Эмма Клайн

Папуля. Рассказы

EMMA CLINE

DADDY

Copyright © 2020 by Emma Cline

Книга издана при содействии Anna Jarota Agency и The Clegg Agency, Inc., USA

© Марина Извекова, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», издание, 2022

Что делать генералу

Линда ушла в дом поговорить по телефону – с кем это, в такую рань? Джон, лежа в гидромассажном бассейне, смотрел, как она расхаживает взад-вперед в халате и выцветшем купальнике с тропическим узором – наверное, у кого-то из девочек взяла. Приятно нежиться в бассейне, держа над водой чашку кофе; тебя чуть сносит в сторону, со дна поднимаются пузырьки. Фиговое дерево уже месяц как облетело, а у хурмы ветви отяжелели от плодов. Пусть девочки, как приедут, печенья напекут, подумал он, с хурмой. Линда, кажется, такое пекла, когда дети были маленькие. Можно и что-нибудь еще приготовить – варенье сварить? Столько фруктов пропадает, безобразие! Пусть садовник в ящики ее соберет, а детям останется только приготовить. А рецепт у Линды есть.

Хлопнула сетчатая дверь. Линда скинула халат, залезла в бассейн.

– Сашин рейс задерживается.

– До скольких?

– До четырех-пяти, наверное.

В этот час под праздник пробки будут страшные – час туда, два обратно, если не дольше. Прихватить права Саша не додумалась, машину в прокате ей не дадут.

– А Эндрю, она сказала, не приедет. – Линда состроила гримасу: она уверена, что Сашин парень женат, хоть Саша ни разу об этом не спрашивала.

Линда выловила из бассейна листок и устроилась в воде с книгой. Читала она много: о святых и об ангелах, о чудачках-миллионершах из далекого прошлого. Воспоминания матерей «школьных стрелков», труды целителей, утверждавших, что причина рака – в нелюбви к себе. На этот раз она читала воспоминания девочки, которую в одиннадцать лет похитил маньяк и почти десять лет продержал в сарае.

– Зубы у нее при этом были в порядке, – сообщила Линда. – В таких-то условиях. Она их ногтями скребла каждый вечер. В конце концов он ей дал зубную щетку.

– Боже! – Джон надеялся, что не промахнулся с ответом, но Линда уже снова уткнулась в книгу, мирно покачиваясь в воде. Когда перестали подниматься воздушные струи, Джон молча встал и снова включил.

Первым из детей приехал Сэм – из Милпитаса, на подержанном седане, что купил прошлым летом. Перед покупкой он позвонил миллион раз, взвешивал все «за» и «против»: что лучше – купить авто с пробегом или взять что-нибудь поновее в аренду, скоро ли «ауди» потребуется ремонт. Как Линда на это время находит, дивился Джон – сыну уже тридцать, а он машину сам выбрать не может, – но она исправно отвечала на звонки, уходила с телефоном в другую комнату, бросив Джона. В последнее время он пристрастился к сериалу про двух старушек, которые вместе живут, – одна строгая, чопорная, другая легкомысленная. И это хорошо, что конца сериалу не видно – длинная история об их нехитрых радостях и горестях в безымянном приморском городке. И время над ними не властно, будто они уже умерли, хоть действие, судя по всему, происходит не в раю, а где-нибудь в Санта-Барбаре.

Следом приехала Хлоя, из Сакраменто, – сказала, что датчик топлива у нее полчаса мигал, если не дольше. Она проходила стажировку – бесплатную, разумеется. Съемную квартиру ей до сих пор оплачивают Джон с Линдой, она же младшая.

– Ты где заправлялась?

– Я еще не заправлялась, – ответила Хлоя. – Успеется.

– Тебе надо было остановиться, – нахмурился Джон. – Нельзя с пустым баком ездить. И колесо у тебя переднее спущено, – ворчал он, но Хлоя не слушала, а уже, стоя на коленях посреди гравиевой дорожки, обнималась с собакой.

– Ах ты мой сладкий! – приговаривала она, тиская Зеро; очки у нее запотели. – Ты мой хороший!

Зеро вечно дрожал – кто-то из детей вычитал в интернете, что у джек-расселов так бывает, но Джона все равно это беспокоило.

* * *

Встречать Сашу поехала Линда – Джону с больной спиной долго за рулем сидеть нельзя, да и Линда сама вызвалась, хотела побыть с дочерью вдвоем. Зеро следом за Линдой полез в машину, стал тереться о ее ноги.

– Без поводка его не выпускай, – предупредила она. – Береги его, ладно?

Джон отыскал поводок, пристегнул к ошейнику аккуратно, стараясь не задеть распухшие швы у Зеро – жутковатые на вид, как паучьи лапы. Зеро пыхтел. Еще пять недель надо будет следить, чтобы он не поворачивался с боку на бок, не бегал, не прыгал. С поводка не спускать, без присмотра не оставлять, а то кардиостимулятор не приживется. Джон раньше не знал, что бывают кардиостимуляторы для собак, да и вообще считал, что собаке место не в доме, а во дворе, а сейчас вот ковыляет за Зеро следом, пока тот обнюхивает деревья.

Зеро дотащился до забора, постоял немного и поплелся дальше. Задний двор у них размером в два акра, соседи вроде бы далеко, и все равно один из них как-то звонил в полицию – собака, мол, лает. До всего-то им дело есть, даже до чужих собак. Зеро остановился, понюхал сдутый футбольный мяч, старый-престарый, похожий на ископаемое, и затрусил дальше. Наконец, с жалким видом оглянувшись на Джона, присел, оставил полужидкую кучку ядовито-зеленого цвета.

Внутри у песика невидимое устройство, поддерживает в нем жизнь, заставляет биться сердце. «Робопес», – бормотал под нос Джон, забрасывая кучку землей.

Уже четыре. Самолет, наверное, заходит на посадку, Линда кружит по зоне прилета. Можно уже и винца выпить.

– Хлоя, составишь компанию?

Хлоя отказалась.

– Я на вакансии отвечаю. – Она сидела по-турецки на кровати. – Видишь? – И на секунду развернула к нему ноутбук – на экране документ, а судя по звуку, сериал.

Хлоя до сих пор кажется подростком, хоть и окончила колледж почти два года назад. Джон в ее годы уже работал у Майка, а к тридцати у него была своя бригада. И Сэм тогда уже родился. А у нынешней молодежи десяток свободных лет прибавился – и для чего? Без дела слоняться, по стажировкам бегать.

Джон попытался уломать дочь:

– А может, пойдем? Во дворе посидим, там сейчас хорошо.

Хлоя уставилась в экран.

– Дверь закрой, – сказала она сухо.

Иногда их грубость убивала наповал.

Джон соорудил себе закуску: ломтики сыра (плесень пришлось срезать), салями, залежавшиеся оливки, скукожившиеся в рассоле. Вышел с бумажной тарелкой во внутренний дворик, плюхнулся в одно из кресел. Подушки совсем отсырели – прогнили, наверное, изнутри. Вырядился он чучелом: белые кроссовки, белые носки, джинсы и Линдин свитер домашней вязки – сразу видно, женский. В его годы уже все равно, как он выглядит. Кому какое дело? Подошел Зеро, ткнулся ему в ладонь; Джон скормил ему кружочек салями. Пес еще ничего, когда смирный. Надо бы поводок на него надеть, но поводок где-то в доме, да и Зеро разомлел, вряд ли станет бегать-прыгать. Задний двор весь зеленый, но по-зимнему. Под большим дубом – яма для костра, кто-то из детей еще в школе вырыл, по краю обложил камнями, а сейчас она забита мусором и сухими листьями. Наверное, это Сэм выкопал, пусть он и убирает, подумал Джон. В нем вспыхнула ярость, но тут же отхлынула. Что же теперь, наорать на Сэма? Дети сейчас в ответ на его гнев только смеются. Еще кусочек салями псу, кусочек себе. Колбаса была холодная, отдавала холодильником и пластиком. Зеро смотрел на него мраморными глазами, дышал голодной пастью, пока Джон его не шуганул.

Он знал, что будут пробки, но Линда с Сашей добирались даже дольше, чем он ожидал. Услыхав, что они подъезжают, Джон вышел на крыльцо. Садовник по его просьбе всюду заранее развесил гирлянды – на заборе, на окнах, вдоль края крыши. Гирлянды – новые, светодиодные – лучились холодным белым сиянием. В синих сумерках было красиво, но Джон тосковал по цветным фонарикам детства, по этим мультяшным лампочкам – красным, синим, оранжевым, зеленым, и плевать, что красили их ядовитой краской.

Саша открыла переднюю дверь, выбралась из машины с сумочкой и бутылкой из-под воды.

– Чемодан мой в аэропорту потеряли. Я так расстроилась, прости. Привет, папа.

И обняла его за плечо. Немного грустная, чуть располнела с прошлого приезда. И брюки дурацкие, слишком широкие, и с косметикой перестаралась, щеки так и лоснятся.

– Пожаловалась куда следует?

– Все как надо. То есть да, оставила свои данные и все такое. И номер квитанции, отслеживать на сайте. Не найдут, куда им!

– Посмотрим, – сказала Линда. – Не найдут, так ущерб возместят.

– Пробки были? – спросил Джон.

– До сто первой трассы все забито, – ответила Линда. – Безобразие.

Будь у Саши чемодан, Джону было бы чем руки занять. Он обвел жестом темную подъездную дорожку, ярко освещенное крыльцо:

– Ну вот, теперь все в сборе.

* * *

– Совсем другое дело, – одобрил Сэм. – Правда ведь, лучше? – Он был на кухне, подключал Линдин планшет к колонке, что привез в подарок. – Теперь можешь слушать все что захочешь.

– Он же, кажется, сломан, – отозвалась Линда, хлопотавшая у плиты. – Планшет. Спроси у папы, он скажет.

– Разрядился, вот и все, – объяснил Сэм. – Видишь? Надо в сеть включить, вот так.

Кухонная стойка ломилась от еды: Маргарет, секретарша Джона, принесла тарелку домашних пирожных «картошка» в прозрачной пленке, давние клиенты прислали жестянку макадамии и корзинку с инжирным вареньем – ему самое место в чулане, будет пылиться рядом с прошлогодним. Тут же, в корзине, лимоны из сада – в этом году уродились на славу. Куда же их девать? Хоть часть садовнику отдать, пускай забирает. Хлоя, устроившись на табуретке, вынимала из конвертов рождественские открытки, Зеро жался к ее ногам.

– А это еще кто? – Хлоя поднесла к глазам фотографию: трое веселых белобрысых мальчишек в джинсах и синих рубашках. – Смахивают на сектантов.

– Сыновья твоей двоюродной сестры. – Джон забрал у нее фото. – Дети Хейли, славные ребята.

– Славные, кто бы спорил.

– И умные к тому же. – В гостях у них все трое вели себя хорошо, а младший визжал от смеха, когда Джон его кружил вниз головой.

Линда тогда умоляла, едва не плача: отпусти ребенка! Чуть что, сразу волнуется. Ему же нравится! – уверял Джон. И был прав – когда он поставил малыша на ноги, румяного, ошалевшего, тот попросил: еще!

Спустилась Саша – лицо влажное, подбородок поблескивает, намазанный каким-то желтоватым лосьоном. Сонная, недовольная, в одежде с чужого плеча – тренировочные штаны, толстовка с эмблемой колледжа, где училась Хлоя. С Сэмом Линда созванивается каждый день, с Хлоей тоже, и видятся они часто, а Саша не была дома с марта. Джон видел, Линда так и сияет – рада, что дети здесь, под одной крышей.

Джон предложил: не пора ли выпить?

– Все будут? Давайте белого.

– Что будем слушать? – Сэм ткнул пальцем в планшет: – Мама? Выбирай песню.

– Что-нибудь рождественское, – попросила Хлоя. – Найди рождественскую станцию.

Сэм будто не слышал.

– Мама?

– А мне нравился лазерный проигрыватель, – сказала Линда. – Я к нему привыкла.

– А здесь у тебя будет и вся музыка с дисков, и много чего еще, – нахваливал Сэм. – Все что захочешь.

– Да выбери уже что-нибудь и включи, – поторопила Саша. – Ради бога.

Взревела реклама.

– Если оформишь подписку, – пустился объяснять Сэм, – никакой рекламы не будет.

– Да ну, – сказала Саша, – не станут они с этим возиться.

Сэм надулся, убавил громкость и молча уткнулся в планшет. Линда сказала: мне нравится колонка, спасибо, что настроил, вон сколько места на кухне освободилось, а вот и ужин готов, выключаем музыку.

* * *

Хлоя накрыла на стол: бумажные салфетки, матовые бокалы. Надо бы мастера вызвать, подумал Джон, что-то посудомойка барахлит – плохо спускает, посуда не моется, а квасится в теплой воде с объедками. Линда во главе стола, дети на своих местах. Джон осушил бокал. С тех пор как Линда бросила пить – на время, ради эксперимента, – ему казалось, что он стал пить больше.

Саша выудила из миски листик салата и принялась жевать.

– Погоди, – остановил ее Джон.

– А что?

– Надо помолиться.

Саша скривилась.

– Давайте я прочту, – вызвался Сэм. И прикрыл глаза, склонил голову.

Джон поднял взгляд – Саша что-то набирала в телефоне. Выхватить бы у нее эту штуку да растоптать, так ведь нет, надо держать себя в руках, а то Линда разозлится, все перессорятся. Как же легко все испортить! Джон долил себе вина, положил макарон. Хлоя то и дело лезла под стол, скармливала Зеро кусочки курицы-гриль.

Саша поковыряла вилкой макароны.

– Там сыр? – И, как назло, даже не попробовала, на тарелке у нее лежали только влажные листики салата и ошметки курицы. Она поднесла к носу стакан с водой: – Чем-то воняет.

Линда округлила глаза.

– Ну возьми другой.

– Понюхай. – Саша протянула Хлое свой стакан. – Чуешь?

– Возьми другой. – Линда выхватила у нее стакан. – Давай заменю.

– Нет-нет, я сама, не надо.

Когда дети были маленькие, ужинали они сосисками или спагетти, детям наливали по стакану молока. Линда потягивала белое вино со льдом, Джон тоже сидел с бокалом, то прислушиваясь к общей беседе, то отключаясь. Дети ссорились, Хлоя пинала под столом Сэма, Саше все казалось, будто Сэм нарочно на нее дышит: «Мама, скажи Сэму, чтоб не дышал на меня. Скажи. Сэму. Хватит. На меня. Дышать». До чего же легко возникает завеса между ним и этими людьми, его близкими, – он видит их будто сквозь уютный туман, черты их сглаживаются, так ему проще их любить.

– Жаль, Эндрю не смог приехать, – вздохнула Линда.

Саша пожала плечами:

– На Рождество ему все равно улетать, к нему сын приезжает.

– Хотелось бы все-таки с ним познакомиться.

– Что это с Зеро? – встрепенулась Хлоя. – Смотрите!

У пса под носом кусок курицы, а он на нее и не глядит.

– Он у нас теперь киборг, – сказала Саша.

– Может, он ее не видит? – предположила Хлоя. – Вдруг он ослеп?

– Со стола ничего ему не давай, – нахмурился Джон.

– Теперь-то уж все равно.

– Не говори так.

– А вы представьте себя на месте собаки, – сказала Саша. – Когда уже готов умереть – и вот на тебе, вспороли брюхо, вставили какую-то хрень, и живи себе дальше! Может, ему это в тягость.

Джон и сам об этом думал однажды, на прогулке с Зеро. Посмотреть на него – страдалец, тащится на поводке, приминая бледно-розовым брюхом сырую траву; ужас берет при мысли, что люди творят с животными – делают их рабами своих прихотей, насильно держат в живых до Рождества. И детям, если вдуматься, на собаку плевать.

– Не в тягость, а в радость. – Сэм небрежно потрепал Зеро за ухом. – Ему хорошо.

– Полегче, Сэмми, полегче.

– Хватит, ему же больно! – возмутилась Хлоя.

– Ради бога, угомонись! – Сэм так качнулся на стуле, что тот жалобно скрипнул под ним.

– Ну вот, взял и разозлил собаку, – нахмурилась Хлоя. Зеро поплелся к замызганному креслу, служившему ему постелью, и улегся на подстилку из искусственного меха, поглядывая на них и вздрагивая.

– Он нас ненавидит, – сказала Саша. – Лютой ненавистью.

* * *

Каждый год под Рождество они смотрели один и тот же фильм. Джон откупорил бутылку красного и отнес в гостиную, ну и пусть никто уже не пьет, только он с Сашей. Линда сделала на плите попкорн, он чуть подгорел. Джон достал со дна миски несколько целых зернышек и перекатывал на языке, высасывая соль.

– Включаем, – сказал он. – Пора начинать.

– Все готовы? Где Саша?

Хлоя, сидя на полу, дернула плечом.

– С Эндрю разговаривает.

Открылась входная дверь, Саша зашла в гостиную заплаканная.

– Говорила же, начинайте без меня.

– Вот что, Саша, съездим-ка завтра, приоденем тебя, – предложила Линда. – Торговый центр открыт.

– Посмотрим, – отозвалась Саша. – Можно и съездить. – И растянулась рядом с Хлоей на ковре. Телефон подсвечивал ей лицо, пальцы так и бегали, набирая текст.

Джон и забыл, что фильм такой длинный, совсем не помнил начало – Флориду, побег с поезда. Один из актеров голубой, кто бы теперь сомневался! Генерал в отставке, гостиница, заснеженный Вермонт; Джон разомлел от удовольствия: гостеприимное Восточное побережье, где все здоровьем так и пышут. Почему они с Линдой не уехали из Калифорнии? Может, в этом и дело – растили детей в слишком мягком климате, где времена года все на одно лицо. Куда бы лучше им жилось где-нибудь в Вермонте, или в Нью-Гемпшире, или в одном из соседних штатов, где нет такой дороговизны; дети вступили бы в молодежную организацию, окончили бы двухгодичный колледж, привыкли бы к простой, скромной жизни – о такой он для них и мечтал.

Дети, когда были маленькие, любили такие фильмы – старые диснеевские: «Поллианна», «Один-единственный подлинно оригинальный семейный оркестр», «Самый счастливый миллионер». Фильмы, где отец как бог – когда он входит в комнату, дети его облепляют, виснут на шее, осыпают поцелуями, девочки визжат: «Ах, папочка!» – и в обморок чуть не падают. А лица какие у старых актеров! Фред Макмюррей, тот, что играл в «Музыканте». Или он его спутал с актером из сериала «Маленький домик в прериях»? – у них было подарочное издание, коробка с дисками, все серии пересмотрели. Там отец в каждой серии хоть раз да мелькнет без рубашки, а стрижка у него лесенкой, по моде семидесятых. Джон и книги те девочкам читал, когда они были маленькие, – и про домик в прериях, и про то, как один мальчик сбежал из дома в горы, и как другой мальчик сбежал из дома в лес, – как дети живут среди священной нетронутой природы, переходят вброд хрустальные ручьи, спят на ложе из веток и листвы.

На экране пел Дэнни Кей, танцевала блондинка в розовом – классные у нее ножки! – и Джон фальшиво подпевал, зная даже в темноте, по звяканью ошейника, что пес здесь, в комнате, – пусть кто-нибудь выведет пса, кто-то из ребят. Ведь ради них Зеро и продлили жизнь. Ради детей.

Джон задремал. Фильм кончился, но телевизор так и не выключили. В бокале ни капли вина, все ушли, бросили его. Свет выключен, но гирлянда снаружи дома мерцает, озаряя комнату странным, призрачным сиянием. Джон вдруг испугался: что-то не так. И застыл неподвижно с бокалом в руке. Этот страх был ему знаком с детства – бывало, лежит он внизу на двухъярусной кровати, сжавшись в комок, не в силах дохнуть от ужаса, и кажется, будто где-то рядом притаилась неведомая злая сила, подкрадывается к нему бесшумно. И на этот раз он подумал: вот она, явилась за ним наконец. Так он и знал.

Спину опять прихватило, а в комнате все тем временем встало на места: диван, ковер, телевизор. Все как обычно. Джон поднялся, поставил бокал на кофейный столик, включил свет в коридоре, на кухне и зашагал по лестнице на второй этаж, где все уже спали.

* * *

На другой день был сочельник. Джон с двумя кружками кофе поднялся в спальню. Утро выдалось ясное, туман почти рассеялся, но в спальне было сумрачно, по-старинному, будто до эпохи электричества. Для спальни Линда выбрала темные обои, темные шторы, кровать на четырех столбиках – впрочем, Джон даже не представлял, что бы он выбрал сам. На тумбочке с его стороны кровати – плетеный подносик с мелочью, ложка для обуви, совсем новая, в целлофане, пухлый сборник детективных рассказов. В стенном шкафу – разобранный тренажер, Джон по двадцать минут в день на нем висел вниз головой, спина болеть перестала, но Линда его гимнастике положила конец – мол, жуткое зрелище.

Линда села в постели – лицо помятое, ворот ночной рубашки перекручен. Взяла кружку, заморгала, ища очки.

– Саша уже встала, – сказал Джон.

– Бухтит?

Джон пожал плечами:

– Нет, все хорошо.

– Боюсь спускаться, вчера она так расстроилась из-за чемодана. Я и сама расстроилась.

– Да ну, все в порядке.

Так ли? Неизвестно. Саша лечится у психотерапевта – Джон об этом знает только потому, что страховку оплачивает Линда, а Саша до сих пор включена в план. Водили Сашу к психотерапевту и в школе – расцарапывала в кровь ноги то щипчиками, то маникюрными ножницами. Не помогло, только набралась новых слов, чтобы описывать, какие ужасные у нее родители.

Когда дети были маленькие, Линда уезжала один раз на неделю в Аризону, в санаторий на ранчо. Было это, кажется, после очередной черной полосы, когда она несколько раз его выставляла из дома или забирала детей и отправлялась к матери. Однажды вечером Саша – ей было тогда девять – пожаловалась на него в полицию. Те приехали, вернувшаяся Линда извинилась за ложный вызов, навела в доме порядок. Теперь на упреки Линды Джон отвечает: столько лет прошло, многое изменилось с тех пор. Из санатория Линда привезла книгу рецептов для здорового питания, где все блюда с манговым соусом, и рассказывала про медитацию в спортзале – как инструктор вызвал дух пса, любимца ее детства. И Джону она предложила тоже полечиться у психотерапевта – точнее, не предложила, а условие поставила.

Джона хватило на два сеанса. Врач ему выписал антидепрессанты и нормотимик, вручил распечатку с дыхательными упражнениями на случай приступа гнева. В первый же день приема таблеток ему хотелось горы свернуть, мысли сделались яркими, как цветная фольга, – он вымыл обе машины, вынес с чердака коробки со всяким хламом, решил вызвать мастеров, чтобы сделать там студию для Линды. Вылез из окна Хлоиной детской прочистить водосток, выгребал оттуда голыми руками мокрые листья и птичий помет, так что пальцы посинели от холода. Вытер щеку рукавом рубашки, а рукав мокрый. Все лицо мокрое. Хоть он и плакал, на душе было легко, как в тот раз, когда он еще школьником пробовал грибы в заповеднике Солт-Пойнт, – к горлу подкатила волна, из глаз хлынули слезы, изо рта – слюни. Он лег на черепичную крышу, подумал: а что, если скатиться вниз? И к какому выводу пришел? Низковато тут. Больше он таблетки не принимал.

Ну а приступы гнева сами собой прошли – устал все крушить. Что там говорила Саша во время их последней ссоры? Плакала, вспомнила вдруг, как он в нее швырялся едой, когда она плохо ела. Теперь это казалось далеким-далеким – чем дальше, тем реже об этом говорили, а потом и вовсе забыли.

Когда он относил на кухню кружки из-под кофе, то застал там Сашу с распечатанной картонной коробкой в руках.

– Что это? – спросила она.

– Где ты это взяла?

– Здесь, на столе увидела. И открыла, прости.

Он выхватил у Саши коробку.

– На ней написано, что это тебе?

– Прости, – повторила она.

– Тебе все можно, да? – Джон почти сорвался на крик.

– Я же извинилась.

Сашин испуг его только разъярил.

– Ладно уж, бери. Теперь уже все равно.

На Рождество он всем купил домашние ДНК-тесты. И детям, и Линде. Хороший подарок. Он гордился собой – каждому по ДНК-тесту и членство в Ассоциации автомобилистов, разве он не заботится о семье?

Зашел Сэм, уже одетый.

Джон пододвинул к нему коробку:

– Это тебе.

– Что это?

– Подарок к Рождеству. Надо просто плюнуть в пробирку. Все нужное там есть. И отправить. И тебе все распишут про твои гены.

– Здорово, – ответил Сэм, с притворным интересом вертя в руках коробку.

– Вообще-то, – вставила Саша, – это все равно что свою ДНК полиции передать.

– Зато родословную изучить можно, – сказал Джон. – Найти родных. Узнать побольше о своих корнях.

Саша усмехнулась:

– Так нашли одного типа, который кучу народу поубивал. Маньяка. Через какого-то дальнего родственника.

– Пришлось на них раскошелиться. – Джон уловил досаду в собственном голосе. Дети, наверное, даже не знают, как их деда звали, его отца. В голове не укладывается. Он вздохнул. – Я купил по одному на каждого.

Саша глянула на него, на Сэма.

– Прости, – повторила она. – Здорово! Спасибо!

* * *

После обеда Хлоя включила домашнее видео. Год назад Сэм сделал Джону с Линдой подарок на Рождество, все пленки переписал на компакт-диски. Рядом с Хлоей на полу в гостиной сидел Зеро и трясся мелкой дрожью. От пса попахивало мочой. Джон уже с порога почуял, а Хлое хоть бы что – тычется носом псу в загривок, а между делом жует завернутый в салфетку буррито из микроволновки – влажный, неаппетитный, фасоль наружу так и лезет.

– Хочешь, вместе посмотрим? – предложила Хлоя.

Джон вымотался за день. В гостиной было тепло от обогревателя. Приятно сесть в большое кресло, закрыть глаза и прислушиваться. Джон узнал свой голос, открыл глаза. Он идет по пустому коридору с камерой в руках, камера дрожит. Пойдем поздороваемся со всеми, – слышен его голос. – Где же они?

В том доме они жили давно, лет двадцать назад. Странный это был дом, с массивными темными балками, и столько в нем было уровней, закутков, укромных уголков. Ряд сосен – дети хватались за ветки через окна машины, когда Джон вез их мимо; окошко под крышей спальни заметало снегом. Все-таки удивительно вновь увидеть этот дом, возникший из ничего! Мелькнули в кадре кроссовки Джона, ковер, кусочек твидовой обивки дивана.

– Где это? – спросила Хлоя.

– Ты была маленькая, не помнишь. Мы там прожили всего год или два.

Когда же они там жили? – точно до смерти отца Линды, значит, году в девяносто шестом – девяносто седьмом. Кадры эти, похоже, сняты зимой – возможно, в тот год, когда в машину повадились медведи, и приходилось Джону оставлять ее открытой, чтобы стекла не побили. Сэму нравились грязные отпечатки медвежьих лап, а Саша до смерти боялась, даже на следы посмотреть не выходила.

Что еще было в том доме? Каменный очаг, набор солонок-свинок, тесная кухонька с грязно-желтым холодильником, забитым упаковками сосисок; морозилка барахлила, вафельные рожки с мороженым подтаивали. У девочек была одна спальня на двоих, у Сэма – свой угол. Играли в карты и в войну, строили карточные домики, смотрели мультик про ведьму на летающей кровати. К ним часто заходил Джордж, Линдин брат. Он жил тогда с первой женой, Кристин, та была красотка – пышногрудая, с вьющимися волосами, носила блузки в обтяжку. Джон сажал ее себе на колени, Линда шлепала его по руке: «Джо-он!» – Кристин увертывалась, но с колен слезала не сразу. Джордж и Кристин развелись… через сколько же лет? Кристин растолстела от психотропных и уверяет, что Джордж ее столкнул с лестницы.

– Смотри, какая у мамы прическа, – сказала Хлоя. – Обхохочешься!

Линда в очках-блюдцах, по тогдашней моде, кажется лупоглазой.

Вот Линда выхватила у него камеру: Джон! Прекрати! Видео прервалось. Джон снова закрыл глаза. Тишина, одни помехи. А потом:

Сэм, садись.

У него сегодня день рождения.

Какой хороший подарок тебе дедушка сделал!

А торт – ты только взгляни!

Сколько тебе лет, покажи на пальчиках.

Это не просто кукла. Смотри береги.

Кем ты хочешь стать? Врачом?

Нет.

Юристом?

Нет.

Президентом? Сэм?

Джон, я тебя умоляю!

Это не я, это он!

Не трогай куклу. Будем ее беречь, она очень дорогая.

Саша, малышка спит, не буди.

В дверях появилась Саша:

– Что вы такое смотрите?

– Смехота! – ответила Хлоя. – Сядь, посмотри с нами. Ты там такая лапочка! Погоди, сейчас найду про тебя. Просто прелесть!

Камера дернулась, мелькнул ковер. Потом – Саша в ночной рубашонке у подножия лестницы.

Сколько тебе лет?

Пять.

Кто это у тебя?

Геккончик.

Геккончик? Твой геккончик? А что ты делаешь?

Строю домик для Флаундера.

Для кого?

Для Ариэль и Флаундера.

А кого ты больше всех любишь? Папу любишь?

Да.

Кого ты больше любишь, маму или папу? Папу любишь больше всех на свете?

Джон оглянулся, но Саши уже не было.

* * *

Джон застал ее на кухне, она отрывала от рулона бумажные полотенца, квадрат за квадратом, и промокала лужу под столом.

– Зеро опять напрудил, – ворчала дочь. – Боже… – Рулон кончился, Саша говорила скороговоркой, а глаза у нее были красные, опухшие. – Что ж никто за ним не подтирает? Вот гадость! Пес лужи оставляет по всему дому, и никому дела нет.

– Мама его любит, – сказал Джон.

Саша носком туфли возила по полу полотенцами. Даже собрать их, наверное, не удосужится, подумал Джон.

– Что слышно про чемодан?

Саша мотнула головой.

– Я проверяю на сайте, но там пока написано «в пути». Держу руку на пульсе.

– Если хочешь, давай съездим в торговый центр.

– Ага. Давай, спасибо.

Джон задержался на кухне – чего же он ждал? Да ничего. Полотенца Саша так и не собрала.

* * *

Всю дорогу – полчаса езды по трассе номер двенадцать – Саша молчала. Дорога была почти пуста.

– Вот, смотри, гостиницу так и не достроили.

Конкурс на строительство он проиграл, обошли конкуренты. На самом деле к лучшему – слишком уж близко город, посыплются возмущенные письма, станут требовать отчетов о транспортной нагрузке.

Саша без конца проверяла телефон.

– Есть зарядник? – спросила она.

Когда он полез в бардачок за зарядником и нечаянно коснулся ее, Саша вздрогнула.

Джон заставил себя промолчать. Зря он вызвался с ней ехать, попросил бы лучше Линду или кого-то из ребят. Джон включил радио, настроенное на Линдину любимую волну, там уже со Дня благодарения крутили рождественские мелодии. Сэм ему как-то рассказывал, что сейчас плейлист на радио задает компьютер.

Внезапно тьму рассеял

Небесный дивный свет…[1]

Эту песню кто-то из детей, кажется, пел со школьным хором на рождественском утреннике. Детей нарядили ангелами – сшили им балахоны из простынь, Линда смастерила из фольги нимбы.

Саша, одернув рукава Хлоиной толстовки, поставила телефон заряжаться, положила на приборную панель между собой и Джоном. Заставкой на экране служила фотография: семья на палубе парома. Женщина, мужчина, ребенок. В женщине Джон не сразу узнал Сашу. Ярко-синяя спортивная куртка, волосы треплет ветер, лицо так и сияет. На коленях у нее мальчик, а мужчина – Эндрю – обнимает обоих, улыбается. Джон вдруг понял: эти двое по ней скучают, Эндрю и его сын. Она здесь, а не с ними, им ее не хватает. Что же тут странного? Экран погас.

Имелся у нее в школе дружок – или не у нее, а у Хлои? – долговязый, темные волосы острижены «шапочкой», востроносый, а ноздри вечно шелушились. Неплохой парнишка, но в итоге сломался – кажется, наркота? Или шизофрения, Джон точно не помнит. Родители его звонили однажды Джону с Линдой, искали сына у них. С их дочерью он уже несколько лет как расстался и, ясное дело, у них не ночевал, а его мать рассказывала по телефону, как он сунул в кофеварку мертвую птицу, как подозревал, что родители хотят его убить. И вот он пропал, и неизвестно, где он и что с ним. Джону больно было за мать мальчика, даже неловко за ее рвущееся наружу горе, и он порадовался за своих детей: нормальные, здоровые, разлетелись кто куда.

– Может, испечете сегодня с Хлоей печенье с хурмой?

– Кто его станет есть? Ты его и сам не любишь.

– А вот и люблю. – Джона захлестнула обида, пусть он и забыл, какая хурма на вкус. Кажется, скользкая, мыльная, вяжет во рту. – Если не испечь, вся хурма наша сгниет.

А Саше нет дела. Ничего хорошего из детства она не помнит. Например, ту ночь, когда он их всех разбудил, посадил на заднее сиденье пикапа, закутав в одеяла, и повез к водохранилищу, там развели большой костер, и дети сидели вокруг огня, постелив на влажную землю полотенца, жарили на прутиках зефир. На рабочем столе у него стояла когда-то фотография: дети, сонные и счастливые, в старых куртках веселых расцветок, – как вдруг получилось, что это ничего уже не значит? Или тот месяц, когда дети болели ветрянкой и спали в родительской спальне на полу, застеленном простынями, голышом, намазанные лосьоном, а слив забился от овсяных ванн. Столько было хворей, переломов, вывихнутых рук, шишек!

А теперь им все равно. В детстве Саша столько раз смотрела «Волшебника из страны Оз», что порвалась видеопленка.

– Помнишь, как ты любила «Волшебника из страны Оз»?

– Что? – нахмурилась Саша.

– Прямо-таки помешалась на нем, пересматривала раз двадцать пять, а то и больше. Да, больше, даже пленка порвалась.

Саша молчала.

– Так и было, – сказал Джон.

– Это не я, а Хлоя.

– Ты.

– Точно Хлоя.

Он старался не обижаться, разбудить в себе теплые чувства.

Канун Рождества, а на стоянке возле торгового центра полно машин. Все ходят по магазинам, нет бы дома побыть, с семьей, – пора бы уже привыкнуть, думал Джон. Еще недавно это считалось дурным тоном, все равно что отвечать на телефонные звонки, когда с тобой разговаривают, но раз уж теперь так принято, ничего не поделаешь, такова жизнь.

– Высади меня здесь, – попросила Саша. – Так удобнее. А обратно когда – часа через три? Встретимся здесь?

* * *

Джон решил заехать на работу, проверить, все ли в порядке; там, ясное дело, никого не оказалось – на стоянке ни одной машины, отопление выключено, и все-таки приятно включить компьютер, посидеть за рабочим столом, разобрать почту. Подписать несколько чеков. Хорошо здесь, в кабинете, когда тихо. Джон свернул воронкой лист бумаги, набрал тепловатой воды из фонтанчика, хлебнул. Пора наконец заказать настоящие бумажные стаканчики. Линда прислала сообщение: звонил сосед, Зеро выбрался из дома, пробежал немного вдоль улицы, там его и нашли.

Все хорошо?

Да, – прислала ответ Линда.

Еще недавно она говорила, что после Рождества надо бы усыпить Зеро, но теперь, с кардиостимулятором, кто знает. Может, он и Джона переживет. Через час ему забирать Сашу. В ящике стола завалялся злаковый батончик, Джон разорвал упаковку, посыпались крошки. Джон отправлял в рот кусочки и с аппетитом жевал. Маргарет уехала к сыну в Чикаго; на доске над ее столом фотографии внука, на столе – банка чая и тюбик крема для рук, которым она усердно пользуется. На календаре – бесплатном, из магазина стройматериалов – январь, Маргарет перевернула перед отъездом. Джон глянул на часы. Рано или поздно придется уходить, но спешить он не станет.

* * *

Объехав вокруг стоянки, он увидел Сашу – та стояла, прислонившись к столбу, закрыв глаза. Спокойная, безмятежная, волосы заправлены за уши, руки в карманах Хлоиной толстовки. Если он правильно помнит, Сашу в этот колледж не взяли, вечно ей не везет. Джон опустил стекло справа.

– Саша!

Молчит.

– Саша! – позвал он громче. – Зову тебя, зову, – сказал он, когда та наконец подошла. – Не слышишь?

– Прости, – ответила она, садясь в машину.

– Так ничего и не купила?

Саша на секунду смутилась.

– Ничего не приглянулось.

Джон стал выезжать со стоянки. Асфальт был мокрый – дождь прошел, а он и не заметил. Водители включали ближний свет.

– Вообще-то, – сказала Саша, – к одежде я не особо присматривалась. Я в кино ходила.

– Да? – отозвался Джон. Непонятно было, какого ответа она от него ждет. Он застыл с каменным лицом, сжимая руль. – Ну и как?

Саша пересказала сюжет.

– Грустно, – вздохнул Джон.

– Еще бы, – кивнула Саша. – Все этот фильм нахваливают, а по мне, так дурацкий.

Между ними на сиденье пискнул Сашин телефон.

– И все-таки зачем люди ходят в кино на грустные фильмы? – недоуменно вопросил Джон.

Саша молчала, сосредоточенно набирала текст, лицо было в отсветах экрана. Как же быстро стемнело! Джон включил ближний свет. Снова пискнул телефон, и Саша улыбнулась, чуть заметно, про себя.

– Можно я позвоню Эндрю? Всего минуточку. Спокойной ночи пожелать. Там уже поздно.

Джон кивнул, глядя вперед, на дорогу.

– Привет, извини, – заговорила Саша тихо, в телефон. – Нет, я в машине.

И засмеялась чуть слышно, с придыханием, расслабленно откинулась на сиденье, и Джон, затормозив у светофора, невольно повернулся к ней ухом, вслушиваясь в ее слова, будто пытаясь уловить в них скрытый смысл.

Лос-Анджелес

Был еще только ноябрь, а витрины уже потихоньку украшали к Рождеству: картонные Санта-Клаусы в темных очках, искусственный снег на окнах, точно сыпь; как будто холод – это не всерьез. С тех пор как Элис сюда переехала, здесь ни капли дождя не упало, дни стояли ясные. В городке, где она выросла, сейчас хмуро и снежно, в пять вечера уже темно – солнце садится за маминым домом. А в новом городе все по-другому: бездонная синь, легкие платья, дни текут беззаботно и радостно. Конечно, спустя несколько лет, насмотревшись на пустые бассейны и побуревшие газоны, она поймет, что вечного солнца не существует в природе.

Служебный вход в магазин располагался сзади, через проулок. Дело было еще до судов, когда торговая сеть была на подъеме и всюду открывались филиалы. Продавались там дешевые вульгарные шмотки ярких расцветок, будто бы для спортсменов-любителей: носки без пятки, беговые шорты, словно секс – тоже своеобразный вид спорта. Элис работала в главном магазине, самом большом и людном, стоял он на бойком месте – на углу близ океана. Покупатели притаскивали на подошвах песок, а иногда смолу с пляжа, и уборщицы вечерами отскребали ее от пола.

Сотрудники обязаны были носить фирменную одежду, и Элис, когда ее брали на работу, кое-что выдали бесплатно. Дома, вытряхнув на кровать сумку, она подивилась изобилию, с одной лишь оговоркой: одежду ей подбирал менеджер, и все оказалось тесновато, на размер меньше, чем надо. Брюки жали между ног, а на животе оставляли красный отпечаток молнии, блузки собирались в складки под мышками. По дороге на работу, сидя за рулем, она ждала до последней минуты, чтобы втянуть живот, застегнуть брюки.

Внутри магазин сиял белизной, неоновые вывески чуть слышно гудели. Заходишь и будто попадаешь внутрь компьютера. Элис приезжала к десяти утра, но свет и музыка создавали здесь вечный полдень. На стенах висели большие фотографии, черно-белые, зернистые: девушки в фирменных трусах, с мосластыми коленками, смотрят в камеру, прикрыв маленькие грудки. Волосы у моделей были немытые, кожа отливала жирным блеском. Такие неухоженные они, наверное, выглядят доступней, предположила Элис.

В зале работали только девушки – парни ютились в подсобке: паковали, распаковывали, клеили ценники, вели складской учет. Им нечего было предложить, кроме грубой силы. Лицом фирмы служили девушки, это они открывали доступ к коллекции. Обходили каждая свой сектор этажа, раздвигали вешалки, чтобы одежда висела на равном расстоянии, выуживали из-за перегородок упавшие блузки, прятали трико, испачканные помадой.

Перед тем как развесить одежду, ее гладили, чтобы оживить, навести лоск. Когда Элис впервые открыла коробку футболок со склада и увидела их вместе – скомканными, без ценников, – то с пронзительной ясностью поняла, чего они на самом деле стоят: дешевка это, все без исключения.

На собеседование Элис принесла резюме – потрудилась распечатать в копировальной студии, и даже папочку купила, чтобы не помялось, но никто на него и не взглянул. Джон, менеджер, лишь вскользь поинтересовался, где она раньше работала. Под конец их пятиминутной беседы он велел ей встать на фоне белой стены, щелкнул цифровым фотоаппаратом:

– Улыбнись хоть чуть-чуть.

Фотографии, как позже узнала Элис, отправляли начальству на утверждение. Если ты им подходишь, тот, кто проводил собеседование, получает премию в двести долларов.

Элис легко втянулась в рабочий ритм. Вешаешь на стойку вещь за вещью, принимаешь одежду из рук незнакомцев, провожаешь их в примерочную, открыв ее ключом на шнурке, что висит на запястье, – ты здесь власть, хоть и низшая ее ступень. В голове стоял туман – впрочем, довольно приятный. Завтра получка, весьма кстати – через неделю ей платить за комнату и по кредитам. Комната, к счастью, обходится недорого, пусть квартира, где они ютятся впятером, и плохонькая. Комната Элис только тем и хороша, что там ничего нет, за три месяца Элис даже кроватью не обзавелась, так и спала на матрасе.

В этот час магазин опустел – бывали там странные затишья, без намека на закономерность, – но вот зашла девочка-подросток, таща за собой отца. Тот маячил чуть поодаль, пока дочь хватала тряпку за тряпкой. Протянула отцу толстовку, и он вслух прочитал цену, глядя с укором на Элис.

– За какую-то кофту? – переспросил он.

Дочь явно смутилась, и Элис участливо улыбнулась отцу – мол, не все в мире можно изменить. Да, цены на одежду заоблачные, Элис ничего не стала бы здесь покупать. А в дочери она узнала себя подростком – вспомнились вечные жалобы матери на дороговизну. Вспомнилось, как братишка окончил восьмой класс и они пошли отмечать в ресторан, где в меню были вделаны светодиоды, и мать, не в силах удержаться, проговаривала вслух цены, прикидывая, во сколько обойдется им праздник. Все подвергалось суровой оценке: а стоит ли оно потраченных денег?

Отец в итоге сдался, купил толстовку, две пары легинсов и платье цвета металлик, и Элис поняла, что ворчал он только для виду, девчонка ни в чем не знает отказа, и Элис уже не сочувствовала отцу, когда тот протянул кредитку, даже не дожидаясь, пока на экране высветится сумма.

* * *

У Уны тоже была смена по субботам. Ей было семнадцать – лишь чуть моложе Шона, брата Элис. Но Шон совсем из другого теста. Румяный, с аккуратно выщипанной бородкой. Строит из себя взрослого, опытного, на заставке телефона у него грудастая порнозвезда, а повадки щенячьи. По вечерам он готовит на плите кесадильи, без конца слушает одну и ту же песню, «Не играй со мной», и весело подпевает, а лицо у него совсем детское, нежное.

Уна проглотила бы Шона с потрохами; родители у нее адвокаты, на шее она носит черную бархотку, а учится в частной школе, где играет в лакросс и ходит на факультатив по исламскому искусству. Смелая, раскованная, уже знает цену своей красоте. Девочки-подростки сейчас как на подбор красавицы, не сравнить с Элис и ее подругами в их годы. Нынешние подростки откуда-то знают, как ухаживать за бровями. На Уну заглядываются извращенцы – эти всегда приходят одни, поглазеть на продавщиц в мини-юбках и трико в обтяжку, как на рекламных плакатах. И подолгу торчат в магазине – разглядывают какую-нибудь белую футболку, болтают на весь зал по телефону. Из кожи вон лезут, лишь бы их заметили.

Когда один такой впервые при Элис прижал Уну к стенке, Элис утащила ее в подсобку, придумав ей поручение. Но Уна лишь посмеялась – ее ведь не обижают, и одежды эти типы покупают горы, Уна сама их весело провожает к кассе. И за каждого ей положен процент.

Начальство предложило Уне сняться в рекламе магазина – денег ей не обещали, только бесплатную одежду. Уна загорелась, а мать ни в какую, отказалась подписывать согласие. Уна мечтала стать актрисой. Вот горькая правда об этом городе: тысячи будущих актрис ютятся в квартирах-студиях, отбеливают зубы, часами бегают на пляже или в спортзале – столько энергии пропадает зря! Может быть, Уна мечтала стать актрисой по той же причине, что и Элис: обеим внушили, что им положено к этому стремиться. Хорошенькой девушке, по общему мнению, прямая дорога в кино, все ее убеждают не транжирить красоту, мудро ею распорядиться. Как будто красота – это твой капитал, а значит, и большая ответственность.

Курсы актерского мастерства – единственное, за что мать Элис согласилась платить. Наверное, ее грела мысль, что Элис к чему-то стремится, ставит цели, и курсы – это вроде кирпичиков, ступеней, а удастся ли применить полученные знания – дело десятое. Каждый месяц мать присылала чек, иногда вкладывала в конверт комикс из воскресной газеты, но ни разу не написала и двух строк.

Занятия вел бывший актер за пятьдесят, моложавый для своих лет. Тони, загорелый блондин, от своих подопечных требовал безусловной преданности, и, на взгляд Элис, это было чересчур. Занимались они в местном клубе по интересам, в зале с дощатым полом, где вдоль стены стояли складные стулья. Ученики ходили по залу в носках, и запах стоял там влажный, домашний. Тони держал чай редких сортов, и чаепития превратились в настоящий ритуал. «Спокойствие», «Крепкий сон», «Заряд бодрости». Ученики, сжимая в ладонях кружки, шумно вдыхали аромат – каждому хотелось, чтобы чай у него был вкуснее, чем у соседа. Разыгрывали этюды, делали упражнения, разучивали бредовые скороговорки, повторяли друг за другом движения, а Тони смотрел, сидя на раскладном стуле, и обедал – выуживал из пластиковой миски мокрые листья салата, поддевал вилкой зеленые бобы.

Одно упражнение Тони называл «Собачья площадка» – они расхаживали по залу стайкой, заглядывая друг другу в глаза.

– Иэн, – говорил Тони с места, усталым голосом, – мы не изображаем собак, спрячь язык.

Каждое утро Элис получала по электронной почте вдохновляющую цитату от Тони:

НЕТ ТАКОГО СЛОВА «ПОПРОБУЮ» – ИЛИ ДЕЛАЕШЬ, ИЛИ НЕТ.

ДРУЗЬЯ – НАШ ПОДАРОК САМИМ СЕБЕ.

Элис не раз пыталась отписаться от рассылки. Писала руководителю студии, потом – самому Тони, но цитаты все равно сыпались в почтовый ящик. Вот сегодняшняя:

СТАРАЙСЯ ДОПРЫГНУТЬ ДО ЛУНЫ.

И ЕСЛИ НЕ ПОЛУЧИТСЯ – ХОТЯ БЫ УПАДЕШЬ НА ЗВЕЗДУ.

Элис, к стыду своему, узнавала на улицах знаменитостей. Как ни старалась она отводить глаза, взгляд невольно к ним возвращался – сразу ясно, что они звезды, даже если не знаешь имен. Было в их чертах что-то знакомое, притягательное. Даже третьеразрядных актеров она узнавала, их лица без труда извлекались из памяти.

В тот день в магазин зашла женщина – не актриса, жена актера, знаменитого, всеми любимого, хоть он и был неказистый, бледный. Жена тоже была страхолюдина. Дизайнер украшений. Элис это откуда-то знала, как и ее имя, – просто знала, и все. Пальцы в кольцах, на груди серебряная подвеска. Наверное, ее собственной работы, подумала Элис и представила, как эта женщина, дизайнер украшений, ведет машину по залитой солнцем улице и решает завернуть в магазин, как будто время – тоже ее богатство, и она вольна им распорядиться как угодно.

Элис подлетела к женщине, хоть та и была в секторе Уны.

– Вам помочь?

Женщина обратила к Элис простоватое лицо, заглянула в глаза. Видимо, поняла, что Элис ее узнала и предложение помочь, само по себе лицемерное, лицемерно вдвойне. И ничего не сказала, а продолжала лениво перебирать купальники. А Элис, по-прежнему улыбаясь, бегло и безжалостно отметила про себя все изъяны в ее внешности – сухую кожу под носом, безвольный подбородок, ноги-тумбы в дорогих джинсах.

* * *

В обеденный перерыв Элис, подставив лицо осеннему солнцу, грызла яблоко. Океана отсюда не было видно, лишь россыпь домиков на берегу да верхушки хилых пальм вдоль дощатого настила. Яблоко оказалось вкусное, с белой хрустящей мякотью, чуть с кислинкой. Огрызок она швырнула в кусты гортензии возле настила. Вот и весь обед; скоро ее одолеет приятный легкий голод, обострит все чувства.

Уна вышла на заднее крыльцо покурить, стрельнув у Джона сигарету, и для Элис тоже выпросила. Старовата она, наверное, для дружбы с Уной, да какая разница? Между ними установилось легкое, непринужденное согласие, смиренное товарищество, и в их тесном рабочем мирке Элис не мучили вопросы о том, куда катится ее жизнь. Элис вновь пристрастилась к сигаретам, впервые после школы. Где сейчас бывшие одноклассники, она не знала, разве что мелькали иногда в Сети фото с помолвок – парочки, держась за руки, шагают вдоль железнодорожных путей в золотой предзакатный час. Парни в манишках, как допотопные бармены, – откуда пошла эта мода? Или еще хуже: парочки резвятся на берегу океана или целуются под деревьями, рядом с каким-нибудь памятником природы или на фоне дурацкого заката. А там и фотографии детей не заставляли себя ждать: младенцы на пушистых ковриках, свернувшиеся, словно креветки.

– Это был тот, – говорила ей Уна, – чернявый.

Элис пыталась припомнить, бросился ли ей кто-то в глаза. Нет, никто.

Заявился он сюда днем, рассказывала Уна, хотел купить ее белье. Уна так и прыснула, увидев, как вытянулось у Элис лицо.

– Вот умора! – Уна лениво убрала с глаз длинную челку. – Ты в Сети поищи, там такое, просто ахнешь!

– Просил ему написать?

– Да ну, – мотнула головой Уна. – Он сказал: «Я тебе дам пятьдесят баксов, а ты сейчас же пойдешь в туалет, снимешь трусы и отдашь мне».

Элис ожидала, что Уна испугается, расстроится, – нет, ничего подобного. Даже наоборот, ее это развеселило – тут Элис все поняла.

– Ты же отказалась?

Уна улыбнулась, стрельнула глазами, и у Элис тоскливо упало сердце, нахлынула странная смесь чувств, тревога пополам с завистью, вдобавок непонятно, кто тут жертва обмана. Элис хотела что-то сказать, но смолчала. Теребила на пальце серебряное колечко, в руке догорала сигарета.

– Зачем? – недоумевала Элис.

Уна рассмеялась.

– Не придуривайся, тебе ведь тоже приходилось. Все понимаешь.

Элис облокотилась о перила.

– А вдруг он что-нибудь учудит – не боишься? Узнает, где ты живешь, станет преследовать?

Уна скорчила недовольную гримасу.

– Я тебя умоляю! – И принялась разминать ноги – то встанет на цыпочки, то опустится. – Даже прикольно, если меня кто-то станет преследовать!

* * *

Мать Элис отказалась дальше платить за актерские курсы.

– Но я же продвинулась, – уверяла Элис по телефону.

Правда ли? Неизвестно. Тони заставлял их произносить реплики, перекидываясь мячом, ходить по залу походкой от груди, потом – от бедра, лежать с закрытыми глазами на пропахших потом одеялах из чулана. Элис прошла первый уровень, второй стоил дороже, зато занятия дважды в неделю, а раз в месяц – индивидуальное с Тони.

– Не пойму, в чем разница между первым уровнем и вторым.

– Второй более сложный, – объяснила Элис. – Более углубленный.

– Может, стоит передохнуть. Разобраться, так ли тебе это нужно.

Вот и попробуй ей втолковать: если Элис не учится и ничем, кроме магазина, не занята, то остальное – жуткая работа, жуткая квартира – приобретает вдруг новый, мрачный смысл. И рассуждать об этом трезво выше ее сил.

– Я подъезжаю к дому, – сказала мать. – Скучаю.

– И я.

К горлу подступил вдруг ком – вся сумбурная, невысказанная любовь рвалась наружу, – но это длилось лишь миг, и он прошел, а Элис так и сидела одна. Надо отвлечься, подумать о чем-то другом. Элис пошла на кухню, открыла упаковку замороженных ягод и принялась отправлять их в рот, пока не онемели пальцы, пока холод не пробрал до самого нутра, – пришлось встать, накинуть пальто. Элис передвинула стул поближе к окну, к солнцу.

* * *

Правду сказала Уна, объявлений в интернете было полно, Элис в тот вечер целый час их просматривала и диву давалась, сколько на свете извращенцев. Чуть только поднажми, и увидишь темные уголки мира, вылезут на свет тайные бредовые страсти. Поначалу это казалось безумием. А потом, как водится с шутками, чем больше Элис об этом думала, тем спокойней относилась, и то, что прежде не укладывалось в голове, теперь представлялось вполне невинным.

Белье было хлопчатобумажное, черное, плохо сшитое. Элис таскала его с работы – ничего не стоит унести со склада стопку, пока оно еще неучтенное, без ярлычков. Джон должен был всех проверять на выходе, перед ним выстраивалась целая очередь с раскрытыми сумками, но обычно он всех пропускал не глядя. Как всегда, вначале Элис боялась, потом привыкла.

Не так уж и часто это случалось – может, дважды в неделю. Встречи она всегда назначала в людных местах – в сетевой кофейне, на автостоянке спортклуба. Был один парнишка, хвалился, будто у него допуск к гостайне, писал ей с разных адресов. Был толстяк-хиппи в темных очках, принес ей экземпляр своего самиздатовского романа. Был старик за шестьдесят, обсчитал Элис на десять баксов. В беседы Элис не вступала, только отдавала белье, завернутое в два пакета, полиэтиленовый и бумажный, как бутерброды навынос. Некоторые не спешили уходить, но ни один не навязывался. Словом, вполне сносно. Такая уж была полоса в ее жизни – любой неприятной, странной или грязной истории находилось объяснение: что поделаешь, такая сейчас полоса. С этим подходом все можно оправдать, во что бы она ни вляпалась.

* * *

В свободное воскресенье Уна позвала ее на пляж. Один из ее друзей, хозяин дома на побережье, затеял пикник. Элис пришла уже в разгар веселья – музыка из колонок, выпивка на столе, девушка бросает в жужжащую соковыжималку апельсин за апельсином. Дом был светлый, просторный, за окнами мутно блестел океан, разделенный на квадраты оконными переплетами.

Элис было неуютно, пока она не увидела Уну, в джинсовых шортах поверх закрытого купальника. Уна схватила ее за руку.

– Пошли, познакомлю тебя со всеми, – сказала она, и Элис захлестнула волна нежности: до чего же она славная, Уна!

Хозяин, которого звали Портер, сын продюсера, был в компании самый старший – может быть, даже постарше Элис. Видно было, что они с Уной пара – он обнимал Уну за голые плечи, та радостно льнула к нему. У него были жидкие волосы и питбуль в розовом ошейнике. Он наклонился, и пес лизнул его в губы; Элис заметила, как они соприкоснулись языками.

Когда Уна приготовилась снимать на телефон, девушка возле соковыжималки задрала футболку, выставив маленькую грудь. Уна рассмеялась, глядя на Элис.

– Хватит смущать Элис, – обратилась она к девушке. – Что за разврат!

– Да ладно, – отмахнулась Элис.

Уна протянула ей стакан с апельсиновым соком, Элис выпила залпом, кислинка обожгла рот и горло.

Купаться в океане было уже холодно, но на солнце поваляться приятно. Элис съела жирный гамбургер с гриля, сверху политый каким-то странным сыром; сырную корочку она соскребла и бросила в горшок с алоэ. И, прихватив из дома полотенце, разлеглась на песке. Полотенце Уны лежало рядом, а сама Уна топталась на мелководье, шлепая по холодным волнам босыми ногами. С террасы неслась музыка. Откуда-то появился вдруг Портер, плюхнулся на полотенце Уны. В одной руке он держал пиво, в другой – пластиковый судок с оливками, а сверху пачку сигарет.

– Угостишь? – спросила Элис.

На пачке был мультяшный герой и надпись по-испански.

– А сигареты-то детские! – поддразнила Элис, но Портер уже перевернулся на живот, зарылся лицом в полотенце. Элис вертела в руках пачку, глядя на белую спину Портера. И ничуточки он не красивый.

Элис поправила бретельки бикини. Они впивались в плечи, оставляя следы. Она огляделась – на террасе никто в ее сторону не смотрит, Портер лежит лицом вниз – и решила снять лифчик. Завела руки за спину, расстегнула крючки, нагнулась, и лифчик сполз на колени. Что тут такого, она же отдыхает. Элис как можно незаметнее спрятала лифчик в сумку и снова легла на полотенце. Теплый ветерок овевал ей грудь, и она постаралась расслабиться, почувствовать себя красивой.

Элис задремала, а когда открыла глаза, на нее, ухмыляясь, смотрел Портер.

– По-европейски?

И давно он на нее глазеет?

Портер протянул ей пиво:

– Я лишь чуть отхлебнул, угощайся. Я себе еще возьму.

Элис мотнула головой.

Портер пожал плечами и стал не спеша потягивать. Вдоль кромки воды шагала Уна, взметая ногами клочья пены; лица ее издали не было видно, только силуэт.

– Ненавижу ее закрытые купальники, – поморщился Портер.

– Ей идет.

– Сиськи стесняется показать.

Элис слабо улыбнулась, снова надвинула на нос темные очки, скрестила на груди руки будто невзначай. Со стороны океана донеслись голоса, и оба встрепенулись – на частный пляж пробрался чужак. Седой, в пиджаке, немного странный на вид – наверное, бродяга. Приглядевшись, Элис увидела у него на плече игуану.

– Что за хрень? – засмеялся Портер.

Незнакомец остановил одну из подруг Уны, что-то ей сказал, та не ответила, и он двинулся к другой, робкой блондинке.

Портер стряхнул с ладоней песок.

– Я в дом.

Незнакомец тем временем подошел к Уне.

Элис поискала глазами Портера, но его уже не было.

Незнакомец что-то говорил Уне, размахивал руками. Что делать – поспешить на выручку, вмешаться? Но бродяга уже оставил Уну в покое и приближался к Элис, она второпях нацепила лифчик.

– Фото с игуаной желаете? Доллар. – Игуана была шершавая, древняя с виду, и когда старик подвигал плечом, она, будто по заказу, закивала головой, челюсть заходила ходуном.

* * *

Последний покупатель назначил Элис встречу в четыре на стоянке у супермаркета, в том же районе, где она жила. В этот странный, печальный час тьма будто ползет от земли, а небо еще ярко синеет, тени кустов ложатся на дома, сливаясь с тенями деревьев. Элис пришла с работы в хлопчатобумажных шортах и однотонной толстовке – даже не стала прихорашиваться. Белки глаз у нее чуть покраснели от линз, будто она только что плакала.

Стоянка была в десяти кварталах. В этот час даже бетонные коробки казались симпатичными – в пастельных тонах, как где-нибудь в Европе. Элис шла мимо домов побогаче, сквозь щели в высоких заборах виднелись цветущие клумбы, пруды с разноцветными карпами. По вечерам она любила пройтись по окрестным улочкам, рядом с туманным берегом водохранилища. Ей нравилось заглядывать в светлые окна – каждое как пример человеческой жизни, будто иллюстрация из каталога, и можно выбрать любую жизнь, какую пожелаешь. Однажды она подглядывала за уроком музыки, наблюдала, как девочка с толстой косой играет на пианино одни и те же гаммы. Тут и там в окнах мерцали нездешним светом телеэкраны.

Элис посмотрела на телефон – в запасе еще несколько минут. Покупатели задвигали на место тележки, открывались и закрывались автоматические двери. Элис задержалась на разделительной полосе, окинула взглядом машины, снова достала телефон. Братишка прислал сообщение: Скучаю. И смайлик. Он ни разу не выезжал за пределы родного штата – при этой мысли у Элис почему-то щемило сердце.

На стоянку въехал песочного цвета седан и не остановился на свободном месте, а лишь чуть замедлил ход, и Элис сразу поняла: он.

* * *

Элис по-дурацки махнула, и он подъехал. Стекло впереди справа было опущено, и Элис разглядела его лицо, но ей пришлось нагнуться, чтобы встретиться с ним глазами. Неприметный, в брюках цвета хаки и флиске с воротом на молнии. Наверное, женат, подумала Элис, хоть кольца у него и не было. В письмах он подписывался «Марк», но, судя по адресу, звали его Брайан – то ли не умел, то ли не хотел шифроваться.

В машине было на первый взгляд чисто, но на заднем сиденье Элис заметила ворох одежды, посылочную коробку, груду банок из-под газировки. Должно быть, он здесь и ночует, в машине. Он, казалось, спешил, хотя куда спешить, если оба приехали заранее? Вздохнул, будто ему самому неловко. У Элис в руках был бумажный пакет, а в нем другой, полиэтиленовый, с бельем.

– Как лучше… – Она протянула пакет.

– Садись. – Он распахнул переднюю дверь. – На секундочку.

Элис заколебалась, но лишь ненадолго, и скользнула на сиденье, захлопнув за собой дверь. Кому придет в голову ее похитить средь бела дня, в четыре часа, прямо с людной автостоянки?

– Вот так, – сказал он, когда Элис села рядом; теперь он казался довольным. Руки его ненадолго опустились на руль, но тут же зависли в воздухе. Он словно боялся поднять на нее взгляд.

Элис представила, как будет в субботу рассказывать про это Уне. Как обычно – опишет его старым и безобразным, сдобрит все толикой презрения и удивления. Они с Уной привыкли делиться такими историями, приправляя их юмором, – жизнь в их рассказах представала чередой случаев, не оставлявших в душе глубокого следа, а сами они – невозмутимыми, всевидящими. Когда она однажды после работы переспала с Джоном, то, лежа в постели, уже воображала, как распишет все это Уне – как он тыкался в нее своим худосочным членом, как он не мог кончить, и вышел из нее, и помог себе привычно, по-холостяцки. Все можно было стерпеть лишь потому, что скоро это станет историей, сжатой и занимательной, даже смешной.

Элис положила бумажный пакет между ними на приборную доску. Мужчина покосился с показным безразличием, точно ему все равно, что внутри. Подумаешь, средь бела дня на стоянке покупает чье-то белье.

Пакет он взял, но, к счастью, не стал открывать при Элис, а сунул в карман на дверце. Вновь повернулся к Элис, и на лице у него читалось отвращение – не к себе самому, а к ней. Теперь она отработанный материал, живое напоминание о его слабости. Элис испугалась: а вдруг он с ней что-нибудь сделает? Прямо здесь. Сквозь ветровое стекло она окинула взглядом соседние машины.

– А можно деньги? – спросила она дрогнувшим голосом.

Он скривился, будто от боли, и нехотя полез за бумажником.

– Шестьдесят, да?

– Семьдесят пять, – поправила Элис, – вы в письме писали. Семьдесят пять.

Он заколебался, дав ей полное право его ненавидеть, следить холодным взглядом, как он отсчитывает банкноты. Почему он не приготовил деньги заранее? Наверное, нарочно при ней считает, этот Марк, или Брайан, или как его там, – решил ее пристыдить, наказать, потянуть время, помучить ее подольше. Он отсчитал семьдесят пять долларов, но держал их на таком расстоянии, что Элис пришлось тянуться. И улыбнулся, будто укрепился в своем мнении о ней.

В субботу, пересказывая эту историю Уне, Элис кое о чем умолчала – о том, как пыталась открыть дверь машины, а та оказалась заперта.

И как он сказал: «Опа! – Чуть ли не взвизгнул: – Оп-па!» И хотел нажать на кнопку, чтобы дверь открылась, но Элис, обезумев от страха, вцепилась в ручку, сердце выпрыгивало из груди.

– Успокойся, – сказал он. – Пусти, а то не откроется.

Элис уверилась вдруг, что она в ловушке, что ее ожидает страшное насилие. Кто теперь над ней сжалится? Сама ведь напросилась.

– Отпусти, да и все, – сказал он. – Сама же открыть не даешь.

Мэнло-Парк

Он думал о том, как живописен город из окна самолета – будто вышит на скатерти, и можно его свернуть, стряхнув крошки. Удачный вышел образ, Бен был доволен, но тут самолет угодил в воздушную яму, горизонт за окном накренился, два бокала водки с содовой, выпитые перед полетом, запросились обратно. В душе зашевелился бездонный, темный ужас – неужели он умрет, уставившись в экран, вделанный в спинку кресла, под повтор «Фрейзера»?

Приземлились в конце концов благополучно – подумаешь, чуточку взмок да порвал от волнения салфетку. До чего же быстро забылась смертельная угроза – соседка Бена уже отстегнула ремень, готовая вскочить и потянуться к багажной полке.

Бен не торопился отстегиваться. Спешить некуда, к багажной вертушке бежать не надо: Бен всегда с собой берет только ручную кладь и этим гордится, да и летит он всего на пять дней. В самолете он успел поработать – прочитал свежий черновик, что прислала автор-«невидимка». Девушка она славная и пишет неплохо, хотя книга, разумеется, дрянь. Воспоминания Артура: детство в Канзасе, Стэнфорд, Мэнло-Парк, основание компании, небывалый успех в восьмидесятых. Закончить книгу Артур хотел длинной нудной главой о своем несправедливом изгнании, о захвате компании советом директоров. Артур считал себя жертвой судьбы, винил в своем крахе происки хитроумных врагов, а не утечку информации. Может быть, потому он и нанял редактором Бена – решил, что оба они жертвы, мученики, пусть Артур, возможно, все-таки будущий миллиардер, чего не скажешь о Бене.

Книгу Артур задумал как одиссею, просьбу эту он не раз повторял в письмах – длинных, зачастую ночных, без знаков препинания, и чем дальше, тем больше в них было надрыва, и никаких восклицательных знаков не надо. Читал ли Бен Кастанеду? – вопрошал Артур. А Роберта Макки? Знает ли он, что такое темная ночь души?

Бен затолкал рваную салфетку в карман на сиденье, откинулся на спинку, включил телефон. Дурное предчувствие, только и всего. И все-таки хорошо, что он в другом часовом поясе – отстал на три часа от Нью-Йорка, будто выпал из времени. Элинор больше не отвечала на сообщения, даже если Бен писал, что совсем пропадает, намекал на самоубийство. Последнее его сообщение было: Умоляю тебя! Она молчала уже несколько месяцев – с тех пор как узнала о начале служебного расследования.

С недавних пор знаменитости повадились убивать себя по-новомодному – вешаются на дверных ручках. У Бена своя теория, чем этот способ хорош: просто, без боли и не так позорно, как другими средствами, он читал, что даже со стула вставать не нужно. Куда проще, чем сигануть с крыши или с моста, не так театрально. Он однажды звонил по телефону доверия для самоубийц – после ухода Элинор, но до того, как его официально уволили. Звонил в основном ради того, чтобы рассказать потом Элинор, – и сразу пожалел, хотел от унижения повесить трубку, но не смог, а стал машинально, как робот, объяснять дежурному, что с ним происходит, а тот с навязчивым любопытством расспрашивал, что и кому Бен сделал.

Пришло сообщение от помощницы Артура, что его будет ждать машина (черная «сузуки кидзаси», 7780). И знакомый Стивена все-таки объявился, адрес прислал. Бен посмотрел, где это – не так уж и далеко, совсем небольшой крюк. Водитель наверняка не откажет. Бен успокоился.

Пассажирка в соседнем кресле вздохнула, глянула на табло, не пора ли уже. Едва раздался сигнал, она вскочила, хотя с места было не сдвинуться, пока толпа в проходе не потянется к трапу.

* * *

Неудачный выдался у него год. На самом-то деле времени прошло больше, но проще это считать годом, по-школьному, – отгородиться от этого кошмара, расценивать его как обособленный отрезок времени, ни с чем больше не связанный. Бен сутками просиживал перед телевизором, хоть и не мог больше смотреть передачу Элинор, где звезды узнавали о своих корнях. Сколько бы ни повторяла Элинор мягким западным говорком, что передача дурацкая, зрителям все равно она нравилась – люди с радостью смотрели часовой выпуск лишь ради того, чтобы узнать, что Гарри Конник Младший – дальний потомок Буффало Билла.[2]

Он снова начал курить, глотать всякую химию – исключительно таблетки, ничего запрещенного, он же взрослый, ответственный человек. А все Стивен – светловолосый, с детской мордашкой, зачастил к нему с пламенными речами против преемницы Бена, с уверениями, что без него все разваливается. С идеями новых совместных проектов: подкаст, интернет-сериал, богатенький парниша, к которому можно обратиться за деньгами, хоть Стивен и не уточнял когда. «После фестивалей», – говорил он уклончиво.

Бен всегда умел найти подход к богачам. Этого требовала его прежняя работа – умения очаровать, подольститься к толстосумам, чьи дома появляются на страницах журнала: твоя задача – придать их жизни глубину, утонченность, а они в долгу не останутся – или денег пожертвуют, или вступят в совет директоров, упрочив вашу связь. Богатые внушают чувство, что ничего невозможного нет, ведь для них это так и есть. Если крутишься с ними рядом, то проникаешься верой в изначальную доброту мира, чувствуешь себя избранным, неуязвимым. Бен тоже поддался магии денег – верил, даже после всего, что ему не дадут пропасть. Но все эти люди куда-то делись, лишь один член совета директоров замолвил Артуру словечко за Бена, порекомендовал его как редактора – из чувства справедливости. Или жалости.

Встречи со Стивеном воодушевляли Бена – они строили планы, а в пепельнице потихоньку росла гора окурков. А после ухода Стивена наваливалась тоска. Нельзя ему курить, не стоит водиться с юнцами чуть за двадцать. Голова гудела, будто стянутая обручем, всплывали обрывки песен, Бен напевал вслух и улыбался.

Однажды он ездил вечерним экспрессом на встречу с другом юности, пропустить по стаканчику. Друг якобы предлагал ему работу, но Бен знал, что это всего лишь видимость, у работодателей он в черном списке. Надолго ли? Кто-то наверняка знает, держит в уме определенный срок, в зависимости от того, насколько серьезны его прегрешения, – но, так или иначе, ему ничего не говорят.

Он опаздывал, бежал задыхаясь, перепрыгивая через две ступеньки. Миновав турникет, он облегченно вздохнул: поезд еще стоял у платформы. Двери были закрыты – черт! – но вдруг открылись, издав что-то вроде натужного вздоха. Отлично! Но тут Бен понял: он на платформе один и вагон пустой. Его охватил ужас. Бен решил уехать следующим, вот и все. Но поезд не отправлялся, так и стоял с открытыми дверьми у перрона. Бен смутно чувствовал: садиться в вагон нельзя. Поезд ждет только его одного. Сесть на него – значит покинуть этот мир и очутиться в другом, чуждом. Бред, конечно, – мало ли почему он задерживается, – но поезд стоял очень долго, не трогался, и страх в душе Бена нарастал с каждой секундой. Поезд не тронется, пока он не сядет. Бен точно это знал. Оранжевые кресла были ярко освещены, кондуктор стоял к Бену спиной, это и было почему-то страшнее всего, кондуктор без лица.

* * *

– Как долетели, хорошо? – спросил водитель.

– Да, спасибо.

Сумку Бен поставил рядом с собой на заднее сиденье.

– Повезло нам с вами, – сказал водитель, вырулив на дорогу, по которой машины выезжали из аэропорта. – В сторону юга пробок сейчас нет.

– Вот что, – Бен подался вперед, – вы не против сначала в другое место заехать? Недалеко, я проверял. Можно сказать, на секундочку.

Водитель пожал плечами – то ли не против был сделать крюк, то ли так выражал недовольство. Протянул Бену свой телефон в толстом камуфляжном чехле:

– Вбивайте адрес.

Навигатор привел их в квартал близ океана – бежевые домики, двери в испанском стиле, дощатые настилы в морском тумане. Улицы шире нью-йоркских, людей на тротуарах меньше, одни студенты, ждут поезда. Все в куртках и вязаных шапочках, поеживаются от сырости. Две девушки, застегнутые в одну фуфайку, смеясь, ковыляют по платформе, будто шестилапый диковинный зверь.

– Припарковаться? – спросил водитель, подъехав к оштукатуренному зданию.

– Не надо, я на минутку в самом деле.

* * *

Дверь открыл заспанный парень – босиком, глаза закрываются на ходу, а все равно строит из себя делового. Взгляд он направил мимо Бена, в пустой коридор.

– Я вас ждал чуть позже. – Он сунул ноги в сандалии, стоявшие под дверью. – Проходите.

В комнате на диване сидела девушка в старомодном приталенном платье.

– Это друг Стивена, – объявил хозяин.

– Здрасте. – Девушка устроилась, поджав под себя ноги, натянув на колени юбку-колокол. Волосы у нее были цвета красного вина, Бену этот цвет напомнил начало девяностых.

– А вы откуда знаете Стивена? – спросил парень, достав коробку для рыболовной снасти, и поманил Бена к кухонному столу.

– Он мой помощник, – объяснил Бен. Вернее, бывший помощник, да какая теперь разница? – Он дал мне ваш телефон.

– Славный он малый, Стивен.

– Отличный малый.

Этот вымученный разговор должен был придать сделке видимость нормальности, обыденности.

– Да, надо бы проведать как-нибудь Стивена, – сказал парень.

– Ты же не любишь Нью-Йорк, – подала голос с дивана девушка. – Ты же говоришь, там… – она задумалась, захлопала глазами, – ужасно.

Она повернулась к столу, лучезарно улыбнулась Бену. А вдруг она знает, кто он такой? Слышала, в чем его обвиняют? Да ну, глупости, откуда ей знать? Когда Бен уходил, девушка, зевнув, помахала ему с дивана.

* * *

Обмен совершен, деньги перешли из рук в руки – все как надо. Как в компьютерной игре – все препятствия позади, награда завоевана, слышен радостный перезвон. На лестнице Бен попытался проглотить таблетку, но тут же закашлялся, пришлось остановиться, прижаться к стене. Он старался кашлять потише, но получалось лишь сильнее, пока наконец таблетка не раскрошилась в горле.

– Все в порядке? – встрепенулся водитель, когда Бен открыл дверцу.

– Нью-йоркский знакомый. Надо было зайти, кое-что передать.

– Прекрасный город Нью-Йорк, – сказал водитель. – Я там был… сколько же раз – пять?

– Да, – отозвался Бен, – прекрасный город.

Он откинулся на сиденье, в машине было тепло от печки. Он тоже когда-то думал, что Нью-Йорк – прекрасный город. Славный город. К Бену приезжал туда в гости брат, всего однажды. Бедняга Джуд, живет теперь в интернате в Лонг-Бич, думает, что вся его жизнь – телешоу, что на него смотрят зрители. Мать однажды водила вокруг головы Джуда металлоискателем, уверяла, что он заглушает голоса. Как ни странно, помогло. Хоть ненадолго.

Джуд приезжал к нему в Нью-Йорк еще до болезни, хотя звоночки, пожалуй, уже были. Даже если и были, Бен за своими заботами не замечал странностей в жизни брата. В тот год Бена повысили – журналисты брали у него интервью, угощали обедами, где вино лилось рекой, звонили его университетским преподавателям, расспрашивали о его успехах в науках; он получал по электронной почте поздравления от тех, кого когда-то боготворил, а на банкетах отмерял порциями свое внимание, как будто это ограниченный ресурс, – да так оно, собственно, и было. Предложения Элинор он еще не сделал, но все к тому шло. Это было время необычайного везения, пусть вслух об этом никто не говорил, даже думать не смели, – не было причин полагать, что это когда-нибудь кончится.

Бен не любил вспоминать тот единственный приезд Джуда – как между ними сгущалось молчание, как он нарочно прятал от брата Элинор.

– Может, сходим в клуб? – предложил в один из вечеров Джуд, стоя в новой рубашке, наглухо застегнутой.

На Восточном побережье Джуд был впервые. Старший брат – когда-то он казался Бену всезнающим; это он учил Бена пользоваться видеокамерой, а однажды, когда Бену было двенадцать, при всех двинул его под дых. Бен не пошел с Джудом в клуб, не водил его на Эмпайр-Стейт-билдинг, относился к нему с пренебрежением – за примерами далеко ходить не надо.

Город остался позади. Кругом зеленели холмы, вдоль каньонов стелился туман. Кое-где сквозь густую зелень проглядывала почва, ярко-рыжая.

– В отпуск? – спросил водитель.

– Нет, по работе, – ответил Бен, дав понять, что не настроен разговаривать, но водитель намека не уловил.

– Что за работа?

– Книга, – сказал Бен. – Работаю над книгой.

– Ух ты, книгу написали! – Водитель восхищенно покосился на него в зеркало.

Бен тут же насторожился, ощетинился.

– Я только редактирую, а писал не я.

– Значит, кто-то другой пишет? – Бен не видел лица собеседника, но без труда мог представить. – А вы только причесываете? Неплохо устроились!

Да, его есть за что презирать. Знал бы этот человек, что Бену и так несладко, что он и без того наказан свыше. Да что толку об этом думать, разглядывать прошлое под разными углами, представлять, что все могло бы сложиться иначе. Бен в последнее время пристрастился к телевизору, вот и стал верить в счастливые повороты судьбы, считать жизнь гибкой, податливой – люди пекут кексы в форме цветов или щенят и выигрывают за это тысячи долларов, Гарри Конник Младший одной крови с Буффало Биллом. В Нью-Йорке уже сумерки, а здесь белый день – разве не чудо?

Красота за окном заставила Бена забыть, что его благодушие искусственное, – это начала действовать таблетка, дыхание перехватило, будто от нежданной радости, он вдруг расчувствовался, его захлестнула благодарность ко всем вокруг: и к водителю за то, что согласился изменить маршрут, и к Артуру – оплатил поездку, машину за ним прислал. И даже сейчас верит, что Бен чего-то стоит.

Как там сказано в последнем варианте книги? Любую мечту можно осуществить. Любую. До чего старомодно, в духе Нормана Винсента Пила! Но и сам Артур уже немолод – под шестьдесят? Бен, у[3] ткнувшись лбом в стекло, почувствовал, как машина поворачивает. Когда же они съехали с магистрали? Кругом зеленели влажные, мшистые холмы, как где-нибудь в Хоббитании, – мать читала им с Джудом Толкиена, когда они были маленькие. Она всегда читала им на ночь при свече – довольно странный воспитательный прием, если вдуматься. Бен поднял голову – водитель сверлил его взглядом. Машина стояла.

– Ну что? – Водитель откашлялся. – Готовы?

Бен понял, что стоят они уже давно. Хотел расплатиться, но денег шофер не взял.

– Уже оплачено, – сказал он, махнув рукой. Казалось, ему неловко.

* * *

Новомодная штука, сказал Бену Артур, жабий яд, похлеще аяуаски, и действует дольше, и, признаться, он, Артур, побаивается, слишком уж забористое зелье, но ведь затем и стоит принимать, разве нет? Знает ли Бен, что если официально зарегистрировать религиозную группу, то можно ввозить кое-какие вещества для церемоний беспошлинно и ничего за это не будет? Знает ли Бен, что Штаты могут отключить интернет в другой стране?

– В целом государстве, – Артур присвистнул, – чик – и нет связи! Вот бы здесь такое провернуть, уберечь нас от самих себя, да только никто на это не пойдет.

Артур был в рубашке поло и спортивных брюках, лицо морщинистое, как у комика, привыкшего улыбаться, а в огромных лапищах – металлическая фляга с водой, откуда он все время отхлебывал. Он показал Бену свое фото с Папой Римским, и это смахивало на шутку, как и то, когда Артур записал имя Бена на клочке бумаги и дважды подчеркнул. Они сидели в гостиной старого викторианского особняка, где Артур устроил зачем-то студию звукозаписи.

– Вы играете на чем-нибудь? – поинтересовался Бен.

Артур обвел ласковым взглядом микрофоны.

– Нет, пока не пробовал.

Артур хотел пройтись для начала по первой главе, страница за страницей – точнее, слово за словом. Наверняка у Артура нашлись бы и другие дела, каждая минута у него была на вес золота, но он, казалось, не спешил, готов был посвятить день кропотливой работе. Он заставлял Бена читать вслух предложение за предложением, а сам сидел с напряженным лицом, прикрыв глаза, вникая в каждое слово.

– Хорошо, – повторял Артур веско. – Очень хорошо.

Бену ни с кем еще не приходилось работать так тщательно, но ему, пожалуй, нравилось – так он и представлял труд редактора, когда учился в школе. Иногда Артур взбрыкивал неизвестно почему – настаивал на британской орфографии, возражал, когда Бен заменил «девушку» на «женщину». Оборвав Бена посреди предложения, он встал с кресла, потянулся к потолку, наклонился, постоял, слегка раскачиваясь вправо-влево.

– Киваешь, будто говоришь «да», потом качаешь головой – «нет», – приговаривал он в такт своим движениям. – Хорошая разминка для шеи.

Артур выпрямился, отдуваясь, весь красный.

В разгар рабочего дня зашел какой-то человек, подсел к ним. Артур его не представил. Бена тот едва удостоил взглядом. Был он в очках без оправы и в спортивной куртке, даже не снял ее. Бен с Артуром разбирали главу о том, как Артур бросил Стэнфорд, а гость рассеянно слушал, на лице была написана скука.

– Не найдется ли… – начал он, – перекусить, что ли?

Артур отправил с телефона сообщение, и зашла помощница, уже другая, не та, что открывала Бену ворота. Эта была помоложе и, судя по внешности, откуда-то из Европы.

– Угостим Дэйва с Беном книшами, – велел Артур, – как в прошлый раз.

Девушка смущенно рассмеялась.

– Книшами, – повторила она с акцентом.

– Книшами, – неуклюже передразнил ее Дэйв. Девушка так и зашлась от смеха.

– К-нишами, – выговорила она, – к-нишами.

Артур задержал на секунду ладонь у нее на бедре.

– Правильно.

* * *

Нет, Бен ничего не придумал – Карен, главная помощница Артура, и вправду держалась с ним холодно: то ли начиталась статей, твиттера и прочего, а теперь мысленно обвиняла его во всех грехах, то ли она просто такой человек. Она возила его из гостиницы на краю владений в особняк, где они работали над книгой, и обратно. Бен, конечно, мог бы и пешком дойти, но дорогу размыло дождями, и Карен возила его вкруговую на роскошной машине. В автомобилях Бен не разбирался, но даже он понял, что машина дорогая. Карен, на вид ровесница Бена, носила черные легинсы и спортивные куртки, и фигурка была у нее загляденье. Жила она, как он понял, на территории усадьбы или совсем рядом и работала у Артура уже лет десять.

– Как движется? – спросила она, и Бен, не дослушав, ответил: «Отлично».

Повисло молчание.

Бен хотел спросить Карен, местная ли она, но Карен уже снова заговорила об Артуре, об издании книги. Они открыли небольшое издательство, вошедшее в новую компанию Артура, и готовились распространять книгу среди молодежи, но Бен не вчитывался в настойчивые письма и не высказался о сроках.

– Просто имейте в виду, что книгу мы хотим выпустить к лету, – продолжала Карен. – Артур собирается ее раздавать на музыкальных фестивалях, но, вообще-то, мы думаем, что могли бы и пораньше управиться. Как по-вашему, возможно это?

Не дождавшись ответа, она посмотрела на Бена.

– Да, разумеется, – сказал он. – Еще как возможно.

Ответ, казалось, ее устроил. И верно, в таком месте возможно все. Любую мечту можно осуществить. В этом, повторял Артур, суть книги. Бен процитировал эту фразу Карен в надежде сорвать с нее маску, услышать признание, что начальник у нее псих, но она лишь метнула на Бена взгляд, полный смущения пополам со скукой. Остановившись у гостиницы, мотор она выключать не стала.

– Ну, спасибо, что подвезли, – сказал Бен.

Почему он задержался в машине? То ли по привычке, то ли от скуки он смотрел Карен в глаза слишком долгим взглядом, победно улыбаясь, как в прежние времена. Пустяки, невинная игра – интересно, сделает ли Карен ответный ход. Обаяния ему не занимать. Разве не так о нем всегда говорили?

Он чуть склонил набок голову, улыбнулся еще непринужденней. И Карен наконец тоже улыбнулась, лицо смягчилось. И тут же будто застеснялась, заправила волосы за уши, откашлялась.

– Если что понадобится, пишите, – сказала она. – Сообщу, во сколько Артур завтра решит начать.

* * *

В гостинице он чувствовал себя одиноко. Голые стены, не считая черно-белых фото – пейзажи с облезлыми эвкалиптами, Дженис Джоплин с группой во Дворце изящных искусств. Окно выходило на зеленый простор – дубы, неоновые холмы, крутой обрыв каньона. В номере кофеварка, в холодильнике пусто, только кофе в зернах да банка соды. Интернет просто летал, мобильная связь была отличная, а жаль: будь связь чуть похуже, Бен мог бы надеяться, что Элинор перезвонила, но звонок не прошел.

Артур хотел включить в книгу специальную главу – о возможностях человека, добавить приложение с любимыми цитатами из великих, на отворотах суперобложки разместить свой утренний распорядок. На заставке его телефона высвечивался список целей на месяц. Он не завтракал, а в обед обходился овощным пюре, чтобы объедаться за ужином. Артур не пил спиртное. Артур верил, что йогурт лечит изжогу. Когда Бен ему наскучивал, он стрелял глазами в поисках чего-нибудь интересного, но по привычке продолжал улыбаться. Когда он что-то обдумывал, то вставал и пружинил то на одной, то на другой ноге. Если Бен выходил в уборную – обычно для того, чтобы проглотить таблетку, запив пригоршней воды из-под крана, – то, вернувшись, заставал Артура на ковре в «позе ребенка». «Переходим в “позу трупа”», – говорил Артур и ложился на спину, закрыв глаза. Вот один секрет, сказал как-то Артур Бену доверительным тоном, аудиокниги надо слушать, увеличив скорость в полтора раза, сэкономите время.

Артура беспокоило, признался он Бену, что стиль у писательницы-«невидимки» слегка расхлябанный.

– Я имею в виду темп, – Артур ткнул в страницу ручкой, – движение. А вам не кажется? Читали Стивена Кинга, «Как писать книги»?

Да, определенно, согласился Бен, слабовато. Артур сел поудобнее, хлебнул воды.

– Возьметесь переписать заново? – Артур жестом обвел ворох листов. – Ну, что скажете?

Бен заколебался.

– Я только редактирую, – сказал он, хотя в душе всегда верил, что из него вышел бы неплохой писатель. Может быть, даже великий.

Когда они, по словам Артура, «втянулись», он повез Бена на своей машине проселочными дорогами далеко в сосновые леса. Машина его сияла чистотой, в салоне терпко пахло кожаной обивкой. Артур включил стереосистему, и взревела песня, что была в моде полвека назад; звук из колонок лился со всех сторон, окутывал обоих.

– Нравится вам этот парень? – Артур, пытаясь перекричать музыку, указал на динамики.

Бен кивнул:

– Еще бы!

– Он здесь жил в шестидесятых. Эту песню он сочинил у себя на ранчо – считай, по соседству со мной, – рассказывал Артур. – А вы знали?

Бен мотнул головой.

– Представьте, двадцатилетний парнишка придумал такое! – Артур прибавил звук. – Здесь он разбился. Бац – и врезался в сосну! Хотите, покажу? Место гибели великого человека. Поехали, координаты я отметил. Точные координаты! Такое стоит сохранить.

Артур стал тыкать в экран на приборной доске, двигалась и перезагружалась карта, менялся угол, скользила вдоль нарисованных улиц красная стрелка, словно в компьютерной игре. Иногда сквозь музыку прорезался женский голос: через сто метров поверните налево, на перекрестке поверните направо. Громкость зашкаливала, и Бену казалось, будто они сидят у дикторши во рту.

Судя по карте, они почти добрались, и тут Артур пропустил поворот. Промахнулся, несмотря на четкие указания, и навигатор поднял тревогу. Артур вдруг всполошился, взгляд его заметался между экраном и трассой. Машина, вздрогнув, понеслась быстрее.

– Из-за вас поворот прошляпил! – закричал на Бена Артур с неподдельным гневом.

Даже по-своему приятно, подумал Бен, когда на тебя орут. Не успел Бен открыть рот, как загремел на весь салон женский голос, строгий, неумолимый: «Вы ушли с маршрута, вы ушли с маршрута».

* * *

За три дня отредактировали всего четыре главы. Бен распечатал пятую и стал перечитывать за кухонным столом в гостинице, за бокалом теплого белого вина – в чулане он нашел целый ящик. Этикетка гласила: «биодинамическое». Вино было золотисто-мармеладное, мутное, на зубах оставляло густой осадок.

То ли вино и полтаблетки ударили в голову, то ли пятая глава и вправду сдвинулась с мертвой точки. Бен отхлебнул, перевернул страницу. Выходит, Артур впервые летал самолетом только в семнадцать лет, из Канзаса в Стэнфорд. До чего трогательно: юный Артур спускается по трапу, Калифорния его встречает теплым ветерком. Так мило! Чем дальше, тем больше нравился ему Артур.

Может быть, раз они так отстали от графика, Артур предложит Бену задержаться. Или даже возьмет его на постоянную работу – а вдруг найдется для него вакансия. Или, глядишь, Бен и в самом деле перепишет книгу, а на вырученные деньги издаст свою. Хорошо здесь, в гостинице, под сенью калифорнийских сосен. Здесь можно жить припеваючи, спускаясь с гор лишь изредка, по необходимости.

Недолго думая, он нажал на кнопку «Создать сообщение».

Как бы высказаться поубедительней – подчеркнуть, как они похожи, он и Артур? Оба не пасуют перед трудностями. И сдобрить все каплей бродяжьего мистицизма битников, на который так падок Артур.

…как Вы меня учили, любую мечту можно осуществить, и я глубоко убежден, что написал бы эту книгу лучше, чем кто бы то ни было. Джек Керуак писал: «Я люблю сумасшедших, таких, которые бешено хотят жить, бешено хотят говорить… всегда горят, горят, горят…»[4] (Надо отыскать точную цитату, перед тем как отправлять письмо.) Когда мы познакомились, я в Вас сразу почуял одного из таких «сумасшедших», тайновидца. И это, кроме всего прочего, дает мне право рассказать Вашу историю.

Письмо незаметно разрослось до четырех абзацев. Таких длинных текстов он не писал уже несколько месяцев. Он скопировал, вставил нужную цитату – он, оказывается, забыл конец, про римские свечи, взрывающиеся пауками среди звезд, – и дважды пробежал письмо глазами.

Хорошо, заключил он. Весьма недурно. И нажал «отправить».

Он наскоро почистил зубы и, стоя посреди светлой мраморной ванной, стал вынимать линзы; мысли блуждали далеко, и вдруг он понял, что потерял линзу – должно быть, в глазу засела. Потер глаз – пусто. В коробочке на полке лишь одна линза, плавает в растворе призрачным кружком. Одна в коробочке, другая неизвестно где… ворочается в глазнице? Сердце заколотилось. Он где-то читал, как у одной женщины в глазу застряла линза. И та женщина, кажется, ослепла. Он оттянул правое веко, уткнулся лицом в самое зеркало и часто заморгал. Глаз заслезился, и когда Бен вновь попытался нащупать линзу, стало больно. Неужто расцарапал? Он сел на холодный пол, плача правым глазом. Потрогал влажную щеку, ожидая увидеть на пальцах кровь.

* * *

По телефону Карен отвечала с подозрением – можно подумать, он пытается хитростью ее выманить среди ночи в гостиницу. Но когда Бен открыл дверь, плача одним глазом, она как будто смягчилась. Усадила его в кухне на стул, прямо под лампой, велела запрокинуть голову. Сидя перед нею в футболке, с беззащитной шеей, босиком, Бен вдруг почувствовал себя подростком. Он смутно сознавал, что в кухне грязно, в раковине пустая бутылка, а вторая, початая, на кухонной стойке. Карен, склонившись над ним, оттянула ему двумя пальцами веко. Она дышала ему в лицо чем-то острым, пряным – должно быть, недавно поужинала. Бен рассеянно подумал: интересно, есть у нее муж или она ужинала одна? Волосы ее, чуть влажные после душа, рассыпались по плечам.

– Ничего не вижу, – сказала Карен. – Сейчас телефоном посвечу, – продолжала она с расстановкой. – Найдем, никуда не денется.

Бен крепко зажмурил левый глаз, Карен навалилась на него, чуть ли не оседлала. Правый глаз щурился при свете фонарика.

– Еще не хватало вас поцарапать.

– Ничего не видно? А на ощупь?

Карен коснулась его глазного яблока и тут же отдернула палец.

– Вы уж извините, ничего не выходит, – вздохнула она. – Боюсь вам больно сделать, и все тут.

Бен закрыл оба глаза – правый как будто опух, чуть не вылезал из орбиты. Лучше и вовсе не открывать глаз, просто знать, что Карен рядом, за столом.

– Есть тут больница или что-нибудь в этом роде? – спросил Бен, сидя с закрытыми глазами. – Переживаю, как бы хуже не стало.

– Может, ночью сама выйдет? Я имею в виду, во сне.

– Может быть. – Бен приоткрыл левый глаз – Карен сидела совсем близко, уронив на руки подбородок.

– Эй… – Она загадочно улыбнулась.

Лишь спустя миг он понял: здесь, в кухне, витает дух прежних дней. Тех времен, когда женщины многозначительно заглядывали ему в глаза, рассказывали свои истории, мимолетом касаясь его руки, и об этой стороне его жизни теперь почему-то умалчивают – сколько женщин добивались его, звонили ему. Даже Элинор раздобыла его электронный адрес у подруги и написала ему, спросив о фильме, который он представлял на закрытом показе.

– Очень больно? – Карен подняла руку, будто хотела погладить его по щеке.

Бен был на взводе, не только из-за линзы – того и гляди раскрошится, повредит зрительный нерв, – но и оттого, что Карен наклонялась к нему все ближе. Он уже забыл, что полагается делать дальше – податься навстречу, поймать ее взгляд? – да и глаз разболелся всерьез, и откуда-то взялся страх: вдруг Элинор узнает, что Карен здесь, в номере? Теперь-то уж все равно, Элинор до него дела нет. Она, наверное, сейчас с матерью в Ки-Уэст. С чего вдруг? Она же всегда боялась океана. В свадебном путешествии она целыми днями лежала на полотенце, читая дневники Джона Чивера, и так обгорела на солнце, что не могла спать по ночам, а прикосновения причиняли ей боль.

Бен встал.

– Думаю, обойдется, – сказал он. – Уверен.

– Но вам же больно. – Карен выпрямилась. Прищуренным глазом он разглядел, что под кофточкой на ней нет бюстгальтера. И все-таки она красотка, отметил он про себя, но мысль эта была мимолетной, ленивой – как пришла, так и ушла. Ведь так и положено, да? Чтобы его посещали вот такие спокойные, безобидные мысли о женщинах – и воплощать их в жизнь вовсе не обязательно? Не так уж это и плохо.

– Простите, что вас побеспокоил.

– А теперь вам надо поспать, – ответила Карен.

И, склонившись над раковиной, очень долго полоскала пустую бутылку, потом выбросила в ведро. Надо закругляться, обоим спать пора. Но Бен не двинулся с места. Карен могла бы поговорить с Артуром, замолвить за него словечко. Неплохая мысль; почему бы и нет? Пусть Карен расхвалит Бена. Скажет Артуру, что Бену стоило бы поручить переписать книгу, и не придется тогда спешить с возвращением в Нью-Йорк.

– Хотите выпить – вина или еще чего-нибудь? – Бен откашлялся. – Мне совестно, из-за пустяка вас с места сорвал.

Карен задумалась, во взгляде читался непонятный вопрос.

– Почему нет? – Она плеснула из откупоренной бутылки себе, потом Бену и убрала ее в холодильник. Бен сел, зажмурился. Надо сосредоточиться на главном.

– Мне очень нравится работать с Артуром, – приступил он к делу.

– Он и правда прекрасный начальник, – долетел сквозь гулкую тьму голос Карен, – Артур.

– Хм. Книгой он, как вижу, не очень доволен. Я имею в виду – сейчас. Нынешним черновиком.

Скрипнул стул – Карен тоже села.

– Я с ним не сплю. – Она засмеялась. – Говорю на всякий случай, если вас это беспокоит.

Она неверно истолковала его тон. Неужели он разучился направлять беседу, наблюдая будто со стороны за ее ходом?

– Нет, конечно, – отозвался Бен. Он об этом даже не задумывался, честное слово. – Слишком вы хороши для Артура. – Он улыбнулся своей прежней улыбкой, а когда приоткрыл один глаз посмотреть, подействовало ли, Карен была совсем близко.

– Спасибо на добром слове. – Она опять рассмеялась.

Кто из них первым подался навстречу другому?

Раньше он в таких делах был хозяином положения – казалось, он умел замедлять время, смакуя каждое движение, каждый вздох. Так в фильме шпион на людном перроне подмечает любую мелочь: вот тикают часы, вот женщина с коляской, на четвертый путь прибывает поезд, другой отправляется с пятого; все взвесит, просчитает и спустя какую-нибудь долю секунды выстрелит злодею в голову. Но что-то разладилось. Бен растерялся, утратил навыки, не чувствовал границ между собой и другим человеком. Все заволок мрак, мысли его были смутны, мысли Карен непостижимы. Они целовались. Он отвечал на поцелуи Карен – или это она отвечала на его поцелуи? От мысли, до чего мало он понимает, голова шла кругом.

Он отстранился:

– Прошу прощения.

Карен опешила. Надо было подождать, не заводить разговор об Артуре, о работе – когда он, извинившись, все-таки ляпнул, Карен помрачнела. Он не сразу понял, в чем дело. Она была оскорблена, Бен не ожидал, что она так разозлится. Он невольно поднял руку, прикрыл правый глаз, будто хотел напомнить, что ему и в самом деле больно, что его надо пожалеть, но Карен отвела взгляд, выпрямилась.

Она смотрела на него… с ненавистью? С жалостью?

– Да неужели? – переспросила она.

Бен понял, что она требует ответа, ждет, что он скажет, но слова не шли с языка. В номере повисла грусть. Нет, не найдется у Артура для него работы. И Элинор не вернется. Карен бросилась в темноту, хлопнув дверью.

Глаз болел, но терпеть было можно. В глазнице что-то пульсировало.

Пятая глава лежала на столе. Что ж, пусть Артур расскажет свою историю. Или за него расскажет писатель-«невидимка». Соберет все воедино, свяжет события – пусть следуют одно из другого, шаг за шагом, сольются в единый славный путь к вершинам. И все-таки несправедливо это, Элинор так и не дала Бену высказаться, а Артур высказывается сотней тысяч слов. На счету у Артура немало грехов – достаточно вспомнить штрафы Комиссии по ценным бумагам, и отставку, и обещание не занимать больше руководящих постов. А в книге эти сухие факты облекли в форму, превратили в историю успеха и стойкости. «Невидимка» на самом деле справилась с задачей блестяще!

Бен глянул на кипу страниц – оказалось, строки он различает четко, хорошо видит левым глазом, значит, линза в левом глазу все-таки есть. А та, что в растворе, – из правого. А вторая в левом. Ничего не потерялось, все на месте. Он засмеялся: вот дурак, битый час тер пустой глаз! Так перепугался, а выходит, зря!

Бен порывался написать Карен – мол, все хорошо, ложная тревога. Смешно, ведь правда? Обхохочешься! Как он из-за пустяка переполошился! Был так уверен, что ему грозит опасность!

Но он ей так и не написал. А потом Карен сама вышла на связь – в семь утра прислала сухое сообщение, что Артур в его услугах больше не нуждается, но остаток гонорара выплатит. Машина будет ждать у гостиницы через час, доставит Бена в аэропорт, туда же, откуда он прибыл.

Бен стал раздумывать над ответом; к горлу сразу подкатил ком, лоб покрылся испариной, и тут на экране высветились три точки: Карен набирала сообщение… о чем? Хотела все объяснить? Ведь должен же кто-то, в конце концов, перед ним извиниться?

Он подождал. Наконец от Карен пришло сообщение:

ЧЕРНАЯ БМВ Х3,

2217

Фридман Младший

Зал ресторана сиял тяжелым золотистым светом – эстетика девяностых, теперь такое освещение вышло из моды, считается безвкусицей. Джордж здесь не был лет пять, а может, больше. Кухня тут, надо признать, не ахти. Огромные отбивные, овощи под бешамелью, все спрыснуто зигзагами малинового соуса – тяжелая пища, тоже из тех времен, когда здоровое питание не стало еще частью образа жизни богатых. Впрочем, креветки по-юкатански со льдом были недурны, приятно лопались на языке. Он взял с колен салфетку, вытер пальцы, перепачканные креветками и лимонным соком.

– Еще хлеба? – спросил Кенни.

Столько лет прошло, он думал, Кенни давно уже здесь не работает, – а он тут как тут! Круглолицый, добродушный, зубы как у кролика. Он, кажется, пьесы писал. Джордж при случае приносил Кенни лишние билеты на свои фильмы, на закрытые показы, а Кенни каждый раз давал ему отзыв – взвешенный, обстоятельный. Может быть, надеялся, что Джордж ему предложит работу. Ловким движением Кенни достал коробку с булочками, занес над нею щипцы.

– Цельнозерновую, – сказал Джордж. Она полезней. – Или нет, – тут же поправился он, – лучше обычную.

– Пожалуйста!

Уильям опаздывает уже почти на двадцать минут. Джордж мог бы пока что поработать – один продюсер прислал ему ссылку на текст о Дэвиде Юме. Как же это назвать – трактат, монография? Тоска берет при одной мысли, что придется пялиться в экран. Да и неужто из этой допотопной нудятины можно сделать фильм? Впрочем, людям подавай тему смерти, а Юм упоминался в одной из колонок, которую все одно время читали, вел ее неизлечимо больной ученый. Джорджу каждую неделю приходили ссылки, от самых разных людей:

сижу рыдаю

Берегите близких!

Джордж прочитал одно из эссе на сайте «Нью-Йорк таймс», попробовал в красках вообразить, какой конец его ожидает. Ему скоро семьдесят два, один коленный сустав у него искусственный, тазобедренный тоже пора менять – словом, представить нетрудно. Ученый писал, что оказался способен увидеть свою жизнь как будто с большой высоты, и она ему представляется сном, от которого он должен вот-вот пробудиться. Все это сон, твердил себе Джордж, марево. Из текста в памяти не отложилось ничего, лишь смутное ощущение, что он пестрит ошибками. Не всякий источник знаний достоин доверия. Он взялся за второй мартини. Этот напиток нынче тоже не в моде. Аптечный холодок, бодрящая свежесть – почему он так давно не пил мартини?

* * *

Вначале он заметил Уильяма в зеркале позади стойки – вот он, в плаще и вязаной шапке, распахивает дверь, хмуря щетинистые брови. От ледяного мартини у Джорджа захолонуло сердце. Он повернулся, хотел поманить Уильяма, но за секунду до того, как тот его увидел, что-то в его лице подсказало Джорджу, что вечер пройдет не так, как он надеялся.

Гардеробщица обрадовалась Уильяму, обрадовался и хозяин, хлопнул его по спине, и когда Уильям пробрался наконец к стойке, о его приходе уже знал весь ресторан, люди перешептывались, кое-кто украдкой снимал на телефон, многие оборачивались и тут же отводили взгляд. И все равно по залу Уильям двигался уверенно, без тени неловкости. Или, по крайней мере, умело ее скрывал.

– Дружище! – сказал он.

Джордж неуклюже повернулся на табурете, обнял его в ответ.

– Захожу и думаю: что там за старикан у стойки мне машет? – продолжал Уильям. – Оказалось, ты! И оба мы стариканы.

Уильям сел на соседний табурет. Лет десять они, наверное, вот так не встречались.

– Ты не против прямо здесь поесть, за стойкой? – спросил Джордж. – Или давай столик попрошу.

– Не стоит. А Бенджи разве не придет?

Джордж и не собирался звать сына. Уильям его, наверное, не понял.

– Он с девушкой, у них свои дела.

– Готовится к торжеству, – сказал Уильям. – Вот и правильно.

– Я знаю, что он за все тебе благодарен. Бенджи. И я тоже.

– Понимаю.

Уильям – крестный Бенджи. Когда первая жена Джорджа, Патрисия, родила, Уильям и Грейс первыми навестили их в клинике. Уильям водил Бенджи на матчи «Доджерс», бросал монетки в бассейн у себя дома в Брентвуде и заставлял Бенджи за ними нырять. Джордж тогда снял свой третий фильм – их с Уильямом второй совместный. Они ездили на целый день в Охай, в Каталину, их жены вместе выбирали платья для церемонии «Оскар». У Джорджа был договор с «Парамаунт» на будущий сценарий, проекты шли валом. Даже вспомнить стыдно, до чего твердо Джордж верил, что дальше будет только лучше, жизнь представлялась ему длинной чередой побед и ярких впечатлений.

А потом Джордж развелся, переехал в Нью-Йорк, и карьера его застопорилась, сначала немного, потом окончательно. Компания «Виаком» купила «Парамаунт», Уильям так часто менял телефонные номера, что Джорджу тяжело было уследить. Года через два Уильям даже перестал поздравлять мальчика с днем рождения. Джорджа это уязвляло, но Бенджи и не думал обижаться. И вот Уильям здесь, приехал на премьеру Бенджиной короткометражки, и сфотографируется с Бенджи, и, может быть, тепло отзовется о фильме, а это что-то да значит.

Кенни налил в стакан воды, поставил перед Уильямом.

– Принести вам выпить?

Уильям отхлебнул из стакана, мотнул головой:

– Буду только воду.

Кенни отступил с неизменной учтивостью, но от Джорджа не укрылось его радостное, напряженное внимание.

– Мартини здесь отличный.

– Грейс убедила завязать, – сказал Уильям. – Мы оба бросили. С полгода уже не пьем, и признаюсь, тяжко было вначале, но я не жалею.

Не верится, что такой человек, как Уильям, все эти годы хранил верность жене, но Грейс достойная пара. В то лето, когда они снимали в Турине, Грейс – героическая женщина! – закатывала в их большом съемном доме ужины на сорок человек, выходила к гостям в вечернем платье, босиком, с блюдом рыбы – за такую жену стоит держаться. У Джорджа за плечами два развода, больше он рисковать не хочет, пусть подруга и уговаривает съехаться, жить с ней и с ее дочерью. Он им снимает квартиру, оплачивает ей уколы красоты, а ее дочери – логопеда, но ей все мало. Даже думать о них тоскливо.

– Как там Грейс? – спросил Джордж.

– Хорошо, – ответил Уильям, пробегая глазами меню. – Ты же ее знаешь, вся в делах. Основала фонд, который выдает стипендии детям из резерваций, вот и летает то в Юту, то еще куда-то. Раздает этим детишкам свой номер телефона – бывает, посреди ужина звонит ей какая-нибудь шестнадцатилетка в слезах, приходится Грейс с ней разбираться.

Джордж надеялся, что друг с другом им будет тепло и свободно, что они ударятся в воспоминания, даже в сентиментальность. Но Уильям не пьет, это осложняет дело. Джордж пытался растянуть свой мартини. Можно, пожалуй, и третий заказать, выдав за второй.

– А как Лина?

– Тоже в заботах. Вот замуж вышла, за парня из бизнес-школы. Верзила-британец, славный малый.

– Рад слышать!

В последний раз Джордж видел Лину еще девчонкой со скобками на зубах – торчала на съемочной площадке, уроки там делала, просила гримерш подвести ей глаза. Ему это запомнилось, потому что Патрисия в то время ему названивала, просила денег на новую клинику для Бенджи, то ли где-то в пустыне, то ли в глуши на Аляске, куда ни один курьер не доберется. Все эти клиники стоят тысячи долларов – деньги на ветер. Персонал там сплошь из бывших наркоманов – под тридцать, некрасивые, с землистыми лицами, в резиновых тапочках. Что им, делать больше нечего? И до чего же славной ему казалась Лина: вежливая, причесанная, читает к уроку литературы «Белый клык», беззвучно шевеля губами.

– Грейс не нарадуется, что они в Лос-Анджелес переезжают, – продолжал Уильям. – Внучат мечтает понянчить. – Он засмеялся. – Откуда только у нее силы берутся! Кажется, Линин муж не представляет, во что вляпался.

* * *

Оба заказали палтуса – старикам мяса лучше избегать; им принесли по огромной тарелке с квадратиком рыбы и овощами – кочанчиками вроде брюссельской капусты. Джордж попробовал – на вкус так себе. Зато кинотеатр в соседнем здании.

– Успеваем? – спросил Уильям.

– С запасом. – Еще полчаса можно посидеть спокойно.

– Ты рад?

Джордж не понял.

– Я про фильм, – уточнил Уильям.

– Ах, фильм. – Джордж попытался выразить – взглядом, тоном голоса – понятную обоим тревогу, ожидание, что фильм будет плох, а значит, им не надо друг перед другом притворяться. Лицо Уильяма не дрогнуло, осталось мягким и дружелюбным.

– Ты уже видел? – спросил Уильям.

– Вообще-то, нет. Сегодня долгожданный вечер.

Уильям, казалось, был удивлен.

– Думаешь, ему бы не пригодился отцовский опыт?

Неужто в слове «опыт» ему послышалась издевка? Нет, нечего придумывать. Что Уильям всегда говорил про Джорджа? Что у него чудо-мозг! «Что там творится в этом чудо-мозге? Чем он нас удивит?»

– Думаю, мой опыт Бенджи нужен в последнюю очередь, – ответил Джордж.

В чем Бенджи точно нуждался, так это в деньгах. Джордж в последнее время, можно сказать, не работал, жил старыми запасами и деньгами от продажи лофта. Сыну он не дал бы ни гроша, но тут узнал, что Бенджи создал страничку для сбора средств. Там был выложен ролик: Бенджи и его укуренный сосед по комнате шагают по студгородку в Санта-Монике, руки в карманах флисок, и все это в замедленной съемке и почему-то под «Лунный свет» Дебюсси. И торжественный голос Бенджи за кадром уверяет, что фильм поистине уникален, что это будет новое слово в кино. Фильм о любви, признание в любви, исследование «того, что нами движет, во всех смыслах».

При мысли, что Бенджи рассылал письма – коллегам Джорджа, родным, друзьям, – клянчил десять тысяч на свою короткометражку, Джорджа бросило в ужас.

– Не мелочись, – говорила ему Патрисия.

Главное, Бенджи шевелится, уверяла она, чем-то интересуется. Бенджи учится, зарабатывает баллы, может быть, даже диплом получит, и это само по себе радует. Бенджи столько всего уже побросал: и стажировки, куда его Джордж пристраивал всеми правдами и неправдами, и не одну работу – держится недели две, а потом пропадает с концами. И дорогущие кулинарные курсы на севере штата – сбежал оттуда, сам себе поставив диагноз «болезнь Лайма».

Но почему, спросил Джордж, он не заинтересовался чем-нибудь другим, все равно чем?

Он хочет иметь с тобой хоть что-то общее, ответила Патрисия.

– Твой сын, – продолжала она, – на тебя равняется.

Слышно было в трубку, как бубнит ее муж-анестезиолог.

– Это еще что такое? – возмутился Джордж. Порой его охватывала слепая, безумная ярость. – Дэн просит слова?

– Звони сыну, – огрызнулась Патрисия и бросила трубку.

Предполагалось, что долг Бенджи вернет. С процентами. Верилось с трудом.

– А по мне, так здорово, – одобрил Уильям. – Бенджи хочет всего добиться сам, а не ездить на папиной шее.

Смешно!

– Планка очень высока, – продолжал Уильям. – С таким-то отцом.

У Джорджа от его слов на душе потеплело, а там и мартини в голову ударил, развеял тревогу. Им есть что вспомнить хорошего, ему с Уильямом, они же друзья. Джордж успокоился.

– Лучше бы он стал… да хоть зубным врачом, – выдохнул Джордж. – Или мусорщиком.

– Знаешь что, – сказал Уильям, утирая рот, – мусорщикам на самом деле отлично платят. Это же золотое дно, я как-то по радио слышал о них передачу.

Бенджи рос беспокойным ребенком. Словами не передать брезгливость, что охватывала порой Джорджа, когда тот гостил у него по две недели после Рождества, – вечно он то захворает, то расшибется. Однажды, когда Бенджи было лет девять, мальчик хотел показать Джорджу и его тогдашней подруге Монике, как делать «колесо», на кухне их манхэттенской квартиры. И ударился о край стола, рассек губу в кровь. Сперва остолбенел, а потом как заревет! Можно подумать, отец его предал. Джордж попросил консьержа вызвать такси, Бенджи сидел у Моники на коленях, прижимая к губе полотенце. Моника вытирала Бенджи щеку, посматривая на Джорджа с обреченной жалостью. Таков он, Джордж: невольно причиняет людям боль, а потом не в силах помочь. Моника, кажется, продержалась с ним до конца сезона наград, а там бросила его и стала жить с женщиной.

– Над чем ты сейчас работаешь? – спросил Джордж. – Что-нибудь наклевывается?

– Да так, очередная ерунда. Как бы тебе объяснить. Два старикана куда-то едут на машине. Вот уж не думал, что до такой дряни снизойду. Хотел на покой уйти, да где там, не отпускают!

У Уильяма оставалось на тарелке еще полпорции, но он уже искал глазами Кенни.

– Тебе бы на съемках побывать, – сказал Уильям. – Очень грамотно работают, почти все на автомате. Не то что мы в свое время – дурака не валяют, языком не треплют, все по минутам расписано. Я две недели там, две недели свободен. Грейс рада, что я делом занят. Меня там еще и стригут бесплатно. Сплошные плюсы.

– Делом занят – это здорово, – кивнул Джордж. Обнаружив вдруг, что стучит ногой под столом, он заставил себя прекратить. – Кстати, – добавил он, – вот о чем я тебя спросить хотел…

– Простите… – Возле табурета Уильяма выросла вдруг женщина. Как она умудрилась подкрасться так незаметно? Молодая, чуть за тридцать, румяная, в зимнем пальто. Поглядывает на подругу, и обе смахивают на прачек из позапрошлого века. Женщина вдруг рассмеялась взахлеб. – В первый раз со мной такое, – начала она с акцентом – кажется, австралийским. – Просто хотела с вами поздороваться, я большая ваша поклонница.

Уильям учтиво отложил приборы. Почему его показная доброта вдруг разозлила Джорджа?

– Ну, здравствуйте, – начал Уильям. – Приятно познакомиться. Как вас зовут?

Женщина вновь оглянулась на подругу, обе захихикали.

– Сара. А это Мэй. (Мэй уже держала наготове телефон.) Можно с вами сфотографироваться?

– Очень рад знакомству, – сказал Уильям, протягивая Саре одну руку, а другой придерживая ее за плечо и потихоньку, незаметно отводя обеих в сторону. – Я в последнее время не фотографируюсь, надеюсь, вы меня поймете, но спасибо еще раз, что подошли. – Он улыбнулся тепло, но решительно. – И хорошего вам вечера.

Уильям вновь повернулся к Джорджу. Девушки застыли позади него ошарашенные, потрясенные; потоптались на месте и наконец быстрым шагом устремились к выходу, взволнованно перешептываясь.

– Прости, – сказал Уильям. – Прости. Без вежливости в наше время никуда, а то напишут в соцсетях, какая ты сволочь.

– Верно. – Джордж, сбитый с толку этим вторжением, потерял нить разговора. – Вот что хотел с тобой обсудить – вдруг тебя заинтересует… – Что-то царапнуло ему небо, застряло в горле – рыбья кость. Он закашлялся, хлебнул воды.

– Все хорошо? – Уильям смотрел на него с беспокойством и дружеским участием, и пока Джордж рассказывал, выражение лица Уильяма не менялось, разве что во взгляде проступила усталость.

Сценарий отличный, говорил Джордж, давно ему такого не попадалось, и многие интересуются, но съемки обойдутся дорого, это и отпугивает людей, дело известное, и если бы он мог сослаться на Уильяма, сильные мира сего совсем иначе бы отнеслись.

– Снимать недели три, не больше, можем в Лос-Анджелесе, если тебе там удобнее. – Джордж почувствовал, как дрожат растянутые в улыбке губы. – Знаешь ли, меня не так-то просто увлечь, – продолжал он, – а вот сейчас загорелся. Чутье, понимаешь ли. Чудо-мозг, да?

Уильям молчал, лишь слегка кивал, глядя куда-то в сторону.

– А-а, – начал он наконец, теребя подбородок, и отодвинул тарелку. – Знаешь, я бы хотел с тобой поработать. Рад бы тебе помочь. Я и не знал, что у тебя планы.

– Вот я и хотел поделиться. При встрече.

– Что ж, славно, – отозвался Уильям. – Молодчина.

Подошел Кенни, забрал тарелки, и Уильям приосанился, рисуясь перед ним.

– Вот что, – сказал он, – присылай мне сценарий, а я посмотрю, ладно? Почитаю. Не знаю точно когда, не могу обещать, но почитаю.

– Отлично, – отозвался Джордж, – вот и вся моя просьба, ну а ты дай мне знать. Напиши, как тебе.

Уильям потихоньку от Джорджа попросил счет; Кенни принес кожаную папку, выложил на стол.

– Я расплачусь, – Джордж протянул руку, – я сегодня угощаю, – но Уильям уже сунул Кенни свою кредитку. И размашисто подписал чек, будто не слыша протестов Джорджа.

– Да успокойся. – Уильям тепло улыбнулся, положил руку Джорджу на плечо, стиснул раз, другой. – Я просто рад свидеться со старым другом.

* * *

Кинотеатр был однозальный, из тех, что любой балбес с камерой может снять на выходные и крутить там свой фильм или что угодно, хоть отпускные фотографии показывать. А в остальное время там шли фильмы, что были в прокате уже не первый месяц, – те, что посвежее, обошлись бы слишком дорого. Посреди грязного тротуара Бенджи поставил баннер на каркасе, между двумя стойками был натянут бархатный шнур. Убожество, подумал Джордж, убожество – и тут же устыдился своей строгости. Полегче, осадил он себя – пьян он был изрядно. Поискал глазами Бенджи, но нигде не нашел. Рядом крутились двое фотографов – видно, друзья Бенджи, вряд ли он кого-то еще сумел бы сюда затащить, но кто знает. Сделали пару снимков Джорджа с Уильямом, Уильям положил ему на плечо свою лапищу. Какой же он высокий, Уильям! А я старею, усох, подумал Джордж, даже забавно. Вспышка ослепила его на миг – все это пустое. Джордж отступил на шаг – пусть сфотографируют Уильяма одного, в плаще, с бодрой улыбкой. Это ради него Уильям сюда пришел, стоит на заснеженном тротуаре, на фоне убогого баннера, терпит этих идиотов со вспышками. Уильям – настоящий друг.

– Где же герой дня? – спросил Уильям, нагнав Джорджа в дверях. Держался он по-дружески, но между ними просквозил холодок, отчуждение.

– Не знаю, – ответил Джордж. – Может, уже в зале.

Подошла девушка в ярко-оранжевом пуховике, с голыми ногами; Уильям явно ждал, что она с ним заговорит. Но девушка улыбалась Джорджу, слегка испуганно.

– Здравствуйте, мистер Фридман!

– Здравствуйте. – Он никак не мог вспомнить, где ее видел. Руки она держала в карманах и, вытянув шею, смотрела куда-то в глубину вестибюля.

– Он вышел в туалет, а я больше никого здесь не знаю и тут увидела вас и думаю: слава богу!

Подружка Бенджи – Майя, Мара? Встречались они всего однажды, когда она и Бенджи ночевали у него в лофте, и едва перемолвились словом; Бенджи завел ее в гостевую спальню, а утром, когда Джордж проснулся, они уже уехали. Просто удивительно, что Бенджи подцепил такую красотку: карие глазищи, пирсинг вдоль края уха, а в носу золотое колечко, тоненькое, почти невидимое. Как ни странно, выглядит не вызывающе, а изящно, женственно. Смотришь на нее, и кажется, что кольцо в носу у девушки – это естественно и прекрасно. Джордж пытался припомнить, где они с Бенджи познакомились – вместе учились? Откуда она, из Торонто? И когда он успел все это узнать?

– Это Уильям, – сказал Джордж. – Крестный Бенджи.

– Мара. – Девушка пожала Уильяму руку, а сама ежилась от холода, пытаясь унять дрожь.

– Заходим, – сказал Джордж. – Ни к чему здесь мерзнуть.

* * *

В углу вестибюля стоял складной столик, уставленный попкорном и бутылками воды из супермаркета.

– Это все бесплатно? – Мара оглянулась на Джорджа. – Бери и угощайся?

– Конечно.

Джордж едва не рассмеялся, увидев, как она просияла. Попкорн оказался сухой, мерзкого желтого цвета, но Джордж все-таки сгрыз целую упаковку, ел он стоя, черпая горстями, но без удовольствия. Мара ела свой по зернышку, каждое брала бережно, словно самоцвет. Сколько же ей лет, двадцать?

Седой человек в темных очках, с хвостиком на затылке схватил Джорджа за локоть, стал трясти ему руку:

– Джордж, старина!

Джордж его припоминал, но смутно – кто он, издатель? В распахнутом вороте рубашки виднелись волосатая грудь и акулий зуб на цепочке. Он показал фото в телефоне – если Джордж не ослышался, то жену его зовут Лондон! Боже!

Не так давно Джордж нашел удобный способ уклоняться от разговоров – просто отмалчивался, глядя в пустоту и медленно хлопая глазами. И лицо делал каменное, как у президентов на горе Рашмор, – пусть все желание говорить разбивается о скалу. Собеседник посмотрел на Джорджа, потом – в направлении его взгляда. Сощурился, улыбнулся:

– Ну, рад был повидать вас.

Джордж едва заметно кивнул.

* * *

Вот и он, сын.

– Папа, – сказал Бенджи. – Папа, черт меня дери, как же я рад тебя видеть!

Бенджи крепко обнял его, не выпуская бутылку пива. Щеки у него раскраснелись. Под кожаной курткой у него была гавайка, на голове – котелок. Одной рукой он обнял Мару за плечи, притянул к себе, чмокнул в щеку.

– Как же все-таки классно, а? – Он все оглядывался по сторонам. – И, чтоб я сдох! – Он обнял Уильяма. – Прямо башку сносит! Все вы здесь! Вот этот человек, – сказал он Маре, стиснув Уильяму плечо, – мне как второй папа.

Мара восхищенно уставилась на Уильяма, но Джордж понял, что она его не узнала.

– Мы были однажды в Кабо, вышли порыбачить в открытом море, помнишь? Как я всю палубу заблевал?

– Это я там был, – вмешался Джордж. – Это мы с тобой рыбачили.

– Нет, – возразил Бенджи, – точно нет.

– Я там был, – повторил Джордж.

Бенджи с Уильямом переглянулись.

– Прости, – голос Бенджи смягчился, – но я точно помню, это он, – он слегка толкнул Уильяма в плечо, – ведь ты тогда принес конфеты «Цирк» и сказал: «На них рыба-клоун здорово клюет».

Уильям скромно пожал плечами:

– Может, это был папа? Ведь столько лет прошло.

Нет, все-таки Уильям; милая шутка про конфеты – это в его духе, и Джордж понял, что ошибся, точно ошибся, в дорогом воспоминании сына ему нет места. Уильям и Бенджи заговорили о другой давней поездке, в Вайоминг. Еще одно забытое путешествие. Или это было сразу после развода, без него? Никто не замечал, что Джордж отмалчивается, не участвует в общем разговоре. Он провел языком по зубам; от попкорна во рту остался странный химический привкус, хотелось пить. Он случайно увидел свое отражение в зеркале – на лице вымученная улыбка, бледные десны напоказ. В жизни на каждом шагу можно опозориться. Мара улыбнулась ему спокойной, дежурной улыбкой. Он чуть приободрился. Все-таки она прелесть. Как там было сказано, в том эссе в «Таймс»? Самое главное: на этой прекрасной планете я чувствовал и мыслил[5].

* * *

От кресел в зале тянуло сыростью, мокрые куртки все свалили на стулья перед экраном. В зале был далеко не аншлаг, человек семьдесят. Может, сотня, поправил себя Джордж, не надо так строго. Уильям сел с ним рядом, кресло с другой стороны оставили пустым. Для Бенджи. Чуть дальше скромно пристроилась Мара, положив на колени оранжевый пуховик. Она доедала уже вторую упаковку попкорна и от счастья так и лучилась. Она любит его сына, а тот стоит перед публикой, так и не сняв шляпу. С минуту Бенджи промучился с микрофоном, пытаясь отрегулировать высоту стойки, и все поглядывал на зрителей и что-то говорил, не разобрать.

– Не слышно! – раздался крик из зала.

Наконец Бенджи и вовсе отцепил микрофон от стойки.

– Ну, поехали, – начал он. – Прошу прощения за… ммм… технические неполадки.

Он замолчал – Джордж не сразу понял, что он ждет отклика от зала. Послышались смешки, однокурсник Бенджи свистнул.

– Бен-джиииии! – взревел кто-то.

Бенджи кивнул.

– Вот что я хочу сказать: этот фильм – моя гордость. За время съемок я многому научился, спору нет, но самое здесь прекрасное – единение, сотворчество.

Бенджи явно наслаждался и собственным голосом, и вниманием публики. Джорджу знакомо было это чувство, эта острая радость, которую нельзя выпячивать, тем более как это делает Бенджи – тот расхаживал взад-вперед, как павлин, поигрывая проводом от микрофона.

– Ах да, и еще хочу сказать спасибо всем, кто помогал. – Он умолк, окинул взглядом публику. – А это, без преувеличения, все, кто здесь, в зале: кто-то из вас поддерживал нас духовно, кто-то – деньгами, и без вас мы бы не справились.

Он молитвенно сложил руки вокруг микрофона, с легким поклоном повернулся к зрителям.

– И особая благодарность тому, кто стоял у истоков, кто привил мне любовь к кино… – Он обвел жестом зал.

Джордж неловко заерзал. Ну вот, начинается…

– Уильям Делани, – сказал Бенджи. – Первый и единственный, сегодня он здесь, и – ура! – В свете прожекторов блеснула его улыбка. – В представлении не нуждается. Человек-легенда!

На них стали оборачиваться; Уильям поднял руку, благосклонно кивнул. Сверкнула вспышка на чьем-то телефоне. Джордж застыл с каменным лицом – не человек, а гора Рашмор. Все захлопали, захлопал и он.

– И напоследок самое главное, – продолжал Бенджи, – хочу поблагодарить своего отца. Он тоже человек-легенда. Джордж Фридман.

И вновь раздались аплодисменты, на сей раз пожиже. Джордж чувствовал, как по залу пробежал шепоток: а кто это? С двух сторон ему улыбались Уильям и Мара. Он улыбнулся в ответ. Все-таки славные они люди. На сцене его сын беззвучно прошептал «спасибо». Видит он Джорджа или просто угадал, где тот сидит? Джорджу, наверное, положено было подняться, сказать несколько слов? Может быть, где-нибудь в параллельном мире он встал, произнес речь о сыне? Во всяком случае, не здесь. Если и была возможность, он ее упустил. Бенджи не умолкал:

– И, пожалуйста, расскажите о нем, поделитесь! В фейсбуке, твиттере, где угодно. Везде и всюду. Пусть о нашем фильме узнает мир! – Он огляделся, лицо сияло в лучах прожекторов. – Ну… и надеюсь, вам понравится.

* * *

Фильм оказался куценький, меньше пятидесяти минут. Для короткометражки длинноват, на полнометражный не тянет, – ни то ни се, и мир о нем никогда не узнает – нигде больше его не покажут, только здесь, в кинотеатре на Двенадцатой улице, февральским вечером 2019-го. Одни права на музыку обошлись бы в миллионы – не фильм, а клип на битловские песни. А между песнями – интервью с друзьями Бенджи и, кажется, с молодыми преподавателями колледжа в Санта-Монике. Голоса заглушал шум автострады; кто-то сидел на лавочке в городском парке, щурясь в камеру. То и дело всплывало на экране широкое, румяное лицо сына – Джордж впервые видел его крупным планом. «Оксфордский словарь английского языка, – говорил нараспев Бенджи, – дает следующее определение любви: чувство глубокого расположения, искренней привязанности». И снова Бенджи во весь экран: безвольный подбородок, беззащитность во всем облике, на щеках царапины после бритья.

В детстве Бенджи бредил фильмами, которые Джордж ненавидел, – «мочилово», так их называл один продюсер. Эпизод первый: готовимся к мочилову. Эпизод второй: мочилово. Эпизод третий: мочи всех подряд! А что такое мочилово? Взрывы, погони на машинах, перестрелки, кровавое месиво. Джордж за такое не брался, брезговал – ни за что бы не стал снимать цунами или крушение поезда. Не следил за новшествами – все эти спецэффекты, компьютерная графика, – вот и отстал от жизни. Что ж, пожалуй, не хватило ему широты, восприимчивости к новому. И в конце концов, чем плохо мочилово – стандартными сюжетными ходами? Джорджу эти фильмы казались слишком уж схематичными, предсказуемыми. Любить их – дело нехитрое. Он как-то пытался втолковать это Бенджи – давно, тогда он еще верил, что просвещает сына, что Бенджи усвоит уроки и будет ему благодарен. Нет, не усвоил. И если на то пошло, вот за что Бенджи любит кино, вот почему столько раз пересматривал «Крепкий орешек». Разве не хочется верить, что и в жизни есть стройный сюжет, четкие законы, что годы не уходят впустую, как вода в песок? Темная ночь души, все потеряно – и вот победа, счастливый поворот, перелом к лучшему, воссоединение после разлуки, слезы. Триумф героя. Темный экран, титры.

* * *

Когда Джордж вышел из кинотеатра, вся улица была белая. Джордж поднял голову, и ему показалось, будто снежинки рвутся из темноты ему навстречу. Баннер успели убрать, в кинотеатре уже готовились к ночному сеансу – японский ужастик. Сзади подошел Уильям и сказал, натягивая перчатки:

– Ну что, будем отсюда выбираться?

Премьеру отмечали у кого-то в лофте, в десяти кварталах отсюда, но Уильям сумел отвертеться:

– Мне уже не по годам, пускай детишки веселятся. Но постой, я тебя подвезу.

У бордюра уже ждал черный автомобиль с включенным мотором. Вышел шофер Уильяма, распахнул заднюю дверь и застыл, глядя в землю.

В машине было тихо, тепло. Уильям сидел, скрестив на груди руки, откинув голову, глаза были закрыты.

– Отличный вечер, – сказал он. – Бенджи славный парень.

– Да, – кивнул Джордж.

Фильм они не обсуждали. Джордж понимал, что Уильям молчит из сострадания.

– Ты молодчина, – сказал Уильям, открыв глаза. И похлопал Джорджа по плечу.

В чем именно молодчина? – мог бы спросить Джордж, но в ответ лишь кивнул, посмотрел в окно. Он устал, оба устали. Ехать недалеко.

* * *

И вот Уильям уехал, он уже дома, спит рядом с женой, а Джордж здесь, в чужой квартире. Гости надымили, и кто-то открыл все окна. Холод был адский, Джордж надел пальто и шарф. Устроился на диване, но вскоре на другой конец присели две девицы – хихикали, жались к телефону, будто грелись около него. Джордж поднялся, застыл в дверях, кутаясь в пальто. Никого он здесь не знал. Бенджи в полурасстегнутой гавайке поил гостей текилой; он весь взмок, будто плавился. Веселился он безудержно, почти дико – раздавал поцелуи направо и налево, обнимал друзей, его так и распирало от гордости. Мара, сидя на краешке табурета, ела из вазы фисташки, подле нее стоял пластиковый стаканчик с вином. Она разглядывала фотографии на стене. Джордж сел на соседний табурет, и она вздрогнула от неожиданности.

– А, мистер Фридман, – сказала она с полным ртом.

– Веселитесь?

– Да, еще бы! – кивнула она и, прикрыв ладонью рот, прожевала фисташку. – Здесь так здорово!

Нынешняя молодежь совсем не умеет поддерживать беседу, задавать нужные вопросы. В другое время он бы досадовал, только не сейчас.

– Мне тоже здесь нравится, – сказал Джордж. За окном валил снег. – Очень.

Девушка глянула на него, потупилась. Вспомнит ли она о нем спустя годы, когда его уже не будет на свете?

– Как вам фильм, понравился?

– Да, здорово его смотреть на большом экране, не то что дома, кусками. – Мара отпила вина из стаканчика. – Бенджамин столько сил в него вложил!

– Правда?

Мара кивнула:

– Да, еще бы, работал сутками.

– Хорошо, – отозвался Джордж. – Очень хорошо.

Лицо Мары просветлело, она улыбалась, и Джордж невольно улыбнулся в ответ – но она улыбалась Бенджи, стоявшему за спиной у Джорджа. Он сгреб Мару в охапку.

– Пойдем с людьми знакомиться. – И закружил Мару, та одернула задравшуюся юбку. Бенджи стал ее щекотать, она захихикала, шлепнула его по руке.

– Увидимся, мистер Фридман, – бросила она из-за плеча Бенджи.

Бенджи повернулся к нему на ходу:

– Все хорошо, пап?

Джордж кивнул.

И сын просиял. Его сын, круглолицый, хмельной и взмокший, пахнущий травой. Бенджи. Бенджамин. И куда-то исчез.

Няня

– Дома шаром покати, – сказала Мэри, – ты уж извини.

Кайла огляделась, дернула плечом.

– Да я и не проголодалась.

Мэри накрыла на стол: керамическая посуда веселеньких расцветок, настольные коврики, тканые салфетки с каймой. Ужинали они пиццей из микроволновки.

– Витаминчиков охота, – весело сказал Деннис, парень Мэри, наваливая на пиццу шпинат из пластиковой миски, – он будто гордился своей изобретательностью. Кайла съела шпинат, попробовала краешек пиццы. Мэри подлила ей воды.

Когда Кайла попросила пива, Мэри и Деннис переглянулись.

– Конечно, зайка, – отозвалась Мэри. – Деннис, есть у нас пиво? Сходишь в гараж, посмотришь там в холодильнике?

Кайла выдула две банки за ужином, а третью на крыльце, где устроилась, натянув на колени мешковатую толстовку с капюшоном, взятую из комнаты сына Мэри. Все, что за пределами палисадника с его буйной зеленью, казалось ненастоящим: и многоэтажки на горизонте, и звезды. Здесь, в каньоне, связь была ужасная. Можно бы снова выйти к дороге, встать у соседского забора, но Мэри увидит, что-нибудь скажет. Кайла чувствовала, что Мэри и Деннис за ней наблюдают, следят из окна кухни за огоньком телефона. Ну и что они могут сделать – телефон отберут? Она набрала в поиске имя Рафа, потом свое. Новых ссылок прибавилось. Безумная арифметика – кошмарные цифры выросли втрое, и как же все-таки это странно, видеть свое имя вот так, страница за страницей, на разных языках, рядом с родным лицом Рафа на фотографиях.

* * *

До вторника ее имя в интернете почти не всплывало; старая страница, где студенты собирали средства для организации «Свободный Тибет»; фото с давнего семейного торжества в блоге двоюродной сестры – Кайла-подросток со скобками на зубах держит бумажную тарелку с жареным мясом. Мать Кайлы звонила сестре, просила убрать фото, но к тому времени оно уже осело где-то в интернете, застыло, словно мушка в янтаре.

Не появилось ли новых? Откуда-то выкопали фотографии, где Кайла плетется следом за Рафом и Джессикой, сжимая ручонку Генри. Раф в джинсах и рубашке с воротником на пуговках, в кругу женщин и детей. Больше нет ни одной фотографии, где они с Рафом вместе. Все-таки странно, да? Вот попалось новое фото – выглядит она здесь сносно, не более. Любимые джинсы, оказывается, не так уж и хорошо сидят. Фото она сохранила в телефоне – надо будет увеличить, рассмотреть получше.

Кайла заставила себя закрыть результаты поиска, обновила сообщения. Секундная отсрочка – в этот миг можно верить, что судьба на ее стороне, направляет ей весточку от Рафа. Не успели сообщения загрузиться, а она уже поняла: ничего нет.

* * *

– Что-нибудь нужно, детка?

В дверях стояла Мэри – черной тенью, лица не разглядеть.

– Я бы свет тебе включила, – сказала Мэри, – да лампочки здесь нет.

Мэри – мамина однокурсница, бывшая соседка по комнате, теперь психиатр-нарколог. Мама звала Кайлу домой – мол, я куплю билет, прилетай, пожалуйста, – но тут ее ранчо в Колорадо-Спрингс осадили журналисты, ждали Кайлу. И мама позвонила Мэри – подруге, однокурснице; Мэри была свидетельницей на ее скромной свадьбе в мэрии, за которой быстро последовал развод. Легко представить, какого мнения Мэри о Кайле. Видимо, считает ее никчемной; Кайле всего двадцать четыре, а с ней такое стряслось. Вот что бывает, когда отца нет, а мать вечно занята, – наверное, думает Мэри.

Как же ей объяснить? – терялась Кайла. Ведь она это заслужила, есть тут некая высшая справедливость. Кайла всегда ожидала, что с ней случится что-то подобное.

– Ничего не нужно, спасибо. – Кайла старалась говорить как можно вежливее.

– Мы садимся фильм смотреть, документальный, – сказала Мэри. – О первой девушке-соколятнице в Монголии. – Она умолкла. И, не дождавшись от Кайлы ответа, продолжала: – Фильм, говорят, отличный.

Мэри носит просторные льняные блузы и серебристые ботинки на плоской подошве; на таких, как она, мечтают походить девчонки, когда вырастут. У Мэри чудесный дом в каньоне – деревянный, построен еще в семидесятых и бережно сохранен. Сын-подросток, наверное, называет ее по имени. Умом Кайла понимала, что Мэри хороший человек, но сама в это не верила, Мэри ее раздражала.

– Я, пожалуй, устала, – ответила Кайла. – Пойду спать.

Хотела ли Мэри что-то добавить? Почти наверняка.

– Спасибо еще раз, что разрешили у вас пожить, – сказала Кайла. – Попробую уснуть.

– Всегда тебе рады! – Мэри призадумалась – видно, хотела ввернуть какую-нибудь прописную истину, как для бывших наркоманов.

Но прежде, чем она заговорила, Кайла улыбнулась дежурной ослепительной улыбкой. Мэри как будто опешила, и Кайла, не дав ей опомниться, схватила банку с пивом, телефон и скользнула мимо нее в дом, поднялась в спальню. Дверь спальни сын Мэри оклеил сигнальной лентой, повесил табличку «НЕ ВХОДИТЬ! ОПАСНО!» и знак радиации. Ага, все с тобой ясно, думала Кайла, говнецо ядовитое!

* * *

Сын Мэри на каникулы уехал к отцу, и Мэри, как видно, постаралась создать в комнате уют – оставила для Кайлы стопку свежих полотенец, кусочек гостиничного мыла в упаковке, на тумбочку положила антологию «Избранные американские эссе» 1993 года. И все равно здесь пахло мальчишкой-подростком – дезодорантом «Олд Спайс», дешевым лосьоном, немытым спортивным инвентарем из стенного шкафа. Кайла прилегла на аккуратно застеленную кровать. Стены были увешаны плакатами, на плакатах серфингисты – загорелые, с розовыми сосками, среди огромных, почти прозрачных бирюзовых волн. Можно сказать, порно, пятьдесят оттенков синего!

До сих пор ни строчки от Рафа. Надо жить дальше – а куда деваться? С каждой секундой в ней крепло чувство оторванности от жизни, тревога, но даже по-своему приятная. Кайла вдруг поймала себя на том, что подыскивает слова, думает, как описать свое настроение Рафу, если он позвонит. Она гордилась фразой «Меня будто выдернули из мира, где я жила». Повторяешь ее про себя, и сразу сердце бьется чаще. Сильно сказано! Жизнь-то на самом деле сносная, была бы только возможность поспать, забыться – хорошо, что есть еще в запасе несколько таблеток снотворного от Рафа, по рецепту на чужое имя. Кайла достала из рюкзака прозрачный пакетик, вытряхнула пилюлю, откусила половинку, и во рту разлилась горечь. Лучше их растянуть, оставить часть на потом. Послюнив палец, она провела по дну пакетика, собрала крошки, но в конце концов сдалась, проглотила вторую половинку, запив остатками пива.

Она порылась в шкафах у сына Мэри – ничего интересного: свернутые тугими комочками плавки, футболки из летних лагерей с какими-то безумными уклонами – лагерь рок-звезд, лагерь модельеров. Портсигар с мелочью, запонки, сделанные из клавиш печатной машинки, выпускной альбом, где пожелания оставляли одни девчонки. Кайла пролистала альбом: школа была, похоже, из тех, где чем бы дитя ни тешилось, хоть вязанием, лишь бы колеса не глотало. Сзади – вдохновляющее послание от педагога, на целую страницу, вряд ли мальчишка его осилил. А Кайла все-таки прочла и, как ни странно, растрогалась, или это таблетка начала действовать – мысли стали путаться, все движения замедлились.

Макс, я так горжусь твоими успехами за этот год! Не терпится увидеть, чего ты добьешься в жизни! Ты особенный человек, помни об этом всегда.

Из гостиной доносилась музыка – монгольский напев, страстный и тревожный. Наверняка Мэри всплакнула сейчас над каким-нибудь трогательным кадром – парящий сокол, морщинистые руки старика крупным планом, степные травы на ветру. С Кайлой в колледже училась девочка-монголка, приемыш. Звали ее Диди, и Кайле она запомнилась лишь тем, что мылась в душе, не задергивая занавеску, и выдавливала прыщи возле раковины, обстреливая зеркало тонкими струйками гноя. Где сейчас Диди?

Навалилась усталость. Надо встать, выключить свет, вынуть линзы, снять бюстгальтер. Но Кайла не двигалась с места.

Помнит ли ее Диди, слышала ли новости?

Ты особенный человек, снова и снова повторяла про себя Кайла. Ты. Особенный. Человек.

* * *

Сюда ее привез Деннис. У нее и машины-то своей не было, она брала машину Рафа и Джессики, когда надо. Вот чем еще была хороша ее работа, только сейчас до нее дошло, до чего это глупо – из-за машины еще сильнее зависеть от хозяев. Кайла смотрела, как Деннис подъезжает на «вольво», готовый продираться сквозь толпу фотографов возле главного входа. Он остановился у ворот, позвонил и стал ждать, когда его впустят. На нем был покоробившийся козырек, флисовая куртка с эмблемой витаминной компании. Мимо охраны он проезжал с воловьей покорностью, и Кайла на миг почувствовала себя преступницей. И было отчего, из-за нее такой человек, как Деннис, очутился в подобном месте, по такому делу. Нет, не может быть, не совсем же она пропащая. Все перемелется, сказала она про себя, открывая дверцу машины. Люди всегда себя так утешают: все перемелется.

– Это все твои вещи? – спросил Деннис.

– Ага.

Чемодан и рюкзак. Все она забрала с собой, даже серьги, подарок Джессики, и платье, совсем новое, с магазинными ярлычками. Все, чем ее задаривали: духи, наборы косметики, лосьоны, массажер с микротоками – уже потом Кайла все это искала в интернет-магазинах и складывала цены, пока от вычислений не начинала пухнуть голова. Никакой вины она за собой не чувствовала – по крайней мере, пока. А может, так никогда и не почувствует? Камеры наблюдения снимали, как она садится к Деннису в машину. Будет ли Джессика смотреть эти кадры? А Раф? Кайла слегка улыбалась, на всякий случай.

* * *

Джессику она впервые увидела на собеседовании, когда агентство уже одобрило Кайлу. Она пришла с опозданием, подсела к столу. Джессике было не до нее – ожерелье зацепилось за свитер.

– Вы не могли бы… – Она поманила, и Кайла придвинулась ближе, отцепила застежку, стараясь не дернуть. Лицо Джессики было совсем близко: золотистая кожа, волосы тоже золотистые, только на тон темнее, черты тонкие, правильные – Кайла невольно залюбовалась столь совершенной красотой. Странная радость переполнила ее – сколько она пыжилась, пытаясь стать красивой, а на самом деле очевидно, что красивыми рождаются. Теперь она это осознала почти с облегчением.

– Вот. – Кайла поправила ожерелье, пригладила Джессике свитер – кашемировый, коричневый, как сарсапарилла.

Джессика рассеянно потеребила ожерелье, улыбнулась ей:

– Спасибо большое.

* * *

По последним новостям, сообщения от Рафа приходили к ребенку на планшет, так Джессика все и узнала – просто удивительно, откуда взялись эти подробности, как они всплыли. И, как ни крути, это правда: Кайла под конец забыла всякую осторожность в переписке с Рафом, и пусть он редко отвечал, Джессика сразу бы увидела и все поняла.

Любимая игра Генри на планшете была про кафе – готовишь хот-доги и гамбургеры, а на часах ведется обратный отсчет. Кайла однажды попробовала – аж взмокла от напряжения. Бургеры без конца подгорали, автомат для газировки вечно ломался, посетители злились и уходили.

Генри с нарочитым спокойствием забрал у нее планшет.

– Тут все просто, – сказал он. – Главное – не брать сразу монетки, тогда и времени будет больше.

– Но, – удивилась Кайла, – ведь цель здесь – побольше денег заработать?

– Тогда все ускоряется, – объяснил Генри, как будто с жалостью. – Это ловушка.

* * *

Когда Генри исполнилось восемь, на день рождения Кайла подарила ему сифон для газировки и любимую книгу своего детства. Она читала вслух, а Генри глядел в потолок. Книга ему, похоже, понравилась, но оказалось, Кайла совсем не помнила концовку, забыла, что старик умер такой страшной смертью, а сирота вырос и прожил нелегкую жизнь. Днем, когда домработница уходила, а Генри был в школе, в воздухе разливалась истома. Так непривычно было бродить по комнатам, заглядывать в шкафы. Трогать платья на вешалках, брюки Рафа, свитера, завернутые в папиросную бумагу.

А ведь она была способная, изучала историю искусств. На первой лекции профессор Ханнисон выключил свет, и они остались впотьмах – восемнадцатилетние, еще дети, только что из родительского гнезда. Зажужжал проектор, и на экране стали появляться картины – зыбкие квадраты света, окна в прекрасное. Это же волшебство, подумала Кайла – в ту пору она еще не стеснялась подобных мыслей.

Теперь она удивлялась, как у нее хватало тогда ума и терпения писать курсовые. Джотто и переосмысление текстов Иакова Ворагинского в его фресках, Роден и его вызов классическим канонам, человеческие фигуры у Микеланджело как воплощения Божьего замысла. Как будто она свободно владела когда-то другим языком, ныне забытым.

Перед обедом Генри пил рыбий жир в капсулах-звездочках. Кайле тоже они нравились – одна ему, две ей. Они были в сахарной оболочке, но думать полагалось не об этом, а о том, как рыбий жир питает мозг, делает тебя умнее. Кайла готовила на гриле бутерброды из черного хлеба с сыром, нарезала тонкими ломтиками яблоки. Обедали на свежем воздухе, расстелив на траве бумажные полотенца. После еды молча загорали, Генри в плавках, Кайла – в подчеркнуто строгом закрытом купальнике.

Раф однажды ласкал ее пальцем, оттянув ластовицу этого самого купальника. Когда же это было, во второй раз или в третий? Есть люди, которые записывают все эти мелочи в дневник. У нее таких подробностей наберется масса. Раф любит спать, закинув руку за голову. На спине у него шрамы от юношеских угрей, но ей он наплел, будто сорвался со скалы. Странно, что эти мелочи важны другим людям, посторонним, не знакомым с ним. Если набрать в поиске его имя, отыщется все: и его рост, и юношеские фотографии, и на что у него аллергия. Кайла вела себя так, будто ничего этого не видела. Это всегда оставалось фоном их жизни: притворное неведение.

Скорее всего, это было в третий раз, с купальником. Простыни на кровати в домике у бассейна пахли кремом от загара. Раф ласкал ее под простыней, закрыв глаза. Кайла вглядывалась в его красивое, с мягкими чертами лицо – так странно было к нему прикасаться, будто он не человек, а живое воспоминание.

– Как ты начал играть? – спросила она. Голос у нее был глухой, дремотный, оба еще не до конца проснулись.

– Я был, вообще-то, еще мальчишкой, школьником, – ответил Раф. К ним приезжал актер, по программе «Искусство в школе», и выступал перед классом. – И учти, – добавил он, – дело было в январе, в Айове. – Тогда она еще не читала статей – Раф говорил запинаясь, и она решила, что это какая-нибудь тайна, драгоценное воспоминание, с трудом извлеченное на свет.

Оказывается, заезжий актер открыл в классе все окна – видно, для пущего эффекта, – пусть гуляет ледяной ветер, а он будет расхаживать у доски, читать «Гамлета».

– Я был потрясен, – сказал Раф. – Ей-богу.

– Какая прелесть. – Кайла представила Рафа-ребенка, растроганного взрослой пьесой.

Однажды за ужином у него что-то застряло в зубах, зрелище было неприятное, но в то же время будило желание, и Кайла сидела как на иголках, пока Джессика наконец не вытащила. Вот в чем загадка: любовь к нему уживалась в Кайле со злостью – наверное, она понимала, что умом он не блещет, в этом все и дело.

Историю о «Гамлете» она читала потом, почти слово в слово, во многих интервью.

* * *

Раф улетел почти на месяц на съемки за океан – разница во времени восемь часов, – и в зимние каникулы Джессика с Генри полетели к нему, взяли и Кайлу, удвоив ей ставку. Ее поселили в отдельном номере гостиницы рядом со съемочной площадкой. За окнами белоснежного отеля разъезжали по немощеным улицам бензовозы.

Когда они прилетели, Раф на нее едва взглянул. Но ведь так и должно быть, уверяла она себя. То Джессика рядом, то помощник с рацией подойдет, «пригласить» Рафа на площадку. От Рафа ничего напрямую не требовали, его только «приглашали». На ужине для съемочной группы он зажал ее в боковом коридорчике ресторана и больно щипал за соски, дыша на нее местным пивом с колой и полынью. Она тогда смеялась, но официанты, похоже, заметили, заметил и один из продюсеров, судя по его ухмылке. Наедине им удалось побыть только раз. Джессика послала Кайлу в их номер за солнцезащитным кремом для Генри. Кайла открыла дверь магнитной картой Джессики – а там Раф, сидит, задернув шторы, смотрит бокс.

– Привет! – Кайла наклонилась его поцеловать, а он растерялся, поцеловал ее в ответ, не разжимая губ. И покраснел – или ей показалось? Это было странно. И все-таки секс в тот раз у них был – наспех, он задрал ей платье, и даже покрывало на кровати почти не помялось. Кайла вышла в уборную подтереться, аккуратно спустила бумагу – тогда она еще была осторожна. Крем от загара стоял на полке. Она вернулась в спальню с тюбиком в руке, а Раф сидел, уставившись в экран, – взгляд пустой, постель аккуратно заправлена, и ничто не напоминает о том, что здесь произошло.

* * *

У Кайлы был выходной – Джессика и Генри уехали на весь день в соседний горный городок. Кайла вздремнула в прохладе номера, под москитной сеткой, словно за дымовой завесой. В первые дни она чувствовала себя отлично, а потом началась запоздалая реакция на прививки, сделанные перед отъездом, – туман в глазах, грезы наяву. Кайла не расставалась с бутылкой воды, но моча по-прежнему была бурой, мутной, с серным душком.

Проснулась она квелая, в жару, обгоревшая на солнце кожа пульсировала. Врач съемочной группы велел пить побольше воды и следить, нет ли помутнения сознания. А то, что ей в номере привиделся кролик Багз Банни в лучах света, – это тоже помутнение сознания?

Ты красивая девочка, сказал он ей.

Говорил Багз не открывая рта, передавал мысли Кайле напрямую – легкими колебаниями воздуха. Иногда он чуть пританцовывал, переминался на мягких лапах. Все движения его были плавными. Багз Банни. Кайла улыбнулась, лежа в постели. Спешить ему было некуда, это она поняла без слов, прочла в его больших томных глазах – он готов остаться с ней в номере хоть на весь день, если она не против.

Надо бы проведать Рафа, да?

Так она сказала или подумала.

Не знаю. Багз заморгал. Стоит ли?

Все-то он понимает, Багз.

Надо идти. Она пыталась выжать из воспаленного мозга хоть одну мысль. Надо сходить, повидать Рафа.

Багз ответил легким поклоном – медленным, учтивым. Надо так надо.

* * *

Кайла переоделась в платье, выпила в гостиничном баре ананасового сока с водкой. Снимали в тот день у моря, на обрывистом берегу – идти было недалеко, минут десять, и Кайла шагала по песчаным дюнам, вокруг вилась мошкара, под ногами валялся лошадиный навоз. Кайла взмокла, пока добралась до площадки. Там все маялись без дела. Раф кивнул, но поздороваться не подошел. Вид у него был хмурый. Брови ему сделали слишком темные, клоунские – может, в кадре они и будут к месту. Кайла знала без слов, что он зол, голоден, нервничает, хочет в душ, хочет пить. Она всегда заранее чувствовала: сейчас он чихнет, потрет переносицу. Знакомо ли ему это – тонкая, почти болезненная подстройка под другого?

– Почему не снимают? – спросила Кайла у одного из осветителей.

Он нехотя повернулся к ней:

– Что-то случилось у проходной.

– А-а, у проходной?

Он прищурился, пожал плечами. Он и вправду с ней груб или ей показалось? Нет, не показалось, ребята из съемочной группы не хотят больше с ней разговаривать. Это был дурной знак. У людей звериное чутье на слабость, все здесь понимают, что она теперь лишняя.

Кайла села в одно из кресел под навесом-времянкой возле автоприцепа. Под слепящим солнцем пейзаж вокруг казался незавершенным, как набросок. Кайла обгорела на солнце, кожу стянуло. Ладно бы просто обгорела, так еще и волдыри от укусов москитов. Кайла потерла лодыжку о лодыжку, легонько-легонько. На площадке вроде бы ничего не происходило, но все были в напряжении. Помощник режиссера разгадывал в телефоне кроссворд. Вот к Рафу подбежала гримерша, промокнула ему салфеткой лоб. Он безропотно ей доверился. Все-таки он хороший актер. Кайла одернула платье под мышками – нет, бесполезно, все равно проступят пятна от пота.

* * *

Слышно было плохо – снимали далековато от навеса, где сидела Кайла. Вот Раф что-то говорит, вот поднимает лицо к небу. Отсняли еще дубль. Что за эпизод? Кайла ждала, когда начнут снимать вступительные кадры. Режиссер ей посоветовал – на том самом ужине, когда все уже поняли, что она спит с Рафом, но еще держались с ней дружелюбно, – обратить внимание, когда будут снимать начало.

– Некоторые режиссеры, – объяснял он, – с этого и начинают. Но актеры еще не готовы, понимаешь? А если слишком долго тянуть, то перегорят, возненавидят друг друга, будут просто отбывать номер. Как студенты на последнем курсе. Время надо выбрать правильно – пусть вживутся в образы, но не успеют пресытиться.

Режиссер успел до этого снять всего один фильм. Денег ему студия выделила уйму. Был он совсем молоденький, лет двадцати на вид, и все посмеивался над своей неопытностью.

Съемки опять остановили. Подошел Раф. Кайла встрепенулась, встала.

С него градом лил пот, лицо раскраснелось.

– Ты мне весь обзор загородила, – сказал он. – Не могу играть, если взгляд на тебя натыкается.

– Ничего я не загораживаю, – возразила Кайла. И почувствовала взгляд гримерши.

– Ты не замечаешь, а я замечаю, – сказал Раф. – Ты-то себя со стороны не видишь, ну а я вижу, прямо перед глазами маячишь.

– Ясно.

Раф округлил глаза, хотел что-то добавить, но потом будто сжалился над ней.

– Может, пойдешь в гостиницу, в бассейне поплаваешь? Или перекусишь?

– Да, – отвечала она слабым голосом. – Хорошая мысль.

Ясное дело, Раф боялся, как бы она не устроила сцену. Она и не собиралась. Кайла улыбнулась, глядя вдаль, на пустой горизонт. И всюду кусты, кусты – пейзаж неказистый, совсем не такой, как она ожидала. Не так она представляла свою первую заграничную поездку.

* * *

Три дня Кайла просидела дома у Мэри. Только однажды выбралась в магазин, и на обратном пути ее подкараулили, сфотографировали на бензоколонке, когда она заправляла машину Мэри. Кайла в очках-консервах на фото выглядела уныло – губы ниточкой, волосы растрепанные, пересушенные от шампуня. По красоте ей до Джессики далеко. И конечно, все об этом говорят, Кайла и сама это признает, одного не понимает, откуда в людях столько злобы, почему все на нее за это так ополчились. Кайле предлагали телеинтервью, съемки в рекламе воды с витаминами, интервью для «Плейбоя», притом что обнаженных моделей там больше не снимают.

В дверь тихонько постучала Мэри:

– Все в порядке?

Кайла села на постели.

– Да, в порядке, – заверила она. И положила телефон на кровать, экраном вниз.

– Мы с Деннисом собираемся поехать к друзьям на ужин, – сказала Мэри. – Давай с нами.

– Мне и тут хорошо, – отозвалась Кайла, – правда. Я лучше останусь.

– Нельзя тебе замыкаться в себе, – возразила Мэри. – У меня сердце не на месте. Можно подумать, мы взаперти тебя держим.

– Ничего.

Мэри выгнула бровь, уголки губ поползли вниз.

– Тебе надо развеяться, – уверяла она. – Они славные люди. Она испытывает рецепты для кулинарных книг, он преподает в Оксидентал-колледже. Компания будет приятная.

Мэри рада была, что Кайла все-таки согласилась, а Деннис так и сиял, когда они втроем сели в машину, – даже столь рядовое событие для него было праздником. Он был в спортивной рубашке с короткими рукавами, лицо умытое, розовое. Мэри вела машину узкими дорогами вдоль каньона, Деннис обнимал ее за плечи. Был ли он прежде женат, есть ли у него дети? Кайла не знала. Его невозможно было представить без Мэри, он вращался вокруг нее, как спутник на орбите; на этот раз перед поездкой он набрал в саду лимонов, чтобы взять с собой. Оба поглядывали в зеркало на Кайлу, сидевшую сзади. Рядом с ней на сиденье стоял большой пакет с лимонами и бутылкой красного вина. Кайла надела платье, что подарила ей Джессика, а сверху накинула толстовку сына Мэри, на затылке сделала хвостик, хоть он ей и не идет. Платье из хорошей ткани – смесь льна и шелка, цвета асфальта; Кайла рассеянно теребила край юбки. Джессика была к ней щедра.

В гостях на Кайлу не обращали внимания. Компания здесь собралась постарше, у всех свои заботы, у всех дети, шмыгают туда-сюда – один пиликает на пластиковом укулеле, другой орет песню-считалку на французском. Кайла впервые задумалась: есть ведь на свете те, кто не знает ни Рафа, ни Джессику, кому нет до них дела. Стол ломился от еды, вокруг толклись гости с тарелками. Кайла поковыряла пластиковой вилкой чечевичный салат, плеснула себе из кувшина водянистую «маргариту», выпила бокал белого вина.

В коридоре кто-то у нее на глазах вылил остатки своего коктейля в цветочный горшок. Все тут были чужие.

Возле дома оказалось приятней. Неподвижная гладь бассейна отражала свет фонарей. Кругом не было ни души. Вдали высилась сумрачная гряда гор, тут и там белели домики. Пахло остывающей землей, вокруг бассейна темнел косматый чапарраль, где-то журчал невидимый ручей. Кайла нагнулась, опустила руку в бассейн – вода такая же теплая, как воздух, нисколько не холодит. Кайла устроилась с бокалом на коленях.

И открыла сообщения. Последние были от Джессики, двухнедельной давности – распоряжения по поводу отъезда. Просмотрела сохраненные фотографии – вот Рафа подкараулили журналисты, он стоит в напряженной позе. Раньше она не замечала, какой он издерганный, загнанный; всем от него что-то нужно – ей, Джессике, Генри, другим. Бедный Генри. Узенькие плечи, опрятная стрижка, открытое доверчивое лицо.

Кайла допила остатки вина.

Дверь открылась, вышла дочка хозяев – то ли Софи, то ли София.

– Привет, – сказала Кайла.

Софи нагнулась, но садиться не стала. Дыхание ее отдавало чем-то терпким, детским.

– Замерзла? – спросила Софи.

– Не-а, – покачала головой Кайла. – Пока нет.

Они долго ничего не говорили, и молчать вдвоем было приятно. Софи на вид была младше Генри, с каемкой засохших соплей вокруг ноздрей.

– В каком ты учишься классе? – спросила наконец Кайла.

– Во втором.

– Здорово.

Софи повела плечом, как взрослая, и собралась уходить.

– Ты куда? – Кайла погладила Софи по коленке. Девочка слегка поежилась, но не отшатнулась.

– К себе в комнату.

– Можно с тобой?

Софи снова дернула плечом.

* * *

В комнате у Софи был беспорядок, над кроватью висел бумажный фонарик-звездочка. Софи указала на двух голых Барби с длинными пальцами, укрытых бумажным полотенцем.

– Я им тут домик устроила. – Она обвела жестом пустую книжную полку. На соседней полке стояла коробка из-под пластыря, рядом лежала на боку еще одна Барби, в блестящем платье в обтяжку. – Вот здесь танцевальный зал, – сказала Софи, – смотри. – Она включила фонарик-цветок, и по лепесткам побежали, сменяя друг друга, цветные огоньки. – Погоди. – Она вскочила, выключила верхний свет. Снизу долетал шум вечеринки, а Софи и Кайла, притихшие, смотрели, как комната из красной становится желтой, потом бирюзовой.

– Красота, – сказала Кайла.

Софи ответила деловито:

– Знаю.

И выключила фонарик-цветок, зажгла люстру. Кайла молчала, и девочка отвернулась в угол и принялась шарить в коробке. Выудила медицинскую маску, поднесла к лицу. И как будто ждала от Кайлы каких-то слов.

– Что это? – спросила Кайла.

– Мне без нее нельзя, – сказала Софи. – Я ведь закрытых помещений боюсь.

– Неправда.

– Правда, – проскулила сквозь маску Софи. – Даже в школе приходится носить.

– Смеешься, что ли?

Софи выронила маску и улыбнулась.

– Но шутка удачная, – сказала Кайла.

Она присела на край кровати. От чистых хлопчатобумажных простынь веяло приятной прохладой. Софи что-то нашептывала, перекладывая с полки на полку своих Барби. Кайла, недолго думая, скинула сандалии, поджала под себя босые ноги, укрылась одеялом.

– Спать собираешься? – спросила Софи.

– Нет, замерзла.

– Ты заболела, а я медсестра, – обрадовалась Софи. – На самом деле я принцесса, но меня заставляют работать медсестрой.

– Хм…

– Ты моя дочка. Ты очень больна.

– Я могу умереть. – Кайла закрыла глаза.

– Но я тебе дам лекарство. – Слышно было, как Софи что-то ищет, открывает и закрывает ящики, роется в коробках. Кайла открыла глаза, когда ее губ коснулось что-то мягкое. Войлочный пончик, усеянный блестками.

– Это я в лесу нашла, – сказала Софи таинственным шепотом. – Ешь.

– Спасибо. – Кайла приоткрыла губы, лизнула безвкусный войлок.

– Ну вот, уже лучше, – сказала Софи.

– Не знаю, – ответила Кайла. – Надо мне, пожалуй, отдохнуть немножко.

– Хорошо, милая. – Софи ласково погладила ее по щеке. Кайла закрыла глаза, и девочка набросила ей на лицо салфетку, та вскоре нагрелась от ее дыхания. Приятно было слушать, как Софи возится рядом, и дышать в салфетку.

* * *

– Кайла!

Ей почудился голос профессора Ханнисона; она даже глаза не успела открыть. И обрадовалась – почему? Он ее здесь разыскал. Кайла сонно заморгала, улыбнулась. Он пришел ее навестить, добра ей желает.

– Кайла!

Кайла открыла глаза – Деннис, с волосатыми руками, в мешковатой рубашке, похожей на женскую.

– Пора вставать. Мэри тебя уже ищет, волнуется. Едем домой.

Кайла обвела взглядом комнату – Софи куда-то делась. Только она и Деннис, больше никого.

– Идем. – Деннис посматривал на дверь, ему не терпелось уйти.

Кайле было не по себе, ведь ее вырвали из сна.

– Где Софи?

– Пора ехать, будем собираться.

Кайла даже головы с подушки не подняла, только заморгала.

– Идем, Кайла. – Деннис откинул одеяло. Платье у Кайлы задралось, белье было напоказ.

– Боже… – Деннис вновь впопыхах укрыл ее одеялом. И залился краской.

– Прощу прощения, – сказала Кайла, вылезая из постели. Одернула платье, стала искать сандалии.

– Прощения?

Кайлу удивил его тон; когда она на него взглянула, он уставился в пол.

Кайла, держа в руке хлипкую сандалету, заозиралась.

– Мне не стыдно, если на то пошло.

Деннис засмеялся, но смех вышел невеселый, усталый.

– Ради бога… – Он потер глаза. – Ты славная девочка, – сказал он. – Знаю, ты хороший человек.

Кайлу захлестнул гнев, сродни ненависти.

– Не такая уж я и хорошая.

Глаза у Денниса стали влажные, страдальческие.

– Конечно, хорошая. Нельзя о тебе судить по одной этой истории.

Деннис вглядывался в ее лицо, глаза, губы, и Кайла знала, он видит сейчас то, что хочет видеть, ищет в ее лице подтверждение утешительным сказкам, которые про нее насочинял. Деннис казался печальным. Измотанный, унылый – одно слово, старик. И страшнее всего, что и к ней придет старость, все у нее отберет – и лицо, и фигуру. И что тогда? Она знает наперед, не получится у нее стареть достойно. Она же пустышка, ничего за душой. Все, что знала когда-то, – Роден! Шартрский собор! – давно забыла. Может ли жизнь сложиться так, что она вернется к науке? Способностей ей не хватало, если уж начистоту. С самого начала. Ленилась, любила схалтурить. Ее дипломная работа – сотня высосанных из пальца страниц об «Изгнании бездетного Иоакима из храма» – пылится в университетской библиотеке. До нужного объема еле дотянула – увеличивала размер шрифта, расширяла поля. Профессор Ханнисон, подумала она с тоской, вспоминаете ли вы хоть иногда обо мне?

Деннис провел Кайлу сквозь затихающий шум веселья к выходу. И где он по пути раздобыл шоколадный кекс? Он был завернут в салфетку, и Деннис протянул его Кайле. Может быть, хотел загладить неловкость. Кайла мотнула головой.

Деннис начал было говорить, но осекся. Пожал плечами, откусил кусочек и принялся с аппетитом жевать. Глянул на экран телефона.

– Мэри сейчас машину подгонит, – сказал он. – Подождем тут. – Говорил он с набитым ртом, крошки сыпались на рубашку, застревали в зубах, но он не обращал внимания.

Поймав на себе взгляд Кайлы, Деннис смутился, затолкал в рот последний кусок, вытер салфеткой губы. Что ж, хотя бы мораль ей читать раздумал, не станет уверять, что из этой истории можно извлечь урок. Мир ведь совсем по-другому устроен, и разве не печально, что Деннис до сих пор этого не понял? Кайла улыбнулась, втянула живот, на всякий случай – мало ли что? Вдруг там, в темноте, прячется фотограф – вдруг кто-то за ней наблюдал, караулил ее здесь, терпеливо ждал, когда она появится?

Аркадия

– Есть к чему стремиться, – сказал за завтраком Отто, листая бесплатную газетенку, что рассылали всем фермерам производители органических продуктов. Ткнул толстым пальцем в статью, и Питер заметил на ногте у Отто черное пятно – то ли лак, то ли маркер. Или просто запекшаяся кровь, чем-то саданул по пальцу. – Нарисуем на нашей эмблеме листик или еще какую-нибудь хренотень. – Отто, щурясь, глядел на страницу. – Что-нибудь похожее. Разницы никто и не заметит.

Хедди, стоя у плиты, варила на медленном огне ломтики лимона, помешивая их палочкой. Она переоделась в вязаное платье, от которого у нее чесались ноги. С тех пор как она узнала, что беременна, она стала пить по утрам горячую воду с лимоном. «Кислотность восстанавливает», – объясняла она Питеру. Лимонной водой она запивала витамины для беременных – огромные, мышиного цвета пилюли с запахом корма для рыбок должны были напитать малыша белками и микроэлементами. Питеру не верилось, что внутри у нее малыш и у него с каждым днем твердеют ногти, растут мышцы, а сердечко прозрачное, как леденец.

Хедди искоса глянула на брата, надув губы.

– Что за бред, а? – спросила она. – Может, подадим на сертификат, как нормальные люди?

Отто махнул рукой:

– У тебя лишних пару тысяч завалялось? Ты-то сейчас нахлебница.

– Я кругозор расширяю. – Хедди недавно поступила в двухгодичный колледж в городе.

– Я тебе скажу, что у тебя расширяется. Жопа, – съязвил Отто.

– Да пошел ты!

– Ну-ну. Мне пришлось новых людей нанять, а это денег стоит.

Питер видел новых работников, мужа с женой, что поселились в одном из жилых фургонов пару недель назад. С ними был мальчик.

– За все деньги отдавай, – ворчал Отто.

Хедди сощурилась и, отвернувшись к плите, пыталась выудить лимон.

– Как ни крути, – продолжал Отто, – мы имеем право писать «натуральный продукт» и все такое.

– Звучит неплохо, – отозвался Питер с деланым оживлением, а Отто уже листал страницы в поисках новенького.

К Питеру он относился хорошо, не хуже, чем к другим. Когда он узнал, что Хедди беременна от Питера, то сам предложил ему и крышу над головой, и работу. «Ей ведь уже восемнадцать, – сказал тогда Отто. – Я за нее больше не в ответе. Но если увижу у нее хоть один синяк, тебе крышка». Хедди положила руку Питеру на плечо: «Это он так, дразнится».

Питер поселился у Хедди в ее детской спальне, среди фарфоровых кукол и засохших бутоньерок со школьных балов, и старался не думать о том, что за стеной спит Отто. У Отто был сад в сто пятьдесят акров. Участок примыкал к океану, и по утрам клочья тумана проплывали мимо молчаливыми кораблями. После дождей ручей разливался, посаженные рядами яблони утопали в холодной грязной жиже. Здесь, среди тысяч оттенков зелени, Питеру нравилось больше, чем во Фресно, где вечно одно и то же, зной и пыль.

Когда Питер и Отто доели завтрак – пересоленную яичницу на растительном масле, – Хедди уже вышла из спальни в застегнутом на молнию плаще, с парусиновым рюкзаком на плече. Питер знал, что у нее в рюкзаке: тетради по всем предметам, увесистые кубики бумаги для заметок, цветные ручки – каждый цвет наверняка что-то означает.

Отто чмокнул ее на прощанье, небрежно шлепнул по заду и вышел из дома включить в машине печку, оставив Хедди с Питером на кухне вдвоем.

– Хедди едет в Йель! – объявила она. Затянула потуже капюшон и улыбнулась Питеру, будто из норки.

В капюшоне она казалась девочкой лет двенадцати – румяная, щекастая, как с картинки. Спала она всегда как младенец – не разбудить ни собакам, ни петуху, ни грому; это оттого, думал Питер, что у нее есть внутренний стержень – Питер представлял его четко и явственно, похожим на сердцевину в яблоке. Невинность наряду со странной умудренностью: во время близости она опускала глаза – наблюдала, как он входит в нее.

– Ты чудо, – сказал Питер. – В четыре освободишься?

Хедди кивнула.

– А в пять буду дома, – прибавила она. И, ослабив капюшон, откинула его назад; во влажных волосах у нее еще виднелись следы от расчески.

* * *

Весь день Питер и Отто разъезжали с места на место на грузовике и за все это время едва обменялись парой слов. Отто вел грузовик садовыми дорожками, останавливаясь лишь затем, чтобы выпустить Питера под дождь – открыть ворота, подобрать с земли фантик. Хоть они жили бок о бок, Питеру рядом с Отто было неуютно, тревожно. Отто все любили, считали весельчаком. Он и вправду был веселый, но веселье его легко омрачалось. Питер ни разу не видел Отто в гневе, видел лишь последствия. Когда Питер к ним переехал, то сразу заметил, что стена в кухне пробита кулаком. Хедди только глаза закатила: «Он перебирает иногда». Теми же словами она объяснила и разбитую заднюю фару у грузовика. Питер пытался поговорить серьезно, даже отца своего вспомнил, привел в пример историю побезобидней, но Хедди его остановила:

– Отто, можно сказать, меня вырастил.

Питер знал, что их мать укатила со вторым мужем на Восточное побережье, а отец умер, когда Хедди было четырнадцать.

И они любили друг друга, Хедди и Отто, – уютно жили бок о бок, принимая друг друга как данность, без всяких там «нравится – не нравится». Питер диву давался, до чего они сентиментальны. По вечерам они смотрели иногда фильмы, любимые с детства, – раскрашенное кино пятидесятых-шестидесятых про сирот, понимавших язык зверей, про семью музыкантов, что жила в подводной лодке. Фильмы были до смешного наивные, на Питера они наводили сон, а Отто с Хедди их любили без оговорок. У Отто во время сеансов странно смягчалось лицо, Хедди сидела на диване между Отто и Питером, высунув из-под одеяла ноги в носках. Иногда Питер слышал обрывки их разговоров – они подолгу беседовали чужими, слишком взрослыми голосами и умолкали, когда Питер входил в комнату. К его удивлению, ни Хедди, ни Отто не стеснялись наготы, Отто топал по коридору в душ в чем мать родила.

С Питером Отто говорил исключительно о хозяйстве: сколько тонн миндаля собрали с акра, какие внести удобрения через несколько недель, после сбора урожая, – рыбную эмульсию, компост. Когда навстречу им попадались рабочие в синих дождевиках – на деревьях, на стремянках, возле пузатых оранжевых бочек с водой, – Отто сигналил так громко, что они вздрагивали. Один поднял руку в молчаливом приветствии. Другие, сложив козырьком ладони, провожали глазами грузовик.

Большинство были сборщики-сезонники, кочевавшие с фермы на ферму, да еще студенты из престижных колледжей подрабатывали на каникулах. Студенты работали за еду и крышу над головой, и Отто от души смеялся. «Специалисты! – гоготал он. – Шлют мне свои долбаные эссе! Можно подумать, я им дам от ворот поворот!»

Новый сборщик, которого Отто нанял, был не из таких, Отто даже не предлагал ему работать за еду. Он уже несколько раз просил прибавку, а на конвертах аккуратно писал, сколько часов отработал. Питер знал, что Отто и его жене разрешает работать. А кто присматривает в это время за их сынишкой, никому дела не было – кроме Питера, но Питер лишних вопросов не задавал.

* * *

Ближе к полудню Отто остановился в дубовой рощице. Распахнули двери кабины, Питер зажал между колен пакет с перекусом: бутерброд, что сделала ему с вечера Хедди, твердокаменная груша. Отто достал пакет копченого мяса, ломоть белого хлеба.

– Парень из Бостона спрашивает, можно ли ему за работой фотографировать, – сказал Отто, положив на хлеб шмат мяса. – А я ему: «Зачем?» – Отто дожевал, причмокнул. – Говорит, для сайта. – Он сделал большие глаза.

– И нам нужен сайт, – заметил Питер. – Неплохо было бы.

На самом деле это Хедди придумала. И в блокнот записала. Блокнот свой Хедди не прятала, но Питер понимал, что он не для чужих глаз. Хедди его завела для самовоспитания. Записывала туда бизнес-идеи для фермы. Перечисляла по пунктам, что она ела, подсчитывала калории. Отмечала, по каким дням должна отбеливать зубы, устраивать в саду пробежки; придумывала имена будущему ребенку. Записывала первые строчки глупых слащавых песен – про безликих героев, про карманы, полные дождя; Питер не понимал, что она в них находит. Одну страницу она вдоль и поперек исписала его именем: Питер, Питер, Питер. Имя, повторенное столько раз, зажило отдельной жизнью.

– Сайт, – сказал Отто, набив рот мясом. – Ферма Фримена в Сети! Запряги кого-нибудь из студентов, пускай сварганят. С фотографиями. Яблочки – так бы и вдул!

И загоготал над своей шуткой. В дальней роще Питер увидел рабочих, те тоже расположились на перекус. Дождь уже перестал, и из мокрых дождевиков они соорудили навес от солнца.

* * *

Остаток дня Отто и Питер провели в конторе. Отто поручил Питеру отвечать на звонки – «у тебя голос приятней». Когда Питер поговорил с кооперативом в Бивертоне, Отто взмахнул обгрызенной ручкой.

– Съезди разузнай, кто мог бы нам смастерить сайт, – велел он. – Хочу всякие навороты – огоньки, видео и прочее. – Он помолчал. – И для фотографии нашей пусть место останется. Пусть люди знают, с кем дело имеют.

– Согласен.

– Так надежней, – сказал Отто. – Правда ведь? Пусть видят наши лица.

* * *

Хедди уехала в колледж на машине Питера, и к фургонам рабочих он отправился на пикапе Отто; заднее сиденье было забито коробками с яйцами, только что из-под кур. Сборщики жили в пяти обшитых алюминием фургонах – на крышах провода и антенны-тарелки, во дворе велосипеды, сломанный мопед. Машины студентов Питер узнавал по наклейкам – у этих ребят даже автомобили и те кричат об их взглядах. Месяц-другой назад Отто разрешил студентам залить бетоном площадку у дороги; теперь там появились и кирпичный гриль, и баскетбольное кольцо, и даже грядка, выжженная, заросшая сорняками.

Возле ближнего фургона Питер увидел мальчика – сына новых рабочих, он играл на бетонной площадке сдутым мячом. На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать; заметив пикап Питера, он бросил игру. На бритой голове парнишки темнело пятно; подъехав поближе, Питер разглядел – то ли струп, то ли ожог, черный от запекшейся крови, с сеткой тонких трещинок. Он прикрывал часть головы, будто залихватская шапочка. Из фургона вышла на бетонное крыльцо женщина, мать мальчика, оставив дверь приоткрытой. Она была в шлепанцах, мужских брюках, перехваченных ремнем, и безрукавке в рубчик. Питер не ожидал, что она такая молодая.

– Здравствуйте! – Питер вылез из машины, пригладил волосы.

Ему было неловко, когда Отто ему поручал разговаривать с рабочими. Студенты – это еще куда ни шло, Питеру двадцать, и им примерно столько же. Но настоящие рабочие, с воспаленными глазами, сутулые от тяжкого труда, годились ему в отцы, Питер не любил ими командовать. Еще школьником он на каникулах убирал чеснок – ездил затемно с отцом на грузовике, в кабине пахло смазкой для секаторов. Ему вспомнилось, как все затихали, завидев грузовик бригадира, и лишь когда он исчезал вдали, снова включали радио, как будто даже скромные радости вроде музыки полагалось держать в тайне.

– Отто сказал, рабочий день у нас до трех, – заявила женщина, теребя край безрукавки. Вблизи она оказалась хорошенькой: длинная черная коса, на плече размытый край неумелой татуировки. Питеру она напомнила девушек из Фресно. – А уже четвертый час, – добавила она.

– Знаю, – поспешил успокоить ее Питер. – Все в порядке. Просто Отто хотел узнать, кто в компьютерах разбирается. Скажем, может сделать сайт. Вот я и спрашиваю.

– Я в компах шарю, – вмешался мальчишка. Он подобрал мяч – бледно-розовый, с противными разводами – и стиснул так, что тот вспучился.

– Зак, детка, – сказала женщина, – это не про тебя.

– Я в компах шарю, – повторил мальчик, не слушая мать.

Питер не знал, что на это ответить. Вид у мальчика был нездоровый, взгляд блуждал.

– Отто задумал сделать для фермы сайт. – Питер перевел взгляд с мальчика на женщину. – Кстати, меня зовут Питер. – Он протянул руку.

Женщина, прикрыв за собой дверь, подошла ближе, ответила на рукопожатие.

– А меня – Стеф, – представилась она и отчего-то смутилась, положила ладони на худые плечи сына. – Мэтт – мой муж. Ну, знаете, с бородой?

– Отто о нем очень хорошо отзывается.

– Мэтт много работает. – Стеф смахнула с футболки Зака невидимую пылинку. – Он сейчас на складе.

– Он в компьютерах разбирается?

– Мэтт тупой, – брякнул Зак.

– Что ты, детка, нельзя так говорить, – одернула его Стеф. Метнула взгляд на Питера, пытаясь угадать его настроение, и нерешительно улыбнулась. – Мэтт с компьютером не дружит, вам бы кого-нибудь помоложе. – Она кивком указала на фургоны с гамаками во дворах.

– Поспрашиваю, – отозвался Питер. – А-а, – спохватился он, – я вам яиц привез. – Он вернулся к машине, достал с пассажирского сиденья картонку. – От наших кур.

Стеф нахмурилась, Питер не сразу понял, в чем дело.

– Это излишки, – пояснил он. – Не вместо денег, вы не подумайте.

Стеф улыбнулась, взяла картонку.

– Спасибо, – сказала она. Вблизи Питер разглядел татуировку – виноградная лоза, толстая, с темными листьями.

Зак, уронив мяч на бетон, потянулся за яйцами. Стеф ласково покачала головой:

– Разобьются, дружок. Давай-ка лучше я подержу.

Зак с силой пнул мяч, тот угодил в металлическую обшивку фургона, и Стеф вздрогнула.

Питер отступил.

– Схожу к вашим соседям. – Он помахал Стеф. – Рад был познакомиться.

– И я, – отозвалась Стеф, прижимая к груди картонку. – Попрощайся, Зак.

Стеф не увидела, а Питер увидел, как напряглось у Зака лицо. Мальчик поднял руку, дотронулся до раны на голове. Почесал, и на лоб брызнула струйка крови.

– У него кровь! – крикнул Питер. – Боже…

Стеф шумно выдохнула.

– Черт, – пробормотала она, – черт! – И, держа в одной руке коробку с яйцами, другой обняла Зака за плечи и потащила в дом. – Заходи, – велела она, – сейчас же! Спасибо большое! – И оба скрылись внутри, хлопнула дверь.

* * *

Хедди, задыхаясь, вбежала в дом, расцеловала Питера в обе щеки, швырнула на кухонную стойку сумки. Посмотрела на рабочем компьютере ролик, как делать из бумажных пакетов обложки для книг, а потом полчаса сидела в спальне за столом – не спеша заполняла расписание, мусоля в пальцах карандаш.

– Только так получается светотень, – объясняла она. – Нравится? – Она показала Питеру блокнот.

– Здорово! – похвалил Питер – он лежал голышом на кровати поверх одеяла, а Хедди вновь уткнулась в блокнот.

Питер хотел ей рассказать, как провел день, про Стеф и Зака, про жуткую рану. Нет, все-таки не надо, Хедди расстроится – сейчас она чуть что, сразу в слезы. Даже плохих снов стала бояться, как будто страх ее может передаться ребенку.

– Le Français, – произнесла Хедди с расстановкой. – Мне нужно было выбрать себе новое имя, для занятий. Меня теперь зовут Сильви. Красиво, правда?

– Красиво.

– Выбирали из списка, я была второй. А последним девочкам достались некрасивые имена, вроде Бабетты. – Она принялась орудовать ластиком, сдула катышки. – Мне нужна специальная обувь, для сальсы.

– Для сальсы? – Питер даже привстал, вгляделся в нее. – Это что, тоже урок?

– Нужно оценку по физкультуре заработать. – Хедди загадочно улыбнулась. – Танцы тоже считаются. И перед нашей свадьбой не мешало бы подучиться.

Питер поежился. Он вдруг пожалел, что на нем нет трусов.

– С кем же ты там на уроках танцуешь?

Хедди подняла на него взгляд:

– С однокурсниками. Ничего?

– А вдруг к тебе какой-нибудь урод пристанет?

Хедди рассмеялась.

– Ради бога, Питер, я же беременна! Считай, что я в безопасности.

Лучше ей не рассказывать про Стеф и Зака, решил Питер.

– Будем делать для фермы сайт, – объявил он, откинувшись на подушки.

– Здорово, – отозвалась Хедди.

Питер ждал, что она еще что-нибудь скажет – мол, это она придумала, а не он. Питер привстал – Хедди так и не подняла головы от учебников.

– Сайт, – повторил он громче. – Один сборщик умеет их делать. Он все настроит, можно будет заказы оформлять через интернет.

– Вот это да! – Хедди наконец улыбнулась. – По-моему, давно пора.

– Ну, – ответил Питер, – Отто пришлось уговаривать. Но у всех сейчас есть сайты, стоит и нам завести.

– Верно, – согласилась Хедди. И, бросив на столе книги, прилегла на кровать, положила голову ему на грудь. Приятно было чувствовать ее тяжесть, налитой живот – и Питер поцеловал ее в макушку; от ее волос веяло вечерней свежестью, и запах у них был дивный, несравненный.

* * *

Подперев кирпичом входную дверь, Питер стал перетаскивать из машины в кухню припасы – картонные коробки с консервами, пакеты бананов. С тех пор как у Хедди начался учебный год, за продуктами стал ездить он. Шли дожди, каких не было уже лет двадцать, и Питер, когда брел по сырой траве к дому, наступил на дождевого червя – тонкого, алого, как струйка крови.

Перед тем как положить продукты, Питер прибрал в холодильнике, выбросил шпинат, что купил в прошлый раз, – листья превратились в склизкое зловонное месиво. Питер пока еще плохо рассчитывал, сколько чего покупать.

Слышно было, как расхаживает по кабинету Отто. Он помогал студенту делать для фермы сайт. Доменное имя они уже выбрали, выложили фотографии, и форма для заказов была почти готова. Студент часто выходил на крыльцо, подолгу болтал по мобильнику, держа меж пальцев сигарету жеманно, по-девчоночьи.

Студент зашагал обратно к фургонам под серым дождем, а Питер смотрел ему вслед. Вдалеке поднимался густой дым от кирпичного гриля. Может, и Стеф тоже там. Питер видел ее несколько раз за работой, с Мэттом. С Питером она не здоровалась. Зака он больше на улице не встречал, даже в погожие дни.

Питер, когда ездил за продуктами, заодно купил себе блокнот, собирался в нем писать – как Хедди. Записывать свои мысли – о жизни, обо всем. Разложил блокнот на коленях, взял карандаш, стакан воды. Да только сказать было нечего. Он стал записывать то, что рассказывал ему Отто, – как вести на ферме хозяйство, как выбрать растения для посадки. Какие деревья полезно обрезать. Какой дренаж нужен в саду. Все это пригодится, когда они с Хедди заживут своим домом. Он размечтался: не будет больше ни фургонов на участке, ни лобковых волос Отто на сиденье унитаза. Только он, Хедди и малыш. Питер отложил блокнот. Вода в стакане отдавала затхлостью. Он взял из миски на столе яблоко, раскрыл перочинный нож и от нечего делать стал дырявить кожуру. Хедди вернется не скоро.

Он принялся вырезать на яблочной шкурке узоры, слова. Получалось все лучше и лучше, приятно было вспарывать ножом упругую кожуру. Он снова и снова вырезал по кругу свое имя, ему нравилось, как из-под алой кожицы проступает сочная мякоть. Разукрашенные яблоки он разложил рядком в холодильнике, на той же полке, откуда выбросил гнилой шпинат.

Он прикорнул на диване, и ему приснилось, что Хедди уронила стакан и тот на глазах у них разлетелся голубыми брызгами. Питер вскочил как встрепанный. Уже стемнело. В кухню зашел Отто, включил свет, открыл холодильник, да как захохочет:

– Ты спятил!

Питер посмотрел на него с дивана. Отто вертел два яблока, держа их за черенки; резьба успела потемнеть, скукожиться.

– Ты у нас спец по яблокам? Или новые вершины покоряешь? Я про апельсины, груши, – съязвил Отто. – Горжусь тобой, без дела не сидишь!

* * *

Услыхав за окном гул мотора, Питер вскинулся, поправил мятую рубашку.

– Ну и холодрыга, – сказала Хедди, вбегая в дом. Влажные волосы рассыпались у нее по плечам, в руках она держала плащ. – Глянь, – она расправила плащ перед Питером, – плесень! – И швырнула плащ на пол. – Ничего себе, а? – И, не дожидаясь ответа, продолжала: – Придется новый покупать.

Она небрежно чмокнула Питера, от нее пахло хлоркой. Теперь после занятий она оставалась поплавать в бассейне при колледже. Умеренная нагрузка, уверяла она, малышу на пользу. Питер старался не думать о том, что все кому не лень глазеют на нее в купальнике с глубокими вырезами для ног, видят, как ткань забивается в ложбинку меж ягодиц. Домой она возвращалась с каждым днем все позже.

– Как поплавала?

– Отлично. – Хедди будто не замечала, что с волос капает на пол вода.

– Да какая из тебя пловчиха! – поддразнил Отто.

Надорвал зубами упаковку бананов, начал чистить один, да только кожуру расковырял. Хедди выхватила у него банан.

– Не с того конца чистишь. – И, взявшись за черенок, аккуратно сняла кожуру.

Отто сощурился, схватил банан.

– Спасибо, гений ты наш! Хорошо вас там учат! Voulez-vous coucher avec moi[6] и прочая хрень. – И повернулся к Питеру: – Сэм главную страницу отладил, все картинки теперь грузятся.

– Хорошо, – кивнул Питер. – Я звонил в кооператив, сказал, что примерно через неделю можно будет заказывать онлайн. Они, по-моему, обрадовались.

Хедди, не слушая их, пинала к мусорному ведру плащ. Парковка в студгородке была платная, десять долларов, и Хедди давно хотела купить абонемент, сэкономила бы сотню. На прошлой неделе она наконец сказала, что абонемент покупать уже невыгодно. Она как будто очень жалела, что упустила время, корила себя за безалаберность.

Поставив на плиту чайник, Хедди села за стол заниматься. Первый тест по французскому она завалила и с тех пор приуныла, Питер не знал, чем ей помочь.

Отто рассказывал Питеру про одного из сборщиков, про фургон, который тот хочет перегнать на участок.

– А я ему: да пожалуйста, если сможешь эту хреновину с места сдвинуть. Спорим, не заведется.

– Ребята, а можно я вас выгоню? – спросила Хедди, взглянув наконец на них. – Вы уж простите, мне надо однокурснице позвонить, поговорить.

* * *

На крыльце было зябко, пахло прелой землей. Питер запахнул куртку, поежился. Отто все говорил, но Питер не слушал. Он смотрел в небо, но не понимал, где какая звезда. Попробовал смотреть в одну точку – звезды заморгали, слились в серебристое марево, и у него закружилась голова. С крыльца было слышно, как Хедди болтает по телефону на ломаном французском с какой-то там Бабеттой, и Питер устыдился: как он мог что-то подозревать? Хедди без конца сбивалась на английский, поправлялась.

– Знаю, у нее все très mal[7]. – Говорила она с некрасивым акцентом, и Питеру стало неловко, что он обратил внимание. Он видел в окно, как она шагает по кухне, и силуэт ее сквозь неровное стекло казался чужим, незнакомым.

Отто оборвал свою речь, вгляделся в Питера.

– Ты где витаешь, брат? Ты будто где-то не здесь.

Питер пожал плечами:

– Да здесь я.

Хедди наконец попрощалась: Bon nuit[8]. Питер смотрел в окно, как она с охапкой книг, чуть сутулясь, поднимается по лестнице. Попа у нее раздалась вширь, и было в этом что-то трогательное. Хедди погасила за собой свет, будто забыв, что в доме она не одна.

* * *

Среди ночи Питера разбудил вой – наверное, койоты. Он встал, подошел к окну, ночной воздух холодил даже сквозь стекло. Прерывистые вопли неслись из темных зарослей, и было в них что-то лихое, ухарское, недаром отец говорил: койоты вопят, как загулявшие подростки. С отцом Питер не разговаривал с самого переезда. Зато теперь у него есть Хедди, а скоро, может быть, и свой дом появится, и будут они там жить с малышом; занавески в детскую Хедди наверняка захочет сшить сама.

От этих мыслей ему сделалось радостно, и он оглянулся. Хедди сладко спала, приоткрыв рот. Перед сном она приняла ванну, и от ее мокрых волос на подушке расплылось темное пятно. В ее лице появилось что-то новое, странная обреченность, с тех пор как она завалила тест по французскому. Учебу не бросила, и на том спасибо. Когда Питер спросил про запись на следующий семестр, Хедди состроила гримасу, будто даже в этом сомневалась, притом что занятия кончаются за месяц до ее родов.

Недавно пропала одна из собак – койоты загрызли, считала Хедди; надо бы выйти, проверить, привязаны ли все три собаки, не осталось ли в мисках объедков. Питер достал из-под кровати башмаки, отыскал шапку. Хедди заворочалась, но так и не проснулась.

Собаки были на месте – вскочили, услышав шаги Питера, заскулили, загремели цепями, тяжело волоча их по земле.

– Слыхали койотов? – спросил Питер. Миски, вылизанные дочиста, отливали серебром и пахли псиной. – Страшно?

Шум послышался вновь, и Питер оцепенел: эти койоты кричат совсем как люди. Питер в ответ гикнул по-дурацки.

– Ха! – сказал он, почесывая собак. – Я и сам кого хочешь напугаю!

Но шум нарастал, и Питер стал различать среди воплей отдельные слова. Где-то в глубине сада, на одной из грунтовых дорог, вспыхнули фары, озарили тлеющим светом деревья.

– Вот же черт! – Питер заозирался. Грузовика Отто на месте не было – должно быть, Отто уехал в город. Питер подбежал к своей машине, завел мотор, потом выскочил из кабины, отвязал одну из собак – австралийскую овчарку, которую Хедди, к ужасу Отто, окрестила Снежком.

– Сюда, – скомандовал Питер, и Снежок запрыгнул в кабину.

На его машине Хедди ездила в колледж, кабина пропахла куревом и сырой одеждой; радио было настроено на местную станцию. Хедди не говорила, что опять начала курить. Ясное дело, ей нельзя – беременные не курят. Нет, не может быть, Хедди курить не станет, не причинит вреда ребенку, уверял себя Питер. Значит, показалось. Питер нащупал регулятор громкости, выключил звук и понесся проселками на полной скорости, не зажигая фар.

Огни чужой машины по-прежнему горели в темноте, но не двигались. Подъехав поближе, Питер сбавил скорость, но поздно, его услышали. Сердце у него колотилось, одну руку он положил собаке на загривок.

Питер подъехал совсем близко, оказался в полосе света от чужих фар. Остановился, пошарил под сиденьем, нащупал обломок арматуры.

– Эй! – крикнул он из кабины. Фары ровно светили, в двух лучах крохотными искрами кружили мошки, вспыхивали и гасли.

Питер выбрался из машины, следом пес.

– Эй! – снова окликнул Питер.

Лишь спустя миг он узнал машину. И, прежде чем он убедился окончательно, в полосу света вышел из темноты Отто.

Пьян он был вдрызг – ни разу еще Питер не видел его таким. Без рубашки, смотрит куда-то в сторону, улыбается.

– Питер! Вот и ты.

За его спиной, в глубине сада, стояли две женщины и смеялись. Одна – голая, с фотоаппаратом-мыльницей на запястье. Вторая – в футболке и прозрачных сиреневых трусиках; через миг Питер узнал Стеф, с прилипшими к лицу темными волосами, и его замутило от ужаса.

– Стеф и я подружку нашли, – заплетающимся языком сказал Отто. – Идите сюда, – подозвал он обеих. – Живей.

Женщины, цепляясь друг за дружку, побрели сквозь густую траву к грузовикам; та, что с фотоаппаратом, была пониже Стеф ростом, обе в носках и кроссовках.

– А я тебя знаю. – Стеф указала на Питера. Она была пьяна и, похоже, еще и под кайфом, взгляд блуждал, и улыбка была странная, полубезумная.

– Привет, – сказала вторая, пухленькая. Волосы у нее были длинные, светлые, концы подстрижены лесенкой. – Меня зовут Келли, я в первый раз на ферме.

Стеф обняла Келли, упершись острыми грудками в пышный бюст подруги, и крикнула той в самое ухо:

– Это Питер!

Отто все облизывал губы, пытался поймать взгляд Питера, но Питер не мог себя заставить на него взглянуть. Снежок подбежал к женщинам, обе взвизгнули. Пес ткнулся носом Стеф между ног, та стала его отпихивать грязными кроссовками.

– Не ешь их, – сказал Снежку Отто, – они хорошие.

– Пойдем, псина. – Питер потрепал Снежка по лапе.

– Ты ведь не уезжаешь? – Отто стоял, облокотившись о борт грузовика. – Помоги прикончить. – Он тряхнул початую бутылку.

– Не уезжай, Питер, – взмолилась Стеф.

– Я им обещал только самое лучшее бухло, – сказал Отто. И откуда-то достал бутылку магазинного шампанского. – Открой, это девочкам.

Бутылка была теплая. Снежок забеспокоился, закружил вокруг Питера, а когда тот вывернул пробку и та улетела во тьму, с лаем понесся за ней. Стеф выхватила у Питера бутылку, на руки ей хлынула пена. Келли щелкнула фотоаппаратом.

– Ну что? – сказал Отто. – Раз, и готово.

– Стеф, – подал голос Питер, – хочешь, подвезу тебя до дома?

Стеф не спеша отхлебнула из горлышка, смерила Питера взглядом, приоткрыла рот, и шампанское с пеной полилось ей на футболку. Она засмеялась.

– Ах ты дрянная девчонка, – пожурил Отто.

Подбежал Снежок, понюхал его ботинок, и Отто с размаху пнул его. Пес заскулил.

– Дрянная девчонка, – повторил Отто.

– Да замолчи ты, – робко вмешалась Келли.

– Иди ты в жопу. – Отто недобро усмехнулся. – В жопу.

Питер двинулся к своему грузовику, но Отто нагнал его, уперся рукой ему в грудь.

– Иди сюда, – подозвал он Стеф, не отпуская Питера. – Иди же.

Стеф повернулась к Отто спиной – обиделась. Ягодицы ее в ажурных трусах, с отпечатками травинок, словно сделались бесформенными.

– Да ладно тебе, – сказал Отто. – Иди сюда.

Стеф хохотнула и нетвердой походкой побрела к Отто. Тот облапил ее, заткнул ей рот поцелуем. Выпустил, шлепнул по заду.

– Ну-ка, поцелуй его!

Питер затряс головой:

– Нет.

Отто, ухмыляясь, держал Стеф за ляжки.

– Поцелуй его, детка! Давай же!

Стеф всем телом подалась Питеру навстречу, прильнула к его плечу, коснулась щеки обветренными губами. Не успел Питер отстраниться, как щелкнул фотоаппарат.

– Вот что, – начал Питер. – Не пойти ли вам, ребята, куда-нибудь еще?

– Вот как? – Отто загоготал. – Куда-нибудь еще? Интересное предложение!

Питер замялся.

– Я хотел сказать, сегодня.

– Я здесь, блядь, хозяин! Ты на моей земле.

– Отто, поезжай домой. Спать пора. Нельзя так.

– Нельзя? Ты у меня работаешь, так? В доме моем живешь, так? Сестру мою трахаешь. А я эту херню выслушивать должен. – Он оттолкнул Стеф. – Думаешь, ты знаешь Хедди? Да известно ли тебе, сколько мы с ней здесь прожили вдвоем? Много лет, – прошипел он, – много, блядь, лет.

* * *

Питер вошел в комнату в синих сумерках, Хедди еще спала. Он разделся, улегся рядом. Сердце колотилось, мешало уснуть. В доме было до странности тихо, в зеркале на туалетном столике Хедди сверкал серебряным лезвием лунный луч.

Бывают ведь на свете такие гиблые места, что разъедают тебя изнутри, как болезнь? Вот недавно, когда шли дожди и размыло дороги, они на два дня застряли на ферме. Нельзя в таком месте растить ребенка, это же западня. В горле у Питера стоял ком. Тут Хедди заморгала, будто расслышав его сумбурные мысли, и повернулась к нему, щурясь по-кошачьи.

– Что уставился?

Питер потянулся к ней, хотел обнять, но Хедди снова закрыла глаза, перекатилась подальше, скрестив ноги под одеялом.

– Нам нужен свой дом.

Голос его прозвучал резковато, и Хедди, вздрогнув, снова открыла глаза. Она села в постели, Питер разглядел в полутьме очертания ее обнаженной груди, и Хедди тут же натянула на себя одеяло, завернулась потуже. Питеру сделалось вдруг больно от того, что она прячет от него грудь.

Он набрал побольше воздуху.

– Я мог бы работу сменить, а ты была бы поближе к колледжу.

Хедди молча разглядывала одеяло, теребя кайму из гладкой синтетики.

У Питера вдруг слезы на глаза навернулись.

– Тебе же нравится учиться? – Голос у него дрогнул.

Хедди ответила не сразу.

– Я и здесь могу работать, у Отто. – Она отодвинулась подальше. – Да и на что мне французский? Мы что, в Париж с малышом собираемся?

* * *

Проснулся Питер в пустой комнате. Подушка Хедди была разглажена, за окном сквозь туман мутно желтело солнце. Под густыми изумрудными деревьями кружил пес, вдалеке виднелись фургоны. Питер с трудом вылез из постели и начал одеваться, двигаясь будто во сне. Внизу на диване спал, не разувшись, Отто, весь в липкой алкогольной испарине. Бежевое покрывало лежало скомканное в углу, по полу разбросаны диванные подушки. Когда Питер шел мимо, Отто приподнялся. В кухне Хедди наливала воду в чайник.

– А на диване – мой дорогой братец, – сказала она, пошевелив бровями. В ее голосе не было и намека на их ночной разговор, только лицо казалось слегка усталым. Она закрыла кран. – И несет от него дерьмищем!

– С добрым утречком, Питер! – сказал Отто, вваливаясь в кухню.

Он придвинул стул, Питер сосредоточенно разглядывал столешницу.

Хедди с кружкой лимонной воды вышла на лестницу, по пути оглянулась на них. Отто, проводив ее глазами, поплелся к раковине, плеснул в стакан воды. Выпил, налил еще.

– Вот что такое ад, – прохрипел он.

Питер не ответил. Голову сдавило обручем, вот-вот разболится.

Нахлебавшись воды, Отто заглянул в буфет.

– Прощаешь меня?

– Ага.

Отто закрыл буфет, так ничего и не взяв. Повернулся к Питеру и с усмешкой покачал головой.

– Тьфу ты! Он говорит «ага»! Вот что, я на сегодня встречу назначил с ребятами, которые по электронке писали. Им нужна работа. Надо и тебе с ними познакомиться.

Голова уже вовсю раскалывалась, призрачный свет лампы под потолком резал глаза.

– Думаю, не смогу, – ответил Питер.

– Ну а я думаю, сможешь.

Питер молчал, и Отто продолжал:

– Значит, встретимся здесь. Или лучше в городе?

Питер поправил воротник, уронил руку.

– Лучше в городе.

– Да запросто, – отозвался Отто. – Вот и договорились.

Завтракали они молча. Кухня насквозь пропиталась тишиной, воздух был тяжелый и влажный, точно здесь не проветривали лет сто. Хедди с сумкой через плечо наклонилась поцеловать Питера. Веки она подвела темным карандашом, и белки глаз казались еще белее. Питер заставил себя улыбнуться, ответить на поцелуй.

– Голубки. – Отто раскинул руки, будто хотел обнять обоих.

Хедди выпрямилась, отстранилась. В воздухе после нее остался слабый запах сигарет. Волосы она собрала узлом на затылке, старый плащ сменила на легкую куртку, и когда обернулась в дверях, чтобы помахать на прощанье, то на Питера едва взглянула. Она казалась другим человеком, он будто видел ее впервые.

Северо-восточный региональный

Почти пять часов поездом, а от вокзала двадцать минут на такси до школы. Он еще успеет позвонить адвокату, обсудить, как быть дальше. И номер консультанта у него есть, на случай, если Роуэна придется перевести в другую школу. Возможно, школа по закону обязана связаться с колледжем, куда приняли Роуэна, но Ричард точно не знал. Может, до этого и не дойдет, школе огласка не нужна. При этой мысли он успокоился – вот и хорошо. Они на его стороне, хоть и не заявляют прямо, они же не идиоты.

Поезда отправлялись от подземных платформ, из прохладных бетонных туннелей, и Ричард сел в первый вагон. Половина мест были свободны, внутри царила непривычная, искусственная прохлада. Ричард устроился поудобнее – сейчас самое время создать о себе хорошее впечатление в этом новом замкнутом мирке. Показаться добрым, опрятным, воспитанным – всего-то и нужно положить на соседнее кресло свернутую куртку, сунуть газету в нейлоновый карман-сеточку.

Таблетки были у Ричарда в сумке, все в одной коробочке. От депрессии, от бессонницы – отличаются формой и цветом, не перепутаешь. И те и другие меняют настроение, направляют его ненавязчиво, но ощутимо, словно партнерша, что ведет тебя в танце. Он нащупал коробочку во внешнем кармане сумки – вот она, здесь – и успокоился, расслабился.

Вагон заполнялся медленно. Новички, держа вежливую дистанцию, занимали места, доставали газеты – обстоятельно, будто готовились ко сну. Каждый – сама аккуратность, сама учтивость. Подносят ко рту салфетки, бесшумно сплевывают жвачку. Все равно не пройдет и часа, как все церемонии будут забыты – пойдут громкие разговоры по телефону, сквозь наушники будет просачиваться музыка, по вагону будут шмыгать дети.

Хмурая девочка с отцом застряли в проходе – ждали, когда впереди пассажир закинет наверх чемодан. Девочка уставилась на Ричарда; между бровей у нее краснел свежий прыщ, будто третий глаз. На вид ей было лет четырнадцать – всего на несколько лет моложе Роуэна, но детского в ней намного больше. От ее неприятного, чересчур упорного взгляда Ричарду стало не по себе, и он уткнулся в телефон.

Связь в туннеле была плохая, на экране ни одной «палки», но когда поезд тронулся, сеть появилась. Он перечитал сообщение от Пэм. Потом – письмо от адвоката, где тот рекомендовал консультанта. Она настоящий профессионал, – писал адвокат. – Блестящий. И ни строчки от Аны. Бедняжка Ана, он испортил ей выходные! А она так старалась быть хорошей девочкой. Наверняка ее преследует фраза, тянется перед глазами суровой бегущей строкой: будь хорошей девочкой, хорошей девочкой, хорошей девочкой.

* * *

Им с Аной было бы веселей, если бы удалось окунуться. Будь сейчас лето, они бы поплавали, но было уже не лето, в воду не зайти. Вот они и сидели, прислонившись к забору из плавника, которым кто-то огородил свой участок у моря. Песок был нагретый, светлый, а вода темная. Ана вяло держала его за руку, лицо ее затеняла белая шляпа с мягкими полями. Наверное, шляпу она специально для их поездки купила; при этой мысли Ричарда передернуло.

Обедали они в городе, обед тянулся бесконечно. Ричарду никак не удавалось поймать взгляд официанта, тарелки подолгу не уносили, а кому приятно смотреть на грязные приборы? Белое вино на вкус отдавало пылью. Ана вышла позвонить мужу, Ричард видел в окно, как она мерит шагами внутренний дворик. Лицо она спрятала в воротник.

Она вернулась за столик, отломила от булки, обмакнула в масло. И принялась жевать энергично, с удовольствием. Беседу направляла она: работа, работа, «неудобный» жилец никак не освободит дом. Плохие новости: ее двоюродная сестра с Западного побережья тяжело больна. Ричард отвечал односложно, но Ана как будто не замечала и не спеша обедала; ела она спокойно, не набрасывалась на еду.

– Как там Роуэн? – спросила она. Ричард тогда ничего не знал, ему еще не звонили, и о сыне он говорил непринужденно: все у Роуэна в порядке, учится хорошо. На самом деле отметки Роуэна он видел лишь изредка, когда их присылала бывшая жена, хоть за учебу сына платил он.

Подошел официант, предложил десерт.

– Будем? – спросила Ана игриво, и официант ободряюще улыбнулся. Ричарду противно было подыгрывать Ане, отвечать на ее кокетство.

– Как хочешь, – сказал он небрежно, стараясь скрыть досаду, но Ана все равно почуяла.

– Ничего не приглянулось. – Она вернула официанту меню, состроив недовольную рожицу.

Не должна ты перед ним оправдываться, хотел сказать Ричард, официанту на самом деле все равно. И тут же устыдился своей черствости, потянулся к Ане через стол, сжал ей руку, и она просияла.

* * *

Муж ее уехал на выходные из города, и Ричард с Аной впервые ночевали вместе. Она обо всем позаботилась – холодильник набила продуктами, загрузила на ноутбук фильмы, да еще и шляпу эту купила. От напряжения у нее слегка воспалились глаза – небольшой конъюнктивит, который она старалась не выставлять напоказ. Каждые четыре часа она, запрокинув голову, капала в глаза антибиотик.

Ричард занимался тем, чем не следовало бы, – увивался за замужними женщинами, за теми из них, что поглядывали на него через стол, уставленный тарелками с бифштексами и букетами пионов, пока мужья развлекали своих соседок. Белье у них наверняка кололось на месте ярлычка, отрезанного, чтобы скрыть, что оно новое.

Эти женщины упивались своими страданиями, в тихие минуты после любви поверяли ему свои печали. Ана была другой – не смаковала свои слабости, проворно раздевалась, но никогда не снимала часов: замужней женщине нельзя терять счет времени.

Работала она агентом по недвижимости, и дом, где они ночевали, тоже значился в ее списке на продажу. Здесь раньше жила мать Ричарда, а после ее смерти дом перешел к нему. У матери он гостил редко и неохотно, и теперь ему не терпелось избавиться от этого дома.

Ана во время их первой встречи отозвалась о доме хорошо: «Площадь – самое то. Просторный, но не подавляет своими размерами». Она шла впереди Ричарда, открывала двери, заглядывала во все комнаты, включала свет, поворачивала краны; шорты на ней сидели идеально, подчеркивая стройность ног.

Вторая встреча: Ана перед ним на коленях, Ричард слегка придерживает ей затылок. Они были на воздухе, на задней веранде, Ричард пытался усидеть на скользком пластмассовом шезлонге, лихорадочно думая, не подсматривает ли кто. Потом он поблагодарил, а Ана украдкой сплюнула в траву.

– Ей-богу, – сказал Ричард, – было классно!

Ана криво улыбнулась. Еще стояло лето, позади них зеленой стеной высились деревья. Вот что дают связи с замужними – доступ к скрытым запасам времени. Небольшое усилие, и в твоем распоряжении целые сокровищницы. Ричард глянул на часы: всего-то одиннадцать, самое начало дня.

В городе Ана приходила к нему, когда выкраивала время, бросала у двери спортивную сумку, ни разу в нее не заглянула. Муж ее, Джонатан, импортировал оливковое масло и еще какой-то провиант, что принято хранить в темном прохладном погребе. В разговорах с Ричардом Ана часто о нем вспоминала – ну и что тут такого? Ричард рад был, что она тщетно взывает к своей обычной жизни, – сам-то он не нуждался в напоминании о неизбежном конце, о том, что связь их была обречена с первой минуты, но ей это напоминание, похоже, требовалось. В те выходные он чувствовал неловкость – и из-за продуктов, что она привезла, будто старалась свить у него гнездо, и от вопросов о сыне, и от ее разговоров про здоровье сестры, от ее уверенности, что Ричард внимательно слушает. И от того, как она застелила матрас простынями, тоже привезенными из дома, – радостно, будто перед первой брачной ночью.

Через день они вернутся в город, возвратится из командировки Джонатан, а там и покупатель для дома найдется, и все будет хорошо; что ни делается, все к лучшему – вспомнилась ему фраза, хипповский вздор, что бубнила Пэм.

* * *

За окном уже смеркалось, небо затягивалось чернотой. Ана капнула антибиотик в один глаз, в другой, зажмурилась.

– Минута, – произнесла она, не открывая глаз. – Скажи, когда пройдет минута.

Ричард убирал посуду.

– Минута, – сказал он чуть погодя, хоть и забыл засечь время, и Ана открыла глаза. – Ну как, лучше? – спросил он.

– Да, намного. – Ана девочка умная, уловила перемену в его настроении и стала сдержанно-веселой, чуть отстраненной, не искала внимания.

Упершись босыми ногами в диванные подушки, она открыла ноутбук – на экране вспыхнула заставка черно-белого фильма, который Ричарду совсем не хотелось смотреть.

– Вон ту стену, – она кивнула, – можно снести, а вот здесь поставить обеденный стол.

– Можно, – согласился Ричард.

– Это Роуэн? – Она указала на фото в рамке: новорожденный на руках у Пэм.

– Да.

Ана встала, пригляделась.

– А она красивая.

Ричард хотел сказать ей, что не стоит перечислять достоинства Пэм, выяснять, любит ли он ее до сих пор, – от былой любви не осталось и следа. Вот уже шестнадцать лет, как они в разводе. Живет Пэм в Санта-Барбаре, успела снова выйти замуж и опять развестись и стала для него лишь голосом в телефоне, что сообщает новости или обсуждает с ним деловые вопросы.

– Ему не жаль, что ты дом продаешь? – спросила Ана.

Ричард не сразу понял.

– Кому не жаль – Роуэну?

– Ему, наверное, нравилось здесь. Летом, в каникулы.

Ричард вытер ладони о брюки, кухонных полотенец в доме не было.

– Мы и приезжали-то сюда всего несколько раз. Роуэну, по-моему, больше по душе город. Думаю, ему все равно.

Пэм и Ричард развелись, когда Роуэну было два года. Пэм переехала на Западное побережье, и с тех пор Ричард забирал Роуэна только летом, да и то всего на несколько недель, когда тот не был в лагере. Но вместе им хорошо жилось. Вполне хорошо – Роуэн приезжал к нему маленьким темноглазым незнакомцем, с пакетиком витаминов и подробной инструкцией от Пэм, когда и как их принимать. Скрытный, с твердо укорененными привычками; в одно лето он не расставался с кожаным бумажником – должно быть, подарком очередного ухажера Пэм.

* * *

Ричард заснул посреди фильма – захрапел, свесив голову на грудь. Ана засмеялась с легкой обидой.

– Ты храпишь. Не знала, что ты храпишь.

– Не кончилось еще?

Лица у актеров на экране были безвольные; Ричард не понимал, что там происходит.

– И половины не прошло, – ответила Ана. – Перемотать?

Ричард покачал головой, борясь со сном. Фильм кончился под фанфары, на экране засияли пухлые буквы: «КОНЕЦ». Ана захлопнула ноутбук, оборвав завывания труб.

– На боковую? – спросил Ричард.

Ана пожала плечами:

– Мне пока не хочется.

Видно было, что ее тянет поговорить, вызвать его на расспросы, высказать, чем она недовольна.

– Мне надо поспать, – сказал Ричард.

Ана закатила глаза.

– Ладно. – И, даже не взглянув на него, вытянула стройные ноги; молодость – главный ее козырь.

* * *

Уединившись в спальне наверху, Ричард снял брюки, почесал волосатую грудь. Он остался в трусах – белых хлопчатобумажных, Ана такие терпеть не могла – и укрылся вместо одеяла простыней. И где только Ана этот фильм откопала, и разве похож он на любителя черно-белого кино? Ему же всего пятьдесят. Точнее, пятьдесят один. Он задремал.

– Эй! – Ана трясла его за плечо. – Ричард!

Он расслышал ее голос смутно, как журчанье ручейка вдалеке, но глаз не открыл.

– Телефон, – сказала Ана громче. – Подойди.

* * *

Телефон зазвонил, рассказывала она Ричарду, она не обратила внимания, но звонили еще два раза. Ричард вскочил, машинально схватил телефон: Пэм, три пропущенных. Он посчитал, который час в Санта-Барбаре – только десять вечера. А здесь час ночи – Роуэн, что-то стряслось с Роуэном. Ричард, еще полусонный, лишь начал осознавать свою тревогу.

– Все хорошо? – спросила Ана, и он дернулся; он и забыл, что она здесь – чужая женщина, сидит на его постели, смотрит воспаленными глазами.

Он спустился на кухню перезвонить Пэм.

– Ричард, наконец-то! – Трубку она взяла после первого гудка. – С ним все хорошо, жив-здоров. – И Ричард твердил себе, что так и думал, а перед глазами проносилось, словно в фильме ужасов, все, что могло случиться с его сыном. – Звонили из школы, я ничего не поняла, они толком не рассказывают. Он жив-здоров, но кто-то из нас должен приехать. Что-то случилось – драка или что-то вроде.

Ричард ответил не сразу.

– Я спал, прости.

Пэм вздохнула.

– Я до понедельника не смогу вырваться, – объясняла она. – Для чего строят школы у черта на рогах?

– Но ведь с ним ничего не случилось.

– С ним-то нет, а вот кто-то другой, похоже, пострадал. А он вроде как замешан.

В детстве Роуэн боялся драк – забьется в угол и сидит там, сжавшись в комок.

– Удалось с ним поговорить?

– Из него слова не вытянешь. Дело темное.

Ричард застыл, потирая переносицу.

– Они там, в этой треклятой школе… – проговорила сквозь слезы Пэм. Тут Ричард заметил в дверях Ану – та скромно потупилась, сделав вид, будто не слушает.

– Я приеду, – перебил он Пэм. – Уже собираюсь.

Ана встрепенулась – это касалось ее, и ей не удалось скрыть разочарование.

* * *

Странное дело, он успел забыть, как движется поезд. Этим поездом он часто ездил, когда служил в министерстве финансов, десять лет назад. Экспресс, где у постоянных пассажиров были излюбленные места. Поезд с радостным шумом летел вперед, мимо проплывали простенькие дома-коробки, зеленые квадраты газонов, кусты, подстриженные, как солдаты, под одну гребенку. Когда-то в школе, где учился Роуэн, всех учеников стригли на один манер. И все носили форму – темно-серую, из камвольной шерсти, с медными пуговицами в два ряда. Но с тех пор прошло полвека, теперь в школе ни намека на военщину – не школа даже, а площадка молодняка, где пережидают годы перед поступлением в Лигу плюща или гуманитарный колледж, – все надежды возлагаются на колледж, лишь бы тебя приняли. А школа – это как приглашение на праздник, где праздник – вовсе не главное. Роуэна, к изумлению и радости Пэм, взяли в престижный колледж, куда он и не мечтал попасть; сайт у них был серьезный: строгие цвета, целый лабиринт фотографий, цитаты курсивом.

Роуэн хотел изучать международные отношения, но, видимо, для него это означало заграничные поездки и пьянки. Работой Ричарда он не интересовался, разве что иногда полюбопытствует.

– Сколько ты зарабатываешь? – спросил он однажды.

Ричард подумывал соврать; возможно, в других семьях на этот случай в ходу хитрая арифметика, замешанная на морали. Он сказал Роуэну правду, чуть приукрасив, – наверняка в этом году дела пойдут в гору; Роуэн как будто остался доволен, призадумался, и взгляд у него стал холодным, взрослым.

Давно уже Ричард не думал так много о сыне, не беспокоился о нем так сильно. Позванивал ему изредка или писал сообщения, но переписка быстро выдыхалась, ответы Роуэна становились все короче. Как учеба? – Нормально. Пользы от этих посланий не было никакой, но Ричард считал своим долгом писать. Если будет расследование, если от него потребуют доказательств, ему есть что предъявить. В подтверждение, что он старался быть хорошим отцом. Ана сейчас, наверное, едет в город. Когда поезд тронулся, Ричард второпях написал ей, извинился за скомканные выходные, но она пока не ответила. Может, еще не прочла. А может, дуется. Взрослая женщина, а ведет себя хуже ребенка, он даже рад, что избавился от нее, спасибо Пэм за звонок. Он хлебнул воды из пластиковой бутылки, снова проверил телефон. После обеда у него встреча с директором.

Таблетку Ричард решил принять не сразу, а на полпути до места. Как всегда, дал себе слово, но готов был его нарушить под любым предлогом. На него холодно посмотрели, он проголодался, одолело нетерпение или досада – довольно и пустяка, чтобы утешить себя таблеткой. И он открыл коробочку, и лишь тогда осознал, что делает, когда уже смотрел на цветную россыпь. Овальную, решил он секунду спустя. Положил на язык пилюлю, запил водой, с усилием сглотнул. И вот таблетка уже внутри – больше не надо плыть против течения, барахтаться, как щенок, можно расслабиться, отдаться на волю потока. Теперь все пойдет по накатанной.

* * *

Минут десять он высматривал такси – ни одного. Со всех сторон люди устремлялись к подземному гаражу или к машинам близких, те возникали как по волшебству и забирали свой драгоценный груз. Пассажиры рассаживались по местам, хлопали дверцы багажников. Ричард достал телефон – вот же черт, Ана по-прежнему молчит. Близился полдень, набежали облака.

Ричард подошел к автостоянке, спросил у охранника про такси.

– Скоро подъедет, – ответил тот, и Ричард зашагал обратно к бордюру, а сумка билась ему в бок.

Наконец подъехал бордовый минивэн. Ричард шумно выдохнул, хоть никто и не услышал бы. Таксист, длинноволосый, в очках без оправы, бросился открывать багажник.

– У меня только сумка, возьму в салон, – остановил его Ричард.

– Понял, – сказал таксист, переминаясь с ноги на ногу. – Понял. Сядете вперед?

– Нет, – ответил, поколебавшись, Ричард. Неужели есть охотники ездить впереди? Впрочем, устраиваясь сзади, он понял: да, есть, иначе водитель не спросил бы. Что это за люди? Те, кто жаждет показать себя с лучшей стороны. Ну и пусть таксист думает: вот сволочь, брезгует сидеть с ним рядом – Ричарду все равно.

Услышав название школы, таксист обернулся:

– Адрес?

Ричард ощетинился от досады.

– Школа здесь одна. Вы что, не знаете?

– Знаю, конечно, – отвечал водитель недружелюбно. – Просто надо адрес вбить в навигатор, маршрут проложить.

Вот чем хороши большие города – богатство выбора избавляет нас от неприятных людей. Будь Ричард сейчас дома, вышел бы, поймал другое такси. А сейчас приходится ждать, пока таксист возится с навигатором, терпеть чужого скучного человека во всей неприглядности. Ричард откинулся на сиденье, закрыл глаза.

– Готово. – В голосе таксиста он уловил виноватую нотку, но когда открыл глаза, машина уже тронулась, а водитель молча смотрел вперед.

* * *

Школа стояла на вершине холма, а внизу раскинулся город, журчала под каменным мостом быстрая река. Школьные корпуса были из серого известняка, строгие, опрятные. Недавно шел снег, но его выпало мало, осталась лишь унылая слякоть.

С Роуэном они условились встретиться возле часовни, но его там не было. Ричарду стоило бы заехать сначала в гостиницу – одну на весь город, с неизменной корзинкой кукурузных булочек на стойке – и оставить там сумку. В школе Ричард до этого бывал дважды: сентябрьским днем, когда впервые привез сюда Роуэна-первокурсника, и еще раз, когда забирал его на невеселый, скомканный День благодарения.

Ричард перевесил на другое плечо сумку, достал телефон. Час до встречи с директором. Роуэн не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Ричард смотрел на темный экран телефона, в космическую пустоту. Не слишком ли он часто проверяет? Ана так и не написала. Он стал набирать ей очередное сообщение. Здесь все спокойно. Посмотрел, как мигает курсор, – и стер текст.

Наконец через несколько минут показались парень с девушкой, сына он сначала не узнал. Вблизи разглядел: Роуэн, он самый, – и сделал вид, будто еще издали его приметил. Ведь так полагается родителям – узнавать детей в толпе мгновенно, повинуясь первобытному внутреннему зову?

– Отец. – Роуэн улыбнулся уголком рта. Никогда он не называл Ричарда отцом, даже когда был маленьким.

Он был в блестящей куртке, будто с чужого плеча – рукава коротки, манжеты тесны. Ричард посмотрел на девушку, снова на сына. Хотел обнять Роуэна, но смутился, затоптался на месте, сумка соскользнула с плеча, и пока он неуклюже водворял ее на место, девушка протянула руку:

– Здравствуйте, мистер Хэгуд.

Ричард еще не разобрался, кто она, а она уже руку ему жмет. Глаза у нее были светло-зеленые, а волосы до пояса, густые, как шерсть зверька.

– Здравствуйте.

– Ливия, – представил ее Роуэн. – Моя девушка.

Ни о какой девушке Ричард не слыхал. Он уставился на Роуэна.

– Может, поговорим с глазу на глаз?

– Можем и при Ливии. Да, крошка?

Головная боль, вроде бы утихшая, снова напомнила о себе.

– Считаю, нам надо поговорить, – настаивал Ричард. – Один на один.

– Да успокойся, Ливия свой человек.

Ричард чувствовал на себе внимательный взгляд девушки.

– Не сомневаюсь. – Он старался не повысить голос. – И уверен, она не обидится. Так, Ливия?

Он натянуто улыбнулся, и девушка, обменявшись взглядом с Роуэном, дернула плечом, отошла на несколько шагов. Когда Ричард оглянулся, она, скромно стоя в сторонке, дышала в сложенные ковшиком ладони.

– До встречи с директором у меня меньше часа, – сказал он.

Роуэн и бровью не повел.

– Угу.

– Ничего не хочешь сказать?

Роуэн смотрел куда-то в сторону, сложенные на груди руки вылезали из рукавов куртки.

– Да пустяки, ничего особенного не случилось, – ухмыльнулся он.

Это оттого, что ему стыдно, постарался уверить себя Ричард, и ему самому стало неловко, губы растянулись в вымученной улыбке. Роуэн решил, будто отец с ним заодно, и расслабился. Выудил пачку сигарет, закурил с манерностью подростка.

– А ну прекрати, – одернул его Ричард. – У вас ведь запрещено?

Рука Роуэна зависла в воздухе, от сигареты поднимался терпкий дымок.

– Фриш на это плевать хотел, да и сигареты – еще не самое страшное. – Он затянулся. – Не так уж это и вредно.

У Ричарда невольно сжались кулаки. Ну а что он мог сделать – вырвать сигарету? Голова разболелась не на шутку. Действие таблетки почти выветрилось, каждая минута тянулась мучительно, дробилась на секунды. Так и подмывало достать телефон. Роуэн курил, полупрозрачные струйки дыма таяли в воздухе. Девушка топталась на месте, ноги в дутых сапожках казались тонкими, как прутики; так бы их и оторвал, подумал Ричард. Он кашлянул.

– Где кабинет директора?

* * *

Пол Фриш учился в этой же школе в те еще времена, когда она была мужской. Время сгладило воспоминания, оставив только хорошие: четыре счастливых года, верные друзья, добрые наставники, безобидные шалости. Ну и пусть его недолюбливали, иногда жестоко дразнили, а однажды так сильно ударили под дых, что его стошнило прямо в снег, идеально ровным кружком. И окунули лицом в теплую рвоту. Впрочем, это легко забылось, да и много случилось хорошего после школы: именная стипендия, колледж, умненькая девушка с длинной косой, ставшая ему женой. В школу он вернулся учителем, а спустя годы стал директором. В кабинете у него дубовая мебель, сводчатые окна. Жизнь складывается хорошо, а будет еще лучше, и лишь изредка, во время встреч вроде этой, к горлу подступает кислый ком, рвутся на свет давно забытые чувства.

Пострадавший – пухлый мальчик, и нездоровая полнота его не от обжорства, а от психотропных. Волосы свалялись, как трава на лежке оленя. Ничего отталкивающего в нем нет, просто еще незрелый, весь как на ладони. Утром Фриш встречался с его родителями. Мать выглядит старше своих лет – красные пятна на шее, затравленный взгляд. Муж во время разговора устало обнимал ее за плечи.

Интеллигентные люди, ни к чему подобному не готовые.

А теперь здесь отец Роуэна Хэгуда, в дорогом шерстяном пальто, пахнущем морозной свежестью, держит на коленях телефон и украдкой косится на экран, как будто Фриш ничего не замечает. Фриш поерзал в кресле, кожаная обивка двусмысленно скрипнула, и он смутился, как в школьные годы. Отец Роуэна излучал сердечность, был готов помочь, вместе искать выход. Густая шевелюра, властное обаяние человека, привыкшего добиваться своего. И сдержанная, любезная улыбка как намек на некие общие интересы.

Остаться в школе Роуэн не сможет, вопреки надеждам отца. Даже самые упорные родители с самыми упорными адвокатами не помогли бы ему остаться. Фриш рассказал, как все было. Слушая его, отец Роуэна все больше мрачнел, нервно перекладывал из руки в руку телефон. Фриш изложил всю цепочку событий, насколько ее удалось воссоздать, передал суть медицинского заключения.

Жизнь Роуэна не поломана. Его и остальных зачинщиков не исключают, их просто попросят уйти. Роуэн сможет перевестись в другую школу, доучиться до конца семестра. В колледжи сообщать не станут, никаких официальных записей об этом случае не сохранится. Для Роуэна это наилучший исход, уверял Фриш, мистер Хэгуд должен быть благодарен, что за будущее сына можно не опасаться. Фриш был уверен: скоро в душе Роуэна не останется никаких следов, рана зарубцуется. У таких, как Роуэн и его отец, защитные механизмы работают без сбоев.

Чуть раньше, когда родители пострадавшего выходили из кабинета, мать задержалась, посмотрела на Фриша. «Он ведь оправится, да?» – спросила она, и голос ее к концу фразы взлетел вверх.

Фриш заверил родителей, что для их сына все обойдется без последствий. Им необходимо было это услышать. Все будет хорошо. Ну а как он мог сказать им правду – признаться, что говорил с мальчиком спустя несколько часов после всего, смотрел в его пустые, дикие глаза и не мог предсказать, что с ним будет, как ему это аукнется?

* * *

Ричард спустился по темной узкой лестнице в зал единственного в городе приличного ресторана. Белоснежные скатерти, накрахмаленные кружевные занавески: в этих краях чопорность – признак хорошего тона. Роуэн и Ливия шли сзади на почтительном, но тревожащем расстоянии, как ходят телохранители и подростки. Они шептались, девушка хрипло смеялась. Ричард назначил им встречу в гостинице, они опоздали на полчаса, но ресторан был почти пустой, Ричард мог бы и не заказывать столик по старой городской привычке.

Пэм рыдала в телефон, когда Ричард позвонил ей после встречи с директором, хоть он и повторил ей слово в слово все, что сказал Фриш: в колледж Роуэна все равно примут, все можно быстро уладить. Есть кое-какие деловые вопросы, но все поправимо. Ричард не стал заполнять белые пятна в истории. Не стал описывать происшествие со всеми тошнотворными подробностями, которые директор смаковал, заглядывая ему в лицо. Он будто стыдил Ричарда, ждал от него извинений. Ему и было стыдно – история, что ни говори, омерзительная, безобразная, от нее буквально наизнанку выворачивает. Но что он может теперь сделать, что сделал бы другой на его месте? Он извинился, тщательно выбирая слова – дав понять, что дело серьезное, но не повод подавать в суд.

Официантка принесла меню, Роуэн и Ливия сдвинули стулья. Роуэн, видимо, уже рассказал, что из школы ему придется уйти, – когда ребята добрались наконец до гостиницы, у Ливии глаза были на мокром месте. Теперь она, похоже, успокоилась – ни тени затаенной грусти. Даже напротив, она искрилась какой-то тайной радостью, они с Роуэном многозначительно переглядывались, хихикали, вели сокровенный разговор, который Ричард не пытался расшифровать. На блузке у девушки, под мышками, проступили темными полумесяцами пятна от пота. Ричард положил на стол телефон, небрежно, будто бы не собирался его трогать. До сих пор ни слова от Аны. Внутри у него все сжалось, он стал комкать салфетку. Вымученно улыбнулся Ливии, та ответила рассеянным взглядом, тряхнула спутанными волосами.

Роуэн принял новость спокойно – слушал, гордо откинув голову, глядя не на Ричарда, а в окно своей комнаты в общежитии. Пока отец говорил, он вертел в руках клюшку для лакросса, туда-сюда, будто готовясь закинуть в сетку белый мячик. Это движение завораживало, было в нем что-то необычное, колдовское. В углу, возле кровати его соседа по комнате, жужжал увлажнитель, выпуская клубы пара.

При виде безразличия Роуэна у Ричарда еще сильней разболелась голова.

– Ты же понимаешь, что легко отделался, – сказал Ричард.

Роуэн пожал плечами, поигрывая клюшкой:

– Ну да.

Это мой сын, напоминал себе Ричард, вот что главное.

– Мы всегда будем тебе помогать, – сказал Ричард, пытаясь напустить на себя отеческую серьезность. – Мама и я. Хочу, чтобы ты это знал.

Роуэн что-то буркнул в ответ, еле слышно, но в тот миг на нем не было маски, и в его взгляде Ричард прочел неприкрытую ненависть.

* * *

Ричард все-таки заказал пиво, ну и пусть таблетки несовместимы с алкоголем.

– Нет, – тут же поправился он, – джин с тоником.

Ана сказала однажды, что чистый алкоголь самый безвредный, – она пила водку. Ана, с красивыми ногами, всегда в удобной обуви, с гладкой мраморной кожей.

– Мне тоже, – сказал Роуэн, а Ливия так и зашлась от смеха. Официантка обратила на Ричарда взгляд: можно?

– Нет, – отрезал Ричард. – Боже…

В нем закипал гнев; надо вдохнуть поглубже, ничего не говорить. Набив рот хлебом, черствым и пресным, он принялся сосредоточенно жевать.

* * *

После того как сделали заказ – девушка выбрала самое дорогое блюдо в меню, отметил про себя Ричард, – он вышел на стоянку.

– Я на минутку, – предупредил он ребят, те не обратили внимания.

Река была близко, слышался плеск воды.

Он позвонил Ане. Едва он нажал на кнопку, тревога чуть поутихла, сгладилась. Он действует, он все еще способен на что-то повлиять. Но телефон звонил в пустоту. Тревога удвоилась – что-то долго Ана не подходит. Тишина между гудками была тяжелой, зримой. Ричард дал отбой. Может быть, она просто не ожидала звонка – они же друг другу обычно не звонят. Или отключила звук, или Джонатан уже вернулся, кто знает. Или обиделась, не хочет с ним разговаривать. Слоняется по квартире в некрасивых спортивных штанах, в замызганном лифчике. Он задохнулся от отвращения.

Ричард знал, не стоит звонить еще раз, но не беда, он готов стерпеть длинные гудки. Он прижал к уху телефон; интересно, сколько могут продолжаться гудки? Раздался щелчок – сердце у него сжалось: неужели взяла трубку? – нет, автоответчик. Голос ее в записи звучал странно, будто издалека. В гулкой тишине после гудка Ричард задумался, что сказать. В воздухе клубился пар от его дыхания.

– Сучка, – вырвалось вдруг у него, и он нажал отбой.

* * *

Ричард вернулся за стол, подобрал упавшую салфетку. В душе поднималась смутная радость, жесты стали живее, щеки раскраснелись. Еду принесли быстро, официантка с улыбкой поставила перед ними тарелки. Ричард попросил еще выпить. Когда официантка уходила, Роуэн ткнул ей вслед пальцем:

– Рептилоид, два очка!

Ливия опять захихикала.

Ричард только глазами захлопал; хмель ударил в голову, его будто подбрасывало на волнах. Неужели это его сын сидит с ним за столом? Все хорошо, думал Ричард, все будет хорошо, что в жизни ни делается, все к лучшему.

Он откромсал кусочек свиной вырезки, посолил пюре, поддел вилкой мясо. Роуэн заказал макароны – вегетарианцем заделался, и это смахивало на очередную шутку – и ел жадно, губы лоснились от жира. Ливия пила воду, ковыряя вилкой отбивную. Отрезала несколько кусочков, но даже не попробовала, только гоняла их по тарелке. Роуэн что-то говорил, и тут Ливия украдкой перекинула ему на тарелку часть мяса. Роуэн видел, но продолжал говорить.

– Вот что, – обратился Ричард к Ливии, он и сам удивился, что открыл рот. – Не дело это, вместо ужина одну воду хлебать.

Ливия подняла на него взгляд.

– Надо съесть хоть что-нибудь, – настаивал Ричард.

– Ради бога, – вмешался Роуэн, – ты и сам-то почти не ешь.

– Я-то ем, – возразил Ричард. Роуэн напрягся. Ричард заметил, что рука у него под столом, на колене Ливии. – Я-то ем, и Ливии голодать не дам.

– Какого хрена? – взвился Роуэн.

За всю жизнь Ричард ни разу не ударил сына, пальцем не тронул. Рот его наполнился слюной, в висках застучало. Ливия, сидевшая напротив, по-прежнему сверлила его взглядом.

– Ешь, – велел ей Ричард. – Не уйдем отсюда, пока не поешь.

На глаза Ливии навернулись слезы. Она вонзила вилку в толстый кусок мяса, поднесла его ко рту и принялась жевать, и когда глотала, шея у нее ходила ходуном. Она откусила еще кусок, глаза у нее расширились.

– Ради бога, хватит, – сказал Роуэн. – Не надо.

Ливия продолжала жевать.

– Перестань, детка. – Роуэн схватил ее за руку; Ливия застыла с полным ртом и надутыми, как у хомячка, щеками. Выронила вилку, та звякнула об пол. – Мудак ты, – сказал Роуэн, сверля отца злобным взглядом. – Всегда был мудаком сраным.

Подоспела официантка с чистой вилкой; на лице ее застыла вежливая маска – значит, все видела.

– Простите, – проронила Ливия, слезы капали ей на колени.

– Ничего, – проворковала официантка, – ничего страшного, – и, положив на стол чистую вилку, наклонилась за грязной. Все это время она напряженно улыбалась, но в глаза никому не смотрела. Когда она ушла, оставив Ричарда наедине с сыном и плачущей Ливией, Ричард запоздало, будто сквозь сон, подумал: а ведь она, наверное, решила, что он тут главный злодей.

Марион

Машины, дынно-желтые и мандариновые, жарились на подъездных аллеях. Собаки, тяжело пыхтя, валялись в тени. В горах, где жила семья Марион, было прохладней. Все, кто гостил у них на ранчо, по словам Марион, приходились им родней – кого ни возьми, все ей братья и сестры.

Большой дом стоял чуть поодаль от плантации, безмятежный и одинокий, словно корабль, весь в изящной запыленной викторианской лепнине. Первая хозяйка, рассказывала мне Марион, была наследница финикового «короля», любимая и балованная, и повсюду уцелели ее девичьи фантазии – и овальные окна, что открывались внутрь, и высохший пруд, где когда-то буйно цвели водяные лилии и резвились заморские рыбки. С пальм, обрамлявших дом, облетали сухие листья. Легко было представить, как все здесь выглядело раньше, всюду угадывалось прошлое – в высоких травах, в очертаниях деревьев по обе стороны дорожки, что вела к парадному крыльцу с белеными колоннами.

Почти все время мы проводили в просторных комнатах большого дома – нянчили малышей, качали их, пели им песенки, звенели стеклянными бусами над их влажными от жары личиками. Собирали пазлы – причудливые дворцы, ухоженных котят в корзинах – и, едва сложив один, тут же брались за новый. Я нашла книгу о массаже, со вкладками, на которых были обозначены активные точки, и мы тренировались: Марион, задрав рубашку, ложилась на живот, а я, оседлав ее, с силой водила по ее спине ладонями, желтыми и скользкими от масла. Марион едва исполнилось тринадцать. Мне было одиннадцать.

Моя мать тогда прихварывала – ночные приливы, пелена в глазах. За деньги она покупала прикосновения: натуропат прикладывал теплые ладони к ее шее, груди; китайский врач делал ей массаж отполированной дощечкой. А я неделями пропадала у Марион – мы уже не разбирали, где чья одежда, ее сводный брат таскал у меня мелочь, а Бобби, ее отец, целовал меня и Марион на ночь прямо в губы.

Как-то раз мы сидели на крыльце большого дома, потягивали по очереди из банки сарсапариллу и смотрели, как отец Марион копает во дворе ямы. Он собирался хранить там яблоки, выстлав дно сухими листьями.

– Курить охота, умираю, – простонала Марион, передав мне банку.

Я отхлебнула устало, по-взрослому.

– Стрельнем у Джека, – предложила она, не глядя на меня.

Джек, друг Бобби, приехал погостить из Портленда. Поджарый, загорелый, с волосатыми руками. Ночевал он в амбаре, со своей подружкой Грэди – та носила длинные юбки, а волосы перехватывала лентой. Однажды за ужином Грэди подняла руки, чтобы перевязать бант, и я отвела взгляд, увидев у нее под мышками темную поросль.

– Пустяки, поделится, – сказала Марион, выдернув из обрезанных джинсов нитку. Джинсовые шорты она надела поверх любимого ярко-оранжевого бикини – шершавая ткань туго обтягивала грудь, плечи лоснились от солнцезащитного крема. Я тоже была в лифчике от купальника, взятом у Марион, и весь день мне было не по себе от того, как ветерок холодил плечи и грудь. Марион, заметив, что я притихла, подняла брови.

– Жарища, вот мы и в купальниках, так? Не стесняйся.

Мужчины заглядывались на Марион в этом наряде, и ей это нравилось. Когда Джек в первый раз ужинал на ранчо, он провожал Марион глазами, когда та вставала из-за стола. В тот день Джек, пока вертел в амбаре для Марион самокрутку, смотрел на нее так, что внутри у меня будто ворочался горячий уголь. Он скользнул по мне взглядом, и я отвернулась, опустила плечи. Больше я этот купальник не надевала ни разу.

* * *

Никто из нас тогда не знал, что в древесных стволах копошатся полчища жуков-короедов, откладывают под корой миллионы яиц, несут гибель миллионам деревьев. Бобби пророчил катастрофу, да такую, что Штаты рассыплются, как карточный домик. Задача мужчин – защитить женщин. Все, кто жил на ранчо, делали запасы, замораживали продукты в огромных, немыслимых количествах, расчищали заброшенные индейские пещеры, носили туда кувшины с водой. Бобби задумал строить круглую каменную башню в сорок футов высотой на вершине холма – там энергетика хорошая, благодатная. Перед началом стройки вокруг того места устроили шествие с факелами и шелковыми флагами. Мы с Марион наблюдали со склона холма, отгоняя москитов, кусавших нас за ноги. Бобби говорил, что у него целый склад оружия, на случай войны, а мы не знали, в шутку он это или всерьез. Марион в разговорах с ним вечно закатывала глаза, но безропотно глотала невкусную настойку желтого корня, что он давал нам по утрам, чтобы пищеварение было хорошим, а волосы – густыми. «Как у пони», – приговаривал он, накручивая на запястье косу Марион.

Семья ее выращивала марихуану на южных склонах холмов, среди шалфея и базилика. Друзьям они говорили, что у них тридцать кустов, а на самом деле их было впятеро больше, в укромных местах по всему ранчо. Траву они продавали лечебнице в Лос-Анджелесе, и иногда, если моя мать уезжала в выходные на разгрузочные дни, Бобби брал меня и Марион с собой, сдавать. Мать Марион, Дина, учила нас запечатывать траву в пластиковые пакеты упаковочной машинкой.

– Перчатки надень! – Дина бросила мне старые садовые. – Если вас тормознут, то проверят, нет ли под ногтями смолы.

Траву мы упаковали в три слоя полиэтилена и уложили в рюкзаки. Дина их затолкала в огромные вещмешки, вперемешку с пляжными полотенцами, купальниками, складными стульями, а сверху поставила ящик переспелых груш, чтобы перебить запах. Мы с Марион устроились сзади, взявшись за руки, голые ноги прилипали к кожаной обивке. Ехали мы извилистыми прибрежными дорогами, через барачные поселки и истомленные жарой сады, мимо выжженных холмов и лилового горного хребта, мимо пастбищ, где неподвижно стояли коровы.

* * *

Мне приходилось бывать на юге штата, но мы с матерью ездили по трассе I-5, а не проселочными дорогами. Мать ни за что бы не заглянула ни в лавку самоцветов, где Бобби купил нам по кусочку агата, ни на финиковую ферму, где старичок-хозяин угощал нас молочным коктейлем, до того густым, что больно сосать через соломинку. Марион первой допила свой, застучала соломинкой по пустому стакану. Открыла окно и, сделав мне знак, выпустила из рук бумажный стаканчик. Когда я обернулась, он уже бесшумно катился в траву.

– Э-э! – Бобби крутанулся в кресле, замахнулся на Марион, но та проворно увернулась. – Не смей, – рявкнул он. Я улыбалась, как Марион, но резкий окрик Бобби согнал с моего лица улыбку. – Не кидай из окна мусор, когда мы везем дурь. – Он все же шлепнул Марион, на ее голой ноге остался красный след. – Хочешь, чтоб из-за такой ерунды нас загребли?

– Черт, – простонала Марион, потирая ногу, – больно!

Бобби вытер руки о руль, глянул на меня в зеркало заднего вида, но я спрятала глаза.

– Любят они останавливать из-за какой-нибудь фигни, вот и все.

Марион глянула на меня, и я улыбнулась. Она сморщила нос, будто вот-вот рассмеется, но от меня не укрылось, как крепко сжала она в ладони свой кусочек агата.

Я поднесла к свету свой камешек – гладкий, бледно-голубой, в тонкую полоску. Хозяйка лавки самоцветов говорила, что он дает легкость, грацию.

– Надежный оберег, – сказала она, когда я подошла с ним к кассе. – Голубой слоистый агат, с ним можно призывать ангелов. А еще он лечит экзему – ну, знаешь, если кожа сухая.

Агат, что выбрала Марион, был вовсе не гладкий, а иззубренный, горящий. Огненный агат, объяснила хозяйка.

– Видите? – Она повертела его в пальцах. – На уголек похож, да? Горячий уголь.

– Какая от него польза? – Марион протянула к нему руку.

– Ну… он дарит способность видеть в темноте, – отвечала хозяйка. – Избавляет от тяги к спиртному – но ты еще мала. И знаешь что? – Она глянула на Марион. – Это просто хороший земной камень, придает силу.

– Все они одинаковые, – фыркнула Марион. – Все могут, от всего защищают, тра-ля-ля. – Она усмехнулась. – А есть камни вредные? Которые лишают силы, ума и так далее?

– Да, или вызывают рак, – робко вставила я под одобрительный смешок Марион.

Я отвернулась, уловив разочарование во взгляде хозяйки. Она протянула нам шелковые мешочки.

– На солнце их не держите, – сказала она, когда мы уже уходили, – а то силу потеряют.

* * *

Когда мы остановились заправиться, я посмотрела на Бобби: тот, держа в одной руке шланг, другой неловко поправлял штаны. Я поняла, что сегодня чуть ли не впервые вижу его полностью одетым: тренировочные брюки из гладкой материи, футболка со спортивной символикой, чьи-то чужие кроссовки; залив бензин, он застыл в напряженной позе, скрестив руки.

На заднем сиденье Марион перекидывала агат из ладони в ладонь.

– Прости, что папа кричал. Поездка тяжелая, вот он и сорвался.

– Ничего, – отозвалась я. – Мне-то что.

– Он иногда ведет себя как придурок. – Марион, дернув плечом, стала подбрасывать и ловить агат.

– Ясно.

Она замерла.

– А вообще он классный. – Марион прищурилась. – Он потрясающий отец. – Мы обе посмотрели вперед: Бобби отвел в сторону дворники и резиновым скребком намывал ветровое стекло. Дорога впереди сквозь мыльные разводы казалась далекой, туманной.

– Никакой он не придурок, – сказала я как можно тише. Бобби комкал бумажные полотенца. – Ни за что бы так не подумала.

Стекло поскрипывало под руками Бобби. Он стер остатки воды, и мир за окном вновь обрел четкость: обшитый вагонкой магазинчик при заправке, цистерны с пропаном, шоссе впереди – пустое, бесконечное.

* * *

Траву Бобби сдал в японский храм в Бербанке. Пока взрослые улаживали дела, мы с Марион брызгались мутной водой из фонтана и смотрели, как сверкают на солнце лупоглазые золотые рыбки.

– Здесь все можно, – сказал Джек, когда мы вернулись на ранчо.

В амбаре он показывал нам все, что мы попросим, разрешал трогать мышиные скелетики и банки с гирляндами луковиц, крутить старые волчки, протыкать ногтями мясистые листья комнатных растений.

– Что хотите берите, не спрашивайте, – говорил он. И разрешал нам листать растрепанные книги с черно-белыми фотографиями трупов, кровавых простынь. – Уф, – сказал он, поигрывая пальцами. – Я знал Бо до того, как он спутался с шайкой. Он стихи писал. Слащавые, дрянные.

От Джека мы узнали о рунах, о Ку-клукс-клане, о Романе Полански. О том, что если у мужчины на большом пальце кольцо, значит, он обманщик. Когда Джек вышел в уборную, Марион полезла в шкафчик с бельем Грэди.

– Не смей без спросу копаться в ее вещах, – возмутилась я. Грэди мне нравилась.

– Джек сказал, все можно трогать, – возразила Марион. – Ого! – воскликнула она, помахивая черными кружевными трусами. Сунула палец в разрез на ластовице и давай их вертеть. – Ну и трусы, в одном месте дырка! – Она, смеясь, бросила их мне.

– Фу, – скривилась я и швырнула их Марион, та их спрятала в задний карман. Посмотрела на меня дерзко, будто ждала каких-то слов, и принялась листать номера «Плейбоя», задерживаясь на каждой странице, отпуская замечания про моделей.

– Вот эта худющая, зато с большой грудью. Как я. Мужчинам такие нравятся.

На другой странице – смуглая девушка, похожая на индианку. Дальше – комиксы, почему-то еще непристойней, чем фото: необъятные груди, жирные зады, расстегнутая ширинка.

* * *

Той девочке тоже было тринадцать. Мы много о ней говорили: строили догадки о ее внешности, о том, где Роман Полански с ней познакомился. Есть у нее уже грудь? А месячные? Мы ей завидовали: представь, парень тебя так хочет, что нарушает закон. Незаметно уплывали недели, мы жгли ночами костры, сосали фруктовый лед, по двадцать штук в один присест, а обертки сворачивали в шарики и прятали в дуплах деревьев или среди книг Джека – старых альманахов, религиозных энциклопедий. Или, когда ехали на заднем сиденье пикапа Бобби по расчерченным изгородями виноградникам, выпускали обертки на волю, будто птиц.

Марион была моей первой настоящей подругой. Мне никогда не дарили фотографий в рамках, как у девчонок водится, ни с кем я не обменивалась фенечками, даже не дружила «против кого-то». На меня будто обрушилось нежданное, непрошеное счастье: Марион улыбалась мне, щурясь от солнца, давала мне поносить свой плетеный ножной браслет, заплетала мне косы – волосы у меня выгорели, стали гуще, пропахли жарой и пылью. Бобби всюду разгуливал в саронге, повязанном низко на бедрах, а то и вовсе без ничего, поэтому других девчонок-семиклассниц сюда не отпускали родители, но Марион хватало и меня одной. Однажды вечером она проколола мне уши швейной иглой, подложив под мочки прохладные белые ломтики яблока; крови почти не было. Она помогла мне обвести на зеркале в ванной контур лица, чтобы определить его форму (треугольник) и подобрать подходящую прическу (челка – Марион тут же мне ее обрезала Диниными маникюрными ножницами). И, горячо дохнув мне в лицо, сдула обрезки.

Мы все чаще пропадали в амбаре. Марион рассуждала: зачем ждать поездки в город за сигаретами или мятными пастилками, раз Джек с нами поделится и так? Марион не сводила с него глаз, когда он печатал у себя за рабочим столом на компьютере, подключенном удлинителем к большому дому, и мы подолгу шарили у него на полках, шептались, сидя на полу по-турецки. Марион улыбалась ему так жарко, что в лице ее проглядывало что-то жестокое. Я тоже старалась так улыбнуться.

Привалившись к его столу, Марион рассказывала, как у одного мальчика в бассейне случился припадок и он обделался прямо в воду.

– Мамаши мигом детей из воды повытаскивали! – сказала она и застыла в ожидании, когда же Джек засмеется.

Марион велела мне к нему приглядываться и, если замечу, что она ему нравится, сказать ей. И я задерживалась в амбаре, трогая книги и минералы из коллекции, хлебая из кружки холодный томатный суп. И отмечала про себя, если Джек поглядывал на дверь или на стройные ноги Марион в обрезанных джинсах.

Марион бегала из кухни в амбар с поручениями от Грэди Джеку, а в самую жару приносила ему брикеты мороженого. Догадывался ли он, что мы за ним следим?

Я не рассказывала Марион, как однажды застала Джека и Грэди голыми, – они разлеглись во дворе на столе для пикников. «Мы заряжаемся, – засмеялась Грэди, не открывая глаз. – От луны». Темные волосы закрывали ее до бедер, словно на ней растянулся спящий зверь. Джек лениво улыбался, приобняв ее.

* * *

Марион взяла старый Динин полароид, мы с ней пошли в горы, и там она разделась, легла на камни, а мне велела снимать: «Знаю, у тебя здорово выйдет». На шею она повязала красный бантик, как мы видели у одной модели в «Плейбое». Она закрыла глаза, приоткрыла губы, положила руки на грудь. Я подумала, что она очень красивая, но почему-то похожа на мертвеца. Когда мы вытащили снимки и оставили на солнце просохнуть, на ее шею и грудь легли бледно-голубые тени.

Фотографии Марион спрятала в шкатулку вместе с двадцатидолларовой бумажкой, потом срезала у себя локон, перевязала той самой красной ленточкой и положила туда же, в шкатулку. Сказала, что Джеку понравится, он чуткий, догадается, что к чему. Отец ей говорил, что у волос и у зубов прочная клеточная структура и они хранят силу. По-хорошему, лучше бы зуб, чем локон, сказала она и, раскрыв пошире рот, дала мне заглянуть. Указала на один из верхних зубов – он и так шатается, с тех пор как она споткнулась и ушиблась, а она его еще сильней раскачала языком, давила на него пальцами до боли. Скоро он выпадет, и она его подарит Джеку, и он все поймет.

* * *

Мы втирали под глаза витамин Е, и кожа чуть поблескивала, будто светилась изнутри бледным сиянием. В зеркале над ванной мы смахивали на лемуров с глазами-блюдцами.

– Пропадем на несколько дней, – сказала Марион, глядя на себя в зеркало, обводя пальцем вокруг пухлых губ. Я знала, о чем она думает, – о том же, о чем и я, какие у нее красивые губы. – Нечего баловать мужчин. Пусть соскучатся.

Мы продумали наше возвращение в амбар: какие наденем купальники, что будем говорить. Марион написала имя Джека на подошвах, и чернила въелись в складки кожи. Я это заметила вечером, когда мы переодевались перед сном.

* * *

Женщины сушили лимонную вербену и шалфей – разложили пучки на жестяных листах по всему двору, а щенок, которого Джек подобрал в городе, крутился рядом, обнюхивал листы. Марион, привалившись к каменной стене, читала комиксы про Арчи, а я клеила на ногти блестки. День выдался знойный, я без конца роняла в пыль серебристые кружочки. Марион содрала с локтя болячку, положила корочку в рот, пожевала и сплюнула.

– Гадость.

– Сама ты гадость. – Она перевернула страницу. – Тьфу, да они тут ничего не делают, только сосиски в тесте жрут да девчонок от Арчи отгоняют.

Зной окутал траву будто одеялом. Я хотела поиграть со щенком, но его оттащили малыши.

– Кто из них, по-твоему, симпатичней? – спросила Марион, задумчиво разглядывая страницу комикса.

– Бетти. Она добрее, что ли.

– Она одевается, как твоя мама. Как думаешь, а Джеку кто из них приглянулся бы?

– Обе. – Я как раз положила на ноготь блестку, но смотрела на Марион: засмеется она или нет?

Она вдруг вскочила:

– Сегодня фотографируемся, пора шкатулку пополнить.

* * *

Мы оседлали старенькие велосипеды и покатили, шурша по гравию, подпрыгивая на ухабах. Фотоаппарат висел у меня на плече. Марион вовсю налегала на педали, даже привставала в седле, загорелые ноги так и мелькали. Мы спустились под уклон к озеру, над водой толклась мошкара, мелководье было затянуто сеткой водорослей.

– Покажем класс! – бодро сказала Марион.

– Делай что хочешь, а я буду снимать.

– Нет. – Марион ткнула палкой в бурьян, оглянулась на дом. – Сегодня фотографируем тебя.

Я сняла одежду и аккуратно сложила на берегу. Марион потрепала меня по макушке, взъерошив волосы так, чтобы падали на глаза. Осторожно раздвинула мне пальцем зубы, показывая, насколько приоткрыть рот.

– Отлично! – Лица ее не было видно за фотоаппаратом. Она снимала издали, сидя на корточках в пыли. – Ты просто красотка, такая юная!

Она подошла с фотоаппаратом совсем близко, так близко, что объектив ткнулся мне в сосок, и с хохотом повалилась в траву.

– Непростое это дело, – выдохнула она.

Я стала надевать шорты, но Марион вдруг вскочила, подлетела ко мне. Обвила мою шею руками, горячо, по-детски, и поцеловала с открытыми глазами.

– Не бойся, – сказала она. – Представь на моем месте Джека. Будь томной, будь сексуальной. Как я. – Мы обе тяжело дышали. – Выбей мне зуб, – велела она.

И указала на него – зуб был с неровными краями и шатался, если нажать пальцем.

– Руками, – велела она.

Марион улыбалась, обе мы улыбались как идиотки. Я пыталась его ухватить, но не могла. Марион направила мои пальцы поглубже. Я была как в бреду. Марион подняла с земли камень, вложила мне в ладонь.

– Давай, – прошамкала она, и когда вытащила изо рта мои пальцы, рука у нее тряслась. – Раз, и готово!

Я глянула на нее – закат играл на ее лице колдовскими отблесками, взгляд затуманился. Рот был приоткрыт, из десны уже сочилась кровь.

– Давай же, – выдохнула она.

Я замахнулась камнем, стукнула.

– Погоди. – Она отпрянула, вдохнула всей грудью, открыла пошире рот, чтобы я придержала ей челюсть. Я снова ударила. – Неееее, – простонала она, но я ударила сильней, и зуб поддался. Кровь брызнула Марион на подбородок. Она застыла, ошеломленная, прикрыв ладонями рот.

Пока я одевалась, Марион уже укатила далеко.

* * *

Когда я добралась до дома, ее нигде не было. Щенок уткнулся носом мне в ногу, мимо прошел Бобби с рулонами серого войлока.

Я поняла, что искать Марион сейчас не стоит. И пошла в дом, на кухню, – там было сумрачно и прохладно, работало радио. Дина стряпала, Грэди выжимала из каких-то растений беловатый сок, проводя пальцами вдоль стеблей. Обе были румяные, веселые и тепло обняли меня. Грэди знаком велела мне сесть рядом.

– Вам с Марион нужно втирать это в кожу дважды в день, – сказала она мне. – И никакие морщины вам не страшны, никогда.

Я улыбнулась обеим, да так и застыла улыбаясь, пока Грэди втирала мне сок под глаза, вокруг рта, между бровей. Дина перебирала бобы, откладывала в сторону сморщенные и гнилые, а я, пристроившись возле кухонной стойки, стала резать помидоры с огорода – увесистые, напоенные солнцем, с тугой шкуркой и плотной теплой мякотью. Разрезаешь, и сок вместе с семенами по рукам так и течет.

К ужину Марион не вышла. Я одна вернулась в спальню, разделась, легла в одних трусах на раскладную кровать, где мы спали с Марион, под прохладную простыню. А проснувшись, заморгала от вечернего света. Снизу меня звала Дина.

* * *

Когда я зашла на кухню, она прижала меня к стенке, схватила за руку, притянула к себе.

– Марион говорит, ты ее поцеловала. И ударила. – Дина была в слезах, ее трясло. Я вспомнила, как она перебирала бобы, как блестели у нее на солнце волосы, – теперь ее было не узнать. – Я видела, что у нее с зубом. Глупая ты девчонка!

Из-за ее спины выглянула Грэди, щелкнула выключателем – резкий свет оказался еще хуже темноты. Грэди, по всему видно, расстроилась. Я пыталась вывернуться, но Дина крепко держала меня за плечи.

– По-твоему, это нормально?

Она сунула мне под нос фотографию Марион, ту, где она лежала, раздвинув ноги, с бантиком на шее. Я зажала рот, но не успела спрятать от Дины улыбку. Она придвинулась ко мне близко-близко, уткнулась мне в волосы.

– Я все знаю, – прошептала она мне в самое ухо. – Думаешь, я не поняла, для кого это?

* * *

Грэди бросила в кузов пикапа мой джинсовый рюкзак, сунула голову в окно кабины, где я сидела.

– Не волнуйся, – сказала она, но голос у нее был напряженный. – Выжди несколько дней, все уладится.

Вышла из дома Дина, на плечи наброшен свитер Бобби. Она и Грэди разговаривали с Бобби, а я сидела, откинув голову на спинку кресла, глядя в окно на пожелтевшие травы. Гречишные поля были будто в дымке, и уже пахло осенью. Как же мы пропустили цветение гречихи, как не заметили, что холмы поменяли цвет?

– Матери ее передай, что нужно сделать перерыв, – говорила Дина. – Скажи, дела семейные.

– Ее мать никогда не застать.

– Ну скажи хоть что-нибудь. Что угодно, – твердила Дина.

Она двинулась к дому, я проводила ее глазами в зеркале заднего вида, а Бобби сел в машину и, ни слова не говоря, тронулся. Я смотрела, как тают вдали огни большого дома, как темнеет на фоне неба амбар, а потом исчезает.

Лицо у меня было мокрое, я икала, но, кажется, не плакала. Не понимала, почему взмокли лоб и уши, откуда взялась вода. Бобби, отдуваясь и глядя перед собой, вел машину разбитыми проселками.

– Марион дурочка, с зубами не шутят. Она ведь взрослая уже, новый не вырастет. Знаю, для чего она это затеяла, – да только проку не будет, если душа гнилая. А зубы у нас связаны с мозгом – с памятью, с тем, как мы отзываемся на боль. Пощупай-ка свои зубы – чувствуешь, как глубоко в челюсти сидят?

Я провела вдоль десны языком.

– Это все кальций, – пояснил Бобби. И погладил меня по спине, вверх-вниз: – А вот здесь у нас… предки наши были рыбами. И от этих плавучих тварей нам достался в наследство хребет.

Закрыв глаза, я представила себе темную воду, а в ней – первобытных чудищ. А Бобби стал мне рассказывать, что всюду он видит знаки, что и я неспроста появилась в их жизни, что ему снится один и тот же сон – дом, где он вырос, а на полу горы белого инжира; что он несколько раз находил на ранчо мертвых оленей. На его пчел напал мор – косит их целыми семьями, неизвестно почему. Всюду груды мертвых пчел, с пыльцой на мохнатых лапках. Чую, говорил он, все прогнило насквозь, грядет разрушение. Вот и сегодня это лишний раз подтвердилось. Он сказал: не грусти, ты светоч, и все будет хорошо, надо только расстаться на время. Марион скоро тебе позвонит, говорил он, вы снова будете дружить, – но я знала, это неправда.

– Славная ты девчонка. – Он положил мне руку на плечо. – Лучше их всех.

Мэкки-Нож

Его снедала тоска – да не просто тоска, клиническая депрессия, – но в последнее время полегчало. Была весна, лекарства Джонатану стали не нужны: голова болела все реже, бессонница отступила. Вечер приятный, теплый, можно выйти в футболке. В приступе хорошего настроения он раскошелился на пять одинаковых, а теперь испугался, что будут малы. По пути в ресторан Джонатан заехал к бывшей жене, отвез папку с домашним заданием Энни. И оставил у швейцара – Марен с недавних пор не пускала его в квартиру.

Ресторан выбирал Хартвелл, как самый разборчивый из них троих. Пол и Джонатан обошлись бы и бургерами из ларька, одного из тех, что стоят на прежних местах со времен их юности. Ресторан на Грейт-Джонс-стрит, сравнительно новый, даже в понедельник вечером оказался битком. Они заняли столик в углу. Хартвелл радостно огляделся – наверное, заключил Джонатан, счастлив быть в гуще событий, в незримом потоке городской суеты. Ясно было без слов, что все трое наклюкаются. Подошла официантка, молодая, но страшненькая. Ну и что? Она в шутку заигрывала с ними, они в шутку ей отвечали.

– Нам бы кальмара с хрустящей корочкой, да? – сказал Хартвелл. – Как он вам?

– Пальчики оближешь! – отвечала она.

Хартвелл выбрал кальмара, будто оказал ей любезность. Когда она ушла, Джонатан почувствовал, что Хартвелл хотел отпустить о ней замечание, но удержался. В придачу к кальмару заказали ассорти из морепродуктов – креветок, устриц, еще каких-то моллюсков – и двойную порцию бифштекса, одну на троих, в корочке из пряностей. На гарнир полагалась брокколи, к которой никто из них не притронулся бы. Они отрезали по очереди кусочки от мяса, которое подали на большой доске и водрузили посреди стола. Джонатан жестом подозвал официантку, попросил жареной картошки. Вместе они не собирались почти два месяца. Сын Пола уже подал документы в колледжи, ждал ответа.

– Он хочет на запад, – сказал Пол. – Здорово было бы, да неизвестно, как сложится.

Славный у Пола сын, весь в отца, но оба какие-то пришибленные, будто им слишком сильно досталось от жизни. С тех пор как мальчик попал в больницу, Пол стал носить на шее шнурок с голубой бусинкой. Теперь бусинка чуть потускнела, шнурок замусолился. При других обстоятельствах Джонатан стал бы над ним подтрунивать. Друг друга они знали с раннего детства. Пол, на удивление, в свои пятьдесят казался иногда тринадцатилетним подростком; из их троицы он был самый рослый, самый красивый, будто окруженный золотым сиянием. У его сына, больного раком, наступила ремиссия, но Джонатан знал от жены Хартвелла, что долгосрочный прогноз плохой. Джонатан с Полом никогда это не обсуждали.

На прошлой вечеринке у Джонатана, где были в основном друзья Джулии, Пол задержался чуть ли не дольше всех. Занюхнул дорожку кокаина с Джулией и ее импресарио, а потом ходил за Джонатаном по пятам, ждал случая поговорить, даже когда Джонатан хлопотал, наводил порядок, вытряхивал в мусорку пепельницы, выливал в раковину остатки вина из пластиковых стаканчиков. Вот бы устроить велопоход по винодельческим районам Франции, предлагал Пол. А может, пройти пешком часть Тихоокеанской тропы? Или всю? Они ведь еще студентами об этом мечтали, ведь так? У Пола есть замысел телесериала, а Джонатан пусть сценарий напишет. Оба понимали, что Джонатан за этот сценарий никогда не возьмется. И по Тихоокеанской тропе никто из них не пойдет, не те они люди.

Осенью, когда Джулия от него уходила, Пол ему звонил почти каждый день, спрашивал, как дела. Сейчас, сидя с друзьями, Джонатан вспомнил об этом и едва не расплакался. Пол его любит, всей душой. Напротив за столом хохотал Хартвелл – рот разинут, очки съехали на лоб. Пол неуклюже кромсал бифштекс.

Сообщение от Джулии. Джонатан проверил под столом телефон. Она в баре с приятелем, который живет по соседству, зовут его Кито. Парень он неплохой, видел несколько фильмов Джонатана, даже хвалит их, хоть зачастую сценарии Джонатана так «причесывают», что от изначального замысла мало что остается. Джонатан когда-то в шутку их сравнивал с кораблем Тесея – в те еще времена, когда строил из себя интеллектуала. Теперь он вообще никого из себя не строит.

Я пока с Кито, привет Хартсу и всем.

Передам, – написал в ответ Джонатан.

– Привет от Джулии, – объявил он.

– Зови ее сюда, к десерту как раз успеет, – предложил Хартвелл. – Или все вместе куда-нибудь еще завалимся?

– Не стоит, она в Гованусе с другом, – объяснил Джонатан. – А на прошлой неделе я ее с Тедом познакомил.

С Тедом, отцом Джонатана, они ужинали в шесть, в одном из бесконечно старомодных ресторанов в центре города – пухлые шелковые абажуры, потасканный метрдотель, дышавший на них мятной жвачкой. Джулия никак не могла выбрать, в чем идти, в итоге пошла в дорогих клетчатых брюках, что купил ей Джонатан, – впервые решилась их надеть – и в его старом шерстяном свитере. «Я похожа на мальчишку-газетчика», – сказала она.

– Ну и как, она в восторге от Теда? – спросил Хартвелл.

Из всех знакомых Джонатана один Хартвелл искренне любил его отца. Однажды они всей семьей гостили на Пасху у Теда в Милбруке – Хартвелл, его броская жена и странноватые дети. Джонатана злило, что отец так безропотно терпит отпрысков Хартвелла, даже младшего, Джейка, позера в девчоночьих легинсах, который все, что видел вокруг, называл по-китайски. А Тед знай себе добродушно кивал.

Перед ужином Хартвелл и Джонатан спустились к озеру покурить вейп, вернулись под кайфом, и все было хорошо, но за ужином ветчина на тарелках показалась вдруг человечиной. Хартвелл прислал потом благодарственную открытку, и отец Джонатана ее вспоминал при всяком удобном случае. После смерти матери Джонатана Тед сделался сентиментален, и подобные знаки внимания трогали его как никогда прежде.

– Вряд ли, – ответил Джонатан. – В восторге – слишком сильно сказано. Хорошо, если они поладят. – Отец за ужином сидел как на иголках, что-то мямлил про ремонт, слишком долго смотрел на официантку, когда та спросила, будет ли он доедать чоппино. Джонатан удивился: отец, оказывается, знает, что такое чоппино, притом что даже смутный намек на Европу выводит его из себя. Разговор не клеился, Джулия слишком много пила, у Джонатана не хватало сил направлять беседу. Наверняка отец сразу побежал к братьям, принес свежую сплетню: у Джонатана девушка, чуть за тридцать, в дочери ему годится. Или еще хуже – проговорился Ма[9] рен. Они, как выяснилось, до сих пор поддерживают связь, для Джонатана это стало очередным неприятным сюрпризом. Узнал он случайно, Марен обмолвилась, когда он забирал дочь.

– Так держать, дружище, – сказал Хартвелл. – Все правильно сделал, не сомневаюсь.

– Время покажет.

Вернулась официантка, принесла еще выпить, хотя Джонатан и так перебрал: два бурбона, кружка пива, а теперь еще одна. Все-таки жаль, что курить он бросил. Сейчас самое время выйти на крыльцо с сигаретой – спьяну ему кажется, что все хорошо, и друзья у него прекрасные, и никаких серьезных ошибок он не совершил, не очутился в сумрачном лесу. Но теперь ни сигарет, ни жирной пищи, а если и есть жирное, то лишь изредка. Так считает Джулия, хочет продлить ему жизнь.

Есть у Джонатана сосед, знаменитый художник, за шестьдесят; жена его, лет на тридцать моложе, ждет уже третьего ребенка. Джонатан часто видит художника у подъезда с сигаретой – тот отчаянно дымит, будто торопит свою смерть, – или в лифте, с брыкающимся младенцем на руках. Джонатан никогда с ним не разговаривает, хоть у них и много общих знакомых в профессиональных кругах. Художник для него ходячий дурной пример, Джонатан видит в нем себя в будущем – дурак дураком, седой, обрюзгший, с ребенком. Мерзкий старикашка. Джонатан как-то раз видел художника возле витрины антикварной лавки на первом этаже их дома – тот стоял, уронив лицо в ладони, и, кажется, плакал.

– Десерт будем? – спросил Хартвелл.

Вопрос риторический: Хартвелл без десерта не обходится никогда. Фруктовый лед из красного апельсина, карамельный пудинг, мороженое с бурбоном и кленовым сиропом. Пол с ласковой пьяной улыбкой черпал ложечкой мороженое. Милый Пол! Хартвелл рассказывал, как одно старое дерево у него на участке вернули к жизни по методу японских садоводов, с помощью прививок.

– Никаких гвоздей, – объяснял он. – Делали в коре надрезы и в них вставляли побеги. Очень красиво!

Он даже садовника нанял. И откуда у него все эти познания, неизвестно. Когда Джонатан разъехался с женой, Хартвелл пригласил его с Джулией к себе на выходные. Плавали на остров, ели креветочный салат из пластиковых судочков, посмотрели полфильма. Курили кальян с травой, Джонатану понравилось чистить его специальными щетками. Траву Джулия заказывала в службе доставки только для женщин – и курьерши там были женщины, все как на подбор вызывающе, неуместно красивые. На первых порах, когда Джулия приглашала их на дом, Джонатан опасался, что он здесь лишний. Как будто присутствие мужчины для них оскорбительно. Но они, казалось, были не против – во всяком случае, ни слова ему не говорили. То, что в доме чужой человек, красивая женщина, само по себе настраивало на эротический лад – точь-в-точь завязка порнофильма. Но все они, видимо, это сознавали и потому держались подчеркнуто сухо, по-деловому. И все равно Джонатану всякий раз грустно было, когда они уходили, – он чувствовал разочарование, что ничего не было, хоть даже отдаленно не представлял, как мог бы выглядеть первый шаг.

* * *

Хартвелл оплатил счет, без единого слова. Джонатану он однажды одолжил большую сумму, это они тоже никогда не обсуждали.

– Ох, спасибо, – сказал Джонатан. – В следующий раз я угощаю. – Прозвучало ли это убедительно?

– Не парься. – Хартвелл подписал счет, аккуратно свернул и спрятал в бумажник. – Продолжим?

Джонатан глянул на телефон: Джулия звонила, а потом целый час отправляла сообщения.

Кито мне дал кетамин – стоит ли?

Ха-ха! Не стоит? Или все-таки?..

Буду.

Приходи

Ты где?

Ты где??

Непонятно, в шутку она или всерьез.

– Джулия пишет, у нее кетамин есть.

– Правда?

Джонатан пожал плечами, хотел пошутить – ну и подружка у него, наркоманка, преступница малолетняя, хоть Джулии вообще-то скоро тридцать два. Его иногда тянуло пройтись на ее счет, без повода.

– Интересно, какой от него приход.

– Ни разу не пробовал, – сказал Пол.

– Его теперь по рецепту продают, я статью читал. Кажется, фармнадзор разрешил.

– А в медицинскую страховку он теперь входит? – вставил Хартвелл.

Странное дело, в юности они украдкой баловались наркотой, теперь же это превратилось в своего рода хобби, вполне благопристойное, точно так же кто-то разбирается в сортах кофе или марках вин. Его бывший однокурсник вложил деньги в пункт выдачи марихуаны в Нью-Джерси. Начальник Хартвелла лечится микродозами. Словом, никакой романтики. В конце концов, они люди сознательные – хоть и перебрали сегодня, но спать лягут не позже одиннадцати.

Пол кашлянул, отодвинулся от стола:

– Мне пора. Ты там следи, чтоб она концы не отдала от передоза.

* * *

Пол жил в Бруклине, и до метро они с Джонатаном шли в уютном молчании. Джонатан был доволен собой – едет на метро, а не на такси. Как ответственный человек, так ведь? Когда они уходили, официантка принесла им по целлофановому пакету с крохотными шоколадными кексами в хрустящей корочке из орехов и овсяных хлопьев.

– Это вам на завтрак.

Хартвелл пошевелил бровями.

– Спасибо, Саманта. – Имя ее он произнес с нажимом.

Официантка улыбнулась, но уже обводила взглядом зал. Не пройдет и секунды, как она о них и думать забудет.

* * *

На тротуаре Джонатан открыл пакет с кексами, оторвав фирменную наклейку ресторана. Спьяну он мог бы весь пакет умять и не заметить. Улицы были полны народу, девушки натягивали на колени легкие платья – опрометчиво их надели в первый теплый день, а теперь пожалели. Все вдруг обзавелись странными новыми наушниками, беспроводными, – Джонатану они напоминали медицинские приборы для откачки спинномозговой жидкости. Кончится тем, что и он себе такие купит – так уж все устроено; есть же у его одиннадцатилетней дочери айфон, хоть он и клялся, что не бывать такому. Хорошо еще, что Энни на нем в слова в основном играет, утешал он себя; впрочем, в последнее время она увлеклась одной мрачноватой игрой, где надо без конца покупать самоцветы. Джулия иногда играет, когда ей не спится, получается у нее здорово, палец по экрану так и бегает, а на экране зеленеет лес, и блики слегка подсвечивают ей лицо.

До метро оставалось совсем чуть-чуть, и тут Джонатан увидел такси. Шагнул на проезжую часть, поднял руку.

– Почему бы и нет? Время позднее.

– Давай, – поддержал его Пол, – я за.

– Нам в два места, – сказал Джонатан таксисту, сунув голову в окно.

Что ж, на метро он не поехал, но хотя бы подумывал. Да и ночные поездки на такси через мост – одна из нехитрых радостей городской жизни. В такие минуты почти верится, что взрослая жизнь именно такая, какой представлялась в детстве.

– Неужто уже май? – проронил Пол.

– Считай, лето.

– Вы куда на лето, в Милбрук?

– Энни в августе будет в лагере. А мы с Джулией, может, на часть месяца снимем домик на Восточном побережье.

Заманчиво, но до дела вряд ли дойдет, не по карману ему снять там домик. Прошлым летом они с Джулией ездили к океану – взяли вишню со льдом в прозрачном пакете, судочек оливок и бутылку теплой сельтерской. Все припасы съели еще в дороге. Джулия плавать почти не умеет, даром что выросла на побережье, в штате Вашингтон, – в океане там никто не купается, слишком холодно. На глубину Джулия не заходила, плескалась на мелководье, где можно достать ногами до дна. Всего боялась – вдруг песок в купальник забьется или соленая вода попадет под линзы. При виде волны всякий раз зажимала нос. «Мне здесь нравится, – сказала она, и по ее загорелому лицу видно было, что и правда нравится. Она отпихнула ногой подплывший к ней клубок морской травы. – Здесь чувствуешь себя хорошим человеком».

– Была у нас игра, «утопленники», – рассказывал он ей. – В детстве. Вот такая. Мы ее сами придумали. Сидишь в прибое, а руками двигать нельзя.

– И тебя просто болтает туда-сюда? Ужас, а не игра.

– А нам нравилась, – ответил Джонатан, и это была правда – приступ беспомощности, опасность, самая настоящая и при этом будто понарошку. В их компании самым искусным пловцом был Пол – во всем он был первым. Первым переспал с девушкой, первым попробовал тяжелые наркотики, первым заплыл в лагере за буйки. Он всегда казался взрослым, а остальные – мальчишками, быть может, вечными.

Джонатан хотел спросить Пола, помнит ли тот игру в утопленников, но Пол сидел опустив веки, руки на груди. В открытые окна задувал ветерок, и Джонатан тоже невольно закрыл глаза.

Такси остановилось на углу возле дома Пола, и Пол стал ощупывать карманы.

– Дам тебе двадцатку?

– Успокойся, – махнул рукой Джонатан, – у меня есть. – У него мелькнула мысль, неприятная, но честная: может быть, за его щедростью кроется желание удержать при себе того, кто страдает намного сильнее, чем он сам. Возможно, точно так же относится и Хартвелл к нему, Джонатану.

– Ну спасибо, Джонни! – Кроме Пола, давно никто его так не называет. – До скорого?

– Ага, увидимся. Привет Венди.

* * *

Еще минут десять на такси до района, где живет Джулия. Его отец, наверное, в Бруклине не бывал ни разу. Джонатан однажды привозил сюда дочь, еще до развода; Энни удивлялась, зачем они сюда приехали, для чего тряслись в поезде – чтобы мороженого поесть да побродить возле мутной речки? Но она еще мала, незлобива, верит во вселенскую мудрость, что стоит за каждым его решением. Они купили гамбургеры и сосиски в тесте, и Энни держала перед собой пульт, что дала ей кассирша, и делала вид, будто фотографируется на телефон.

Я тебя люблю, – написал он Энни, ну и пусть она уже спит. Однажды она ему показывала, как отправить бьющееся сердечко, но он забыл как. У Энни дар его смешить. Порой его тревожит, что в ее безумных шутках сквозит отчаяние, но, пожалуй, зря он волнуется, ни к чему переносить на нее свой детский опыт. Энни, конечно же, крепче, чем он в ее годы, не такая ранимая. Даже на своих детских фотографиях Джонатан видел предвестие будущих страданий, склонность к промахам.

Однажды, не зная, чем развлечь Джулию, он рассказал ей про бельчонка Снупи – шестилетний Джонатан с няней принесли его из Центрального парка. Как ни странно, родители были не против, и Джонатан поил бельчонка сахарной водой, почесывал пальцем по шерстке, а по выходным сажал малыша в обувную коробку и вез с Восьмой улицы в Милбрук. Вскоре мама объявила: пора выпускать Снупи на волю. Отвела Джонатана в парк, сказала: смотри, сколько тут белок, а деревьев-то сколько – будет Снупи где полазить! Джонатан не помнил, опечалила ли его разлука с питомцем, помнил только, что мама поспешно его увела, едва другие белки, вереща, окружили Снупи. Это не Снупи, это на какую-то другую белку они напали, уверяла мама по дороге домой. Лишь когда он рассказывал эту историю Джулии, он понял: другие белки растерзали Снупи, иначе и быть не могло. Как же он раньше не понимал? Белки почуяли в Снупи некую изнеженность, неприспособленность к жизни – слишком долго просидел он в обувной коробке, слишком много его тискал шестилетний малыш, который и сам всего боялся: темноты, ночных бабочек, старших братьев. Когда он рассказал про бельчонка Джулии, та смеялась, но сквозь слезы. Почему она загрустила? Представила, что Снупи встретит Джонатана на небесах, станет ему проводником в лучший мир. Сказала она это в шутку, но с долей серьезности.

* * *

Джонатан вышел на углу, чтобы таксисту не кружить зря. На звонок Джулия не ответила. Он двинулся в сторону ее дома, позвонил опять. В этом районе все ему казалось новым – за те полгода, что они прожили в разлуке, он успел отвыкнуть. У нее за это время случился роман с партнером по фильму, ее ровесником. Джонатан ей написал, когда услышал, что съемки неожиданно заморозили, но Джулия не ответила. И лишь потом он узнал, что она в то время жила с этим типом. Они никогда это не обсуждали. Джонатан тоже встречался тогда с женщиной за сорок – администратором детской театральной студии, матерью двоих детей. Изабель – добрая душа, интересная собеседница, во всем шла ему навстречу. Темные волосы, стрижка каре, тихий приятный голос. Они обменивались фотографиями детей. Сообщения она писала полными предложениями, внимательно следя за орфографией. Когда они впервые поцеловались, она радостно улыбнулась. Джонатан чувствовал, что она внутренне противится близости, предвидит, что потом ей будет больно, и все же находит в себе силы идти на сближение. Они заказывали тайскую еду, смотрели современное кино, ходили на собачью площадку с ее австралийской овчаркой. Казалось, Изабель ему под стать, как ни посмотри. Даже расстались они легко – она все обставила так, будто делает ему честь. Почему он не рассказал Джулии про Изабель? Он, бывало, врал Марен по мелочам, когда еще был женат, – что ел на обед, во сколько пошел спать. Бессмысленная, невинная ложь, примирявшая его с изменчивостью мира.

Лучше им с Джулией сосредоточиться на главном. Они снова вместе. Джонатан официально разведен. Теперь уже не надо бороться с обстоятельствами, нет больше ощущения обмана или надвигающейся беды. Джулия добилась того, чего хотела – или внушила себе, что хочет. Тяжело устоять перед готовыми схемами, шаблонами – она хочет увести его от жены, он сопротивляется и так далее, каждый следует сценарию. Бывало, во время телефонных разговоров он знал наперед, что она скажет, будто невидимый суфлер нашептывал ей реплики: «Ты же говорил, что меня любишь. Ты мне обещал».

Джулия томилась тоской. Джулия нарывалась на скандалы, или это он нарывался, трудно сказать. В последнее время после ссор он завел привычку лежать в темноте с телефоном и листать переписку с Изабель – он подумывал ей написать, спросить, как дела. Но так и не собрался. Это внесло бы в его жизнь разлад, как в прежние времена, – только что жизнь была цельной, понятной и вдруг сделалась чуждой, непредсказуемой – вроде бы та же, но, по сути, другая. Останется ли корабль тем же самым, если заменить все его части? Он пытался однажды растолковать Джулии этот бред, про корабль Тесея. Джулия слушала вполуха. Да и не все ли равно, когда старый корабль превращается в новый? Может быть, главное в том, что на самом деле ничего изменить нельзя, как из корабля не построишь, к примеру, дом? Даже если все старые гнилые доски заменишь и веришь при этом, что выйдет что-то новое, веришь всей душой, что получится дом, – даже тогда, после всех трудов, останешься при своем корабле. Он и сам изменился, и в жизни своей многое изменил. И теперь, когда все улеглось, досадно было бы, оглянувшись кругом, увидеть, как жизнь возвращается в прежнюю колею.

Иногда он скучал по антидепрессантам.

Он опять позвонил Джулии, на этот раз она ответила.

– Привет!

Голос ее казался чужим.

– Все в порядке?

– Я под кайфом, – хихикнула она. – Скучаю без тебя.

– Я в соседнем дворе.

* * *

С улицы он увидел в ее окне свет. Домофон был сломан, и он опять ей написал. Ждать пришлось довольно долго, и вот на лестничной площадке мелькнула тень. Он смотрел в окошко на входной двери, как Джулия спускается по лестнице. Она хваталась за перила, а глаза были большие, темные. Не глядя на него, она открыла внутреннюю дверь, потянулась к засову. И глянула испуганно из темноты, рука зависла над замком. Но когда наконец она открыла дверь, то улыбнулась ему широко, светло, поманила в подъезд. Она была в футболке с длинными рукавами и в полосатых трусах.

– Привет! – Она улыбалась, щурилась.

Джонатан хохотнул.

– Так ты и правда под кайфом?

– Пойдем наверх.

Когда до ее квартиры оставался всего пролет, она медленно осела на колени. И заулыбалась.

– Сейчас встану, – сказала она. Джонатан поставил ее на ноги.

– Боже ты мой, – простонал он – но, как ни крути, все-таки смешно. С ней ведь ничего не случится. Джонатан уже представлял, как завтра расскажет про это Хартвеллу.

Лампочка у нее на площадке перегорела; в полумраке он смутно различал груды картонных коробок, перевязанных бечевкой, пустые ящики, велосипед со сдутыми шинами, вешалку с зимними пальто Джулии.

– Бардак, – сказала она и открыла дверь.

В квартире был полумрак, включены только торшер да дешевый ночник на тумбочке у кровати. Всюду хлам – аптечные пакеты, половина нетронутые; посылки из «Амазона»; чахлые комнатные цветы. Импресарио присылал Джулии орхидеи – нашел что дарить человеку в депрессии, который и о себе-то заботится с трудом. И сценарии она теперь не читает, пылятся в подъезде рядом с коробками. Часть пакетов набиты пластиковыми бутылками от воды, надо бы их отнести вниз, в мусорный ящик. Купила бы лучше фильтр для воды и не мучилась. Джонатан уже зарекся ей помогать – не хочет человек облегчать себе жизнь, ну и что тут поделаешь?

* * *

Всякий раз, когда Джулия пробовалась на роль, она просыпалась ни свет ни заря и каменела, ни слова не могла выговорить. Джонатан, открыв глаза, видел рядом ее голую спину и клал на нее руку, гладил. Лишь спустя месяцы до него дошло: это были приступы паники. Но к тому времени, как он понял, они стали редкостью. Джулия принимала стабилизаторы настроения, а две недели назад бросила. Стало ли ей лучше? Трудно сказать. Джонатан понимал: его тревога за Джулию передается ей. У него есть телефон ее сестры, на случай, если вдруг станет хуже. Пока что все неплохо, жизнь налаживается. Джонатан по-прежнему выходит из комнаты, если надо позвонить дочери. Бывает, Джулия смотрит у него на планшете сериал – и тут видеозвонок, с экрана улыбается фото его бывшей жены. И Джулия невольно выпускает из рук планшет, как будто ее могут увидеть. Наверное, они привыкли к тайнам, все трое, – привыкли, что помимо их настоящей жизни есть еще одна, секретная. А теперь она и есть настоящая, приходится себе напоминать.

– Идем в кровать, – позвала Джулия. – Мне надо прилечь. – И залезла под пуховое одеяло. Ее ноутбук был приоткрыт, из миниатюрных колонок неслась бодрая песня. Под потолком жужжал вентилятор. – Слушаешь? – спросила Джулия. – Хороша песня! – Говорила она нежным голосом, чуть невнятно. – Просто чудо!

Это была кавер-версия – пожилого певца он не узнал, зато песня была знакомая.

– Знаешь, что здесь поется, вообще-то, про убийцу? – спросил Джонатан.

– Что?

– Да-да. Слова, если вслушаться, жутковатые.

– Зато мелодия красивая. – Джулия открыла глаза. – Вот тут он рычит – так здорово!

Джонатан разулся, снял брюки. Это была концертная запись, заканчивалась она аплодисментами. А потом началась сначала.

– Вижу, ты на повтор поставила.

Джулия не ответила.

Они лежали рядом, ладони у Джулии взмокли, ноги были холодные. Когда они познакомились, она не успела еще сыграть ни одной настоящей роли. С тех пор прошло несколько лет, теперь у нее свой агент, свой импресарио – впрочем, работы у них сейчас негусто.

Джулия указала на тумбочку у кровати. Там, рядом с лекарствами, витамином А и оберткой от белкового батончика, Джонатан увидел черные аптекарские весы и прозрачный пакетик «Адидас».

– Красота, – сказал он.

Джулия улыбнулась с закрытыми глазами.

– Шикарно, – отозвалась она слабым голосом. – Кито не захотел. Попробуй-ка.

Джонатана одолела пьяная лень – лежать бы просто с ней рядом, и больше ничего. Никаких забот. Все хорошо. Иногда она кажется совсем молоденькой, как сегодня. Кожа у нее стала лучше после курса антибиотиков, к ее радости. Губы обветренные. Любимая.

– Его вдыхают? – спросил Джонатан.

Джулия пожала плечами.

– Мне понравилось. Так необычно. – Она все хлопала глазами, будто ее только что разбудили.

Джонатан проверил телефон, встал с постели, поставил его на зарядку. Снял рубашку, вернулся в постель. И начал поглаживать бедро Джулии, а Джулия в полумраке разглядывала его ладонь.

– Ноги у меня как спаржа. – Она рассмеялась.

– Да неужели!

– Ага.

Джулия вытянула одну ногу, другую, глянула на него прищурившись.

– Видела тебя в клипе, – сказала она. – Ты сам-то видел? Ты там на заднем плане, в дыму, рядом с этими… как их… лестницами? Лесами. – Она с усилием приподнялась. – Ну, – сказала она, – давай же, попробуй.

Она водрузила электронные весы на книгу и, щурясь, посмотрела на кнопки.

– Я тоже еще нюхну, – сказала она, – совсем капельку.

И высыпала на весы щепотку белого порошка. Цифры заморгали, сменились.

– Да у тебя все серьезно! – заметил Джонатан. – И сколько надо принять?

– Вообще-то, – ответила Джулия, – не знаю, весы сломаны. Но на меня подействовало, кайф есть.

Она вдохнула полдорожки через небрежно свернутую долларовую бумажку.

– Брр! – поморщился Джонатан.

– Я и тебе сделаю. Ничего с тобой не будет, не умрешь.

В голосе ее просквозило безумие – или ему послышалось?

Джонатан взял у нее долларовую бумажку, свернул потуже. В студенческие годы он чересчур увлекался кокаином. О том, сколько он мог принять за ночь, в колледже ходили легенды. Ну а чем еще заниматься в лесах Нью-Гемпшира, среди друзей детства, бывших одноклассников – неизменных спутников всей его жизни? Если не считать развода, тот год в колледже был единственным, когда он всерьез оступался, даже рисковал собой. И все же чуть досадно, до чего легко он отделался. Пропустил семестр, уехал подальше, завязал с наркотой – и все. Диплом он получил вовремя, окунулся в серые взрослые будни. Считай, ничего и не было.

И опять та же песня.

– А у Мэкки – нож, и только, да и тот укрыт от глаз…[10] Мне нравится.

Джулия снова легла, он коснулся ее бедра, погладил сквозь белье лобок. Джулия не отозвалась на ласку.

– Что за футболка у тебя? – С черно-белым рисунком: солнце, игральные кости, зернистая фотография – новый для нее стиль.

– Нравится?

– Еще бы!

Джулия вытянула руки, оглядела себя.

– Правда нравится?

– Что нравится?

– Футболка.

Джонатан скосил глаза.

– Да.

– Надо мне снять линзы.

Они вместе, моргая, уставились на вентилятор под потолком.

– Может, сменим музыку? – спросил Джонатан.

Джулия отключила звук.

– Ладно. – И принялась лениво водить пальцем по панели. – Нюхнешь? Не пожалеешь!

Вот стыдоба – старик, а туда же, наркотой балуется!

– Ладно.

Дочь ему забирать только в пятницу. Срочных дел никаких, лишь написать заметки к сериалу, к которому он давно охладел и который вряд ли выйдет. В определенном возрасте уже не надеешься увидеть свои фильмы на экране, а только ждешь, когда тебе выплатят неустойку.

– Что-нибудь хочешь? Пойду принесу нам водички.

Джулия не ответила.

* * *

Кухня у нее была малюсенькая. Одно слово, закуток. Из приоткрытого холодильника лился прохладный свет. Джонатан захлопнул дверцу. Джулия приготовила новый пакет для мусора, но в ведро не вставила, а только набросила сверху на крышку. Утром он все приведет в порядок – и мусор вынесет, и лампочку в коридор купит. Он выпил стакан воды, глядя в окно на соседние дворы, на город за кирпичными особняками. До чего же красиво: свет далеких небоскребов, а здесь, рядом, – небольшие домики, такие уютные, живые. Он сполоснул стакан, поставил на сушилку.

Вернувшись в спальню, он застал Джулию в слезах.

– Вот ведь ужас, – сказала она, шмыгая носом, – мне и плакать-то на самом деле не хочется. – И посмотрела на него испуганными глазами. Джонатан погладил ее по голове, забрал весы, поставил на тумбочку. Слезы катились по щекам Джулии, затекали в волосы. – Ничего, – сказала она.

Ему стало вдруг больно на нее смотреть. Это же видно невооруженным глазом, она так старается. И до сих пор не знает, будет ли их любовь счастливой. Он вспомнил, как приходил к ней, еще на старую квартиру. В то время он часто приносил подарки в надежде ее порадовать: мятные пастилки в жестянках, книги, шерстяной жакет цвета грейпфрута. Кровать была у нее на антресоли, под самым потолком. Было лето, в углах шмыгали чешуйницы. Он заказал для Джулии по интернету репеллент, а ближе к июлю купил ей оконный кондиционер, но устанавливать пришлось без него. Они любили друг друга в кровати, куда надо забираться по лесенке – по-студенчески. Джулия принимала тогда снотворное и рассказывала ему по телефону про свои странные видения – однажды ей привиделось, будто у подножия лесенки стоит человек в черном плаще и приказывает ей свалиться с кровати. «Вполне логично, ведь я страсть как боялась случайно выпасть, – говорила Джулия. – Так боялась, что думала: скорей бы уж свалиться, и конец всем страхам». То время он вспоминал с нежностью, несмотря на то, что Джулия в ссорах без конца припоминала ему эти дни. Плакала навзрыд, задыхалась – ты меня бросил, бросил!

* * *

– Может быть, летом рванем к океану, – сказал он. – Тебе же в тот раз понравилось.

Джулия тихонько вздыхала, на щеках у нее блестели слезы, но плакать она уже перестала. Включила классическую музыку – Джонатан не ожидал, что у нее в ноутбуке есть что-то из классики.

– Помнишь? – продолжал он. – Поиграем в утопленников.

– В утопленников, – повторила Джулия.

– Здорово будет. Научу тебя плавать в океане. – Джонатан говорил – и сам верил. Вообще-то пловец из него был так себе.

Джулия открыла глаза, но ничего не говорила, просто следила за ним взглядом. Джонатан склонился над весами, втянул дорожку. Таблетку Джулия растерла крупновато. Может быть, зря он пробует. Джонатан нагнулся пониже, вдохнул остатки.

– Утром выветрится без следа, – заверила Джулия.

Своего они добились.

– Он ведь совсем без примесей, – объясняла Джулия, – один из тридцати самых чистых в мире наркотиков.

И засмеялась, прикрыв глаза.

– Что-то я заговариваюсь!

Прием-прием!

Горы, горы, горы.

Горы, куда ни глянь. Горы, пегие от осыпей и чапарраля, горы, чьи лики будто крошатся. Когда солнце пряталось и от них оставались лишь контуры, горная цепь напоминала гигантскую волну – того и гляди обрушится на берег и все сметет.

* * *

Из-за пустынной жары Тора без конца мазала бальзамом губы, подливала себе в бутылку лимонной воды с мятой из общих кувшинов. Мобильные телефоны были здесь под запретом, но звонить домой по общему телефону разрешалось сколько угодно – во всяком случае, со второй недели. Их отпускали в город с сопровождающими. Тора никуда не выезжала из Центра, а ее соседка по комнате, Элли, привозила из города бирюзовые «ловцы снов», журналы, печенье из кондитерской, завернутое в прозрачную пленку.

В свободное от групповых и индивидуальных занятий время Тора и Элли в махровых халатах сидели у бассейна в шезлонгах, попахивавших плесенью. Элли двадцать лет, дочь сенатора. Она бурно сокрушалась, скольких подписчиков в Инстаграме потеряла без телефона. У Элли диабет, поэтому ей разрешили оставить у себя инсулин и шприцы, и она их носила с собой в розовой сумочке на молнии, с вышитой короной.

Держись, сохраняй спокойствие.

Торе нравилось наблюдать, как Элли колет себе инсулин, оттянув бледную кожу на талии. Смотреть на нее почти все равно что колоться самой.

В целом место было приятное. Кусты и клумбы ухоженные, вокруг них суетятся загорелые рабочие. Всю еду будто для тебя разжевали – сплошные пюре и смузи, но в общем кормежка отменная, лучше, чем в других подобных заведениях. Это Тора могла засвидетельствовать: ни клеклых куриных палочек, ни шоколадного торта из морозилки, с хрустящими на зубах кристалликами льда. Кормили здесь на убой. Раздавали витамины в пластиковых коробочках, пробиотики в шоколадной глазури – еще один способ показать, что тут не совсем лечебница, а островок свободы, где правила не очень строгие и нет места муштре.

Здесь был, скорее, дом отдыха, тихая гавань – предполагалось, что сюда попадают усталые, измученные люди. Все они надорвались на работе – возможно, потому и сбились с пути, заставили страдать близких. В видеозале полно было оскаровских фильмов, но Элли с Торой вот уже две недели смотрели по вечерам мини-сериал Кена Бернса о национальных парках. И отдыхали душой, будто возвращались в детство.

* * *

Когда Тора звонила Джеймсу, раз в день, то чувствовала по голосу, что он силится придать себе солидности, будто исполняет некий ритуал, о котором расскажет потом своему психотерапевту. Ясное дело, он старается участвовать в ее жизни. Всего две недели они в разлуке, а Джеймс уже стал от нее далек, точно превратился в ряд фотографий, и за ними не видно человека, за которого она вышла когда-то замуж.

– У тебя и голос окреп, – заметил Джеймс. – Правда.

– Ммм… – отозвалась Тора.

– Я тебя люблю, – сказал Джеймс серьезно, понизив голос.

Секунду Тора с любопытством вслушивалась в тишину, повисшую между ними: теперь ей простительно долго молчать, не отвечать на вопросы, и он все поймет.

Потом произнесла с усилием:

– И я тебя люблю.

Все-таки Джеймс неплохой человек.

* * *

Заскучав, они выключили верхний свет, лишь бра над кроватью Торы выхватывало из мрака уголки комнаты: абстрактные картины, не такие уж безобразные, приоткрытое окно, откуда веяло ночной прохладой. За окном темнели силуэты растений – больших алоэ, кактусов. Тора окинула взглядом две узкие кровати с одинаковыми покрывалами. Со студенческих лет она ни с кем не делила комнату. Как же давно это было, она уже не могла вспомнить, была ли по-настоящему привязана к подругам, нравилась ли ей соседка по комнате – стриженая девочка, которая пекла в общей кухне домашний хлеб. Теперь она инструктор по заповедному туризму. Знай она, как живет сейчас Тора, наверняка ужаснулась бы. И есть от чего прийти в ужас.

Элли спала голышом. Тора могла бы, наверное, пожаловаться – жалобы здесь даже поощрялись, служили признаком, что ты отстаиваешь свои границы, проявляешь инициативу, – но ей было все равно. Ей просто нравилось, что Элли рядом, нравилось смотреть, как она возится, подставляет к свету бледную грудь, проверяя, не отросли ли волоски вокруг сосков. Щипчики у Элли отобрали после того, как она выщипала у себя волосы под левой мышкой, – впрочем, она продемонстрировала Торе, что и ногтями может делать то же самое. Она часто засыпала, положив руку на лобок, будто ласкала зверька. В тот вечер Элли с головой ушла в книгу, которую читала уже две недели. Книгу эту Тора видела здесь у многих, ее приносили в столовую всем напоказ; женщины, прижав к груди томик в твердой обложке, шли на восстановительную йогу.

– Можно? – спросила Тора. Элли протянула ей книгу.

Тора пробежала глазами первые страницы. Книга была об отважном мастере-кукольнике, жившем в годы Второй мировой в занятом немцами Париже. Чтиво для тех, кто ненавидит литературу.

– Ну и ужас! – Тора нашла на обложке сзади фото автора. С фотографии смотрела дама в ацтекских побрякушках. – Автор выглядит как идиотка малолетняя.

– Книга на самом деле отличная. – Элли выхватила книгу – Тора задела ее лучшие чувства.

– Прости, – сказала Тора.

Элли обиженно примолкла, отвернулась, укрылась с головой одеялом.

– Возьмешь у меня кровь? – спросила Тора.

Элли сразу оживилась – она давно упрашивала Тору измерить ей сахар в крови.

– Иди сюда. – Элли знаком велела ей сесть на кровать, достала розовую сумочку. Выглядела она теперь как заправская медсестра, даром что голая.

Элли развернула Торину правую руку ладонью вверх, раздвинула ей пальцы.

– Вот так.

И проколола Торе палец, промокнула квадратиком бумаги алую каплю. Тора закусила кончик пальца – вот уж не ожидала, что будет так больно.

– Ты каждый день над собой так издеваешься?

– 5,3, – деловито сказала Элли, глянув на экран глюкометра. – Отлично.

Использованную иглу Элли опустила в бутылку из-под минералки на тумбочке у кровати, куда выбрасывала мусор и окровавленные салфетки; выглядело жутковато, этакий стеклянный шар, в котором идет кровавый снег.

* * *

Проснулась Тора в синих предрассветных сумерках от того, что Элли разговаривала во сне. «Люди едят, – бормотала она, – люди едят». У Элли слегка мутилось в голове от лекарств, которыми ее пичкали. Тора подошла проверить, все ли в порядке, – Элли мирно спала, зажав между колен подушку.

– Ты повторяла одно и то же, – рассказывала ей Тора за завтраком. – Снова и снова.

Элли принялась выпытывать у Торы подробности, выспрашивать, что еще она говорила.

– Я не расстроюсь, – уверяла она, – просто скажи, да и все.

И Тора с удивлением поняла: Элли не боится, что ляпнула во сне какую-нибудь гадость, а искренне надеется узнать о себе что-то новое, важное.

* * *

Прежде чем здесь очутиться, Тора, как выразилась ее куратор Мелани, «вошла в штопор».

Хуже всего ей бывало после обеда – в три часа ей будто слышался похоронный звон: слишком тихо в доме, слишком далеко до конца дня. Как случилось, что Тора стала наведываться в чаты? Раньше она там бывала разве что в школе – ночевали с подружками у кого-нибудь дома и, сгрудившись возле компьютера, писали мужчинам жуткие гадости, шутки ради, а потом украдкой ласкали себя в спальниках. Или это одна Тора себя ласкала? И вот она снова здесь, набирает имя.

Тора18.

И сразу посыпались ответы:

Привет, Тора!

Классное имя

Прием-прием

Прием

Поболтаем?

Прием, прием!

Тебе 18 или почти 18?:)

Ей нравилось, сидя в кровати с ноутбуком, пока муж на работе, болтать с незнакомцами. Придумывать фантастический персонаж, восемнадцатилетнюю девчонку, совсем не такую, как Тора в юности, – голубоглазую блондинку, танцовщицу из группы поддержки спортсменов. Ведь не перевелись еще в школах группы поддержки? И хоть она несла полную чушь – про большую грудь, про короткую форменную юбчонку, – мужчины, похоже, все принимали на веру. Вместе они создавали нелепое, гротескное существо, и оказалось, Торе нравится перебрасываться репликами. Делать вид, будто она не понимает, для чего ей пишут. На всякое упоминание о сексе отвечать: ха-ха-ха. Когда один спросил про «позу сэндвича», она написала: А что это такое? Когда ее стали прямо спрашивать про НАСТОЯЩИЙ возраст, она наконец созналась, что ей на самом деле всего шестнадцать.

Они обрадовались, сразу застрочили ответы – каждый восклицательный знак как напряженный член.

Не бойся крошка никому не скажу!!!!

Ее безмозглость их восхищала. Сбылась мечта, вот малолетка-танцовщица, жаждущая познать тайны секса, да не от кого-нибудь, а от них! И не понимает, дурочка, чего от нее хотят!

Вскоре у нее потребовали фото. Тора сперва отмалчивалась, просто закрывала окно, но потом подумала: почему бы и нет?

Целый час она провозилась на кровати, пытаясь сделать фото почти без лица, где бы она выглядела на восемнадцать, а не на свои тридцать пять: палец во рту, кончик языка наружу, по-кошачьи. Язык вышел какой-то странный, белесый, но если применить фильтр, а одной рукой прикрыть соски, можно сойти за восемнадцатилетнюю.

Фото всем понравилось, стали просить еще.

У тебя бритая киска?

Ага, – отвечала она. Вранье.

Сколько раз в жизни ты видела член?

Ммм, – набирала она ответ, – 2. А что?

А парень у тебя был?

Нет. Но ооооочень хочется!

И, удивительное дело, это съедало весь день. Тора по четыре часа кряду пялилась в экран, пропускала сообщения от Джеймса.

Будь у нее близкие подруги, она рассказала бы им, чем занимается. Или Джеймсу, будь он другим человеком. Это ведь не совсем нормально? Теперь у нее в телефоне целая галерея: туго обтянутый бельем зад, нижняя часть лица, зажатый меж пальцев сосок. Все требовали фото киски, она взяла чужое, из интернета, высылала всем подряд и мало-помалу сама поверила, что эта бритая розовая киска – ее, даже гордилась: полюбуйтесь, какая у меня киска, само совершенство!

Никогда в жизни ей не доставалось столько внимания. Столько мужчин уговорами или обманом добивались от нее того, чего хотели! Это ее и заводило, двойная игра – искусственным путем такое не создашь, ролевые игры тут не помогут. Все должно быть взаправду.

Злили ее лишь оскорбления – к примеру, она торопится, а ей отвечают в гневе:

Ты че охренела? помоги мне кончить пжлст

Плз

У меня стоит

Сука

Если надоест болтать с одними и теми же, Тора заходила под другими именами. Обычно Джеймс45. Иногда ПапочкаХО. И переписывалась с мужчинами, тоже прикинувшись мужчиной, те присылали ей фото малолеток в бикини из общественных бассейнов, а она им – свои.

Такая шлюшка, – набирала она. – Шлюшка малолетняя.

Ммм, – отвечали ей, – классные сиськи.

Казалось бы, очевидно, что на фото далеко не подросток, но все же… Их желание увидеть грудь малолетки было столь могучим, что порождало новый мир. Никогда в жизни она так не заводилась: ей нравилось смотреть на себя их глазами, представлять себя незрелой идиоткой, мечтающей, чтобы ее отодрали. Постель ее пропахла потом, она не отдергивала в доме шторы, не ела целыми днями.

– Ты вся течешь, – удивился однажды ночью Джеймс, когда Тора направила его руку себе под белье. Но секс у них вышел самый заурядный, Джеймс кончил ей на живот, сотрясаясь в конвульсиях, будто изрешеченный пулями.

Все это было бы забавно, если бы не вытеснило из ее жизни остальное: ей опротивели домашние дела, не хотелось видеть Джеймса, ужинать с ним. Будто сбылась ее детская мечта найти призвание, и вся ее жизнь отныне подчинена одной цели.

Пока Джеймс спал, спиной к ней, сбросив одеяло, Тора тайком переписывалась с чужими мужчинами, те слали ей фото членов: то жалкие фитюльки меж толстых ляжек, то огромные, с логотипами порносайтов в углу.

Ого! – отвечала она всякий раз. – Не знаю, влезет ли в меня!

Хоть и не это привело ее в Центр, чаты тоже свою роль сыграли.

* * *

По утрам, до жары, они ходили в горы. В автобусе, по дороге к началу маршрута, Мелани включала христианскую радиостанцию, Тора принимала ее по ошибке за «Национальное радио», пока не услышала несколько раз подряд слово «воскресение».

Тора карабкалась в пыли, среди валунов и кустов полыни, вверх и вверх, отхлебывая тепловатую воду; Мелани раздала белковые батончики. В прошлом году какой-то шутник лепил из них колбаски и оставлял в унитазах – во всяком случае, так рассказывала Элли, старожил Центра. Скверная штука, как выяснилось, искусственное дерьмо отмывать ничуть не проще настоящего. Можно ли из этой истории извлечь урок?

Когда они вернулись, уже приехал Джи.

Никто не знал, что он приезжает. Выглядел он точь-в-точь как на своих газетных фотографиях – приземистый, откормленный коротышка, похожий на лягушонка. Все пять сезонов своего кулинарного шоу он появлялся на экране чисто выбритый, румяный, в фартуке и фирменной футболке, круглое лицо лоснилось от пара, ведь на плите всегда что-то готовилось. Теперь он весь оброс седой щетиной, и лицо уже не казалось таким обрюзгшим, стало более рельефным. Он был в бейсболке и одет так же мешковато, как все они, – здесь в ходу были спортивные рубашки, штаны на резинке. Считалось, что распорядок здесь и так напряженный и силы, что уходили раньше на возню с пуговицами и молниями, лучше направить в иное русло.

Мужчины и женщины жили в разных корпусах, встречались только за обедом – впрочем, большинство обедали у себя в комнатах. Джи, как ни странно, пристрастился обедать в тени за столиком у бассейна, так близко к Торе с Элли, что они могли сколько угодно разглядывать его лягушачью физиономию, выискивать в его чертах следы порока, смотреть, как он ковыряет вилкой батат в соевом соусе. Неужели он даже батат терзает с особой жестокостью?

* * *

Здесь разрешалось принимать бензодиазепины и СИОЗС, если рецепт от лечащего врача не просрочен. Поневоле задумаешься, вправду ли здешние сотрудники верят, что помогают людям. Элли с Торой иногда шутки ради менялись таблетками; Тора после Эллиного лексапро испытала легкий приступ мании – целый час терзала велотренажер, потом набросилась на еду, заляпала зеленым соусом халат. Вечером в день приезда Джи Элли взяла у кого-то снотворное, но не уснула, а села заполнять Дневник саморазвития.[11]

Перечисли три способа изменить твою жизнь к лучшему.

Наутро Элли показала Торе свои ответы, нацарапанные жуткими каракулями, под снотворным:

1 – купить дутые белые кроссовки

2 – проколоть в ушах еще по одной дырке

3 – трахнуть Джи

Даже одурманенная таблетками, Элли додумалась задать дельный вопрос: кого Джи трахнет первой?

* * *

Куратором для Джи назначили Роберта – коротышку Роберта, который всем хвалился, что «вот этими руками» сложил в Центре дровяную печь для пиццы. «Из той самой глины, из которой строили майя!» – повторял он. Подробности никого не интересовали. Роберт всюду разгуливал в шлепанцах – и при этом строго требовал, чтобы все его величали Наставником.

Их жизнь Роберт воспринимал с веселым ужасом – раньше ему приходилось работать в государственных лечебницах, и такое богатство, как у них, казалось ему шуткой мироздания. Он пытался втянуть одного из здешних дельцов в серьезный спор о технологиях добычи нефти, объяснял, чем грозит, если в президенты выберут Блумберга. Тора слышала голос с другой стороны бассейна: «Знаю, какой у вас опыт, но вы хоть раз задумывались о том, что…»[12]

Роберт держался рядом с Джи, нашептывал ему что-то на ухо так, чтобы никто не разобрал, но Тора с Элли силились понять, мысленно заполняли пропуски, представляли, как все грехи Джи складываются в историю, в повесть о борьбе добра со злом.

* * *

Днем, когда разрешалось говорить по телефону, Тора позвонила Джеймсу. В главном корпусе все телефоны были заняты, и Тора звонила из кабинета Роберта в саманном домике с бетонным основанием. На крыльце стояли кадки, в них Роберт выращивал сизую листовую капусту; на карнизе болталась «музыка ветра» из раковин морского ушка. Собака Роберта, белая щенная сука, тяжело переваливалась, громыхая цепью, потом улеглась в тени.

Тора прижимала к уху трубку, аж щека взмокла.

– С ним хоть кто-то вообще разговаривает? – спрашивал Джеймс. – Чудовище, – сказал он тихо, но от Торы не укрылось: Джеймс сам не свой от любопытства. Как и все они. Тора читала обо всех ужасах, что творил Джи: оргии в банях, вагиноимитатор в артистической, пьяные случки с секретаршами в благообразных квартирах. С его приездом здешние обитатели чуть оживились. Не считая его, всех хоть сколько-нибудь взбудоражил только бейсболист, который дрочил во время дневного киносеанса, когда смотрели «Гадкий я 3», но куда ему до Джи? Тора и Элли следили, чем Джи занимается, изучали его привычки, старались ему улыбнуться при случае, сесть поближе за обедом. Джи пьет по утрам капустный или огуречный сок. У Джи в городе личный тренер по пилатесу. Джи после анализов на пищевую аллергию перестал есть перцы и помидоры. Джи, казалось Торе, похудел на один размер.

– Он сторонится людей, – рассказывала Тора. – Здесь каждый занят только собой.

Джеймс молчал. Наверное, тоже думал о Джи.

– Ну, – сказал он наконец, – горжусь тобой, ей-богу.

Тора принимала фокалин. Точнее, раньше принимала, пока не открылось, что она его нюхает с планшета Джеймса, куда он загружал подкасты о политических преступлениях и интервью с юными предпринимателями. Тора начала однажды слушать один из его любимых подкастов – о том, почему жизнь стала такой скучной, словно превратилась в бесконечный семинар по социологии: мы искусственно вызываем в себе интерес к устройству корпораций, заставляем себя зубрить исторические даты, будто готовимся к несуществующему экзамену.

Все, кого ни возьми, вдруг помешались на учебе.

* * *

Групповая терапия была отдельно для мужчин и женщин, и то, что происходило на занятиях, разглашать было нельзя, еще одно «правило», что обернулось пустой формальностью – все новости мужской группы Торе с Элли пересказывал Рассел за кружкой слабенького ромашкового чая на южной веранде.

– Он почти каждый раз слезу пускает, – говорил Рассел. С Элли они были знакомы уже год, с прошлой программы.

– Быть не может! – изумилась Тора.

– Правда. Ничего особенного он не рассказывает, просто говорит, что сюда он приехал учиться, а сам чуть не плачет.

Элли оперлась на локти.

– Наверное, крокодиловы слезы.

– Роберт его даже не расспрашивает. А это, вообще-то, не совсем честно.

Но Джи не было нужды вдаваться в подробности, его подвиги все и так знали наперечет. Когда Элли спала, Тора иногда ласкала себя, вообразив, будто Джи навалился на нее сзади, а его брюхо, натренированное годами публичного обжорства, смачно шлепает по ее спине. Это помогало, только если внушить себе, будто Джи и вправду от нее что-то нужно.

– А где-нибудь, кроме группы, ты с ним говорил?

– Не-а, – мотнул головой Рассел. – Но знаете что? – Он почти ликовал. – У меня цистит! – Пипиииська, – так он и произносил, нараспев, – болит.

– Не верю, – фыркнула Элли. – У парней цистита не бывает.

– Нет, точно, – уверял Рассел. – Врачи и сами удивились. – Рассел с гордостью настаивал: его сразила редкая хворь. Пиписька у него уникальная, другой такой на свете не сыщешь. И про цистит он не врал. Тора о таком впервые слышала, но та весна щедра была на редкие события.

* * *

На следующий вечер Элли опять читала книгу о кукольнике, иногда от избытка чувств прижимая руку к сердцу. Рассел привез Торе из города журнал, но Тора такой уже видела. «Звезды» с целлюлитными ляжками. Еще одна «звезда» записывает в дневник все, что съела за день. Как и положено «звездам», в три часа дня она перекусывает горсточкой миндаля. Или салатом из болгарского перца с хумусом. Подобный образ жизни требует качеств, которых Тора лишена. Чтобы так жить, надо всерьез считать себя важной персоной, верить, что о себе надо заботиться и это принесет плоды.

Тора подняла взгляд от страницы – на подоконнике кто-то шевелился.

– Тьфу ты, – скривилась она, – ну и гадость!

Элли оторвалась от книги, и они вдвоем уставились на ночную бабочку, мохнатую, как медвежонок. Наверное, в окно залетела. Хорошо еще, что никуда не ползет – спит себе, молитвенно сложив крылышки.

– Что будем с ней делать?

– В окно шуганем? – спросила Тора.

Элли отложила книгу.

– Хочешь, кое-что покажу? – Она расстегнула розовую сумочку, ловко встряхнула флакон инсулина. – Мы в санатории для диабетиков так делали. Только надо следить, чтобы пузырьков не было, ни в коем случае. – И, встав на колени, подползла по кровати поближе к подоконнику. – Смотришь?

Тора скосила глаза.

– Да.

Элли крепко схватила бабочку двумя пальцами, та даже не трепыхнулась.

– Смотри!

Молниеносным движением Элли впрыснула в толстое тельце бабочки инсулин.

– Что за хрень? – не поняла Тора. Бабочка, расправив крылья, заметалась по комнате как бешеная.

Элли с Торой завизжали. Бабочка врезалась в стену и свалилась замертво. Элли вдруг закатилась от смеха.

– Гадость! – сказала она.

* * *

Если бы Джи на кого-то здесь обратил внимание, то в первую очередь на Элли с Торой – только они подходили по возрасту. Другие женщины в Центре были старше – замученные работой начальницы, пожилые дамы после пластики, любительницы легальных наркотиков – здесь можно ненадолго спрятаться от будней по цене роскошного отеля, если денег не жалко. Тора изучала себя в зеркале над раковиной, сдирала с обветренных губ ошметки сухой кожи. Способна ли она увлечь Джи? Элли моложе, в глазах Джи это плюс, если судить по прошлому, но из-за диабета она бледная как смерть, осветленные волосы отливают зеленцой, и брови неухоженные, щипчики-то у нее отобрали.

Перед обедом Тора переоделась в тугую маечку и брюки для йоги с сексуальным швом между ног. За столиком распустила волосы, томно перебросила через плечо. Элли затянула жалобную песню – мол, отец всегда ее называет красивой, а умной – никогда, ну не обидно ли? Тора слушала невнимательно: она наблюдала, как Джи увлеченно беседует с Робертом. К фруктовому салату он почти не притронулся.

Дочь Джи, похоже, остановилась где-то поблизости – то и дело попадалась кому-нибудь на глаза. Рассел видел ее во время очередной вылазки в город: ему до смерти хотелось веселых грибочков, и он пытался их раздобыть у загорелых ребят, разъезжавших по главной улице на гоночных велосипедах, не иначе как права у них отобрали за езду в пьяном виде.

Ближе к вечеру Тора видела, как Джи у дальнего края бассейна читает самиздатовскую книжку Роберта о личной ответственности, пристроив ее на брюхе, обтянутом трикотажной футболкой. Тора не спеша втирала в ноги крем от загара. Вообще-то, ходить в купальниках здесь разрешалось только во время занятий плаванием, отдельных для мужчин и для женщин, – впрочем, никто из сотрудников не обращал внимания. Но заметил ли Джи? Подойдет ли? Нет, он взял ручку и стал делать в книге пометки. А когда встал, то всего-навсего подлил воды в бутылку и начал разминаться – сцепил за спиной руки, втянул живот. Вот уже два дня он носил браслет из деревянных бусин.

– Признак духовности, – заметил Рассел.

* * *

У собаки Роберта родились наконец щенята – шесть копошащихся тихих комочков, с глазками-щелками и крохотными хомячьими коготками. Роберт включил электрогрелку, положил в картонную коробку среди одеял – и это в апреле месяце, когда на Пасху было плюс двадцать шесть!

Коробку Роберт поставил в общей комнате. Наверное, щенки должны олицетворять хрупкость жизни, учить заботе, заключила Тора. Элли прижала одного к груди, погладила кончиком пальца.

– Такие крохотки, – проворковала она. – Глянь, какие у них носики!

Тора взяла в руки другого щенка.

– Лапочка, – вяло сказала она. Один щенок нагадил в коробку, и мать тут же за ним подлизала.

* * *

Во время утренней переклички Мелани прицепилась к Торе: мол, почему та ходит в спортивной одежде за пределами спортзала? Знает ли она, что здесь запрещено оголять плечи? Мелани попросила Тору:

Прислушаться к своему телу.

Осознать свои чувства.

Найти источник неприятных ощущений.

Какие такие чувства? В сон клонит, вот и все, – прикорнуть бы прямо тут, на ковре, под большим окном, откуда струится солнце.

Мелани завела речь о Торином дневнике настроения.

– Если нам удастся нащупать закономерность, вам станет чуть проще собой управлять.

За спиной у Мелани зеленели десятки растений, лозы с глянцевитыми листьями-сердечками сплошь увивали подоконник. А ведь кто-то их поливает, каждую неделю. При одной мысли, что за ними нужно постоянно ухаживать, Тору накрыла свинцовая усталость. Она поерзала на стуле, закинула ногу на ногу. У Мелани запищал телефон.

– Давайте покажу, как звук отключить, – сказала Тора после третьего звонка. Неужели в ее голосе прорвалась ненависть или удалось скрыть? Мелани не отвечала, смотрела на нее сочувственно. – Попробую это описать в дневнике, – сказала наконец Тора.

Сострадание к Торе уживалось у Мелани с безразличием – Тора видела, как на ее лице сменяют друг друга эти чувства, оба неподдельные.

* * *

После завтрака Рассел, Элли и Тора смотрели, как Джи с Робертом собираются в город. На тарелке у Торы остывала яичница по-мексикански, фасоль уже превратилась в цемент. Тора съела фрукты, чтобы Мелани не приставала, а яичницу и так доест Рассел. Джи шел, низко надвинув бейсболку, шаркая ногами в сандалиях. Остановился, смазал губы бальзамом из круглой пластмассовой коробочки. Неизвестно, зачем он так часто ездит в город, – может быть, просто с дочерью повидаться. Поговаривали, что Джи пишет то ли сценарий, то ли мемуары. Рассел клялся, что показал Джи, как загрузить программу для сценариев.

– Но почему ему разрешают держать ноутбук? – удивлялась Элли. – Если он нас изнасилует, можно будет у него хоть ноутбук стрельнуть?

– И все-таки… посадят его? – спросил Рассел.

Тора много читала про Джи в бизнес-центре, где разрешалось посидеть полчаса за компьютером. Порносайты там были заблокированы, так что народу всегда было негусто.

– Вряд ли, – убежденно сказала Тора.

– Срок давности, наверное, уже истек, – предположила Элли.

– Все равно.

– Не истек, – возразила Тора. – Последний случай, с той девушкой, был всего несколько месяцев назад, на Суперкубке.

– Но ведь он только попытался?

Рассел хмуро уставился в тарелку.

– Это ничуть не лучше.

Элли с Торой переглянулись, но промолчали.

* * *

Джи вызвался ухаживать за щенками, или это Роберт ему поручил; так или иначе, он зачастил в общую комнату – то сидит на корточках возле коробки, то накладывает ложкой в миску творог. До сих пор Джи видели только с Робертом, теперь же он болтал с каждым, кто подойдет посмотреть на щенят, люди пересказывали разговоры с ним.

В тот день Тора впервые осталась с Джи, можно сказать, наедине: за одним из столиков мужчина раскладывал пасьянс, по телевизору шла «Голубая планета» без звука, и, кроме них троих, в общей комнате не было никого. Тора расправила плечи, облизнулась.

– Какие хорошенькие, – сказала она и присела на корточки рядом с Джи. – Щенята.

– Глазки у них только через неделю прорежутся, – пояснил Джи. И глянул на нее; Тора напряженно всматривалась, не мелькнет ли в его взгляде что-то зловещее, но он быстро отвел глаза.

– Можно одного подержать? – спросила Тора.

– Можно, мамаша? – переспросил Джи, глянув на большую, пыхтящую собаку. Вот чудной! Тора продолжала ласково улыбаться, а Джи энергично почесывал собаку за ухом. – Конечно, – сказал он, не сводя с собаки глаз. – Главное, пусть видит, что щенок у вас, что вы его не уносите никуда.

Тора опустилась на колени, нарочно как можно ближе к Джи. Он явно осунулся, но все равно походил на себя прежнего: мешки под глазами, грубая щетина, большие хрящеватые уши. Руки холеные, обручального кольца нет – как видно, жена, в прошлом управляющая сети его ресторанов, подала на развод.

Тора потянулась в коробку, вытащила ближнего щенка. Он был теплый, в бурую крапинку, величиной с пирожок. Тора держала щенка в ладонях, зная, что Джи, скорее всего, к ней приглядывается.

– Этот самый толстый, – пояснил Джи. – А так они все здоровые, ни одного заморыша.

Щенок крутил головой, сердечко трепетало. Тора старалась держать его бережно.

– Ну и ну! – воскликнула она. – Представьте, какие у них сердечки крохотные!

Теми же словами умилялась щенкам Элли; Джи в ответ что-то задумчиво буркнул.

Тора улыбнулась, заглянув ему прямо в глаза:

– Меня Тора зовут.

– А меня Джи… – ответил он без улыбки, но и не враждебно.

Опасается, заключила Тора. И оглянулась на человека, раскладывавшего пасьянс, – не смотрит ли? Нет, не смотрит. Джи придвинул к собаке миску с творогом. Собака на еду и не взглянула. Тора вернула щенка в коробку к остальным, он засучил лапками, зацарапал коготками по дну.

– Ешь, мамаша, – сказал Джи.

Собака лежала, свесив язык.

– Не заболела ли?

– Устала, только и всего. – Джи взял на палец немного творога. Собака наконец лизнула, и он просиял. – Вот так, мамаша, – приговаривал он, – не торопись.

Тора так и стояла на коленях, делая вид, будто ей интересно. И, пожалуй, было здесь что-то завораживающее – смотреть, как щенята сосут, наслаждаться этим нехитрым зрелищем, греться возле них.

– Она повадилась прятать щенков, – сказал Джи. – Роберт вчера одного нашел в диванных подушках.

Тора эту историю уже знала, но виду не подала.

– В подушках?

– Она их оберегает, понимаете? Хорошо еще, никто не сел, не раздавил.

– Да. – Тора помолчала, молчал и Джи. Она поднялась: – Рада была познакомиться. – Она повела плечами, чуть задрала подбородок, готовясь встретить его взгляд во всеоружии.

– Я тоже, – ответил Джи. На нее он так и не взглянул.

* * *

На другой день шел дождь, реденький, затяжной. Воздух отливал синевой. Тора закрыла в комнате все окна. Для желающих устроили выезд на микроавтобусах в город, в торговый центр.

– Поехали? Сходим в кино? – предложила Элли. – Или в салон, уши мне проколем?

– Нет, извини, – отказалась Тора. – Я лучше останусь.

Элли вдруг показалась совсем маленькой, потерянной.

– В кондитерскую зайдем. Привезти тебе печеньку?

– Не надо, спасибо.

Ей хотелось, чтобы Элли скорей ушла, но когда она все-таки уехала, Торе стало совестно. Она взяла яблоко, съела у себя в комнате, почти дочиста обглодав огрызок, а семечки сплюнула на пол.

Тора не видела, чтобы Джи уехал с остальными, но и в общей комнате его тоже не было. На диване сидела с вязанием девушка, знакомая Торе по групповым занятиям. Она кивнула, Тора кивнула в ответ. Щенки почти все спали, спала и их мать. Элли говорила, что собака таскает щенят в зубах, за шкирку. Тора взяла одного – щенок чуть слышно пискнул. Чирикнул, как птичка.

Тора положила щенка в карман толстовки, сунула туда обе руки – вот он, тепленький, возится. По пути к жилым корпусам она промокла под дождем, на толстовке выступили темные пятна, зато щенка донесла сухим. В коридоре ей никто не встретился. Щенка она положила к Элли на кровать. Он тыкался слепой мордочкой туда-сюда, в пустоту. Никуда он не делся бы, даже вперед еле полз.

Тора провела пальцем вдоль спинки щенка. До чего же здесь уютно: дождь в окно барабанит, тишина в коридорах, и это существо – словно чья-то крохотная душа отделилась от тела. Не прячется ли в нас душа, такой же слепой пищащий комочек величиной с пирожок?

Тора совсем потеряла счет времени. Даже если Джи к ней и постучался, то она не услышала. Он вырос вдруг на пороге, в бейсболке и рубашке поло, лицо встревоженное. Увидев щенка на кровати, он расслабился, плечи обмякли.

– Черт, – выдохнул он. – Мы тут переволновались.

Тора села на кровати, скрестив ноги. Нашел-таки ее.

– Ясно, – сказала она, – простите. Но он, щенок то есть, жив-здоров.

Джи снял кепку, провел пятерней по жидким волосам, при свете лампы сверкнула плешь.

– Нельзя их забирать у матери. – Голос у него дрогнул. Неужели сейчас расплачется? – Она вся извелась.

– Я-то думала, ничего страшного. Я не знала, – оправдывалась Тора. – Простите.

– С ним все в порядке?

Тора посмотрела, как возится щенок.

– Думаете, я бы с ним что-нибудь сделала?

– Просто нельзя ему ползать вот так по кровати, свалится же.

Тора села так, чтобы Джи мог при желании рассмотреть ее как следует, оценить фигуру, но ясно было, он ее едва замечает. Тора молчала.

Лишь секунду спустя она поняла по его лицу: она его нисколько не интересует. Может быть, она ему противна? Можно подумать, преступник тут не он, а она! Разве он не понимает, что все его грехи ей известны? Все темные уголки его души перед нею как на ладони.

Он шагнул вперед, хотел забрать щенка.

Тора прижала малыша к груди.

– Здесь женская спальня, вам сюда нельзя, – сказала она ледяным тоном.

Джи опешил, всплеснул руками.

– Я просто… – начал он. – Та девушка сказала, вы взяли щенка, а собака… ну, вы понимаете… места себе не находила.

– Вон отсюда нахер.

* * *

Роберт, когда вернулся и застал Джи в женском корпусе, пришел в ярость, Джи признали тяжелым случаем и перевели в Нью-Мексико, на другой поток, где одни мужчины. Тора рассказывала эту историю за ужином, Элли слушала, закусив губу.

– У меня чуть сердце не выскочило. Я… – Тора понизила голос, – перетрусила насмерть.

– Бедняжечка, – сказал Рассел. – Такого страху натерпелась!

– То есть, – переспросила Элли, – он и здесь опять за свое?

– Чего он к тебе приперся-то?

– Честное слово, не знаю, что бы он сделал, – сказала Тора, – если бы не Роберт.

Рассел разминал Торе плечи, Элли тепло прижималась к ней.

– Главное, – сказала Элли, – с тобой все в порядке.

Лица у них были встревоженные, голоса сочувственные, но от Торы не укрылись их горящие глаза.

* * *

Летом Тора – когда уже вернулась домой, к привычной жизни – прочла все-таки книгу о кукольнике и о Второй мировой. Права оказалась Элли, книга была отличная. Тора рыдала, когда дочь кукольника нашла на чердаке резной скворечник – знак, что ее немецкий любовник все-таки помнит о ней. Тора вслух перечитала концовку; за окнами дома, где она жила с мужем, звенел июнь, а книга вселяла веру, что можно жить иначе. Вот и в жизни, как в книге, люди должны друг другу помогать – это ведь и есть главное? Все-таки люди от природы добры, разве нет?

Тора решила не заходить больше в чаты.

Почистить зубы к приходу Джеймса.

Решимости ей хватило на какое-то время. А потом Джеймс опоздал к ужину, и когда они уже в сумерках сидели в столовой, все ее недавние чувства потускнели, почти угасли.

Джеймс задержал на ней взгляд.

– Что? – встрепенулась Тора. – Что ты говоришь?

Джеймс мотнул головой, пожал плечами. На глазу у него наливался ячмень, веко безобразно раздулось.

Лежа в постели, они смотрели новости, Джеймс прижимал к глазу теплый чайный пакетик. Джи объявил себя банкротом. Джи удалось избежать уголовной ответственности, но на следующей неделе будет слушаться его первое гражданское дело. Показали кадры, где он выходит из машины, измученный, улыбаясь под психотропными.

Джеймс положил на тумбочку чайный пакетик. Глаз, все такой же красный, теперь еще и лоснился от жара и влаги.

Рука его сама собой потянулась к воспаленному глазу, но тут же зависла в воздухе. Тора все поняла: хотел потереть больной глаз, но вспомнил – нельзя, ему же сказали не трогать. И Джеймсу этого хватило – справился с собой, уронил руку на одеяло. Поморгал часто-часто, с силой. Посмотрел на Тору с улыбкой, повернулся к ней слезящимся глазом:

– Ну как, уже лучше?

Благодарности

Спасибо Биллу Клеггу и всем сотрудникам Агентства Клегга.

Огромная благодарность Кейт Медине за мудрые советы, а также Джине Сентрелло и коллективу издательства «Рэндом Хаус». Спасибо и вам, Поппи Хэмпсон и издательство «Шатто и Виндус».

Я многим обязана редакторам изданий, где впервые вышли в свет рассказы, – Лорин Стайн и Эмили Неменс из «Пэрис Ревью», Сигрид Раусинг из журнала «Гранта» и Уиллингу Дэвидсону из журнала «Нью-Йоркер». Уиллингу особая благодарность за душевную щедрость и дружбу.

За первые отзывы о рассказах спасибо Александру Бенейму, Хилари Клайн, Дэвиду Гилберту, Джону Макэлви, Спайку Джонзу и Бену Мэткафу. Спасибо моим друзьям Лекси Фрайман, Тому Шмидту, Саре Фримен, Алексу Карповски, Дэвиду Сэллу, Алексу Шварцу, Рикки Сэйцу, Бену Стерлингу и Эмили Кигин.

Спасибо моим родным – Фреду, Нэнси, Рэмси, Хилари, Меган, Элси, Мэйми и Генри.

* * *

«Папуля» – художественное произведение. Все имена, персонажи и события вымышлены либо упоминаются в художественных целях. Любое сходство с реальными событиями, местами и людьми, живыми или умершими, случайно.

Следующие рассказы были опубликованы сначала в журналах: «Что делать генералу», «Фридман младший» и «Северо-восточный региональный» – в журнале «Нью-Йоркер»; «Лос-Анджелес» и «Аркадия» – в журнале «Гранта»; «Няня» и «Марион» – в журнале «Пэрис Ревью».

Примечания

1

«О малый город Вифлеем», рождественская песня, слова Ф. Брукса, музыка Л. Реднера. Перевод Д. Ясько. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Гарри Конник Младший (р. 1967) – американский джазовый певец и актер, его иногда называют «новым Синатрой». Буффало Билл (настоящее имя Уильям Ф. Коди, 1846–1917) – антрепренер и устроитель представления «Дикий Запад», с которым он объездил всю Америку, внес заметный вклад в истребление бизонов, поставляя мясо железнодорожным компаниям.

3

Норман Винсент Пил (1898–1993) – американский писатель, богослов, священник, создатель теории позитивного мышления.

4

Джек Керуак, «В дороге» (здесь и далее перевод В. Когана).

5

Оливер Сакс, «Моя жизнь», последняя статья в «Нью-Йорк таймс» (2015).

6

Не хочешь переспать со мной? (фр.)

7

Очень плохо (фр.).

8

Спокойной ночи (фр.).

9

Тушеная рыба, которую готовят в Сан-Франциско, но корни у блюда итальянские, восходят к традиционным блюдам из рыбы в приморских итальянских деревнях.

10

Бертольд Брехт, «Баллада о Мэкки-Ноже», перевод Ю. Кима.

11

СИОЗС (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина) – фармакологическая группа антидепрессантов.

12

Майкл Блумберг – бывший мэр Нью-Йорка, миллиардер.

Content

Эмма Клайн
Папуля. Рассказы

Что делать генералу

Лос-Анджелес

Мэнло-Парк

Фридман Младший

Няня

Аркадия

Северо-восточный региональный

Марион

Мэкки-Нож

Прием-прием!

Благодарности

Примечания