. Должно быть, на ней все еще был светлый парик, который она надела для аэропорта… Я не предупредила Лайзу о своих подозрениях. О том, что кто-то пытается причинить мне вред. Я только сказала, что дошла до ручки и жутко боюсь повторных съемок. Я знала, что ужасно выгляжу. Я боялась, она сочтет меня параноиком, если я скажу, что мне кажется, будто Маркус Эмброуз подсовывает мне какой-то наркотик… Ох, Лайза, как мне жаль. Это моя ошибка. Кто бы ни убил Лайзу, он хотел убить меня. И, возможно, все еще этого хочет».

Где же Дженис и Майк? Нужно предупредить их, что она жива. Ей нужно позвонить домой и надеяться, что трубку снимет Майк или Дженис. Она не может оставить сообщение телефонной службе. Но сейчас сестра уже должна выяснить правду, понять, что убита не Александра. Как же вышло, что она не знает? Если только…

Александра вскочила и ухватилась за подлокотник дивана, чтобы не упасть. У нее подкосились ноги от ужасной мысли, что убийца мог изуродовать лицо Лайзы, когда понял, что убил не ту женщину.

Собравшись с силами, она пошла на кухню, где стоял единственный телефонный аппарат, сняла трубку и поднесла ее к уху.

Гудка не было.

Только сейчас Александра вспомнила, что Лайза предупреждала: она отключает телефон на время лыжного сезона.

«Я поеду в город, — подумала она. — Мы с Лайзой ужинали в маленьком итальянском ресторанчике в центре Уиндхэма. Я позвоню оттуда».

Александра вернулась в спальню, взглянула на себя и с мучительной болью осознала: на ней халат и пижама, позаимствованные у Лайзы. Она подумала, не отказаться ли от душа, но после него она наверняка почувствует себя бодрее, а времени уйдет пара минут.

Через пятнадцать минут, натянув слаксы Лайзы и рубашку с коротким рукавом, Александра вышла из дома. Она открыла дверцу подружкиной машины и включила зажигание. Двигатель начал ворчать, потом кашлянул и заглох.

Сколько она ни пыталась поворачивать ключ, двигатель отказывался заводиться. «Я могу пойти пешком», — подумала женщина, потом с тревогой сообразила, что не брала у Лайзы обувь, а у нее самой есть только туфли на трехдюймовых шпильках… Ладно, тогда она может пойти по дороге, и когда доберется до ближайшего домика, спросит, нет ли у них телефона.

Александра выбралась из машины, и тут с неба хлынул проливной дождь. Она бросилась в дом и, уже закрывая дверь, увидела, как двор озарила молния. Спустя пару секунд громыхнул раскат. Александра с ужасом смотрела, как огромный дуб содрогнулся и рухнул на подъездную дорожку.

«Мне отсюда не выбраться», — подумала она. И тут, как уже бывало в последние дни, в Венеции, ее захлестнул приступ сонливости. Спотыкаясь, женщина дошла до спальни и упала на кровать.

— Наверное, он до сих пор меня ищет, — пробормотала она. — Он знает про этот домик.

Александра отключилась в тот самый момент, когда в Уиндхэме погас свет.

Управляющий здания, латиноамериканец лет сорока с небольшим, изучил ордер на обыск и впустил детективов Тводдла и Лайонса в квартиру-студию Лайзы Марки.

Стены комнаты были окрашены ярко-красным, а переход от стен к потолку — чистым белым. Все вместе создавало гармоничный фон для развешанных по стенам репродукций Пикассо. Диван, тоже красно-белый, явно должен был складываться, решил Тводдл.

Все в студии находилось в безупречном порядке. Лайза Марки оказалась аккуратной девушкой.

На столике у дивана стояли фотографии в рамках. На одной Лайза в ресторане с пожилой парой, вероятно ее бабушкой и дедушкой. Тводдл взял рамку и внимательно посмотрел на фотографию. Судя по тем фотографиям Александры, которые он видел, Лайза очень походила на нее. На этой фотографии у Лайзы были светло-каштановые волосы, но если на девушку надеть светлый парик, ее легко принять за Александру, особенно на расстоянии. А убийца подошел к ней сзади и не видел ее лица, пока не стало слишком поздно…

«Какая ужасная потеря юной жизни», — подумал Тводдл, но спешка заставила его быстро отложить фотографию.

Бен открыл дверцы шкафа, который оказался неожиданно большим. Одежда была развешана по видам — блузки, юбки, слаксы и платья, в основном вечерние. Полки по другую сторону от вешалок вмещали обувь и сумочки. Под вешалками стояли чемоданы.

— Невозможно сказать, пропала ли какая-то одежда, — заметил Бен.

Он указал на полку, где стояли два чемодана, большой и поменьше.

— Вопрос в том, пропало ли что-нибудь. Но взгляни на эти чемоданы — между ними есть место. Может, тут стоял третий?

Хьюберт Тводдл, довольный наблюдательностью Бена, кивнул.

— Давай-ка представим себе всю картину. Александра берет в аэропорту Кеннеди такси и едет домой к подруге. Потому что она напугана. И где она теперь? Куда отправилась?

— Ты хочешь сказать, она приехала сюда и Лайза Марки помогла ей где-то спрятаться? — уточнил Бен.

— Именно так. Александра бросила свой багаж в аэропорту. Мы знаем, она была заметно расстроена и нервничала. Но подумай, Бен, бросить багаж — акт отчаяния, не больше и не меньше. Она хотела спрятаться. Лайза одолжила ей одежду и пообещала встретить в аэропорту сестру и ее новоиспеченного мужа. Нам нужно еще раз поговорить с управляющим и выяснить о Лайзе Марки как можно больше.

Управляющий жил на первом этаже.

— Что-то случилось с мисс Марки, верно? — прямо спросил он, когда детективы стали трезвонить ему в дверь.

— Я не вправе обсуждать причины нашего появления, — ответил Тводдл. — Нам нужно кое-что о ней узнать. Во-первых, водит ли она машину?

— Ага, она ставит машину здесь, в подземном гараже. Старый «шеви», ни с чем не спутаете. Не знаю, почему она не избавится от этой развалюхи и не возьмет новую машину. Она модель и вроде неплохо зарабатывает, я так думаю. Все время занята.

— Вы можете выяснить, стоит ли ее машина в гараже? — спросил Бен.

— Конечно. Сейчас я туда позвоню.

Детективы остались ждать в коридоре, а управляющий скрылся в квартире. Не прошло и минуты, как он вернулся.

— Мисс Марки забрала машину во вторник утром. Но не уехала на ней. А дала ее другой барышне.

— Думаю, нам лучше поговорить со сторожем гаража, — тихо заметил Тводдл.

Детективы вышли из здания. После ночного ливня снова потеплело, и улицы были заполнены пешеходами: кто-то прогуливался, наслаждаясь солнцем, другие торопились по своим делам.

Тводдл и Лайонс спустились по рампе в гараж. Он был невелик, а единственный сторож сидел в кабинке и читал газету. Сторожем оказался невысокий лысый мужчина с вислыми усами. На вид ему было под семьдесят.

Управляющий уже предупредил его, поэтому вместо приветствия детективы были встречены вопросом:

— Что-то не так? Что-то случилось с мисс Марки?

— Как я уже объяснял управляющему, к сожалению, я не могу отвечать на вопросы, — твердо сказал Тводдл. — Но мне нужны от вас некоторые сведения. Насколько мы знаем, мисс Марки проверила машину, но не взяла ее. Вы можете описать женщину, которая уехала на машине?

— Блондинка, ростом примерно с мисс Марки. Но стройнее. Лица не видел. Она была в больших темных очках.

Тводдл и Лайонс переглянулись.

— Думаю, этого описания достаточно, — сказал Тводдл. — Но у меня есть еще один вопрос. Был ли у этой женщины какой-то багаж?

Сторож нахмурился.

— Дайте подумать… Точно, у подруги мисс Марки был чемодан. Не очень большой. У мисс Марки был тяжелый пакет с покрытием, знаете, в которые кладут продукты. Я взял его и положил в багажник. Тяжелый был. Я еще вроде как пошутил — спросил, не собирается ли она на пикник.

— И что она ответила?

— Сказала, ее подруга уезжает на несколько дней. Тогда я сказал: дескать, мне не нравится, что когда я пробую завести машину, с первого раза ничего не выходит. Что, может, ей стоит заехать в ремонт…

Бен Лайонс поднял взгляд. В гараж по рампе съезжала машина. Сторож и, разумеется, Хьюберт Тводдл тоже ее слышали.

— Они не обсуждали, куда именно собирается подруга мисс Марки? — негромко спросил Тводдл.

— Точно не знаю, но у мисс Марки есть какое-то жилье в Кэтскиллс. Она любит кататься на лыжах, и ее подруга вполне могла поехать туда. Мисс Марки сказала ей что-то вроде: «Если ты найдешь там какой-нибудь снег, мои лыжи в шкафу».

Сторож отвернулся, чтобы вручить водителю билетик, и Тводдл торопливо спросил:

— Кто-нибудь еще интересовался машиной мисс Марки?

— Нет, парни, только вы.

Тводдл вручил сторожу визитку и бумажку в десять долларов.

— Послушайте, это очень важно. Если кто-нибудь еще будет спрашивать о машине мисс Марки или интересоваться, куда она поехала, сразу звоните нам. Ни в коем случае не сообщайте никому тех подробностей, которые вы нам рассказали. Если кто-то спросит, просто говорите, что ваше начальство запрещает разглашать любые сведения о жильцах.

Из офиса судмедэкспертизы Дженис и Майк вернулись в квартиру Александры. Мимолетная надежда Дженис увидеть там сестру разлетелась в клочья, когда они вошли в пустую гостиную. Эмма Купер уже ушла домой.

— Давай посмотрим бумаги Александры и ее багаж, — предложил Майк. — Попробуем найти какую-нибудь подсказку.

Беглый осмотр чемоданов ничего не принес. Тогда пара занялась столом в спальне Александры. Эмма сложила всю почту, пришедшую за три недели с момента отъезда Александры в Европу, в аккуратные стопочки на столе.

Но когда Майк и Дженис выдвинули ящики, выяснилось, что Александра принадлежит к тому типу людей, которые сваливают в одну кучу все полученные письма, фотографии и памятные бумаги. Ящики были набиты афишками бродвейских шоу, выдранными из газет статьями, списками гостей с разных мероприятий, фотографиями с друзьями и старыми ежедневниками.

— Мы тут никогда не разберемся, — встревоженно сказала Дженис.

Однако на дне ящика нашелся красивый блокнот в кожаном переплете. Дженис открыла блокнот и поняла, что это дневник Александры.

Дженис преодолела чувство, что она вторгается в личную жизнь сестры, и начала читать. Записи были короткими; первая сделана десять лет назад, когда Александра приехала в Нью-Йорк.

Я прочитала об агентстве Дороти Ломан. Она не возражает против того, чтобы к ней заходили люди с улицы. Просто говорит «да» или «нет»! Она посмотрела на меня и сказала: «Вы можете мне пригодиться». Дороти позвонила Ларри Томпсону, и тот сказал, чтобы она прислала меня. Я думала, он старик, лет пятидесяти или шестидесяти, а ему оказалось тридцать.

Там была его невеста. Ее зовут Одри. Она модель и просто великолепна. Рядом с ней я чувствовала себя деревенщиной с кукурузного поля. Но потом он начал меня снимать и спросил, приходилось ли мне позировать перед зеркалом. Не успела я ответить, как он сказал «только не надо врать». А потом начал командовать: «Смотри туда, смотри сюда, улыбайся, перестань улыбаться, смотри через плечо. Теперь сделай большие глаза, как у оленя в свете фар…» Когда он закончил, то сказал, что отправит фотографии Дороти.

Следующая запись была сделана через неделю.

Дороти сказала, мне чертовски повезло, что Ларри Томпсон заинтересовался мной. Он рекомендует меня известным клиентам. Я сказала, что боялась его, а она ответила, что он со всеми себя так ведет — это его метод.

Дженис пробежала несколько записей; некоторые заставляли улыбнуться, особенно запись о съемках Александры в рекламе автомобилей.

Реклама «Бьюика» в Мэне. Она начиналась с закадрового текста: «День прекрасен, сияет солнце, и молодожены собираются на прогулку в своем новом «Бьюике».

Мы с партнером должны были выйти из дома, любуясь друг другом. Машина с белым бантом на капоте стояла на дорожке. Дождь лил четыре дня подряд. Мы сидели в доме, играли в «Монополию» и смотрели телевизор. Бог знает, во что это обошлось людям из «Бьюика».

Три года спустя Александра написала об уходе ее агента.

Дороти была мне как мать. Наверное, я подпишу контракт с Грантом Уилсоном. Ларри в ярости. Он терпеть не может Уилсона, но я думаю, он не прав. Уилсон предлагает мне серию из десяти съемок для мебельной компании «Хаммер и Стоун». Это очень хороший вариант, и если они согласятся, отказываться не стоит, хотя я слышала, у Гранта Уилсона неприятный характер.

Через несколько недель Александра написала:

Мне кажется, у Ларри с его женой какие-то сложности. Ее видели с одним директором миллионной корпорации, но она заявляет, это просто деловые взаимоотношения.

Еще через месяц — новая запись:

…цитируя Рону Барретт, «Ларри Томпсон и его жена, Одри Сент-Клер, по взаимному согласию подали на развод. Оба утверждают, что расходятся друзьями. Но, по слухам, магнат Нельсон Шеридан с нетерпением ждет их развода».

Спустя девять месяцев Александра написала:

Ларри и Одри помирились. У Одри нашли рак поджелудочной железы. Нельсон Шеридан тут же исчез. Ларри настоял, чтобы Одри вернулась домой и он мог о ней позаботиться.

Дженис читала, и ей казалось, будто сейчас она вместе с сестрой проживает те десять лет, за которые они так редко виделись.

Александра могла язвительно писать о знаменитостях и симпатизировать людям, чья карьера не сложилась. Она упоминала свою помощь нескольким друзьям, у которых были проблемы с деньгами.

Я знаю, они вряд ли когда-нибудь смогут вернуть мне деньги, но я не думаю об этом.

Два или три года не было ни одной записи. Потом новая:

Я ужасно злюсь на себя, что не могу вести дневник чаще, но писать особо не о чем. Как обычно, я много где бываю, но по-прежнему не вижу человека, на которого хотелось бы смотреть за завтраком следующие сорок или пятьдесят лет.

Запись, сделанная через два года, оказалась тем, что искала Дженис.

Познакомилась сегодня на съемке с Лайзой Марки. Искренняя, веселая и честная. Она сказала мне, что знает — ей никогда не быть Сьюзи Паркер, но ей хватает работы позировать для каталогов «Сирс и Робак». Она говорит, когда редактор моды закалывает платье или жакет, на фото они выглядят просто класс. Но стоит вынуть булавки, и все превращается в бесформенное тряпье.

Через полтора года Александра написала:

Сегодня умерла Одри. Мне так ее жалко… Она была в такой ярости из-за своей болезни, что превратила жизнь Ларри в ад. Я его вчера видела. Выглядит вдвое старше своего возраста.

Еще через неделю она написала, что Лайза Марки рассказала: ее дед умер и оставил ей свой лыжный домик.

Александра поехала кататься и получила море удовольствия. Она не рассказывала, с кем каталась. «Я даже решила, что она ездила с парнем», — припомнила Дженис.

Она продолжила читать дневник.

Лайза была очень возбужденной. Она первый раз летала на вертолете. Сказала, это захватывает. Они снимали в Кэтскилле рекламу для «Си энд Скай». Сказала ей, что завидую. Я всегда хотела полетать на вертолете.

В записях стал все чаще упоминаться Ларри Томпсон.

Ларри выглядит лучше. Он съездил в гости к друзьям во Францию, и я думаю, эта поездка здорово пошла ему на пользу.

Мы с Ларри ходили ужинать. Я начала жаловаться, как ужасно работать на Гранта Уилсона. Если я ожидала сочувствия, я его не получила. Он сказал: «Я пытался тебя предупредить». Я была готова кинуть в него чем-нибудь, но тут он улыбнулся. И я поняла, что он, как всегда, меня дразнит.

Следующая запись гласила:

Со дня смерти Одри прошел год. Вечером 21-го Ларри был на ужине. И, если верить Роне Барретт, оказывал особое внимание светской львице Робин Ривз.

«Интересно, уж не влюблена ли в него Александра, — подумала Дженис. — Уж больно похоже, на мой взгляд…»

Майк выложил большой ящик на кровать и перебирал бумаги, одну за другой. Дженис уже закрывала дневник, когда Майк протянул ей фотографию, на которой Александра и какая-то симпатичная женщина держали лыжи. Женщины были заметно похожи друг на друга. Фотографию сделали на фоне лыжного домика. Над ним виднелась табличка «Уиндхэм».

— Майк, если у Лайзы Марки был лыжный домик в Уиндхэме…

Майк не дал ей договорить:

— Я думаю о том же. Не там ли нужно искать Александру?

Хьюберт Тводдл и Бен Лайонс едва успели зайти в свой кабинет, как их настиг звонок Майка. Тводдл только что отрядил группу детективов обзванивать все квартиры в доме Лайзы Марки, чтобы выяснить, не знает ли кто-нибудь адреса домика.

Узнав новость, детектив не стал терять время.

— Что это за снимок?

— В картонной рамке. Такие обычно делают профессиональные фотографы. На нем надпись: «Добро пожаловать в Уиндхэм».

— Уиндхэм? Вы уверены, что это именно Уиндхэм? — торопливо уточнил Тводдл.

— Да, разумеется. Именно Уиндхэм. Судя по записи в дневнике, Александра была там полтора года назад.

Тводдл прервал его:

— Майк, это очень важные сведения. Большое вам спасибо.

Он повесил трубку и повернулся к Бену.

Детектив еще раньше распорядился тщательно проверить биографию всех трех мужчин, которые в понедельник прилетели с Александрой. Но отчеты до сих пор не поступили.

Телефон Тводдла вновь зазвонил. Это оказался сторож из гаража под квартирой Лайзы Марки.

— Вы просили меня позвонить, если кто-то будет спрашивать о мисс Марки или ее машине. Кое-кто появился.

— Вы знаете, как его зовут? — резко спросил Тводдл.

— Нет.

— Что он спрашивал о мисс Марки?

— Он сказал, что они должны были вместе обедать, но она не пришла. Звонил ей в дверь, но никто не ответил. Он сказал, что беспокоится о ней, и спросил меня, взяла ли она машину. Я ответил, как вы распорядились — мне не разрешено выдавать личные сведения о жильцах.

Тводдл почувствовал неуверенность в голосе мужчины.

— Вы все-таки ему что-то сказали?

— Он так расстроился… Боялся, с мисс Марки что-то случилось. Говорил, она водит такую старую машину, это может быть опасно. И я сказал ему, что она одолжила машину подруге. Поэтому нечего беспокоиться.

— Вы что-нибудь сказали о том, куда могла поехать подруга мисс Марки?

— Я ничего не сказал, но он спросил, не могла ли эта подруга поехать в лыжный домик.

— И что вы ответили? — спросил Тводдл.

— Я сказал, копы запретили мне об этом говорить.

— Как он выглядел?

— Крупный парень. Вроде футболиста. Темно-каштановые волосы. Немного вьются.

Бен пристроился поближе к Тводдлу, чтобы слышать реплики обоих собеседников.

Тводдл торопливо поблагодарил сторожа и повесил трубку. Они с Беном переглянулись и хором произнесли:

— Маркус Эмброуз.

— Бен, набери городское управление Уиндхэма. Скажи, пусть просмотрят книги учета недвижимости. Пусть ищут адрес домика Лайзы Марки. Спасибо этому сторожу; Маркус Эмброуз, возможно, уже едет прямо туда.

Тводдл быстро продолжал отдавать приказы:

— Сообщи в отделение полиции Уиндхэма; вдруг они знают, где ее дом. Лайза Марки не самый обычный владелец лыжного домика. Она красивая молодая женщина, и если приезжала туда каждый сезон, ее должны были заметить.

У стола Тводдла появился старший детектив, который раскапывал прошлое людей, прилетевших с Александрой на арендованном самолете, — Ларри Томпсона, Гранта Уилсона и Маркуса Эмброуза.

— Хьюберт, мы кое-что нашли, — сказал он.

Тводдл просмотрел отчеты.

— Именно то, что я подозревал. Как обычно, все упирается в деньги.

Он порылся в кармане и выудил визитку Маркуса Эмброуза. Трубку сняли после второго гудка.

— «Экзекьютэйр эйрлайнс». Добрый день.

Тводдл узнал голос.

— Добрый день, мисс Лэнсинг. Скажите, у вашей компании можно арендовать вертолет?

— Да, он у нас есть.

— Он сейчас доступен?

— К сожалению, его только что забрал мистер Эмброуз.

— О, очень жаль, — мягко отозвался Тводдл. — Вы случайно не знаете, куда он полетел?

— Нет, не знаю. Он не отчитывается передо мной о своих отлетах и прилетах, — хихикнула мисс Лэндинг. — В конце концов, он симпатичный и богатый холостяк. Жаль, что я не моложе лет на двадцать…

Тводдл не интересовался бессмысленной болтовней.

— Мисс Лэндинг, «Экзекьютэйр» возила на своем вертолете съемочную группу в Уиндхэм, штат Нью-Йорк? Прошлой зимой?

— Кажется, да. Сейчас я посмотрю.

Через минуту она вернулась к телефону.

— В феврале семьдесят третьего года мы отвозили группу в Уиндхэм. Клиент — модельное агентство Форда.

— Вы ведете записи обо всех рейсах и пилотах?

— Ну разумеется. В тот раз летал сам мистер Эмброуз.

— Спасибо, мисс Лэндинг, — сухо сказал Тводдл и повесил трубку. — Бен, звони в полицейский участок Уиндхэма. Скажи, что к ним направляется потенциальный убийца. Они должны найти фамилию деда, который умер и оставил свой домик Лайзе Марки. Я распоряжусь, чтобы на площадке нас ждал полицейский вертолет. Нам нужно успеть туда вовремя.

Александра встала с кровати в густой тьме и потянулась к выключателю. Лампа не работала. Девушка щелкнула выключателем верхнего света. И снова без толку. Она прошла на ощупь в гостиную. По окнам и крыше колотил дождь. Александра вспомнила, что на полке над кухонной раковиной видела фонарик. Она зацепилась ногой за пуфик перед телевизором и чуть не упала, но удержалась на ногах. Сбитая с толку незнакомой обстановкой, женщина заставила себя остановиться и подумать. Дверь в кухню с правой стороны. Диван стоит перед телевизором, напротив пуфика. Александра развела руки в сторону и осторожно двигалась, пока не нащупала стену, потом пошла вдоль нее к кухне.

Наконец она нащупала деревянный косяк. Прислонившись к нему, представила план кухни. Справа холодильник. Раковина сразу за ним. Как только фонарик окажется в руке, все будет в порядке. Молясь, чтобы батарейки в фонарике не сели, женщина двигалась вперед, пока ее пальцы не коснулись холодной стали раковины. Она протянула руку и наткнулась на полку. Пальцы шарили по полке, пока не ощутили пластиковый корпус фонарика. Боясь уронить его, Александра схватила фонарик обеими руками. Нащупала большим пальцем выключатель, который скользнул вперед. Вспыхнул свет, и девушка облегченно вздохнула.

Она понимала, что ничего не сможет сделать, пока не включат электричество или не наступит утро. Ощутив голод, женщина открыла холодильник и посветила туда фонариком. Затем взяла яблоко и устроилась в большом кресле в гостиной. Почувствовав, что дрожит, поняла — в комнате заметно похолодало. Луч фонарика наткнулся на одеяло, сложенное на пуфике. Александра закуталась в одеяло и посветила фонариком на наручные часы. Еще только пять вечера.

Она доела яблоко, положила огрызок в пепельницу и прикрыла глаза. Опять утомилась. Неоправданно утомилась. Девушка начала клевать носом, не в силах бороться с непреодолимой усталостью.

Патрульная машина, завывая сиреной, мчала Тводдла и Лайонса к вертолетной площадке на Восточной 34-й улице.

— У нас мало времени, — сказал Тводдл. — И мы до сих пор не знаем адреса дома Лайзы Марки. Но, пока они ищут адрес, мы уже вылетим. К тому времени, как доберемся до площадки, Эмброуз, если он действительно направился туда, опередит нас на тридцать минут.

Когда патрульная машина остановилась, пилот уже сидел за штурвалом. Тводдл и Лайонс поднялись на борт.

— В районе Уиндхэма сильная буря, — сообщил им пилот. — Если она не прошла, нам придется кружить и ждать.

— Она может сыграть нам на руку, — ответил Тводдл. — Дай бог, чтобы так и случилось.

Молчание следующего часа было нарушено только один раз.

— Мне следовало сразу догадаться, — произнес Тводдл. — С чего еще ей бежать из аэропорта, бросив багаж? Она боялась именно Эмброуза. А теперь, когда у нас есть его досье, мы знаем почему.

Наконец они увидели посадочные огни вертолетной площадки Уиндхэма.

Дженис и Майк больше не нашли в бумагах Александры ничего полезного. К шести вечера они попытались сосредоточиться на новостях. Главным событием оставался Уотергейтский скандал. Президенту — Никсон выглядел затравленным — угрожал импичмент. Его все громче призывали уйти в отставку.

«Большое яблоко» было на грани банкротства.

Сосед сообщил новые сведения, подтверждающие вину молодой матери, которую подозревали в убийстве двух своих детей.

Когда в дверь начали трезвонить, пара от неожиданности вздрогнула. Майк пошел открывать. На пороге стоял Ларри Томпсон.

— Я думал, она мертва, — едва не выкрикнул он. — Мне сообщил знакомый репортер, у него есть источники в полиции. Что, когда они сняли с лица «Маску красоты», вы сказали, мертвая девушка — не ваша сестра.

Ларри Томпсон был бледен как смерть, его речь звучала отрывисто и требовательно.

— Вы должны мне сказать! Александра жива? Она жива?

Дженис и Майк пообещали Тводдлу, что не расскажут правду никому. Но, увидев измученный взгляд Томпсона, Дженис не смогла удержаться.

— Да, она жива, — решительно ответила она.

Ледяное спокойствие, которое она ухитрялась сохранять, рухнуло.

— Полиция считает, что Лайзу Марки убили по ошибке, — рыдала Дженис, выплескивая слова. — Убийца преследовал Александру. Детективы летят на вертолете в Уиндхэм; они надеются, что Александра в лыжном домике Лайзы. Но они не знают наверняка. И до сих пор не знают точного адреса в Уиндхэме…

Томпсон уставился на нее. Его лицо дергалось от противоречивых эмоций. Он схватил Дженис за руку.

— Почему они не спросили меня? — выкрикнул он. — Я знаю адрес. Я его знаю!

Александра открыла глаза. Снаружи все еще шел дождь, но уже не такой сильный, как днем. Даже без фонарика женщина видела очертания мебели. Она все еще чувствовала себя вымотанной, но ошеломляющая усталость, заставлявшая спать почти круглые сутки последние три дня, уже спала.

Это началось в Лондоне. Александра чуть не попала под машину. Она винила себя за неосторожность: нужно смотреть по сторонам, когда переходишь улицу. Но все это было не похоже на нее. В тот день она чувствовала себя какой-то легкомысленной. Почему?

В Париже она едва справилась со съемкой для журнала, не в силах изобразить то выражение лица с широко распахнутыми глазами, которое требовалось Ларри. «Ну же, Александра, ты делала это много лет. Ты что, не спала всю ночь?»

«Я знала, что Грант Уилсон застраховал меня на три миллиона долларов», — подумала она. Он беспокоился о кампании для «Маски красоты», боялся, что не сможет угодить клиенту. Он теряет клиентов. Интересно, сможет ли Грант остаться на плаву без этой страховки?

Но только в аэропорту Кеннеди Александра начала подозревать, кто несет ответственность за все происходящее с ней. Когда Маркус Эмброуз предложил завезти ее домой, она согласилась. В зоне выдачи багажа они отстали от своих попутчиков. По какой-то причине Эмброуза остановили у багажного выхода и приказали открыть все сумки.

Когда он расстегнул футляр с бритвой, агент засунул туда руку, вытащил пузырек и внимательно посмотрел на этикетку.

— Полагаю, что вы, как пилот, знаете: этот препарат нельзя принимать за двое суток до того, как вы сядете за штурвал. Употребление таких мощных барбитуратов приводит к сильной сонливости.

Именно в этот момент Александра поняла, что не сможет сесть с ним в одну машину.

Александра вздрогнула. Ей хотелось оказаться дома. Там ее ждут Дженис и Майк. Ей хотелось… Она все-таки призналась себе в том, чему так долго сопротивлялась. Ей страшно хотелось оказаться рядом с Ларри.

Когда детективы выбрались из вертолета, их уже ждали двое полицейских в форме.

— Капитан Роули, — представился старший. — Полицейский Дженнингс — наш водитель. Давайте уйдем с дождя в машину.

Новость, на которую рассчитывал Тводдл, не прозвучала. Лайза Марки отсутствовала в городском реестре Уиндхэма. Чтобы найти адрес, им требовалось знать фамилию ее деда. Она могла даже не переписывать недвижимость на свое имя.

— Мы получили ордер на ее квартиру, — пояснил Тводдл. — Но не нашли никаких упоминаний о домике. И нам до сих пор не удалось отыскать ее родственников, которые могли бы помочь.

— Есть еще одна потенциальная проблема, — заметил Роули. — Большинство людей никогда не слышали о куче маленьких городков в этих местах. Люди, у которых поблизости есть лыжные домики, говорят, что они живут в Уиндхэме, поскольку это название им знакомо. Мы сообщили во все соседние городки, тамошние клерки тоже просматривают свои записи. Чтобы найти дом Лайзы, нам нужно сосредоточиться на ее деде.

— А как насчет соседей? Они же должны были знать старика, живущего в одиночестве? — спросил Тводдл.

— Проблема в том, что большинство домов — лыжные домики, которые сейчас пустуют. Как только детей отпустят из школы, половина владельцев вернется на лето, — ответил Роули.

— А как насчет охранных компаний или социальных услуг? — настаивал Тводдл. — У них могут быть записаны телефонные номера для звонка на случай чрезвычайной ситуации. У них может быть номер, который совпадает с телефоном Лайзы Марки в Нью-Йорке. Или кто-то может помнить фамилию клиента, который не так давно скончался… Наверняка кто-то знает адрес этого лыжного домика.

Тводдл говорил спокойно, но подчеркивал каждое слово. Наверняка кто-то знает…

Бен знал, что означает такой тон напарника. Тводдл переживает крушение всех надежд и страшно боится, что они опоздают и не смогут спасти Александру Саундерс.

— Мы пробуем все варианты, — напряженно отозвался Роули. — Я жду информацию.

Мотор работал на холостом ходу. Поняв, что они не представляют, куда ехать, Дженнингс выключил двигатель.

Десять долгих минут в машине было тихо. Потом неожиданно закашляла рация.

— Есть, — лаконично объявил голос. — Мы получили звонок из Нью-Йорка. Сестра нашла адрес. Мы высылаем две патрульные машины.

— Какой адрес? — резко спросил Тводдл.

— Двенадцать по Сноуден-лейн.

— Мы в пяти минутах от Сноуден-лейн, — бросил Роули.

Он еще не успел договорить, как Дженнингс завел машину, включил сирену и помчался по указанному адресу.

Маркус Эмброуз понимал, что не может рисковать и садиться на городской вертолетной площадке. Он полчаса висел на границе бури и ждал, пока утихнет ветер.

Маркус хорошо помнил: примерно в миле от домика Лайзы есть парковка у церкви. Убедившись, что парковка пуста, он посадил вертолет за церковью, подальше от дороги. Дождь приглушил рев двигателя, и это было очень кстати.

Эмброуз пошарил сзади, нащупал дождевик и торопливо натянул его. Потом глубоко вздохнул, открыл дверцу кабины и спрыгнул на землю. Залез рукой в карман — убедиться, что там есть два необходимых ему предмета. Включил фонарик и, светя себе под ноги, быстро пошел вверх по небольшому холму к леску, отделяющему церковную парковку от домика Лайзы Марки.

«На самом деле больше никого и не было», — думала Александра. Только сейчас она осознала, что увлеклась Ларри десять лет назад, в тот день, когда ей было восемнадцать и ее отправили в его студию. И в какой-то момент, по ходу дела, влюбилась в него.

К глазам Александры подступили слезы. Неужели она никогда не понимала Ларри? Сколько раз в Венеции он спрашивал ее: «Что случилось?»

«Я знаю, он заботится обо мне. Он всегда заботился обо мне. А когда казалось, что это не так, мне следовало понимать — ему нужно немного времени и для себя, отдохнуть от тех трудных лет с Одри и ее болезнью».

За спиной Александры что-то скрипнуло.

— Осталось примерно четверть мили по этому тупику, — сказал Роули. — Это единственный дом на улице. Выключи сирену. Не стоит его предупреждать.

Грунтовая дорога местами была подтоплена, и Дженнингсу пришлось сбавить скорость. Бен понимал — если дорога станет непроходимой, им придется бежать до домика, в котором может находиться Александра.

Машина кренилась и скользила. Наконец впереди показался домик. Поперек подъездной дорожки лежало упавшее дерево.

В лицо Александре ударил яркий луч фонарика.

— Просто хочу убедиться, что сейчас это действительно ты, — тихо произнес Маркус Эмброуз.

В руке он держал шнур.

Александра сбросила одеяло и попыталась встать. Нога запуталась в одеяле. Эмброуз в одно мгновение оказался за креслом и накинул Александре на шею шнур. Женщина начала вырываться, но шнур только сильнее впился в кожу.

— Нет, нет, пожалуйста, Господи, не надо…

Александра попыталась оторвать шнур от шеи, но все было бесполезно. Она не могла просунуть под него пальцы. В глазах потемнело, перед мысленным взором мелькнуло лицо сестры. Слишком мало времени они провели вместе. И Ларри. Он любил ее. Она знала, он любил ее…

Александра подавилась воздухом, когда шнур немного ослаб. Ей что-то намазывали на лицо. Она попыталась дернуться, но шнур снова натянулся.

— Не двигайся. Пришло время твоей последней «Маски красоты», — прошептал Эмброуз.

Дженнингс обогнул упавшее дерево по лужайке. Колеса глубоко ушли в мокрую землю. Едва машина остановилась, как в доме на мгновение вспыхнул свет. Полицейские с чудовищной ясностью увидели кошмарную сцену. Александра Саундерс сидела в кресле, светлые волосы рассыпались по плечам. Убийца держал в руке шнур, обмотанный вокруг ее шеи. Другой рукой он намазывал на лицо девушки какую-то белую массу.

В этот момент Эмброуз взглянул в окно и увидел огни патрульной машины. Он вздрогнул, выпустил шнур и выскочил из дома через заднюю дверь в лес. Роули и Дженнингс выскочили из машины и бросились следом. Они догнали мужчину возле опушки леса и повалили на землю.

Тводдл и Бен побежали в гостиную. Александра, потеряв сознание, свесилась в кресле набок. Тводдл мгновенно ослабил шнур у нее на шее. Бен вытащил девушку из кресла, уложил на пол и начал делать искусственное дыхание и массаж сердца, заставляя измученные легкие работать, а сердце — снова биться.

В воскресенье днем детективы Тводдл и Лайонс навестили Александру в ее квартире. Дверь открыл Майк. С приветливой улыбкой он пригласил их войти.

Александра, с повязкой на шее, сидела на диване. На ней был цветастый восточный халат, светлые волосы рассыпались по плечам. Ярко-голубые глаза сверкали. Черты лица были безупречны.

«Какая поразительно красивая женщина, — подумал Тводдл. — Лицо, способное отправить в плаванье тысячи кораблей».

Девушка начала вставать, но ее мягко придержала мужская рука.

— Полегче, — предостерег Ларри. — Ты еще не очень хорошо стоишь на ногах.

Александра улыбнулась детективам.

— Не знаю, как благодарить вас, — сказала она. — Если б вы там не оказались…

— Я рад, что мы успели, — ответил Тводдл.

— Я плохо помню, что случилось после того, как он начал меня душить…

Ларри немедленно обнял ее.

— Вас отвезли в больницу в Уиндхэме. Вы это помните?

— Местами, — кивнула Александра. — Первое, что я хорошо помню, — полет на вертолете из Уиндхэма. И вы, ребята, — взглянула она на Дженис, Майка и Ларри, — ждете, пока меня выносят из вертолета. Группа поддержки, а? Думаю, я неважно выглядела. Вы все были так расстроены!

— Да уж конечно, — улыбнулся Майк. — Ты еще не отошла от успокоительного, но громко и отчетливо заявляла, что ни в какую больницу не поедешь.

Дженис, не спуская глаз с сестры, обратилась к полицейским:

— Детектив Тводдл, когда мы встретились с Маркусом Эмброузом, я была убеждена, что он всерьез беспокоится об Александре. Когда вы начали его подозревать?

— Он был последним, кто видел вашу сестру, — многозначительно произнес Тводдл. — Он предположил, что она убежала от папарацци, и в этом был смысл, но с таким же успехом она могла сбежать в его офис. А из всех описаний, которые я услышал от вас, — продолжил он, взглянув на Ларри, — от мистера Уилсона и даже, в некотором роде, от мистера Эмброуза, я предположил, что речь, скорее всего, идет о реакции на медицинский препарат. Как выяснилось, я был прав.

— Я чувствую такую вину, что Лайза умерла вместо меня, — печально сказала Александра. — Я буду помнить об этом до конца жизни. Если б только я предупредила ее, что подозреваю Маркуса Эмброуза… Но я была совсем не уверена. Когда его сумки досматривали, а потом предупредили об употреблении барбитуратов, я начала подозревать. Я отвернулась, как будто мне все равно, но заметила выражение его лица. Он встревожился. И, более того, был в ярости. Если б только я предупредила ее… Но мне и в голову не пришло, что он собирается меня убить.

— Теперь мы знаем, почему Эмброуз принял Лайзу Марки за вас, — сказал Лайонс. — Но я до сих пор не могу понять, каким образом в ночь убийства на Лайзе оказалось то же платье, что и на вашей сестре.

— Это не случайно, — задумчиво ответила Александра. — Когда я покупала платье на прошлое Рождество, я купила одно для себя и одно — для Дженис. Я несколько раз надевала его, и Лайза была в таком восторге, что я отдала платье ей. А она решила надеть платье и парик, чтобы Дженис и Майк сразу выделили ее из толпы.

— Кстати, о толпах, — заметил Майк. — Теперь я понимаю, почему Маркус Эмброуз показался мне знакомым, когда мы приехали к нему в офис. Должно быть, он понял, что наш рейс прилетает в восемь утра. Не только мы с Дженис рыскали по терминалу в поисках Александры.

Александра посмотрела на Тводдла.

— Маркус Эмброуз подсыпа́л мне наркотики, убил Лайзу и пытался убить меня. Но почему?

— У мистера Эмброуза сомнительное прошлое, — ответил Тводдл. — Хотя его ни разу не обвиняли в преступлениях, предполагалось, что он использует свою чартерную авиакомпанию для ввоза в страну ценного антиквариата, параллельно с работой на вполне приличных клиентов вроде агентства Уилсона. Именно поэтому в аэропорту так тщательно проверяли его багаж. Кроме того, ему был очень выгоден провал рекламной кампании «Маски красоты». Недавно он приобрел крупный пакет акций другой косметической компании, которая вскоре собиралась запустить собственный продукт, аналогичный «Маске красоты» Фаулера. Если бы ему удалось вывести вас из строя и задержать рекламную кампанию, конкурент имел все шансы побить Фаулера, и его акции взлетели бы на рынке.

— У меня есть хорошие новости на эту тему, — встрял Ларри. — Я говорил с Кеном Фаулером, директором «Фаулер косметикс». Когда я объяснил ему, что произошло, он тут же согласился перенести повторную съемку еще на неделю. Он желает тебе скорейшего выздоровления.

— К тому времени со мною будет все отлично, — сказала Александра. — Немного загримируем мне шею и покончим с этим. Чем быстрее я навсегда забуду о «Маске красоты», тем лучше.

Тводдл и Беннингтон распрощались и ушли.

Ларри Томпсон посмотрел на женщину.

— Александра, я…

Та оборвала его на полуслове:

— Когда я думала, что сейчас умру, то осознала — вы трое самые важные для меня люди во всем мире. Ларри, есть какой-то шанс, что у тебя найдется свободное время в ближайшие пару дней? Я была бы счастлива, если б ты выбрался со мной показать Дженис и Майку город.

— Александра, — ответил Ларри, — для тебя я свободен каждую минуту каждого дня каждого года всей моей оставшейся жизни.

Он заулыбался и коснулся ее щеки.

— Даже когда у тебя появятся морщины.

Безбилетник

Кэрол дрожала под синим форменным пиджаком и пыталась не обращать внимания на растущую тревогу. Она разглядывала зал ожидания в терминале аэропорта и думала, что ярко одетые куклы крестьян в витринах — неуместный фон для мрачных полицейских, ходящих мимо. Горстка ожидавших посадки пассажиров с ненавистью следила за ними.

Когда Кэрол проходила мимо, один из пассажиров как раз говорил:

— Охота идет слишком долго. Загонщики недовольны.

Он обернулся к Кэрол:

— Стюардесса, сколько вы уже летаете?

— Три года.

— Вы выглядите слишком молодо даже для такого срока. Но видели бы вы мою страну до оккупации… Этот зал всегда был полон веселья. Когда я в последний раз возвращался в Америку, меня пришли проводить два десятка родственников. А на этот раз никто не осмелился. Не слишком-то разумно публично демонстрировать свои связи с Америкой.

Кэрол понизила голос:

— Сегодня полицейских намного больше, чем обычно. Вы не знаете, в чем дело?

— Сбежал один из членов подполья, — прошептал мужчина. — Его заметили поблизости около часа назад. Его наверняка поймают, но я надеюсь этого не увидеть.

— Посадка начнется через пятнадцать минут, — успокаивающе ответила Кэрол. — Простите, мне нужно встретиться с командиром.

Том только что вышел из оперативной комнаты. Их взгляды встретились, и Том кивнул. Кэрол задумалась, сколько же должно пройти времени, чтобы ее сердце перестало так колотиться при одном только взгляде на этого мужчину, чтобы она перестала думать о его великолепной фигуре в темной форме. Девушка напомнила себе: было время, когда она считала его просто очередным пилотом, а не мужчиной, в которого она влюблена.

Кэрол заговорила официально, глядя чуть в сторону:

— Командир, вы меня искали?

— Я хотел узнать: вы заходили к Полу? — таким же деловым тоном ответил Том.

Кэрол было стыдно признаться, что она даже не вспомнила о старшем стюарде за тот час, который они провели в Данубии. Полу стало плохо после ревакцинации, и он оставался на койке, пока самолет заправлялся для обратного рейса во Франкфурт.

— Нет, капитан. Я слишком увлеклась прятками, в которые играют наши друзья. — Она качнула головой в сторону полиции.

Том кивнул:

— Не хотелось бы мне быть этим беднягой, когда его поймают. Они определенно уверены, что он где-то на поле.

На мгновение голос Тома стал знакомым, доверительным, и Кэрол с готовностью взглянула на мужчину. Но в следующую секунду он снова стал командиром, который разговаривает со стюардессой.

— Пожалуйста, поднимитесь на борт и посмотрите, не нужно ли Полу чего-нибудь. Я захвачу нашего агента и приведу пассажиров.

В полумраке октябрьского вечера холодный аэропорт казался заброшенным. Следом за Кэрол к самолету шли трое полицейских. Взглянув на них, девушка вздрогнула. Затем поднялась на борт и отправилась проведать Пола.

Стюард спал, поэтому Кэрол осторожно укрыла его еще одним одеялом и вернулась в салон. «Еще десять минут, и все будут на борту», — подумала она и, взглянув на часы, достала зеркальце и поправила коротко стриженные светлые волосы, которые выбивались из-под форменной пилотки.

И в ту же секунду с ужасом поняла, что в зеркальце отражается чья-то тонкая рука, которая держится за стойку небольшого открытого шкафа за ее сиденьем. Кто-то пытался спрятаться в нише шкафа! В поисках помощи Кэрол с отчаянием выглянула в иллюминатор. Группа полицейских направлялась от соседнего самолета в ее сторону.

— Мадемуазель, отложите зеркало.

Голос был тихим. Вполне разборчивый английский, но с тяжелым акцентом. Кэрол услышала, как сдвигаются вешалки в шкафу. Она резко обернулась и увидела худого мальчишку лет семнадцати: густые светлые волосы и умные голубые глаза.

— Пожалуйста… не надо бояться. Я не причиню вам вреда.

Парень взглянул в иллюминатор и увидел стремительно приближающихся полицейских.

— Из этого самолета есть другой выход?

Прежние страхи Кэрол в одно мгновение сменились новыми. Теперь она боялась за мальчишку, на нее накатывало ощущение грядущей катастрофы. В его глазах застыл испуг; он попятился от иллюминатора, как попавший в ловушку зверек, умоляя, прося, протягивая руку к Кэрол.

— Если меня найдут, они убьют меня. Где мне можно спрятаться?

— Я не могу вас спрятать, — возразила Кэрол. — Они найдут вас, когда станут обыскивать самолет. Я не имею права вовлекать в это авиакомпанию.

Перед ее глазами всплыла ясная картинка: лицо Тома в момент, когда полиция находит на борту «зайца», особенно если его прячет Кэрол.

С трапа послышались шаги, тяжелые ботинки громыхали по металлу. В закрытую дверь начали громко стучать.

Кэрол завороженно смотрела в глаза мальчишки, в безнадежную надежду его взгляда. Она начала лихорадочно озираться. В шкафу висела форменная куртка Пола. Девушка схватила ее и сдернула с полки пилотку.

— Надень это, быстро.

Лицо парня просветлело. Он стремительно застегнул пуговицы и заправил волосы под пилотку. В дверь вновь постучали.

У Кэрол взмокли ладони, пальцы подрагивали. Она толкнула мальчишку на заднее кресло, схватила папку с судовыми документами и высыпала ему на колени багажные декларации.

— Не открывай рта. Если они спросят, как тебя зовут, я скажу — Джо Рейнольдс. И молись, чтобы они не проверяли паспорта.

Не чувствуя под собой ног, Кэрол двинулась к двери салона. Уже потянув за ручку, она осознала, что натворила и насколько жалка маскировка, которую она соорудила для парня. Удастся ли ей удержать полицию от обыска самолета? Ручка повернулась, и дверца открылась. Кэрол встала в проеме и, собравшись с духом, раздраженным тоном сказала полицейскому:

— В чем дело? Мы со стюардом заняты документами.

— Вы наверняка знаете, что сейчас идут поиски сбежавшего предателя. Вы не вправе препятствовать работе полиции.

— Это вы препятствуете моей работе. Я сообщу об этом командиру экипажа. Вы не имеете права входить в американский самолет.

— Мы обыскиваем все самолеты на летном поле, — отрезал старший группы. — Отойдите в сторону. Будет очень неприятно, если нам придется войти силой.

Кэрол поняла, что спорить бесполезно, и, быстро присев рядом с мальчишкой, прижалась к нему, прикрывая его своей спиной от прямых взглядов полицейских. В тусклом свете его форма вполне годилась для беглого осмотра, а поза парня скрывала отсутствие галстука.

Кэрол взяла несколько деклараций с его коленей и сказала:

— Ладно, Джо, давай заканчивать. Кралик, Уолтер, шесть бутылок коньяка, стоимость тридцать долларов. Одни часы, стоимость…

— Кто еще на борту? — спросил старший.

— Старший стюард, он спит на койке экипажа, — нервно ответила Кэрол. — Он очень болен.

Инквизиторский взгляд без всякого интереса миновал «Джо».

— Больше никого? Это единственный американский самолет на поле. Мы предполагаем, что предатель направлялся именно сюда.

Второй полицейский проверил туалеты, одежные шкафы и пол под сиденьями. Третий вернулся из кабины экипажа.

— Там только один мужчина, спит. Для нашего парня он слишком стар.

— Его видели неподалеку отсюда пятнадцать минут назад, — резко ответил старший. — Должен же он где-то быть.

Кэрол взглянула на часы. Одна минута восьмого. Сейчас пассажиры выйдут на поле. Она должна избавиться от полиции, спрятать мальчика, и все за пару минут.

Девушка встала, старательно прикрывая собой Джо. В противоположный иллюминатор было видно, как открываются двери зала ожидания.

— Вы уже обыскали самолет, — обратилась Кэрол к старшему группы. — Пассажиры сейчас будут подниматься на борт. Не могли бы вы уйти?

— Стюардесса, вы как-то подозрительно стараетесь избавиться от нас.

— Я еще не закончила заполнять документы. Этим сложно заниматься во время обслуживания пассажиров.

По трапу прогрохотали шаги. К старшему подошел еще один полицейский.

— Сэр, комиссар хочет срочно получить отчет о розыске.

К облегчению Кэрол, все полицейские поспешно вышли.

Когда они спустились, агент авиакомпании и пассажиры были уже у подножия трапа. Экипаж поднимался в самолет через передний вход.

— Джо! — крикнула Кэрол.

Мальчишка выбрался из кресла и скорчился в проходе. Кэрол толкнула его в хвост и указала на мужскую комнату:

— Туда. Сними форму и не открывай никому, кроме меня.

Она встала у двери кабины и выдавила улыбку, обращенную к агенту и пассажирам. Агент протянул ей манифест и стал ждать, пока она поздоровается с пассажирами и покажет им места.

В манифесте значилось шесть имен. Пять напечатаны, а первое — Владимир Карлов — вписано от руки. Рядом с этим именем имелось примечание: «исключительно любезно».

— Исключительно любезно… И кто же важная персона? — быстро спросила Кэрол у агента.

— Очень большая шишка, комиссар полиции Данубии. Он один из их самых жестоких мясников, так что обращайтесь с ним как можно мягче. Он задержался поговорить с разыскной группой о сбежавшем заключенном.

Сам комиссар — в ее самолете! Кэрол затошнило, но когда тот поднялся по трапу, она с улыбкой протянула комиссару руку. Карлов оказался высоким мужчиной чуть за пятьдесят, с плотно сжатыми губами и узкими ноздрями.

— У меня сороковое место.

Кэрол не могла позволить ему усесться в задней части салона.

— Полет до Франкфурта очень красив, — с легкой улыбкой заметила она. — Глупо садиться за крылом.

— Я предпочитаю сидеть в хвосте, — ответил он. — Так полет проходит намного глаже.

— Это один из наших самых гладких перелетов. Передние сиденья не тряские, а обзор будет намного лучше.

Комиссар пожал плечами и последовал за Кэрол по проходу. Она взглянула на манифест и подумала, сажать ли его рядом с другим пассажиром. Если посадить, они могут затеять разговор, и тогда комиссар вряд ли будет оглядываться, когда она выведет Джо из мужской комнаты. Но припомнив горькие слова того пассажира о поисках, она предпочла не рисковать. Кэрол усадила комиссара на третье место, засунула его сумку на полку и попросила пристегнуть ремень.

Пассажир на седьмом месте встал и направился в хвост. Кэрол перехватила его у дверей мужской комнаты.

— Сэр, пожалуйста, займите свое место. Самолет сейчас начнет движение.

Лицо мужчины было белым.

— Стюардесса, извините, мне может стать нехорошо. Я немного боюсь взлета.

Кэрол протянула руку и отвела пассажира от двери, пока он не понял, что та заперта.

— Я принесу вам таблетки, они помогут. Все должны находиться на своих местах, пока мы не наберем высоту.

Усадив мужчину в кресло, она схватила микрофон.

— Дамы и господа, я ваша стюардесса, Кэрол Даулинг. Пожалуйста, пристегните ремни и не курите, пока не погаснет табло. Наше место назначения — Франкфурт, ориентировочное время перелета — два часа пять минут. Скоро будут поданы легкие закуски. Пожалуйста, без колебаний спрашивайте все, что пожелаете. Приятного вам полета.

Когда она подошла к кабине экипажа, самолет уже закончил рулежку и двигатели заревели. Кэрол наклонилась к Тому:

— Капитан, кабина заперта.

Том так стремительно повернулся, что задел рукой ее волосы. Кэрол почувствовала тепло его прикосновения и неосознанно подняла руку к голове.

— Спасибо, Кэрол.

Двигатели ревели, и слова было трудно разобрать. Год назад Том смотрел бы на нее, а по губам читалось: «Кэрол, я тебя люблю», но это осталось в прошлом. На мгновение она безумно пожалела, что они так и не справились со своей размолвкой. Бессонными ночами Кэрол признавалась себе, что Том пытался: он зондировал почву, но она не отступала ни на шаг. Все его попытки неизменно заканчивались новыми ссорами; потом Тома на шесть месяцев перевели в Лондон, и они больше не встречались. А сейчас работали на одном рейсе. Два вежливых сотрудника без единого намека на то, что когда-то все было иначе.

Кэрол повернулась к салону, но Том жестом подозвал ее к себе. Он кивнул второму пилоту, и двигатели чуть притихли. Когда капитан отвернулся, Кэрол вдруг ощутила невероятное одиночество. За этот рейс было несколько минут, когда Том казался дружелюбным, близким. Минут, когда ей казалось, что они смогут все наладить. «Но все уже кончено, — подумала она. — Даже если мне удастся довезти Джо до Франкфурта, Том никогда меня не простит».

— Кэрол, ты уже разговаривала с комиссаром?

— Только когда показывала ему кресло. Он не очень разговорчив.

— Позаботься о нем как следует. Он очень важная персона. Они собираются запретить полеты американских авиакомпаний в Данубию. Если ему понравится обслуживание, возможно, это хоть чуть-чуть сыграет в нашу пользу. Как только мы окажемся в воздухе, я пришлю к тебе Дика, чтобы тот помог с ужином.

— Не надо! В смысле, это же просто холодные закуски. Там всего шесть пассажиров, я справлюсь.

Она вернулась в салон и, проходя мимо мужчины, который боялся взлетов, ободряюще улыбнулась. Самолет вышел на взлетно-посадочную полосу, и двигатели заревели в полную силу. Все пассажиры, включая комиссара, смотрели в иллюминаторы. Кэрол прошла в хвост, постучала в дверь мужской комнаты и тихонько позвала Джо.

Он бесшумно выскользнул в проход. В тусклом свете худощавый парень казался скорее тенью, чем человеком. Кэрол наклонилась к его уху.

— Последнее сиденье справа. Ложись на пол. Я прикрою тебя одеялом.

Он опасливо пригнулся и исчез между сиденьями. «Крадется, как кот», — подумала Кэрол. Точнее, котенок, исправилась она, припомнив мальчишеский пух на его лице.

С трудом сохраняя равновесие во взлетающем самолете и придерживаясь за стойку, Кэрол опустилась на сиденье у прохода рядом с Джо, выдернула из стойки одеяло, развернула и набросила на парня. Если смотреть мельком, все нормально, но пристальный взгляд сразу заинтересуется странным бесформенным холмиком.

Ее взгляд не отрывался от светящейся надписи: «Пристегните ремни. Не курить». «Attachez vos ceintures. Ne fumer pas». Пока надпись горит, у Кэрол есть отсрочка, островок безопасности. Но как только она погаснет, девушке придется включить яркое освещение салона. Пассажиры смогут вставать со своих мест, а укрытие Джо превратится в фарс.

Только сейчас она всерьез озаботилась тем, что с нею за это будет. Подумала, что скажет Том, и с тревогой вспомнила его прошлогоднюю реакцию, когда Кэрол стала причиной неприятностей на его судне.

— Но, Том, — возражала она, — почему я не должна была разрешать бедной девочке выпустить свою собаку из клетки? Девочка летела одна, в приемную семью, к незнакомцам. Мы летели ночью, в салоне было темно. Никто бы не узнал, если б та женщина не споткнулась, на свою беду, о собаку… Конечно, та ее тяпнула.

— Кэрол, — ответил Том, — возможно, когда-нибудь ты научишься следовать инструкциям. Та женщина была акционером компании и устроила скандал в главном офисе. Я взял вину на себя, потому что меня они точно не уволят. Но после семи лет работы с чистым послужным списком очень неприятно получить выговор.

Ей было неуютно вспоминать, как она вспыхнула. Она просто в восторге, сказала тогда Кэрол, что у него больше нет безупречного послужного списка. Может, теперь он расслабится и станет похож на человека. Может, теперь он перестанет относиться к инструкциям компании как к Библии. Вспомнить все сказанное было нетрудно, она слишком часто заново переживала ту ссору.

Девушка попыталась представить себе Чарли Райта, управляющего Северным отделением во Франкфурте. Чарли… он тоже был человеком компании. Он любил, когда самолеты вылетали и прилетали по расписанию, к полному удовлетворению пассажиров. Чарли определенно рассердится, когда узнает о необходимости сообщать в главный офис о безбилетнике, и, несомненно, отстранит ее от работы или сразу уволит.

Одеяло Джо немного сдвинулось, и мысли Кэрол тут же переключились на поиск безопасного убежища для парня. Самолет выровнялся. Надпись погасла, и Кэрол медленно встала. Отчаянно не желая этого делать, она потянулась к выключателю на перегородке и включила полное освещение салона.

Кэрол начала разносить журналы и газеты. Мужчина, который так нервничал при взлете, сейчас расслабился.

— Стюардесса, эта таблетка здорово помогла. — Взял газету и стал ощупывать карманы в поисках очков. — Наверное, оставил их в пальто.

Он встал и пошел в хвост.

— Позвольте, я вам их принесу, — оцепенело произнесла Кэрол.

— Нет-нет, не надо.

Пассажир прошел мимо укрытия Джо. Кэрол, едва дыша, шла следом. В опрятном салоне одеяло выглядело откровенно неуместно. Пассажир нашел очки, повернулся к проходу и замер. Кэрол быстро сообразила, что он аккуратист по природе — расправил пальто на вешалке, разгладил уголки газеты. В следующую секунду он приберет одеяло. Мужчина уже наклонялся со словами:

— Должно быть, оно выпало…

— Прошу вас! — выдохнула Кэрол, цепко ухватив его за руку. — Пожалуйста, не беспокойтесь. Я уберу его через минуту. Вы наш гость, — выговаривала она, легонько подталкивая мужчину дальше. — Если капитан увидит, что я позволила вам заняться уборкой, он выбросит меня в иллюминатор.

Пассажир заулыбался и направился к своему месту.

Кэрол безнадежно разглядывала салон. Одеяло слишком заметно. В любую минуту кто-нибудь мог зайти в хвост самолета и обнаружить Джо.

— Журнал, стюардесса.

— Конечно.

Кэрол отнесла журнал пассажиру, сидящему за комиссаром, потом двинулась дальше.

— Комиссар Карлов, не желаете полистать журнал?

Комиссар сосредоточенно поджал губы, тонкие пальцы постукивали по подлокотнику.

— От меня, стюардесса, ускользают какие-то кусочки информации. Что-то сказанное мне не соответствует общей картине. Однако, — холодно улыбнулся он, — рано или поздно все сойдется. Оно всегда сходится.

Карлов отмахнулся от журнала.

— Где у вас фонтанчик для питья?

— Я принесу вам стакан воды… — предложила Кэрол.

Он начал вставать.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Я не люблю так долго сидеть. Схожу сам.

Фонтанчик был напротив того кресла, где прятался Джо. А комиссар вряд ли страдал от недостатка наблюдательности. Он непременно заинтересуется одеялом.

— Нет! — воскликнула Кэрол, встав поперек прохода. — Сейчас самолет будет трясти. Капитан предпочитает, чтобы пассажиры не разгуливали по салону.

Комиссар многозначительно посмотрел на погасшую надпись.

— Если вы позволите мне пройти…

Самолет чуть наклонился. Кэрол качнулась к комиссару, сознательно выронив журналы. Ситуация становилась неприятной.

Если она сможет задержать комиссара, Том непременно включит надпись. Комиссар раздраженно посмотрел на нее и подобрал с пола несколько журналов.

Кэрол, загораживая проход, медленно подняла остальные, тщательно сортируя их по размеру. Наконец, не в силах придумать что-то еще, выпрямилась. И тут вспыхнула надпись «Пристегните ремни».

Комиссар наклонился в кресле и пристально смотрел на Кэрол, которая сходила к баку, набрала стакан воды и принесла ему. Вместо благодарности он заметил:

— Похоже, этот знак ответил на ваши мольбы, стюардесса. Должно быть, для вас очень важно, чтобы я не покидал своего кресла.

Вспышка паники Кэрол сменилась злостью. Он что-то знал и забавлялся, глядя, как она выкручивается. Девушка забрала у мужчины почти нетронутый стакан.

— Сэр, сейчас я раскрою вам коммерческую тайну. Когда мы берем на борт важного пассажира, рядом с его фамилией в манифесте делается специальная отметка. Эта отметка означает, что мы должны безупречно обслуживать этого человека. Вы — именно такой пассажир, и я стараюсь сделать ваш перелет как можно приятнее. Правда, боюсь, пока мне это не очень удается.

Дверь кабины открылась, и оттуда вышел Том. Все пассажиры сидели в передней части салона. Кэрол стояла за последним из них. Скорее всего, Том просто хочет поздороваться с пассажирами. Он не пойдет в хвост, поскольку там никто не сидит.

Том поприветствовал комиссара, пожал руку мужчине, сидящему сзади, указал на гряду облаков двум приятелям, которые играли в шашки. Кэрол с болью наблюдала за каждым его движением. Всякий раз, когда она видела его, в памяти всплывало иное: День памяти в Гандере и их рейс, отмененный из-за жуткой метели. В тот вечер они с Томом затеяли игру в снежки. Том взглянул на часы и сказал: «А ты знаешь, что уже две минуты первого июня? Я еще никогда не целовал девушку в метель первого июня». Его холодные губы коснулись ее щеки, потом нашли ее губы, и Кэрол стало тепло. «Кэрол, я люблю тебя». Тогда он впервые произнес эти слова.

Кэрол проглотила боль и вернулась к реальности. Она стоит в проходе, перед нею — Том, Джо в опасности, и выхода нет.

— Кэрол, тебе точно не нужна помощь с ужином?

Том говорил безразличным тоном, но его взгляд искал Кэрол. Неужели он тоже что-то вспоминает?

— Нет-нет, спасибо, — ответила она. — Я сейчас им займусь.

Это означало, что сейчас она пойдет в бортовую кухню и оставит Джо на волю судьбы.

Том откашлялся. Казалось, он тщательно выбирает слова.

— Кэрол, а каково тебе быть единственной женщиной на борту?

Слова на несколько секунд зависли в воздухе, и только потом до Кэрол дошла их значимость. Она оглядела пассажиров. Комиссар, мужчина, который боялся взлета, мужчина лет сорока, пожилой человек — сейчас он спит, двое приятелей за шашками. Мужчины, одни мужчины. Она молилась об укрытии для Джо, и Том указал на него! Дамская комната! Идеально. И так просто.

Сейчас, под взглядом Тома, она небрежно заметила:

— Я люблю быть единственной женщиной, капитан. Нет конкуренции.

Том уже повернулся к кабине, но замешкался.

— Кэрол, выпьем вместе кофе, когда прилетим во Франкфурт? Нам нужно поговорить.

Вот оно. Ему тоже ее не хватало. Если она сейчас скажет ему: «Я обнаружила на борту безбилетника», все будет легко. Том получит благодарность, Данубия будет признательна. Возможно, Северная линия будет расширена, и все прошлогодние неприятности Тома останутся в прошлом. Но она не могла убить Джо, даже ради любви Тома.

— Спро́сите меня еще раз во Франкфурте, если захотите, — ответила она.

Когда Том вернулся в кабину, Кэрол присела в кресло рядом с Джо и быстро оглядела пассажиров. Шашки полностью захватили игроков. Пожилой мужчина дремал. Сорокалетний следил за облаками. Аккуратист склонился над газетой. Комиссар откинулся на спинку своего кресла. Не стоило рассчитывать, что он уснул. В лучшем случае — глубоко задумался. Оставалось надеяться, что он не обернется.

Кэрол наклонилась к укрытому одеялом холмику.

— Джо, ты должен пробраться в хвост. Дамская комната слева. Заберись туда и запри дверь.

В следующую секунду она встретилась взглядом с комиссаром, который обернулся в кресле и посмотрел назад.

— Джо, сейчас я выключу свет. Когда он погаснет, быстро выбирайся оттуда! Ты понял?

Джо высунул из-под одеяла голову. Его волосы были растрепаны, глаза моргали от сильного света. Он выглядел двенадцатилетним подростком, которого внезапно разбудили. Только взгляд — усталый, напряженный — был взглядом мужчины.

Слабый кивок заверил Кэрол, что парень все понял. Она встала. Комиссар выбрался из своего кресла и торопливо шел к ней.

Всего секунда, и она дотянулась до выключателя. Свет в салоне погас. Со стороны пассажиров послышались тревожные возгласы. Кэрол постаралась вскрикнуть громче всех:

— Простите! Очень глупо с моей стороны! Я не могу найти нужный выключатель…

Щелчок запирающейся двери — она услышала его или только понадеялась?

— Стюардесса, включите свет!

Ледяной голос. Мужская рука грубо схватила ее за плечо.

Кэрол щелкнула выключателем и уставилась в лицо комиссара. В лицо, искаженное от ярости.

— Зачем? — гневно спросил он.

— Что «зачем», сэр? Я только собиралась взять микрофон, чтобы объявить ужин. Вы же видите, микрофон совсем рядом с выключателем.

Комиссар изучал панель, его ярость уступала место неуверенности. Кэрол включила микрофон.

— Надеюсь, что вы все уже проголодались. Через несколько минут я приготовлю ужин, а пока вы ждете, у нас есть коктейли. «Манхэттен», «Мартини» или «Дайкири». Сейчас я подойду и приму ваши заказы.

Она обернулась к комиссару и почтительно спросила:

— Коктейль, сэр?

— Стюардесса, а вы выпьете со мной?

— Я не могу пить на работе.

— Я тоже.

Что он имел в виду, думала Кэрол, неся поднос с коктейлями. Очередные кошки-мышки, решила она, вынимая готовую еду из кухонного холодильника и раскладывая ее по подносам. Стюардесса особо позаботилась о подносе комиссара, аккуратно сложив салфетку и налив кофе в самую последнюю минуту, чтобы от него еще шел дымок.

— Мне казалось, рейс обычно обслуживают два стюарда? — заметил комиссар, когда она поставила перед ним поднос.

— Да, но старший стюард болен. Он слег.

Она обслужила остальных, налила вторые чашки кофе, отнесла подносы экипажу. Том передал управление второму пилоту и сел за штурманский столик.

— Буду рад, когда мы доберемся до Франкфурта, — тревожно сказал он. — При попутном ветре нам останется около получаса. Весь полет нервничаю. Что-то не в порядке, но я не могу сообразить, что именно… — Ухмыльнулся. — А может, я просто устал и мне не хватает чашечки твоего кофе, Кэрол.

Девушка поддернула занавеску, отделяющую комнату экипажа.

— Пол что-то долго спит.

— Он недавно проснулся и попросил свою куртку. Собирался помочь тебе. Но я сказал ему лежать. Он паршиво себя чувствует.

Судьба Джо все время висела на волоске. Если бы Пол вышел, он бы увидел Джо. Если б не куртка Пола, полиция нашла бы Джо. Если б Том не сказал, что она единственная женщина на борту…

— Если нам осталось полчаса, я соберу подносы.

Она двинулась по проходу, собирая подносы. Поднос комиссара остался нетронутым. Мужчина уставился куда-то в пол. Кэрол почувствовала, что его лучше не беспокоить. Она собрала и сложила все остальные подносы. Но когда часы подсказали, что до приземления осталось десять минут и вновь вспыхнула надпись «Пристегнуть ремни», Кэрол подошла к комиссару.

— Могу я забрать его, сэр? Боюсь, вы не много съели.

Комиссар внезапно встал.

— Мисс, ваша затея едва не сошла вам с рук, но до меня наконец дошло, в чем дело. В Данубии разыскная группа отчиталась, что старший стюард болен, а стюардесса проверяла багажные декларации со стюардом.

Его лицо исказила злобная гримаса.

— Почему же стюард не помог вам с ужином? Потому что его не существует.

Пальцы комиссара впились в плечо Кэрол.

— Наш заключенный все-таки пролез в этот самолет, и вы его спрятали!

Кэрол боролась с паникой.

— Отпустите меня.

— Он на борту, правда? Ну ничего, еще не поздно. Капитан должен повернуть обратно, в Данубию. И там мы тщательно обыщем весь самолет.

Он оттолкнул девушку и бросился к двери в кабину экипажа. Кэрол схватила его за руку, но мужчина отмахнулся от нее. Остальные пассажиры поднимались, растерянно глядя на них. Эти люди, которые с такой горечью наблюдали в аэропорту за полицейскими розысками, — ее последняя надежда. Но помогут ли они?

— Да! Ваш сбежавший заключенный — на борту! — выкрикнула Кэрол. — Мальчишка, которого вы мечтаете расстрелять. Но я вам не позволю!

На секунду все пассажиры замерли. Самолет снижался, и люди крепко держались за спинки сидений. Кэрол, в полном отчаянии, уже не ждала от них помощи. Но тут, будто внезапно поняв, что происходит, они бросились вперед. Сорокалетний мужчина заслонил собой дверь и сбросил руку комиссара с дверной ручки. Игрок в шашки завернул ему руки за спину. Самолет наклонился над полем, в иллюминаторе сверкнули посадочные огни. Слабый толчок… Франкфурт!

Пассажиры выпустили комиссара, когда дверь кабины открылась. В проеме появился разъяренный Том.

— Кэрол, какого дьявола тут происходит?

Девушка подошла к нему, прикрыв глаза от ярости комиссара и реакции капитана, которая последует за ее словами. Ее подташнивало.

— Капитан, — произнесла она, едва ворочая языком и с трудом подставляя слова на место, — я хочу сообщить о безбилетном пассажире на борту…

Кэрол с признательностью глотнула горячий кофе в кабинете представителя авиалинии. В минувший час перед нею мелькали размытые силуэты сотрудников аэропорта, полицейских, фотографов. Ярким пятном осталось только требование комиссара: «Этот человек — гражданин моей страны. Он должен быть немедленно депортирован на родину». И ответ представителя авиакомпании: «Как это ни прискорбно, мы обязаны передать безбилетного пассажира правительству в Бонне.[4] Если его рассказ подтвердится, ему будет предоставлено убежище».

Она смотрела на свою руку. Джо поцеловал ей руку, прежде чем его забрала местная полиция.

— Вы подарили мне жизнь, мое будущее, — сказал он.

Дверь медленно отворилась, и в кабинет вошел Чарли Райт, представитель авиакомпании. Следом за ним шел Том.

Райт с порога обратился к Кэрол:

— Ну что, гордишься? Чувствуешь себя героиней? Ждешь завтрашних заголовков газет? «Стюардесса прячет безбилетника. Захватывающий полет из Данубии». В газетах не напечатают, что Северную авиакомпанию больше не захотят видеть в Данубии и из-за тебя она потеряет несколько миллионов. Кэрол, ты можешь отправляться домой. В Нью-Йорке будет слушание, но сейчас… Ты уволена!

— Я так и предполагала. Но, имейте в виду, Том ничего не знал об этом безбилетнике.

— Капитан должен знать обо всем, что происходит в его самолете, — отрезал Райт. — Том, скорее всего, получит строгий выговор, если не начнет геройствовать и брать вину на себя. До меня доходили слухи, что за ним такое водится.

— Это правда, — ответила Кэрол. — Он взял мою вину на себя, а у меня не хватило порядочности его поблагодарить.

Она посмотрела Тому в глаза. Выражение его лица было подозрительно непроницаемым.

— Том, в прошлом году ты по праву злился на меня. Я поступила абсолютно неправильно. А в этот раз мне очень жаль, что я доставила всем столько неприятностей, но я не могла поступить иначе.

Девушка, борясь со слезами, обернулась к Чарли:

— Если вы закончили, я иду в гостиницу. Я просто валюсь с ног.

Райт посмотрел на нее с долей сочувствия:

— Кэрол, неофициально я тебя понимаю. Официально же…

Она выдавила улыбку:

— Спокойной ночи.

Девушка вышла из кабинета и пошла вниз по лестнице.

Том догнал ее уже на площадке.

— Слушай, Кэрол, давай внесем ясность — я очень рад, что мальчишка выбрался оттуда. Ты не была бы девушкой, которую я люблю, если б отдала его тем мясникам.

«Девушка, которую я люблю».

— Но слава богу, что ты больше не будешь летать на моем самолете. Я бы все время сидел на иголках и думал, что происходит в салоне.

Он обнял Кэрол.

— И раз уж ты не летаешь со мной, я хочу, чтобы ты забирала меня из аэропорта. Можешь прятать на заднем сиденье шпионов, собак и все, что пожелаешь. Кэрол, я пытаюсь попросить тебя стать моей женой.

Кэрол посмотрела на мужчину, на его статную фигуру и нежность в его взгляде. Потом его теплые губы прижались к ней, и он произнес те слова, которые она так долго хотела услышать: «Кэрол, я люблю тебя».

Зал ожидания терминала был тихим и темным. Мгновение — и они вместе двинулись по ступенькам, и только эхо шагов бежало впереди.

Когда ломается ветка

Майкл отчаянно хватался за высохшую ветку, его тельце зависло высоко в воздухе. Он умоляюще смотрел на Мэрион, но та держала в руке огромную телефонную трубку: звонила тому человеку, который должен был заняться деревом. Питер спрыгнул на сухую ветку, и она с тошнотворным хрустом сломалась. Питер уцепился за ствол, а Мэрион зачарованно следила, как Майкл летит вниз, пока его тело, разбитое и изломанное, не улеглось на террасе. Мэрион взглянула на телефонную трубку, но та обернулась мертвой веткой. Она выронила ветку и закричала: «Майкл! Майкл!» Ее голос превратился в тонкий, пронзительный вопль…

Она проснулась с именем Майкла на губах. Скотт крепко обнимал ее.

— Тот же сон, дорогая? — мягко спросил он.

— Да, да, — прорыдала она. — Это мы с Питером… Мы его убили.

Скотт нежно встряхнул ее.

— Мэрион, ты должна перестать мучить себя. Майкл упал с дерева. Такое случается… в пять лет мальчишки обожают лазать по деревьям, и иногда они падают. Но если ты будешь винить в этом несчастном случае себя или Питера, это не вернет нам Майкла.

— Питер говорил мне о сухой ветке. Если бы это сказал кто-то другой, я бы занялась ею, но Питер был таким маленьким надоедой…

Мэрион уже много раз повторяла это, всегда одними и теми же словами. Она отстранилась от Скотта и выбралась из постели.

— Через минуту я успокоюсь. Просто сегодня…

— Я знаю, — тихо сказал Скотт. — Сегодня он пошел бы в подготовительный класс. Я не забыл.

От боли Мэрион прикрыла глаза.

— Почему ты так и не скажешь? — безжизненно произнесла она. — Я украла у тебя сына. Ты всегда говорил, что я не обращаю внимания на вещи, которые требуют починки…

Скотт уселся на кровати и потянулся за своим халатом.

— Милая моя, Майкл погиб три месяца назад. Это трагическая случайность. Ты не крала у меня сына, но ты сознательно отстраняешься от меня. Каждый день ты уходишь чуть дальше. Разве мы не можем вместе смириться с нашей потерей?

Мэрион угрюмо покачала головой.

— Если бы только я послушалась Питера… Он всегда говорил мне, что делать. — Она безрадостно рассмеялась. — Он был больше похож на тебя, чем твой собственный сын.

Скотт натянул халат.

— Мэрион, пока ты не простишь себя и Питера, ты не сможешь пережить потерю Майкла. Ты не должна винить себя и не вправе ненавидеть Питера. Он просто маленький мальчик, и одному богу известно, как Майкл его обожал.

Мэрион механически водила щеткой по волосам.

— Если б не Питер, он был бы жив. Если бы Питер не полез за ним следом на ту ветку…

Скотт, идущий в душ, остановился.

— Когда позвонит агент по недвижимости, скажи, что те люди могут снять дом. Может, если на время вернуться в город, станет полегче.

Он был прав. Когда Мэрион смотрела днем в фасадные окна, она видела детей, играющих на улице. Окна слева выходили на толстые деревья и живую изгородь, но в них все равно виднелся угол дома Питера. Задние окна выходили на террасу и огромный вяз, с которого Майкл…

Она пошла на кухню и стала готовить завтрак.

Потом, когда Скотт уже ушел, Мэрион налила себе еще кофе и вернулась за обеденный стол. Когда-то она больше всего любила это время дня: Майкл, еще в пижаме, переполненный вопросами, которые, наверное, копились в нем всю ночь. Единственное время, которое она проводила вдвоем с сыном, потому что сразу после завтрака звенел звонок и Майкл радостно спрыгивал со стула, восклицая: «Питер! Питер пришел!»

Мэрион невольно взглянула на дверь кухни. Ей казалось, что если сейчас открыть дверь, там будет стоять Питер — Питер, друг ее сына, светловолосый мальчишка, чьи волосы казались седыми рядом с иссиня-черной шевелюрой Майкла; Питер, низкорослый и крепенький, почти квадратный рядом со стройным Майклом.

Кофе остывал, а Мэрион размышляла, что же такого Майкл нашел в Питере. С того дня, как этот мальчишка переехал сюда жить со своей двоюродной теткой, он будто приклеился к Майклу. Мэрион жалела его. Спору нет, он был одиноким ребенком, осиротевшим и живущим с больной старухой, но как он все-таки раздражал…

Всякий раз, когда они с Майклом затевали игру и что-то случалось, именно Питер приводил Майкла домой с царапиной или синяком.

— Мы играли, и он упал. Я нечаянно на него прыгнул. Я не хотел.

Однажды Мэрион спросила у него:

— Питер, ты хоть раз приземлялся на собственную попу?

Он ухмыльнулся; светло-карие глаза сияли, не замечая ее раздражения.

— Неа.

В дождливые дни, когда мальчики играли в доме, Мэрион точно знала, что хотя бы одна игрушка Майкла окажется разобранной. Скотт отказывался расстраиваться, когда Мэрион рассказывала ему об этом.

— Милая, этот мальчик — инженер, — заметил он. — Он хочет знать, как все работает. Пока он в основном разбирает вещи на части. Следующим шагом он начнет собирать их. Так и будет; погоди — и сама увидишь.

— К этому времени у Майкла не останется игрушек, — ответила Мэрион.

Сам Майкл совершенно не возражал. Он обожал Питера. Даже когда тот уходил домой на обед, он всегда торопился обратно и чаще всего делил десерт с Майклом.

«Если б только он не был таким надоедой, — тоскливо подумала Мэрион. — Если б он не пытался все время говорить мне, что делать». Питер вечно замечал все сломанное и требующее починки. «Миссис Блейн, у вашего тостера провод протерся… Миссис Блейн, вы не должны завязывать шнурок Майкла, когда он рвется, вы должны дать ему новый… Миссис Блейн…»

Ее мысли неизбежно перетекли на ту июньскую субботу. Она сидела на террасе и читала. На деревьях — изумительная красота — распустились все листья, и Майкл с Питером играли на заднем дворе. Обоих ужасно возбуждал предстоящий осенью детский сад, и Майкл прибежал к ней с очередным вопросом:

— А нам правда разрешат пойти в садик? Откуда они узнают, что нам обоим пять с половиной?

Она улыбнулась его серьезным серым глазам и дала особое — крест на сердце — обещание: она отведет их в школу и скажет учителю, чтобы тот их пустил. Мэрион глубоко ушла в книгу и тут внезапно поняла, что рядом стоит Питер.

— Знаете, там есть сухая ветка, — объявил он.

— Сухая ветка?

— Прямо вон там, — ответил он и указал на вяз, затеняющий террасу. — Видите?

Он был прав. На одной из ветвей не было листьев.

— Ну ладно, мы о ней позаботимся.

Она попыталась вернуться к книге.

— Вы должны позвонить рабочему, чтобы он ее спилил. Она может упасть и поранить нас.

Мэрион почувствовала, что потихоньку закипает.

— Питер, — наконец произнесла она, — я позвоню рабочему, когда соберусь, но не сомневайся — если эта ветка упадет, с твоей удачей ты окажешься в ста милях отсюда.

Он улыбнулся, принимая шутку, и вернулся к Майклу. Мэрион посмотрела на дерево. Ветка однозначно сухая, а местные рабочие как раз заняты обрезкой деревьев у дома напротив. Она видела их грузовик. Если она сейчас позвонит им…

Мэрион крепко взялась за книгу. Не хватало еще получать указания от пятилетнего мальчишки. Эта ветка мертва с прошлой осени. Если она не свалилась зимой под тяжестью снега и выдержала мартовский ветер, то наверняка провисит там еще пару дней.

А на следующий день Майкл залез на нее, и она сломалась.

Мэрион не могла стереть эту сцену из памяти: тело Майкла на террасе, лежащая рядом ветка, и Питер — нога на обломанном суке, руки цепляются за ствол дерева…

Это была ее вина, но и вина Питера. Майкл залез на сухую ветку, но если бы Питер не полез следом — Питер, который знал, что эта ветка опасна, — ничего могло и не случиться. Могло…

Когда Майкла везли в больницу, он был в коме. Он открыл глаза и заговорил только один раз. «У нас с Питером есть здоровский секрет. Питер…»

«Питер». Это было его последнее слово.

Мэрион встала. Механически прибрала со стола и на кухне. Потом пошла наверх переодеться. Она отказалась от уборщицы, решив, что от физического труда — веник, мастика, пылесос — будет уставать и сможет лучше спать ночью. Но без Майкла дом и так был непривычно опрятным.

Мэрион одевалась медленно, но когда закончила, было всего четверть девятого. Она закрутила волосы в узел и спустилась вниз. Выглянула на крыльцо — и сразу пожалела об этом. Соседские дети — свежеумытые, причесанные, на удивление опрятные в новой одежде и сияющих туфлях — спешили мимо, возбужденно обсуждая открытие школы. В этом потоке заметно выделялись подготовишки. Они цеплялись за материнскую руку в испуге пополам с нетерпением.

«И мы бы шли с ними», — подумала Мэрион, вцепившись в перила крыльца. У нее не хватало сил сделать несколько шагов до двери и зайти в дом. Она стояла и смотрела, как мимо идут дети, по двое, по трое и большими группами, пока не исчезли последние. Все, кроме одного. Уже было без четверти девять, и он, немного запаздывая, шел по пустой улице…

Питер! Мэрион оторвала от него взгляд и посмотрела вниз, с такой силой сжимая перила, что костяшки пальцев побелели. Затем заставила себя вновь посмотреть на мальчика.

Мэрион не видела его со дня похорон. После трагедии Питер был в сильном шоке и три дня пролежал в кровати. Но когда они выходили с кладбища, он стоял и ждал. «Миссис Блейн, — сказал он. — Майкл…»

Она слышала собственный голос — сорванный, безумный: «Уберите его от меня! Уберите его с глаз моих!»

И не видела Питера все лето. Его старая тетка увезла мальчика в какой-то пансионат.

Казалось, Питер за это время подрос. Он не замечал Мэрион, но шел медленно, глядя себе под ноги. Выглядел он несчастным и одиноким. Мэрион продолжала смотреть на него, шепча про себя: «Я ненавижу этого ребенка». Но едва она произнесла эти слова, как Питер поднял взгляд, заметил ее и улыбнулся. Он улыбнулся так, будто ждал здесь Мэрион, но боялся, что она опоздает. Ей послышался голос Майкла: «Питер — мой друг».

Не раздумывая, Мэрион спустилась с крыльца и пошла по мощеному тротуару. Ей казалось, что ее тащат, как будто Майкл настойчиво тянул за руку, как всегда, когда ему хотелось, чтобы мама поторопилась. Мэрион казалось, что сын напоминает ей про обещание — крест на сердце — проводить их с Питером в школу в самый первый день.

Она сдержит обещание. Она пойдет с Питером. И не важно, как Мэрион относится к ребенку. Нельзя, чтобы маленький мальчик в первый раз шел в школу в одиночестве.

Мэрион подошла к нему. Ее губы пересохли и потрескались. Скотт сказал, она не сможет пережить потерю Майкла, пока не простит этого ребенка.

— Привет, Питер, — еле слышно произнесла она.

Его «здрасте» прозвучало совсем обыденно, будто и не было этих трех месяцев.

— Я провожу тебя в школу, — сказала она.

Он кивнул и вприпрыжку пошел рядом.

— Я знаю. Майкл сказал, вы обещали.

На имени друга его голос дрогнул, и Мэрион с невольным сочувствием осознала: у Питера тоже было одинокое лето.

Мэрион взглянула на его пустые ладошки.

— А ты не взял с собой бутерброды или деньги на завтрак? — спросила она. — В письме из школы говорилось, что их надо брать.

— Знаю, — смиренно ответил Питер. — Я напомнил тете вчера вечером, но она забыла. Она все забывает.

В его голосе прорезалась тревога.

— Я не проголодаюсь, но как вы думаете, мне не нужно было взять с собой лист?

— Лист? — переспросила Мэрион.

— Да. Дети, которые пошли в подготовительный класс в прошлом году, сказали нам с Майклом, что нужно принести с собой лист или еще что-нибудь, о чем можно рассказать в «Покажи и расскажи». Майкл пытался сорвать очень большой лист, когда упал. Я говорил ему, что еще много времени, но ему все равно хотелось достать лист.

«Майкл потянулся за листом».

Мэрион прикрыла глаза, вновь увидев ту сцену на заднем дворе. Потом резко остановилась и обернулась к Питеру:

— Но зачем Майкл полез на сухую ветку? На ней же нет листьев.

Питер озадаченно взглянул на нее.

— Он упал не с сухой ветки. Он был над нею. Когда он упал, я испугался и встал на сухую ветку, чтобы его поймать, и вот тогда она сломалась. Но я держался за дерево.

Мэрион упала на колени перед Питером и взяла его за плечи.

— Питер, пожалуйста, — выговорила она, — это ужасно важно. Ты уверен, что Майкл упал не с сухой ветки? Ты точно-точно уверен?

Казалось, сейчас Питер озадачен еще сильнее.

— Но я же сказал вам — он пытался достать лист.

Рыдая, она притянула его голову к себе.

— Спасибо тебе, спасибо…

«Я не убила сына. Я не убила сына. Ох, Майкл…» Впервые со дня смерти сына звуки его имени несли мир. Ей показалось, что сейчас она укладывает сына спать — согревает, укутывает, а дальше он сможет обойтись без нее.

Питер немножко отодвинулся.

— У нас с Майклом был здоровский секрет. Давайте я лучше расскажу вам о нем.

С последним вздохом Майкл пытался рассказать ей об этом секрете.

— Расскажи.

— Ну… — начал он гордо, но с некоторой опаской, — это просто Майкл сказал, что после вас и его папы я — его самый лучший друг. И если вы больше не будете на меня злиться, можно я им останусь? Потому что у вас есть лучший друг мистер Блейн, а у меня нет никого, кроме Майкла.

Мэрион внезапно ощутила костлявые плечики Питера. Он ужасно исхудал за лето.

— Из меня не такой уж хороший друг для мистера Блейна, и вообще, — нетвердо произнесла она. — Но, Питер, конечно, ты останешься лучшим другом Майкла и нас с мистером Блейном тоже, если захочешь. И вот что я тебе скажу — я буду ждать тебя после школы, и мы попросим других мальчиков приходить играть с тобой.

Она улыбнулась в его сияющие глаза.

— Тебе бы этого хотелось?

Игрушки Майкла сложены в коробки в подвале. Ей придется достать их — Питер всегда так радовался, разбирая их на части. Мэрион взяла ладошку мальчика и легонько пожала.

— Могу поспорить, — сказала она, — теперь у тебя здорово получается собирать разобранное.

Голоса в угольном ящике

Когда они приехали, было уже темно. Майк свернул с грунтовой дороги на длинную подъездную дорожку и остановил машину перед коттеджем. Агент по недвижимости обещала, что в доме будет тепло и включен свет. Она явно не верила в экономию электричества.

Над входом тускло желтела лампа от насекомых, рассеянные лучи дрожали в капельках мороси. Сквозь прикрытые жалюзи пробивался слабый свет, едва очерчивая окна с мелким переплетом.

Майк потянулся. За последние три дня он проводил за рулем по четырнадцать часов, и это заметно сказалось на его мышцах. Он откинул со лба темно-каштановые волосы, сожалея, что не подстригся перед отъездом из Нью-Йорка. Когда у Майка отрастали волосы, Лори всякий раз принималась его дразнить. «Кудрявый, ты выглядишь тридцатилетним римским императором, — заявляла она. — Для комплекта не хватает только тоги и лаврового венка».

Она уснула около часа назад. Сейчас ее голова покоилась у него на бедре. Майку ужасно не хотелось ее будить. Даже сейчас, едва различая ее черты, он знал: во сне напряженные морщинки вокруг рта разгладились, а с лица исчез страх.

Четыре месяца назад у нее начались повторяющиеся кошмары, которые заставляли ее кричать: «Нет! Я не пойду с вами! Я не буду с вами петь!»

Потом крики переходили в истерические рыдания. «Майк, я не знаю, кто они, но они хотят меня. Я не вижу лиц, но они стоят кучкой и манят меня».

Он отвел Лори к психиатру, который выписал лекарства и начал интенсивную терапию. Но кошмары продолжались и не ослабевали. Они превратили одаренную двадцатичетырехлетнюю певицу, только что закончившую выступать в своем первом бродвейском мюзикле, в дрожащую тень, которая боялась оставаться одна после наступления темноты.

Психиатр предложил им съездить в отпуск. Майк рассказал ему о летних днях, которые он проводил на озере Ошби в доме своей бабушки, в сорока милях от Милуоки.

— Моя бабушка умерла в прошлом сентябре, — пояснил он. — Дом выставлен на продажу. Лори никогда не была там, и она любит воду.

Врач одобрил эту идею.

— Но будьте осторожны, — предостерег он. — Она в тяжелой депрессии. Я уверен, что эти кошмары — реакция на детские переживания, но они подавляют ее.

Лори с готовностью подписалась под возможностью уехать. Майк был младшим партнером в юридической фирме отца.

— Делай что угодно, если это поможет Лори, — сказал ему отец. — Поживите там столько, сколько понадобится.

«Я помню чистые звуки, — думал Майк, с растущей тревогой изучая сумрачный коттедж. — Помню воду, в которую я ныряю, теплое солнце на лице, ветер в парусах и лодку, плывущую по озеру».

На дворе был конец июня, но с таким же успехом это могло оказаться начало марта. Судя по радиопрогнозу, холодный фронт захватывал Висконсин еще на три дня. «Хорошо бы в ящике оказалось достаточно угля для печи, — подумал Майк. — Или агент лишится этого лота».

Придется разбудить Лори. Не стоило оставлять ее одну в машине, даже на минуту.

— Солнышко, мы приехали, — с деланой бодростью произнес он.

Лори вздрогнула. Майк почувствовал, как она сначала напряглась, а потом, когда он ее обнял, расслабилась.

— Тут так темно, — прошептала она.

— Сейчас мы зайдем в дом и включим побольше света.

Он помнил, что замок на двери требует особого подхода. Нужно потянуть дверь на себя, и только потом ключ войдет в цилиндр. В маленькой прихожей горел ночник, включенный в розетку. Тепла в доме почти не было, но не было и того пронизывающего холода, которого он боялся.

Майк торопливо включил верхний свет. Обои с рисунком из ползущего плюща выцвели и запачкались. Пять последних лет бабушка провела в доме престарелых, и на лето дом сдавался. Майк помнил, как в нем было чисто, тепло и уютно, когда бабушка жила здесь.

Молчание Лори являлось плохим признаком. Взяв ее под руку, Майк провел женщину в гостиную. Мягкая велюровая мебель, на которой было так удобно пристраиваться с книгой, стояла на прежних местах, но тоже испачкалась и протерлась.

Майк беспокойно нахмурился.

— Прости, милая. Приезд сюда — паршивая идея. Не хочешь поехать в мотель? Мы проезжали мимо парочки вполне приличных.

Лори вырастила ее бабушка. Охваченная страхами невротичка, которая старалась привить Лори боязнь темноты и незнакомцев, боязнь самолетов и машин, боязнь животных. Когда Майк два года назад познакомился с Лори, она поражала и веселила его, пересказывая страшилки, которыми ее регулярно кормила бабка.

— Как же тебе удалось вырасти такой нормальной и такой веселой? — часто спрашивал ее Майк.

— Черта с два я бы позволила ей превратить меня в сертифицированную психопатку.

Но последние четыре месяца доказали, что Лори все же не удалось сбежать, что психологический ущерб уже нанесен и с ним нужно справляться.

А сейчас Майк улыбнулся ей, любуясь яркими глазами цвета морской волны, густыми темными ресницами, оттеняющими фарфоровую белизну кожи, и прядями каштановых волос, обрамляющих овал лица.

— Ты безумно красива, — сказал он. — Я расскажу тебе про мою бабушку. Ты познакомилась с ней, когда она уже была инвалидом. Но я расскажу тебе, как мы с ней рыбачили в шторм, как бегали трусцой вокруг озера, а она кричала мне не отставать; как я впервые обогнал ее вплавь, только когда ей исполнилось шестьдесят.

Лори взяла в руки его лицо.

— Ты поможешь мне стать похожей на нее.

Они внесли в дом сумки и продукты, которые купили по дороге. Потом Майк спустился в подвал, заглянул в угольный ящик и поморщился. Ящик был довольно большим, дощатая загородка четыре на шесть футов. Он стоял неподалеку от печи и прямо под окном, к которому был пристроен желоб для засыпки угля из грузовика. Майк помнил, как в восемь лет помогал бабушке менять несколько досок. Сейчас все доски заметно подгнили.

— Даже летом бывают холодные ночи, но нам, Майк, всегда будет тепло, — весело приговаривала бабушка, пока он подбрасывал уголь в старую почерневшую печь.

На памяти Майка ящик всегда был полон черных бороздчатых орехов. Сейчас он почти опустел. Угля едва могло хватить на два-три дня. Майк потянулся за лопатой.

Печь была исправна. Ее урчание быстро разошлось по всему дому. Горячий воздух побежал по воздуховодам, и они начали поскрипывать и громыхать.

На кухне Лори уже распаковала продукты и принялась делать салат. Майк поджарил стейки. Они открыли бутылку бордо и сели рядышком за старым лакированным столом, по-приятельски касаясь друг друга плечами.

Они уже поднимались по лестнице в спальню, когда Майк заметил на столике в прихожей записку от агента: «Надеюсь, в доме вас все устроит. Жаль, что выдалась такая погода. Уголь доставят в пятницу».

Они решили спать в бабушкиной комнате.

— Она обожала эту пружинную кровать, — сказал Майк. — Всегда говорила, что каждую ночь спит в ней как младенец.

— Будем надеяться, что на меня это тоже подействует, — вздохнула Лори.

В шкафу было чистое белье, но оно оказалось влажным и липким. Пружины и матрас отдавали затхлостью.

— Согрей меня, — прошептала Лори, дрожа и подтягивая одеяло.

— С удовольствием.

Они уснули, обнявшись. Но в три часа ночи Лори закричала пронзительным, воющим криком, который отозвался во всем доме. «Убирайтесь. Убирайтесь! Я не стану. Не стану!»

Только к рассвету ее рыдания умолкли.

— Они приближаются ко мне, — сказала она Майку. — Они все ближе.

Днем шел дождь. Наружный термометр показывал четыре градуса. Все утро они читали, свернувшись калачиком на мягких диванах. Майк наблюдал, как Лори потихоньку расслабляется. Когда после обеда она глубоко заснула, он прошел на кухню и позвонил психиатру.

— Ее ощущение, что они приближаются, может оказаться хорошим признаком, — сказал ему врач. — Возможно, она на грани прорыва. Я убежден, что корень всех этих кошмаров — в тех старых сказках, которые Лори слушала на ночь. Если удастся выделить ту, которая является причиной ее страхов, мы сможем изгнать и ее, и все остальные. Внимательно наблюдайте за ней, но помните: она сильная девушка и хочет выздороветь. Это уже полдела.

Когда Лори проснулась, они с Майком решили провести инвентаризацию дома.

— Папа сказал, мы можем взять, что захотим, — напомнил Майк. — Здесь пара антикварных столов, а часы на каминной полке — просто жемчужина.

В прихожей была кладовка, и они начали перетаскивать ее содержимое в гостиную. Лори, одетая в джинсы и джемпер, выглядела на восемнадцать с волосами, собранными в пучок; она заметно оживилась, перебирая сокровища.

— Местные художники — так себе, — смеялась Лори, — зато рамы просто шикарные. Представляешь, как они будут смотреться у нас дома?

В прошлом году семья Майка сделала им свадебный подарок — подарила лофт[5] в Гринвич-Виллидж. С тех пор, за исключением последних четырех месяцев, пара проводила свободное время на аукционах и гаражных распродажах. Но когда у Лори начались кошмары, она потеряла интерес к обстановке квартиры. Майк скрестил пальцы. Может, ей потихоньку становится лучше…

На верхней полке, засыпанный лоскутными одеялами, нашелся патефон.

— Господи, я и забыл о нем! — воскликнул Майк. — Вот это находка! Смотри. Тут куча старых записей.

Не замечая, что Лори внезапно умолкла, он смахнул с патефона пыль и поднял крышку. На внутренней стороне виднелась торговая марка «Эдисона» — пес, который прислушивается к трубе, и надпись «Голос его хозяина».

— В нем даже есть иголка, — заметил Майк.

Он быстро поставил пластинку, покрутил ручку, сдвинул переключатель на «Включено» и стал смотреть на вращающийся диск. Потом осторожно поставил тонкую иголку в первую бороздку.

Пластинка была поцарапана. Голоса исполнителей оказались мужскими, но высокими, почти до фальцета. Музыка играла слишком быстро, не совпадая с голосами.

— Не могу разобрать слова, — сказал Майк. — Ты узнаешь песню?

— Это «Чайнатаун», — ответила Лори.

Она начала подпевать, присоединив к хору свое прекрасное сопрано. «Сердца, что не знают другой земли, бродят здесь и там». Ее голос оборвался. Она задохнулась и выкрикнула:

— Майк, выключи его. Выключи!

Лори зажала уши руками и опустилась на колени, ее лицо побелело.

Майк рывком снял иглу с пластинки.

— Милая, что случилось?

— Не знаю. Я просто не знаю.

В эту ночь кошмар изменился. Приближающиеся фигуры пели «Чайнатаун», и их высокие голоса требовали, чтобы Лори пела с ними.

На рассвете Майк и Лори сидели на кухне и пили кофе.

— Майк, оно возвращается ко мне, — сказала Лори. — Я тогда была маленькой. У моей бабушки был такой же патефон. И такая же пластинка. Я спросила ее, где люди, которые поют. Я думала, они прячутся где-то в доме. Она отвела меня в подвал и указала на угольный ящик. Сказала, что голоса идут оттуда. Она клялась мне, что люди, которые поют, сидят в угольном ящике.

Майк поставил чашку на стол.

— Господи боже, — выдохнул он.

— После этого я больше ни разу не ходила в подвал. Я боялась. Потом мы переехали в квартиру, и она отдала патефон. Наверное, поэтому я и забыла.

Во взгляде Лори просыпалась надежда.

— Майк, может, есть причина, по которой этот старый страх догнал меня. К тому времени, когда мюзикл закрылся, я ужасно устала. И сразу после этого начались кошмары. Майк, эту запись сделали много лет назад; певцы, скорее всего, уже умерли. И теперь я прекрасно знаю, откуда берется звук в патефоне. Может, скоро все наладится…

— Я уверен, что скоро все наладится.

Майк встал и дотронулся до ее руки.

— Давай кое-что попробуем. Тут в подвале есть угольный ящик. Пойдем вместе, ты на него посмотришь.

Во взгляде Лори мелькнул страх, потом она закусила губу.

— Пойдем, — ответила она.

Майк следил за лицом Лори. Ее взгляд метался по подвалу. Он попробовал посмотреть на подвал ее глазами и понял, как тут грязно. С потолка свисала одинокая лампочка. На стенах из шлакобетона блестела влага. К тапочкам липла цементная пыль. Бетонная лестница вела к железным дверям, которые открывались на задний двор. Двери запирал ржавый болт, который выглядел так, будто его не вынимали уже много лет.

Угольный ящик стоял рядом с печью, ближе к фасадной части дома. Когда они шли к ящику, Майк почувствовал, как в его ладонь впиваются ногти Лори.

— У нас практически не осталось угля, — заметил он. — Очень кстати, что его должны сегодня привезти. Скажи мне, солнышко, что ты тут видишь?

— Ящик. В котором лежит от силы десять лопат угля. Окно. Я помню, когда приезжал грузовик, они выставляли в окно желоб, и по нему грохотал уголь. И я каждый раз думала, не больно ли певцам, когда он на них падает.

Лори попыталась рассмеяться.

— Да, здесь определенно никто не живет. Кошмары упокоились с миром, и слава богу.

Рука об руку они поднялись наверх. Лори зевнула.

— Майк, я очень устала. И ты, бедняжечка, уже несколько месяцев не высыпаешься нормально из-за меня… Давай вернемся в кровать и проспим весь день. Могу поспорить, сейчас я не стану вскакивать из-за снов.

Они задремали. Ее рука лежала на его груди, его руки обнимали ее.

— Сладких снов, любимая, — прошептал Майк.

— Обещаю, такими они и будут. Майк, я тебя люблю. Спасибо тебе за все.

Майка разбудил грохот угля, катящегося по желобу. Он моргнул. За шторами было светло. Он посмотрел на часы. Почти три. Господи, должно быть, он и вправду устал. Лори уже встала. Он натянул штаны цвета хаки, засунул ноги в тенниски, прислушался к звукам из ванной. Там было тихо. Халат и тапочки Лори лежали на стуле. Скорее всего, она уже оделась. В приступе беспричинного страха Майк торопливо напялил джемпер.

Гостиная. Столовая. Кухня. На столе стояли их чашки кофе, стулья отодвинуты. У Майка перехватило горло. Грохот катящегося угля стихал. Уголь. Наверное. Он помчался в подвал, перепрыгивая через две ступеньки. Над ящиком возвышалась горка поблескивающих черных самородков. Он искал на полу следы. Вот отпечатки его теннисок. Вот две пары следов от тапочек, когда они с Лори спускались сюда.

И тут он увидел еще одну цепочку следов. Босые ноги. Лори. Ее красивые ступни с характерным высоким подъемом. Следы вели к угольному ящику. И не возвращались к лестнице.

Наверху заверещал звонок, пронзительный, настойчивый звук, который всегда раздражал Майка и веселил бабушку. Майк побежал наверх. Лори. Только бы это была Лори…

Водитель грузовика держал в руке счет.

— Распишитесь в доставке, сэр.

Доставка. Майк схватил мужчину за руку.

— Когда вы начали высыпать уголь, вы заглянули в ящик?

С симпатичного обветренного лица на Майка смотрели озадаченные светло-голубые глаза.

— Ну, само собой. Я взглянул проверить, сколько вам нужно. Там почти ничего не осталось. Вы бы и дня не протянули. Дождь кончился, но все равно холодина жуткая.

Майк пытался сохранять спокойствие.

— Если бы кто-то был в ящике, вы бы его увидели? В смысле, в подвале темно… Вы бы заметили стройную молодую женщину, если бы она лежала там в обмороке?

Он видел, о чем думает водитель. «Этот парень на наркотиках или пьян».

— Да черт возьми! — заорал Майк. — Моя жена пропала. Моя жена пропала!

Лори искали четыре дня. Майк тоже искал. Он осмотрел каждый дюйм заросших лесом окрестностей коттеджа. Он, сгорбившись и дрожа, сидел на палубе, пока озеро прочесывали драгой. Он недоверчиво смотрел, как из ящика выбрасывают на подвальный пол свежедоставленный уголь. Окруженный полицейскими, чьи фамилии и звания не задерживались в памяти, Майк поговорил с врачом Лори, ровным скептическим тоном рассказав ему о страхе Лори — голосах из угольного ящика. Когда он закончил, с врачом переговорил начальник полиции. Повесив трубку, он сжал плечо Майка.

— Мы будем ее искать.

Четыре дня спустя Лори нашел ныряльщик. Ее тело запуталось в водорослях. Смерть от утопления. На ней была ночная рубашка. На коже и волосах остались следы угольной пыли. Начальник полиции пытался, но не мог смягчить трагедию ее гибели.

— Вот почему ее следы вели только к угольному ящику. Она забралась внутрь и вылезла в окно. Окно довольно широкое, сами понимаете, а Лори была стройной девушкой. Я еще раз говорил с ее врачом. Если бы не вы, скорее всего, она бы покончила жизнь самоубийством еще раньше. Просто ужас, что люди творят со своими детьми… Ее врач сказал мне, что бабка начала пичкать девочку всякими безумными россказнями еще до того, как та научилась ходить.

— Она говорила мне. Ее тянуло туда.

Майк слышал его возражения, слышал, как он сам договаривается о кремации тела.

На следующее утро, когда он упаковывал вещи, приехала агент, практично одетая седая женщина с худым лицом. Под ее бодрым настроем прятался сочувственный взгляд.

— У нас уже есть покупатель, — сказала она. — Я договорюсь, чтобы вам отправили все вещи, которые вы хотите сохранить.

Часы. Антикварные столы. Картины, над которыми смеялась Лори, в красивых рамах. Майк пытался представить себе лофт в Гринвич-Виллидж без Лори — и не мог.

— А как насчет патефона? — поинтересовалась агент. — Это же настоящее сокровище.

Майк засунул его обратно в кладовку. Сейчас, достав его оттуда, Майк вновь видел страх Лори, слышал, как она начинает петь «Чайнатаун» и ее голос сливается с фальцетами певцов на старой пластинке.

— Не уверен, что я его хочу, — сказал он.

Взгляд агента выражал неодобрение.

— Этот предмет — мечта коллекционера. Мне пора ехать. Дайте мне знать, что вы решите.

Майк смотрел, как ее машина исчезает за поворотом дороги. «Лори, я хочу тебя». Он поднял крышку патефона, как сделал пять дней назад, вечность назад. Покрутил ручку, нашел пластинку с «Чайнатауном», положил ее на круг и щелкнул выключателем. Проследил, как пластинка набирает скорость, потом поставил иглу на первую бороздку.

«Чайнатаун, мой Чайнатаун…»

Майку стало холодно. «Нет! Нет!» Не в силах двинуться, не в силах вздохнуть, он смотрел на крутящуюся пластинку.

«…сердца, что не знают другой земли, бродят здесь и там…»

Над скрипучими фальцетами давно ушедших певцов взмывало совершенное сопрано Лори, заполняя комнату и заставляя сердце замирать от скорбной красоты.

Маскарад на Кейп-Код

Августовским днем, вскоре после приезда в свой арендованный коттедж в деревушке Деннис на Кейп-Коде, Эльвира Михан заметила, что в их соседке, болезненно худой женщине лет тридцати, есть нечто странное.

Эльвира и Уилли немного побродили по коттеджу, благосклонно отметив кленовую кровать с балдахином, ковры на стенах, веселенькую кухню и свежий, пахнущий морем бриз, а потом принялись распаковывать свою дорогую новую одежду, вытаскивая ее из соответствующих сумок от «Луи Витон». Затем Уилли налил пару бокалов ледяного пива, и они устроились на веранде, выходящей на залив Кейп-Код.

Пухлый Уилли, устроившись в плетеном шезлонге, заметил, что закат нынче будет чертовски хорош, и слава богу за эту толику спокойной жизни. С тех пор как они выиграли в государственной лотерее Нью-Йорка сорок миллионов долларов, Уилли казалось, что Эльвира превратилась в ходячий громоотвод. Сначала она поехала в знаменитый «Сайпресс-Пойнт спа» в Калифорнии, и ее там чуть не убили. Потом они вместе отправились в круиз, и — подумать только! — мужчина, который сидел с ними в столовой за одним столом, оказался мертвым, как дохлая макрель. Однако мудрость прожитых лет подсказывала Уилли, что уж на Кейп-Код его должно наконец ждать благословенное спокойствие. Если Эльвира напишет об этом отпуске статью в «Нью-Йорк глоуб», ей придется писать про погоду и рыбалку.

Тем временем Эльвира восседала рядом с Уилли, за столиком для пикника. Она желала, чтобы ей напоминали надевать шляпу от солнца. Косметолог из «Сассун» предупреждала ее не подставлять волосы под солнечные лучи. «Миссис Михан, у них такой красивый оттенок ржавчины. Мы же не хотим, чтобы они стали соломенно-желтыми?»

Придя в себя после покушения в спа-салоне, Эльвира набрала прежний вес, за потерю которого она выложила три тысячи долларов, и вернулась к уютным размерам где-то между 44-м и 46-м. Уилли, правда, не переставал повторять: когда обнимает жену, он знает, что держит в руках женщину, а не одну из этих оголодавших зомби из журналов мод, которые так любит разглядывать Эльвира.

Эльвира уже сорок лет с нежностью выслушивала замечания Уилли и приучилась пропускать их мимо ушей. Сейчас, глядя то на тихие коттеджи над насыпью, покрытой травой и песком, которая заодно служила дамбой, то на искрящуюся сине-зеленую воду и кусочек каменистого пляжа, она с беспокойством думала, что Уилли, возможно, прав. Кейп прекрасен, и она всегда мечтала здесь пожить, но вряд ли тут найдется достойный материал для статьи, который порадует ее редактора Чарли Эванса.

Два года назад Чарли прислал репортера «Нью-Йорк глоуб», чтобы взять у Миханов интервью. Как они себя чувствуют, выиграв сорок миллионов? Что они собираются с ними делать? Эльвира была уборщицей, Уилли — водопроводчиком. Собираются ли они и дальше заниматься своей работой?

Эльвира в самых недвусмысленных выражениях заявила репортеру, что она не настолько тупа и в следующий раз возьмет в руки метлу, только если соберется одеться ведьмой на маскарад «Рыцарей Колумба». Она уже составила список всех дел, которые хочет сделать, и первым номером там стоит посещение «Сайпрес-Пойнт спа», где она собирается завести дружбу со всякими знаменитостями, о которых читала всю жизнь.

Узнав об этом, Чарли Эванс предложил ей написать в «Глоуб» статью о ее визите в спа-салон. Он вручил Эльвире брошку-солнышко, в которую был встроен микрофон, чтобы она смогла записывать свои впечатления о людях, с которыми общается, а потом, когда станет писать статью, прослушивать запись.

При мысли об этой брошке Эльвира неосознанно улыбнулась.

Как говаривал Уилли, она нырнула в горячие воды «Сайпресс-Пойнт». Эльвира выяснила, что же там на самом деле происходит, и за это ее чуть не убили. Но события оказались весьма захватывающими, а теперь она со всеми там дружит и может приезжать туда каждый год в качестве гостя. А благодаря тому, что в прошлом году она помогла разобраться с тем убийством на судне, ее пригласили в бесплатный круиз на Аляску, в любое время, когда она пожелает.

Кейп-Код был прекрасен, но у Эльвиры закрадывалось подозрение, что Уилли прав и это будет обычный отдых, из которого не сделаешь хорошего материала для «Глоуб».

Именно в этот момент она взглянула вправо, поверх живой изгороди, и заметила молодую мрачную женщину, которая стояла на крыльце соседнего домика и смотрела на залив.

Было видно, как она сжимает перила. «Напряженно, — подумала Эльвира. — Просто стискивает». Как молодая женщина повернула голову, посмотрев прямо на Эльвиру, потом отвернулась. «Она меня даже не заметила», — подумала Эльвира. Расстояние в пятьдесят или шестьдесят футов не помешало ей заметить исходящие от женщины волны боли и отчаяния.

Явно пора сходить и узнать, не нужно ли чем-то помочь.

— Пойду-ка я познакомлюсь с нашей новой соседкой, — сказала Эльвира мужу. — Она чем-то расстроена.

Спустившись по ступенькам и подойдя к изгороди, она дружелюбным голосом сказала:

— Привет! Я видела, как вы приехали. Мы здесь уже два часа, так что можем сойти за гостеприимный комитет. Меня зовут Эльвира Михан.

Молодая женщина обернулась, и Эльвира испытала внезапный приступ сочувствия. Женщина выглядела больной. Призрачная бледность, вялые мышцы ног и рук.

— Мне не хочется быть грубой, но я приехала сюда, чтобы побыть в одиночестве, а не знакомиться с соседями, — негромко ответила она. — Пожалуйста, простите меня.

На этом все и кончилось бы, как потом заметила Эльвира, но, когда она повернулась, девушка споткнулась о скамеечку и сильно ударилась о крыльцо. Эльвира поспешила на помощь. Она не дала девушке уйти в коттедж и, чувствуя себя ответственной за это происшествие, не успокоилась, пока не приложила к стремительно распухающему запястью соседки лед. Эльвира удовлетворилась собой, только когда убедилась, что запястье просто ушиблено, и сделала девушке чашечку чая. К этому времени она уже выяснила, что соседку зовут Синтия Роджерс и она — школьная учительница из Иллинойса. Эти крохи информации заставили Эльвиру навострить уши и, вернувшись через час домой, доложить Уилли: не прошло и десяти минут, как она узнала соседку.

— Бедняжка может звать себя Синтией Роджерс, — сообщила она Уилли, — но на самом деле ее зовут Синтия Латэм. Двенадцать лет назад ее признали виновной в убийстве приемного отца. И человек был известный, и денег много. Дело освещалось во всех газетах. Я помню эту историю, будто она случилась вчера.

— Ты все помнишь, будто оно случилось вчера, — заметил Уилли.

— Так и есть. Ты же знаешь, я всегда читаю про убийства. В общем, конкретно это случилось здесь, в Кейп-Коде. Синтия клялась, что она невиновна, и все время повторяла, что есть свидетельница, которая сможет подтвердить: в момент убийства ее не было в доме. Однако суд ей не поверил. Интересно, зачем она вернулась… Я позвоню в «Глоуб» и попрошу Чарли Эванса отправить мне все документы по этому делу. Наверное, ее только что выпустили из тюрьмы. У нее лицо просто серое. Возможно, — взгляд Эльвиры затуманился, — она вернулась, потому что действительно невиновна и все еще разыскивает ту пропавшую свидетельницу…

К тревоге Уилли, Эльвира немедленно открыла верхний ящик комода, достала брошку со скрытым микрофоном и принялась названивать своему редактору в Нью-Йорк.

Тем вечером Уилли и Эльвира ужинали в «Таверне красного фазана». На Эльвире было бежево-голубое платье, купленное в «Бергдорф Гудман», но, как она заметила Уилли, не слишком отличавшееся от платья, купленного у «Александерс» еще до их выигрыша в лотерею.

— Это все моя полнота, — сетовала она, намазывая на оладьи клюквенный джем. — Господи… Какие у них вкусные оладьи. И, Уилли, я очень рада, что ты купил тот желтый льняной пиджак. Он очень подходит к твоим голубым глазам и прекрасной шевелюре.

— Я чувствую себя в нем двухсотфунтовой канарейкой, — заметил Уилли, — но если тебе нравится…

После ужина они отправились в «Кейп Плейхауз» и остались в восторге от новой и уже одобренной Бродвеем комедии с Дебби Рейнольдс.[6] В перерыве, пока они пили имбирный эль на травке рядом с кино, Эльвира рассказала Уилли, что она всегда восхищалась Дебби Рейнольдс, еще с тех пор, как та была маленькой девочкой и выступала в мюзиклах с Миком Руни, и как ужасно поступил Эдди Фишер, бросив ее с двумя маленькими детьми.

— И что хорошего это ему принесло? — рассуждала Эльвира, когда прозвенел звонок, приглашающий занять места для второго отделения. — С тех пор от него отвернулась удача. Люди, которые поступают плохо, под конец обычно остаются в проигрыше.

Это замечание навело Эльвиру на размышления, послал ли Чарли запрошенные материалы экспресс-почтой. Ей ужасно хотелось поскорее заполучить их.

Пока Эльвира и Уилли восторгались Дебби Рейнольдс, Синтия Латэм наконец-то начала осознавать, что она по-настоящему свободна и двенадцать лет тюрьмы остались в прошлом. Двенадцать лет назад… она собиралась начать свой первый год в Род-Айлендской школе дизайна, когда ее отчима, Стюарта Ричардса, нашли застреленным в кабинете его особняка, величественном строении восемнадцатого века в Деннисе.

Сегодня днем, по пути в коттедж, Синтия проезжала мимо этого дома и съехала с дороги, чтобы оглядеться. «Интересно, кто теперь тут живет?» — думала она. Остался ли он у Лилиан, ее сводной сестры, или та продала дом? Особняк принадлежал семье Ричардсов уже три поколения, но Лилиан не отличалась сентиментальностью. Синтия нажала на газ, ее подстегивали воспоминания о той ужасной ночи и последующих днях. Арест, обвинение, привлечение к суду, суд. Ее преждевременная уверенность. «Я могу абсолютно точно доказать, что вышла из дома в восемь вечера и не возвращалась домой до полуночи. Я была на свидании».

Сейчас Синтия вздрогнула и плотнее закуталась в светло-синий шерстяной халат. Когда ее отправили в тюрьму, она весила 125 фунтов. Сейчас — всего 110, и их явно не хватало для пяти футов восьми дюймов. Ее волосы, когда-то темно-русые, за эти годы потемнели. «Желтовато-серые», — расчесываясь, думала Синтия. Взгляд ее глаз, светло-карих, как у матери, стал безжизненным и пустым. В тот последний день, за обедом, Стюарт Ричардс сказал: «Ты становишься все сильнее похожа на мать. Мне должно было хватить мозгов держаться за нее».

Синтия положила щетку на комод. Может, она сошла с ума, решив приехать сюда? Две недели, как вышла из тюрьмы, денег едва хватит на шесть месяцев, не знает, что может или сможет сделать со своей жизнью. Правильно ли она поступила, потратив столько денег на аренду коттеджа и машины? Какой в этом смысл? Чего она надеется добиться?

«Иголка в стоге сена», — подумала она. Синтия прошла в маленькую гостиную, размышляя о том, что этот дом выглядит крошечным по сравнению с особняком Стюарта, но после стольких лет в заключении кажется просто роскошным. Снаружи океанский бриз задувал в бухту пенящиеся волны. Синтия вышла на крыльцо, смутно помня о пульсирующем запястье. На улице было свежо, и она обхватила себя руками. Но, господи боже, дышать свежим чистым воздухом, знать, что если она захочет встать на рассвете и пробежать по пляжу, как в детстве, ей никто не запретит… Луна, полная на три четверти, будто из нее аккуратно вырезали клин, заставляла залив блестеть, сверкать серебристо-синим. Но там, куда не падал лунный свет, вода казалась темной и непроницаемой.

Синтия смотрела во тьму, но перед ее глазами вновь разворачивались ужасные события той ночи, когда убили Стюарта. Потом она встряхнулась. Нет, хватит раздумий. Не сегодня. Пусть ее душу наполнят мир и спокойствие этого места. Она пойдет спать, оставит окна широко открытыми, и пусть прохладный ветерок обдувает комнату, заставляя забираться поглубже в постель и навевая хорошие сны.

Завтра утром она встанет рано и пойдет на пляж. Будет чувствовать под ногами влажный песок и искать ракушки, как в детстве. Завтра. Завтрашнее утро поможет ей вновь вернуться в мир, уравновесить себя в нем. А потом она начнет поиски — почти наверняка безнадежные — единственного человека, который знал: она говорила правду.

На следующее утро, пока Эльвира готовила завтрак, Уилли поехал за утренними газетами. Вернулся он с пакетом еще горячих черничных оладий.

— Я тут поспрашивал народ, — сказал муж обрадованной Эльвире. — Все говорят, что лучшие оладьи на Кейпе — в «Меркантайле» за почтовым отделением.

Они уселись завтракать на веранде, за столом для пикника. Доедая вторую оладью, Эльвира изучала на пляже ранних бегунов.

— Смотри, вон она.

— Вон она кто?

— Синтия Латэм. Она ушла почти полтора часа назад. Могу поспорить, она проголодалась.

Когда Синтия поднялась по лестнице к своей веранде, ее встретила сияющая Эльвира и тут же взяла за руку.

— Я делаю отличный кофе и свежевыжатый апельсиновый сок. И не уходите, пока не попробуете черничные оладьи.

— Мне вправду не хочется…

Синтия пыталась вырваться, но Эльвира дотащила ее по лужайке до своего дома. Уилли вскочил и приволок для нее скамеечку.

— Как ваше запястье? — спросил он. — Эльвира очень расстроилась, что вы пострадали, когда она к вам заглядывала.

Растущее раздражение Синтии не устояло перед искренним дружелюбием соседской пары. Уилли, с его округлыми щеками, располагающим лицом и густой копной седых волос, напомнил Синтии Типа О’Нила.[7] Так она ему и сказала.

Уилли просиял.

— То же самое сказал сегодня один парень в пекарне. Есть только одно отличие — Тип О’Нил вещал в палатах, а я ставил заплаты. Я бывший сантехник.

Пока Синтия пила апельсиновый сок, кофе и выбирала оладьи, она слушала — сначала недоверчиво, потом восхищенно — рассказ Эльвиры о выигрыше в лотерею, поездке в «Сайпресс-Пойнт спа» и помощи в выслеживании убийцы, а потом историю об аляскинском круизе и расследовании смерти человека, сидевшего с ними за одним столом.

Она принялась за вторую чашку кофе.

— Вы ведь все это рассказываете не просто так? — спросила Синтия. — Вчера вы меня узнали, верно?

— Да, — посерьезнела Эльвира.

Синтия отодвинула скамейку.

— Вы очень добры и, я думаю, хотите мне помочь, но лучший способ это сделать — оставить меня в покое. У меня много дел, но я должна сделать их сама. Спасибо за завтрак.

Эльвира наблюдала, как стройная молодая женщина идет к своему коттеджу.

— Сегодня утром она немного погрелась на солнышке, — заметила она. — Очень способствует. Ей нужно набрать немного веса, и она станет красивой девушкой.

— Ты тоже можешь подумать насчет солнышка, — сказал Уилли. — Ты же ее слышала.

— Ой, забудь. Как только Чарли пришлет мне материалы по ее делу, я сразу разберусь, как ей помочь.

— О господи, — простонал Уилли. — Я мог бы и догадаться. Ты опять за свое.

— Не представляю, как Чарли это сделал, — одобрительно вздохнула Эльвира часом позже; ей только что вручили конверт, доставленный ночной экспресс-почтой. — Похоже, он прислал мне каждое слово, когда-либо произнесенное в связи с этим делом.

Она неодобрительно поцокала.

— Ты только посмотри на эту фотографию Синтии в суде. Бедный напуганный ребенок…

Эльвира начала методично раскладывать вырезки по столу. Потом достала линованный блокнот и ручку и стала делать заметки.

Уилли развалился в шезлонге, который объявил своим персональным местом, и погрузился в спортивный раздел «Кейп-Код таймс».

— Я уже готов махнуть рукой на «Метс»,[8] вряд ли они станут чемпионами, — с грустью заметил он, качая головой.

Мужчина поднял взгляд, рассчитывая на поддержку, но понял, что Эльвира его не слышит.

В час Уилли снова уехал и на этот раз вернулся с литром супа из омаров. За обедом Эльвира поделилась с ним своими находками.

— В общем, факты таковы: мать Синтии была вдовой, когда вышла за Стюарта Ричардса. Синтии тогда исполнилось восемь. Через четыре года они развелись. От первого брака у Ричардса была одна дочка, Лилиан, на десять лет старше Синтии. Лилиан жила с матерью в Нью-Йорке.

— А почему мать Синтии развелась с Ричардсом? — между двумя ложками супа поинтересовался Уилли.

— Судя по показаниям Синтии, Ричардс относился к тому типу мужчин, которые вечно принижают женщин. Ее мать одевалась для выхода, а он доводил ее до слез, высмеивая выбор одежды. И прочее в таком роде. Похоже, он просто довел мать до нервного срыва. Однако Ричардс, кажется, нежно относился к Синтии, всегда отмечал ее день рождения и дарил подарки… Потом мать Синтии умерла, и Ричардс пригласил девочку переехать к нему на Кейп-Код. На самом деле она уже была не маленькой, собиралась идти в Род-Айлендскую школу дизайна. Ее мать перед смертью болела, и, видимо, у них осталось не так много денег. Синтия говорила, что планирует бросить школу и год-два поработать. Она утверждала, что Стюарт сказал ей: он всегда собирался оставить половину своих денег Лилиан, а вторую половину — Дартмутскому колледжу. Но когда Дартмут допустил женщин к очному образованию, Ричардс так разозлился, что изменил завещание. По ее словам, он решил оставить ей дартмутскую половину своего состояния, примерно десять миллионов долларов. Прокурор вынудил Синтию признать, что Ричардс предупредил ее — она получит эти деньги только после его смерти; что с колледжем вышло очень плохо, но это ее мать должна была обеспечить девушке образование.

Уилли отложил ложку.

— Так вот он, твой мотив, а?

— Именно так и заявил прокурор. Что Синтия захотела получить деньги прямо сейчас. В общем, один парень, Нед Крейтон, заглянул в гости к Ричардсам и подслушал этот разговор. Он был другом Лилиан и примерно ее ровесником. Синтия была с ним немного знакома с тех времен, когда они с матерью жили на Кейп-Коде. Так что Крейтон пригласил Синтию с ним поужинать, а Стюарт настоял, чтобы она согласилась.

По свидетельству Синтии, они с Крейтоном ужинали в «Кэптенс Тейбл» в Хайаннисе. Потом он пригласил ее покататься на катере, который стоял у частного причала. Синтия сказала, они были у Нантакет-Саунд, когда катер сломался. Ничего не работало, даже радио. Они сидели там почти до одиннадцати, пока Крейтону наконец не удалось починить двигатель. По всей видимости, на ужин Синтия ела только салат, поэтому, как только они доплыли до берега, она попросила его заскочить за гамбургером.

По ее показаниям, Крейтон не очень-то обрадовался необходимости останавливаться по пути домой, но все же заехал в какую-то закусочную рядом с Котуитом. Синтия сказала, что она не была на Кейпе много лет и плохо знала этот район, поэтому не очень-то поняла, где именно они остановились. Так или иначе, Крейтон сказал ей посидеть в машине, пока он сходит за бургером. Она помнила только, что там ревела рок-музыка и толпились подростки. Но потом на парковку заехала какая-то женщина. Она поставила машину рядом и когда открывала дверцу, стукнула ею машину Крейтона.

Эльвира протянула Уилли вырезку.

— Эта женщина и есть тот свидетель, которого не смогли отыскать.

Пока она рассеянно доедала суп, Уилли просматривал статью. Женщина долго извинялась и рассматривала машину Неда в поисках царапин. Ничего не обнаружив, она направилась в закусочную. По словам Синтии, женщине было лет сорок пять или пятьдесят, коренастая, с коротко подстриженными крашеными волосами оранжево-красного оттенка, в бесформенной блузке и синтетических слаксах с пластиковым поясом.

Вырезки продолжали рассказывать о показаниях Синтии. Крейтон вернулся, жалуясь на очередь и подростков, которые не могут заранее решить, что им нужно. По словам Синтии, Крейтон явно был зол, поэтому она не стала сразу говорить о женщине, стукнувшей его машину.

Синтия свидетельствовала, что за сорокапятиминутную поездку до Денниса, сплошь по незнакомым ей дорогам, Нед Крейтон едва ли обмолвился с ней парой слов. Потом он просто высадил девушку у дома Стюарта Ричардса и уехал. Когда Синтия вошла в дом, она обнаружила Стюарта в его кабинете. Он лежал на полу возле стола, кровь была у него на лбу, на лице и пропитала ковер под ним.

Уилли продолжил чтение: «Подсудимая заявила, что подумала, у Ричардса случился сердечный приступ и он упал, но когда она коснулась его волос, то увидела пулевое ранение во лбу, а потом заметила лежащий рядом пистолет и позвонила в полицию».

Эльвира продолжила вводить мужа в курс дела.

— Она решила, что он покончил жизнь самоубийством. Но потом взяла пистолет и, конечно, оставила на нем отпечатки. Шкаф в кабинете был открыт, и Синтия признала: ей было известно, что Ричардс держит там пистолет. Затем Крейтон дал свои показания, которые противоречили практически всему, что говорила Синтия. Да, он отвез ее поужинать, но они вернулись домой к восьми часам, а за едой Синтия говорила только об одном: ее мать заболела и умерла из-за Стюарта Ричардса, и как только она вернется домой, сразу же разберется с этим. Эксперты установили время смерти — девять часов, и это, естественно, не пошло на пользу Синтии, учитывая показания Крейтона. Даже когда ее адвокаты объявили о розыске женщины, которую Синтия встретила у закусочной, никто не отозвался, чтобы подтвердить ее рассказ.

— Так ты веришь Синтии? — спросил Уилли. — Знаешь, очень многие убийцы не в силах встретиться с реальностью своих поступков и в конце концов начинают верить в собственную ложь или, по крайней мере, предпринимают массу усилий, чтобы ее подтвердить. Синтия может искать эту пропавшую свидетельницу в попытке убедить людей в своей невиновности, пусть даже она уже отсидела свой срок. Я хочу сказать, с чего бы Неду Крейтону лгать?

— Не знаю, — покачала головой Эльвира. — Но кто-то определенно лжет, и я готова поставить свой последний доллар, что это не Синтия. Будь я на ее месте, я постаралась бы выяснить, что же заставило Крейтона солгать, ради чего он это сделал.

Эльвира вновь вернулась к супу и уже не отвлекалась от него, пока не доела.

— Господи, какая вкуснятина… Уилли, нам предстоит отличнейший отдых. И разве не здорово, что мы сняли коттедж рядом с Синтией и я смогу помочь обелить ее имя?

Уилли звякнул ложкой и глубоко вздохнул.

Долгий спокойный сон и последовавшая за ним утренняя прогулка начали избавлять Синтию от эмоционального паралича, в котором она пребывала уже двенадцать лет, с того момента, как суд вынес свой вердикт — «виновна». Сейчас, принимая душ и одеваясь, женщина размышляла, не были ли эти годы кошмаром, в котором ей удалось выжить, только заморозив все эмоции. Она была образцовым заключенным. Держалась замкнуто, избегала любых дружеских отношений. Взяла все учебные курсы, которые предлагала тюрьма. Начала с работы в прачечной и на кухне, а закончила выдачей книг в библиотеке и помощью преподавателю изобразительных искусств. Спустя какое-то время, когда ужасная реальность устоялась в ее сознании, она начала рисовать. Лицо женщины на парковке. Закусочная. Катер Неда. Каждая деталь, которую удавалось выжать из памяти. Но когда она закончила, у нее остался рисунок закусочной, похожей на любую другую в Штатах, и катера, не отличимого от любого катера, выпущенного в этом году. Рисунок женщины был чуть более определенным, но не намного. Было темно. Их встреча заняла несколько секунд. Однако эта женщина оставалась единственной надеждой Синтии.

Заключение прокурора в конце судебного разбирательства звучало так: «Присяжные, дамы и господа, 2 августа 1981 года Синтия Латэм вернулась в дом Стюарта Ричардса между восемью и половиной девятого вечера. Она прошла в кабинет своего отчима. В этот же день, ранее, Стюарт Ричардс рассказал своей падчерице, что изменил свое завещание. Нед Крейтон подслушал этот разговор и слышал ссору между Синтией и Стюартом. Ей срочно требовались деньги, чтобы заплатить за обучение, и она требовала помочь ей. Тем вечером Вера Смит, официантка в «Кэптенс Тейбл», услышала, как Синтия говорит Неду, что ей придется бросить школу.

Вечером Синтия Латэм вернулась в особняк Ричардса в гневе и тревоге. Она зашла в кабинет и столкнулась со Стюартом Ричардсом. Он был человеком, которому нравилось расстраивать близких. Он включил ее в свое завещание, но вполне мог снова передумать. Она давно злилась на него за то, как он обращался с ее матерью, и злость только росла при мысли, что ей придется оставить школу, что ее выбросили в мир практически без цента в кармане. И эта злость заставила ее подойти к шкафу, где, как она знала, Стюарт держит оружие, достать пистолет и трижды выстрелить в голову человеку, который настолько любил ее, что сделал своей наследницей.

Это парадоксально. Трагично. Но еще это убийство… Синтия уговаривала Неда Крейтона, чтобы он сказал — в тот вечер она была вместе с ним на катере. Но никто не видел их на катере. Она говорит об остановке у закусочной, но не знает, где эта закусочная. Она признает, что не заходила в нее. Она говорит о незнакомке с красно-оранжевыми волосами, с которой разговаривала на парковке. Но судебное разбирательство получило большую огласку, так почему же эта женщина до сих пор не появилась? Причина вам известна. Этой женщины просто не существует. И закусочная, и часы, проведенные на катере у Нантакет-Саунд, и эта женщина являются плодом воображения Синтии Латэм…»

Синтия столько раз перечитывала стенограмму суда, что выучила заявление окружного прокурора наизусть.

— Но эта женщина существует, — вслух возразила Синтия. — Она существует.

В следующие полгода, располагая скромной суммой, оставшейся ей по материнской страховке, Синтия будет пытаться найти эту женщину. «Хотя к этому времени, — подумала Синтия, причесываясь и укладывая волосы в узел, — она могла давно умереть или переехать в Калифорнию».

Окна в спальне выходили на море. Синтия подошла к раздвижной двери и открыла ее. По пляжу гуляли пары с детьми. Если она хочет когда-нибудь вернуться к нормальной жизни, с мужем и детьми, ей нужно очистить свое имя.

Джефф Найт. Синтия познакомилась с ним в прошлом году, когда он приехал делать серию телеинтервью с женщинами-заключенными. Джефф пригласил Синтию принять участие, но она наотрез отказалась. Он настаивал, его выразительное и умное лицо выглядело озабоченным. «Синтия, неужели ты не понимаешь, что эту программу увидит несколько миллионов жителей Новой Англии? Одним из этих людей может оказаться женщина, с которой ты тогда повстречалась».

Именно поэтому она в конце концов согласилась на участие в программе, ответила на его вопросы, рассказала о той ночи, когда убили Стюарта, и показала наброски женщины, с которой повстречалась, и закусочной. Никто не откликнулся. Лилиан в Нью-Йорке заявила, что на суде была доказана правда и никаких иных комментариев с ее стороны не последует. Нед Крейтон, ныне владелец «Мункассера», популярного ресторана в Барнстейбле, повторял только одно: ему очень, очень жаль Синтию.

После выхода программы Джефф продолжил навещать Синтию в приемные дни. Когда программа не принесла никаких результатов, только его посещения удержали девушку от полного отчаяния. Он всегда приходил немного встрепанным, широкие плечи топорщили куртку, непокорные темно-каштановые волосы падали на лоб, а длинным ногам вечно не хватало места в тесноте тюремной комнаты для посещений. Когда Джефф попросил ее выйти за него замуж после освобождения из тюрьмы, Синтия сказала, чтобы он забыл о ней. Он уже получал предложения от телесетей. Ему незачем связывать себя с женщиной, осужденной за убийство.

«Но что, если я перестану быть осужденной убийцей?» — подумала Синтия, отвернувшись от окна. Она подошла к кленовому комоду, взяла свою сумку и пошла к машине.

Синтия вернулась в Деннис ранним вечером. Разочарование потраченных впустую часов вылилось наконец слезами, которые безудержно текли по щекам. Она доехала до Котуита, обошла центральную улицу и принялась расспрашивать владельца книжного магазина — он выглядел давним местным жителем — о закусочной со сборищем подростков. Где поблизости есть такой? Владелец магазина пожал плечами. «Они появляются и исчезают. Застройщики покупают землю, строят торговый центр или многоквартирный дом, и закусочные исчезают». Синтия пошла в мэрию, чтобы попытаться отыскать записи о выданных в то время или обновленных лицензиях для заведений общественного питания. Две закусочные все еще работали. Третья была перепрофилирована или снесена. В памяти Синтии ничто не шевельнулось. На самом деле она даже не была уверена, что это место находится рядом с Котуитом. Нед мог солгать и тут. И как ей расспрашивать людей? Не знаете ли вы женщину средних лет, коренастую, с красно-оранжевыми волосами, которая жила в Кейпе или приезжала сюда на лето и терпеть не могла рок-н-ролл?

Проезжая через Деннис, Синтия импульсивно проехала мимо поворота к коттеджу и свернула к дому Ричардса. Когда она ехала мимо, по лестнице особняка спустилась стройная блондинка. Даже с такого расстояния Синтия узнала Лилиан. Она притормозила, но, когда Лилиан взглянула в ее сторону, прибавила газу и поехала в коттедж. Отпирая дверь, услышала, как в доме трезвонит телефон. Десять звонков, потом он умолк. Должно быть, Джефф, но девушке не хотелось с ним говорить. Через несколько минут телефон снова зазвонил. Если Джефф заполучил ее номер, он не успокоится, пока не дозвонится.

Синтия взяла трубку.

— Алло.

— Я уже устал нажимать на кнопки, — пожаловался Джефф. — Ловко ты придумала — взяла и исчезла…

— Как ты меня нашел?

— Это было несложно. Я знал, что ты помчишься в Кейп, как домашний голубь, а твой надзорный инспектор это подтвердил.

Синтия видела, как он откидывается в кресле, вертит карандаш, легкомысленно болтает, но выдает себя серьезным взглядом.

— Джефф, пожалуйста, забудь обо мне. Сделай нам обоим одолжение.

— Отказано. Синди, я все понимаю. Но если только ты не найдешь ту женщину, нет никакой надежды доказать твою невиновность. И поверь мне, милая, я пытался ее найти. Я не говорил тебе, но после той программы я отправил людей на ее поиски. Если уж они не смогли ее найти, ты тем более не сможешь. Синди, я люблю тебя. Ты знаешь, что невиновна. Нед Крейтон солгал, но мы никогда не сможем этого доказать.

Синди прикрыла глаза, понимая, что Джефф говорит правду.

— Синди, бросай это дело. Собери вещи. Приезжай сюда. Я заберу тебя из твоего дома в восемь вечера.

Ее дом. Меблированная комната, которую помог ей найти надзорный инспектор. «Познакомьтесь с моей подружкой. Она только что вышла из тюрьмы. А чем занималась твоя мать до замужества? Она сидела в тюрьме».

— Прощай, Джефф, — сказала Синтия.

Она отключилась, положила телефонную трубку на стол и отвернулась.

Эльвира заметила возвращение Синтии, но не пыталась заговорить с ней. После полудня Уилли отправился на прокатном катере порыбачить и вернулся, триумфально помахивая двумя луфарями. Пока его не было, Эльвира заново просмотрела подборку статей об убийстве Стюарта Ричардса. В «Сайпресс-Пойнт спа» она поняла, как важно наговаривать свои мысли на диктофон. И сегодня диктофон был непрерывно занят.

— Главное в этом деле — почему Нед Крейтон солгал? Он почти не знал Синтию. Почему он подставил ее под обвинение в убийстве? У Стюарта Ричардса было много врагов. У отца Неда имелись какие-то деловые отношения с Ричардсом, однако потом они поссорились. Но тогда Нед был еще ребенком. Он дружил с Лилиан Ричардс. Лилиан клялась, что не знала о новом завещании, что всегда была уверена: половина состояния достанется ей, а вторая — Дартмутскому колледжу. Она сказала, что знала, как ее отец рассердился, когда колледж решил брать на очное обучение женщин, но даже не подозревала, что он настолько зол и решил оставить дартмутскую половину Синтии.

Эльвира выключила диктофон. Кто-то определенно должен был сообразить, что когда Синтию признают виновной в убийстве отчима, она потеряет право на наследство и все достанется Лилиан. Вскоре после вынесения приговора Лилиан вышла замуж за кого-то в Нью-Йорке. С тех пор она уже трижды развелась. Не похоже, чтобы их с Недом связывала какая-то романтика. Тогда остается только ресторан. Кто поручился за Неда? «Вот и мотив для лжи», — подумала Эльвира. Кто дал ему деньги на ресторан?

Уилли вошел в дом с веранды, неся собственноручно приготовленное филе луфаря.

— Всё еще в бумагах? — спросил он.

— Угу, — отозвалась Эльвира и взяла порцию филе. — Оранжево-красные волосы, коренастая, сорок пять с лишним. Как ты думаешь, не подошло ли бы такое описание ко мне двенадцать лет назад?

— Я бы никогда не назвал тебя коренастой, — возмутился Уилли.

— А я и не говорила про тебя. Сейчас вернусь. Хочу поговорить с Синтией. Я видела, как она вернулась пару минут назад.

На следующий день, когда Уилли снова отправился на рыбалку, Эльвира приколола свою брошку к новому фиолетовому платью и поехала с Синтией в ресторан «Мункассер» в Барнстейбле. По дороге она поучала Синтию:

— Запомните: если он там, сразу покажите его мне. Я буду пялиться на него. Он узнает вас. И обязательно подойдет. Вы помните, что говорить?

— Помню.

«Неужели это возможно, — думала Синтия. — Неужели Нед нам поверит?»

Ресторан оказался впечатляющим белым зданием в колониальном стиле, с длинной подъездной дорожкой. Эльвира оглядела ресторан, ухоженная территория которого простиралась до самой воды.

— Очень дорого, — заметила она Синтии. — Он определенно начинал это дело не со шнурков.

Интерьер был оформлен в веджвудском голубом и белом. На стенах висели прекрасные картины. В течение двадцати лет — пока они с Уилли не выиграли в лотерею — Эльвира каждый четверг убирала у миссис Роулингс, дом которой напоминал большой музей. Миссис Роулингс с удовольствием пересказывала историю каждой картины, сколько она заплатила за нее и, с особой радостью, сколько эта картина стоит сейчас. Достаточно немного попрактиковаться, часто думала Эльвира, и она сможет пойти работать экскурсоводом в музей искусств. «Обратите внимание, как здесь использовано освещение, солнечные лучи высветляют пыль на столе…» Она выучила разглагольствования миссис Роулингс наизусть.

Эльвира понимала, что Синтия нервничает, и когда метрдотель усадил их за столик, постаралась отвлечь девушку рассказом о миссис Роулингс.

Синтия почувствовала, как ее губы сами собой расползаются в улыбке, когда Эльвира заявила: при всех своих деньгах миссис Роулингс ни разу не подарила ей ничего, кроме открытки на Рождество.

— Самая скаредная и мерзкая старуха во всем мире, но мне ее все равно чуточку жаль, — сказала Эльвира. — Никто не стал бы на нее работать. Но когда придет мое время, я намерена указать Господу, что получила много очков на Роулингс в свою колонку добрых дел.

— Если ваша идея сработает, вы получите в эту колонку очень много очков на Латэм, — ответила Синтия.

— Не сомневайтесь. А теперь не теряйте эту улыбку. Вы должны выглядеть как кот, который сожрал канарейку. Он здесь?

— Я его еще не видела.

— Хорошо. Когда этот надутый пиджак придет с меню, спросите о нем.

Мэтр с профессиональной улыбкой на мягком лице подошел к их столику.

— Могу я предложить вам напитки?

— Да. Два бокала белого вина. И скажите, мистер Крейтон здесь? — сказала Синтия.

— Полагаю, он на кухне, беседует с шеф-поваром.

— Я его старый друг, — продолжила Синтия. — Попросите его выйти к нам, когда он освободится.

— Разумеется.

— Вы могли бы стать актрисой, — прошептала Эльвира, прикрывая лицо меню; она всегда считала, что следует быть осторожной — мало ли кто умеет читать по губам. — Хорошо, что я заставила вас утром купить эту одежду. Ваш гардероб был просто безнадежен.

На Синтии был короткий льняной жакет лимонного цвета и черная льняная юбка, броский черно-желто-белый шарф эффектно перекинут через плечо. Эльвира завела Синтию не только в магазин, но и в косметический салон. Светло-бежевая основа скрыла болезненную бледность кожи и вернула цвет большим светло-карим глазам.

— Вы великолепны, — заметила Эльвира.

Сама она, к сожалению, претерпела иную метаморфозу. Ее волосы от «Сассун» вернулись к старому красно-оранжевому оттенку и были неровно подрезаны. Она обрезала ногти и оставила их неподпиленными. После того как она помогла Синтии выбрать черно-желтый наряд, Эльвира подошла к вешалке со скидками, где висело такое же, как у нее, фиолетовое платье, только, по вполне очевидным причинам, уцененное до десяти долларов. Платье оказалось на размер меньше, что только подчеркивало выпуклости, которые, по вечной присказке Уилли, были единственной и естественной защитой от последнего большого падения.

Когда Синтия стала возражать против такого осквернения ногтей и прически, Эльвира ответила:

— Каждый раз, когда вы описываете ту женщину, пропавшую свидетельницу, вы говорите — коренастая, оранжевые волосы и одежда человека, который покупает продукты с лотков. Я должна выглядеть правдоподобно.

— Я говорила, ее одежда выглядела недорогой, — поправила Синтия.

— Это одно и то же.

Сейчас Эльвира наблюдала, как улыбка Синтии тускнеет.

— Он идет? — быстро спросила она.

Синтия кивнула.

— Улыбайтесь мне. Ну же. Расслабьтесь. Не дайте ему заметить, что вы нервничаете.

Синтия наградила ее теплой улыбкой и небрежно облокотилась о стол. К ним подошел мужчина. На его лбу выступили капельки пота. Он облизнул губы.

— Синтия, рад тебя видеть, — произнес он и потянулся к руке девушки.

Эльвира напряженно изучала мужчину. Для слабака выглядит неплохо. Узкие глаза почти скрыты пухлой плотью. Весит фунтов на двадцать больше, чем на фотографиях с процесса. Парни такого типа в детстве симпатичные, а потом становятся все хуже и хуже.

— Нед, ты рад меня видеть? — по-прежнему улыбаясь, спросила Синтия.

— Это он, — решительно объявила Эльвира. — Я абсолютно уверена. Он стоял передо мной в очереди в закусочной. Я его запомнила, потому что, все время ныл про детей, которые тупят со своими бургерами.

— О чем это вы? — резко спросил Крейтон.

— Может, присядешь, Нед? — бросила Синтия. — Я знаю, это твое заведение, но мне до сих пор кажется, будто я должна тебя развлекать. В конце концов, не ты ли угостил меня ужином в один прекрасный вечер много лет назад?

«Хорошая девочка», — подумала Эльвира.

— Я абсолютно уверена, что тем вечером видела вас, хоть вы и прибавили в весе, — с негодованием заявила она Крейтону. — Вот ведь позорище, у меня просто слов нет! Из-за вашей лжи девушка провела двенадцать лет своей жизни в тюрьме.

Синтия уже не улыбалась.

— Двенадцать лет, шесть месяцев и десять дней, — поправила она. — Все то время, когда я должна была заканчивать учебу, получать первую работу, встречаться с парнями…

Лицо Неда Крейтона окаменело.

— Ты блефуешь. Это дешевая уловка.

У столика появился официант с подносом. Он поставил перед Синтией и Эльвирой бокалы с белым вином.

— Мистер Крейтон?

— Ничего не нужно, — отмахнулся от него Нед.

— А симпатичное здесь местечко, Нед, — негромко сказала Синтия. — Сюда нужно было вложить кучу денег. Где ты их взял? У Лилиан? Моя доля наследства Стюарта Ричардса составляла почти десять миллионов. Сколько она дала тебе?

Она говорила, не дожидаясь ответов.

— Нед, эта женщина — та самая свидетельница, которую я не могла найти. Она помнит, как в тот вечер разговаривала со мной. Никто мне не верил, когда я говорила о женщине, стукнувшей дверцей твою машину. Но она это помнит. И отлично помнит, что видела тебя. Она всю жизнь вела дневник. И тем вечером записала все, что случилось на парковке закусочной.

Эльвира, продолжая кивать в знак согласия, изучала лицо Неда. «Ломается, — подумала она, — но еще не убежден. Пора вступать мне».

— Я в тот самый день уехала из Кейпа, — сказала Эльвира. — Перебралась в Аризону. Мой муж болел, сильно болел. Поэтому я и не возвращалась. Я потеряла его в прошлом году.

«Прости, Уилли, — подумала она, — но это важно».

— А потом на той неделе я смотрела телевизор, и сами знаете, какие скучные бывают программы летом… Чуть не задремала, но тут они стали показывать повтор того шоу с женщинами в тюрьме, а потом картинку со мной, прямо во весь экран.

Синтия взяла конверт, лежащий на соседнем стуле.

— Я нарисовала женщину, с которой разговаривала тогда на парковке.

Нед Крейтон потянулся за бумажкой.

— Я оставлю его у себя, — сказала Синтия.

На листе бумаги было нарисовано лицо женщины, выглядывающей из окна машины. Черты лица немного смазаны, задний фон — темный, но женщина на рисунке заметно походила на Эльвиру.

Синтия отодвинула стул. Вместе с ней встала и Эльвира.

— Ты не сможешь вернуть мне двенадцать лет. И я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Даже с этим доказательством суд может мне не поверить. Они не поверили мне двенадцать лет назад. Но сейчас — могут, очень даже могут. И не думаю, Нед, что тебе захочется испытывать судьбу. Мне кажется, тебе лучше поговорить с теми, кто заплатил тебе за твою ложь. Скажи им, что я хочу десять миллионов долларов. Свою законную долю наследства Стюарта.

— Да ты сдурела! — забыв об испуге, злобно бросил Крейтон.

— Я? Вряд ли.

Синтия залезла в карман.

— Вот мой адрес и номер телефона. Эльвира погостит у меня. Позвони мне в семь вечера. Если не услышу твоего звонка, я найму адвоката и открою дело заново.

Она швырнула на стол десятку.

— Должно хватить за вино. Теперь мы в расчете за тот ужин.

Синтия быстро вышла из ресторана, Эльвира шла следом. До нее доносился шум голосов: другие посетители ресторана обсуждали странную сцену. «Они поняли — здесь что-то случилось, — подумала Эльвира. — Отлично».

Они с Синтией не разговаривали, пока не сели в машину. Потом девушка дрожащим голосом поинтересовалась:

— Как я справилась?

— Отлично.

— Эльвира, из этого ничего не выйдет. Если они посмотрят на набросок, который Джефф показывал в программе, то сразу заметят, сколько я сейчас дорисовала к нему.

— У них нет на это времени. Вы уверены, что вчера видели свою сводную сестру у дома Ричардса?

— Абсолютно.

— Тогда, я думаю, Нед Крейтон уже говорит с ней.

Синтия вела машину машинально, не замечая погожего солнечного дня.

— Многие люди не выносили Стюарта. Почему вы так уверены, что Лилиан в этом замешана?

Эльвира расстегнула молнию на фиолетовом платье.

— Платье такое тесное, что я чуть не задохнулась… — Она уныло провела рукой по неаккуратно подстриженным волосам. — «Сассун» потребуется целая армия, чтобы привести меня в порядок. Наверное, придется опять съездить в «Сайпресс-Пойнт спа»… О чем вы спросили? Ах, Лилиан… Она наверняка замешана. Взгляните на это вот с какой стороны. Вашего отчима ненавидело много людей, но они не нуждались в Неде Крейтоне. Лилиан всегда знала, что ее отец оставил половину своих денег Дартмутскому колледжу. Верно?

— Да.

Синтия свернула на дорогу, ведущую к коттеджам.

— Меня не волнует, сколько людей ненавидели вашего отчима. Только один человек выигрывал от того, что именно вас признают виновной в его убийстве. Она знала Неда. Тот пытался найти деньги, чтобы открыть ресторан. Скорее всего, отец сказал ей, что решил оставить половину денег не Дартмуту, а вам. Она никогда вас не любила. Вы сами об этом говорили. И вот она договаривается с Недом. Тот увозит вас на катере и притворяется, будто мотор сломался. Тем временем кто-то убивает Стюарта Ричардса. У Лилиан есть алиби. Она была в Нью-Йорке. Вероятно, наняла кого-то для убийства. Вы едва все не испортили, когда настояли на гамбургере. И Нед не знал, что вы с кем-то говорили. Должно быть, они здорово перепугались, пока ждали, не появится ли свидетель.

— А если бы кто-то узнал его в тот вечер и заявил, что видел, как он покупает бургер?

— В таком случае он бы заявил, что вышел на своем катере, а потом завернул за гамбургером. Тебе отчаянно требовалось алиби, и ты умоляла его подтвердить, что была с ним. Но никто не появился.

— Звучит слишком рискованно, — возразила Синтия.

— Ничего рискованного. Все просто, — поправила ее Эльвира. — Поверьте, я много о таком читала. Вы удивитесь, как часто именно убийца громче всех скорбит на похоронах. Это факт.

Они подъехали к коттеджам.

— И что теперь? — спросила Синтия.

— Теперь мы пойдем к вам и будем ждать, когда позвонит ваша сводная сестричка. — Эльвира покачала головой. — Вы все еще мне не верите… Подождите — и увидите сами. Я сделаю нам по чашечке отличного чая. Жаль, что Крейтон вышел, когда мы еще не пообедали. У них неплохое меню.

Они сидели на веранде у Синтии и доедали сэндвичи с тунцом, когда в доме зазвонил телефон.

— А вот и Лилиан, — заметила Эльвира.

Синтия пошла на кухню, чтобы взять трубку, Эльвира последовала за ней.

— Алло, — почти шепотом произнесла Синтия; Эльвира увидела, что девушка стремительно побледнела. — Привет, Лилиан.

Эльвира сжала руку Синтии и энергично закивала.

— Да, Лилиан, я только что говорила с Недом… Нет, я не шучу. Не вижу здесь ничего смешного… Да. Я приеду сегодня вечером. Можешь не беспокоиться об ужине. От твоего присутствия у меня начинаются спазмы. И, Лилиан, я сказала Неду, чего хочу. Я не передумаю.

Синтия повесила трубку и упала на стул.

— Эльвира, Лилиан заявила, что мои обвинения нелепы, но она прекрасно знает, что ее отец мог взбесить кого угодно. Она умна.

— Это не поможет очистить ваше имя. Я дам вам свою брошку-солнышко, чтобы вы смогли записать весь разговор. Вы должны заставить ее признать, что не имеете абсолютно никакого отношения к убийству и что это она приказала Неду расставить для вас ловушку. Когда вы к ней едете?

— К восьми часам. Нед будет с ней.

— Отлично. Уилли поедет с вами. Он устроится сзади на полу. Такой крупный мужчина, а при случае может свернуться в бейсбольный мяч. Он присмотрит за вами. Они определенно не станут ничего делать в самом доме. Это было бы слишком рискованно. После Уилли эта брошка — мое самое большое сокровище, — заявила Эльвира. — Я покажу вам, как ею пользоваться.

Весь остаток дня она учила Синтию, что та должна говорить своей сводной сестре.

— Лилиан должна быть тем самым человеком, который вложил деньги в ресторан. Возможно, через несколько подставных инвестиционных компаний. Скажите ей, что, если она не заплатит, вы обратитесь к лучшим бухгалтерам, которые раньше работали на правительство.

— Она знает, что у меня нет денег.

— Зато она не знает, кто еще заинтересован в вашем деле. Тот парень, который сделал программу о женщинах-заключенных, а?

— Да. У Джеффа есть свой интерес.

Эльвира прищурилась, потом ее глаза заискрились.

— У вас с Джеффом что-то есть?

— Если я смогу очиститься от обвинений, то да. Если нет, то ничего нет — и не будет. Ни с Джеффом, ни с кем-либо еще.

В шесть телефон снова зазвонил.

— Я отвечу, — сказала Эльвира. — Пусть знают, что я тоже здесь.

За ее суровым «алло» неожиданно последовали теплые приветствия.

— Джефф, мы только что о вас говорили. Синтия здесь. Господи, какая она славная девушка… Вам нужно увидеть ее новые наряды. Она все мне о вас рассказала… Погодите, сейчас я передам ей трубку.

Эльвира заинтересованно слушала, как Синтия объясняла:

— Эльвира живет в соседнем коттедже. Она помогает мне… Нет, я не вернусь. У меня есть причина остаться здесь. Сегодня вечером я, может быть, получу доказательство того, что я не виновна в смерти Стюарта… Нет, не приезжай. Джефф, я не хочу тебя видеть, не сейчас… Джефф, да, да, я люблю тебя… Да, если мне удастся очистить свое имя, я выйду за тебя.

Когда Синтия повесила трубку, она едва не плакала.

— Эльвира, я так хочу за него выйти… Знаете, что он сейчас сказал? Он процитировал «Разбойника». Он сказал: «Вернусь я при лунном свете, хотя бы разверзся ад».[9]

— Он мне нравится, — решительно заявила Эльвира. — Я отлично разбираюсь в людях, даже по телефонному разговору. Он приедет вечером? Мне не хочется, чтобы вы расстраивались или затягивали с этим делом.

— Нет. Его сделали телеведущим на десятичасовых новостях. Но спорю на что угодно, завтра утром он будет здесь.

— Посмотрим. Чем больше людей, тем больше у Неда и Лилиан шансов заподозрить неладное.

Эльвира выглянула в окно.

— О, а вот и Уилли идет… Силы небесные, он опять поймал этих ужасных луфарей! У меня от них изжога, но я не стала ему говорить. Всякий раз, когда он идет на рыбалку, я кладу в карман упаковку «Тамс»… Ну, ладно.

Она открыла дверь и помахала сияющему Уилли, который гордо держал леску с парой обмякших рыбин. Едва Уилли заметил оранжево-красные, неровно подстриженные волосы Эльвиры и тесное платье, пережимавшее жену тут и там, как его улыбка исчезла.

— Что за дичь? — сказал он. — Они что, забрали обратно наши лотерейные деньги?

В семь тридцать, когда они доели улов Уилли, Эльвира поставила перед Синтией чашечку чая.

— Вы почти ничего не ели, — сказала она. — Вам нужно поесть, чтобы мозги заработали. Ну как, вы все уяснили?

Синтия потеребила брошку-солнышко.

— Думаю, да. Кажется, все ясно.

— Помните: пока деньги перешли от одной к другому, они прошли еще через несколько рук. И как бы они ни исхитрились, эти деньги можно отследить. Если они согласятся заплатить, предложи снизить цену, если они, к твоему удовлетворению, признают правду. Ясно?

— Ясно.

В семь пятьдесят Синтия уже ехала по извилистой дороге; Уилли скорчился сзади на полу.

Прекрасный солнечный день сменился пасмурным вечером. Эльвира вышла из коттеджа на заднюю веранду. Ветер хлестал воду в заливе, и на пляж обрушивались яростные волны. Температура резко упала, и погода из августовской превратилась в октябрьскую. Эльвира вздрогнула и прикинула, не сходить ли в коттедж за свитером, но передумала. Лучше остаться здесь, на случай, если кто-нибудь позвонит.

Она сделала себе вторую чашку чая и уселась за обеденный стол, спиной к двери на веранду. Посидела немного и принялась за первый черновик статьи, которую она, несомненно, скоро отправит в «Нью-Йорк глоуб».

«Синтия Латэм, которая в 19 лет была приговорена к двенадцатилетнему тюремному заключению за убийство, которого не совершала, наконец-то смогла доказать свою невиновность…»

— Вряд ли это когда-нибудь случится, — произнес сзади мужской голос.

Эльвира резко обернулась и уставилась в злобную физиономию Неда Крейтона.

Синтия ждала на крыльце особняка Ричардсов. Сквозь красивую дверь из красного дерева доносился слабый звон колокольчиков. У девушки мелькнула неуместная мысль: подойдут ли к двери ее собственные ключи от этого дома или Лилиан сменила замки?

Дверь отворилась. Лилиан стояла в широкой прихожей, свет лампы от «Тиффани» подчеркивал ее высокие скулы, большие голубые глаза и серебристые волосы. Синтию кольнуло холодом. За эти двенадцать лет Лилиан превратилась в клон Стюарта Ричардса. Конечно, она меньше. И младше. Но у нее тот же примечательный взгляд, только в женском варианте. И в глазах тот же намек на жестокость.

— Входи, Синтия.

Голос Лилиан не изменился. Четкое породистое произношение и знакомые злые, резкие обертоны, характерные для речи Стюарта Ричардса.

Синтия молча проследовала за Лилиан по коридору. Свет в гостиной был тусклым. Комната выглядела совсем как раньше. Та же мебель, восточные ковры, картина над камином. У роскошной столовой слева все тот же необжитой вид. Обычно они ели в маленькой столовой рядом с библиотекой.

Синтия полагала, что Лилиан ведет ее в библиотеку. Однако та направилась в тот самый кабинет, где умер Стюарт. Синтия прикусила губу и потянулась к брошке. «Интересно, это Лилиан так пытается давить на меня?» — подумала она.

Хозяйка дома уселась за массивный стол.

Синтия вновь вспомнила ту ночь, когда она вошла в комнату и обнаружила Стюарта лежащим на ковре. Она почувствовала, что ее руки становятся влажными. На лбу тоже выступил пот. Ветер усиливался, и снаружи доносился его вой. Лилиан сложила руки и подняла взгляд на Синтию.

— Ты тоже можешь присесть.

Синтия прикусила губу. Вся ее оставшаяся жизнь будет определена теми словами, которые она скажет в следующие несколько минут.

— Полагаю, это мне нужно предлагать тебе присесть, — сказала она Лилиан. — Твой отец оставил этот дом мне. Когда ты звонила, то говорила об урегулировании. Не стоит сейчас затевать игры. И не пытайся меня запугивать. Уверяю, тюрьма выбила из меня всякую застенчивость. Где Нед?

— Он будет с минуты на минуту. От твоих обвинений, Синтия, он просто обезумел. Но ты и сама это знаешь.

— Я полагала, что пришла сюда обсудить получение своей доли наследства Стюарта.

— Ты пришла сюда, потому что мне тебя жаль и потому что я готова дать тебе шанс куда-нибудь уехать и начать новую жизнь. Я готова основать целевой фонд, который будет приносить тебе ежемесячный доход. Не всякая женщина будет так щедра к убийце своего отца.

Синтия смотрела на Лилиан и видела пренебрежение в ее взгляде, ее ледяное спокойствие. Нужно сломать ее самоуверенность. Синтия подошла к окну и выглянула на улицу. Снаружи лил дождь. Тишину комнаты разрывали удары грома.

— Интересно, что бы сделал Нед, если бы в тот вечер шел дождь? — небрежно поинтересовалась женщина. — Тогда погода работала на него, верно? Тепло и облачно. Поблизости ни одного катера. Был только один свидетель, и сейчас я ее нашла. Нед не сказал тебе, что она однозначно опознала его?

— Много ли людей поверит, что кто-то смог опознать незнакомца спустя тринадцать лет? Синтия, я не знаю, кого ты наняла для этого фарса, но предупреждаю — брось это дело. Прими мое предложение, или я позвоню в полицию и тебя арестуют за домогательства. Не забывай, условно-досрочное освобождение преступника легко аннулировать.

— Освобождение преступника, я согласна. Но я не преступник, и тебе это известно.

Синтия подошла к большому шкафу в стиле короля Якова и открыла верхний ящик.

— Я знала, что Стюарт держит тут пистолет. Но ты тоже это знала. Ты утверждала, что он никогда не говорил тебе о новом завещании, по которому дартмутская половина отходила мне. Но ты лгала. Если Стюарт посылал за мной, чтобы сообщить о новом завещании, он определенно не стал бы скрывать его от тебя.

— Он мне не говорил. Мы не виделись три месяца.

— Возможно, вы и не виделись, но вы разговаривали, верно? Ты могла смириться с тем, что половину его состояния получит Дартмут, но не собиралась делить его со мной. Ты ненавидела меня все годы, которые я прожила в этом доме, потому что меня он любил, а с тобою все время ссорился. Тебе достался такой же мерзкий нрав, как у него.

Лилиан встала.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

Синтия захлопнула ящик.

— О, я прекрасно знаю. И каждый факт, который изобличал меня, изобличит тебя. У меня был ключ от дома. И у тебя он тоже имелся. Там не было признаков борьбы. И я не думаю, что ты послала кого-то убить Стюарта. Я думаю, ты сделала это сама. В столе Стюарта была тревожная кнопка. И он ее не нажал. Стюарту никогда не приходило в голову, что ему может угрожать собственная дочь. Почему Нед завернул сюда именно в тот день? Ты знала, что Стюарт пригласил меня на выходные. Знала, что он уговорит меня поехать с Недом. Стюарт любил бывать в компании, а потом посидеть в одиночестве. Может, Нед плохо объяснил тебе? Свидетельница, которую я нашла, ведет дневник. Она показала мне свои записи. Она начала дневник в двадцать лет и писала туда каждый вечер. Нет ни единого шанса, что запись была подправлена. Она описала меня. Описала машину Неда. Она даже написала о шумных подростках в очереди, из-за которых все теряли терпение.

«Я ее достала», — подумала Синтия. Лилиан побледнела. Она судорожно сглатывала. Синтия намеренно подошла к столу так, чтобы брошка-солнышко смотрела прямо на Лилиан.

— Ты ведь разыграла все по-умному? — сказала она. — Нед не начал тратить деньги на ресторан, пока я не оказалась за решеткой. И не сомневаюсь, он получил деньги от исключительно добропорядочных инвесторов. Но сейчас власти отлично раскапывают источники отмытых денег. Твоих денег, Лилиан.

— Ты этого никогда не докажешь! — пронзительно воскликнула та.

«Господи, неужели я заставлю ее признаться?» — подумала Синтия. Она оперлась руками о стол и подалась вперед.

— Возможно, нет. Но стоит ли рисковать? Я могу много тебе рассказать… Каково человеку, у которого снимают отпечатки пальцев, а потом надевают наручники. Каково человеку, который сидит рядом с адвокатом и слушает, как окружной прокурор обвиняет его в убийстве. Который изучает лица присяжных. Присяжные — самые обычные люди. Молодые. Старые. Черные. Белые. Хорошо одетые. Потрепанные. Но они держат в руках твою жизнь. И тебе, Лилиан, это не понравится. Ожидание. Улики, которые подходят тебе намного лучше, чем они подошли мне. Чтобы пережить это, у тебя не хватит ни характера, ни силы воли.

Лилиан встала. Ее лицо застыло в гримасе ненависти.

— Имей в виду, с наследства были уплачены большие налоги. Скорее всего, хороший юрист разотрет твоего так называемого свидетеля в пыль, но мне не нужен скандал… Ладно, я отдам тебе твою половину.

И она улыбнулась.

— Тебе следовало оставаться в Аризоне, — сказал Нед Крейтон Эльвире.

Пистолет в его руке целился ей в грудь. Эльвира сидела за обеденным столом, прикидывая шансы на спасение. Шансов не было. Крейтон поверил их рассказу и сейчас собирался убить ее. «Я всегда подозревала, — мелькнула у нее мысль, — из меня бы вышла превосходная актриса». Может, сказать Неду, что с минуты на минуту должен вернуться ее муж? Нет. В ресторане она объявила себя вдовой. Когда вернутся Синтия и Уилли? Не скоро. Лилиан не отпустит Синтию, пока не убедится, что свидетельница мертва, но если Эльвира разговорит Неда, возможно, удастся что-то придумать.

— И сколько вы получили за соучастие в убийстве? — спросила она Неда.

— Три миллиона. Вполне достаточно, чтобы открыть классный ресторан.

Как жаль, что брошка сейчас у Синтии. Доказательства. Абсолютные, стопроцентные доказательства, и нет никакой возможности их записать… И если с Эльвирой что-то случится, никто ничего не узнает. «Запомните мои слова, — подумала она. — Если я выберусь из этой истории, я заставлю Чарли Эванса выдать мне запасную брошку. И пусть она будет серебряной. Нет, лучше платиновой».

Крейтон махнул пистолетом:

— Поднимайся.

Эльвира отодвинула стул и оперлась руками о стол. Перед ней стояла сахарница. Попробовать швырнуть ее в Крейтона? Мишень, конечно, крупная, но пуля определенно быстрее сахарницы.

— Иди в гостиную.

Пока Эльвира огибала стол, Крейтон схватил ее заметки и начало статьи и запихнул в карман. В гостиной у камина стояло деревянное кресло-качалка. Крейтон указал на него.

— Садись туда.

Эльвира тяжело опустилась в кресло. Пистолет Неда по-прежнему целился в нее. Если качнуть кресло вперед и приземлиться на мужчину, удастся ли ей сбежать? Крейтон взял с каминной полки узкий ключ. Потом наклонился, вставил ключ в скважину в одном из кирпичей и повернул. Из камина зашипел газ. Крейтон поднял с полки коробок, вытащил длинную спичку, чиркнул ею, потом задул и бросил в очаг.

— Похолодало, — сказал он. — Ты решила разжечь огонь. Открыла газ. Бросила спичку, но пламя не вспыхнуло. Когда ты наклонилась, чтобы прикрутить газ и попробовать заново, ты оступилась и упала. Ударилась головой о каминную полку и потеряла сознание. Ужасное несчастье, такая милая женщина… Синтия очень расстроится, когда тебя найдет.

Комнату пропитывал запах газа. Эльвира попыталась качнуть кресло. Нужно было рискнуть и боднуть Крейтона головой, вдруг он уронит пистолет… Теперь уже поздно — Нед мертвой хваткой держал ее за плечи. И тут она полетела вперед. Эльвира упала в очаг, ударившись головой о каминную полку. Она теряла сознание, а нос забивал тошнотворный запах газа.

— А вот и Нед, — спокойно заметила Лилиан, когда зазвонил дверной колокольчик. — Сейчас я ему открою.

Синтия ждала. Лилиан еще ничего не признала. Удастся ли заставить Неда Крейтона свидетельствовать против самого себя? Синтия чувствовала себя канатоходцем на тонкой проволоке, который шаг за шагом пытается перебраться через пропасть. Если она не справится, ее оставшаяся жизнь ничего не стоит.

Крейтон вошел в комнату следом за Лилиан.

— Синтия, — безразлично кивнул он и придвинул стул к столу, на котором Лилиан разложила папку с документами.

— Я объясняю Синтии, какая часть наследства ушла на выплату налогов, — сказала Лилиан Крейтону. — Потом мы оценим ее долю.

— Только не надо вычитать из моей доли то, что ты заплатила Неду, — огрызнулась Синтия.

Она заметила злобный взгляд, которым Крейтон одарил Лилиан.

— Да ладно вам, — бросила она. — Мы здесь одни, так что давайте называть вещи своими именами.

— Я сказала тебе, что собираюсь разделить наследство, — холодно ответила Лилиан. — Я прекрасно знаю, что отец умел доводить людей до крайностей. И я делюсь с тобой, потому что мне тебя жаль. А теперь смотри расчеты.

Следующие пятнадцать минут Лилиан доставала из папки и показывала листы балансовых отчетов.

— Учитывая налоги и прибыль на остаток, сейчас твоя доля составляет пять миллионов.

— И этот дом, — вставила Синтия.

Она с изумлением осознала, что Лилиан и Нед с каждой секундой становятся все спокойнее. И они улыбались.

— Нет, только не дом, — возразила Лилиан. — Будет слишком много сплетен. Мы его оценим, и я выплачу тебе его стоимость. И запомни мою щедрость. Мой отец играл людскими жизнями. Он был жесток. Если не ты, его убил бы кто-нибудь другой. Вот почему я готова поделиться с тобою.

— Щедрость? Тебе просто не хочется сидеть в зале суда и думать, не признают ли тебя виновной в убийстве. Вот и всё.

«Господи, — думала Синтия. — Это бесполезно. Если мне не удастся заставить ее признаться, все кончено. Завтра утром Лилиан и Нед наведут справки об Эльвире и все поймут».

— Можешь оставить себе дом, — сказала она. — И не плати за него. Просто признай правду. Скажи честно, что я никак не связана с убийством твоего отца.

Лилиан взглянула на Неда, потом на часы.

— Похоже, пришло время, когда мы можем удовлетворить твою просьбу, — заметила она и рассмеялась. — Знаешь, Синтия, я очень похожа на отца. Я обожаю играть людьми. Отец сказал мне по телефону, что изменил завещание. Я бы смирилась, если бы половина состояния отошла Дартмуту… Но не тебе. Он сказал мне, что ты приезжаешь. Остальное было несложно. Моя мать была изумительной женщиной. Она с радостью подтвердила, что в тот вечер я была с нею в Нью-Йорке. Нед был счастлив получить столько денег, покатав тебя на катере. Ты умна, Синтия. Умнее окружного прокурора. Умнее своего тупого адвоката.

«Только бы диктофон работал, — молила Синтия. — Только бы он работал».

— И достаточно умна, чтобы найти свидетельницу, которая подтвердит мой рассказ, — добавила она.

Лилиан и Нед расхохотались.

— Какую свидетельницу? — с издевкой спросил Нед.

— Убирайся, — бросила Лилиан Синтии. — Убирайся сейчас же и никогда не возвращайся.

Джефф Найт мчался по трассе 6, высматривая дорожные указатели сквозь проливной дождь, заливавший лобовое стекло. Съезд 8. Он уже близко. Продюсер десятичасовых новостей неожиданно оказался порядочным человеком. Хотя, конечно, на то имелась причина.

«Поезжай. Если Синтия Латэм на Кейпе считает, что у нее есть какая-то зацепка по тому убийству, у тебя будет отличный материал».

Джеффа не интересовал отличный материал. Его заботила только Синтия. И сейчас его длинные пальцы крепко сжимали руль. Он ухитрился получить у надзорного инспектора Синтии не только ее телефон, но и адрес. Джефф и сам не одно лето провел на Кейпе. Именно поэтому он страшно расстроился, когда попытался подтвердить рассказ Синтии о закусочной и ничего не выяснил. Но он всегда останавливался в Истхэме, в пятидесяти милях от Котуита. Съезд 8. Он свернул на Юнион-стрит и поехал по 6А. Еще пара миль. Почему его грызет ощущение неминуемой беды? Если Синтия действительно отыскала зацепку в свою пользу, ей может грозить опасность.

На Нобскассет-роуд ему пришлось ударить по тормозам. С Нобскассет, наплевав на знак «Стоп», вырулила другая машина. «Чертов идиот», — подумал Джефф, поворачивая направо, потом налево, к заливу. Во всем районе было темно. Должно быть, перебои с электричеством. Он подъехал к тупику и свернул налево. Ее коттедж должен быть где-то здесь. Найт ехал медленно, читая высвеченные фарами номера на почтовых ящиках. Два. Четыре. Шесть.

Джефф свернул на подъездную дорожку, рывком открыл дверцу и помчался под проливным дождем к дому. Он ткнул пальцем в звонок, но сообразил, что света нет и звонок не работает. Тогда он несколько раз стукнул в дверь. Никто не ответил. Синтии нет дома.

Он уже спускался по ступенькам, когда прилив беспричинного страха заставил его вернуться, еще раз стукнуть в дверь, а потом повернуть ручку. Дверь была не заперта. Джефф распахнул ее.

— Синтия! — крикнул он и закашлялся от сильного запаха газа. Даже отсюда было слышно, как он шипит в камине. Джефф бросился закрывать вентиль и споткнулся о лежащую лицом вниз Эльвиру.

Уилли беспокойно ерзал на заднем сиденье машины Синтии. Прошло больше часа с того момента, как девушка вошла в дом. Парень, который приехал позже, пробыл там уже пятнадцать минут. Уилли не знал, что предпринять. Эльвира не дала ему конкретных инструкций. Просто сказала, чтобы он присмотрел за Синтией, если та выйдет из дома не одна.

Он еще раздумывал, что делать, когда услышал пронзительный вой сирен. Полицейские машины. Вой приближался. Уилли с удивлением смотрел, как патрульные машины резко свернули на дорожку к особняку Ричардсов и остановились рядом с машиной Синтии. Полицейские выскочили из машин, взбежали по лестнице и принялись колотить в дверь.

Через пару секунд на дорожку свернул седан, который остановился рядом с патрульными машинами. Уилли наблюдал, как из седана выбрался крупный парень в плаще и прыжками понесся к двери. Уилли неуклюже вылез из машины и встал на дорожке.

Он вовремя успел подхватить Эльвиру, которая вывалилась с заднего сиденья седана. Даже в темноте Уилли заметил у нее на лбу след от удара.

— Милая, что случилось?

— Потом расскажу. Помоги мне дойти до дома. Я не хочу это пропустить.

Стоя в кабинете покойного Стюарта Ричардса, Эльвира переживала свой звездный час. Дрожащим голосом, тыкая пальцем в Неда, она вещала:

— Он наставил на меня пистолет. Открыл газовый кран. Затем ударил меня головой о камин. И сказал, что Лилиан Ричардс заплатила ему три миллиона долларов за то, что он выставил Синтию убийцей.

Синтия смотрела на свою сводную сестру.

— И если батарейки в диктофоне Эльвиры не сели, у меня есть запись их признания.

На следующее утро Уилли приготовил поздний завтрак и накрыл стол на веранде. Шторм закончился, и небо вновь стало ярко-голубым. Чайки падали на близкую рыбу. Залив был спокоен, и дети строили на берегу замки из мокрого песка.

Эльвира, пережившая не самое худшее приключение в своей жизни, уже закончила статью и продиктовала ее по телефону Чарли Эвансу. Тот пообещал ей самую красивую брошку, какую только можно купить за деньги, и с микрофоном, который услышит даже чихающую в соседней комнате мышь.

Сейчас, доедая шоколадный пончик и запивая его кофе, она заметила:

— А вон и Джефф. Просто ужас, что ему пришлось вчера ночью вернуться в Бостон, но зато он замечательно изложил всю историю в утренних новостях и не забыл о том, как Нед Крейтон едва ли не до смерти заговорил полицейских. Уж поверь мне, Джефф далеко пойдет на телевидении.

— Милая, этот парень спас тебе жизнь, — сказал Уилли. — На мой взгляд, он просто супер. Я поверить не могу, что корчился в машине, как чертик в коробочке, а ты в это время задыхалась от газа.

Пара наблюдала, как Джефф вылезает из машины, а Синтия подбегает и обнимает его.

Эльвира отодвинула стул.

— Схожу поздороваюсь. Как они смотрят друг на друга, это просто праздник! Такая любовь…

Уилли нежно, но твердо положил ей руку на плечо.

— Эльвира, лапушка, — взмолился он, — хотя бы один раз, на пять минут, оставь их, пожалуйста, в покое.

Определенно страсть

— Остерегайтесь гнева терпеливых,[10] — с грустью заметил Генри Паркер Бритлэнд IV, изучая в газете фотографию своего бывшего госсекретаря.

Он только что узнал, что его близкий друг и политический союзник был обвинен в убийстве любовницы, Арабеллы Янг.

— Ты думаешь, бедняга Томми действительно убил ее? — вздохнула Сандра О’Брайен Бритлэнд, намазывая домашний джем на горячую свежеиспеченную лепешку.

Было раннее утро, и пара все еще пребывала в огромной уютной кровати в Драмдо, их сельском поместье в Бернардсвилле, штат Нью-Джерси. Повсюду были разбросаны газеты, открытые на разных страницах: «Вашингтон пост», «Уолл-стрит джорнал», «Нью-Йорк таймс», лондонская «Таймс», «Обсерваторе романо», «Пари ревью». Некоторые лежали на мягчайшем, изысканно украшенном цветами одеяле, другие свалились на пол. Прямо перед парой стояли подносы с завтраком, на каждом — одинокая роза в высокой серебряной вазе.

— Вообще-то нет, — отозвался Генри, медленно покачав головой. — На мой взгляд, в это невозможно поверить. Том всегда отлично держал себя в руках. Это и сделало его таким прекрасным госсекретарем. Но со смертью Констанс — она умерла во время моего второго срока — он сильно изменился. И всем было очевидно: когда он познакомился с Арабеллой, то влюбился в нее до безумия. Конечно, через какое-то время стало так же очевидно, что Томми утратил заметную часть своей выдержки. Никогда не забуду тот раз, когда он поскользнулся и назвал Арабеллу «Какашкой» прямо перед леди Тэтчер…

— Хотела бы я тогда с тобой познакомиться, — с сожалением заметила Сандра. — Конечно, я не всегда с тобой соглашалась, но думаю, ты был отличным президентом. Однако девять лет назад, когда тебя впервые привели к присяге, ты наверняка счел бы меня скучной девчонкой. Чем студентка юридического факультета может заинтересовать президента Соединенных Штатов? Ну, то есть, надеюсь, я бы тебе понравилась, но вряд ли ты воспринял бы меня всерьез. По крайней мере, когда мы встретились, я уже была членом Конгресса и ты отнесся ко мне с определенным уважением.

Генри повернулся и ласково посмотрел на женщину, с которой они были женаты уже восемь месяцев. Ее волосы пшеничного цвета растрепались. Взгляд ярко-голубых глаз каким-то образом умудрялся одновременно выражать интеллект, теплоту, остроумие и юмор. А иногда — некий детский интерес. Генри улыбнулся, вспомнив их первую встречу: тогда он спросил у Сандры, неужели она до сих пор верит в Санта-Клауса.

Они познакомились на приеме, устроенном в Белом доме в честь новых членов Конгресса. Генри в последний раз принимал там гостей, на следующий день должна была состояться инаугурация его преемника.

— Я верю в то, что воплощает Санта-Клаус, сэр, — ответила ему Сандра. — А вы — нет?

Позже, когда гости уже разошлись, он пригласил ее остаться на тихий ужин.

— Простите, — сказала она. — Я встречаюсь с родителями. Я не могу их огорчить.

В свой последний вечер в Белом доме Генри ужинал в одиночестве и размышлял, сколько женщин за последние восемь лет в долю секунды отказались бы в такой ситуации от всех планов. Тогда он понял, что наконец-то нашел женщину своей мечты. Через шесть недель они поженились.

Сначала казалось, что шумиха в СМИ никогда не уляжется. Брак самого завидного холостяка страны — сорокачетырехлетнего бывшего президента — и очаровательной женщины-конгрессмена на двенадцать лет его моложе вызвал безумный ажиотаж среди журналистов. Уже много лет ни одна свадьба не захватывала с такой силой интерес и воображение публики.

Отец Сандры был мотористом на Центральной Нью-Джерсийской железной дороге. Сама она справилась с колледжем Святого Петра и юридическим факультетом Фордхэмского университета, семь лет работала государственным защитником, а потом, ко всеобщему потрясению, выиграла выборы в Конгресс у давнего хозяина этого кресла от Нью-Джерси. Такая биография заранее сделала ее не только чемпионом для всех женщин, но и любимицей СМИ.

Статус Генри — один из двух наиболее любимых президентов двадцатого столетия, обладатель значительного семейного состояния и вдобавок мужчина, который регулярно появлялся в топах самых сексуальных мужчин Штатов — сделал его излюбленным предметом обсуждения в газетах и на телевидении, а заодно — объектом зависти людей, недоумевающих, почему судьба так явно благоволит одному человеку.

В день их свадьбы один из таблоидов вышел под заголовком: «Лорд Генри Бринтроп женится на нашей девчонке в воскресенье!» Это являлось намеком на некогда безумно популярную на радио мыльную оперу, в которой изо дня в день, пять раз в неделю, долгие годы задавался один и тот же вопрос: «Сможет ли девушка из шахтерского городка на Западе найти счастье в качестве жены богатейшего и красивейшего джентльмена Англии, лорда Генри Бринтропа?»

После этого все и каждый, не исключая любящего мужа, переименовали Сандру в Санди. Поначалу она не выносила это прозвище, но потом успокоилась, особенно когда Генри заявил, что для него тут кроется второй смысл, что он вспоминает о «воскресной любви», имея в виду одну из своих любимых песен.[11]

— Кроме того, — добавил он, — оно тебе годится. У Типа О’Нила было прозвище, вполне подходящее для него, а Санди отлично подходит тебе.

Сейчас, глядя на мужа, Санди думала о месяцах, которые они провели вместе, о днях, практически беззаботных вплоть до этого утра. Увидев в глазах мужа искреннюю озабоченность, она накрыла его руку своей.

— Ты беспокоишься о Томми. Я вижу. Как нам ему помочь?

— Боюсь, особо нечем. Я, конечно, проверю, какого адвоката он нанял для этого дела, но кто бы его ни представлял, перспективы довольно мрачные. Суди сама. Жестокое убийство, а если посмотреть на обстоятельства, сложно предположить, что это не Томми. В женщину стреляли три раза из пистолета Томми, в его библиотеке. Вдобавок это случилось после того, как он говорил разным людям, что очень огорчен разрывом с ней.

Санди взяла одну из газет и посмотрела на фотографию сияющего Томми Шипмана. Его рука обнимала тридцатилетнюю женщину, которая помогла ему перестать оплакивать жену.

— А сколько Томми лет? — спросила Санди.

— Не помню точно. Кажется, шестьдесят пять плюс-минус год.

Оба посмотрели на фотографию. Томми был аккуратным худощавым мужчиной с редеющими седыми волосами и лицом ученого. По контрасту с ним Арабелла Янг, чьи художественно взбитые волосы обрамляли красивое личико, демонстрировала изгибы, вполне годные для обложки «Плейбоя».

— Типичный случай декабря и мая, — заметила Санди.

— Наверное, то же говорят и о нас, — небрежно бросил Генри, выдавив улыбку.

— Ох, Генри, прекрати, — ответила Санди, потом взяла мужа за руку. — И как бы ты ни притворялся, я прекрасно вижу, что ты всерьез огорчен. Мы, конечно, еще молодожены, но я слишком хорошо тебя знаю.

— Ты права, я действительно беспокоюсь, — ответил Генри. — Когда бы я ни вспоминал о прошедших годах, я не могу представить себя в Овальном кабинете без Томми. До того как стать президентом, я провел всего один срок в Сенате и во многих отношениях был еще зелен. И спасибо Томми, что я пережил первые месяцы, ни разу не уронив лица. Когда я собрался обсудить все эти дела с Советами, Томми — в своей спокойной, взвешенной манере — показал мне, насколько я не прав, идя на конфронтацию, а потом ухитрился создать у общественности впечатление, будто он лишь рупор для моих решений. Томми — истинный государственный деятель, но более того, он джентльмен до кончиков ногтей. Он честен, умен и верен.

— Кроме того, он человек, который должен был знать, какие шуточки отпускают люди насчет него и Арабеллы и насколько он утонул в своей новой любви. И когда она решила порвать с ним, он потерял все, — заметила Санди. — Примерно так ты все это видишь, верно?

— Возможно, — вздохнул Генри. — Временное помешательство? Все может быть.

Он поднял поднос с завтраком и переставил его на тумбочку.

— Тем не менее он всегда поддерживал меня, и теперь я должен поддержать его. Его отпустили под залог. Я собираюсь с ним встретиться.

Санди быстро отставила поднос, едва успев подхватить недопитую чашку кофе.

— Я пойду с тобой, — заявила она. — Дай мне десять минут в джакузи, и я буду готова.

Генри залюбовался стройными ножками жены, которая выбиралась из постели.

— Джакузи? Какая прекрасная мысль, — с энтузиазмом воскликнул он. — Я с тобой.

Томас Экер Шипман пытался не замечать армию репортеров, столпившихся на подъезде к его дому. Когда они с адвокатом вылезли из машины, Шипман, не глядя по сторонам, двинулся напрямик к зданию, изо всех сил стараясь пропускать мимо ушей рев выкрикиваемых вопросов. Однако, оказавшись внутри, он больше не мог притворяться и заметно ссутулился.

— Думаю, сейчас самое время для скотча, — тихо произнес Шипман.

Адвокат Леонард Харт сочувственно посмотрел на своего клиента.

— Я бы сказал, что он вам положен, — заметил он. — Но сначала позвольте еще раз заверить вас, что, если вы настаиваете, мы пойдем на сделку о признании вины. Однако вынужден повторить — мы можем собрать очень сильную защиту с позиции невменяемости, и я хочу, чтобы вы согласились предстать перед судом. Ситуация ясна, и ее поймет любой состав присяжных: вы мучительно переживали потерю любимой жены и на этой волне влюбились в привлекательную молодую женщину, которая сначала принимала ваши подарки, а потом отвергла вас. Это классический расклад, причем такой, который наверняка будет воспринят сочувственно, особенно в сочетании с заявлением о временном помешательстве.

По мере того как Харт говорил, в его голосе все сильнее слышалась страсть, как будто он уже обращался к присяжным.

— Вы попросили ее приехать сюда, надеясь уговорить, но она только отпускала колкости. Последовала ссора. Вы внезапно потеряли голову и в приступе ярости, который помните только смутно, выстрелили в нее. Обычно вы держали пистолет взаперти, но в этот вечер достали его, поскольку были так расстроены, что на самом деле думали покончить с собой.

Адвокат сделал паузу, и в этот момент бывший госсекретарь озадаченно взглянул на него.

— Вы действительно так все видите? — спросил он.

Казалось, Харт удивился вопросу.

— Ну да, конечно, — ответил он. — Конечно, нам еще нужно пригладить кое-какие детали… Я еще не со всем разобрался. Например, нам нужно объяснить, почему вы оставили мисс Янг истекать кровью на полу, а сами отправились спать, причем спали так крепко, что даже не услышали крики экономки, когда она на следующее утро нашла тело. На основании того, что мне уже известно, я полагаю, на суде мы будем утверждать, что вы находились в шоковом состоянии.

— Правда? — устало спросил Шипман. — Но я не был в шоковом состоянии. После того как я выпил, мне показалось, что я поплыл. Я с трудом вспоминаю, о чем мы вообще говорили с Арабеллой, не говоря уже о какой-то стрельбе.

Лицо адвоката исказила страдальческая гримаса.

— Том, я очень прошу вас не делать никому таких заявлений. Пожалуйста, пообещайте мне. И мне хотелось бы попросить вас в обозримом будущем не налегать на виски; это явно не согласуется с вашим образом.

Томас Шипман стоял у окна и, прикрываясь занавеской, смотрел, как его пухлый адвокат пытается отбиться от репортеров. «Это больше похоже на львов, терзающих одинокого христианина», — подумал он. Правда, львы требуют крови не адвоката Харта. Им нужна кровь Шипмана. К сожалению, у него нет вкуса к мученичеству.

По счастью, он успел предупредить свою экономку, Лилиан Уэст, чтобы она сегодня осталась дома. Вчера вечером, после предъявления обвинения, Шипман знал, что перед его домом поставят телекамеры, которые будут смотреть и записывать каждый его шаг. Выход из дома в наручниках, последующие процедуры, отпечатки пальцев, заявление о невиновности и сегодняшнее, отнюдь не триумфальное, возвращение. Нет уж, чтобы сегодня попасть в его дом, нужно пройти сквозь строй, и незачем подвергать экономку подобным испытаниям.

Хотя сейчас ему не хватало живой души. Дом казался слишком тихим и пустым. Шипман неожиданно вспомнил, как они с Констанс тридцать лет назад купили этот дом. Они приехали с Манхэттена пообедать в «Птице и бутылке» рядом с Медвежьей горой, а потом неторопливо поехали обратно в город. По дороге они внезапно решили проехать через красивые жилые кварталы Тарритауна и именно тогда случайно натолкнулись на вывеску «Продается» у этого дома начала века, выходящего на Гудзон и утесы Пэлисейдз.

«И следующие двадцать восемь лет, два месяца и десять дней мы жили здесь, долго и счастливо», — подумал Шипман.

— Ах, Констанс, если бы у нас было еще двадцать восемь лет, — тихо произнес он и пошел на кухню, решив, что сейчас кофе будет предпочтительнее виски.

Этот дом был для них особым местом. Даже когда он занимал пост госсекретаря и постоянно находился в разъездах, время от времени им удавалось проводить здесь выходные, и это всегда укрепляло его душу. А два года назад, утром, Констанс вдруг сказала: «Том, кажется, мне нехорошо». И мгновение спустя она ушла.

Работа по двадцать часов в день помогала немного притупить боль. «Слава богу, что у меня была такая работа, — подумал он, улыбнувшись, когда вспомнил прозвище, полученное от прессы, — Летучий Секретарь. — Но я не просто работал как вол; нам с Генри удалось сделать немало хорошего. Мы оставили Вашингтон и всю страну в хорошей форме. Лучшей, чем за многие годы».

Шипман добрался до кухни, тщательно отмерил кофе на четыре чашки, потом налил воды. «Смотри-ка, я могу и сам о себе позаботиться, — подумал он. — Жаль, что я так мало думал о себе после смерти Констанс. А потом на сцену вышла Арабелла. Всегда готовая утешить, соблазнительная… А теперь — мертвая».

Он вспомнил позавчерашний вечер. Что они говорили друг другу в библиотеке? Шипман смутно помнил, как рассердился. Неужели он действительно настолько разозлился, что совершил такую жестокость? И как он мог оставить Арабеллу на полу истекать кровью и пойти спать? Томас покачал головой. Какая-то бессмыслица.

Зазвонил телефон, но Шипман не стал брать трубку. Он подождал, пока звонки не прекратятся, потом снял трубку и положил на стол.

Когда кофе был готов, Шипман налил себе чашку и, держа ее трясущейся рукой, понес в гостиную. Обычно он устраивался в большом кожаном кресле в библиотеке. Обычно, но не сегодня. Сейчас он думал, сможет ли когда-нибудь еще войти в эту комнату. Шипман уселся и вновь услышал крики с улицы. Понятно, что репортеры прочно окопались на улице, но с чего бы им сейчас так вопить? Но не успел он еще отодвинуть штору, как догадался, чем вызван такой фурор.

На сцену вышел бывший президент Соединенных Штатов, готовый предложить ему свою дружбу и поддержку.

Люди из Секретной службы доблестно пытались очистить проход для Бритлэндов, которые пробивались сквозь толпу репортеров и операторов. Прикрывая рукой жену, Генри остановился, демонстрируя готовность сделать хотя бы краткое заявление.

— В нашей великой стране человек считается невиновным, пока не доказано обратное. Томас Шипман был выдающимся государственным секретарем и остается моим близким другом. Мы с Санди приехали сюда ради этой дружбы.

Сделав заявление, бывший президент направился прямо к дому, не обращая внимания на шквал вопросов. Шипман подождал, пока Генри с женой не поднимутся по лестнице, потом отпер и распахнул входную дверь. Пара беспрепятственно скользнула в дом.

Дверь за Бритлэндами закрылась, Генри от всей души обнял своего друга. И только тогда Томас Шипман зарыдал.

Санди понимала, что мужчинам нужно какое-то время побыть наедине, и, как Шипман ни сопротивлялся, отправилась на кухню готовить обед на троих. Бывший госсекретарь продолжал твердить, что может позвонить экономке, но Санди настояла на своем.

— С полным животом, Том, вы почувствуете себя намного лучше, — сказала она. — Вы, ребята, поболтайте, а потом приходите ко мне. Я уверена, что все необходимое для омлета тут есть. Еда будет готова через несколько минут.

Шипман и вправду быстро пришел в себя. Стоило Генри Бритлэнду оказаться рядом, и Шипману, пусть и ненадолго, показалось, что теперь он может справиться со всем, что бы ему ни выпало. Мужчины отправились на кухню, где Санди уже трудилась над омлетом. Ее быстрые уверенные движения у разделочной доски оживили в памяти Шипмана недавние сцены в Палм-Бич: женщина готовит салат, а он грезит о будущем, которое теперь никогда не наступит.

Шипман взглянул в окно и неожиданно подумал, что шторы подняты и если кто-нибудь украдкой подберется к задней части дома, то получит отличную возможность щелкнуть их троих в домашней обстановке. Он торопливо прошел через комнату, опустил шторы, повернулся к Генри и Санди и печально улыбнулся.

— Знаете, я недавно договорился насчет установки электрического привода на шторы во всех остальных комнатах, чтобы они могли подниматься и опускаться по таймеру или простым щелчком выключателя. Правда, я никогда не думал, что они понадобятся мне здесь. Я редко сталкивался с готовкой, да и Арабелла не относилась к любителям «Бетти Крокер».[12]

Он умолк и покачал головой.

— Ладно. Теперь это не важно. Да и потом, мне никогда не нравились эти чертовы штуковины. В библиотеке они до сих пор плохо работают. Каждый раз, когда их поднимаешь или опускаешь, они издают такой треск, будто кто-то стреляет из пистолета… Странно, правда? Я хочу сказать, там ведь действительно стреляли из пистолета, еще двух суток не прошло. Вы уже слышали, какие события предшествовали тому вечеру? Ну…

Он на секунду отвернулся, тишину в кухне заполнял только шелест ножа. Потом Шипман подошел к кухонному столу и уселся напротив Генри. Ему сразу вспомнились те времена, когда они сидели за столом напротив друг друга в Овальном кабинете.

— Знаете, мистер президент, я…

— Томми, брось. Это я. Генри.

— Хорошо, Генри. Я просто подумал, что мы оба юристы, и…

— Не забудь, Санди тоже юрист, — напомнил ему Генри. — До Сената она порядочно проработала государственным защитником.

Шипман слабо улыбнулся.

— Тогда она будет нашим экспертом.

Он обернулся к женщине:

— Санди, тебе когда-нибудь приходилось защищать клиента, который был настолько пьян в момент совершения преступления, что не просто трижды выстрелил в свою… э… подругу, но оставил ее истекать на полу кровью, а сам поплелся наверх спать?

Она ответила, не отворачиваясь от плиты:

— Возможно, не совсем при таких обстоятельствах, но мне приходилось защищать немало клиентов, которые были настолько обдолбаны в момент совершения преступления, что даже не могли вспомнить, а что им, собственно, вменяют. Обычно, правда, находились свидетели, которые давали против них показания под присягой. Это трудные дела.

— И их, разумеется, признавали виновными? — уточнил Шипман.

Санди обернулась к нему с грустной улыбкой.

— Им давали максимальные сроки, — призналась она.

— Именно. Мой адвокат, Лен Харт, — хороший и способный парень. Он хочет, чтобы я признал себя виновным, ссылаясь на помешательство. Разумеется, временное. Но, насколько мне это видится, единственный вариант — пойти на сделку со следствием, признать вину, надеясь, что государство не станет требовать смертного приговора.

Генри и Санди смотрели на своего друга, который говорил, глядя прямо перед собой.

— Понимаете, я убил молодую женщину, которой предстояло еще лет пятьдесят радоваться жизни. Если я отправлюсь в тюрьму, то вряд ли протяну больше пяти или десяти лет. Тюремное заключение, сколько бы долго оно ни длилось, поможет немного искупить эту ужасную вину, прежде чем я предстану перед Создателем.

Все трое молчали, пока Санди заканчивала готовить еду. Она поворошила салат, потом вылила на разогретую сковородку взбитые яйца, добавила нарезанные помидоры, лук, ветчину, завернула края пузырящихся яиц и наконец перевернула омлет. Первый тост был готов как раз к тому моменту, когда женщина сдвинула первую порцию омлета на нагретую тарелку и поставила ее перед Шипманом.

— Ешьте, — распорядилась она.

Двадцать минут спустя Томас Шипман уложил последний листок салата на корку тоста и уставился на пустую тарелку.

— Вот она, обремененность изобилием, — заметил он. — Мало того, Генри, что на твоей кухне работает французский шеф-повар, ты благословлен женой — кулинарным мастером.

— Благодарю вас, добрый сэр, — бодро отозвалась Санди. — Но, по правде говоря, все свои кулинарные таланты я приобрела, когда работала поваром в буфете во время учебы в Фордхэме.

Шипман улыбнулся и рассеянно посмотрел на пустую тарелку.

— Талант, достойный восхищения. Один из тех, которыми не обладала Арабелла… — Он медленно покачал головой. — Трудно поверить, что я был таким глупцом.

Санди дотронулась до его руки и негромко сказала:

— Томми, есть немало смягчающих обстоятельств, которые сыграют в вашу пользу. Вы отдали много лет государственной службе, участвовали во множестве благотворительных проектов. Суд воспользуется любой возможностью, чтобы смягчить приговор — при условии, конечно, что до него вообще дойдет. Мы с Генри приехали помочь вам всем, чем сможем, и останемся на вашей стороне при любом исходе.

Генри Бритлэнд положил руку на плечо Шипману.

— Все верно, дружище, мы приехали ради тебя. Только попроси, и мы постараемся оказать тебе любую помощь. Но прежде нам нужно знать, что же на самом деле случилось. Мы слышали, что Арабелла порвала с тобой, так почему же она оказалась здесь тем вечером?

Шипман ответил не сразу.

— Она просто зашла, — неопределенно ответил он.

— Так вы ее не ждали? — быстро спросила Санди.

Он замешкался.

— Нет… вроде бы нет. Нет, не ждал.

Генри подался вперед.

— Ладно, Том. Но, как говорил Уилл Роджерс: «Я знаю только то, что прочел в газетах». Судя по отчетам прессы, ты в тот день звонил Арабелле и упрашивал ее поговорить с тобой. И она приехала вечером, около девяти.

— Так и есть, — без дальнейших пояснений ответил Шипман.

Генри и Санди встревоженно переглянулись. Том явно чего-то недоговаривал.

— А что с пистолетом? — спросил Генри. — Если честно, я поразился, что у тебя вообще есть пистолет, да еще зарегистрированный на твое имя. Ты всегда был убежденным сторонником закона Брэди и считался врагом Национальной стрелковой ассоциации.[13] Где ты его держал?

— По правде сказать, я совсем забыл о нем, — невыразительно ответил Шипман. — Я купил его, когда мы сюда переехали, и все эти годы он валялся у меня в сейфе. Потом я случайно его нашел, как раз когда услышал, что местная полиция запустила акцию по обмену оружия на игрушки. Тогда я вытащил его из сейфа и положил на стол в библиотеке, вместе с патронами. На следующее утро я собирался отнести его в полицейский участок. Ну, там он в конце концов и оказался — правда, не так, как я планировал.

Санди видела, что у них с Генри возникла одна и та же мысль. Ситуация становится все хуже и хуже: Том не только стрелял в Арабеллу, он еще и зарядил пистолет после ее появления.

— Том, а что ты делал до появления Арабеллы? — спросил Генри.

Пара наблюдала, как Шипман обдумывает вопрос и только потом отвечает.

— Я был на годовом собрании акционеров «Америкэн майкро». Это был тяжелый день, вдобавок я ужасно замерз. Моя экономка, Лилиан Уэст, приготовила ужин к семи тридцати. Я немного поел, а потом сразу пошел наверх, потому что неважно себя чувствовал. Честно говоря, у меня даже начался озноб, поэтому я встал под горячий душ, а потом сразу отправился в постель. Я плохо спал уже несколько ночей, поэтому принял снотворное. Потом меня разбудила — должен сказать, от очень глубокого сна — Лилиан. Она постучала в дверь и сказала, что приехала Арабелла и она хочет со мной поговорить.

— И ты спустился вниз?

— Да. Я помню, что к этому времени Лилиан как раз собиралась уходить, а Арабелла уже прошла в библиотеку.

— Ты был рад ее видеть?

Шипман немного помолчал, потом ответил:

— Нет, не был. Я помню, что меня еще покачивало от снотворного и я с трудом удерживал глаза открытыми. К тому же я злился, что сначала она игнорировала мои звонки, а потом вдруг заявилась без предупреждения. Ты, наверное, помнишь, в библиотеке есть бар. Арабелла уже устроилась как дома: сделала нам обоим «Мартини».

— Том, но как тебе вообще пришло в голову пить коктейль после снотворного? — удивился Генри.

— Потому что я дурак, — огрызнулся Шипман. — А еще потому, что меня так тошнило от громкого смеха Арабеллы, так раздражал ее голос, что я боялся сойти с ума, если не заглушу их.

Генри и Санди уставились на своего друга.

— Я думал, ты от нее без ума, — сказал Генри.

— Какое-то время — да, но потом именно я разорвал наши отношения, — ответил Шипман. — Правда, будучи джентльменом, я решил, что уместнее будет объявить об этом как о ее решении. Всякий, кому бросалась в глаза наша разница в возрасте, ожидал бы именно такого исхода. Правда же заключается в том, что я — хоть и временно, как оказалось, — пришел в себя.

— Тогда зачем вы звонили ей? — спросила Санди. — Я не улавливаю мысль.

— Потому что она названивала мне посреди ночи, иногда — по нескольку раз за ночь, час за часом. Обычно она вешала трубку, как только слышала мой голос, но я знал, что это Арабелла. Поэтому я позвонил ей предупредить, что дальше так продолжаться не может. Но я определенно не приглашал ее приехать.

— Том, почему ты не рассказал полиции? Судя по тому, что я читал и слышал, все считают это убийством в состоянии аффекта.

Том Шипман печально покачал головой.

— Думаю, в конечном счете оно таковым и было. В тот вечер Арабелла заявила, что собирается связаться с одной из бульварных газет и продать им рассказ о безумных вечеринках, которые мы с тобой устраивали во время твоего срока.

— Но это же нелепо, — возмутился Генри.

— Шантаж, — негромко заметила Санди.

— Верно. И вы думаете, моему делу поможет, если я расскажу это полиции? — спросил Шипман и покачал головой. — Нет, даже если все было и не так, есть некое достоинство в том, чтобы быть осужденным за убийство женщины, которую я слишком любил и боялся потерять. Достоинство для нее и, возможно, немного для меня.

Санди настояла на уборке кухни, а Генри повел Тома наверх, отдохнуть.

— Томми, кто-то должен побыть с тобой, пока это все не закончится, — сказал бывший президент. — Мне ужасно не нравится оставлять тебя одного.

— Ох, Генри, не волнуйся, со мной все в порядке. Да и потом, вы приехали, и я уже не чувствую себя в одиночестве.

Несмотря на заверения друга, Генри волновался и потому начал действовать, как только Шипман скрылся в ванной. У Констанс и Томми не было детей, а почти все близкие друзья уже вышли в отставку и разъехались, в основном во Флориду.

Раздумья Генри прервал звук постоянно носимого бипера. Он тут же достал сотовый телефон и ответил. Звонил Джек Коллинз, начальник приданной ему группы Секретной службы.

— Простите за беспокойство, мистер президент, но некая соседка очень хочет передать сообщение мистеру Шипману. Она говорит, что его хороший друг, графиня Кондацци, живущая в Палм-Бич, пытается связаться с ним, но он не отвечает по телефону и, вероятно, отключил автоответчик, поэтому она не может оставить ему сообщение. Насколько я понял, она уже несколько не в себе и настаивает, чтобы мистера Шипмана предупредили — она ждет его звонка.

— Спасибо, Джек. Я передам это сообщение госсекретарю Шипману. Мы с Санди выйдем через пару минут.

— Хорошо, сэр. Мы будем готовы.

«Графиня Кондацци, — подумал Генри. — Как интересно… Кто бы это мог быть?»

Его любопытство только усилилось, когда, узнав о сообщении, Томас Экер Шипман просветлел и даже почти улыбнулся.

— Бетси звонила, а? — сказал он. — Как мило с ее стороны.

Но улыбка почти сразу исчезла, а глаза вновь потускнели.

— Может, тебе передать соседке, что я не принимаю ничьих звонков? — сказал он. — Похоже, на этом этапе мне бессмысленно общаться с кем-либо, кроме моего адвоката.

Через несколько минут, когда Генри и Санди торопливо шли мимо репортеров, на подъездную дорожку к дому Шипмана свернул «Лексус». Пара видела, как из машины выскочила женщина. Она воспользовалась сумятицей среди журналистов, вызванной отъездом бывшего президента, и без помех добралась до дверей. Открыла дверь своим ключом и исчезла внутри.

— Видимо, это экономка, — сказала Санди, заметив, что женщина лет пятидесяти с лишним была одета просто и укладывала заплетенные косы в «корону». — На вид похожа, да и у кого еще может быть ключ от дома? Ну, Том хотя бы не останется в одиночестве.

— Должно быть, он хорошо ей платит, — заметил Генри. — Это дорогая машина.

По дороге домой он рассказал Санди о загадочном телефонном звонке графини из Палм-Бич. Санди никак не комментировала эту историю, однако по тому, как она склонила голову набок и наморщила лоб, Генри понял, что жена озадачена и ушла глубоко в раздумья.

Они ехали в невзрачном восьмилетнем «шеви», одной из тех специально оборудованных подержанных машин, которые Генри придерживал для себя. Такие машины оказывались особенно полезными, когда им требовалось поехать куда-то, не привлекая излишнего внимания. Как всегда, с ними ехали двое агентов Секретной службы — один вел машину, второй сидел рядом. Толстое стекло разделяло передние и задние сиденья, так что Генри и Санди могли спокойно разговаривать, не боясь быть подслушанными.

— Генри, в этом деле что-то не так, — наконец произнесла Санди. — Даже газетные статьи дают такое ощущение, но после разговора с Томом я в этом уверена.

— Полностью согласен, — кивнул Генри. — Сначала я решил, что имеются некие настолько ужасные подробности, что Том не может признаться в этом преступлении даже самому себе.

Он умолк, потом покачал головой:

— Но сейчас я вижу, что речь не идет об отрицании. Томми действительно не знает, что произошло. И это так на него не похоже! — воскликнул он. — Не важно, как его провоцировали — шантажом или как-то еще, — но я не могу допустить, чтобы даже под действием снотворного с коктейлем Томми настолько вышел из себя, что убил женщину! Мне достаточно было посмотреть на него, чтобы осознать, насколько это невероятно. Санди, тогда ты еще не была с ним знакома, но он обожал Констанс. Однако когда она умерла, он проявил исключительную выдержку. Страдал — да, но сохранял спокойствие во время всех испытаний… — Генри вновь покачал головой. — Нет, Томми не тот человек, который может внезапно взорваться, как бы его ни провоцировали.

— Ну, может, он и проявил выдержку после смерти жены, но потом проглотил наживку Арабеллы Янг вместе с крючком, когда Конни едва остыла в своей могиле. Согласись, это кое-что говорит о человеке.

— Да, но это может быть реакцией. Или отрицанием.

— Верно, — ответила Санди. — Конечно, иногда люди влюбляются практически сразу после серьезной утраты, и временами это срабатывает, но чаще нет.

— Наверное, ты права. Сам факт, что Томми так и не женился на Арабелле, хотя подарил ей обручальное кольцо… когда, почти два года назад? — говорит мне, что он едва ли не сразу понял свою ошибку.

— Ну, все это было еще до меня, разумеется, — задумчиво произнесла Санди, — но я примерно в курсе дел из таблоидов. В то время они подняли большую шумиху. Как же, степенный госсекретарь влюбился в яркую девицу из связей с общественностью, которая вполовину его моложе!.. Но я помню две его фотографии, напечатанные рядом. Одна — на публике, там к нему прижимается Арабелла. Другая сделана на похоронах жены и явно в момент, когда его самообладание дало трещину. Ни один человек, настолько убитый горем, не может быть так счастлив всего через пару месяцев. И то, как она одевалась… Она просто не выглядела женщиной, подходящей для Томми.

Санди скорее почувствовала, чем увидела, как ее муж поднял бровь.

— Ой, да ладно. Я же знаю, что ты прочитываешь таблоиды от корки до корки, как только я с ними заканчиваю. Скажи честно, что ты думал об Арабелле?

— Честно говоря, я думал о ней как можно меньше.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я стараюсь никогда не говорить о мертвых дурно, — ответил Генри, потом немного помолчал. — Но если тебе действительно нужно знать, я считал ее шумной, вульгарной и противной. У нее был довольно проницательный ум, но она все время так тараторила, что ее мозг просто не поспевал за ртом. А когда она смеялась, я боялся, что сейчас рухнет люстра.

— Ну, это вполне соответствует тому, что я о ней читала, — заметила Санди.

Она немного помолчала, потом обернулась к мужу:

— Генри, если Арабелла действительно собиралась шантажировать Томми, тебе не кажется, что она могла проделать это и раньше, с кем-то другим? Я хочу сказать, вполне возможно, что Томми отключился где-то между снотворным и «Мартини», и в это время в дом пробрался кто-то еще. Некто, последовавший за Арабеллой, кто внезапно увидел возможность избавиться от нее и свалить вину на беднягу Томми.

— А потом отвел Томми наверх и уложил в кровать? — скептически поинтересовался Генри, вновь подняв бровь.

Оба замолчали. Машина свернула к бульвару Гарден-Стейт. Санди смотрела в окно; деревья под поздним солнцем сияли медными, золотыми и красными листьями.

— Я люблю осень, — печально сказала она. — Больно думать, что в позднюю осень своей жизни Томми вынужден пройти такое испытание…

Женщина помолчала.

— Ладно, давай попробуем другой сценарий. Ты хорошо знаешь Томми. Предположим, он разозлился, даже пришел в ярость, но в таком сумеречном состоянии, что у него даже мысли путаются. Поставь себя на его место: что бы ты сделал в такой ситуации?

— Я бы сделал то же самое, что делали мы с Томми, когда доходили до подобного состояния на серьезных совещаниях. Когда мы чувствовали, что слишком устали, разозлились — или и то и другое сразу — и не можем здраво рассуждать, мы шли спать.

Санди пожала мужу руку.

— Именно к этому я и веду. Предположим, Томми в одиночку ковыляет по лестнице, оставив Арабеллу внизу. И предположим, что за нею увязался кто-то еще. Человек, которому известно, куда она направляется этим вечером. Нам нужно выяснить, с кем виделась Арабелла до приезда к Томми. И, кроме того, поговорить с его экономкой. Она ушла вскоре после прихода Арабеллы. Возможно, заметила на улице припаркованную машину. А еще эта графиня с Палм-Бич, которая так хотела срочно поговорить с Томми… Нужно связаться с нею; возможно, толку от этого не будет, но кто знает, что она сможет нам рассказать…

— Полностью согласен, — с восхищением заметил Генри. — Как всегда, мы работаем на одной волне, но ты меня заметно опередила. У меня даже мысли не возникло поговорить с графиней.

Он обнял Санди, привлек ее к себе и нежно спросил:

— Иди сюда. Ты в курсе, что с одиннадцати утра мы еще ни разу не целовались?

Санди прижала к его губам кончик пальца.

— Ага, значит, тебя привлекает не только стальной капкан моего разума?

— Ты наблюдательна.

Генри поцеловал ее руку, потом опустил, избавляясь от единственного препятствия, мешающего целовать ее губы.

Санди немного отстранилась.

— Генри, есть еще один момент. Ты должен позаботиться, чтобы Томми не соглашался идти на сделку о признании вины, пока мы не попытаемся ему помочь.

— И как я должен это сделать? — спросил он.

— Правительственным распоряжением, разумеется.

— Дорогая, я уже не президент.

— Но для Томми все осталось по-прежнему.

— Ладно, я попробую. Но тогда вот тебе еще одно президентское распоряжение — хватит разговоров.

Сидящие спереди агенты Секретной службы посмотрели в зеркало заднего вида и с улыбкой переглянулись.

Следующим утром Генри встал еще до восхода солнца, ему нужно было объехать с управляющим часть своих владений размером в две тысячи акров. Он вернулся в 8.30 и встретился с Санди в утренней столовой, которая выходила на классический английский сад позади дома. Комната была задекорирована так, чтобы дополнять вид из окон: многочисленные изображения растений, висящие на фоне бельгийских полосатых текстильных обоев. Этот интерьер создавал впечатление, что комната всегда заполнена цветами и, как часто замечала Санди, слабо походила на квартирку в двухквартирном доме в Джерси, в которой девушка выросла и где до сих пор жили ее родители.

— Не забудь, на следующей неделе начинается очередная сессия Конгресса, — сказала Санди, допивая вторую чашку кофе. — Чем бы я ни смогла помочь Томми, мне нужно приниматься за дело прямо сейчас. Полагаю, я начну со сбора всей возможной информации об Арабелле. Марвин закончил проверку ее прошлого, о которой мы просили?

Марвин Клейн возглавлял офис Генри, располагавшийся в бывшем каретном сарае усадьбы. Марвин, обладающий своеобразным чувством юмора, называл себя главой администрации правительства в изгнании, подразумевая, что после второго срока Генри Бритлэнда появилось движение за снятие ограничения, не позволяющего одному человеку занимать пост президента США больше двух раз. Опросы показывали, что восемьдесят процентов избирателей хотят внести в закон поправку, относящую запрет только к двум срокам подряд. Было совершенно ясно, что подавляющее большинство американцев желают вернуть Генри Паркера Бритлэнда IV в резиденцию по адресу Пенсильвания-авеню, 1600.

— Я получил его, когда вернулся, — ответил Генри. — И только что прочел. Похоже, Арабелле многое удалось скрыть. Вот самые лакомые кусочки, которые нарыли ребята Марвина: ее предыдущий брак закончился разводом, в ходе которого она обчистила своего бывшего до нитки, и что ее давний «сошлись-разбежались» парень, Альфред Баркер, провел некоторое время в тюрьме за подкуп спортсменов.

— Серьезно? Он уже вышел из тюрьмы?

— Не только вышел, дорогая моя, но и ужинал с Арабеллой в вечер ее смерти.

— Дорогой, но каким образом Марвин это выяснил?

— А как Марвин выясняет все остальное? У него есть свои источники. И, кроме того, Альфред Баркер живет в Йонкерсе, который, как известно, находится неподалеку от Тэрритауна. Ее бывший муж, по слухам, счастлив во втором браке и живет где-то в других краях.

— И Марвин выяснил все это за ночь? — спросила Санди, возбужденно сверкая глазами.

Генри кивнул; Симс, дворецкий, как раз наливал ему вторую чашку кофе.

— Спасибо, Симс. И он узнал не только это, — продолжил экс-президент. — Он выяснил, что Альфред Баркер по-прежнему сохнет по Арабелле, как ни странно это прозвучит, и недавно хвастался друзьям, что теперь, когда та бросила старика, она вернется к нему.

— А чем Баркер занимается? — спросила Санди.

— Ну, технически ему принадлежит магазин сантехники, но источники Марвина утверждают, что это ширма для разных афер, которыми он в основном и занимается. Однако больше всего мне нравится тот фрагмент отчета, где говорится, что наш мистер Баркер отличается изрядной вспыльчивостью, особенно когда его накалывают.

Санди наморщила лоб, уйдя в глубокие раздумья.

— Хм… Давай-ка посмотрим. Он ужинает с Арабеллой, после чего она врывается к Томми. Он ненавидит, когда его накалывают, а значит, почти наверняка очень ревнив и имеет ужасный характер… — Она посмотрела на мужа: — Мы думаем об одном и том же?

— Именно.

— Я так и знала, это преступление на почве страсти, — возбужденно заявила Санди. — Только, похоже, страсть тут не по части Томми. Хорошо, тогда я сегодня взгляну на Баркера, а потом повидаюсь с экономкой Томми. Как ее зовут?

— Кажется, Дора, — ответил Генри, но тут же исправился: — Нет-нет, так звали экономку, которая работала у него много лет. Славная пожилая дама. Кажется, Томми упоминал, что она ушла от него вскоре после смерти Констанс… Нет, если мне не изменяет память, нынешнюю экономку, которую мы вчера видели краем глаза, зовут Лилиан Уэст.

— Ага, точно. Женщина с короной из кос и «Лексусом», — заметила Санди. — Значит, я беру на себя Баркера и экономку. А ты чем займешься?

— Слетаю в Палм-Бич, встречусь с этой графиней Кондацци, но к ужину вернусь. А ты, моя дорогая, должна пообещать, что будешь осторожна. Помни, Альфред Баркер — явно сомнительная личность. Мне бы не хотелось, чтобы ты сбегала от ребят из Секретной службы.

— Ладно.

— Санди, я серьезно, — негромко произнес Генри тем внушающим тревогу тоном, который заставлял вздрагивать членов кабинета министров.

— О, да ты нынче суровый парень, — улыбнулась Санди. — Хорошо, обещаю. Буду липнуть к ним, как приклеенная. Хорошего тебе полета.

Она поцеловала мужа в макушку и вышла из столовой, мурлыча «Привет Вождю».[14]

Примерно через четыре часа, доведя свой самолет до аэропорта Уэст Палм-Бич, Генри подъехал к особняку в испанском стиле, дому графини Кондацци.

— Подождите снаружи, — предупредил он свое сопровождение из Секретной службы.

Графиня оказалась невысокой стройной женщиной лет шестидесяти пяти, с изысканными чертами лица и спокойным взглядом серых глаз.

Она тепло поздоровалась с Генри, а потом сразу перешла к делу.

— Мистер президент, я была так рада, когда вы позвонили, — сказала она. — Я прочитала в новостях об ужасной ситуации Томми и очень хотела поговорить с ним. Я не сомневаюсь, что он страдает, но он отказывается отвечать на мои звонки. Послушайте, я знаю, что Томми не мог совершить это преступление. Мы дружили с детства, вместе ходили в школу, в колледж, и все это время не было ни минуты, когда бы он потерял самообладание. Даже когда все остальные дерзили и хулиганили, как бывает на выпускном вечере, даже когда он пил, Томми всегда оставался джентльменом. Он заботился обо мне и даже проводил до дома после выпускного. Нет, Томми просто не мог такого сделать.

— Именно так я и думаю, — согласился Генри. — Так вы выросли вместе с ним?

— Мы жили в Райе на одной улице, в домах напротив. Мы встречались с ним, пока учились в колледже, но потом он встретил Констанс, а я — Эдуардо Кондацци из Испании. Я вышла за него, а через год, когда его старший брат умер и титул вместе с виноградниками перешли к Эдуардо, мы переехали в Испанию. Эдуардо скончался три года назад. Граф теперь — мой сын, и он в Испании, но я решила, что пора вернуться домой. А потом, после стольких лет, я столкнулась с Томми, когда он приезжал сюда на выходные поиграть с друзьями в гольф. Было так здорово снова с ним увидеться… Как будто годы вдруг исчезли.

«И любовь возродилась», — подумал Генри.

— Графиня…

— Бетси, — твердо распорядилась она.

— Хорошо, Бетси, но я вынужден быть прямолинейным. Вы с Томми продолжили с того места, где много лет назад остановились?

— Ну… и да, и нет, — медленно произнесла Бетси. — Я дала ему ясно понять, что очень рада его видеть, и, думаю, он испытал те же чувства. Но вы понимаете, Томми не позволил себе оплакать Констанс. Мы с ним долго об этом говорили. Мне было понятно, что его связь с Арабеллой Янг — попытка избежать печали по жене. Я посоветовала ему оставить Арабеллу и взять какое-то время на траур, полгода или год. А потом, сказала я, он должен позвонить мне и отвести на танцы.

Генри изучал лицо Бетси Кондацци, ее задумчивую улыбку, взгляд, погруженный в воспоминания.

— Он согласился?

— Не совсем. Он сказал, что продает дом и собирается перебраться сюда, — ответила она и улыбнулась. — Сказал, что мне не придется ждать приглашения на танцы даже шесть месяцев.

Генри помолчал, потом задал следующий вопрос:

— Если б Арабелла Янг отправилась в бульварную газету с историей, будто во время моей администрации и до смерти его жены мы с Томми устраивали разгульные вечеринки в Белом доме, как бы вы отреагировали?

— Ну, я же прекрасно знаю, что это вранье, — просто ответила она. — И Томми отлично меня знает. Он прекрасно понимает, что всегда может рассчитывать на мою поддержку.

На пути в аэропорт Ньюарк Генри уступил штурвал своему пилоту и провел полет в глубоком раздумье. Становилось все очевиднее, что Томми подставили. Он прекрасно знал, что будущее обещает ему второй шанс, и не стал бы рисковать этим будущим, стреляя в кого-то… Нет, бессмысленно даже допускать, что он убил Арабеллу Янг. Но как это доказать? «Интересно, повезло ли Санди? — подумал Генри. — Может, ей удалось отыскать вероятный мотив убийства Арабеллы?»

«Альфред Баркер не относится к числу людей, вызывающих инстинктивную симпатию», — думала Санди, сидя перед ним в его кабинете, расположенном прямо в магазине сантехники.

На вид сорок с чем-то лет, широкогрудый, глаза с тяжелыми веками, желтоватое лицо и волосы с проседью, которые Баркер эффектно зачесывал назад, скрывая растущую лысину. Открытая рубашка демонстрировала заросшую волосами грудь. Единственной примечательной деталью, замеченной Санди, был неровный шрам на тыльной стороне правой руки.

На мгновение женщина с удовольствием вспомнила мускулистую, подтянутую фигуру Генри, его приятную внешность, знаменитый «упрямый» подбородок и темно-карие глаза, взгляд которых прекрасно передавал — а при необходимости скрывал — эмоции. И хотя Санди часто потешалась над вездесущими людьми из Секретной службы — в конце концов, она никогда не была первой леди, так зачем ей эта охрана? — сейчас, сидя в тесной убогой комнатушке с враждебно настроенным мужчиной, она радовалась, что ее охрана ждет снаружи, у неплотно закрытой двери.

Она представилась Сандрой О’Брайен, и было очевидно, что Баркер не подозревает о наличии у нее еще одной части фамилии — Бритлэнд.

— Так с чего вы решили поговорить со мной об Арабелле? — спросил он, закуривая сигару.

— Прежде всего я хочу сказать, что очень сожалею о ее смерти, — искренне заявила Санди. — Я понимаю, вы с нею были очень близки. Но, видите ли, я знакома с мистером Шипманом…

Она сделала паузу и пояснила:

— Одно время с ним работал мой муж. И, кажется, существуют разные версии насчет того, кто был инициатором разрыва его отношений с мисс Янг.

— Да какая разница? Арабеллу тошнило от этого старого урода, — сказал Баркер. — Она всегда любила меня.

— Но обручилась с Томасом Шипманом, — возразила Санди.

— Ага, но я знал, это ненадолго. Кроме толстого бумажника, у него ничего не имелось. Знаете, Арабелла выскочила за одного придурка, когда ей было восемнадцать. Такой тупой парень; ему нужно было по утрам напоминать, как его зовут. Но Арабелла-то умница. Может, парень и дурак, но на нем стоило виснуть, в семейке большие деньги были. Так что она околачивалась там года три или четыре, пока он оплачивал ей колледж, зубы красивые делал, ну и все такое, дождалась, пока его богатый дядюшка помер, заставила объединить деньги, а потом бросила. Обчистила при разводе до цента.

Альфред Баркер заново раскурил сигару, шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Да, хитрая штучка она была. Талант.

— И тогда она начала с вами встречаться? — уточнила Санди, направляя разговор в нужное русло.

— Точно. Но потом у меня случилось маленькое недоразумение с властями, и я сел отдохнуть за решеткой. Она нашла себе работенку в модной конторе по связям с общественностью, а когда получила шанс перевестись в их филиал в Вашингтоне, тут же за него ухватилась.

Баркер глубоко затянулся сигарой и громко закашлялся.

— Неа, Арабелла была такая, что не удержишь, даже если б захотелось. Когда я в прошлом году откинулся, она стала мне названивать и рассказывать про этого придурка Шипмана, но он был для нее хорошим раскладом, все время дарил драгоценности и знакомил с модными людьми.

Баркер перегнулся через стол и многозначительно произнес:

— Включая президента Соединенных Штатов, Генри Паркера Бритлэнда Четвертого.

Он помолчал, потом снова откинулся на спинку стула и осуждающе посмотрел на Санди.

— Сколько человек во всей этой стране когда-нибудь сидели за одним столом с президентом и перешучивались с ним? Вот вы сидели хоть раз?

— Нет, не доводилось, — честно ответила Санди, вспомнив первый вечер в Белом доме, когда она отклонила приглашение Генри поужинать.

— Видите, о чем я! — торжествующе вскрикнул Баркер.

— Ну, разумеется, будучи госсекретарем, Томас Шипман мог обеспечить Арабелле хорошие связи. Но, по словам мистера Шипмана, именно он настоял на разрыве их отношений. Он, а не Арабелла.

— Ага. Ну и что?

— Тогда почему он ее убил?

Лицо Баркера потемнело, и он ударил кулаком по столу.

— Я предупреждал Арабеллу не угрожать ему этой чепухой с таблоидами. Я говорил ей, что сейчас она имеет дело совсем с другими людьми. Но раньше у нее такое прокатывало, и она меня не послушала.

— А, так раньше прокатывало? — воскликнула Санди, вспомнив, что она предлагала Генри именно такой сценарий. — А кого она пыталась шантажировать?

— Какого-то парня, с которым работала. Не знаю, как его звали. Никчемный человечишка. Но если парень выступает в весе Шипмана, ссориться с ним — хреновая идея. Помните, что он сделал с Кастро?

— Она часто говорила о своих попытках шантажировать его?

— Нечасто, и только мне. Я все твердил ей прекратить, но она решила, что срубит на этом пару баксов.

Глаза Альфреда Баркера внезапно наполнились слезами.

— Я ведь вправду ее любил. Но она была такая упрямая… Ничего не слушала.

Он умолк, на мгновение полностью уйдя в свои переживания.

— Я предупреждал ее. Даже показывал ей цитату.

От такого поразительного заявления Санди непроизвольно вздрогнула.

— Мне нравятся цитаты, — сказал Баркер. — Я их читаю, чтобы посмеяться или подумать, в общем, для всего, если вы меня понимаете.

Санди кивнула.

— Мой муж очень любит цитаты. Он говорит, они содержат мудрость.

— Ага, вот и я о том! А чем занимается ваш муж?

— Он сейчас без работы, — ответила Санди, рассматривая свои руки.

— Да, нелегко. А в сантехнике он разбирается?

— Не очень.

— А с цифрами работать может?

Санди грустно покачала головой.

— Нет, в основном он просто сидит дома. И много читает, вроде тех цитат, о которых вы упомянули, — ответила она, стараясь подвести собеседника к нужной теме.

— Ага, я прочел одну Арабелле, и просто удивительно, как она подходила. Я наткнулся на эту цитату и показал ей. Я всегда твердил ей, что большой рот доведет ее до беды; так оно и вышло…

Баркер порылся в верхнем ящике стола и достал потрепанную бумажку.

— Вот она. Читайте.

Он протянул Санди страницу, явно вырванную из сборника цитат. Один фрагмент текста был обведен красным:

Под этим камнем, комком глины,

Лежит Арабелла Янг,

Которая только 24 мая

Научилась держать язык за зубами

— Это с какого-то старого английского надгробья. Вот так вот! Кроме даты, сплошное совпадение… — Баркер тяжело вздохнул и снова откинулся на спинку стула. — Да, мне будет точно не хватать Арабеллы. Она была забавная.

— Вы ужинали с нею в тот вечер, когда она умерла, верно?

— Ага.

— Вы не подвозили ее к дому Шипмана?

— Неа. Я говорил ей, что хватит уже, но она не слушала. Так что я посадил ее в такси. Она собиралась одолжить его машину, чтобы вернуться домой… — Баркер покачал головой. — Только не собиралась ее возвращать. Арабелла была уверена, что он ей все отдаст, лишь бы она не пошла в таблоид, — заметил он, потом немного помолчал. — И вот, посмотрите, что он с ней сделал!

Баркер вскочил, его лицо перекосилось от гнева.

— Надеюсь, они его поджарят!

Санди тоже встала.

— В штате Нью-Йорк смертный приговор приводится в исполнение путем летальной инъекции, но я уловила вашу мысль. Скажите, мистер Баркер, а что вы делали после того, как усадили Арабеллу в такси?

— Знаете, я ждал, что меня будут об этом спрашивать, но копы даже не потрудились поговорить со мной. Они сразу знали, что схватили убийцу Арабеллы. Короче, когда я усадил ее в такси, то поехал к матери и повез ее в кино. Я так делаю раз в месяц. Я был у нее дома до без четверти девять и в очереди за билетами без двух минут девять. Парень в билетной кассе меня знает. Мальчишка, который продает в кино попкорн, тоже меня знает. Рядом с нами сидела женщина, мамина подруга, и она знает, что я сидел там до конца фильма. Так что я не убивал Арабеллу, но я знаю, кто ее убил!

Баркер грохнул кулаком по столу, свалив на пол пустую бутылку из-под газировки.

— Хотите помочь Шипману? Украшайте его камеру!

Рядом с Санди неожиданно возникли двое охранников из Секретной службы. Оба мужчины пристально смотрели на Баркера.

— Не стоит колотить по столу в присутствии этой дамы, — холодно посоветовал один из них.

Впервые с той минуты, когда Санди вошла в его кабинет, Альфред Баркер потерял дар речи.

Томас Экер Шипман не обрадовался звонку Марвина Клейна, помощника Генри Бритлэнда, который передал ему просьбу президента повременить с признанием вины. «Какой в этом смысл?» — подумал Шипман, недовольный, что не может уладить дело. Все равно он неизбежно отправится за решетку, и хочется быстрее покончить с этим. Кроме того, дом уже стал напоминать ему тюрьму. Как только сделка о признании вины будет согласована, пресса живо заинтересуется его делом, но потом Шипмана посадят, и они переключатся на следующего недотепу. Шестидесятипятилетний мужчина, который отправляется за решетку на десять или пятнадцать лет, не может надолго остаться горячим материалом.

«Они до сих пор тут толпятся», — думал он, в очередной раз глядя на скопище репортеров, разбивших лагерь возле его дома, только потому, что было неизвестно, пойдет ли он в суд. Как только станет ясно, что он собирается принять лекарство, не вступая в драку, их интерес тут же испарится.

Экономка, Лилиан Уэст, приехала ровно в восемь утра. Шипман надеялся помешать ей войти, закрыв дверь на цепочку, но, похоже, только усилил этим ее решимость попасть внутрь. Когда она обнаружила, что не может отпереть дверь, то нажала кнопку звонка и звала Шипмана до тех пор, пока он не впустил ее.

— О вас нужно заботиться, хотите вы того или нет, — заявила Лилиан, резко отметая все его вчерашние возражения: он не хочет, чтобы пресса вторгалась в ее частную жизнь, и на самом деле предпочел бы остаться в одиночестве.

Затем она принялась за повседневные заботы, убирая комнаты, в которых ему больше не придется жить, и готовя еду, к которой он не испытывал аппетита. Шипман наблюдал, как она ходит по дому. Лилиан была привлекательной женщиной, отличной экономкой и прекрасным поваром, но ее властность временами заставляла Шипмана с тоской вспоминать о Доре, которая проработала экономкой у них с Констанс двадцать лет. И даже если у нее иногда подгорал бекон, она все равно оставалась очень славной женщиной.

Кроме того, Дора относилась к старой школе, тогда как Лилиан всем сердцем верила в равенство работника и работодателя. Тем не менее на то недолгое время, которое ему осталось провести в этом доме, можно было примириться с привычкой Лилиан делать все самой. Ему стоило просто брать от жизни лучшее, наслаждаться вкусными блюдами и правильно выбранным вином.

Признав, что он не может отрезать себя от внешнего мира и должен быть доступен хотя бы для своего адвоката, Шипман включил автоответчик и стал прослушивать звонки, отсеивая ненужные. Однако, услышав голос Санди, он с радостью взял трубку.

— Томми, я в машине, еду к тебе из Йонкерса, — пояснила Санди. — Я хочу поговорить с твоей экономкой, если она у тебя. А если нет, ты не знаешь, как с нею связаться?

— Лилиан здесь.

— Великолепно. Не отпускай ее, пока я не приеду. Я буду примерно через час.

— Не представляю, что она может рассказать такого, о чем еще не слышала полиция.

— Томми, я только что говорила с дружком Арабеллы. Он знал о ее плане вытянуть у вас деньги, и, судя по его словам, она уже как минимум один раз проделывала такое с другим человеком. Нам нужно выяснить, кто это был. Вполне возможно, что кто-то в тот вечер следовал за Арабеллой до вашего дома. Мы надеемся, Лилиан, уходя, могла заметить нечто — возможно, машину, — что в тот момент показалось ей несущественным. Полиция не занималась всерьез поисками других подозреваемых, и поскольку мы с Генри убеждены, что вы этого не делали, то пытаемся разнюхать обстоятельства за них. Так что встряхнитесь! Мы еще посмотрим, кто кого.

Шипман повесил трубку и обернулся. В дверях его кабинета стояла Лилиан Уэст. Очевидно, она слышала разговор. Тем не менее Шипман любезно улыбнулся.

— Миссис Бритлэнд едет сюда поговорить с вами, — сказал он. — Кажется, они с президентом верят, что я не убивал Арабеллу, и решили сами поиграть в детективов. У них есть теория, подтверждение которой может пойти мне на пользу, и она хочет поговорить с вами об этом.

— Замечательно, — ледяным тоном ответила Лилиан Уэст. — Я с нетерпением жду этого разговора.

Следующий звонок Санди сделала Генри, на его самолет. Они обменялись отчетами о своих разговорах, ее с Баркером и его с графиней. Когда дело дошло до привычки Арабеллы шантажировать мужчин, с которыми встречается, Санди отметила неприятный нюанс:

— Есть одна проблема. Кто бы ни желал убить Арабеллу, будет очень трудно доказать, что этот человек незамеченным пробрался в дом Томми, зарядил пистолет и нажал на спуск.

— Трудно, но возможно, — заверил ее Генри. — Я прямо сейчас попрошу Марвина проверить последнее место работы Арабеллы. Не исключено, что ему удастся выяснить, с кем она была связана.

Генри попрощался с Санди, уселся поудобнее и задумался о том, что узнал о прошлом Арабеллы. Его что-то сильно тревожило, только было непонятно, что именно. Во всем этом деле имелась какая-то неправильность, но в чем она заключалась?

Генри откинулся на спинку вращающегося кресла, его любимого места в самолете, не считая кресла пилота. «Какие-то слова Санди, — подумал он, — но какие?» Ну разумеется, понял он, прокрутив разговор в памяти, ее замечание о том, как трудно доказать, что неизвестный человек незаметно пробрался в дом, зарядил пистолет и нажал на спуск.

Вот оно! Это вовсе не чужак. Есть один человек, который мог это сделать, который знал, что Томми ужасно устал и плохо себя чувствует, который знал о приезде Арабеллы. Человек, который впустил ее в дом. Экономка!

Она относительно недавно работала у Томми. Скорее всего, он ее особо не проверял. Не исключено, что он вообще немногое о ней знает.

Генри торопливо набрал графиню Кондацци. «Только бы она оказалась дома», — взмолился он. Когда ему ответил уже знакомый голос, Генри, не теряя времени, сразу перешел к цели своего звонка:

— Бетси, Том что-нибудь рассказывал вам о своей новой экономке?

Она помешкала.

— Да, но разве что в шутку.

— В каком смысле?

— О, знаете, как это бывает, — отозвалась она. — На пятом-шестом десятке есть много одиноких женщин, но очень мало мужчин. Когда я последний раз говорила с Томми — утром того дня, когда убили эту бедную девушку, — я сказала, у меня есть десяток подруг, вдовых или разведенных, которые станут ревновать из-за его интереса ко мне, и если он заявится сюда валять дурака, то окажется в центре их внимания. Он ответил, что, за исключением меня, он намерен избегать одиноких женщин и что совсем недавно имел весьма неприятные переживания на этой почве.

Она помолчала, потом продолжила:

— Кажется, именно тем утром Томми сообщил своей новой экономке, что намерен продать этот дом и перебраться в Палм-Бич. Он признался ей, что расстался с Арабеллой, поскольку для него стал важен совсем другой человек. Потом, когда он заново обдумал этот разговор и ее реакцию, то понял: у экономки могла возникнуть безумная идея, что речь идет о ней. Поэтому Том ясно дал ей понять: ее услуги больше не понадобятся, поскольку дом будет продан, и он определенно не возьмет ее с собой во Флориду. Он сказал мне, что сначала она была потрясена, а потом стала холодной и отстраненной.

Графиня вновь умолкла, потом выдохнула:

— Господи, вы же не думаете, что она как-то связана с этими ужасными событиями?

— Боюсь, Бетси, что уже задумываюсь над этим, — ответил Генри. — Послушайте, я вам перезвоню. Мне нужно срочно подключить к этому моих людей.

Он повесил трубку, быстро набрал Марвина Клейна и произнес:

— Марвин, у меня нехорошее предчувствие насчет экономки госсекретаря Шипмана, Лилиан Уэст. Проверь ее как следует. Срочно.

Марвин Клейн не любил нарушать закон, влезая в личные компьютерные архивы, но когда его босс говорил: «Срочно», стоило поторопиться.

Через несколько минут он уже собрал досье на Лилиан Уэст, пятидесяти шести лет, включая обширный список нарушений правил движения и, главное, перечень мест ее работы. Марвин начал читать, потом нахмурился. Уэст окончила колледж со степенью магистра, потом преподавала в нескольких колледжах домоводство. Последним был колледж Рена в Нью-Гемпшире. Затем, шесть лет назад, она ушла оттуда и стала работать экономкой.

С тех пор эта Уэст сменила четыре места. Отзывы — в них отмечались ее пунктуальность, высокие стандарты работы и способности повара — были хорошими, но не восторженными. Марвин решил проверить их сам.

Не прошло и получаса после звонка Генри, как он позвонил бывшему президенту, который все еще летел домой из Флориды.

— Сэр, судя по документам, у Лилиан Уэст во время преподавательской работы на различных должностях имелись проблемы с начальством. Шесть лет назад она оставила преподавание и пошла работать экономкой к одному вдовцу в Вермонте. Через десять месяцев он умер, по-видимому, от сердечного приступа. Затем работала на разведенного директора какой-то компании, который, к несчастью, умер через год. До прихода к госсекретарю Шипману работала у восьмидесятилетнего миллионера. Он уволил ее, но дал хорошую характеристику. Я говорил с ним. Он сказал, что миссис Уэст была прекрасной экономкой и поваром, однако была исключительно самонадеянной и, похоже, не слишком верила в традиционные отношения между главой дома и его экономкой. В действительности он сказал, что как только узнал о ее намерении выйти за него замуж, то решил избавиться от нее и вскоре указал ей на дверь.

— А у этого человека были какие-нибудь проблемы со здоровьем? — тихо спросил Генри, постепенно осознавая беспокойное прошлое Лилиан Уэст.

— Я спросил его об этом, сэр. Он сказал, что сейчас все отлично, но в последние несколько недель работы мисс Уэст, особенно после его предупреждения об увольнении, начал быстро уставать, а потом пережил какую-то недиагностированную болезнь, которая завершилась пневмонией.

Томми жаловался на холод и быструю утомляемость. Генри стиснул в руке телефон.

— Хорошая работа, Марвин. Спасибо.

— Сэр, боюсь, это еще не всё. Судя по документам, у мисс Уэст есть хобби — охота, и она хорошо знакома с оружием. И последнее. Я говорил с президентом колледжа Рена, последним местом преподавательской работы мисс Уэст. Насколько президент помнит, мисс Уэст вынудили уйти в отставку. Он сказал, что мисс Уэст демонстрировала все симптомы глубокого душевного разлада, но категорически отказалась от любой помощи.

Генри закончил разговор со своим помощником и положил трубку. Его захлестывали волны тревоги. Санди едет встретиться с Лилиан Уэст, не имея ни малейшего представления о ее прошлом, раскопанном Марвином. Она, не желая того, предупредит экономку, что они считают убийцей Арабеллы Янг не Томаса Шипмана, а кого-то другого. Невозможно угадать, как эта женщина отреагирует на такое известие. У Генри никогда, даже на самых сложных встречах на высшем уровне, не дрожали руки, но сейчас он с трудом набрал номер телефона Санди, установленного в машине.

Ему ответил агент Секретной службы Арт Даулинг.

— Мы сейчас у дома госсекретаря Шипмана, сэр. Миссис Бритлэнд внутри.

— Вызовите ее! — рявкнул Генри. — Скажите, мне нужно срочно с нею поговорить.

— Сейчас, сэр.

Через несколько минут в телефоне вновь послышался голос агента Даулинга:

— Сэр, возможно, у нас проблема. Мы несколько раз звонили в дверь, но никто не ответил.

Санди и Томми сидели рядышком на кожаном диване в библиотеке и смотрели в дуло револьвера. Напротив них, выпрямив спину, сидела Лилиан Уэст. Дверной звонок непрерывно трезвонил, но женщина не обращала на него внимания.

— Наверняка ваша дворцовая стража, — язвительно заметила она.

«Она сумасшедшая, — подумала Санди, глядя в безумные глаза экономки. — Безумие и отчаяние. Она уже ничего не потеряет, если убьет нас, и достаточно съехала с катушек, чтобы нажать на спуск».

Санди подумала об агентах Секретной службы, которые ждали снаружи. Сегодня с ней ездили Арт Даулинг и Клинт Карр. Что они станут делать, когда никто не откроет дверь? Скорее всего, вломятся внутрь. «И в этот момент она застрелит нас с Томми. Испугается и застрелит. Я знаю, так и случится».

— У тебя есть всё, — заявила Лилиан Уэст Санди, не отрывая взгляда от своих пленников; ее голос был низким и злым. — Ты красива, молода, у тебя важная работа, и ты замужем за богатым и привлекательным мужчиной. Ну, надеюсь, тебе понравилось время, которое ты провела с ним.

— Да, — спокойно ответила Санди. — Он замечательный человек и муж, и мне хотелось бы провести с ним больше времени.

— Жаль, но этого не будет. А виновата во всем ты. Если б ты не лезла не в свое дело, ничего бы не случилось. Какая тебе разница, если он, — она сделала паузу, и ее взгляд на мгновение метнулся к Томми, — отправится за решетку? Он не стоит твоих забот. Он плохой. Он обманул меня. Он лгал мне. Он обещал увезти меня во Флориду. Он собирался жениться на мне.

Она вновь умолкла и уставилась на бывшего госсекретаря.

— Конечно, он не так богат, как другие, но мне бы хватило. Я видела все его бумаги, я знаю.

На ее губах заиграла улыбка.

— И он симпатичнее других. Мне это особенно нравилось. Мы могли быть так счастливы…

— Лилиан, я не лгал вам, — тихо произнес Томми. — Вспомните все, что я когда-либо говорил, и, мне кажется, вы согласитесь. Вы тоже мне нравитесь, но я думаю, вам нужна помощь. Я хочу позаботиться, чтобы вы ее получили. Я обещаю, что мы оба, я и Санди, сделаем для вас все возможное.

— Что, найдете мне новое место экономки? — огрызнулась Лилиан. — Уборка, готовка, покупки… Нет уж, спасибо! Я сменила учебу глупых девчонок на эту каторгу, потому что думала, кто-нибудь рано или поздно оценит меня, захочет заботиться обо мне. Но этого так и не произошло. Я прислуживала им, а они все равно обращались со мной как с грязью.

Она снова уставилась на Томми.

— Я думала, ты будешь другим, а вышло иначе. Ты точно такой, как все остальные.

Пока они разговаривали, дверной звонок заткнулся.

Санди знала, люди из Секретной службы будут искать другой способ попасть в дом, и не сомневалась, что у них получится. И тут она застыла. Когда Лилиан Уэст впустила ее, она включила сигнализацию.

— Мы не хотим, чтобы один из тех репортеров пробрался внутрь, — пояснила она.

«Если Арт или Клинт попробуют открыть окно, — подумала Санди, — включится сирена, и как только это случится, мы с Томми — покойники». Она почувствовала, как Томми коснулся ее руки. Он подумал о том же, сообразила Санди. «Господи, что же нам делать?» Она часто слышала выражение «смотреть смерти в лицо», но только сейчас поняла его смысл. «Генри, — думала она. — Генри! Пожалуйста, не дай этой женщине отнять наши будущие годы».

Томми вновь коснулся ее рукой. Он настойчиво тыкал пальцем в тыльную сторону ее ладони, пытаясь послать ей какой-то сигнал. Но какой? Что она должна сделать?

Генри оставался на линии, не желая разрывать связь с агентом Секретной службы, стоявшим у дома Томаса Шипмана. Сейчас агент Даулинг разговаривал по сотовому телефону и, не прекращая говорить с бывшим президентом, осторожно обходил дом по периметру.

— Сэр, все шторы опущены, буквально в каждой комнате. Мы связались с местной полицией, они будут здесь с минуты на минуту. Клинт позади дома, он залез на дерево, ветки которого доходят до нескольких окон. Возможно, по ним нам удастся незаметно пробраться внутрь. Проблема в том, что мы не можем выяснить, в какой части дома они находятся.

«Господи, — подумал Генри. — Чтобы доставить оборудование, которое позволит следить за перемещениями внутри дома, потребуется не меньше часа. Вряд ли у нас есть столько времени». Перед его глазами стояло лицо Санди. «Санди! Санди!» Только бы с ней ничего не случилось. Ему хотелось выскочить и подталкивать самолет, чтобы тот летел быстрее. Хотелось вызвать армию. Хотелось быть там. Немедленно! Он покачал головой. Никогда еще Генри не чувствовал себя таким беспомощным. Потом он услышал, как Даунинг громко выругался.

— Арт, что там? — крикнул экс-президент. — Что случилось?

— Сэр, в правой передней комнате только что открылись шторы, и я уверен, что в доме стреляли.

— Эта глупая женщина дала мне прекрасную возможность, — говорила Лилиан Уэст. — Я знала, мне не хватит времени убить тебя медленно, так, как мне хотелось. Но и это тоже неплохо. Так я наказала не только тебя, но и эту ужасную девку.

— Так это вы убили Арабеллу? — воскликнул Томми.

— Разумеется, — нетерпеливо отрезала она. — Это было очень легко. Знаете, я ведь никуда не уходила в тот вечер. Я отвела ее в ту комнату, разбудила тебя, сказала «спокойной ночи», хлопнула входной дверью и спряталась в шкафу. Я все слышала. И знала, что пистолет здесь. А когда ты полез наверх, я понимала, что через несколько минут ты отключишься.

Она замолчала и злорадно улыбнулась.

— Мое снотворное намного эффективнее, чем то, к которому ты привык, верно? Там есть особые ингредиенты… — Еще одна улыбка. — И пара интересных вирусов. Как ты думаешь, почему с той ночи у тебя ослаб насморк? Потому что ты не пустил меня и я не смогла дать тебе таблетки. Иначе сейчас твой насморк уже перешел бы в пневмонию.

— Вы травили Томми? — воскликнула Санди.

Лилиан Уэст возмущенно взглянула на молодую женщину.

— Я его наказывала, — твердо сказала она, потом снова обернулась к Шипману: — Как только ты ушел наверх, я вернулась в библиотеку. Арабелла рылась в твоем столе и сначала разволновалась, что я ее поймала за этим. Она сказала, что ищет ключи от твоей машины, что ты плохо себя чувствуешь и велел ей ехать домой и что она вернет машину завтра утром. Потом спросила меня, почему я вернулась, если уже распрощалась с ними. Я сказала, что обещала отнести этот старый пистолет в полицейский участок, но забыла. Эта дурочка стояла и смотрела, как я беру пистолет и заряжаю его. Напоследок она успела сказать: «Разве его не опасно заряжать? Мистер Шипман наверняка не собирался…»

Лилиан Уэст начала смеяться. Ее хохот был пронзительным, почти истерическим. По щекам текли слезы, женщина вздрагивала всем телом, но продолжала целиться из пистолета в своих пленников.

«Она готовится убить нас», — подумала Санди, только сейчас до конца осознав, как мало осталось надежды на спасение. Палец Томми все еще тыкался в ее руку.

— Разве его не опасно заряжать? — повторила Лилиан, передразнивая последние слова Арабеллы. Голос женщины подрагивал от громкого хриплого смеха. — Мистер Шипман наверняка не собирался!

Она подперла руку с пистолетом левой рукой. Смех внезапно умолк.

— Вы не против открыть шторы? — спросил Шипман. — Мне хотелось бы еще раз взглянуть на солнечный свет.

Лилиан Уэст безрадостно улыбнулась.

— Зачем столько возни? Ты скоро увидишь сияющий свет в конце тоннеля, — сказала она.

Шторы, внезапно вспомнила Санди. Вот что пытался донести до нее Томми. Вчера, когда он опускал шторы на кухне, он заметил, что в этой комнате устройство неисправно, что оно срабатывает со звуком пистолетного выстрела. Санди осторожно огляделась. Пульт управления шторами лежал на подлокотнике дивана. Ей нужно до него добраться. Это их единственная надежда.

Санди пожала Томми руку, показывая, что она наконец-то поняла. Потом, мысленно взмолившись об успехе, молниеносно протянула руку и нажала кнопку, поднимающую шторы.

Звук, действительно похожий на пистолетный выстрел, заставил Лилиан Уэст резко обернуться. В то же мгновение Томми и Санди спрыгнули с дивана. Томми бросился женщине в ноги, а Санди схватила руку с пистолетом и резко дернула вверх, когда Лилиан уже нажимала на спуск. Пока они боролись, раздалось несколько выстрелов. Санди почувствовала, как что-то обожгло ей левую руку, но это не остановило женщину. Не в силах вырвать у Лилиан пистолет, Санди навалилась на нее и толкнула стул, так что все трое рухнули на пол. В это мгновение громкий звон стекла возвестил о долгожданном прибытии Секретной службы.

Через десять минут Санди, чью поверхностную рану уже перевязали платком, разговаривала по телефону с совершенно расстроенным бывшим президентом Соединенных Штатов.

— Со мной все хорошо, — в пятнадцатый раз заверила она. — Просто отлично. И с Томми тоже. Лилиан Уэст в смирительной рубашке, и ее уже увозят. Так что перестань нервничать. Обо всем уже позаботились.

— Но тебя же могли убить, — уже не первый раз произнес Генри.

Ему не хотелось класть трубку. Пусть жена поговорит с ним подольше. Все едва обошлось. Ему была невыносима мысль, что он мог больше никогда не услышать ее голоса.

— Но ведь не убили, — бодро ответила Санди. — И, Генри, мы оба оказались правы. Это определенно преступление на почве страсти. Мы просто не сразу разобрались, чья именно страсть явилась его причиной.

Мужчина по соседству

Мужчина по соседству уже несколько недель знал, что пора приглашать новую гостью в свое тайное местечко, в комнату, которую он обустроил в подвале, на месте бывшей подсобки. Со времени последней гостьи, Тиффани, прошло шесть месяцев. Она протянула двадцать дней, больше многих.

Он старался выкинуть Бри Мэтьюз из головы. Приглашать ее неразумно, и он это знал. Каждое утро, когда мужчина занимался рутинными делами, мыл окна, полировал мебель, пылесосил ковры, мыл и подметал дорожку от лестницы до тротуара, он напоминал себе, как опасно выбирать соседей. Слишком опасно.

Но он ничего не мог поделать. Бри Мэтьюз ни на секунду не покидала его мыслей. Мужчина знал это с того самого дня, когда она позвонила в дверь и он пригласил ее войти. Именно тогда он перестал контролировать свое желание заполучить ее. Она стояла в его прихожей — одетая в свободный свитер и джинсы, сложив на груди руки, одна ножка с высоким подъемом бессознательно пристукивает по полу. И рассказывала ему, что в ее примыкающем таунхаусе течет крыша и что источник протечки — в его доме.

— Когда я покупала этот дом, я даже не подозревала, сколько с ним будет хлопот, — резко сказала она. — За те деньги, которые я уплатила за ремонт, подрядчик мог бы отреставрировать Букингемский дворец, но каждый раз, когда идет сильный дождь, мне кажется, будто я живу под Ниагарским водопадом. В любом случае он настаивает, что проблема связана с вашей крышей.

Ее гнев взволновал его. Она была красива. Выразительный кельтский облик, темно-синие глаза, светлая кожа и иссиня-черные волосы. И стройное тело спортсменки. Он предположил, что ей под тридцать, старше женщин, которых он предпочитал, но все еще очень привлекательная.

Даже теплый весенний вечер, понимал он, не станет оправданием тому, как сильно он вспотел, стоя в нескольких дюймах от нее. Ему безумно хотелось протянуть руку и коснуться ее, захлопнуть дверь и запереть изнутри.

Мужчина краснел и запинался, объясняя, что его крыша точно не может протекать, поскольку он сам делал ремонт. Он предложил ей позвонить другому подрядчику и проконсультироваться. Даже едва не начал объяснять, что пятнадцать лет проработал у застройщика и прекрасно знает — парень, которого она наняла, сделал паршивую работу, но смог вовремя себя остановить. Он не хотел выдавать, что испытывает какой-то интерес к ней или к ее дому, что вообще ее заметил, не хотел рассказывать ничего о себе…

Спустя несколько дней, когда мужчина сажал бальзамин вдоль подъездной дорожки, женщина вышла на улицу и подошла к нему извиниться. Она последовала его совету и позвонила другому подрядчику, который подтвердил ее подозрения: первый сделал работу паршиво.

— Он услышит обо мне в суде, — пообещала она. — Я получу на него повестку.

И тут, осмелев от ее дружелюбия, он сделал глупость. Стоя рядом с ней, лицом к их смежным таунхаусам, в очередной раз заметил, что жалюзи на ее окне еле держится. Это зрелище всякий раз выводило его из себя. Венецианские жалюзи на окнах их домов выстраивались в идеальный ряд, и когда вдруг перекашивались, это нервировало его, как скрип ногтя по стеклу.

И он предложил ей поправить жалюзи. Она обернулась и посмотрела на преступный ставень так, будто первый раз его увидела, а потом ответила:

— Спасибо, но зачем? Декоратор готов повесить новые драпировки, как только будет исправлен ущерб от протечек. Тогда и это поправим.

Это «тогда», разумеется, могло случиться и через несколько месяцев, но мужчина все равно обрадовался отказу. Он определенно решил сделать ее своей следующей гостьей, а когда она исчезнет, возникнут вопросы. Полиция примется звонить к нему в дверь и допытываться.

— Мистер Менш, вы не видели, с кем уходила мисс Мэтьюз? — станут спрашивать они. — Вы не замечали, кто приходил к ней в последнее время? Насколько вы с ней были дружны?

Он сможет ответить чистую правду: «Мы обменивались с ней парой слов, если случайно сталкивались на улице. Она, кажется, встречалась с одним молодым мужчиной. Время от времени я с ним здоровался. Высокий, каштановые волосы, лет тридцати. Он как-то представился. Его фамилия, кажется, Картер. Кевин Картер».

Возможно, полиция уже будет знать о Картере. Когда Мэтьюз исчезнет, они первым делом станут разговаривать с ее близкими друзьями.

Его ни разу не расспрашивали о Тиффани. Между ними не было никакой связи, так зачем задавать вопросы? Они случайно сталкивались в музеях — он нашел нескольких молодых женщин в музеях. В третью или четвертую встречу он счел уместным спросить Тиффани о ее впечатлении от картины, на которую она смотрела.

Она сразу ему понравилась. Прекрасная Тиффани, такая привлекательная, такая умная. Она решила, что раз он разделяет ее восторги от Густава Климта, то является родственной душой, человеком, которому можно доверять. Шел дождь, и она с признательностью приняла его предложение подвезти ее обратно в Джорджтаун. Он подобрал ее, когда она шла пешком к метро.

Она даже не заметила укола иглы. Обмякла и сползла на пол его машины, а потом он отвез ее к себе домой. Когда он заезжал к себе, Мэтьюз как раз выходила из дома; он даже кивнул ей, открывая дверь гаража. Конечно, тогда он еще не знал, что Мэтьюз будет следующей.

Каждое утро следующих трех недель он проводил все время с Тиффани. Ему нравилось держать ее у себя. Тайная комната была яркой и веселой. На полу лежала толстая желтая подстилка, не хуже удобного матраса, а комнату он набил книгами и играми.

Он даже покрасил примыкающую к комнате глухую ванную веселым красным и желтым и установил там компактный душ. Каждое утро он запирал ее в ванной, и пока она принимала душ, он пылесосил и протирал тайную комнату. Он держал ее в безупречной чистоте. Как и все остальное в своей жизни. Мужчина не переносил нечистоплотности. Каждый день он выкладывал для девушки чистую одежду. Заодно он выстирал и выгладил ту одежду, в которой ее привез, как делал и для остальных. Даже вычистил ее куртку, дурацкую куртку с названиями городов со всего мира. Он не хотел ее чистить, но заметил пятно на рукаве, которое привело его в бешенство. Он не мог выбросить это пятно из головы. И в конце концов сдался.

Он тратил кучу денег на чистку собственной одежды. Иногда, просыпаясь, обнаруживал, что пытается стряхнуть крошки с простыни. Интересно, связано ли это с какими-то воспоминаниями? Детство вызывало много вопросов, вещей и событий, которые он плохо помнил. Но, возможно, так даже лучше.

Он знал, что ему повезло. Он может проводить все время с женщинами, которых сам выбирает, поскольку ему не нужно работать. Ему не требовались деньги. Его отец ни разу не потратил и цента на что-либо, кроме самого необходимого. Когда он окончил среднюю школу и начал работать у застройщика, отец потребовал, чтобы он отдавал ему все чеки с зарплатой.

— Огэст, я экономлю ради тебя, — сказал он. — Тратить деньги на женщин — никчемное расточительство. Они все вроде твоей матери — берут все, что у тебя есть, и уезжают с другим парнем в Калифорнию. Она говорила, что была слишком молода, когда мы поженились, что девятнадцать лет — слишком рано для ребенка. Моей матери было в самый раз, сказал я ей.

Десять лет спустя его отец внезапно скончался, и Огэст был поражен, обнаружив, что все эти годы подсчетов каждого цента отец вкладывал деньги в акции. В тридцать четыре года он, Огэст Менш, стал стоить больше миллиона долларов. И теперь мог позволить себе путешествовать и жить так, как захочется. Так, как он мечтал долгие годы, сидя по вечерам дома и слушая рассказы отца о том, как мать пренебрегала им в детстве. «Она оставляла тебя в манеже на много часов. А когда ты плакал, швыряла тебе бутылочку или пару крекеров. Ты был ее заключенным, а не ребенком. Я покупал детские книжки, но она ничего тебе не читала. Я приходил домой с работы и видел, как ты сидишь, весь в молоке и крошках, замерзший и брошенный».

Огэст переехал сюда в прошлом году, задешево арендовал меблированный жалкий таунхаус и сам сделал необходимый ремонт. Он покрасил стены, отскреб кухню и ванную, пока те не засверкали, почистил мебель и каждый день натирал полы. Его аренда истекала первого мая, всего через двадцать дней. Он уже предупредил домовладельца, что собирается съехать. К тому сроку он уже должен заполучить Мэтьюз, и придет время двигаться дальше. Он оставит это место в отличном состоянии. Следует только избавиться от всех усовершенствований тайной комнаты, чтобы никто потом не заподозрил, для чего она служила.

Он думал, сколько же городов сменил за последние десять лет. Он давно сбился со счета. Семь? Восемь? Или больше? Начиная с Сан-Диего, где он нашел свою мать. Ему нравился Вашингтон, здесь хотелось бы остаться подольше. Но после Бри Мэтьюз это будет плохой идеей.

«Какой гостьей она окажется?» — думал он. Тиффани была испуганной и разозленной. Она смеялась над книгами, которые он ей покупал, и отказывалась их читать. Говорила, что ее семья бедна, что у них нет денег. Как будто его интересовали деньги. Она говорила, что хочет рисовать. Он даже купил для нее мольберт и краски.

Она и в самом деле начала одну картинку, пока гостила у него. На картине целовались мужчина и женщина. Она была задумана как копия «Поцелуя» Климта. Он сорвал картину с мольберта и сказал ей скопировать одну из тех милых иллюстраций из детских книг, которые он накупил. Именно тогда она схватила открытую банку с краской и швырнула в него.

Огэст Менш практически не помнил следующие минуты, только липкую массу на куртке и брюках. И как он бросился на нее.

На следующий день ее тело выловили из канала Вашингтона, и полиция допрашивала ее бывшего дружка. Дело было во всех газетах. Он смеялся над их предположениями, где она могла пропадать эти три недели.

Менш вздохнул. Ему не хотелось сейчас думать о Тиффани. Он хотел еще раз пропылесосить и вычистить комнату, как следует подготовиться к приходу Мэтьюз. А потом ему нужно закончить вытаскивать раствор, скрепляющий блоки, которые разделяют его и ее подвалы.

Он вытащит достаточно блоков, чтобы пробраться в подвал Мэтьюз. Потом принесет ее сюда тем же путем. Огэст знал, у нее стоит охранная система, но толку от нее не будет. А потом он поставит блоки на место и тщательно зацементирует.

Был вечер воскресенья. Он весь день следил за ее домом. Мэтьюз не выходила. Последнее время по воскресеньям она оставалась дома, с тех пор как перестал приходить Картер. Тот не показывался здесь уже пару недель.

Он смахнул невидимую пылинку. Завтра в это же время она будет с ним; она составит ему компанию. Он купил для нее пачку книжек доктора Суса.[15] Остальные книги он убрал. Некоторые были забрызганы красной краской. И все они напоминали ему о том, как Тиффани отказывалась их читать.

Все эти годы он старался обеспечить своих гостий комфортом. И не его вина, что они вечно оказывались неблагодарными. Он помнил, как одна, в Канзас-Сити, заявила ему, что хочет стейк. Он купил здоровенный стейк, самый толстый, какой смог найти. А когда вернулся, оказалось, что во время его отсутствия она пыталась сбежать. Она вовсе не хотела стейк. Он вышел из себя. И плохо помнил, что случилось после.

Он надеялся, что Бри окажется приятнее.

Скоро он узнает. Завтра утром он сделает свой ход.

— А это еще что? — пробормотала себе под нос Бри, стоя на лестнице, ведущей в подвал; из подвала смежного дома доносился слабый скрежет.

Она покачала головой. Какая разница? Все равно не спится. Звук, правда, раздражал. Еще только шесть утра понедельника, а Менш уже занялся какими-то самодельными работами… Наверняка очередное усовершенствование, все как с иголочки, раздраженно подумала она.

Она вздохнула. Похоже, сегодня будет поганый день. И насморк паршивый. Незачем было вставать в такую рань, но ей все равно не спалось. Вчера она мерзко себя чувствовала, весь день провалялась в постели. Даже не удосужилась поднять телефонную трубку, только слушала сообщения. Никого из близких. Бабуля не звонила, и мистер Кевин Картер не утруждался потыкать пальцем в кнопочки.

Ладно, простужена она или нет, в девять утра ей нужно быть в суде, пытаться заставить первого подрядчика заплатить за якобы сделанный им ремонт крыши, который ей пришлось делать заново. Не говоря уже об оплате ущерба, причиненного протечкой. Бри решительно закрыла дверь подвала и пошла на кухню, выжала грейпфрут, сделала кофе, поджарила английский кекс и уселась за кухонную стойку.

Она уже начинала воспринимать этот таунхаус не иначе как адскую хибару, но когда все повреждения отремонтируют, надо признать, он станет милым домиком.

Бри принялась за завтрак, но поняла, что не может есть. «Я никогда не свидетельствовала в суде, — подумала она. — Вот почему я так нервничаю. Но судья наверняка примет мою сторону. Ни один судья не станет мириться, если его или ее дом превратят в руины».

Бри — от Бриджет — Мэтьюз, тридцать лет, одинокая, голубоглазая и темноволосая, с белоснежной кожей, которая боялась солнца, была, по общему признанию, нервной от природы. Прошлогодняя покупка этого дома по сию пору казалась дорогостоящей ошибкой. «На этот раз мне не следовало слушать бабулю», — подумала она и неосознанно улыбнулась, представив, как бабушка до сих пор обрывает провода из своего поселка для пенсионеров в Коннектикуте, снабжая ее хорошими советами.

«Восемь лет назад именно она сказала, чтобы я согласилась поехать в Вашингтон работать на нашего конгрессмена, хоть я и считала его дебилом, — вспомнила Бри, заставляя себя кусать английский кекс. — Потом она посоветовала мне хвататься за возможность и идти в «Даглас паблик рилейшнз», когда я получила от них предложение. Она оказалась права во всем, за исключением идеи покупки и ремонта этого дома. «Бри, недвижимость, особенно в Джорджтауне, — хороший способ заработать денег» — так она говорила».

Ошибочка! Бри мрачно нахмурилась и глотнула кофе. «Драпировки от «Пьер Де» испачканы и шелушатся. Не обои, заметьте, а драпировки. Особенно когда покупаешь их по восемьдесят долларов за ярд. За такую цену иначе как драпировками их не назвать». Она нахмурилась, вспомнив, как объясняла Кевину разницу, а он в ответ заявил: «Вот это я и называю претенциозностью». Именно такой ответ ей и хотелось услышать!

Бри мысленно пересматривала все, что собирается сказать судье: «Персидский ковер, который бабушка с гордостью расстилала на полу своего первого дома, скатан и замотан в полиэтилен, чтобы новые протечки не повредили его еще сильнее, а паркетные полы стали блеклыми и пятнистыми. Я могу показать вам фотографии, на которых видно, в каком ужасном состоянии пребывает мой дом. Ваша честь, я бы хотела, чтобы вы взглянули на них. Сейчас я жду маляра и паркетчика, которые четыре месяца назад сделали «отличную работу», а сейчас будут делать ее заново, за большие деньги.

Я просила, умоляла и молила этого подрядчика, я даже рычала на него, пытаясь заставить его починить протечку. И когда он наконец пришел, то заявил, что вода течет с крыши моего соседа. И я поверила ему. Я выставила себя на посмешище, названивая бедному мистеру Меншу и обвиняя его во всех бедах. Видите ли, ваша честь, у нас общая стена, и подрядчик сказал, что вода течет оттуда. Конечно, я ему поверила. Предполагалось, что он специалист».

Бри подумала о своем соседе, лысеющем парне с седоватым хвостиком, который терялся, даже когда они случайно здоровались на улице. В тот день, когда она разбушевалась, он пригласил ее зайти. Сначала он слушал ее тираду спокойно, с задумчивым лицом. Ей казалось, что так должен выглядеть священник во время исповеди, если, конечно, вам удастся посмотреть сквозь ширму. А потом вдруг начал краснеть, потеть и еле слышно оправдываться: это не может быть его крыша, потому что тогда у него бы тоже текло. Ей нужно позвонить другому подрядчику, сказал он.

— Я испугала беднягу до умопомрачения, — сказала она тем вечером Кевину. — Я должна была сама догадаться, как только увидела, в каком порядке он держит свой дом. Этот человек не потерпит текущей крыши. Пол в его прихожей так блестел, что я чуть не ослепла. Наверняка в детстве получил медаль за звание самого опрятного мальчика в лагере.

Кевин. Это отдельная тема. Бри старательно пыталась выбросить его из головы. Сегодня утром она с ним увидится, впервые за много времени. Он настоял, что тоже придет в суд, хоть они больше и не встречались.

«Я никогда не приводила никого в суд, — подумала она, — и это определенно плохая идея, особенно если учесть, что я совершенно не хочу видеть Кевина». Бри налила вторую чашку кофе и вновь уселась за стойку. «Только потому, что Кев помог мне составить жалобу, — думала она, — он решил сыграть в Джонни-в-каждой-бочке-затычка и прийти в суд. Больше спасибо, но не очень-то нужно. Я не хочу его видеть. Вообще. А сегодня еще такой мрачный день…» Бри посмотрела в окно на густой туман, покачала головой и плотно сжала губы. На самом деле ее настолько раздражал Кевин, что она была почти готова обвинить в протечке его. Он больше не звонил по утрам и не посылал ей цветы семнадцатого числа каждого месяца, в дату их первого свидания. Они начали встречаться десять месяцев назад, когда Бри въехала в этот таунхаус… Она поджала губы и снова покачала головой, печально подумав: «Я люблю независимость, но иногда просто ненавижу одиночество».

Бри знала, что она со всем этим справится. У нее уже вошло в привычку раз за разом переживать свою ссору с Кевином Картером. Кроме того, она осознала: когда его не хватало сильнее всего — как в прошлое воскресенье, когда она слонялась без дела, потом сходила в кино и поужинала в одиночестве, или вчера, когда она весь день провалялась в постели, одинокая и несчастная, — ей требовалось заново убеждать себя в своей правоте.

Бри вспомнила их сражение, которое, как часто бывает, началось с малого, а закончилось серьезной встряской. «Кев сказал, что я поступила глупо, не согласившись на предложенные подрядчиком отступные, — припомнила она, — и что я вряд ли получу больше через суд, но даже не задумалась об этом. Что я упрямая, люблю драку и всегда стреляю с бедра. А еще сказал, что я отношусь к ситуации неразумно и незачем было бросаться на этого застенчивого соседа. Я напомнила ему, что извинилась и мистер Менш был так любезен, что даже предложил починить кривые жалюзи на окне гостиной».

Бри с неловкостью вспомнила, что в этот момент их перепалка притихла и она могла бы промолчать, но вместо этого она заявила Кевину, что именно он, похоже, любит драки и вечно принимает чужую сторону. Тогда он и сказал, что, возможно, им следует сделать шаг назад и внимательно посмотреть на свои отношения. «А я заявила, что если их нужно рассматривать, значит, их не существует. Пока-пока».

Она вздохнула. Это были долгие две недели.

«Хоть бы Менш уже прекратил свои слесарные работы, или чем он там занят», — подумала Бри, вновь услышав противные звуки. В последнее время он вызывал у нее мурашки. Она видела, как он следит за ней, когда она выходит из машины, и чувствовала, как его взгляд преследует ее по двору. Может, он все-таки тогда рассердился и что-то вынашивает? Она собиралась сказать Кевину, что Менш заставляет ее нервничать, но потом они поссорились, и говорить стало некому. Во всяком случае, на вид Менш достаточно безобиден.

Бри пожала плечами и встала, все еще держа чашку с кофе. «Я просто на нервах, — подумала она, — но через пару часов все будет позади, так или иначе. Сегодня я приду домой пораньше, лягу спать и высплю эту чертову простуду, а завтра снова займусь домом».

Из подвала снова донесся скрип. «Кончай с этим», — чуть не произнесла она вслух. Решила, что стоит посмотреть, чем он так шумит, но передумала. «Пусть Менш развлекается своими самоделками. Это не мое дело».

Затем скрип прекратился и наступила глухая тишина. Шаги на подвальной лестнице? Быть не может. Наружная дверь подвала наглухо закрыта. Тогда в чем дело?

Она резко обернулась. Рядом стоял ее сосед, держа в руке шприц.

Она выронила чашку, и тут мужчина воткнул ей в руку иглу.

Кевин Картер, дипломированный юрист, чувствовал, как его раздражение достигает опасной зоны. «Очередной пример полнейшей неспособности Бри прислушиваться к голосу разума, — думал он. — Она упрямая. Волевая. Импульсивная. Но куда она, ко всем чертям, подевалась?»

Подрядчик Ричи Омберг уточнил время. Угрюмый парень, он постоянно поглядывал на часы и бубнил, что ему пора заняться работой. Потом, уже громче, стал заново пересказывать свою позицию адвокату: «Я предлагал ей исправить протечку, за это время ее можно было исправить уже шесть раз. Дважды я посылал парней посмотреть, и оба раза ее не оказывалось дома. Один парень посмотрел и сказал, что думает, мол, это течет от соседа, протечка у него. Наверное, этот доходяга из соседней половины уже все починил. Все равно я предложил ей вернуть столько денег, во сколько мне обошлась бы эта работа».

Бри должна была приехать в суд к девяти. Когда пробило десять, а она так и не появилась, судья отклонил иск.

Разъяренный Кевин Картер поехал на свою работу в Государственный департамент. Он не стал звонить Бриджит Мэтьюз в «Даглас паблик рилейшнз», где она работала, и тем более — ей домой. Звонить должна она. Позвонить и извиниться. Он старался не вспоминать, что после слушания дела собирался признаться ей, что ему дьявольски ее не хватает и, пожалуйста, давай помиримся.

Менш вытащил обмякшее тело Бри в коридор, который вел к подвальной лестнице. Он тащил ее по ступенькам, шаг за шагом, пока не спустился вниз, потом наклонился и поднял ее. Она явно не удосужилась привести подвал в порядок. Шлакоблочные стены были серыми и унылыми, плитки на полу — чистыми, но вытертыми. Он проделал отверстие в стене в помещении котельной, там его будет труднее заметить. Блоки он вытаскивал в свой подвал, так что теперь оставалось только запереть Бри в тайной комнате, вернуться за ее одеждой, а потом поставить блоки на место и зацементировать.

Он проделал достаточно большое отверстие, чтобы просунуть ее туда, а потом проползти следом. Она все еще была без сознания и не сопротивлялась, когда он связал ей лодыжки и запястья, а потом, на всякий случай, обвязал рот шарфом. Судя по дыханию, Бри была простужена. Нужно позаботиться, чтобы она не задохнулась.

Мгновение он наслаждался ее видом — безвольная и прекрасная, рассыпанные по матрасу волосы, мирное и расслабленное тело. Он поправил на ней халат и подоткнул со всех сторон.

Теперь она здесь, и он чувствовал себя сильным и спокойным. Он был потрясен, когда застал ее на кухне в такую рань. А теперь следовало действовать быстро: забрать одежду и сумочку, вытереть пролитый кофе. Все должно выглядеть так, будто она ушла из дома и исчезла.

Он посмотрел на автоответчик в кухне, на нем мигало семь пропущенных звонков. «Странно», — подумал он. Вчера она точно не выходила. Неужели весь день не снимала трубку?

Он прокрутил сообщения. Звонки от друзей. «Как дела?», «Давай встретимся», «Удачи в суде», «Надеюсь, ты заставишь подрядчика заплатить». Последнее сообщение было от того же абонента, что и первое: «Похоже, тебя нет. Попробую позвонить завтра».

Менш на секунду присел за стойку. «Очень важно все продумать. Вчера Мэтьюз не выходила весь день. Похоже, она весь день не отвечала на звонки. Предположим, я не стану забирать ее вещи, в которых она должна была уйти на работу в понедельник, а приберу дом, чтобы у всех сложилось впечатление, будто она вообще не возвращалась в субботу вечером». В конце концов, он видел, как она шла по кварталу одна около одиннадцати, держа в руке газету. И кто сказал, что она благополучно вернулась домой?

Менш встал. Он уже натянул латексные перчатки и стал осматриваться. Мусорное ведро под кухонной раковиной пусто. Он достал из ящика новый пакет для мусора, сложил в него остатки грейпфрута, кофейную гущу и осколки разбитой чашки. Затем методично вымыл кухню, даже вымыл кастрюльку, оставленную на плите. «Что ж она не уследила?» — подумал Менш, оттирая пригоревшие остатки.

Поднявшись в спальню, он заправил кровать и подобрал с пола воскресный номер «Вашингтон пост». Газета тоже отправилась в мусорный пакет. Она оставила костюм на кровати, и он повесил его в шкаф, к остальной одежде.

Следующим делом Менш вымыл ванную. Здесь стояли стиральная машинка и сушилка, скрытые раздвижными дверцами. На машинке лежали джинсы и свитер, которые были на ней в субботу. Дождь тогда еще не начался, но на ней был желтый плащ. Он собрал ее джинсы, свитер, нижнее белье, кроссовки и носки. Потом достал из комода еще несколько комплектов нижнего белья. Забрал из шкафа несколько пар слаксов и джемперов. Они были довольно неприметными, и он знал, что их не хватятся.

В прихожей, у входной двери, Менш нашел ее плащ и сумку. Затем взглянул на часы. Семь тридцать, пора идти. Ему еще требовалось поставить на место блоки и заделать их цементом.

Он осмотрелся, желая убедиться, что ничего не упустил. Взгляд упал на покосившиеся жалюзи на переднем окне. Голову ножом пронзила боль; в нем вспыхнуло отвращение. Ему стало почти физически плохо. Он не мог стоять и смотреть на эти жалюзи.

Менш положил одежду и сумку на пол. Быстрым, уверенным шагом подошел к окну и взялся рукой в перчатке за перекошенные жалюзи.

Шнур порвался, но его длины хватало, чтобы связать концы и выровнять ставень.

Закончив работу, он с облегчением вздохнул. Теперь жалюзи вровень с остальными, аккуратно устроились на подоконнике.

Менш сразу почувствовал себя намного лучше. Аккуратными и экономными движениями он собрал с пола одежду Бри, ее сумку и пакет с мусором.

Через две минуты он уже был в своем подвале и ставил блоки на место.

Сначала Бри показалось, что она попала в кошмар — диснеевский кошмар. Когда она пришла в себя и открыла глаза, то увидела шлакоблочную стену, на которой были равномерно нарисованы вертикальные коричневые полосы. Комнатка была маленькой, примерно шесть на девять футов, а она лежала на каком-то ярко-желтом пластиковом матрасе. Матрас был мягким, будто набитым пухом. Примерно в трех футах от потолка, поверх коричневых, нарисована желтая полоска, похожая на перила. На стене под ней выстроились в ряд рисунки: Микки-Маус, Золушка, Лягушонок Кермит, Мисс Пигги, Спящая красавица, Покахонтас.

Бри внезапно осознала, что ее рот заткнут кляпом, и попыталась сорвать его, но смогла только немного пошевелить рукой. Ее руки и ноги были чем-то связаны.

Вновь накатила тошнота. Где она? Что случилось? Ее охватила паника, когда она вспомнила, что обернулась и увидела на своей кухне соседа, Менша. Куда он ее притащил? Где она сейчас?

Бри медленно огляделась и широко раскрыла глаза. Эта комната, где бы она ни находилась, напоминала огромный манеж. Рядом с ней лежала стопка детских книг, все тоненькие, кроме одной, лежащей в самом низу. На корешке виднелась надпись: «Сказки братьев Гримм».

Как она здесь оказалась? Бри помнила, как собиралась переодеться, чтобы идти в суд. Она достала костюм, который решила надеть, и бросила его на кровать. Костюм был новым. Ей хотелось хорошо выглядеть, и, честно говоря, не столько ради судьи, сколько ради Кевина. Сейчас она была готова признаться в этом.

Кевин. Конечно, он станет ее искать, когда она не явится в суд. Он поймет, что с ней что-то случилось.

Айка, домработница, тоже станет ее искать. Она приходит по понедельникам. Айка поймет — что-то случилось. Бри вспомнила, как выронила кофейную чашку. Та разбилась о пол, когда Менш схватил ее и воткнул иголку в руку. Айка поймет, что она не стала бы оставлять неубранными разлитый кофе и осколки чашки…

Когда в голове прояснилось, Бри припомнила: как раз перед появлением Менша она слышала шаги на подвальной лестнице. Во рту пересохло от мысли, что он мог как-то пробраться в дом через подвал. Но как? Дверь подвала наглухо закрыта, на окошке — решетка…

Ее охватила паника. Похищение явно не «случилось», его тщательно спланировали. Бри попыталась закричать, но крик вышел слабым и глухим. Она стала молиться, мысленно повторяя одну и ту же фразу: «Пожалуйста, Господи, только бы Кевин меня нашел».

Во вторник, ближе к вечеру, Кевину позвонили из агентства, в котором работала Бри. Он ничего о ней не слышал? Она не вышла на работу в понедельник и не звонила. Они подумали, что она могла застрять на целый день в суде, но сейчас встревожились.

Спустя пятнадцать минут Огэст Менш следил из-за занавески, как Кевин Картер давит на кнопку дверного звонка Бри Мэтьюз.

Он смотрел, как Картер стоял на газоне, глядя в окно гостиной Мэтьюз. Отчасти он ждал, что Картер станет звонить к нему в дверь, но этого не случилось. Мужчина нерешительно постоял несколько минут, потом заглянул в окно гаража. Менш знал, что ее машина в гараже. Конечно, стоило избавиться от автомобиля, но это было невозможно.

Он следил в окно, пока Картер, опустив плечи, не вернулся медленным шагом к своей машине и не уехал. Менш с довольной улыбкой пошел к подвальной лестнице. Смакуя зрелище, которое его встретит, он спускался медленно, потом неторопливо прошел по подвалу, как всегда восхищаясь своими инструментами, красками и мастиками; все было в идеальном порядке расставлено на полках или висело аккуратными рядами на стенных панелях. Над блоками, которые он вынул, чтобы проникнуть в подвал Мэтьюз, висели совковые лопаты. Раствор уже застыл, и он осторожно пристроил сверху засохшие чешуйки, которые приберег, когда разбирал блоки. Теперь никто ничего не заметит — ни с этой стороны, ни со стороны подвала Мэтьюз. Он в этом не сомневался.

Менш миновал котельную и вошел в свою тайную комнату. Мэтьюз лежала на подстилке, ее руки и ноги были по-прежнему связаны. Она взглянула на него, и он увидел, как из-под злости постепенно начинает проступать страх. Очень разумно с ее стороны.

На ней были свитер и слаксы — вещи, которые он взял из ее шкафа.

Он встал на колени и снял с нее кляп — шелковый шарф, завязанный так, чтобы не помешать дыханию и не оставить следов.

— Твой дружок только что искал тебя, — сказал он. — Он уже уехал.

Теперь ослабить путы на ее левой руке и ноге…

— Мамочка, какую книжку ты мне сегодня почитаешь? — неожиданно детским и просящим голоском спросил он.

В четверг утром Кевин сидел в кабинете агента ФБР Лу Феррони. В столице уже цвели вишни, но он смотрел в окно, не замечая их. Все казалось смазанным, особенно последние два дня: его лихорадочный звонок в полицию, допросы, звонки семье Бри, звонки друзьям, неожиданное вмешательство ФБР… Что там говорит Феррони? Кевин заставил себя прислушаться.

— Она отсутствует уже достаточно долго, чтобы считать ее пропавшей, — сказал агент.

Пятидесятитрехлетний Феррони, которому уже недолго оставалось ждать до пенсии, смотрел на Картера и думал, что слишком часто за прошедшие двадцать восемь лет видел такие лица. И всегда у людей, чьи близкие исчезли. Потрясенные. Испуганные. Удрученные тем, что любимого человека может уже не быть в живых.

Картер был ее другом, или бывшим другом. Он открыто признал, что они с Мэтьюз поссорились. Феррони не вычеркивал его из списка подозреваемых, но это было маловероятно, и алиби Картера уже проверили. Бриджет, или Бри, как ее звали друзья, была дома в субботу, это им известно. Но им не удалось найти ни одного человека, который видел ее или говорил с нею в воскресенье. И она не явилась на заседание суда, назначенное на понедельник.

— Давайте повторим еще раз, — предложил Феррони. — Вы говорите, когда домработница мисс Мэтьюз пришла утром в понедельник, она удивилась, что кровать застелена, а посуда вымыта.

Он уже говорил с домработницей, но хотел проверить, нет ли каких-то расхождений с рассказом Картера.

Кевин кивнул.

— Я позвонил Айке, как только сообразил, что Бри пропала. У нее имелся ключ от дома Бри. Я подвез ее, и она открыла мне дверь. Конечно, Бри там не оказалось. Айка сказала, что когда она пришла утром в понедельник, она не поняла, почему постель убрана, а чистая посуда стоит в посудомойке. Это было просто ненормально. Бри никогда не заправляла постель в понедельник, потому что Айка меняла белье именно в этот день. Это значит, что в ночь с воскресенья на понедельник в постели не спали и Бри исчезла в какой-то момент между субботой и вечером воскресенья.

Чутье Феррони подсказывало ему, что страдание на лице Картера — искреннее. Если это не он, то кто же остается? На Ричи Омберта, подрядчика, с которым судилась Мэтьюз, было подано несколько жалоб: ненормативная лексика и угрожающие жесты в адрес недовольных клиентов.

Само собой, ремонт заставляет людей вспыхивать как порох. Феррони знал это из первых рук. Его жена была готова убить парня, который делал пристройку к их дому. Омберт, правда, выглядел хуже прочих. Мерзкий парень и пока — главный подозреваемый в деле об исчезновении Бриджит Мэтьюз.

Но у этого дела имелся один аспект, которым Феррони не собирался делиться с Картером. Компьютер VICAP, подразделения ФБР, занятого анализом серийных убийств и сексуальных преступлений, отследил определенный шаблон исчезновения молодых женщин. След тянулся из Калифорнии, где десять лет назад исчезла молодая студентка художественной академии. Ее тело нашли три недели спустя; девушка была задушена. Странность заключалась в том, что ее нашли в той же одежде, в которой она пропала, но свежевыстиранной и выглаженной. На теле не было ни признаков развратных действий, ни следов насилия, не считая причины смерти. Но где она пробыла эти три недели?

Вскоре после этого компьютер VICAP выплюнул еще одно поразительно похожее дело из Аризоны. Затем — из Нью-Мексико. Потом Колорадо… Северная Дакота… Висконсин… Канзас… Миссури… Индиана… Огайо… Пенсильвания… Последнее, всего шесть месяцев назад, — здесь. Вашингтон, округ Колумбия. Пропала студентка художественного института, Тиффани Райт. Через три недели ее тело выловили из канала Вашингтона, но оно пробыло в воде недолго. Ее одежда, не считая воздействия воды, была в полном порядке. Единственной странностью было несколько пятен художественной красной краски, все еще заметных на блузке.

Эта крошечная улика заставила их посмотреть на дело под новым углом, искать преступника среди одногруппников. За все время это был первый раз, когда одежда женщины оказалась испачканной, порванной, разодранной или что-то в таком роде. Однако этот след никуда не привел. Вряд ли исчезновение Бриджит Мэтьюз как-то связано со смертью Тиффани Райт. Две жертвы в одном городе — слишком серьезное отклонение от образа действий этого серийного убийцы. Хотя, возможно, он решил поменять свои привычки…

— Есть какая-то вероятность, что мисс Мэтьюз интересовалась искусством? — спросил у Картера Феррони. — Может, она брала уроки, в качестве хобби…

Кевин потер лоб. Головная боль напоминала ему о том единственном разе, когда он слишком много выпил.

«Бри, где же ты?»

— Насколько я знаю, она никогда не брала уроков рисования. Бри больше интересовалась музыкой и театром, — ответил он. — Мы довольно часто ходили в Центр Кеннеди. Особенно она любила концерты.

«Любила, — подумал он. — Почему я сказал о ней в прошедшем времени? Господи, пожалуйста, нет!»

Феррони заглянул в блокнот, который держал в руке.

— Кевин, давайте повторим еще раз. Это важно. Вы были знакомы с ее домом. Возможно, вы что-то заметили, когда заходили туда с домработницей.

Тот колебался.

— В чем дело? — быстро спросил Феррони.

Кевин посмотрел на него измученным взглядом. Потом угрюмо покачал головой.

— Было какое-то отличие. В тот момент я его почувствовал. Но не могу понять какое.

«Сколько дней я пробыла здесь?» — спрашивала себя Бри. Она сбилась со счета. Три? Пять? Они смешались вместе. Менш только что ушел наверх, унося остатки ее завтрака. Не пройдет и часа, как он вернется, чтобы она снова ему читала.

Он строго следовал распорядку дня. По утрам приносил свежую одежду, блузку или свитер, слаксы или джинсы — явно успел порыться в ее шкафах после того, как сделал ей укол. Похоже, он взял только повседневную одежду, которую можно стирать.

Потом сосед развязывал ей руки, сцеплял путы на лодыжках и вел в ванную. Там он оставлял на стуле чистую одежду и запирал дверь. А через минуту сквозь дверь уже слышался вой пылесоса.

Бри внимательно изучила мужчину. Он был худым, но сильным. Какой бы способ побега она ни придумала, из этого все равно ничего не выйдет. Путы на лодыжках вынуждали ее шаркать ногами, по паре футов за раз, так что обогнать его она не сможет. В комнате не было ни одного предмета, которым она могла бы оглушить мужчину на такое время, чтобы успеть подняться по лестнице и выскочить за дверь.

Бри знала, где находится, — в подвале его таунхауса. Стена справа была смежной. Она вспомнила, как ее расстроили промокшие обои на этой стене… «Нет, не обои, драпировки», — напомнила себе женщина, еле сдерживая истерический смех.

«Но сейчас меня уже ищет полиция, — подумала она. — Кевин расскажет им, как я обвиняла Менша в протечке. Они начнут расследование — и выяснят, что в нем есть что-то странное. Они же наверняка это не упустят?»

«Расскажут ли мама и папа бабуле, что я пропала? Господи, пожалуйста, только бы они не рассказали… Она может этого не пережить».

Она должна верить, что полиция начнет заниматься Меншем. Кажется очевидным, что ее похитил именно он. Неужели они не сообразят? Но, разумеется, запертая в этой комнатушке, Бри не представляла, о чем могут думать люди снаружи. Кто-то уже должен был ее хватиться — это точно, — но где они ищут? Бри не знала, и если Менш не изменит заведенный порядок, не появится никакой возможности сообщить им, что она здесь… Нет, ей нужно просто ждать и надеяться. И остаться в живых. А чтобы остаться в живых, ей нужно ублажать его, пока не подоспеет помощь. Пока она продолжала читать ему детские книжки, он казался вполне удовлетворенным.

Вчера вечером Бри выдала ему список книг Роальда Даля, которые хочет получить. Он был доволен.

— Из всех моих гостий ты — самая милая, — сказал он.

Что он сделал с теми женщинами? «Не думай об этом, — яростно приказала себе Бри. — Он тревожится, когда видит твой страх». Она осознала это в тот раз, когда сломалась и принялась рыдать и упрашивать отпустить ее. Тогда он сказал ей, что полиция заходила к нему и спрашивала, когда он в последний раз видел мисс Мэтьюз.

— Я сказал им, что когда возвращался в субботу из супермаркета, около двух, я видел, как ты уходишь. Они спросили, во что ты была одета. Я сказал, что было пасмурно и на тебе были ярко-желтый плащ и джинсы. Они поблагодарили меня и сказали, что я им очень помог, — монотонно сообщил он.

Тогда она едва не впала в истерику.

— Ты слишком шумишь, — сказал Менш.

Одной рукой он заткнул ей рот, пальцы другой легли на шею. На секунду ей показалось, что сейчас он ее задушит. Но он заколебался, потом сказал:

— Обещай не шуметь, и я разрешу тебе почитать книжку. Пожалуйста, мамочка, не плачь.

С тех пор она держала себя в руках.

Бри собралась. Она чувствовала, что он может вернуться в любой момент. Потом она услышала шорох дверной ручки. «Господи, пожалуйста, только бы они меня нашли…»

Вошел Менш. Он был заметно озабочен.

— Звонил мой домовладелец, — сказал он. — Говорит, по договору он имеет право показывать дом за две недели до срока окончания аренды. Это понедельник, а сейчас уже пятница. А мне еще нужно убрать всю обстановку и побелить стены здесь и в ванной, а потом дать им высохнуть. Это займет целые выходные. Так что сегодня, Бриджит, наш последний день вместе. Извини. Я поеду и куплю еще книг, но тебе нужно постараться читать их побыстрее…

В десять утра пятницы Кевин Картер вновь сидел в кабинете Лу Феррони в здании ФБР.

— Благодаря общественности мы смогли достаточно подробно установить, чем мисс Мэтьюз занималась в субботу, — сказал агент Феррони. — Соседи видели, как она шла по улице в субботу около двух часов дня. Все сошлись, что на ней был ярко-желтый плащ и джинсы, а на плече висела сумка. Мы выяснили, что плащ и сумка исчезли из ее дома. Мы не знаем, что мисс Мэтьюз делала в субботу днем, но вечером она в одиночестве ужинала у «Антонио» в Джорджтауне, а потом пошла на девятичасовой сеанс в кинотеатр «Бикон», смотреть новый фильм про Бэтмена.

«В субботу Бри ужинала одна, — подумал Кевин. — Я тоже. И ей страшно нравились эти ужасные фильмы про Бэтмена. Мы с ней даже посмеивались на этот счет. Я их терпеть не могу, но пообещал, что на этот мы пойдем вместе».

— Похоже, после кино мисс Мэтьюз никто не видел, — продолжал Феррони. — Но у нас есть один важный клочок информации. Мы выяснили, что подрядчик, с которым она судилась, был в тот вечер в том же кинотеатре и на том же сеансе. Он заявляет, что поехал оттуда прямиком домой, но подтвердить его слова некому. Кажется, он недавно разъехался с женой.

Феррони не добавил, что подрядчик откровенничал со многими людьми насчет того, что ему хочется сделать с дамочкой, потащившей его в суд из-за какой-то «дурацкой протечки».

— Мы работаем над теорией, что мисс Мэтьюз в тот вечер не возвращалась домой. Часто ли она ездила на метро вместо машины?

— Метро или такси, если ей нужно было сразу попасть из одного места в другое. Она говорила, связываться с парковкой слишком хлопотно.

Подрядчик Ричи Омберт явно становился в глазах Феррони главным подозреваемым. Кевин припомнил Омберта, которого видел в суде в минувший понедельник. Неприветливый. Сердитый. Шумно радовался, когда судья отклонил иск.

«Это не он», — подумал Кевин. Он искренне удивился и успокоился, когда Бри не пришла. Нет, Омберт — не ответ. Кевин покачал головой, пытаясь прояснить мысли. Неожиданно он почувствовал себя так, будто задыхается. Нужно срочно выйти отсюда.

— Других следов нет? — спросил он Феррони.

Агент ФБР на секунду задумался над теорией, что Бри Мэтьюз похищена серийным убийцей.

— Нет, — твердо ответил он. — А что с семьей мисс Мэтьюз? Ее отец вернулся в Коннектикут?

— Ему пришлось. Мы все время поддерживаем связь, но у бабушки Бри в четверг вечером случился сердечный приступ. Ужасное совпадение. Мать Бри с нею. Можете представить, в каком она состоянии. Поэтому отец Бри был вынужден вернуться.

Феррони покачал головой.

— Мне жаль. Я был бы рад получить хорошие новости.

В каком-то смысле было бы лучше, если бы Мэтьюз похитил тот серийный убийца. Все похищенные им женщины после исчезновения прожили еще несколько недель. По крайней мере, в этом случае у них имелось бы немного времени.

Кевин встал.

— Я собираюсь поехать в дом Бри, — сказал он. — Буду звонить всем подряд из ее телефонной книжки.

Феррони поднял брови.

— Я хочу выяснить, говорил ли кто-нибудь с ней в воскресенье, — просто ответил Кевин.

— Учитывая шумиху, которая поднялась в связи с ее исчезновением, любой друг, который разговаривал с ней, уже бы к нам пришел, — заметил Феррони. — Как, по-вашему, мы отследили ее перемещения в субботу?

Кевин не ответил.

— А что с ее автоответчиком? Там были какие-то сообщения? — спросил он.

— Не с воскресенья. Если они и были, их стерли, — ответил Феррони. — Сначала мы сочли это важным, но потом сообразили, что она могла позвонить и получить их, воспользовавшись кодом автоответчика.

Кевин уныло покачал головой. Ему хотелось выйти отсюда. Он обещал после встречи с Феррони позвонить Айке, но решил не спешить и набрать ее уже из дома Бри. Он понял, что безумно хочет оказаться там, что присутствие ее вещей каким-то образом приблизит его к Бри.

Ее сосед, парень с хвостиком, шел по улице, когда Кевин парковался возле ее дома. Он нес пакет из книжного магазина. Мужчины встретились взглядами, но ни один из них не заговорил. Сосед просто кивнул и пошел дальше.

«Неужели он хотя бы из вежливости не мог спросить, что с Бри? — с горечью подумал Кевин. — Наверное, чертовски занят, смотрит в окна или ухаживает за своим проклятым газоном». А может, просто смущается… Боится услышать новости…

Кевин достал ключ, который оставила ему Айка, вошел в дом и позвонил ей.

— Вы не могли бы приехать и помочь мне? — спросил он. — Меня здесь что-то здорово раздражает. Тут что-то не так, и я не могу сообразить, что именно. Вдруг вам удастся помочь…

Пока Кевин ждал, он смотрел на телефон. Бри была одной из немногих известных ему женщин, которые рассматривали телефон как вторжение в личную жизнь. «Дома мы всегда выключали звонок, когда садились есть, — говорила она. — Так гораздо цивилизованней».

«Настолько цивилизованно, что теперь мы даже не знаем, с кем ты говорила в воскресенье», — подумал Кевин. Он огляделся. Должна же быть какая-то подсказка. Почему он так уверен, что подрядчик не имеет отношения к исчезновению Бри?

Кевин принялся беспокойно расхаживать по первому этажу. Потом остановился у двери в гостиную. Ее обстановка резко отличалась от жизнерадостной кухни и рабочей комнатки Бри. Здесь, как и в столовой, из-за протечки вся мебель и ковер были укрыты полиэтиленом и сдвинуты к центру комнаты. Обои, или драпировки (как настаивала Бри), оттенка слоновой кости с тонкой полоской вылиняли и пошли пузырями.

Кевин вспомнил, как Бри радовалась три месяца назад, когда все отделочные работы были закончены. Они даже заговорили о свадьбе, упомянув ее таунхаус и чудный старый домик в Вирджинии, который он купил, чтобы проводить там выходные.

«Мы побоялись брать на себя обязательства, — с горечью подумал Кевин. — Зато не побоялись разругаться на пустом месте. Как все глупо вышло…»

Он вспомнил, как они сидели в этой комнате — теплая желтизна драпировок, красно-синий персидский ковер и похожая обивка на креслах и диване. Бри ткнула пальцем в металлические жалюзи.

— Ненавижу проклятые штуковины, — сказала она. — А вот эти даже висят криво, но я хочу оставить все как есть, пока не выберу занавески.

Жалюзи. Он посмотрел вверх.

Ход его мыслей прервал дверной звонок. Лицо симпатичной ямайки отражало его боль.

— На этой неделе не проспала и двух часов подряд, — сказала она. — А у вас такой вид, будто вы тоже.

Кевин кивнул:

— Айка, в доме что-то не так. И мне нужно понять что. Пожалуйста, помогите мне.

— Забавно, что вы это говорите, — кивнула она. — У меня тоже такое чувство, и я грешила на заправленную кровать и чистые тарелки. Но если Бри не вернулась домой в субботу вечером, тогда все понятно. Она всегда прибиралась перед уходом.

Они поднялись в спальню. Айка неуверенно огляделась.

— Когда я приходила в понедельник, комната была какая-то необычная. Не такая, как всегда, — нерешительно произнесла она.

— В каком смысле? — быстро спросил Кевин.

— Она… ну, она была слишком опрятная, — ответила Айка, подходя к кровати. — Вот эти подушечки… Бри просто разбрасывала их, как сейчас.

— О чем вы говорите? — спросил Кевин, хватая женщину за руку; он чувствовал, что сейчас Айка подскажет ему именно то, в чем он нуждается.

— Вся квартира какая-то… слишком опрятная. Я разбирала постель, чтобы сменить белье. Простыни были так туго заправлены, что я еле их вытащила. И подушечки лежали ровненьким строем у изголовья, прямо как солдатики.

— Было что-то еще? Айка, пожалуйста, говорите. Мы можем до чего-то дойти, — взмолился Кевин.

— Да, — взволнованно сказала Айка. — На прошлой неделе Бри сожгла кастрюлю. Я оттерла ее, как могла, и оставила записку, чтобы она купила железную мочалку и чистящее средство, тогда я на следующей неделе приведу кастрюлю в порядок. А утром в понедельник эта кастрюля стояла на плите, начищенная до блеска. Я знаю Бри. Она бы к ней ни за что не притронулась. Говорила, от этих химикатов у нее руки трескаются. Пойдемте, я вам ее покажу.

Они сбежали по лестнице на кухню. Айка достала из шкафа сияющую кастрюлю.

— На дне ни пятнышка не осталось, — сказала она. — Можно подумать, она только из магазина. — Возбужденно взглянула на Кевина. — Здесь все неправильно. И кровать слишком опрятная, и кастрюля слишком чистая.

— И… и жалюзи в гостиной починены, — выкрикнул Кевин. — Они выровнены, как у соседа.

Он не собирался говорить ничего особенного, но вдруг понял, что его все время беспокоило. Изменения были настолько неуловимыми, что их отметило только подсознание, но сейчас он видел разницу. И как только картина стала ясной, Кевин тут же вспомнил о соседе, тихом парне с хвостиком, который вечно мыл окна или подстригал газон.

О нем никто ничего не знает. Позвони он в дверь, и Бри, скорее всего, пустит его в дом. Он предлагал починить жалюзи, Бри упоминала об этом. Кевин достал из кармана карточку с телефоном Феррони и протянул ее Айке.

— Я пойду к соседу. Скажите Феррони срочно ехать сюда.

— Еще одна книжка. Больше у нас нет времени. Потом ты опять меня бросишь, мамочка. Совсем как она. Как все остальные.

Бри читала ему уже два часа и видела, как Менш из восхищенного превращается в обозленного ребенка. «Он собирается с духом, чтобы убить меня», — подумала она. Сосед сидел на подстилке рядом с ней, скрестив ноги.

— Но я хочу прочитать тебе все книжки, — успокаивающим тоном сказала она. — Я знаю, тебе это нравится. А завтра я помогу тебе покрасить стены. Вдвоем мы справимся быстрее, так что сейчас можно читать дальше.

Он резко встал.

— Ты хочешь меня обхитрить. Ты вовсе не хочешь уйти со мной. Ты такая же, как все остальные.

Гневно прищурившись, он посмотрел на нее.

— Я видел, как твой дружок недавно заходил к тебе домой. Слишком любопытный. Хорошо, что ты в джинсах. Мне нужно взять твой плащ и сумку.

Менш выглядел так, будто сейчас заплачет.

— Больше нет времени на книжки, — грустно сказал он.

Затем выскочил из комнаты. «Сейчас я умру», — подумала Бри. Она отчаянно пыталась высвободить руки и ноги из пут. Правая рука свободно дернулась, и Бри сообразила: Менш забыл заново пристегнуть наручник к стене. Он сказал, Кевин рядом. Она слышала, что мысли можно передавать на расстоянии. Бри закрыла глаза и сосредоточилась: «Кевин, на помощь, Кевин, ты мне нужен».

Ей нужно выиграть время. У нее будет только один шанс застать его врасплох. Нужно ударить его по голове болтающимся наручником, попытаться ошеломить. Но что это даст? Спасет ее на пару секунд? «А потом? — мрачно подумала она. — Как мне его остановить?»

Ее взгляд упал на стопку книг. Возможно, есть способ… Она схватила ближайшую книгу и начала выдирать страницы, разрывать их на кусочки и разбрасывать по желтой подстилке.

«Мне следовало знать, что сегодня тот самый день, — думал Менш, вытаскивая из шкафа в спальне плащ и сумку Бри. — Я выложил джинсы и красный свитер, в которых она была в субботу. В ту субботу. Когда ее найдут, все будет похоже на других. И они снова начнут задавать тот самый вопрос — где она была с момента исчезновения? Будет забавно об этом читать. Все хотят знать, но ответ известен только мне».

Менш уже собирался спуститься в подвал, но внезапно остановился. В дверь позвонили. Кто-то зажал пальцем кнопку звонка. Он положил сумку и плащ и на секунду замер в нерешительности. Ответить? Не покажется ли подозрительным, если он не ответит? Нет. Лучше избавиться от нее, побыстрее вытащить отсюда, решил он.

Менш схватил плащ и побежал по лестнице.

«Я знаю, он там, — думал Кевин, — но он не отвечает. Мне нужно попасть внутрь».

К нему, прямо по газону, подбежала Айка.

— Мистер Феррони уже выехал. Он категорически сказал дождаться его. Больше не звонить в дверь. Он так возбудился, когда я рассказала, что в доме слишком опрятно. Сказал, если это то, что он думает, Бри должна быть еще жива.

Кевину показалось, будто он слышит голос Бри, слышит, как она зовет его. Его одолевало ощущение, что время на исходе, что он должен срочно попасть в дом Менша. Кевин подбежал к окну и заглянул внутрь. Сквозь щели виднелась тщательно прибранная гостиная. Кевин вывернул шею и разглядел лестницу, ведущую наверх. И тут его сердце замерло. На нижней ступеньке лестницы лежала женская кожаная сумка. Сумка Бри! Кевин узнал ее, ведь он сам подарил эту сумку Бри на день рождения.

Кевин бросился к полному мусорному баку, стоящему на тротуаре. Вытряхнул содержимое на мостовую, подтащил бак к стене дома и поставил под окном. При помощи Айки влез на бак и ударил ногой в стекло. Когда осколки осыпались, выбил несколько острых кусков стекла, спрыгнул внутрь и помчался вверх по лестнице, выкрикивая имя Бри.

Никого не найдя, он скатился по ступенькам, на секунду приостановившись у входной двери.

— Айка, скажите ФБР, что я в доме.

Он пробежал по комнатам первого этажа. Никого.

Осталось только одно место — подвал.

Наконец звонок заткнулся. Кто бы там ни стоял, он ушел. Менш понимал, что ему нужно спешить. Держа плащ и пластиковый пакет в руке, он пересек подвал, миновал котельную и открыл дверь в тайную комнату.

И тут застыл. Желтый пластик был усеян обрывками бумаги. Мэтьюз порвала книги, его детские книжки…

— Прекрати! — завопил он.

У него закружилась голова, он с трудом дышал. Ему показалось, будто он сам породил эту груду обрывков. Надо все убрать, тогда он сможет вздохнуть!

А потом он убьет ее. Убьет медленно. Он бросился в ванную, схватил корзинку для мусора, вернулся и принялся зачерпывать обрывки страниц и порванные корешки. От ярости руки работали быстро и эффективно. Десять минут, и ни одного клочка бумаги не осталось.

Он огляделся. Мэтьюз скорчилась на матрасе. Он встал над ней.

— Ты такая же свинья, как моя мамочка. И вот что я с ней сделал.

Менш присел рядом с ней, держа в руке пластиковый пакет. И тут она ударила. Наручник, болтавшийся на ее запястье, врезался ему в лицо.

На секунду оглушенный, он вскрикнул, а потом с рычанием сомкнул пальцы на ее шее.

В подвале тоже было пусто. «Где же она?» — отчаянно размышлял Кевин. Он уже собрался бежать в гараж, но тут откуда-то со стороны котельной донесся болезненный вопль Менша. А потом послышались крики. Кричала женщина. Это кричит Бри!

Огэст Менш стискивал шею Бри, когда от сильного удара его голова дернулась, а колени подогнулись. На мгновение оторопев, он встряхнулся и с гортанным воплем вскочил на ноги. Бри ухватила Менша за лодыжку, лишая равновесия, а Кевин стальной хваткой сжал его шею. Через несколько секунд топот по лестнице возвестил о прибытии ФБР. А в следующую минуту Бри, уже в объятиях Кевина, смотрела, как потрясенного Менша сковывают по рукам и ногам.

— Посмотрим, как тебе понравится в наручниках! — крикнула ему Бри.

Два дня спустя Бри стояла у кровати своей бабушки в Коннектикуте.

— Бабуля, доктор сказал, ты скоро совсем поправишься, — заявила она.

— Конечно, я уже поправилась. И хватит этих разговоров про здоровье. Лучше расскажи про свой дом. Могу поспорить, ты заставила этого подрядчика покрутиться в суде, а?

Бри ухмыльнулась, увидев, как Кевин поднял брови.

— Знаешь, бабуля, я решила согласиться на его предложение и не доводить дело до суда. Я наконец поняла, что на самом деле терпеть не могу кидаться в драку.

Мы с вами раньше не встречались?

Помощник окружного прокурора округа Уэстчестер Джек Кэррол предъявил документы охране Хэвилендской больницы для душевнобольных преступников и стал ждать, пока откроются ворота.

«Подходящий день для визитов к убийцам-психопатам, — иронично подумал он. — Мокро, сыро, а всепроникающая влажность остужает в равной степени и дух, и тело. Вдобавок это вообще пустая затея». Он уже в четвертый раз за несколько месяцев приходил сюда допрашивать Уильяма Кёнига, который был объявлен недееспособным и не подлежащим суду за покушение на убийство двадцатичетырехлетней Эмили Уинтерс. Защита Кёнига состояла в том, что Уинтерс являлась причиной его смерти в другом воплощении.

Но интуиция подсказывала Джеку Кэрролу, что Кёниг не просто потенциальный убийца. Всеми фибрами души он верил, что именно Кёниг несет ответственность за череду нераскрытых убийств, которая чумой поразила Уэстчестер в последние восемь лет.

«И ни капли доказательств», — мрачно напомнил себе Джек, выруливая на больничную стоянку. Как всегда, эта мысль вонзилась в него стрелой чистейшей злости.

К счастью, его босс, окружной прокурор, был готов поддержать его. «Джек, я думаю, вы теряете время даром, — прямо заявил он, — но за три года работы ваша чертова интуиция всегда была на высоте. Если вы сможете связать Кёнига хотя бы с одним из этих убийств, я лично повешу вам на грудь медаль».

Джек вылез из машины, запер ее и быстро двинулся по дорожке к главному входу больницы. Здание казалось новым, обманчиво уютным, с окнами, которые больше походили на щели. Решеток на окнах не было, но туда и обезьяна не протиснется, решил Джек.

Большой вестибюль был хорошо отделан и вполне подходил для дорогого офиса. Как всегда, когда Джек здесь оказывался, он понадеялся, что если охрана не заметна, это еще не значит, что ее не существует.

Сегодня Кёнигу предстояло познакомиться со своим новым психиатром. Рода Моррис, которая была назначена ему с момента заключения под стражу, восемь месяцев назад, ушла в частный сектор. Джек не жалел о смене психиатра. По его мнению, Кёниг успешно дурил Моррис. Он надеялся, что новый психиатр, доктор Сара Штейн, будет старше и опытнее.

Когда Джека провели в ее кабинет, доктор ему сразу понравилась. Доктор Штейн оказалась приятной, чуть полноватой седовласой женщиной лет под шестьдесят. В ее карих глазах светились теплота и интеллект. Джек заметил ее внимательный взгляд и понадеялся, что и впечатление доктора Штейн тоже окажется благоприятным.

Он знал, что она видит перед собой двадцативосьмилетнего мужчину шести футов роста, с мальчишеским лицом и рыжеватыми волосами. Лишь бы она не приняла его за недавнего выпускника колледжа, как нередко случалось.

Но этого не случилось.

— Мистер Кэррол, рада познакомиться с вами, — оживленно сказала доктор Штейн. — Как вам известно, я еще не виделась с Уильямом Кёнигом. Изучив его историю и узнав о вашем интересе к нему, я решила, что наша первая сессия пройдет в вашем присутствии. Разумеется, он знает, зачем вы здесь.

Джек глубоко вздохнул:

— Доктор, я здесь, поскольку считаю, что Уильям Кёниг может оказаться самым опасным заключенным из всех под этой крышей.

— Мы обсуждали Кёнига сегодня утром на встрече персонала. И сошлись на том, что его психотические тенденции, вероятно, вызваны экспериментами с регрессионной психотерапией. Но, как вы, возможно, догадываетесь, мои коллеги не согласны с вами и не считают Кёнига многократным убийцей.

— Доктор Штейн, Кёниг может и не быть им. С другой стороны, если я прав и мы сможем докопаться до истины, это хотя бы даст семьям жертв некое чувство завершенности.

Он умолк, потом продолжил:

— Позвольте, я приведу пример. Два года назад пожилая женщина в Добс-Ферри задохнулась при пожаре. Причиной пожара был намеренный поджог ее дома. Ее семья превратила в ад жизнь двенадцатилетнего соседского мальчишки, который несколькими днями раньше жег костер в ближайшем лесу. Они обвинили мальчика в поджоге.

— Потребность возложить на кого-то вину, — заметила Штейн. — Которая привела к тяжелым последствиям для невиновного ребенка. Давайте поговорим с Кёнигом.

— Доктор, попробуйте вытащить из него рассказ о прошлых жизнях, которые он помнит. Если мы больше о них узнаем, то, скорее всего, сможем понять, по какому принципу он выбирает жертв.

Психиатр кивнула и включила интерком.

— Мы готовы принять Кёнига, — сказала она.

— Уильям, с вами хочет поговорить помощник окружного прокурора Кэррол.

— Доктор, я уже объяснял вашему ассистенту, что буду говорить с ним только через вас, — терпеливо ответил Кёниг. — Я буду отвечать на его вопросы через вас. Знаю, что мои ответы могут быть использованы против меня. Я не хочу присутствия адвоката. И понимаю, что могу в любой момент перестать отвечать на вопросы. Я не ожидаю от этой встречи конфиденциальных отношений между доктором и пациентом. Вы здесь новенькая, но я уже несколько раз встречался с мистером Кэрролом. Я больше не стану говорить с ним напрямую. Что-нибудь еще?

Доктор Штейн взглянула на Джека Кэррола, потом покачала головой.

— Нет, Уильям, больше ничего, — сказала она.

— Тогда нам, наверное, пора приступать. Государство прилично платит вам за исследования моих мозгов, доктор. Так, может, вы уже начнете зарабатывать эти деньги?

Уильям Кёниг мягко улыбнулся, лишая свои слова яда. Он мысленно считал часы, оставшиеся до вечера, но не собирался выдавать, что сегодня его последний день в этой больнице. Сложив скованные руки на коленях, с фиксирующим ремнем на пояснице, с охранником, который смотрел на него сквозь тяжелую стеклянную дверь, Кёниг с тихим презрением смотрел на своего нового психиатра, доктора Штейн, и старого врага, Джека Кэррола.

Прячась за улыбкой «готов помочь», он думал, что Штейн неряшлива, что из скрученных в узел волос у нее выбились пряди. Вдобавок она не пользуется косметикой. Его предыдущий психиатр была милой. Она ему нравилась — такая очаровательная наивность…

Кэррол был симпатичным на вид парнем, на таких вешаются все девушки в школе. К тому же он умен. Пожалуй, только у него хватало ума, чтобы подозревать вину Кёнига в длинной череде нераскрытых убийств.

Но доказать они могли только одно: в прошлом феврале он пытался задушить Эмму Уинтерс.

— Уильям, я надеюсь, вам будет комфортно беседовать со мною и вы поможете мне понять вас. Не могли бы вы своими словами объяснять, почему напали на Эмму Уинтерс?

Уильям прекрасно знал, что Штейн уже вдоль и поперек изучила его историю. И все равно ему льстил интерес в ее глазах, когда он рассказывал — своими словами, как она просила, — что в 1708 году, в его бытность Саймоном Гиннесом, он был повешен в Лондоне из-за ложных показаний Кейт Фэллоу. Эта женщина была одержима им.

— Она убила мужа, затем обставила все так, будто он стал жертвой случайного нападения, пока ехал в их поместье, — мрачно пояснил Уильям. — Потом, когда я отверг ее, она пошла в магистрат и заявила, что это я зарезал ее мужа, потому что домогался ее.

Он содрогнулся, припомнив последующие страдания. Они поверили Кейт Фэллоу. Он несколько месяцев гнил в сырой и грязной тюрьме, пока казнь не положила конец жизни Саймона Гиннеса.

— Уильям, а когда вы впервые узнали о своих прошлых жизнях?

— Когда учился в средней школе. Я заинтересовался парапсихологией и смог загипнотизировать себя и найти путь в прошлое.

Уильям заметил, что доктор Штейн не верит в его способности к самогипнозу.

— Это нетрудно, если сконцентрироваться, — нетерпеливо сказал он. — Вы садитесь перед зеркалом в темной комнате, с одной зажженной свечой. Ручкой или карандашом ставите точку посреди лба, чтобы отметить «третий глаз». А потом смотрите на эту точку в зеркале… — Кёниг понизил голос. — Как только вы отыщете свой путь в прошлое, то сразу заметите перемену.

— Перемену?

— Вы увидите ее в зеркале, — прошептал он. — Ваше нынешнее изображение рассеется и исчезнет, как и мое. Там появятся другие лица. Лица людей, которыми вы были в прежних жизнях.

Кёниг взглянул на Джека Кэррола.

— Я ему это уже объяснял, — сказал он доктору. — Спорю, он пробовал загипнотизировать себя. Попробовал — и провалился. Он слишком здравомыслящий. У него ничего не выйдет.

— А я узнаю, что случилось с людьми, которыми была в прошлых жизнях, если смогу загипнотизировать себя? — спросила доктор Штейн.

— Конечно, доктор, вы будете помнить все подробности.

— Уильям, а сколько жизней вы помните?

Кёниг уставился в зеленую стену за спиной доктора Штейн. Болотно-зеленую. Он всегда гордился своей способностью различать не только цвета, но и оттенки. Они все пытались обмануть его, заставить рассказать о прежних прожитых жизнях и о людях, которых он наказывал, поскольку они причинили ему боль в прошлом.

«Если бы вы только знали, — подумал Уильям. — Их было одиннадцать». Он улыбнулся, вспомнив первую. Старуху, за которой он шел от железнодорожной станции, когда понял, что она ведьма, наложившая на него проклятие в Салеме. Он дождался, когда она уснет, а потом поджег ее дом. Огонь за огонь.

Кёниг осторожно подбирал слова.

— Когда мне случилось столкнуться с молодой женщиной, которую вы зовете Эмили Уинтерс, самым четким для меня было лицо Саймона Гиннеса. Зная ужасную участь, которую я пережил, будучи Саймоном, вы должны понять, почему меня так расстроила встреча с молодой женщиной с золотисто-рыжими волосами и большими голубыми глазами.

— Скажите, Уильям, всегда ли вас расстраивали женщины с такой внешностью?

— Нет-нет, это началось чуть более трех лет назад, когда я заново пережил жизнь Саймона Гиннеса.

— Расскажите о своих поисках Эмили.

Кёниг вспомнил, как шел по улице и случайно заметил ее силуэт в окне ресторана. Она принимала заказ у столика рядом с окном.

— Я долго изучал ее, чтобы наверняка убедиться: она — Кейт, — припоминал он. — Потом зашел в ресторан. Зал был не слишком полон, и я смог как следует разглядеть ее…

Уильям умолк, заново переживая эмоции тех минут: наконец-то он выследил Кейт Фэллоу.

— Когда она прошла мимо моего столика, я коснулся ее руки. Она вздрогнула, потом испугалась. Я уверен, она почувствовала опасность, хоть я и извинился.

— Уильям, вы что-нибудь ей сказали?

— Я спросил: «Мы с вами раньше не встречались?»

— А потом вы ждали снаружи, пока она не вышла из ресторана?

— Да, она пошла домой. Я двинулся следом, но не слишком близко. Видел, как она свернула на закрытую территорию. Выбрал место, где охранник меня не видел, и легко перелез через ограду. Я заметил ее у дверей симпатичного домика, похожего на особняк, в котором жил Саймоном Гиннесом. Я подумал, что это неподходящее жилище для женщины, которая зарабатывает на жизнь официанткой. Потом я выяснил, что она студентка, юрист, работает по вечерам и присматривает за домом семейной пары Адамсонов, которые сейчас в отъезде.

— И вы вломились в этот дом.

— Это слишком грубо сказано. Я ждал несколько часов и заметил, что в спальне наверху открыто окно, а значит, там не включена сигнализация. Я легко забрался на соседнее дерево и перелез оттуда в дом.

— Это была спальня Эмили?

— Да. Она спала. Луна светила ярко, и я долго разглядывал ее. Меня переполняли воспоминания о ее настойчивых попытках привлечь мое внимание, когда мы жили в соседних поместьях в Англии…

Джек Кэррол слушал Кёнига с нарастающей яростью. Эмили рассказала ему, что услышала Кёнига, когда тот влезал в окно. Она поняла, что не успеет убежать. Единственной надеждой оставалась тревожная кнопка, приделанная сбоку кровати. Мистер Адамсон серьезно относился к безопасности и заказал такие кнопки для каждой кровати. Сигнал с кнопок шел на пост частной охраны, которая патрулировала закрытый коттеджный городок. Они тут же узнали, из какой комнаты поступил сигнал, и у них имелись ключи от дома.

— Джек, я так испугалась, — монотонным голосом говорила ему Эмили. — Я до сих пор сплю со светом и боюсь открывать окна. Я поняла, что он собирался убить меня, когда наклонился и прошептал: «Мы с вами раньше не встречались?» — тот же вопрос, который он задал мне в ресторане.

«Каким-то образом Эмили удалось сохранить голову», — подумал Джек. Она сказала Кёнигу, что они наверняка встречались, и попросила рассказать об этом, чтобы освежить ее воспоминания.

— Он был такой страшный, — вспоминала Эмили. — Лицо красное, на шее вздулись вены. Он рассказал мне, как я пыталась перехватить его в полях, как хвасталась, что убила своего мужа ради него. А потом он сказал, что пора. И схватил меня за шею.

Охранники ворвались в комнату в ту секунду, когда Кёниг начал ее душить.

— У него были такие сильные пальцы, — шептала Эмили. — Я до сих пор просыпаюсь и чувствую их.

Когда Уильяма арестовали, его истерическая болтовня насчет Эмили, явившейся причиной его смерти в другой жизни, наделала много шума в прессе.

— Вы напали на Эмили Уинтерс, поскольку она выглядела похожей на Кейт Фэллоу? — нащупывала почву доктор Штейн.

— Она не выглядела, — с ноткой раздражения ответил Кёниг. — Она была Кейт Фэллоу. Я узнал ее — и тут же стал прежним собой, Саймоном Гиннесом. У Саймона имелись все основания рассвирепеть, доктор Штейн, и вы должны согласиться, это справедливо. Как бы вы отнеслись к человеку, из-за которого вас казнили? И скажу вам, я жалею, что не разбудил Эмили раньше. Если б я сделал это снова, то надел бы петлю ей на шею, а потом смотрел бы и радовался, как она переживает тот самый страх, который я испытал во время моей казни. А потом, затягивая веревку, я объяснил бы ей, почему она должна умереть.

Его порадовало, что Джек Кэррол заметно напрягся. Он чувствовал, что у Кэррола и женщины, которую они звали Эмили Уинтерс, есть какие-то личные отношения.

— Эмили была единственной женщиной, в которой вы видели Кейт? — спросила доктор Штейн.

— Пару раз после того, как я вспомнил свою жизнь Саймоном Гиннесом, я встречал рыжих женщин и разглядывал их поближе. У одной волосы были крашеные, у другой — глаза не того оттенка. У Кейт они были очень голубые. Особый оттенок. У него есть название: цвета барвинка, голубовато-фиолетовый… Возможно, вам будет интересно узнать, что Кейт появлялась в других жизнях, но ей явно удалось избежать правосудия. Когда я изучал ее той ночью, я знал, что она была Кейт Фэллоу, но в моей голове всплыло и другое имя. Элиза Джексон. Когда та жизнь прояснится, доктор, я обсужу ее с вами.

«Он играет с нею, — думал Джек Кэррол. — Он сумел убедить всех в том, что безумен. Так и есть, но он безумен, как лисица. Получи мы хоть какие-то намеки на то, кем он считает себя в прошлых жизнях, мы смогли бы начать примерять к нему жертв».

— Вы видели себя и в других прежних жизнях? — спросила доктор Штейн.

— Я видел лица и ощущал, что был рыцарем во времена короля Артура, жил в Египте во время Римской оккупации и был министром в Германии шестнадцатого века, но все эти жизни лишены подробностей. Наверняка это означает, что несправедливо оборванной была только жизнь Саймона Гиннеса.

Уильям Кёниг мысленно улыбнулся. Он ясно помнил все прежние жизни, и каждый человек, который несправедливо обидел его в этих жизнях, уже понес наказание. Кроме женщины, которую они называют Эмили Уинтерс. Но он знает, где найти ее нынешней ночью. Когда его навестил в тюрьме двоюродный брат, Кёниг сказал, что хочет написать Эмили письмо с извинениями. Брат отправился узнавать и выяснил, что она заканчивает свой юридический факультет, по-прежнему работает в ресторане и все еще живет у Адамсонов.

Уильям чувствовал на себе изучающий взгляд доктора Штейн. Взгляд Джека Кэррола всегда отличался бесстрастностью, но Кёниг знал: под его мягкой внешностью кипит ярость. Кэррол жаждал ответов. Интересно, попросит ли он доктора Штейн задать традиционные вопросы:

— Вы имеете какое-то отношение к пожару в Роуздейле восемь лет назад, при котором погибла пожилая женщина?

— Пять лет назад человека с вашей внешностью видели выходящим из кинотеатра «Йорк» в Мамаронеке. Позднее билетный кассир этого кинотеатра был найден убитым. Вы встречались с этим кассиром в другой жизни?

— Называли ли вы себя когда-нибудь Сэмюэлем Эсингером и назначали ли под этим именем встречу с Джеффри Лейн, агентом по недвижимости в Райе?

Старуха была ведьмой из Салема. В кассире он узнал пирата, который бросил его на произвол судьбы в 1603 году. Лейн был его младшим братом в Глазго и в 1790 году убил его ради поместья.

Доктор Штейн чувствовала разочарование Кэррола. Как он пояснил: «Некто, совпадающий по общему описанию с Кёнигом, был замечен поблизости от мест, где произошли убийства абсолютно не связанных друг с другом людей. Я отказываюсь считать это простым совпадением».

«Общее описание, — подумала доктор. — Это выражение отлично ему подходит. Средний рост, среднее телосложение, обычные черты лица, светло-каштановые волосы». Как заметил Кэррол, очки, парик, шапка и даже лыжная шапочка способны кардинально изменить внешность Кёнига. Только глаза у него интересные: бледно-голубые, почти бесцветные. И он силен. На шее и руках переплетаются жгуты мышц. Он тренируется в камере по нескольку часов в день. Судя по его досье, его отец и мать были угрюмыми и вели затворнический образ жизни. Когда Кёниг рос, другие дети отказывались играть с ним. Когда он оказывался поблизости, часто случались всякие неприятности. Он ходил в среднюю школу в Уайт-Плейнс, и одноклассники считали его странным.

Уильям окончил среднюю школу, покинул округ Уэстчестер и дрейфовал с одной работы на другую, по всей стране. Отзывы говорили о его высоком интеллекте, но также и об отсутствии способности контролировать себя. Несколько вспышек насилия, обращенных на сотрудников, заканчивались для Кёнига непродолжительным пребыванием в психиатрических лечебницах. Он вернулся в Уайт-Плейнс бомбой замедленного действия, готовой взорваться. И взорвался в ту ночь, когда напал на Эмили Уинтерс.

Доктор Штейн отметила, что Уильям был ненасытным читателем. Несколько психиатров полагали, что Саймон Гиннес, которым, по заявлению Кёнига, он являлся в прошлой жизни, — вымышленный персонаж, о котором он читал. Но, за исключением помощника окружного прокурора Кэррола, никто не верил, что Кёниг — серийный убийца.

Доктор Штейн ясно понимала, что сегодня из Кёнига не выудить ничего полезного. Не менее ясным было и то, что он сознательно изводил Кэррола.

— Уильям, наше время уже истекло, — сказала доктор Штейн. — Мы с вами увидимся в четверг.

— Буду с нетерпением ждать. Вы были очень любезны. Кто знает, может, в другом воплощении мы с вами дружили… Я попробую выяснить, правда ли это. Хотелось бы, чтобы и вы попробовали.

— Как дела у Эмили Уинтерс? — спросила доктор Штейн Джека, когда Кёнига уже увели.

— Она несколько раз ходила на консультации, но, мне кажется, ей следует ходить регулярно. Недавно она сделала нечто опасное — по крайней мере, на мой взгляд, — отправилась к парапсихологу и сама испробовала регрессионную психотерапию.

— Она хотела проверить, действительно ли была некогда Кейт Фэллоу?

— Да.

— В подобных воспоминаниях большую роль играет сила внушения.

— Она не вспомнила Кейт Фэллоу. Но говорит, что у нее есть лента с описанием жизни, о которой она рассказала под гипнозом. Она жила на Юге во время Гражданской войны.

— Она дала вам послушать эту запись?

Джек покачал головой.

— По-моему, это полнейшая чушь, так я ей и сказал. Ей следует придерживаться советов консультанта по психическим травмам и не портить себе голову.

— Насколько я понимаю, она учится в Фордхэме, — заметила Штейн. — Но почему она работает официанткой? И почему живет в Уайт-Плейс?

— Эмили идет своим путем через юридический факультет и не хочет тащить за собой груз долгов. Она планирует стать государственным защитником, а это не самая большая зарплата, на которую может рассчитывать юрист. Из ресторана она приносит еду и отличные чаевые. А насчет жилья… Бабушка, которая вырастила Эмили, сейчас в доме престарелых в Уайт-Плейс. Ей осталось уже немного, а так у Эмили есть возможность забегать к ней почти каждый день.

От Сары Штейн не ускользнуло, с каким теплом Джек говорил об Эмили Уинтерс.

— Вы встречаетесь с ней не по работе, — заметила она, — и это, разумеется, влияет на ваше отношение к Уильяму Кёнигу.

— Определенно влияет. Я хочу быть уверенным, что если его когда-нибудь признают вменяемым, он предстанет перед судом за все убийства и будет до конца дней сидеть за решеткой.

В тот вечер Уильям совершил свой тщательно спланированный побег. Новый охранник, дружелюбный и беззаботный, оказался легкой целью. Уильям завернул его в одеяла и уложил на кровати в своей камере, лицом к стене. Пожилой санитар в раздевалке даже не успел заметить, кто на него напал.

Кёниг выехал с территории в машине санитара, переодевшись в его одежду и предъявив его же пропуск. По дороге к дому Эмили он остановился у хозяйственного магазина и купил веревку. К тому времени, когда Кёниг бросил машину на муниципальной стоянке и двинулся к коттеджному поселку, у ворот которого стоял охранник, скользящая петля уже была готова. Он отошел от ворот на несколько сотен ярдов, с привычной легкостью перебрался через ограду и, прячась за деревьями и кустарником, подобрался к дому Адамсонов, в котором все еще жила Эмили.

Он сообразил, что пожилая пара, на которую она работала, уже могла вернуться, но машины в гараже не оказалось. «Только Кейт и я», — подумал Кёниг. Она должна в любой момент вернуться домой. Как только она откроет дверь, он толкнет ее сзади. Если понадобится, тут же убьет ее. Но даст ей шанс отключить сигнализацию, чтобы они могли поговорить. Скорее всего, она это сделает. Конечно, всегда есть вероятность, что она не отключит сигнализацию, а подаст сигнал тревоги, но он услышит, если кто-нибудь попытается войти в дом. На этот раз, как бы они ни спешили, ее не найдут живой.

— Телячья отбивная просто великолепна, — заверила Эмили нерешительного клиента, который не мог выбрать между телятиной и меч-рыбой.

— Вы хотите сказать, что она лучше меч-рыбы?

«О господи», — подумала Эмили. Она не могла понять, почему так нервничает сегодня. Ей казалось, что над нею нависает какая-то угроза, что сегодня должно случиться нечто страшное. В глубине души она чувствовала, что однажды ночью неизбежно проснется и снова увидит Уильяма Кёнига с остекленевшим взглядом и руками, которые тянутся к ее горлу. Или услышит шаги за спиной, обернется и увидит его. И он снова спросит ее своим тихим жутким голосом: «Мы с вами раньше не встречались?»

— Наверное, я попробую телятину.

— Не сомневаюсь, она вам понравится.

Эмили повернулась, радуясь, что может отойти от окна, отступить к кухне, где никто с улицы ее не увидит. С того дня, как девушка узнала, что Уильям Кёниг долго изучал ее из темноты, она стала чувствовать себя у окон страшно уязвимой.

«Может, мне следует поменять работу», — подумала Эмили. «Но если он когда-нибудь выйдет, то найдет тебя где угодно», — прошептал голос подсознания. Эта работа и этот режим ей вполне подходили. В мае она окончит юридический факультет и получит уже обещанную работу в офисе государственного защитника. Джек поддразнивал ее на этот счет: «Ты будешь пытаться вытащить людей из тюрьмы, а я — засадить их туда. Должно выйти забавно».

Они были созданы друг для друга. Оба чувствовали это, но не произносили вслух. У них полно времени, а Джек достаточно умен, чтобы понимать: у нее учеба, работа официанткой, присмотр за домом, бабушка… Сейчас она просто не готова к развитию их отношений.

Эмили передала заказ помощнику шеф-повара и улыбнулась, припомнив слова Джека: «Мне кажется, будто мы встречаемся в эпоху моей матери. Кино, ужин, пока-пока…»

У них вышло только одно серьезное разногласие. Эмили рассердило, что Джек не захотел слушать ленту с записью рассказа о прошлой жизни, сделанного под гипнозом. «Может, это коллективное бессознательное. Может, я где-то об этом читала», — сказала она себе. Но ее собственный голос очень убедительно рассказывал о жизни на Юге во время Гражданской войны.

«Биться об заклад не стану, — подумала Эмили, — но видно, как людей захватывает идея реинкарнации».

В десять тридцать опустел последний из четырех столиков. Джек звонил раньше. Он видел Уильяма Кёнига и предложил ей встретиться, выпить по стаканчику на ночь. Соблазн был велик, но через два дня ей предстоял экзамен, к которому предстояло много прочесть. Эмили пожелала спокойной ночи Пэту Клири, ее боссу, и с улыбкой согласилась завернуть в ресторан завтра, чтобы захватить горячий обед для бабушки.

— Я знаю, ты ходишь к ней по утрам в четверг, — добродушно заметил Пэт. — И всем известно, что еда в доме престарелых совсем не та, что подают в хорошем пабе.

Машина Эмили, стоящая на парковке ресторана, завелась с привычным скрежетом. «В следующем году, когда окончу учебу, добуду себе машину, которая ездит без молитв и уговоров», — пообещала себе девушка.

Джек ездил на «Тойоте» и рассказывал, что три года назад, когда он окончил юридический факультет, отец подарил ему «Ягуар».

— Мое сердце было разбито, но я решил, что не готов быть помощником окружного прокурора, который приезжает в суд на «Ягуаре», — сказал он.

Охранник у ворот помахал ей. Они с ним не раз шутили, что из всех проезжающих эти ворота только ее машина — явный кандидат в ассортимент «Аренды развалюх».

Эмили всегда ставила машину в гараж. Адамсоны ясно дали ей понять, что ее машина не должна стоять на виду у соседей.

Эмили быстро прошла по дорожке от гаража до кухонной двери. Это был самый неприятный момент дня. Едва она окажется в доме и нажмет кнопку сигнализации, никто не пролезет ни в окно, ни в дверь, не включив сигнал тревоги. А через секунду в доме уже будет охрана. И, кроме того, Уильям Кёниг сидит в своей камере с мягкими стенами, или где там держат маньяков в этом новом комплексе…

Она вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Замок щелкнул, ручка повернулась, и в этот момент сильная рука зажала ей рот. Дверь открылась, и девушку втолкнули внутрь.

— Мы с вами раньше не встречались? — прошептал Кёниг.

Сердитый и недовольный Джек Кэррол вернулся в свой кабинет. «Выбрось все из головы», — приказал он себе. Ему требовалось готовить дело к суду, и босс вряд ли обрадуется, если Джек его завалит, потому что потратил все время на Кёнига, потакая своей интуиции.

Было бы здорово выпить с Эмили, но ей и так приходится полуночничать. Когда Джек сравнивал свое привилегированное воспитание в Райе и усилия Эмили, он всякий раз чувствовал себя неуютно. Ее родители умерли. Ее воспитывала бабушка, которая много лет болела, а скоро умрет. Частичные стипендии хороших школ и много тяжелой работы. А сейчас, вместо того чтобы собираться зарабатывать хорошие деньги, Эмили хочет посвятить жизнь заботе о людях, которые нуждаются в юридической помощи, но не могут за нее заплатить.

«И именно ее выбрал этот псих», — со злостью думал Джек. Он признался себе, что после встречи с Кёнигом ему захотелось обнять Эмили и убедиться — она жива, рядом и в безопасности.

Шли часы, а он с головой ушел в подготовку заявления, с которым должен был выступать перед судом на следующей неделе. В соседних кабинетах тем же самым занимались другие помощники окружного прокурора. Все мы братья, перешучивались они.

И сестры, поправляли их коллеги-женщины.

В четверть двенадцатого его телефон зазвонил. Доктор Штейн удивилась, когда он взял трубку.

— Мистер Кэррол, — сказала она, — я даже не надеялась застать вас в кабинете.

От ее напряженного голоса у Джека перехватило дыхание.

— Что случилось?

— Кёниг. Охранника, назначенного в его блок, нашли задушенным в его камере. Санитара, который убирал раздевалку, обнаружили в шкафу. Мы обыскиваем территорию, но думаем, что Кёниг уехал на машине санитара. Он сбежал как минимум два часа назад. Ему известно, где сейчас живет Эмили Уинтерс?

— Возможно. Я позвоню ей и обеспечу ей охрану.

Джек оборвал разговор и набрал номер Эмили. «Эмили, ответь, пожалуйста, ответь», — молил он. Как только он услышит ее голос, то потребует, чтобы она закрыла и заперла все двери. Потом позвонит частной охране и скажет, чтобы те были наготове, пока он направляет туда патрульные машины. Пока сам не доберется до Эмили.

Два гудка. Потом он с облегчением услышал, как трубку подняли.

— Эмили?

— Нет, мистер Кэррол, это я, Саймон Гиннес. Кейт со мною. Она согласилась, что мы с нею действительно раньше встречались.

Кнопка тревоги на панели сигнализации была сделана в форме звезды. Ее легко нажать кончиком пальца, когда она будет отключать сигнализацию, но Эмили мгновенно приняла решение ее не трогать. Он следил за каждым движением. Он заметит, и веревка на ее шее тут же затянется.

У нее есть только один шанс — заставить его говорить. Чтобы добраться сюда от больницы, ему потребовалось не меньше получаса. К этому времени они уже должны знать, что он сбежал. К этому времени Джек уже должен ехать сюда.

— Мудрое решение. Этим ты купила себе лишнюю пару минут своей нынешней жизни.

Они были на кухне. Большая комната, в дальнем конце — камин, лицом к нему стоят диван и два уютных кресла, сбоку — телевизор. Когда хозяева бывали дома, мистер Адамсон часто говорил Эмили, что из всех комнат этого здоровенного сарая кухня — его самая любимая. Они часто ужинают здесь, если миссис Адамсон готовит. А он сидит, читает газеты и смотрит новости.

Эмили поняла, что у нее шок. Иначе почему она думает об Адамсонах, пока Уильям Кёниг ведет ее к креслу мистера Адамсона и встает сзади? Девушка чувствовала, как грубая веревка натирает ей кожу.

«Господи, пожалуйста, — думала она, — не дай мне показать, как я его боюсь. Ему этого хочется. Позволь мне разговорить его. Джек скоро приедет. Я знаю, он приедет».

Она изо всех сил пыталась вспомнить, что Джек рассказывал ей о Кёниге.

— Я знаю, вы собираетесь меня убить, — сказала она, — и знаю, что была причиной вашей смерти. Но, Саймон, это потому, что я слишком сильно любила вас, а вы меня отвергли. Отвергнутая женщина заслуживает прощения ради ее великой любви.

— Я отверг тебя, — согласился Кёниг. — Но это еще не причина лгать.

У Эмили пересохло во рту, и она не знала, сможет ли выдавить из себя слова.

— Но, Саймон, вы же сами поощряли меня. Разве вы не помните? Знаю, я флиртовала с вами, но вы говорили, что желаете меня. Вы были самым красивым мужчиной в деревне. Все девушки хотели вас.

— А я и не подозревал, — довольно заметил Кёниг.

«Заставь его говорить, — напомнила она себе. — Пусть говорит».

— Разве я первая, кого вы наказываете за обиды, нанесенные вам в прошлых жизнях?

— Ох, нет, Кейт. Ты одиннадцатая.

— Расскажите мне о других.

«Джек был прав, — подумала Эмили. — Он серийный убийца. Нужно уговорить его хвастаться».

Зазвонил телефон. Когда Кёниг взял трубку и заговорил с Джеком, Эмили поняла, что ей осталось жить несколько секунд. Джек позвонит охране, и они ворвутся в дом.

Кёниг тоже это знал. Он повесил трубку и улыбнулся девушке.

— Интересуешься, собираюсь ли я сбежать? Нет, конечно. Они заберут меня обратно в Хэвиленд. Но это не страшно. Там неплохо, а ты была последней, кого мне нужно было найти. Моя месть завершилась. Вставай.

Когда девушка встала, он затянул петлю. Эмили начала задыхаться. «Господи, пожалуйста», — молила она.

— Вставай на этот стул. — Уильям указал ей на стул, стоящий под потолочной балкой.

— Нет.

Петля резко дернулась. «Сделай что-нибудь! — крикнула она себе. — Протяни еще пару секунд. Может, они успеют…»

Небрежным движением он перебросил конец веревки через балку.

— Боишься, правда? Знаешь, Кейт, я сожалею только об одном. Мы с тобой были знакомы еще в одной, другой жизни. Тогда тебя звали Элиза Джексон. Хотелось бы знать, что случилось между нами тогда…

Эмили чувствовала, как у нее темнеет в глазах.

— Я помню ту жизнь, — прошептала она. — Я была Элизой Джексон. Я ходила к парапсихологу. Он загипнотизировал меня, и, уйдя в прошлое, я сказала, что была Элизой Джексон.

— Я тебе не верю.

— В ящике лежит магнитофон. Пленка рядом. Пожалуйста, послушайте ее. Мы были знакомы в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.

— Я не выпущу веревку. Даже если они попробуют вломиться в дом, тебе это не поможет.

Кёниг полез в ящик, достал магнитофон, одной рукой вставил кассету и нажал на кнопку.

Эмили видела за окном лица. Охранники. Но Кёниг тоже их видел. Он молниеносно обернул конец веревки вокруг левой руки, напрягся и потянул ее к себе.

Эмили не могла вздохнуть. Она вцепилась в веревку, затянутую на шее, чувствуя, как поднимается вверх, как ее ноги отрываются от стула.

«Меня зовут Элиза Джексон». Магнитофон был включен на полную громкость.

Уильям Кёниг замер, выпустил веревку и бросился к магнитофону, а комнату наполнил голос Эмили, мечтательный и задумчивый.

— Мы встречались в другой жизни! — завопил Кёниг.

Секундного замешательства было достаточно. Стекло разлетелось. Охранники ворвались в комнату. Один схватил Уильяма. Второй мягко поднял Эмили с пола, куда та упала, когда Кёниг выпустил веревку, и снял петлю с ее шеи.

На преступнике защелкнули наручники.

— Я хочу услышать запись! — кричал он. — Я должен знать, что ты мне сделала, Элиза Джексон!

Эмили посмотрела Кёнигу в глаза.

— Не знаю, что могла тебе сделать Элиза Джексон, — сказала она, — но мне она только что спасла жизнь.

Странности творятся в последнее время…

Чтобы вспомнить их имена, Фреду Рэнду не требовалось смотреть в список людей, которых он будет вынужден убить. За пятнадцать лет эти имена были вырезаны в его сердце. Он вернулся на Лонг-Айленд из Флориды, надеясь узнать, что они тоже страдали, что их уютный эгоцентричный мирок изменился, что жизнь жестоко обошлась с ними.

«Я бы мог это принять, — подумал он. — Я бы смирился с этим. Я вернулся бы обратно, в Сент-Огастин, и прожил там остаток жизни».

Но, к его разочарованию, все эти люди жили хорошо, даже слишком хорошо.

Дженевьева Бакстер. Известна друзьям как Джен. Она была первой в списке подлежащих наказанию, поскольку с нею проще всего. Она внесла свой вклад в цепочку событий, которая закончилась трагедией, разрушившей его жизнь. Сейчас Джен было семьдесят пять, несколько лет назад она овдовела. Печально, но при ближайшем рассмотрении это нельзя считать достаточным наказанием. Он следил за ней несколько недель и сейчас прекрасно представлял ее распорядок дня.

Судя по всему, Джен вела насыщенную жизнь. Двое ее детей жили в соседних городках. Она активно участвовала в делах своей церкви, Богородицы Утешительницы.

«Мне нет утешения», — подумал он.

Шесть внуков.

Джен жила в доме, который некогда делила с мужем. Симпатичная имитация тюдоровского стиля — любимые дома среднего класса в 50-х в пригородах Лонг-Айленда.

Фред знал. Пятнадцать лет назад он сам жил в таком доме, несколькими городками дальше.

Днем Рэнд стоял в супермаркете на соседней кассе с Джен Баркер и слышал ее разговор с кассиром. Сегодня вечером она собиралась пойти на концерт одной из своих внучек.

Она больше никогда не увидит остальных.

Винни д’Анджело. Второе имя в списке. После случившегося Винни получил выговор за ненадлежащее исполнение обязанностей. Правда, это не помешало ему через год получить повышение. Он ушел в отставку с должности начальника службы безопасности «Лонг-Айленд молл», того самого торгового центра, в котором ценой его лени стала жизнь. Сейчас он проводил зимы в Северной Каролине. Но в марте возвращался в Вавилон и спускал свой катер на воду. Винни был заядлым рыбаком.

Отсюда до Вавилона было полчаса езды. Фред следил за Винни на причале, видел, как тот бойко отдает швартовы и запускает мотор.

У Рэнда уже имелся план. Он возьмет катер, подплывет туда, где рыбачит Винни, и сделает вид, будто у него заглох мотор. А потом, когда Винни, отзывчивый Винни, предложит взять его на буксир, у него появится возможность сравнять счет.

Лейтенант Стюарт Клинг из полиции Мэнхассета может оказаться самым крепким орешком. Тогда он был наглым молодым копом, которого заботила квота по выписанным штрафам за превышение скорости, а не предотвращение убийства. У него не будет шанса предотвратить собственную смерть.

И последняя… как ни печально… Лайза Монро Скэнлон. После нескольких недель слежки он вдруг решил заговорить с ней. Сделал вид, что ужасно удивился, когда столкнулся с нею в торговом центре «Айленд». Он все еще сомневался, была ли эта встреча хорошей идеей, но небрежно поддерживал разговор, даже упомянул, что заехал сюда из Флориды по делам, а завтра собирается обратно.

Лайза стала дизайнером интерьеров, вышла за Тима Скэнлона и сейчас балансировала между работой и детьми.

— Сплошные хлопоты, зато много веселья, — с улыбкой сказала она.

Много веселья. «Кто бы сомневался», — подумал он.

И ее родители в порядке. Заботливые дедушка с бабушкой…

Разве это не прекрасно?

Когда он шел к машине, во рту было кисло от желчи.

Не будь Лайза такой счастливой, такой состоявшейся, он мог бы и передумать. Но ее улыбка и счастье стали катализатором.

Ладно, сегодня черед Дженевьевы Бакстер.

Джен Бакстер заперла дверь и включила сигнализацию. Уже почти половина одиннадцатого, и она устала. Ходила на выступление своей девятилетней внучки Лори, а потом все семейство отправилось есть пиццу.

Последние два дня было тепло для марта, но сейчас резко похолодало, и боль от артритных суставов отдавалась и в руки, и в ноги. «Я чувствую каждый день своего возраста», — печально подумала Джен. Она переоделась в теплый халат, затянула пояс, сунула ноги в старые шлепанцы и пошла вниз.

Чашка горячего какао была давней традицией. Пить его, сидя в постели с книжкой или у телевизора за одиннадцатичасовыми новостями.

На нижней ступеньке Джен помешкала. Она жила в доме одна уже три года, но до недавнего времени ни разу не тревожилась. Дом казался настолько привычным, что она могла бы пройти по нему с завязанными глазами и ничего не задеть, но сегодня почему-то чувствовала себя странно.

«Ай, прекрати, — сказала она себе. — Выдумываешь какую-то ерунду. С чего бы кому-то следить за мной? Глупости какие-то». Джен прекрасно это знала. Просто ей казалось, что в последнюю пару недель она несколько раз замечала поблизости одного и того же человека.

«Я всегда плохо запоминала лица, если только не встречала их регулярно, — подумала она, насыпая какао в чашку, заливая молоком и ставя в микроволновку. — Поэтому, когда увидела того мужчину в очереди в соседнюю кассу, я поняла, что за последнее время уже встречала его раза три-четыре и, наверное, должна узнать».

Сегодня она абсолютно уверилась: он следил за ней, и сидела в машине, пока не увидела, как мужчина выходит из супермаркета с покупками и идет к своей машине. Она смотрела, как он запихивает покупки в багажник, садится в машину и едет к дальнему выезду с парковки.

«Я поеду за ним, — подумала она, — пока не разгляжу номер его машины и не запишу его».

Сейчас бумажка с его номером лежала в сумочке. Джен едва не заговорила об этом сегодня с Майком, своим сыном, но вечер был таким веселым и сын так гордился выступлением Лори, которая изображала Принцессу-Лебедь, что она решила не портить ему настроение.

«В любом случае семья принялась бы шутить, что мама решила подцепить себе парня», — сказала себе Джен.

Микроволновка запищала — две минуты прошли. Она вытащила прихваткой чашку, поставила ее на блюдце и пошла к лестнице. «Чарли вечно повторял, что не понимает, как я не сжигаю себе язык до волдырей при такой любви к горячему», — подумала она с нежной улыбкой.

Чарли… Она все время тихо скучала по нему, как скучают вдовы ее лет по мужьям, с которыми прожили столько лет. Но когда Джен выключила на кухне свет и вышла в тускло освещенный коридор, ведущий к лестнице, ей вдруг остро захотелось, чтобы Чарли оказался рядом. Она нуждалась в нем.

И тут ручка входной двери повернулась.

«Кто там?» Непроизвольный вопрос замер у нее на губах. Замок щелкнул, она услышала, как он открылся. Дверь распахнулась.

На пороге стоял человек с соседней кассы.

Он не потрудился закрыть дверь, просто стоял и смотрел на Джен, опустив руки. Кажется, он даже не заметил вой сигнализации. Высокий, худой, с тонкими черными волосами, лицо растерянное, будто он зашел сюда по ошибке и теперь испугался.

Но потом он произнес: «Знаешь, ты ведь даже не пыталась ей помочь», и тут его руки превратились в когти и сжались на ее шее. Джен осела на колени, хватая ртом воздух, который у нее отняли. Чашка с какао выпала из рук, и сквозь подступающую черноту она почувствовала боль от ожога. Женщина вспомнила человека, который убивал ее. И в последнюю секунду жизни Джен охватил чистейший гнев: как он посмел винить ее за то, чего она не могла предвидеть?

Фред выскочил из дома на задний двор, прошел через участок строящегося многоквартирного дома и сел в машину.

Он ехал по улице, когда мимо, завывая, пронеслась полицейская машина. Наверное, ее вызвала служба мониторинга безопасности, которая получила сигнал тревоги из дома Джен Бакстер. Через несколько минут, сворачивая на шоссе, Фред заново пережил момент смерти Джен. За секунду до того, как ее взгляд навсегда замер, он увидел, с каким выражением она на него смотрит. И что же в нем было? Злость. Да, и упрек. Как она посмела его упрекать? Как она посмела на него злиться? Она помогла убить его единственного ребенка — и теперь заплатила за это свою цену.

Фред вернулся в мотель и налил себе выпить; бутылка скотча была его неизменным товарищем в постели. Мужчина разделся до трусов и залез в кровать, но долго лежал без сна. Он ждал, что смерть Дженевьевы Бакстер принесет ему толику облегчения, но сейчас понял: облегчение придет к нему только со смертью всех четверых.

Завтра наступит черед Винни д’Анджело. Прогноз обещает хорошую погоду, так что он неизбежно выйдет на катере. А потом, через день или два, за свою роль в трагедии заплатит Стюарт Клинг. С ним будет немного труднее, немного рискованней. Фред улыбнулся себе грустной и усталой улыбкой. Планирование смерти Клинга займет разум и отгонит демонов. По крайней мере, он на это надеялся.

Детектив Джо О’Коннор был с детства знаком с миссис Дженевьевой Бакстер. Он ходил в среднюю школу вместе с ее сыном Марком и даже встречался с ее дочерью Кейт, когда они были подростками. Он сам попросил, чтобы его назначили расследовать убийство Бакстер.

Сейчас, через три дня после похорон, он с Марком пил кофе на кухне, которая стала местом преступления.

— Я все время думаю, как сильно ты похож на свою мать, — сказал ему Джо.

Марк еле заметно улыбнулся.

— Ну да. Надеюсь.

В свои сорок три он был привлекательным мужчиной с серо-голубыми глазами, прямым носом, выразительным ртом и твердым подбородком. В его светлых волосах пробивалась седина. Он то брал в руки чашку с кофе, то ставил ее на стол.

— Марк, это какая-то бессмыслица. — Мускулистое тело Джо подалось вперед, темные глаза щурились от еле сдерживаемого раздражения. — Ничего не взято. Этот парень вломился в дом, задушил твою мать и ушел. Нам нужно понять, был ли это псих, который выбрал дом случайно, или он по какой-то причине хотел убить твою мать.

— Господи, да кто мог захотеть убить мою мать? — устало спросил Марк. — Она всегда держала входную дверь запертой. Как он с такой легкостью проник в дом? Она явно шла наверх с какао. Наверное, услышала или увидела, как он пытается войти. У нее даже не было времени нажать тревожную кнопку. Она прямо здесь, рядом с входной дверью.

— Замок на двери, скорее всего, не меняли сорок лет, с момента постройки дома, — заметил О’Коннор. — Этот парень мог вскрыть его отмычкой за десять секунд. Я думаю, что целью была именно твоя мать. Может, этот парень и псих, но это не похоже на случайное убийство. Марк, тебе придется мне помочь. Во-первых, начинай думать. Твоя мать упоминала, что ее беспокоят какие-то телефонные звонки? Или, может, видела поблизости от дома ремонтника? Ты понимаешь, о чем я. Когда ты разберешься с ее одеждой и почтой, ищи все, что может показаться необычным.

— Я понял, — кивнул Марк.

На следующий день он позвонил О’Коннору в управление.

— Джо, мне кое-что пришло в голову. Последний раз мы с матерью виделись на выступлении Лори — ну, ты знаешь. Потом пошли в пиццерию, и там она начала говорить — я помню точные слова: «Странности случаются в последнее время»; и, как мне сейчас кажется, мама была чем-то озабочена. Но потом пришла официантка, приняла заказ, начали подходить разные люди, поздравлять Лори с выступлением, и все такое. И мама больше об этом не заговаривала.

«Ее что-то тревожило, какие-то происходящие события, — подумал Джо. — Так я и знал».

— Марк, в любом случае ты не мог предотвратить то, что случилось через несколько часов, — сказал он. — Но именно о таких странностях я и просил тебя вспомнить. И обязательно проверь все счета за ремонт, которые могут прийти в ближайшие пару недель.

Фред ждал на причале в Вавилоне, когда же появится Винни д’Анджело, и внезапно решил позвонить Хелен в Атланту. Они развелись десять лет назад. Дженни, которая удерживала их вместе при жизни, своей смертью создала между ними нерасторжимую связь. Они с женой по-настоящему делили только это: радость ее жизни, горе ее смерти.

— Фред, а ты где? Когда мы говорили в прошлом месяце, ты звучал как-то не очень.

В прошлом месяце, 28 февраля, была пятнадцатая годовщина смерти Дженни.

— Да я подумал, не вернуться ли в старые места… Вроде сентиментального путешествия. Тут мало что изменилось. Был на могиле Дженни. Положил цветы.

— Фред, ты принимаешь свои лекарства?

— Конечно. Я их обожаю. От них я все время счастлив.

— Фред, возвращайся домой. Зайди к доктору.

— Зайду, как только вернусь. Хелен, у тебя все нормально?

— Нормально.

— Работа все еще нравится?

После смерти Дженни они переехали во Флориду, и Хелен пошла в школу медсестер. Сейчас она работала детской медсестрой в больнице в Атланте.

— Я ее люблю. Фред, присматривай за собой.

— Ага. Я тут арендовал катер. Собираюсь сегодня порыбачить.

— А, это хорошо. Как там погода?

— Могла быть и лучше.

Пора заканчивать разговор. Он уже видел д’Анджело, как тот идет с удочками к своему катеру.

— Пока, Хелен. Всего тебе.

Фред пытался убить время во Флориде — купил самый новый тридцатипятифутовый катер и плавал на нем, чтобы рыбачить; и сейчас его руки уверенно держали штурвал. Он отошел от причала следом за катером д’Анджело. Сезон только начался, других судов было мало, и, как он надеялся, д’Анджело уйдет от них подальше.

Часом позже Фред, выключив мотор, медленно проплыл мимо катера д’Анджело. Тот загорал на палубе, удочки стояли на подпорках.

— Не поможете с буксиром? — крикнул Фред. — Эта штуковина сдохла.

Это было даже проще убийства Джен Бакстер. На своем катере д’Анджело, отставной начальник службы безопасности, оказался образцовым добрым самаритянином. «Привет, парень, рад познакомиться; хочешь пива; нужно было подумать как следует, прежде чем брать катер у того урода; все его катера — просто гнилые корыта».

Когда д’Анджело наклонился к холодильнику за пивом, Фред вытащил из-под ветровки молоток и нанес удар. Д’Анджело упал, из его затылка хлынула кровь. Он был крупным мужчиной, и Фреду пришлось потрудиться, переваливая его через борт катера.

Он сел и выпил пива, потом нашел полотенце, вытер кровь и швырнул тряпку в воду. Затем перебрался на свой катер и уплыл, радуясь последовательности своих действий.

В те дни, когда Фред наблюдал за привычками Винни, он видел, что обычно тот рыбачит до часа дня, а потом едет домой, минутах в пятнадцати отсюда. Наверное, обедает с женой. Как это мило…

Часа в два жена, скорее всего, позвонит ему на катер, спросить, почему он задерживается. Никто не ответит. Тогда она позвонит в контору на причал. Нет, Винни не возвращался, его место пустует. Потом они сообщат береговой охране или попросят кого-нибудь сплавать за ним. А может, кто-нибудь на проплывающем мимо катере заинтересуется, почему этот катер так долго стоит на якоре, а на палубе никого нет. Или кто-нибудь из старых приятелей Винни окажется рядом и решит заглянуть проверить, как у него дела…

«Мне хорошо знакомо, как люди узнают, что кто-то пропал, — подумал Фред. — Мне хорошо знакомо ожидание».

Он вернул нанятый катер, сел в машину и поехал в мотель, принять душ и переодеться. Мотель находился в Гарден-Сити, достаточно далеко и от Мэнхассета, где жила Джен, и от Вавилона, где жил Винни, и от Сайоссета, где живет Стюарт Клинг. Так он точно не натолкнется на человека, который мог заметить, что Фред следил за Бакстер или д’Анджело.

Стюарт Клинг — следующий. Сейчас он лейтенант полиции округа Нассау. Стю больше не катается по шоссе в патрульной машине, не выписывает штрафные квитанции. Фред уже придумал отличный способ его достать. Симпатично и просто. Три раза в неделю Клинг по утрам посещал спортзал. И ходил он туда без оружия.

Фред вырвал из ежедневника страничку с надписью печатными буквами: «Квитанция в ад», и засунул ее в карман пиджака, который наденет утром.

Он бросит ее на тело Стю, когда застрелит его.

Когда Хелен Рэнд позвонил ее бывший муж, она уже собиралась ехать в больницу. Как всегда, разговор с ним оставил гнетущее впечатление. За пятнадцать лет, прошедших со времени убийства Дженни, Хелен удалось выстроить новую жизнь. В первые несколько лет ее выматывал интенсивный курс медсестер, потом работа в больнице Сент-Огастина, а по вечерам — учеба для получения магистерской степени.

Потом, десять лет назад, когда поняла, что больше не может жить с Фредом, она нашла работу в Атланте и подала на развод.

Поначалу он регулярно звонил ей, но не потому, что скучал. Ему требовалось убедиться, что она по-прежнему разделяет его страдания от потери Дженни. «Типично для него, — подумала Хелен, — позвонить и сказать, что он навещал могилу Дженни».

Год назад Фред рассказал ей, что ходит к психиатру и принимает препараты от депрессии. Но было и что-то еще. Примерно шесть месяцев назад он позвонил и принялся говорить о суде и проклинать людей, которые давали на нем показания. Убийцей Дженни был двадцатишестилетний оболтус. Он слонялся по моллу и пытался уговорить какую-нибудь девушку забраться вместе с ним в фургон ремонтной компании, в которой он работал на полставки.

Одна из них пожаловалась охраннику, который в этот момент заканчивал смену. Охранник не стал задерживать парня, а просто затолкал его в фургон и приказал убираться из молла. В ходе перекрестного допроса охранник признался, что ему не хотелось связываться с задержанием. Он торопился на встречу своей команды по боулингу.

Другая свидетельница, симпатичная женщина, плакала, когда давала свои показания. Она видела, как Дженни съехала с шоссе из-за спущенной шины.

— Я свернула на обочину посмотреть, не смогу ли я помочь, — объясняла она, — но тут перед ее машиной остановился ремонтный фургон. Я решила, что она позвонила ремонтникам, и не стала останавливаться.

Если б охранник молла сделал свою работу, если б та женщина остановилась убедиться, что с Дженни все нормально, если б коп, который видел, как Дженни лезет в фургон, проверил, все ли в порядке, а не гонялся за нарушителями, если б Лайза поехала в тот день в торговый центр вместе с Дженни… Если… если… если…

И самым большим «если» было то, о чем они никогда не упоминали.

Всякий раз, когда она говорила с Фредом, Хелен чувствовала, как в ее сердце вновь вскипают боль и гнев, от которых она так старалась избавиться. «Прекрати, прекрати», — приказала она себе.

«Но, может, я должна позвонить его психиатру? — подумала она, надевая куртку. — Фред пару раз упоминал его имя. Как там… Рейли? Ренвуд? Рейнс?»

Она жила в многоквартирном доме в десяти кварталах от больницы, в центре Атланты, и, если не шел дождь, ходила в оба конца пешком.

Сегодня было пасмурно, но в воздухе уже пахло весной, и на улице Хелен почувствовала себя лучше. В ближайший день рождения ей исполнялось шестьдесят, но она знала, что выглядит лет на пять моложе. Пегие, коротко подстриженные волосы вились от природы и красиво обрамляли ее лицо. Когда-то она стриглась намного длиннее. Ее бывшие одноклассницы из Академии Святой Марии всегда говорили, что восемнадцатилетняя Дженни — ее точная копия.

Дженни. Восемнадцать, и никогда не исполнится девятнадцать.

Дженни. Восемнадцать, навечно.

Дженни. Восемнадцать, и принята в Джорджтаун, колледж, в который они с Лайзой собирались ходить и который мечтали завоевать.

«Когда она умерла, мне казалось, что я больше не смогу вставать по утрам», — думала Хелен. В ее голове все еще плескалась боль, спровоцированная звонком Фреда. В то время чудовищная неспособность мужа принять или смириться вынудила Хелен быть сильной ради него. До тех пор, пока она не перестала мириться с его… «Назови это, — подумала она, — его… бесчестностью».

Женщина неосознанно пошла быстрее, будто надеясь обогнать свои мысли. Она решительно заставила себя думать о своей нынешней жизни. Атланта, новые друзья, интенсивная терапия педиатрического отделения, где Хелен — часть команды, которая пытается удержать мерцание жизни в умирающих детях. И, с прошлого года, после всех этих лет, Джин. Шестидесятитрехлетний вдовец, главный врач отделения ортопедической хирургии. Они регулярно встречались.

Рейли. Ренвуд. Рейнс. Как же звали этого психиатра? Что-то подсказывало ей срочно с ним связаться. Хелен знала, как поступить. Должен быть список психиатров, практикующих в больнице Сент-Огастина или поблизости от нее. Она попросит Джина узнать, не может ли кто-то из врачей психиатрического отделения посмотреть для нее этот список. Если им удастся найти нужного, Хелен позвонит ему и объяснит, что она бывшая жена Фреда Рэнда и беспокоится, что ее муж может быть на грани срыва.

Если она поговорит с доктором Фреда, тот позвонит ее бывшему на мобильный телефон. По крайней мере, стоит попробовать.

А может, ей нужно просто остаться в стороне? Фред всегда рано или поздно успокаивается, а она даже не знает, где он живет. Скорее всего, он и не станет брать свой мобильный. Он почти никогда его не берет.

Ранним утром следующего дня Стюарт Клинг задержался в зале на лишних полчаса. Затем принял душ и переоделся. Отсюда он собирался ехать прямо в управление. Сегодня Стюарт был особенно доволен собой, поскольку наконец избавился от пяти фунтов, которые старался сбросить с Рождества. Клинг бодро вышел из бокового выхода зала на парковку, держа в руке ключи от машины.

Он скорее услышал, чем увидел, как в стоящем рядом с его машиной микроавтобусе опускается стекло. Ощущение близкой угрозы заставило его резко обернуться. У Стюарта Клинга была отличная память на лица, и в последние мгновения жизни он узнал своего убийцу. Палец Клинга непроизвольно вдавил кнопку, багажник его машины распахнулся, а ее хозяин рухнул на землю. Из окна микроавтобуса выпорхнул лист бумаги и приземлился прямо на кровавую рану в груди Клинга.

«Квитанция в ад», — успел прочитать потрясенный служитель спортзала, который выбежал на звук выстрела. Потом печатные буквы расплылись от крови. Служитель лихорадочно бросился следом за микроавтобусом, выезжавшим с парковки, надеясь разглядеть номер машины. Но на микроавтобусе не было номерного знака.

Через три дня после встречи с детективом Джо О’Коннором Марк Бакстер обнаружил в сумке матери квитанцию от депозитного счета, на которой был написан номер машины. Мать регулярно брала эту сумку с собой, если не переодевалась к конкретному событию.

Мятая квитанция лежала во внутреннем кармашке, который застегивался на молнию. Мать хранила там свою чековую книжку и кошелек. За последние несколько дней Марк звонил О’Коннору — не считая звонка о странной фразе матери — по поводу нового разнорабочего, который, по словам соседа, был у его матери, нового курьера из химчистки и нескольких электронных писем, найденных в ее компьютере. Писал дальний родственник; он предлагал встретиться, когда будет в городе.

Марк начинал чувствовать себя глупо, поскольку О’Коннор всякий раз проверял след, и все они вели в никуда. Скорее всего, квитанция давным-давно затерялась в сумке, подумал Марк, смутно припоминая, как соседский мальчишка оставил вмятину на машине матери, когда припарковался слишком близко на церковной стоянке. Но мать решила махнуть на это рукой, поскольку все равно собиралась продавать машину и не хотела, чтобы у мальчишки были проблемы с родителями.

Марк смял квитанцию, бросил ее в мусорную корзину и ушел. Дом, в котором он вырос, в котором всегда было тепло и уютно, стал местом убийства матери, и Марку хотелось оставаться в нем как можно меньше. По дороге в юридическую контору он слушал радио; в новостях сообщили об убийстве лейтенанта полиции округа Нассау Стюарта Клинга. Лейтенанта застрелили, когда он выходил из спортзала, где регулярно тренировался.

«Клинг, — подумал Марк. — Бедняга. Откуда я знаю эту фамилию?» Ведущий сообщил, что главным подозреваемым считают человека, которого Клинг арестовал шесть лет назад. Он только что вышел из психиатрической лечебницы. «Никогда не считал, что мы живем в паршивом мире, — подумал Марк, — но сейчас начинаю склоняться к этому».

Его первый прием был назначен на одиннадцать. Из-за перестановок расписания, связанных со смертью матери, день для Марка выдался нелегким, но во время всех встреч где-то на уровне подсознания подрагивали две мысли. Нужно было передать номер, который он нашел на квитанции в материнской сумочке, Джо О’Коннору. И почему имя Стюарта Клинга кажется ему таким важным?

Завтрашний день окажется последним. Лайза Монро Скэнлон. Послезавтра она уже не вернется в свой красивый дом в Локаст-Вэлли, символ раннего успеха двух талантливых молодых людей. Тим Скэнлон был биржевым маклером и в тридцать восемь уже стал вице-президентом престижного финансового гиганта. Фред заглядывал в окно студии интерьерного дизайна, принадлежащей Лайзе. Диваны с образцами дорогой обивки, кресла и антикварные столы. Каминные полки с подсвечниками, искусно раскрашенные часы. Цветочные гравюры на стенах.

«Она хорошо постаралась для себя, — думал Фред. — Муж, семья, бизнес… Ее родители радуются чудесным внукам… А у меня никогда не будет внуков».

В тот день Дженни собиралась захватить Лайзу. Они планировали вместе поехать за покупками, но потом Лайза передумала.

Если б она поехала с Дженни, если б они были в машине вдвоем, когда спустило колесо, сегодня Дженни была бы жива.

Тем вечером Фред, слушая новости об убийстве лейтенанта Стюарта Клинга, чистил и заряжал пистолет, которым воспользуется, чтобы завершить свою миссию. Он точно знал, когда отправится в тот дом. Завтра утром. Тим Скэнлон уйдет в четверть восьмого. Близнецы уедут на школьном автобусе в 8.05. Автобус останавливался на углу их улицы, всего в нескольких домах оттуда. Все три утра, которые он наблюдал, Лайза Скэнлон провожала детей до угла, а потом торопилась домой. И она всегда оставляла дверь приоткрытой.

Если так будет и завтра, он проскользнет внутрь и станет ее ждать. Если нет, то позвонит в дверь и скажет, что заглянул с подарком для нее. Она откроет ему. В конце концов, он был мистером Рэндом, отцом Дженни.

А потом в девять придет няня и найдет тело Дженни.

«А я поеду домой, — подумал Фред. — Зайду к доктору Роулстону, моему психиатру, и скажу, что достиг заметного прогресса в своих попытках принять смерть дочери. Скажу, что при виде ее могилы на меня сошел мир и я уверен, что он останется со мной. Скажу, что перестал ненавидеть людей, виновных в смерти Дженни».

«Я назвал ему их имена», — подумал он. Это было неразумно. Внезапно ему стало неуютно. Эйфория, охватившая его в ту секунду, когда он нажал на спуск и увидел, как падает на землю Стюарт Клинг, исчезла. Ему показалось, что какие-то люди поджидают его в тенях, подкрадываются ближе.

Зазвонил мобильник. Фред не стал отвечать. Наверное, это Хелен. Он знал: она подозревала, что внутри его что-то происходит. Он слишком много говорил с ней о людях, из-за которых погибла Дженни.

Хелен призывала его позвонить психиатру. Станет ли она звонить доктору Роулстону? Не могут ли они решить, что им нужно позвонить в полицию и сказать: Фред Рэнд — человек с серьезными проблемами и, возможно, полиции следует предупредить определенных людей, что он может попытаться связаться с ними? А потом полиция выяснит, что трое из этих людей уже мертвы…

Фред резко закончил заряжать пистолет, положил его в портфель и начал собираться. Пора уезжать отсюда. Он поедет в Локаст-Вэлли прямо сейчас. Домом по соседству с Лайзой явно пользуются только летом. Он припаркуется за домом, и его никто не заметит.

Даже если в конце его схватят, он должен закончить свое дело.

В восемь тридцать Фред Рэнд выписался из мотеля в Гарден-Сити, сел в машину и сорок минут ехал до Локаст-Вэлли. Свернув с шоссе, он заехал в маленький ресторанчик и пообедал, не забыв засунуть в карман несколько булочек на случай, если ночью захочется перекусить. В десять вечера он поставил машину в глубоких тенях за домом, соседним с домом Скэнлонов. Сон, который не шел к нему в удобной кровати мотеля, взял свое, едва Фред откинул сиденье и улегся на нем.

Он проснулся на рассвете и стал ждать.

Марк Бакстер спал плохо. Клинг. Стюарт Клинг. Откуда он знает это имя?.. Марк проснулся, озадаченный этим вопросом, и снова уснул. На этот раз ему приснилась мать. Она вносила депозит в банке. Но вместо суммы она написала на чеке номер машины и пыталась заставить клерка принять его.

В семь утра, когда Марк перехватил чашку кофе, поцеловал жену и попрощался с дочкой, он не поехал в офис, а свернул в сторону дома покойной матери. Он должен вытащить из корзины бумажку с номером, отдать ее детективу Джо О’Коннору и сказать тому, что не может вспомнить, какое отношение к нему имеет убитый лейтенант полиции округа Нассау, но какая-то связь между ними точно имеется.

Хелен Рэнд провела бессонную ночь. Она упрекала себя за то, что не попыталась найти психиатра Фреда. За ужином она рассказала о своем беспокойстве Джину, и тот сказал, что его приятель, психиатр Брюс Стивенс, наверняка сможет вычислить психиатра с фамилией вроде Роулингс или Рейнс в районе Сент-Огастина.

Когда Джин отвез ее домой, Хелен попыталась найти номер психиатра через телефонную справочную службу, но без точного имени у нее ничего не вышло.

В 7.15 она позвонила Джину в больницу.

— Джин, пожалуйста, позвони доктору Стивенсу. Не знаю почему, но я ужасно беспокоюсь.

В восемь она уже говорила с доктором Ричардом Роулстоном, который практиковал в Понте-Верде, примерно в пятнадцати милях от Сент-Огастина.

Хелен торопливо объяснила свою озабоченность и стала ждать. Вопреки всему она надеялась: если доктор и не рассеет ее тревоги, то хотя бы скажет, что, по его мнению, Фред вряд ли совершит какой-то необдуманный поступок.

— Миссис Рэнд, вы говорите, что Фред сейчас на Лонг-Айленде и вам кажется, что он не принимает лекарства?

— Да.

Долгая пауза. Потом психиатр заговорил:

— Фред меня очень беспокоил, но потом он сказал, что собирается с друзьями в круиз и чувствует себя гораздо лучше. Если он солгал и сейчас находится на Лонг-Айленде, полагаю, есть три человека, которым может потребоваться защита. У меня записаны их фамилии. Фред винил этих людей в попустительстве смерти его дочери. Охранник, пожилая женщина и полицейский.

— Да, он винил именно этих людей.

— Миссис Рэнд, вы знаете, где остановился Фред?

— Нет, не знаю.

— Тогда мне придется позвонить в полицию округа Нассау и сообщить им о нашей озабоченности. Мне кажется, будет правильно дать им ваш номер, на случай если они захотят поговорить с вами.

— Конечно. Я сегодня не работаю. Я буду здесь.

Хелен повесила трубку. И стала ждать.

Когда позвонил доктор Роулстон, Марк сидел в кабинете Джо О’Коннора. Они только что проверили номер машины, который Дженевьева Бакстер записала на квитанции. Номер принадлежал «Вольво», которое арендовал Фред Рэнд из Сент-Огастина, Флорида.

— Он убил мою мать, потому что… — еле выговорил Марк и зарыдал. — Он винил ее! Он винил ее!

— И Стюарта Клинга с Винни д’Анджело. Его тело выловили вчера днем. Полиция заподозрила, что дело с ним нечисто, — мрачно заметил О’Коннор.

— Если бы только мама мне сказала…

— Ты не представляешь, сколько разных «если» приходится выслушивать в нашей работе, — ответил О’Коннор и снял трубку. — Включите во все сводки… да, вооружен и опасен…

В 7.15 Фред наблюдал, как Тим Скэнлон уходит из дома. Спрятавшись в густых кустах под кухонным окном, Рэнд видел, как тот расцеловал свою семью, и даже слышал, как он крикнул из прихожей: «Солнышко, не забудь, я сегодня немного задержусь».

«Вряд ли, — подумал Фред. — Ты вернешься домой через пару часов. Как только тебе сообщат про Лайзу».

В халате, с волосами, скрученными на затылке, Лайза выглядела совсем молодой. Почти как в те дни, когда они дружили с Дженни.

«Скоро вы будете вместе», — подумал Фред.

Узнав, что Фред убил трех человек на Лонг-Айленде, Хелен впала в ступор. Она неподвижно просидела час, пытаясь осознать его кошмарное преступление. Но потом почувствовала, как сквозь шок пробивается тревога. В ее ушах звучал голос Дженни.

В десять минут восьмого она набрала доктора Роулстона и, задыхаясь от страха, спросила:

— Доктор, Фред когда-нибудь обвинял в смерти Дженни ее подругу Лайзу?

— Нет. Он упоминал, что Лайза должна была в тот день поехать с его дочерью за покупками, но передумала. Больше ничего.

— Есть причина, по которой он мог промолчать. Факт, который он был не в силах признать. Мне нужно позвонить в полицию Нассау. С кем вы там разговаривали?

Когда позвонила Хелен Рэнд, Марк уже собирался уходить. Он видел, как мрачнеет лицо О’Коннора.

— Вы говорите, она носит фамилию Скэнлон и предположительно живет в Локаст-Вэлли? Мы займемся этим прямо сейчас.

О’Коннор повесил трубку и повернулся к Марку:

— Похоже, в его списке есть еще один человек.

— Ладно, ребята, хорошего вам дня.

Лайза поцеловала на прощание близнецов, дождалась, пока автобус не тронется, и поспешила домой. Дверь была отперта с самого утра, а сейчас, провожая близнецов до угла, Лайза оставила ее приоткрытой.

Те две минуты, что ее не было, пятнадцатимесячная Келли сидела в манеже с пластиковыми кубиками, которые она не могла проглотить, и резиновым мячиком. Все, что девочка могла засунуть в рот, лежало вне ее досягаемости.

Но этим утром Келли явно была напугана. Она встала в манеже на ножки и завывала: «Маааммааа!»

Лайза подхватила ее на руки.

— Эй! В чем проблема?

«Во мне», — подумал Фред. Он прятался в чулане в прихожей, понимая, что спешить некуда. Он вполне может подождать еще пять или десять минут, наслаждаясь своей щедростью: он дарит Лайзе лишние минуты жизни.

И, разумеется, он не убьет Лайзу, пока она держит ребенка. Ему требовался лучший обзор, и он приоткрыл дверь чуточку шире. Дверца скрипнула. Услышала ли Лайза?

Лайза услышала знакомый звук: в прихожей скрипнула дверь. Там кто-то есть. «Вот почему испугалась Келли, — подумала она. — Что же мне делать?»

«Не дай ему понять, что ты о нем знаешь. Возьми ребенка и иди к двери. Нажми тревожную кнопку».

«Господи, пожалуйста, помоги мне».

Она все-таки заметила. Фред увидел, как она напряглась.

— Лайза, — негромко произнес он.

Она обернулась.

— Положи ребенка в манеж и отойди от него. Я не хочу, чтобы с твоей дочкой что-то случилось. Знаешь, иногда пули рикошетят…

В дверях стоял отец Дженни. В руке он держал пистолет. Почему он пришел сюда? Она знала. «Потому что он ненавидит меня. Потому что я жива, а Дженни мертва». Когда Лайза встретила его в тот день, то испытала странные чувства. Она помнила, как рассказывала всякие пустяки о своей жизни и видела его взгляд, холодный и злой. Он собирался убить ее.

Лайза попыталась не выдать своего страха.

— Прошу вас, я сделаю все, как вы скажете. Позвольте мне только положить ребенка, и мы пройдем в кухню.

— Ты очень заботишься о дочке. Жаль, что ты не была такой же заботливой подругой…

Лайза крепко обняла Келли, поцеловала ее и начала опускать обратно в манеж. Малышка обхватила руками шею матери.

— Нет-нет-нет!

Лайза попыталась осторожно расцепить ее руки.

— Лайза, быстрее.

Фред слышал вой сирены. К дому свернула полицейская машина.

— Быстрее!

Лайза склонилась над манежем, оторвала от шеи руки дочки и уронила ее на подстилку. Из угла выкатился резиновый мячик. Внезапно перед нею мелькнула картинка из прошлого: они с Дженни — звезды софтбольной команды, она бросает, Дженни ловит. Лайза поняла, что у нее есть шанс на спасение. Одним плавным движением она схватила мяч, оттолкнулась от манежа, обернулась и рывком метнула мяч во Фреда. Мяч попал ему в руку, и ствол дернулся, когда Рэнд нажимал на спуск.

Пуля прошла в нескольких дюймах от ее головы и застряла в стене. Прежде чем он успел выстрелить во второй раз, полицейские повалили его на пол.

Через пятнадцать минут детектив Джо О’Коннор позвонил Хелен Рэнд.

— Миссис Рэнд, спасибо вам, с Лайзой все в порядке, — сказал О’Коннор. — Наши парни успели в последнюю секунду. Лайза сказала, что уже не надеялась спастись, но тут заметила резиновый мячик в манеже и вспомнила, как играла в софтбол с Дженни. Она почувствовала, будто та подсказала ей, что делать.

— Фред?

— Под стражей. Буйствует. Не жалеет, что убил их. Винит их в смерти Дженни. В общем, вы знаете.

Сдерживаемые много лет эмоции Хелен наконец прорвались наружу.

— Он винит их? Знаете, кто убил мою дочь? Фред. У него были семейные деньги, но он всегда отличался скупостью. Дженни была его единственной дочерью. Когда ей исполнилось восемнадцать, он купил ей машину. Конечно, купил… Старую машину с лысыми шинами. Вот почему отец Лайзы запретил ей в тот день ехать с Дженни. Я молила дочь не садиться в нее, но он сказал ей ехать. Он поменял шины, когда в «Сирсе» была распродажа. Передайте ему кое-что от меня. Передайте ему, что это он убил нашу дочь.

Она подавила рыдание.

— Мне следовало заставить его посмотреть правде в глаза много лет назад. После смерти Дженни он был убит горем. Я ужасно жалела его, но я должна была заставить его признать правду.

— Миссис Рэнд, вряд ли бы вы смогли убедить его, что в смерти Дженни виноват он сам. Такие люди, как ваш бывший муж, всегда обвиняют всех, кроме себя. И помните, если б вы мне не позвонили, сейчас Лайза была бы мертва. Вы спасли ей жизнь.

— Нет, — прошептала Хелен. — Вы ошибаетесь. Вы сами мне сказали. Дженни спасла ей жизнь.

Она выдавила улыбку.

— Дженни была прекрасным ребенком, и, похоже, где бы сейчас ни была, она ничуть не изменилась.

Кот-обличитель

Приходит время, когда во имя простой порядочности всем бабушкам пора умирать. Признаюсь, на раннем этапе своей жизни я испытывал к бабушке определенную привязанность, но те времена давно прошли. Она прекрасно чувствует себя в восемьдесят с лишним лет и по-прежнему исключительно тщеславна, хоть и выкладывает по вечерам зубы в стакан с водой. Каждое утро она сражается с контактными линзами, засовывая их в свои миопические глаза, а ее артритные колени не могут обойтись без трости. Трость сделана на заказ и напоминает ту, с которой фигурял Фред Астер. Бабуля рассказывает, что танцевала с ним, когда была молода, и эта трость — ее счастливый талисман.

Ее ум по-прежнему остер и даже, кажется, становится еще острее по мере того, как возрастает ее эксцентричность. Она, всегда считавшая себя бережливой, тратит деньги, как воду. Благодаря нескольким инвестициям ее мужа, моего деда, она была весьма состоятельна, и потому я с большим удовольствием наблюдал ее скромный образ жизни. Но сейчас все изменилось. К примеру, она установила в своем скромном доме лифт, который обошелся в сорок тысяч долларов. Она уверена, что будет жить до ста лет, и подумывает о сооружении во дворе первоклассного тренажерного зала, поскольку прочла в медицинских отчетах Гарварда о пользе упражнений при артрите.

Хочу вам заметить, что лучший способ вылечить артрит — навсегда положить ему конец. Это я и предлагаю сделать.

Вы должны понимать, что я — единственный внук и наследник. Ее единственный ребенок, моя мать, покинула нас вскоре после того, как я окончил колледж. За прошедшие с тех пор двадцать шесть лет я дважды женился и разводился, а также поучаствовал во многих злополучных предприятиях. Мне пора прекращать бессмысленно тратить жизнь на всякие развлечения и радоваться ее уюту. И я должен поспособствовать такой перемене.

Кончина бабули, разумеется, должна выглядеть естественной. Учитывая ее преклонный возраст, вполне допустимо тихо отойти во сне, но если кто-то придержит подушку, чтобы посодействовать такому исходу, всегда есть опасность оставить синяки или ссадины, которые могут вызвать подозрения у полиции. Подозрительная полиция начнет искать мотив и тут же увидит живой мотив — меня. Я неуютно чувствую себя перед лицом прискорбного факта: находясь под воздействием вина, я сказал — и был услышан, — что единственный подарок, который мне хотелось бы получить от бабушки на ближайший день рождения, это приглашение на ее похороны.

И как же мне теперь помочь старушке переплыть реку Стикс, не вызвав подозрений?

Я пребывал в глубоком замешательстве. Можно столкнуть ее с лестницы и заявить, что она упала, но если она переживет падение, то будет знать о его причине.

Можно попробовать выкрутить гайки в ее машине, но древний «Бентли», который она водит с мастерством Марио Андретти,[16] скорее всего, переживет аварию.

Яд легко обнаружить.

Мои трудности были разрешены самым неожиданным образом.

Я был приглашен на ужин в дом моего успешного друга, Клиффорда Уинкла. Я ценю превосходные вина Клиффорда и его изысканный стол гораздо больше, чем его самого. Кроме того, я нахожу его жену, Белинду, весьма пресной особой. Но прекрасный ужин в уютной обстановке соответствовал моему настроению, и потому я с удовольствием ожидал вечера.

Я сидел с Клиффордом и его женой, наслаждаясь односолодовым виски особой выдержки, который был розлит из двухсотдолларовой бутылки, когда в комнату ворвалось их маленькое сокровище, десятилетний Перри.

— Я решил, я решил! — кричал он, брызгая слюной сквозь щель между передними зубами.

Родители снисходительно улыбнулись.

— На этой неделе Перри читает полное собрание Эдгара Аллана По, — сказал мне Клиффорд.

Последний раз, когда я навещал их, мне пришлось пережить бесконечный рассказ Перри о том, как он прочитал книгу о ловле нахлыстом, и как, прочтя книгу, он смог понять все-все-все о наживке, забросе и ловле, и почему ловля нахлыстом действительно нечто совсем особое. Мне безумно хотелось прервать его и сказать, что я уже видел на эту тему прекрасный фильм Роберта Редфорда «Там, где течет река», — но, конечно, промолчал.

Сейчас всепоглощающей страстью Перри явно стал Эдгар Аллан По.

— «Сердце-обличитель» — мой самый любимый, — ликовал он, его короткие рыжие волосы стояли на макушке дыбом, — но я мог бы написать конец лучше. Я знаю, я смог бы.

«Босоногий мальчишка дерзает превзойти По», — подумал я. Однако мне хотелось выразить некую толику заинтересованности. Я дошел до последнего глотка двухсотдолларового скотча и понадеялся, что если обращу на себя внимание, Клиффорд заметит пустой стакан и исполнит хозяйский долг.

— В средней школе я написал новую концовку к «Бочонку амонтильядо», — вступил я. — Я получил за нее лучшую оценку по английскому. Помню, как она начиналась…

Я откашлялся.

— Да. Я убил его. Я убил его долгих пятьдесят лет назад…

Перри не обратил на меня внимания.

— Знаете, в «Сердце-обличителе» парень убил старика, потому что не мог смотреть в его глаз. Потом он зарыл сердце старика, но когда пришли копы, парень услышал, как сердце бьется, распсиховался и во всем сознался. Верно?

— Верно! — с энтузиазмом подтвердил Клиффорд.

— Именно. Угу, — согласилась Белинда, сияя своему вундеркинду.

— В моей книжке парень убивает старика, но другой парень смотрит, как он это делает, потом помогает ему разрезать тело и зарыть сердце под полом. Когда приходят копы, убийца смеется, и перешучивается с ними, и думает, ему все сошло с рук. А когда копы уходят, его приятель возвращается и в шутку говорит, что слышит, как сердце старика бьется. Круто, да?

«Потрясающе, — подумал я. — Жаль, что По не дожил до встречи с Перри».

— Но потом убийца, поскольку он не знает, что это шутка, верит, что действительно слышит сердце; и знаете, что дальше?

— Что? — спросил Клиффорд.

— Даже не догадываюсь, — выдохнула Белинда, широко раскрыв глаза и стиснув руками подлокотники кресла.

— Убийца умирает от страха, из-за сердца, которое, думает, он слышит.

Перри просиял от собственной гениальности. «Заявка на Нобелевскую премию», — подумал я, не подозревая, что это еще не всё.

— А хитрость в том, что его друг собирался поделить деньги, которые старик спрятал где-то в Лондоне, и теперь до него доходит, что он никогда не узнает, как их найти, так что он тоже наказан за преступление, — торжествующе ухмыльнулся Перри, и эта ухмылка до ушей собрала его веснушки на щеках в плотную красную массу.

Именно я в этот момент зааплодировал, и моя реакция была искренней. «Звук напугал убийцу до смерти». В мое сознание ворвался страх, который моя бабушка испытывала перед кошками. Стоило ей увидеть или услышать кота, как она начинала трястись и едва не падала в обморок. Этот страх, как мне говорили, восходил к происшествию, случившемуся почти восемьдесят лет назад, когда на нее в саду напал бешеный кот. Шрам от этой давней встречи до сих пор виднелся у нее на левой щеке.

У моей бабушки есть новый лифт.

Предположим… просто предположим, что бабуля застряла в своем новом лифте в темноте из-за отключения электричества. И тут она слышит кошек. Слышит, как они шипят, мяукают и воют. Как они царапают двери лифта. Она не сомневается, что сейчас кошки ворвутся внутрь. Бабушка закрывается руками, вопит, вжимается в стенку лифта, потом оседает на пол. Ее одолевают воспоминания о том давнем нападении. Нет, это не воспоминания. Они здесь, они настоящие. Она уверена, что сейчас кот снова нападет на нее. Нет, не один кот, а полчища взбесившихся котов с оскаленными пастями, из которых течет слюна…

Есть только один способ избегнуть этого ужаса. Сердечный приступ. И в ее смерти станут винить одиночество, тьму и тесноту нового лифта.

Я был так взволнован и восхищен этим решением моих трудностей, что едва попробовал превосходный ужин и был необычайно чуток к Перри, который, разумеется, ужинал с нами и не умолкал ни на минуту.

Я очень тщательно спланировал смерть своей бабушки. Ничто не должно возбудить ни малейшего подозрения. По счастью, отключения электричества во время бурь не были редкостью в той части Северного Коннектикута, где она жила. Бабуля неоднократно говорила об установке домашнего генератора, но до сих пор этого не случилось. Тем не менее я сознавал, что должен действовать быстро.

В последующие недели я ночь за ночью бродил по окрестным городкам, скользил вдоль темных переулков и заброшенных зданий, всюду, где собираются кошки. Я швырял куски мяса и сыра, чтобы заставить их драться друг с другом, обнажать клыки, издавать отвратительное урчание и вой, и записывал все на пленку. В одну из ночей на меня напала кошка, которой не терпелось добраться до еды. Она прыгнула и разорвала мне передней лапой кожу на щеке, в том же месте, где у бабушки был шрам.

Не устрашившись, я продолжал свое дело, записывая кошек даже в приютах, где добыл жалобное мяуканье брошенных животных, растерянных своей судьбой. В доме соседки я втайне обзавелся записью удовлетворенного мурлыкания ее обожаемого любимца.

Потрясающая какофония, работа гения. Таким был результат моих трудов.

В своих полночных скитаниях я не забывал расточать бабушке внимание при свете дня, навещая ее по меньшей мере трижды в неделю, и даже терпел ее новую причуду — вегетарианство, призванное помочь ей дожить до ста лет. При таких частых визитах мне стало все труднее принимать ее раздражающие привычки. Она начала избегать моего взгляда, когда я говорил с ней, будто считала все сказанное мной ложью. Кроме того, она приобрела неприятную манеру поджимать губы, а потом распускать их, будто все время пила через соломинку.

Бабуля жила одна. Ее домработница Айка, приятная ямайская женщина, приходила в девять утра, готовила бабуле завтрак и обед, прибирала в доме, потом уходила и возвращалась вечером, чтобы приготовить и накрыть ужин. Айка очень заботилась о бабуле. Она уже признавалась мне, что беспокоится, не окажется ли старушка запертой в лифте, когда останется дома одна.

— Знаете, как бывает, когда очень ветрено, — с тревогой сказала мне Айка, — электричество может отключиться на несколько часов.

Я заверил ее, что и меня немало беспокоит такая возможность. Затем я стал нетерпеливо ждать, когда погода захочет сотрудничать со мной и нагонит штормовой ветер. Наконец это случилось. Прогноз погоды сообщал о сильном ветре в течение всей ночи. В тот вечер я ужинал с бабулей. Ужин был исключительно нелегким. Вегетарианская кухня, избегающий меня взгляд бабули, ее подергивающийся рот и ужасная новость — она встречалась с архитектором для обсуждения своей идеи постройки персонального тренажерного зала. Было ясно, что пора действовать.

После ужина я поцеловал бабулю, пожелал ей спокойной ночи, потом прошел через кухню, где прибиралась Айка, и уехал. В то время я жил всего в трех кварталах от бабули. Я поставил машину и помахал своему соседу, который как раз подошел к дому. Я счел удачей, что он при необходимости сможет засвидетельствовать, как я входил в свой скромный коттедж. Я выждал час, а потом выскользнул через заднюю дверь. Темнота и пронизывающий холод помогли мне вернуться к дому бабули незамеченным. Я подошел со стороны деревьев, желая убедиться, что машины Айки уже нет. Так оно и было, и я прокрался по газону к окну гостиной. Как я и ожидал, я увидел бабулю. Она сгорбилась в кресле, закутавшись в старый меховой халат, и смотрела свое любимое телешоу.

Она сидела там еще десять минут, потом, ровно в девять, выключила телевизор и, волоча за собой меховой халат, вышла из комнаты. В мгновение ока, с ключом в руке, я оказался у двери в подвал, а потом — в доме. Как только до меня донесся грохот лифта, я перекинул рубильник, и дом погрузился в тишину и темноту.

Я прокрался наверх, ноги в кроссовках ступали бесшумно, фонарик в руке давал узкий луч света. Услышав призывы о помощи, звучащие из лифта, я понял, что кабина поднялась всего на несколько футов от пола.

Теперь оставалась главная хитрость. Я положил магнитофон на столик в прихожей, пристроив его под книгой, которую оставлял для бабули. Я рассудил, что Айка, даже если она его заметит, не обратит на магнитофон внимания. Последнее время я завел привычку приносить бабуле книги и разные мелкие подарки.

Затем я включил запись. Из магнитофона вырвалась литания кошачьего ада, мяуканье, царапанье, крики и завывания переплетались с совершенно неуместным здесь довольным мурлыканьем.

В лифте стало тихо.

«Неужели запись уже сделала свое дело?» — подумал я. Возможно, но до утра я не смогу в этом убедиться. Запись длилась двадцать минут и должна была повторяться до полуночи. Я не сомневался, что этого окажется достаточно.

Я выпустил себя на улицу и быстрым шагом направился домой, ежась от резкого ветра, который заставлял ветви деревьев гнуться и плясать. Промерзший до костей, я сразу направился в кровать. Признаюсь, я не смог заснуть. Мысленный образ застывшего тела моей бабушки в кабине лифта не давал мне спокойно спать. Но потом я наконец представил себе, как запускаю руки во все ее деньги, состояние моего разума улучшилось, и с рассвета до восьми утра я наслаждался освежающим сном.

Но когда я взялся готовить завтрак, мне в голову пришли несколько возможностей. Предположим, лицо бабули застынет в испуганной маске. Не вызовет ли это подозрений? И, хуже того, предположим, что по какой-то причине запись не отключится вовремя!

Мой первоначальный план предполагал дождаться телефонного звонка Айки, печальной новости, что бабуля оказалась запертой в лифте и не пережила сердечного приступа. Пугающая вероятность того, что запись может играть до сих пор, заставила меня выскочить из-за стола, натянуть какую-то одежду и помчаться к дому бабули, успев как раз к той минуте, когда Айка открывала входную дверь. К моему огромному облегчению, магнитофон молчал.

Утро было пасмурным, и в прихожей было темно. Айка поздоровалась со мной и попыталась включить свет. Потом она нахмурилась.

— Господи, должно быть, опять отключали электричество.

Она повернулась и направилась прямиком к лестнице в бабулину спальню. Я же, напротив, бросился в подвал и включил главный рубильник. Наградой мне послужил гул лифта. Я побежал вверх по лестнице и оказался у лифта, когда Айка как раз распахнула дверь кабины.

Бабуля лежала на полу, завернувшись в свой меховой халат. Она открыла глаза и заморгала на нас. Ее голова была укутана мехом, шерстинки устроились на щеках, и лицо ее точь-в-точь походило на кошачью морду. Ее губы поджались, а потом вновь распрямились, будто она пила молоко.

— Бабуля…

Я умолк. С помощью Айки она пыталась подняться на ноги, руки оперлись на пол, спина выгнулась, чтобы удержать равновесие.

— Урр… уррр… — выдохнула она.

Или это было «Мурр, мурр»?

— Урр, я уже много лет так хорошо не высыпалась, — довольно произнесла бабушка.

— Вы не испугались, когда оказались заперты в кабине? — недоверчиво спросила Айка.

— Ох, нет, я устала и решила примириться с неизбежным. Я кричала, но меня никто не услышал. И тогда я решила не тратить силы зря.

Запись звучала. Я сам ее слышал.

Бабуля уставилась на меня.

— Ты ужасно выглядишь, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты беспокоился обо мне. Разве ты не знаешь, что я проживу до ста лет? Я же тебе обещала… Итак, я застряла в лифте. Ковер на полу толстый. Я легла и устроилась под халатом, тепло и уютно. А во сне я слышала слабый мурлыкающий звук, будто волны плещутся о берег…

Опасаясь, что все может открыться, я спустился вниз и схватил со стола свой магнитофон — и тут заметил, что в спешке уронил со стола какой-то маленький предмет. Я наклонился и поднял его. Это был слуховой аппарат. Я положил его обратно и увидел, что на столе лежит еще один.

Айка спускалась по лестнице.

— Давно ли бабуля пользуется слуховым аппаратом? — спросил я.

— Вот за ним-то я и иду. Она каждый вечер оставляет их на этом столе. Она так тщеславна, что, видимо, не призналась вам — ее слух неуклонно ухудшался, а в последнее время она практически оглохла. Она читает по губам, и вполне прилично. Вы не замечали, как она следит за губами, когда вы говорите? Сейчас она наконец-то купила слуховой аппарат, но пользуется им, только когда смотрит телевизор, и все время оставляет его здесь.

— Она не слышит? — ошеломленно переспросил я.

— Совсем немного, только низкие звуки, ничего пронзительного.

Это случилось пять лет назад. Разумеется, я немедленно уничтожил запись, но во сне я слышу, как она звучит, снова и снова. Меня это не пугает. Скорее не дает скучать. Уж не знаю почему. Есть и еще одна небольшая странность. Я не могу смотреть в лицо своей бабушке, не видя перед глазами кошачьей морды. Все это из-за усов у нее на губе и щеках, странных движений поджатых губ, прищуренных напряженных глаз, которые вечно следят за моими губами. Кроме того, она выбрала своей спальней кабину лифта, где дремлет и спит по ночам, свернувшись клубочком на ковре и укрывшись меховым халатом. И ее дыхание во сне напоминает мурлыкание.

Я с трудом держу себя в руках, пока дожидаюсь наследства. У меня не хватает храбрости еще раз попытаться ускорить его приход. Теперь я живу с бабулей, и, по мере того как проходит время, мне кажется, я начинаю походить на нее. Шрам на ее щеке прямо под левым глазом; мой в том же месте. Я ношу небольшую бородку и нерегулярно бреюсь. Подчас моя бородка выглядит очень похоже на ее усы. У нас с ней одинаковые узкие зеленые глаза.

Моя бабушка любит очень теплое молоко. Она наливает его в блюдце, чтобы оно немного остыло, а потом лакает оттуда. Недавно я сам попробовал, и мне тоже понравилось. Это безмуррпречно.

Примечания

1

Черепаха Квази (англ. Mock Turtle) — вымышленный персонаж сказки Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес»; помесь теленка и черепахи (голова, задние ноги и хвост — телячьи).

2

Twaddle (англ.) — чепуха, чушь, вздор.

3

Колледж уголовного правосудия им. Джона Джея (или попросту Джон Джей) — высшее учебное заведение в составе Нью-Йоркского университета; готовит специалистов по уголовному праву.

4

В описываемые автором времена столицей ФРГ был Бонн.

5

Лофт — переоборудованная под жилье, мастерскую или офисное помещение верхняя часть здания промышленного назначения.

6

Мэри Фрэнсис «Дебби» Рейнольдс (р. 1932) — знаменитая американская актриса и певица.

7

Томас Филипп «Тип» О’Нил — спикер Палаты представителей США в 1977–1987 годах. Его прозвище «Тип» означает «совет, подсказка».

8

Имеется в виду бейсбольная команда «Нью-Йорк метс».

9

«Разбойник» — известная поэма английского писателя и поэта А. Нойеса (1880–1958). Цитата дана в переводе А. Лукьянова.

10

Цитата из стихотворения Дж. Драйдена «Авессалом и Ахитофель».

11

Речь идет о песне «A Sunday Kind of Love» (1946). Ее записывали многие исполнители, включая Эллу Фицджеральд, Этту Джеймс и Джерри Ли Льюиса.

12

«Бетти Крокер» — торговая марка компании «Дженерал Миллз», одного из крупнейших производителей продуктов питания.

13

Закон Брэди (принят в 1993), заставлял владельцев оружейных магазинов, имеющих федеральную лицензию, проверять данные о тех, кто покупает оружие. Национальная стрелковая ассоциация США (создана в 1871) — некоммерческая ассоциация, которая объединяет сторонников права граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия.

14

«Привет Вождю» (англ. Hail to the Chief) — мелодия (марш), которой официально приветствуют президента США.

15

Доктор Сус — псевдоним американского писателя и иллюстратора Теодора Сойса Гайзеля. Его книги считаются классикой литературы для детей.

16

Марио Андретти (р. 1940) — знаменитый американский автогонщик; до сегодняшнего дня единственный пилот, одержавший победу в трех престижнейших авточемпионатах мира: «Формула-1», «Инди-500» и «Дайтона-500».

Content

Мэри Хиггинс Кларк
Смерть под маской красоты

Смерть под маской красоты

Безбилетник

Когда ломается ветка

Голоса в угольном ящике

Маскарад на Кейп-Код

Определенно страсть

Мужчина по соседству

Мы с вами раньше не встречались?

Странности творятся в последнее время…

Кот-обличитель

Примечания