Алекс Хатчинсон

Выносливость. Разум, тело и удивительно гибкие пределы человеческих возможностей. Предисловие Малкольма Гладуэлла

«Выносливость» — документальное произведение. Некоторые имена и индивидуальные черты действующих лиц могут быть изменены. Методы лечения и медицинские препараты упоминаются в книге без цели привлечения внимания, формирования, поддержания интереса и продвижения на рынке и являются частью произведения, созданного автором для раскрытия творческого замысла.

Моим родителям, Мойре и Роджеру, чьи любознательность, строгость, талант ясно излагать мысли и умение уважать разные точки зрения — пример, которому я следую во всем, о чем пишу

Эту книгу хорошо дополняют:

Как сильно ты этого хочешь?

Мэт Фицджеральд

Нет ничего невозможного

Килиан Жорнет

Не про бег

Юрий Строфилов

Бегущий без сна

Дин Карназес

На пике

Брэд Сталберг и Стив Магнесс

Информация от издательства

Научный редактор Иван Нечаев

Издано с разрешения Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o OOO Andrew Nurnberg Literary Agency

На русском языке публикуется впервые

На обложке: Стив Префонтейн (фото предоставлено NCAA Photos / Rich Clarkson / Rich Clarkson & Associates / Gettyimages.ru)

Хатчинсон, Алекс

Выносливость. Разум, тело и удивительно гибкие пределы человеческих возможностей / Алекс Хатчинсон; пер. с англ. Т. Землеруб; [науч. ред. И. Нечаев]. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00169-482-3

Способность терпеть — часто ключевой фактор успеха в любом деле. Она нужна для того, чтобы пробежать стометровку и марафон, взойти на Эверест, сдать выпускные экзамены, завершить сложный проект. Но есть ли пределы человеческой выносливости? И как добиться большего?

Алекс Хатчинсон, известный спортивный журналист, бывший атлет и обладатель множества профессиональных наград, приводит результаты последних исследований, которые показывают, что для достижения успеха важно перейти не только физические, но и психологические барьеры, что препятствия ставит не только тело, но и мозг. Это означает, что именно разум — новый рубеж и что пределы выносливости более гибкие, чем мы думали.

Для всех, кто интересуется психологией спорта и кто хочет понять, как выйти за пределы своих возможностей.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2018 by Alex Hutchinson. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Предисловие Малкольма Гладуэлла

* * *

У любого бегуна на длинные дистанции есть забеги, исход которых по прошествии какого-то времени невозможно объяснить. У меня их два. Первый состоялся, когда мне было тринадцать лет, на первом году обучения в старшей школе. Имея месяц тренировок за плечами, я принял участие в кроссе в Кеймбридже, в канадском Онтарио, остальные участники оказались на два года старше меня. Причем среди них был один из лучших бегунов на длинные дистанции в своей возрастной группе в нашей провинции. Даже сейчас, сорок лет спустя, я отлично помню тот забег. Пристроившись в самом начале к лидерам и не отставая от них, я бежал до полного изнеможения и каким-то непостижимым образом финишировал вторым. Я говорю «непостижимым образом», потому что тот забег так и остался единственным действительно успешным выступлением на длинную дистанцию в моей жизни, хотя моя карьера бегуна на средние дистанции в школе достойна похвалы. За все остальное время занятий бегом я не смог реализовать свой потенциал на дистанциях длиннее 1500 м.

За одним исключением. Два года назад, в пятьдесят один год, я пробежал волшебные 5 км на небольшом городском пробеге в Нью-Джерси, придя на финиш на минуту раньше, чем во всех предыдущих пятикилометровых забегах, в которых я выступал с момента возвращения к спорту в категории «мастерс». В тот летний день в Нью-Джерси я внезапно снова стал тем тринадцатилетним мальчиком, которым был сорок лет назад. Я мечтал о великом. Я поражался своим способностям в беге. А что потом? Я остался середнячком.

Как одержимый человек, особенно в том, что касается бега, я долго ломал голову над странными результатами этих двух забегов. В поисках ответа я обратился к спортивным дневникам, которые хранятся у меня с подросткового возраста. Были ли какие-то намеки на успех на раннем этапе тренировок? Делал ли я что-то особенное? Тот последний пятикилометровый забег оставил мне гораздо больше материалов: на протяжении месяцев часы Garmin сохраняли каждую тренировку из тех, что привели меня к этому старту. Еще больше данных они выдали мне с забега: темп, каденс и временные отрезки. Не раз в преддверии соревнований я пытался точно воспроизвести все, что я делал при подготовке к личному рекорду в Нью-Джерси. Я хочу, чтобы снаряд упал дважды в одно место. Этого не происходит, и я начинаю кое-что подозревать: я не совсем понимаю, как совершить подвиг выносливости. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню: я — идеальная аудитория книги Алекса Хатчинсона.

Несколько слов об Алексе. Мы оба канадцы и оба бегуны. Однако он больше канадец (поскольку все еще живет там, а я нет) и гораздо лучший бегун, чем когда-то был я. Однажды он пригласил меня на интенсивную пробежку по кладбищу в Северном Торонто, куда субботним утром он обычно зовет друзей. Насколько помню, финишировал я последним — или предпоследним, поскольку один из участников снизошел до моего темпа. После первого поворота Алекс исчез из виду. Читая далее, вы увидите, что Алекс пишет о тайнах выносливости как естествоиспытатель, фанат спорта и внимательный наблюдатель за деятельностью человека, а также как участник процесса. Он тоже знает об аномальных гонках, которые необходимо объяснить.

Однако это не книга о беге. Ему посвящено много работ, и как бегун я прочел их немало. Это своего рода рассказы для своих: как бежать, с носка или с пятки, надо ли стремиться к каденсу 180 шагов в минуту. Эти книги освещают вопросы, интересные только бегунам, которые вовлечены в процесс до кончиков пальцев ног.

Но одно из многих удовольствий от этой книги — то, как убедительно Хатчинсон раздвигает границы. В одном из моих любимых отрывков из главы о боли он пишет о попытке Йенса Фогта побить рекорд в часовой велогонке. Как известно, Фогт был равнодушен к боли. Но, как пишет Хатчинсон, когда гонщик, побив рекорд, слез с велосипеда, ему было очень тяжко: «На него обрушилась боль, которую он выталкивал на задворки сознания».

Это история о велоспорте, но Хатчинсону она позволила задать куда более глубокий и актуальный вопрос: как физиология связана с психологией? В самых разных сферах человеческой деятельности достичь успеха возможно, только выйдя из зоны комфорта. Как же мы относимся к этой боли? Как сигналы протеста, которые подает нам мозг, действуют на физическое желание продолжать движение? Чтобы оценить этот эпизод, не нужно быть одержимым велосипедистом. Эта история, вероятно, убедит вас в том, что не стоит становиться маньяком велоспорта. «Болело все, — сказал Фогт. — Шея — оттого что я держал голову низко в аэродинамической посадке. Локти — потому что я удерживал верхнюю часть корпуса в определенном положении. Легкие горели от боли и жаждали кислорода. Сердце болело оттого, что постоянно молотило. Спину жгло, а еще и задница! Я был в самом логове боли». Мне даже читать этот отрывок было больно!

Поможет ли эта книга решить загадку аномальных гонок? В каком-то смысле да. Моя проблема, как я теперь понимаю, в том, что я пытался понять смысл своих действий, используя абсурдно упрощенную модель выносливости. Моим результатом было время гонки. И поэтому я двигался в обратном направлении, пытаясь определить входящие ресурсы, благодаря которым это стало возможным. Отдыхал ли я перед гонкой день или два? Насколько быстро я бегал в гору на тренировке за неделю до гонки? Есть ли то, что можно понять, проанализировав последнюю интервальную тренировку? Данные, полученные со спортивных часов с GPS, заставляют нас еще больше думать в этом направлении: появляется желание нарисовать простую картину того, как и почему наше тело движется. Я обещаю вам: после того, как вы прочтете эту книгу, вы никогда уже не согласитесь на простую картину. Есть много того, о чем вам не расскажут часы Garmin. К счастью, для этого у нас есть Алекс Хатчинсон.

Два часа: 6 мая 2017 года

Знаменитая гоночная трасса «Формулы-1» национального автодрома Монцы уютно устроилась в лесах бывшего королевского парка к северо-востоку от Милана, а кабина спортивного комментатора на ней — бетонный островок, висящий в воздухе прямо над полотном. Сидя на этом головокружительном наблюдательном пункте, я пытаюсь придумать вразумительные комментарии для почти тринадцати миллионов человек со всего мира[1], многие из которых, чтобы посмотреть репортаж, специально поднялись с постели среди ночи. А я всё больше нервничаю.

Проходящий подо мной забег очень бурно и долго обсуждался, но уже близится к концу — и в его успех мало кто верил. Действующий олимпийский чемпион на марафонской дистанции Элиуд Кипчоге уже час сорок кружит по трассе, прячась от ветра за изысканно слаженным строем бегунов. И, что удивительно, он держит темп, позволяющий ему пробежать 42 км менее чем за два часа. Учтите, что мировой рекорд в марафоне составляет 2:02:57[2], а счет при установке новых обычно идет на дающиеся очень нелегко секунды. Понятно, почему выступление Кипчоге не дает мне спокойно, без удивления и трепета, наблюдать за происходящим. На гигантских экранах передо мной мелькают подробные статистические данные о ходе его бега, но мои мысли уносятся прочь от цифр. Мне хочется выскользнуть из кабины и оказаться рядом с трассой, почувствовать звенящее напряжение толпы, услышать хриплое дыхание пробегающего мимо спортсмена, заглянуть ему в глаза, пока он все глубже погружается в неизвестность.

В 1991 году бывший бегун из команды Университета Аризоны Майкл Джойнер, учась в ординатуре в клинике Мэйо в Миннесоте, предложил провокационный умозрительный эксперимент. По мнению физиологов, пределы выносливости в беге определяют три параметра: аэробная выносливость (максимальное потребление кислорода, или VO_2max, аналог объема автомобильного двигателя), экономичность бега (уровень его эффективности, аналог расхода бензина) и лактатный порог, который определяет, какую мощность «двигателя» вы можете поддерживать в течение долгого времени. Исследователи измеряли эти величины у многих профессиональных бегунов: те, как правило, демонстрировали очень хорошие значения по всем трем параметрам и исключительные — по одному или двум из них. Джойнер размышлял: что же произойдет[3], если один бегун будет обладать исключительными — но вполне доступными человеку — значениями по всем трем параметрам? Согласно расчетам исследователя, этот бегун сможет преодолеть марафон за 1:57:58.

Реакция на его статью, опубликованную в Journal of Applied Physiology, в основном была недоуменная. «Многие почесали в затылке», — вспоминает Джойнер[4]. Установленный в 1988 году эфиопским бегуном Белайне Денсамо мировой рекорд на марафонской дистанции составил 2:06:50. Джойнер в середине 1980-х впервые предположил, что марафон можно пробежать менее чем за два часа, и тогда никто не обратил на эту нелепую (как казалось всем) идею внимания, а статью даже не принимали к публикации. Однако указанный Джойнером и на первый взгляд невозможный результат не был обычным предсказанием. Он оказался своего рода вызовом коллегам-ученым. В некотором смысле расчеты Джойнера стали апофеозом столетних попыток количественно оценить пределы человеческой выносливости. Уравнения говорили: смотрите, как быстро может бежать человек. Так чем же объясняется пропасть между теорией и реальностью? Был ли это вопрос времени и идеальный бегун еще не появился на свет, или не случилась та самая идеальная гонка? А может, мы чего-то не понимали о выносливости?

Время шло. В 1999 году марокканский бегун Халид Ханнуши стал первым, кто выбежал из 2:06. Через четыре года кениец Пол Тергат первым пробежал быстрее 2:05; а еще через пять лет эфиопский бегун Хайле Гебреселассие преодолел рубеж 2:04. К 2011 году, когда Джойнер вместе с двумя коллегами опубликовали в Journal of Applied Physiology исправленную статью[5] под заголовком «Марафон за два часа: кто и когда?», идея уже не казалась неправдоподобной. Журнал опубликовал беспрецедентное количество — тридцать восемь (!) ответов других исследователей, размышляющих о различных факторах, которые могли бы приблизить это достижение. В конце 2014 года, вскоре после того, как кениец Деннис Киметто впервые уложился в 2:03, ассоциация во главе с британским спортивным ученым Яннисом Пициладисом объявила о планах преодолеть двухчасовую отметку в ближайшие пять лет.

Но до желаемого результата оставалось еще немало: 2 минуты 57 секунд. В 2014 году журнал Runner’s World попросил меня[6] провести всесторонний анализ физиологических, психологических и внешних факторов, одновременно необходимых для того, чтобы человек смог пробежать марафон за два часа. Изучив горы данных и проконсультировавшись с экспертами по всему миру, в том числе с Джойнером, я представил десять страниц диаграмм, графиков, схем и аргументов, предсказывая, что барьер будет преодолен в 2075 году.

Эта дата внезапно всплыла в моей голове в октябре 2016 года, когда мне неожиданно позвонил тогдашний главный редактор журнала Runner’s World Дэвид Уилли. Он сообщил, что Nike, крупнейший спортивный бренд в мире[7], готовится представить «сверхсекретный» проект, в результате которого всего за шесть месяцев будет подготовлен марафонский забег быстрее двух часов. Нам предложили заглянуть за кулисы, чтобы поддержать инициативу, которую они окрестили Breaking-2. Я не знал, смеяться мне или закатывать глаза, но отказаться не смог и согласился через несколько недель прибыть в штаб-квартиру Nike в Портленде, пригороде Бивертона, чтобы выслушать их предложение. Если кто-то и должен был развенчать популистский рекламный ход, то, как я полагал, исследование для моей предыдущей статьи в журнале Runner’s World подготовило меня для этого как нельзя лучше.

Мое время в качестве гостя на передаче заканчивается в тот момент, когда Кипчоге пробегает тридцать седьмой километр. Ровно шестьдесят три года с того дня, когда Роджер Баннистер впервые пробежал милю[8] быстрее четырех минут, исполнилось 6 мая 2017 года. Я почти в отчаянии пытаюсь выбраться на обочину трассы, но не знаю, как спуститься с высокого насеста в кабине комментатора. Перегнувшись через край, я на мгновение представляю себе, как перемахиваю через перила с риском упасть. Но останавливаюсь, заметив строгий взгляд стоящего рядом охранника. Я направляюсь обратно по проходу, соединяющему кабину комментатора с многоэтажным лабиринтом тупиковых коридоров и немаркированных дверей главного здания. У меня нет времени ждать проводника. Я бегу.

Часть I. Разум и мышцы

Глава 1. Неумолимая минута

И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег, —

Земля — твое, мой мальчик, достоянье!

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ[9]

В феврале 1996 года, холодным субботним вечером, в университетском городке Шербрук провинции Квебек я — в который раз — ломал голову над одной из величайших загадок выносливости. Ее задал Джон Лэнди — крепко сложенный австралиец, второй человек в истории, пробежавший милю быстрее четырех минут, один из самых знаменитых «вторых» в спорте. Весной 1954 года, после многих лет напряженной работы, более века соревнований на время и тысячелетий эволюции, Роджер Баннистер опередил его в преодолении четырехминутного рубежа всего на сорок шесть дней. Летом того же года на Играх Содружества[10] первый и единственный раз сошлись в очном поединке два бегуна, пробегавших на тот момент милю быстрее четырех минут. Самый драматичный момент того забега запечатлен на многочисленных плакатах, а в Ванкувере даже открыли огромную статую спортсмена. На протяжении почти всего забега Лэнди лидировал, но перед самым финишем оглянулся через левое плечо — как раз в тот момент, когда Баннистер проскользнул справа. Эта секунда поражения показала лишний раз, что он, как писали в заголовках британских газет, «без малого победитель»[11].

Но тайна Лэнди не в том, что он был недостаточно хорош. Как раз наоборот — он был очень хорош. В погоне за рекордом этот спортсмен на разных соревнованиях шесть раз пробежал милю за 4:02 и в конце концов заявил: «Честно говоря, я думаю, что миля за четыре минуты — это выше моих возможностей[12]. Кажется, что две секунды — это совсем немного, но для меня это все равно что пытаться пробить кирпичную стену». Затем, менее чем через два месяца после того, как Баннистер проложил путь, Лэнди пробежал милю за 3:57,9 (официальный результат в таблице рекордов — 3:58,0, поскольку тогда было принято округлять результат до ближайшей одной пятой секунды). Он отвоевал почти четыре секунды от своего лучшего результата и почти на 14 м опередил четырехминутный темп — какая стремительная, прекрасная и одновременно с привкусом горечи перемена!

Как и многие бегуны на милю и до меня, и после, я был поклонником Баннистера. Изрядно потертое издание его биографии, которую я выучил почти наизусть, прописалось на моем прикроватном столике. Но зимой 1996 года, глядя на себя в зеркало, я все больше видел Лэнди. С пятнадцати лет я пытался преодолеть свой четырехминутный рубеж на 1500 м — более скромный, чем четыре минуты на милю, потому что эта дистанция пробегается примерно на 17 секунд быстрее. В старших классах я пробежал 1,5 км за 4:02, а потом, как и Лэнди, зашел в тупик, снова и снова повторяя свои результаты в течение четырех лет. И вот, будучи двадцатилетним студентом третьего курса Университета Макгилла, я начинал думать, что достиг своего предела. Помню, как в начале сезона во время долгой автобусной поездки из Монреаля в Шербрук, куда мы с командой отправились на мало что значащие соревнования на одной из самых медленных дорожек Канады, я смотрел в окно на кружащийся снег и задавался вопросом: наступит ли когда-нибудь мой долгожданный момент трансформации, как у Лэнди?

Мы уже слышали эту, возможно, апокрифичную историю о том, что проект дорожки для манежа в Шербруке выполнен студентами инженерного факультета университета в качестве учебного задания. Получив задачу вычислить оптимальные углы наклона виражей для двухсотметровой дорожки, они взяли данные по центростремительному ускорению спринтеров мирового уровня на дистанции 200 м, забыв о главном: некоторые бегуны бегут больше одного круга. В результате получилось нечто больше похожее на велотрек, чем на беговую дорожку. Края виражей были настолько круто подняты, что большинство спринтеров не могли бежать по внешним дорожкам, не скатываясь вниз. Для бегунов на средние дистанции, таких как я, даже внутренняя дорожка была ужасно неудобной, и забеги длиной более мили приходилось проводить на внутренней разминочной дорожке.

Чтобы уложиться в четыре минуты, мне нужно было бы бежать, четко выверяя каждый шаг, и каждый круг преодолевать в темпе всего на две десятых секунды быстрее, чем в моем лучшем забеге на 4:01,7. Я решил, что при отсутствии достойных соперников похожая на американские горки дорожка в Шербруке — это не то место, где хочется прилагать такие усилия. Я решил бежать как можно легче, экономя силы для соревнований следующей недели. В предшествующем моему забеге Тамбра Данн из нашей команды бежала 1500 м. Она почти сразу бесстрашно вышла вперед и далеко убежала от своих соперниц, как метроном отщелкивая круг за кругом в одиночестве. Тамбра финишировала, значительно улучшив личный рекорд, и выполнила норматив для участия в университетском чемпионате страны. Внезапно все разумные расчеты и бесконечные стратегии показались мне нелепыми и утомительными. Я здесь для того, чтобы соревноваться, почему бы просто не бежать в полную силу?

Идея достичь «пределов выносливости» кажется очевидной, пока вы не попытаетесь объяснить ее. Если бы в 1996 году вы спросили меня, что мешает мне пробежать дистанцию быстрее четырех минут, я бы начал бормотать что-то о максимальном пульсе, емкости легких, медленно сокращающихся мышечных волокнах, накоплении молочной кислоты. Я произнес бы еще немало модных словечек, которых нахватался из поглощенных мной журналов о беге. Однако при ближайшем рассмотрении ни одно из этих объяснений не выдерживает критики. Можно дойти до предела своих возможностей с частотой сердечных сокращений значительно ниже максимальной, скромным уровнем лактата и мышцами, которые все еще не отказываются сокращаться. Физиологи разочаровались, обнаружив, что воля, благодаря которой мы выносим большую нагрузку, не привязана к какой-то одной физиологической переменной.

Отчасти проблема в том, что выносливость — своего рода швейцарский нож с множеством лезвий. Она нужна, чтобы закончить марафон, и она необходима, чтобы сохранить здравомыслие во время перелета через всю страну в переполненном экономклассе в окружении орущих младенцев. Использование слова «выносливость» в последнем случае может показаться метафорическим, но различие между физической и психической выносливостью на самом деле не так очевидно, как кажется. Вспомните злополучную антарктическую экспедицию Эрнеста Шеклтона[13] и двухлетнюю борьбу экипажа «Эндьюранса» за выживание после того, как льды раздавили корабль в 1915 году. Был ли этот тип выносливости аналогичен тому, что помогает нам остаться в своем уме по соседству с младенцами в салоне самолета? И что заставляло их бороться до последнего — выносливость или просто физическая сила? Может ли одно существовать без другого?

Мне очень нравится универсальное определение, заимствованное у исследователя Сэмюэля Маркоры: выносливость — это «борьба за продолжение деятельности, несмотря на растущее желание остановиться»[14]. Так Маркора описывает усилие, а не выносливость (различие между этими понятиями мы рассмотрим в главе 4), но оно охватывает как физические, так и психологические аспекты выносливости. Важна необходимость преодолеть то, что вам диктуют инстинкты (замедлиться, отступить, сдаться), и чувство истекшего времени. Чтобы принять удар в боксе и устоять, нужен самоконтроль, но выносливость — нечто более долгосрочное: надо довольно долго терпеть, чтобы почувствовать, насколько ситуация сложна, и сделать так, чтобы неумолимая минута состояла из 60 секунд, которые стоят того, чтобы бежать долго.

Истекшее время может измеряться секундами, а может годами. В плей-офф Национальной баскетбольной ассоциации 2015 года главным соперником Леброна Джеймса[15] была — при всем уважении к защитнику Golden State Андре Игудале — усталость. За пять предыдущих сезонов он провел на поле 17 860 минут, опередив всех остальных участников лиги более чем на 2000 минут. В полуфинале, во время напряженной игры в добавочное время, он сначала неожиданно попросил, чтобы его заменили, а потом передумал. Затем Леброн сделал результативный трехочковый бросок, после чего был еще и бросок в прыжке, который закрепил победу за 12,8 секунды до финальной сирены, и в итоге по окончании игры он рухнул на пол в очень картинном обмороке сразу после свистка. К последним играм финала он едва мог двигаться: «Я сдулся», — признался он после того, как не смог принести команде ни одного очка в заключительной четверти финала. И дело не в том, что ему не хватало дыхания. Это была накопившаяся в течение многих дней, недель и месяцев усталость, уверенно толкавшая Джеймса к пределу его выносливости.

Даже величайшие в мире спринтеры борются с тем, что Джон Смит, тренер предыдущего обладателя мирового рекорда на 100 м Мориса Грина, иносказательно называет «фазой отрицательного ускорения»[16]. Забег может продолжаться десять секунд, но большинство спринтеров достигают максимальной скорости через 50–60 м, короткое время удерживают ее, а затем начинают замедляться. В чем секрет способности Усэйна Болта красиво уходить от своих соперников на второй половине дистанции? Это его выносливость: он замедляется чуть меньше (или чуть позже), чем остальные. В стометровке, которую Болт пробежал за 9,58 секунды, побив мировой рекорд[17] на чемпионате мира в Берлине в 2009 году, последние 20 м он двигался медленнее на пять сотых секунды, чем предыдущие 20 м, но все равно его преимущество над остальными участниками забега росло.

На том же чемпионате Болт установил мировой рекорд на дистанции 200 м — 19,19 секунды. Важная деталь: он преодолел первую половину дистанции за 9,92 секунды — невероятное время, если учесть, что первые 100 м пробегаются по виражу, но все же медленнее, чем его мировой рекорд на стометровке. Этого не было видно зрителям, но он сдерживал себя, намеренно распределяя энергию так, чтобы показать наивысший результат именно на всей дистанции. Вот почему психология и физиология выносливости неразрывно связаны: любое упражнение, длящееся более 12 секунд, требует решения — сознательного или бессознательного, — как сильно поднажать и когда. Даже при повторных силовых упражнениях на максимальное усилие[18] — например, коротких напряжениях по пять секунд, которые, как вам кажется, будут мерой чистой мышечной силы, — мы, как показали исследования, не можем не экономить энергию: наша «максимальная» сила зависит от того, сколько повторений, на наш взгляд, нам осталось.

Спортсмены в соревнованиях на выносливость так маниакально фиксируют время прохождения отрезков из-за важности распределения сил по дистанции. Джон Паркер — младший в культовой книге «В прошлом бегун» (Once a Runner) писал: «Бегун — это скряга, который, жадничая, тратит копейки своей энергии, постоянно желая знать, сколько он потратил и сколько еще ему придется платить. Он хочет разориться именно в тот момент, когда ему уже не нужны деньги». В соревнованиях в Шербруке я знал, что мне нужно пробежать каждый двухсотметровый круг чуть быстрее 32 секунд, чтобы уложиться в четыре минуты, и я потратил бесчисленное количество часов тренировок, чтобы точно начать чувствовать этот темп. Так что я испытал шок — физически ощутил, как вздрогнул, — когда услышал, как после первого круга хронометрист крикнул: «Двадцать семь!»

Получается, наука о том, как мы распределяем силы по дистанции, удивительно сложна (мы еще увидим это в следующих главах). Мы принимаем решение о том, какое усилие следует приложить, основываясь не только на том, что чувствуем, но и на том, как это чувство соотносится с тем, что мы предполагали ощутить в этот момент. Когда я начал второй круг, в моей голове боролись два противоречивых факта: знание, что я стартовал безумно быстро, и субъективное ощущение, что мне удивительно, головокружительно легко бежать. Я поборол паническое желание сбавить скорость и прошел два круга за 57 секунд — и мне все равно было легко. Теперь я точно знал, что со мной происходит что-то особенное.

Потом я перестал обращать внимание на время по кругам. Я настолько опережал график бега на четыре минуты, который засел в моей голове, что цифры больше не давали мне никакой полезной информации. Я просто бежал, надеясь добраться до финиша прежде, чем притяжение реальности снова подействует на мои ноги. Я пересек финишную черту за 3 минуты 52,7 секунды, улучшив личный рекорд на 9 секунд. За один только этот старт мой результат улучшился больше чем за все пять лет занятий бегом. Просматривая дневник тренировок — я делал это тогда и много раз с тех пор, — я не обнаруживал ни малейшего намека на предстоящий прорыв. Мои тренировки предполагали в лучшем случае постепенный прирост по сравнению с предыдущими годами.

После соревнований я поговорил с товарищем по команде, который засекал для меня время прохождения кругов. Судя по его часам, история была совсем другая. Первый круг я пробежал за 30 секунд, а не 27, два — за 60, а не 57. Вероятно, хронометрист, выкрикивающий время на финише, запустил свой секундомер на три секунды позже, или, возможно, его попытка перевести на лету цифры с французского на понятный мне английский привела к задержке в несколько секунд. В любом случае он ввел меня в заблуждение, заставив поверить, что я бегу быстрее, чем на самом деле, и при этом чувствую себя необъяснимо хорошо. В результате я освободился от своих ожиданий и пробежал гонку так, как никто не мог предположить.

После Роджера Баннистера начался «всемирный потоп». По крайней мере, именно так часто рассказывают эту историю. Типичной для этого жанра можно назвать написанную Джимом Бролтом и Кевином Симаном в 2006 году книгу «Разум победителя» (The Winning Mind Set) с практическими советами, где пример Баннистера, преодолевшего милю за четыре минуты, используется как притча о важности веры в себя. «В течение года еще 37 человек сделали то же самое, — пишут авторы. — Еще через год более 300 бегунов преодолели милю, уложившись в четыре минуты». Подобные невероятные (а на самом деле вымышленные) факты[19] — основная тема мотивационных семинаров и в интернете: как только Баннистер показал путь, другие внезапно сломали свои психологические барьеры и раскрыли истинный потенциал.

По мере роста накала страстей[20] вокруг возможности пробежать марафон быстрее двух часов эта книга все чаще всплывает в качестве доказательства того, что и этот новый вызов тоже в первую очередь психологический. Скептики между тем утверждают, что вера не имеет к этому никакого отношения и что люди в той форме, которая достижима на сегодня, просто не способны бежать так быстро и долго. Эта дискуссия, как и та, что состоялась шестьдесят лет назад, предлагает замечательную реальную экспериментальную платформу для изучения различных современных теорий о выносливости и пределах возможностей человеческого организма. Но чтобы сделать какие-то значимые выводы, важно правильно изложить факты. Во-первых, Лэнди стал единственным, кто присоединился к клубу пробежавших милю за четыре минуты в течение года после рекорда Баннистера, и всего лишь четверо последовали за ним в следующем году. Только в 1979 году — более чем через двадцать лет — испанская звезда Хосе Луис Гонсалес стал трехсотым бегуном[21], преодолевшим этот барьер.

Внезапный прорыв Лэнди после того, как он столько раз «упирался в стену», не просто власть разума над мышцами. Все шесть его промахов были допущены на небольших местных соревнованиях в Австралии, где конкуренция невысокая, а погода часто неблагоприятная. Весной 1954 года он отправился в длительное турне по Европе, где конкуренция выше, а беговые дорожки лучше и быстрее. И всего через три дня после прибытия он обнаружил, что Баннистер уже опередил его. В Хельсинки Лэнди впервые бежал с пейсером — местным бегуном, задававшим быстрый темп первые полтора круга. Но главное, у него появился настоящий конкурент — Крис Чэтавей, один из двух бегунов, помогавших Баннистеру впервые пробежать милю из четырех минут. И он же наступал Лэнди на пятки до начала последнего круга. Нетрудно поверить, что Лэнди уложился бы в четыре минуты в тот день, даже если бы Баннистера не существовало.

Но я не могу полностью отрицать роль разума во многом из-за того, что произошло после моего прорыва. В следующих после Шербрука соревнованиях я преодолел аналогичную дистанцию за 3:49. Потом еще раз, испытывая одновременно подъем и волнение, пересек финишную черту на 3:44, благодаря чему получил право выступать на отборе к летней Олимпиаде того года. За три старта я каким-то образом преобразился. На YouTube есть видеозапись отборочного забега 1996 года[22]. Камера задерживается на мне перед началом финала на дистанции 1500 м (я стою рядом с Грэмом Худом, рекордсменом Канады того времени), и по мне видно, что я не очень понимаю, как туда попал. Глаза бегают в панике по сторонам, и мне кажется, что если я посмотрю вниз, то обнаружу себя все еще в пижаме.

В следующие десять лет я много раз пытался осуществить подобные прорывы, но результаты были явно неоднозначными. Знание (или вера), что все пределы у нас в голове, не делает их менее реальными во время соревнований. И это не значит, что можно просто принять решение изменить их. Если уж на то пошло, все эти годы моя голова, к моему разочарованию и смятению, удерживала меня так же часто, как и толкала вперед. Как сказал участник Олимпийских игр, бегун Ян Добсон, пытаясь понять собственные успехи и неудачи, «такие результаты должны иметь математическое объяснение, но его нет»[23]. Я тоже искал формулу, которая позволила бы мне раз и навсегда вычислить свои пределы. Если бы я знал, что бегу на предельной для своего организма скорости, то без сожаления ушел бы из спорта.

В двадцать восемь лет, после случившегося очень не вовремя стрессового перелома крестца за три месяца до отбора к Олимпийским играм 2004 года, я наконец решил двигаться дальше. Я вернулся в университет, получил диплом журналиста, а затем начал работать журналистом широкого профиля в газете в Оттаве. Но меня продолжали мучить все те же вопросы. Почему бег нельзя просчитать математически? Что не давало мне так долго уложиться в четыре минуты и что изменилось, когда я это сделал? Я ушел из газеты и как фрилансер начал писать о спорте на выносливость: не столько о том, кто выиграл и кто проиграл, сколько о том, почему. Я проштудировал научную литературу и обнаружил, что по этим вопросам активно ведутся весьма энергичные (а иногда и злобные) дебаты.

Большую часть XX века физиологи решали невероятную задачу, пытаясь понять механизм усталости. Они отрезали лягушкам задние лапы и заставляли мышцы сокращаться с помощью электричества, пока те не переставали дергаться, таскали громоздкое лабораторное оборудование в экспедиции на вершины Анд, доводили до изнеможения тысячи добровольцев на беговых дорожках и в тепловых камерах, заставляя их принимать всевозможные препараты. Сформировался механистический, почти математический взгляд на человеческие пределы: как автомобиль с кирпичом на педали газа, вы едете, пока не закончится бензин в баке или не закипит радиатор, а затем останавливаетесь.

Но это не полная картина. С появлением сложных методов измерения и возможности манипулирования мозгом исследователи наконец получили представление о том, что происходит с нейронами и синапсами, когда мы доведены до предела. Оказывается, независимо от стресса — жары или холода, голода или жажды, мышечной боли, возможно, от ядовитой молочной кислоты — во многих случаях важно то, как мозг интерпретирует сигналы бедствия. Вместе с новым пониманием роли мозга появляются невиданные, порой неоднозначные возможности. Компания Red Bull в своей штаб-квартире в Санта-Монике экспериментировала с транскраниальной стимуляцией постоянным током: в поисках пределов физических возможностей к мозгу профессиональных триатлетов и велосипедистов высокого уровня подключались электроды, через которые проводился электрический разряд. Финансируемые британскими военными компьютерные исследования тренировки мозга для повышения выносливости солдат привели к поразительным результатам. Даже воздействие на подсознание может увеличить или уменьшить выносливость: изображение улыбающегося лица, вспыхивающее на 16 миллисекунд, повышает производительность при езде на велосипеде на 12% по сравнению с изображениями хмурого лица.

За прошедшие десять лет, посетив лаборатории в Европе, Южной Африке, Австралии и Северной Америке, я поговорил с сотнями ученых, тренеров и спортсменов, не менее моего увлеченных расшифровкой тайны выносливости. Я начал с идеи, что мозг играет более важную роль, чем принято считать. Это оказалось правдой, но все не так просто, как пишут в книгах по саморазвитию, где «все проблемы в голове». Напротив, мозг и организм сильно связаны, и, чтобы понять, что устанавливает наши пределы при любом определенном наборе обстоятельств, нужно рассматривать их вместе. Именно этим занимались ученые, о которых вы узнаете, прочтя эту книгу. Удивительные результаты их исследований наводят меня на мысль, что, когда дело доходит до расширения наших границ, это только начало.

Глава 2. Человек-машина

На пятьдесят шестой день напряженного лыжного путешествия[24] Генри Уорсли взглянул на цифровой дисплей GPS-навигатора и остановился. «Вот и все, — объявил он с горькой улыбкой, воткнув лыжную палку в снежный наст, — мы это сделали!» Дело шло к вечеру 9 января 2009 года. Ровно за сто лет до этого британский исследователь Эрнест Шеклтон установил британский флаг во имя короля Эдуарда VII на Антарктическом плато именно в этом месте: 88°23’ ю. ш., 162° в. д., всего в 180 км от Южного полюса. В 1909 году это была самая южная точка, покоренная человеком[25]. Уорсли, ветеран Особой воздушной службы Британии, известный своим резким характером и долго боготворивший Шеклтона, пустил «слезу облегчения и радости» под толстыми стеклами полярных очков в первый раз с тех пор, как ему исполнилось десять лет (позже он объяснил: «Плохое самочувствие сделало меня более чувствительным»). Тогда он и его спутники, Уил Гоу и Генри Адамс, развернули палатку и зажгли огонь под чайником. Температура воздуха была –35°C.

Шеклтон был разочарован тем, что дошел только до точки 88°23’ ю. ш. За шесть лет до этого в составе исследовательской экспедиции Роберта Фалькона Скотта он был одним из тех троих, кто установил рекорд, добравшись до самой южной точки — 82°17’. Однако Скотт объявил, что его физическая слабость не дает группе двигаться вперед, и с позором отправил Эрнеста домой[26]. Одержимый желанием доказать себе, что может превзойти наставника и дойти до полюса, Шеклтон вернулся в Антарктиду, возглавив экспедицию 1908–1909 годов. Однако она с самого начала стала тяжелым испытанием для всех четырех участников. К тому моменту, как четвертая и последняя маньчжурская пони Сокс исчезла в трещине ледника Бирдмора (через шесть недель после начала экспедиции), участники уже шли на сокращенном рационе, и вероятность достижения цели все снижалась. Но Шеклтон решил дойти как можно дальше. Он признал 9 января неизбежное. «Мы отстрелялись, — писал он в дневнике. — Наконец вернемся домой. О чем бы мы ни сожалели, мы сделали все возможное».

Столетие спустя Уорсли считал этот момент очень показательным и многое говорящим о Шеклтоне как о руководителе: «Решение повернуть назад[27], — утверждал он, — вероятно, одно из величайших решений, принятых за всю историю исследований». Уорсли был потомком шкипера корабля Шеклтона «Эндьюранс», Адамс — правнуком помощника Шеклтона в экспедиции 1909 года, а Гоу был женат на внучатой племяннице Шеклтона. Все трое решили почтить память предков и пройти маршрут длиной 1320 км без посторонней помощи. Затем они хотели сделать то, что их предкам не удалось: дойти последние 180 км до Южного полюса, откуда их должен был забрать и доставить на базу небольшой самолет Twin Otter. Шеклтону же пришлось развернуться и пройти все 1320 км до базового лагеря. Обратный путь, как и большинство маршрутов в великую эпоху исследований, превратился в отчаянную борьбу со смертью.

Каковы были пределы, с которыми столкнулся Шеклтон? Не только собачий холод. Участники экспедиции поднялись более чем на 3000 м над уровнем моря, и каждый ледяной вдох давал только две трети необходимого организму кислорода. Пони выбыли на раннем этапе пути, и участникам пришлось самим тащить сани, которые в начале пути весили около 230 кг, — постоянная серьезная нагрузка на мышцы. Они сжигали от 6000 до 10 000 калорий в день (так показывают исследования состояния современных полярных путешественников[28]), а питались половиной рациона. К концу своего безжалостного четырехмесячного путешествия они израсходовали около миллиона калорий, аналогично и в последующей экспедиции Скотта в 1911–1912 годах. Южноафриканский ученый Тим Ноукс утверждает, что эти две экспедиции были «величайшими человеческими достижениями с точки зрения длительной физической выносливости всех времен».

Шеклтон не был знаком со всеми этими факторами. Он, конечно, знал, что ему и его людям необходима пища, но остальная внутренняя работа человеческого организма для него оставалась тайной. Однако уже были сделаны первые шаги к ее раскрытию. За несколько месяцев до отплытия корабля Шеклтона «Нимрод» в Антарктиду с острова Уайт, в августе 1907 года, ученые из Кембриджского университета опубликовали отчет об исследованиях молочной кислоты[29], явного врага мышечной выносливости, так знакомого не одному поколению спортсменов. Взгляд на молочную кислоту кардинально изменился за прошедшее столетие (например, внутри организма на самом деле присутствует лактат[30] — отрицательно заряженный ион, а не молочная кислота), но эта статья ознаменовала начало новой эры исследований человеческой выносливости. Если понимать, как работает машина, можно вычислить ее конечные пределы.

Шведский химик XIX века Йёнс Якоб Берцелиус сейчас известен больше всего благодаря тому, что ввел современную систему обозначения химических элементов — H_2O, CO_2 и т. д. Однако он был первым, кто в 1807 году установил связь между мышечной усталостью и недавно открытым веществом, найденным в кислом молоке. Берцелиус заметил, что в мышцах загнанных на охоте оленей[31] высоко содержание этой молочной кислоты, и количество ее зависело от того, насколько сильно загнано животное перед гибелью. Справедливости ради стоит отметить: только сто лет спустя[32] химики узнали о том, что такое «кислоты». Сейчас нам известно, что лактат из мышц и крови, оказавшись вне организма, сразу вступает во взаимодействие с ионами водорода и образует молочную кислоту. Именно ее уровень измеряли Берцелиус и его последователи, и они считали, что молочная кислота, а не лактат важна при изучении причин усталости. В оставшейся части книги (кроме тех случаев, когда будем освещать историю проблемы) мы будем говорить о лактате.

Что означало наличие молочной кислоты в мышцах оленей, было непонятно, особенно если учесть, насколько мало тогда знали о работе мышц. Сам Берцелиус придерживался теории «виталистической (жизненной) силы»[33], которая, по мнению ученых, приводит в действие живые организмы и существует вне сферы обычной химии. Но витализм постепенно вытеснялся «механистической теорией», согласно которой человеческое тело скорее машина (хотя и очень сложная), которая подчиняется тем же основным законам, что и маятники или паровые двигатели. Серия до смешного примитивных экспериментов, проведенных в XIX веке, постепенно подсказывала, что же приводит в действие эту машину. Например, в 1865 году немецкие ученые во время восхождения на Фолхорн — вершину в Бернских Альпах высотой 2400 м — собрали свою мочу[34], а затем измерили содержание азота в ней. Исследователи пришли к выводу, что один только белок не может обеспечить всю энергию, необходимую для длительной физической нагрузки. По мере накопления таких открытий укреплялось некогда еретическое представление о том, что человеческие пределы — простой вопрос химии и математики.

Сейчас спортсмены проверяют уровень лактата во время тренировок с помощью экспресс-теста, делая небольшой укол (а некоторые компании и вовсе утверждают, что могут измерять лактат в режиме реального времени[35] с помощью пластыря, анализирующего состав пота). Но у первых исследователей даже простое определение наличия молочной кислоты вызывало серьезные затруднения. Берцелиус в 1808 году в книге «Лекции по химии животных» (Fӧrelӓsningar i Djurkemien) на шести страницах изложил свой рецепт: измельчить свежее мясо, протереть его через плотный полотняный мешок, приготовить из этого жидкость, испарить и подвергнуть ее различным химическим реакциям и получить осадок с растворенными свинцом и спиртами. В результате у исследователя остается «густой коричневый сироп, а в конечном счете — глазурь со всеми свойствами молочной кислоты».

Неудивительно, что дальнейшие попытки следовать такой процедуре вызвали путаницу и неоднозначность результатов, которые привели всех в замешательство. Так было и в 1907 году, когда кембриджские физиологи Фредерик Хопкинс и Уолтер Флетчер занялись этой проблемой. «К сожалению, известно, — писали они во введении к статье, — что… едва ли существует важный факт, касающийся образования молочной кислоты в мышцах, который был бы выдвинут одним наблюдателем, но не опровергнут другим». Хопкинс был очень придирчивым экспериментатором и впоследствии прославился как один из первооткрывателей витаминов, за что получил Нобелевскую премию. Флетчер — опытный бегун: в 1900-х он, будучи студентом, одним из первых преодолел трехсотдвадцатиметровый круг[36] во дворе кембриджского Тринити-колледжа, пока старинные часы на здании били двенадцать. Этот факт известен благодаря фильму «Огненные колесницы» (говорят, что Флетчер срезал углы).

Хопкинс и Флетчер погружали исследуемые мышцы в холодный спирт сразу после эксперимента. Это было серьезным достижением: так они добивались сохранения более-менее постоянного уровня молочной кислоты на последующих стадиях, среди которых по-прежнему было измельчение мышцы пестиком в ступке, а затем измерение ее кислотности. При помощи нового точного метода ученые исследовали мышечную усталость, экспериментируя на лягушачьих лапках, подвешенных длинными рядами по десять-пятнадцать пар и соединенных цинковыми крючками. Воздействуя электрическим током на одном конце ряда, они заставляли сокращаться все лапки одновременно. После двух часов периодических сокращений мышцы полностью истощались и были не способны даже слегка дергаться.

Результаты оказались очевидными: истощенные мышцы содержали втрое больше молочной кислоты, чем отдохнувшие, подтверждая подозрение Берцелиуса: это побочный продукт усталости, а возможно, и ее причина. Обнаружился еще один интересный момент: количество молочной кислоты уменьшалось, когда усталые лягушачьи мышцы запасались кислородом, но увеличивалось, когда кислорода не хватало. Наконец-то проявилась вполне современная картина того, что происходит при утомлении мышц, и с этого момента ученые стали быстро двигаться вперед.

Через год важность участия кислорода[37] подтвердил физиолог из Медицинского колледжа больницы Лондона[38] Леонард Хилл, опубликовав статью в British Medical Journal. Он давал чистый кислород бегунам, пловцам, рабочим и лошадям и получил потрясающие результаты. Марафонец пробежал пробную дистанцию 1,2 км, улучшив время на 38 секунд. Лошадь, впряженная в трамвайный вагон[39], смогла взобраться на крутой холм за две минуты и восемь секунд, а не за обычные три с половиной, и не так тяжело дышала наверху.

Один из коллег Хилла даже сопровождал пловца на длинные дистанции Джабиза Вольфе, когда тот пытался стать вторым человеком, пересекшим Ла-Манш. После более тринадцати часов плавания Вольфе был уже готов сдаться, но вдохнул кислород через длинную резиновую трубку, и у него открылось второе дыхание. «Снова пришлось подналечь на весла, чтобы не отставать от спортсмена, — отметил Хилл, — а до этого они то и дело дрейфовали и двигались вместе с приливом». Вольфе, хотя он и был с ног до головы обработан виски и скипидаром и натерт оливковым маслом, пришлось вытащить из воды за какие-то несчастные 400 м от французского берега из-за холода. Он пытался пересечь Ла-Манш двадцать два раза[40], но безуспешно.

По мере того как человек раскрывал тайны сокращения мышц, вырисовывался очевидный вопрос: каковы пределы этих сокращений? Мыслители XIX века обсуждали идею, что «закон природы» определяет максимальный потенциал физических возможностей каждого человека. «У каждого живого существа от рождения есть предел роста и развития во всех направлениях[41], за границы которого оно не может выйти, несмотря ни на какие усилия, — утверждал шотландский врач Томас Клустон в 1883 году. — Рука кузнеца не способна вырасти дальше определенного предела. Игрок в крикет не может увеличивать скорость игры бесконечно, переходя неизбежные пределы». Но что это за пределы? Кембриджский протеже Флетчера, Арчибальд Вивиан Хилл (он ненавидел свое имя[42] и именовал себя как «А. В.») в 1920-х впервые провел достоверные измерения максимальной выносливости.

Может показаться очевидным, что лучший тест на максимальную выносливость — соревнование. Однако результат в соревнованиях зависит от очень многих переменных факторов, например темпа. Возможно, вы обладаете величайшей выносливостью в мире, но, если вы неисправимый оптимист и не можете не сорваться с места в карьер (или трус, который всегда бежит трусцой), время, за которое вы завершите дистанцию, никогда не будет точно отражать то, на что вы физически способны.

Можно частично исключить эту вариативность, если использовать функциональный тест на время до истощения: сколько вы сможете бежать на дорожке с определенной скоростью? Как долго будете поддерживать определенную выходную мощность на велотренажере? По сути, именно так сейчас проводятся исследования выносливости. Но у этого подхода есть недостатки. Главное — все зависит от того, насколько вы мотивированы, чтобы заставить себя работать на пределе возможностей. Кроме того, важно, как вы спали предыдущей ночью, что ели перед тестированием, насколько удобная у вас обувь, а также ряд других отвлекающих факторов и стимулов. Так что это — проверка вашей работоспособности в конкретный день, а не предельной работоспособности в принципе.

В 1923 году Хилл[43] и его коллега Хартли Лаптон, трудившиеся на тот момент в Манчестерском университете, опубликовали первую серию работ, посвященных исследованию того, что они первоначально назвали «максимальным вдыханием кислорода» — количества кислорода, которое теперь более известно под научным сокращением VO_2max. (Современные ученые называют это максимальным потреблением кислорода (МПК), поскольку это количество кислорода, которое на самом деле используют ваши мышцы, а не то, которое вы вдыхаете.) За год до этого Хилл вместе с другим ученым, Отто Мейергофом, уже получил Нобелевскую премию за исследования физиологии мышц, включающие точные измерения количества тепла, производимого при их сокращении[44]. Как и многие физиологи, с которыми мы познакомимся в следующих главах, он был заядлым бегуном. Что касается экспериментов по использованию кислорода, то Хилл сам для себя стал лучшим испытуемым, изложив в докладе 1923 года, что в свои тридцать пять он «прошел хорошую общую подготовку благодаря ежедневной медленной пробежке около 1,5 км перед завтраком». Кроме того, он с удовольствием участвовал в соревнованиях по легкой атлетике и в кроссах по пересеченной местности: «По правде говоря, вполне возможно, что именно мои трудности и неудачи в легкой атлетике[45], а также забитые мышцы и усталость, которые иногда случались, заставили меня задаться многочисленными вопросами, на которые я попытался ответить здесь».

Эксперименты, которые ставили на себе Хилл с коллегами, включали пробежки в саду у Хилла по маленькому кругу восьмидесятиметровой травяной дорожки (для сравнения, длина стандартной беговой дорожки составляет 400 м). Для измерения объема потребляемого кислорода на спине бегуна закрепляли мешок с воздухом, подсоединенный к дыхательному аппарату. Чем быстрее двигался исследователь, тем больше он потреблял кислорода, но только вплоть до какого-то момента. В конце концов ученые пришли к выводу, что потребление кислорода «достигает максимального значения[46], после которого никакими усилиями нельзя его увеличить». Важно отметить, что они по-прежнему могут увеличивать скорость бега, однако при этом не будет увеличиваться потребление кислорода. Это плато и есть ваш VO_2max (МПК) — чистая и объективная мера выносливости, которая теоретически не зависит от мотивации, погоды, фазы луны или других условий. Хилл предположил, что VO_2max отражает максимальные возможности сердца и кровеносной системы. Это измеримая константа, которая, как может показаться, демонстрирует «объем двигателя», данный спортсмену изначально.

Благодаря такому шагу вперед у Хилла появилась возможность рассчитать теоретический максимальный результат любого бегуна на любой дистанции. На низких скоростях усилие в основном аэробное (задействующее кислород), поскольку кислород необходим для того, чтобы эффективно преобразовать энергию, полученную из пищи, в форму, которую могут использовать мышцы. Показатель VO_2max отражает аэробные возможности. На более высоких скоростях ногам нужна энергия на уровне, которого нельзя достичь на основе аэробных процессов, поэтому надо использовать быстро сгораемые анаэробные (без кислорода) источники энергии. Проблема, как показали Хопкинс и Флетчер в 1907 году, в том, что мышцы, сокращающиеся без кислорода, вырабатывают молочную кислоту. Их способность переносить высокий уровень этого вещества — то, что мы сейчас назвали бы анаэробной способностью, — по мнению Хилла, другой ключевой фактор выносливости, особенно при нагрузках, длящихся менее десяти минут.

По словам Хилла, в свои двадцать с небольшим он пробежал четверть мили (402,3 м) за 53 секунды, полмили (804,7 м) за 2 минуты и 3 секунды, 1 милю за 4:45 и 2 мили (3218,7 м) за 10:30. Его лучшие результаты были весьма достойными для того времени, хотя, как скромно подчеркнул ученый, не «первоклассные» (или, скорее, в соответствии с научной практикой того времени, эти подвиги приписывались анонимному субъекту, известному как «Х.», который оказался того же возраста, что и Хилл, и бежал с такой же скоростью). Исчерпывающий тест в саду показал, что VO_2max ученого составлял 4 л кислорода в минуту, а его толерантность к уровню молочной кислоты позволила ему накопить дополнительный[47] «кислородный долг» около 10 л. Используя эти цифры наряду с измерениями эффективности бега, Хилл построил график, который удивительно точно предсказывал его лучшие результаты на разных дистанциях.

Хилл радостно поделился своими результатами. «Наш организм — машина, и затраты энергии можно очень точно измерить», — заявил он в 1926 году в журнале Scientific American в статье под заголовком «Научный подход к легкой атлетике» (The Scientific Study of Athletics). Он опубликовал анализ мировых рекордов[48] в беге, плавании, велосипедном спорте, гребле и конькобежном спорте на дистанциях от 100 ярдов (91,4 м) до 100 миль (160,93 км). Если говорить о самых коротких спринтерских дистанциях, форма кривой мировых рекордов была, по-видимому, обусловлена «вязкостью мышц», которую Хилл изучал во время учебы в Корнеллском университете. Он оборачивал металлическую ленту, изготовленную из тупого намагниченного полотна пилы, вокруг груди спринтера, и тот пробегал мимо ряда катушек электромагнитов — чуть ли не первой работающей системы автоматического хронометража. На более длинных дистанциях молочная кислота, а затем VO_2max изменили направление кривой мировых рекордов, как и было предсказано.

Но для самых длинных дистанций тайна по-прежнему не была раскрыта. По расчетам Хилла, если скорость будет достаточно низкой, сердце и легкие смогут доставлять необходимое количество кислорода к мышцам, чтобы поддерживать кислородный обмен, или аэробную нагрузку. Иными словами, существует темп, который можно поддерживать почти бесконечно. Однако данные показали устойчивое снижение: рекорд в беге на 100 миль был поставлен на куда более низкой скорости, чем рекорд на 50 миль, который, в свою очередь, был меньше, чем рекорд в беге на 25 миль. Хилл признал: «Чтобы объяснить дальнейший спад на графике, недостаточно рассматривать только потребление кислорода и кислородный долг». Он нарисовал карандашом пунктирную почти горизонтальную линию, показывающую, где, по его мнению, должны располагаться рекорды на сверхдлинные дистанции, и пришел к выводу, что они ниже прежде всего потому, что «величайшие спортсмены ограничивались дистанциями не более 10 миль».

К тому моменту, когда в 2009 году Генри Уорсли и его спутники наконец достигли Южного полюса, они прошли на лыжах 1480 км, таща за собой сани, весившие на старте 136 кг. В начале последней недели Уорсли знал, что права на ошибку почти не осталось. В свои сорок восемь он был на десять лет старше Адамса и Гоу, и к концу каждого дня лыжного путешествия изо всех сил старался не отставать от спутников. В первый день нового года, когда оставалось пройти еще 200 км, он отклонил предложение Адамса переложить часть груза в его сани. Он закопал в снег свой запасной паек — осознанный риск в обмен на экономию 8 кг. «Вскоре я с тревогой обнаружил, что каждый час для меня стал настоящей борьбой, и начал осознавать, что слабею», — вспоминал он. Уорсли стал отставать и теперь приходил в лагерь на 10–15 минут позже остальных.

Накануне последнего рывка к полюсу Уорсли, прежде чем закутаться в спальник, вышел один из палатки прогуляться, как делал каждый вечер на протяжении всего путешествия. Он проводил это время в тишине, размышляя о зубчатых ледниках, пройденных в этот день, и горах вдалеке, которые предстояло перейти. Иногда окружающий пейзаж представлял собой «бесконечное пространство небытия». В последнюю ночь он наблюдал в полярных сумерках удивительное зрелище: вокруг солнца, по форме напоминающего бриллиант, светился раскаленный добела круг, а с обеих сторон виднелись так называемые ложные солнца[49]. Такой эффект получался при преломлении солнечных лучей в дымке из призмообразных кристалликов льда. За все время путешествия это было первое четкое появление ложных солнц. Конечно, сказал себе Уорсли, это предзнаменование — знак Антарктики, что она наконец-то ослабила свою хватку.

Следующий день плавно перевел путешественников от торжественного к обыденному: неторопливая восьмикилометровая кода эпического путешествия, после чего они оказались в теплых объятиях станции «Амундсен — Скотт» на Южном полюсе. Наконец-то они сделали это, и Уорсли переполняло чувство облегчения и удовлетворения. Однако Антарктика с ним еще не рассчиталась. Уорсли тридцать лет отслужил в британской армии, воевал в числе прочего на Балканах и в Афганистане в составе элитной Специальной авиационной службы (САС), такой же, как американские «Морские котики» (Силы специальных операций ВМС) или отряд «Дельта». Он гонял на «Харлее», обучал шитью заключенных[50], а в Боснии толпа чуть не закидала его камнями. Когда Уорсли очень сильно увлекся идеей полярного путешествия, то оно потребовало от него выложиться на все сто и тем самым открыло глаза на то, на что же он действительно способен. Бросив вызов собственной выносливости, Уорсли наконец нашел достойного противника, но при этом попался на крючок.

Через три года, в конце 2011 года, Уорсли вернулся в Антарктику, чтобы сто лет спустя реконструировать гонку Роберта Фалькона Скотта и Руаля Амундсена к Южному полюсу. Команда Амундсена двигалась на лыжах по восточному маршруту, 52 собаки (часть из которых потом стала пищей) тащили нарты; полюса достигли 14 декабря 1911 года. Команда Скотта, с трудом преодолевая проложенный Шеклтоном более длинный маршрут, с неисправными механическими санями и маньчжурскими лошадьми, которые едва справлялись со льдом и холодом, пришла на полюс 34 дня спустя. На финише их ждала палатка Амундсена и вежливая записка («Поскольку вы, вероятно, первый, кто пришел в этот район после нас[51], я прошу вас любезно переслать это письмо королю Хокону VII. Не стесняйтесь, пользуйтесь всем, что найдете в палатке. С наилучшими пожеланиями, желаю вам благополучного возвращения…»). Обратный путь Амундсена прошел без происшествий, а вот мучительные испытания Скотта показали, что было поставлено на карту. Сочетание плохой погоды, невезения и дрянного снаряжения вкупе с неудачным «научным»[52] расчетом потребностей в калориях ослабили партию Скотта, и у британцев не было сил на возвращение. Не в силах преодолеть последние 17 км до оставленного продовольственного склада, голодные и обмороженные, они пролежали в палатке десять дней пурги и в итоге погибли.

Столетие спустя Уорсли повел группу из шести военнослужащих по маршруту Амундсена, став первым человеком, прошедшим оба классических маршрута к полюсу. Но это было еще не все. В 2015 году он вернулся, чтобы реконструировать еще одно событие столетней давности: на этот раз Имперскую трансантарктическую экспедицию — самое знаменитое (и жестокое) путешествие Шеклтона. В 1909 году благоразумное решение Шеклтона повернуть назад, не доходя до полюса, несомненно, спасло его и его команду, но они побывали на волоске от смерти. Кораблю было приказано ждать их до 1 марта, и поздно вечером 28 февраля Шеклтон с товарищем добрались до ближайшей к судну точки и подожгли деревянную метеостанцию, чтобы привлечь внимание команды и подать сигнал бедствия. В последующие годы после этого происшествия, а также после того, как Амундсен заявил о своих правах первопроходца на Южный полюс в 1911 году, Шеклтон сначала решил вообще не возвращаться на Южный континент. Но, как и Уорсли, он не смог оставаться в стороне.

Новый план Шеклтона состоял в том, чтобы первым пересечь Антарктический континент, от моря Уэдделла со стороны Южной Америки до моря Росса со стороны Новой Зеландии. На пути к началу маршрута корабль «Эндьюранс» оказался затертым во льдах моря Уэдделла, что вынудило Шеклтона и его команду провести зиму 1915 года на замерзших просторах. В конце концов корабль был раздавлен из-за движения льда, и люди отправились в легендарную одиссею, кульминацией которой стал переход длиной 1300 км через одно из самых бурных морей на земле в открытой спасательной шлюпке! Они добрались до крошечной китобойной базы на скалистом острове Южная Джорджия, откуда и вызвали спасателей. Мореплавателя, стоящего за этим удивительным подвигом, звали Фрэнк Уорсли, он был предком Генри Уорсли и вдохновителем его одержимости. Первоначальная экспедиция не достигла ни одной из своих целей, при этом трехлетняя сага в итоге стала одной из самых захватывающих историй о выносливости великой эпохи исследований. Покоритель Эвереста Эдмунд Хиллари назвал ее «величайшей историей выживания всех времен». Шеклтон снова заслужил похвалу за то, что благополучно вернул своих людей домой. (Три человека погибли в той группе, которая создавала продовольственные склады на предполагаемом маршруте возвращения Шеклтона с полюса.)

И снова Уорсли решил завершить незаконченное дело своего героя. Но на этот раз все было иначе. В предыдущих полярных походах он оба раза летел домой с Южного полюса — маршрут был вдвое короче того, что он наметил теперь. Чтобы завершить путь, нужно было не просто пройти большее расстояние с большим грузом, а решить сложную задачу — определить тонкую грань между упорством и безрассудством. В 1909 году Шеклтон повернул назад не потому, что не мог достичь полюса, а потому, что понял, что команда не сможет вернуться. В 1912 году Скотт пошел дальше и заплатил за это самую высокую цену. А Уорсли решил преодолеть 1770 км, пересечь континент в одиночку, без поддержки, без машин, таща за собой все свое снаряжение. Он стартовал на лыжах[53] 13 ноября с южной оконечности острова Беркнер, в 160 км от побережья Антарктики, волоча стопятидесятикилограммовые сани через замерзшее море.

В тот вечер в ежедневном аудиодневнике, который путешественник выкладывал в Сеть на протяжении всего маршрута, он описал звуки, хорошо знакомые ему по предыдущим экспедициям: «…скрип задевающих снег лыжных палок, глухой стук саней на каждой кочке и шорох скользящих лыж… А потом, когда ты останавливаешься, наступает невероятная тишина».

Поначалу попытки А. В. Хилла вычислить пределы человеческих возможностей были встречены недоумением. В 1924 году ученый отправился в Филадельфию, чтобы прочесть в Институте Франклина лекцию на тему «Механизм работы мышц». «В конце лекции, — вспоминал он позже, — один пожилой джентльмен с негодованием спросил меня: какую пользу, по моему мнению, могут принести все эти исследования, о которых я рассказывал?» Хилл сначала пытался объяснить практическую пользу, которую приносит изучение работы спортсменов, но вскоре решил, что честность — лучшая политика: «По правде говоря, — признался он, — мы делаем это не потому, что это полезно[54], а потому, что это забавно». Фраза стала заголовком в газете на следующий день: «Ученый проводит исследование, потому что это любопытно».

Однако практическая и коммерческая ценность работы Хилла была очевидна с самого начала. Его изучение VO_2max финансировалось Британским научным советом по исследованию утомляемости на производстве[55], который нанял и двух его соавторов. Как эффективно выжать максимальную производительность из рабочих, если не вычислить их физические пределы и выяснить способы их увеличения? Другие лаборатории по всему миру вскоре начали преследовать аналогичные цели. Например, в 1927 году в Гарварде была создана[56] лаборатория, исследующая утомляемость с целью изучения «промышленной гигиены» и выявления различных причин и проявлений усталости, «чтобы определить их взаимосвязь и влияние на работу». Гарвардская лаборатория проводила самые известные и продвинутые исследования организма спортсменов-рекордсменов, но ее основная миссия по повышению производительности была обозначена местоположением: она находилась в подвале Гарвардской школы бизнеса.

Ссылаясь на исследования Хилла как источник вдохновения[57], глава Гарвардской лаборатории Дэвид Брюс Дилл полагал: если понять происхождение и причину уникальных достижений лучших спортсменов, мы определим, почему столь скромны физические возможности остальных. «В лаборатории по изучению утомляемости раскрыт секрет выносливости Кларенса Демара», — сообщала газета Harvard Crimson в 1930 году. Статья рассказывала об исследовании, в ходе которого две дюжины добровольцев бегали по дорожке в течение двадцати минут, после чего ученые анализировали химический состав их крови. К концу теста у семикратного победителя Бостонского марафона Кларенса Демара[58] почти не обнаружили молочной кислоты — вещества, которое, в соответствии со взглядами Дилла на тот момент, «попадает в кровь, вызывая истощение или подталкивая к нему». В более поздних исследованиях Дилл и его коллеги проверили влияние рациона на уровень сахара в крови у игроков гарвардской команды по американскому футболу[59] до, во время и после игр. После изучения бегунов — таких как Гленн Каннингем и Дон Лэш, действующих мировых рекордсменов на дистанциях одна и две мили (1,6 и 3,2 км соответственно) — исследователи в статье под названием «Новые рекорды человеческих возможностей»[60] заявили об их уникальных способностях перерабатывать кислород.

Можно ли судить о выносливости на рабочем месте по представлениям о выносливости на стадионе или игровом поле? Дилл и его коллеги были в этом уверены. Они обнаружили явную связь между биохимическим «устойчивым состоянием» спортсменов, которые могли бегать с впечатляющей скоростью в течение долгого времени без явных признаков усталости (таких как Демар), и способностью хорошо подготовленных рабочих проводить долгие часы в стрессовых условиях без снижения производительности.

В тот момент специалисты по охране труда обсуждали два противоречивых взгляда на усталость на рабочем месте. По рассказам историка Массачусетского технологического института Робина Шеффлера[61], такие гуру эффективности, как Фредерик Уинслоу Тэйлор, утверждали, что единственными истинными ограничениями производительности работников оказываются неумение работать и отсутствие воли — тот же тип выносливости, который необходим, чтобы выдержать кричащих детей в самолете. Реформаторы системы труда настаивали на том, что человеческий организм, подобно двигателю, может производить только определенное количество работы, а затем ему требуется перерыв (скажем, выходной день). Результаты экспериментов, полученные в Гарвардской лаборатории по изучению утомляемости, показывали золотую середину, признавая физиологическую природу усталости, но предполагая, что ее можно было бы избежать, если бы рабочие поддерживали «физико-химическое» равновесие — эквивалент способности Демара работать без накопления избыточной молочной кислоты.

Дилл проверил эти идеи в разных экстремальных условиях, изучая испытывающих кислородное голодание чилийских шахтеров на высоте 6000 м над уровнем моря и рабочих в жарких джунглях в зоне Панамского канала. Наибольшую известность получило исследование, в ходе которого изучались рабочие на стройке плотины Гувера — мегапроекте эпохи Великой депрессии, где в пустыне Мохава трудились тысячи людей. За первый год строительства, в 1931 году, от перегрева умерло тринадцать рабочих[62]. Когда Дилл и его коллеги прибыли на следующий год, они протестировали состояние рабочих до и после изнурительных восьмичасовых смен в жару, показав, что запасы натрия и других электролитов у них истощены — показательное отклонение от физико-химического равновесия. Новым было то, что один из коллег Дилла убедил врача компании повесить в столовой табличку с рекомендациями хирурга пить много воды, добавляя в нее соль и обильно досаливая еду. За последующие четыре года строительства ни один человек не умер от теплового удара, и благодаря широко разрекламированным результатам соль стала считаться важным фактором в борьбе с жарой и обезвоживанием. Но Дилл в следующие годы неоднократно и настойчиво утверждал, что самое большое отличие условий 1932 года от условий 1931 года заключалось в том, что рабочие жили не в лагере на знойном дне каньона, а в кондиционированных общих комнатах на плато.

Если у Хилла и оставались сомнения относительно представлений о человеке как о машине, то начало Второй мировой войны в 1939 году помогло их развеять. По мере того как солдаты, моряки и летчики армии союзников отправлялись воевать по всему миру, ученые из Гарварда и других стран изучали влияние жары, влажности, обезвоживания, голода, высоты и других факторов стресса на их работоспособность и искали практические способы повысить выносливость в этих условиях. Чтобы оценить едва заметные изменения физической работоспособности, исследователям требовалась объективная мера выносливости, и этому требованию соответствовала концепция Хилла относительно VO_2max.

В самом печально известном из этих исследований военного времени[63], проведенном в Лаборатории физической гигиены Университета Миннесоты, участвовали 36 отказников от военной службы — мужчин, которые из принципа или по религиозным соображениям отказались служить в вооруженных силах и вместо этого добровольно пошли на изнурительный эксперимент. Миннесотский «голодный» эксперимент прошел под руководством Энсела Кейса. Этот авторитетный исследователь разработал «паек К» для военнослужащих и обозначил связь между пищевыми жирами и сердечными заболеваниями. В течение полугода добровольцы вели «полуголодное существование», съедая в среднем 1570 ккал за два приема пищи каждый день, работая в течение 15 часов и проходя пешком 35,5 км в неделю.

В предыдущих исследованиях VO_2max ученые полагали, что можно просто попросить испытуемых бежать до изнеможения и тогда получить максимальные значения. Но если мы говорим об испытуемых мужчинах, прошедших через физические и психологические муки многомесячного голодания, «есть веская причина не доверять желанию субъекта[64] довести себя до точки, в которой достигается максимальное потребление кислорода», как сухо отметил Лонгстрит Тэйлор, коллега Кейса Генри. Тэйлор и два других ученых поставили перед собой задачу разработать протокол тестирования, который «устранит мотивацию и навыки как ограничивающие факторы» в объективной оценке выносливости. Они остановились на тестировании на беговой дорожке, где уклон становился все круче, при этом продолжительность разминки и температура в помещении тщательно контролировались. Когда испытуемые проходили первичное и повторное тестирование, даже год спустя их результаты были удивительно стабильными: величина VO_2max оставалась одинаковой, независимо от того, как человек чувствовал себя в тот день и старался ли показать все, на что способен. Описание Тэйлором этого протокола, опубликованное в 1955 году, ознаменовало реальное начало эры VO_2max.

К 1960-м все больше укреплялась вера в научное измерение выносливости, и это привело к тому, что вместо тестирования великих спортсменов и изучения их физиологии ученые стали проводить исследования, чтобы предсказать, кто может стать великим спортсменом. Южноафриканский исследователь Сирил Уиндхэм утверждал, что «мужчины должны соответствовать определенным минимальным физиологическим требованиям[65], если они хотят, скажем, выйти в финал Олимпийских игр». Вместо того чтобы отправлять на Игры южноафриканских бегунов через весь мир только для того, чтобы они возвращались ни с чем, он предложил сначала исследовать их в лабораторных условиях, чтобы «можно было сделать выводы, есть ли у лучших спортсменов Республики достаточно “лошадиных сил”, чтобы конкурировать с лучшими спортсменами в мире».

В каком-то смысле представление о человеке как о машине теперь вышло далеко за пределы того, что первоначально представлял себе Хилл. «Конечно, в легкой атлетике важно нечто гораздо большее, чем просто химия»[66], — с энтузиазмом признавал он в свое время, отмечая важность «моральных» факторов, то есть «твердости характера и опыта[67], которые позволяют одному индивиду “исчерпать себя” в гораздо большей степени, чем другому». Однако было понятно: по-прежнему сильно стремление сосредоточиться на измерении того, что можно подсчитать, в ущерб тому, что казалось абстрактным. Ученые постепенно совершенствовали свои модели выносливости, включив в них другие физиологические переменные, такие как экономичность и «степень использования» наряду с VO_2max — эквивалентом учета экономии топлива автомобиля и размера его бензобака в дополнение к просто лошадиным силам.

Именно в этом контексте Майкл Джойнер предложил свой ныне знаменитый мысленный эксперимент 1991 года относительно самого быстрого возможного марафона. Неугомонный студент Джойнер (при росте 1,98 м и физической выносливости, которая в итоге позволила ему пробежать марафон за 2 часа 25 минут; он полагал, что мог бы стать довольно хорошим пожарным) в конце 1970-х оказался на грани отчисления из Университета Аризоны[68] и примерно тогда же проиграл забег на 10 км аспиранту из университетской Лаборатории физической нагрузки и науки о спорте. После забега аспирант-победитель убедил Джойнера добровольно стать подопытным кроликом в одном из экспериментов лаборатории. Классическое исследование в итоге продемонстрировало, что анаэробный порог — наивысшая скорость, которую вы можете поддерживать, не вызывая резкого повышения уровня лактата в крови, — удивительно точный параметр для расчета предполагаемого времени прохождения марафонской дистанции. Начало было положено, и у Джойнера, ставшего добровольцем в лаборатории, начался новый неожиданный виток карьеры, который привел его к должности врача-исследователя в клинике Мэйо, где сейчас он является одним из наиболее широко цитируемых в мире экспертов по пределам человеческой деятельности.

Это первое исследование анаэробного порога дало Джойнеру представление о перспективах физиологии в прогнозах спортивных результатов. Возможность при помощи мистического лабораторного теста выявить в группе спортсменов, тренирующихся на выносливость, победителя или, по крайней мере, примерно предсказать, в каком порядке они придут к финишу, была заманчивой. И когда десять лет спустя Джойнер наконец довел этот ход мысли до логического конца, он пришел к очень конкретному числу — 1:57:58. Это было нелепое, смехотворное число, своего рода провокация. «Либо генетика, необходимая для создания такой производительности, чрезвычайно редка, — писал он в своих выводах, — либо наш уровень знаний о том, что определяет человеческую производительность, недостаточен».

К пятьдесят шестому дню одиночного трансантарктического путешествия Генри Уорсли подошел в очень тяжелом физическом состоянии. Он был страшно измотан. Проснувшись утром, путешественник почувствовал себя хуже, чем в какой-либо другой день экспедиции: всю ночь он не спал из-за болей в желудке, и бессонная ночь оставила его совсем без сил. Уорсли встал и вроде начал день как всегда, но через час сдался и проспал остаток дня. «Иногда приходится прислушиваться к своему телу», — признался он в своем аудиодневнике.

Поскольку Уорсли был более чем в 320 км от места назначения и уже отставал от графика, в десять минут первого ночи он встал, собрал палатку и отправился в путь под незаходящим полярным солнцем. Он приближался к высшей точке маршрута, поднимаясь по массивному ледяному гребню, известному как Купол Титана, на высоте более 3000 м над уровнем моря. Разреженный воздух заставлял его часто останавливаться и восстанавливать дыхание. Нарты вязли в похожем на песок снегу. Долгие часы он медленно продвигался вперед. К четырем часам дня, вымотавшись до предела, Уорсли прошел за шестнадцать часов чуть больше 25 км (16 миль, по одной за час). Он надеялся перейти с 89° ю. ш. — самой близкой к Южному полюсу параллели — на 88°, но был вынужден остановиться в одной миле от цели. «В баке ничего не осталось, — рассказал он. — Я был совершенно пуст».

На следующий день наступило 9 января — день, когда в 1909 году Шеклтон, как известно, повернул назад, отказавшись от достижения Южного полюса. «Живой осел лучше мертвого льва, не так ли?» — сказал Шеклтон жене, вернувшись в Англию. Уорсли разбил лагерь всего в 55 км от широты, где Шеклтон повернул назад, и отметил годовщину маленькой сигарой (которую он держал в зубах с щербатой усмешкой, поскольку потерял передний зуб несколькими днями ранее, надкусив замороженный энергетический батончик) и глотком шотландского виски Dewar’s Royal Brackla, бутылку которого протащил через весь континент.

Уорсли обладал множеством преимуществ перед Шеклтоном, но самым главным, пожалуй, был спутниковый телефон Iridium в рюкзаке путешественника. С его помощью он мог в любой момент вызвать эвакуацию самолетом. Однако телефон был не только спасением, но и фактором риска. Рассчитывая пределы своих возможностей, Шеклтон был вынужден учитывать погрешность из-за невозможности предсказать, как пройдет путь домой. С другой стороны, возможность получить помощь почти мгновенно позволяла Уорсли гораздо ближе подойти к краю и опустошать свой «бак» день за днем, борясь со снегом по 12, 14 и 16 часов. Iridium позволял ему не обращать внимания на растущую слабость и потерю веса в 22,6 кг и продолжать бороться, даже когда почти все шансы были уже против него.

В конце концов стало ясно, что он выпадает из своего графика, а рыхлый снег, белая мгла и ухудшение самочувствия не дают собраться с силами и войти в шестнадцатичасовой рабочий ритм. Уорсли решил сократить путь и перенести финиш на ледник Шеклтона, но и эта цель оказалась недостижимой. На семидесятый день путешествия, 21 января, он воспользовался телефоном. «Когда мой герой Эрнест Шеклтон стоял утром 9 января 1909 года в 97 [морских] милях (179,64 км) от Южного полюса, он сказал, что сделал все возможное, — сообщил Уорсли в своем аудиодневнике. — Ну что ж, сегодня я должен с некоторой грустью признать, что и я достиг предела. Мое путешествие подошло к концу. У меня закончились время, физические силы и даже способность передвигать лыжи».

На следующий день его эвакуировали и за шесть часов доставили самолетом обратно на станцию «Юнион Глейшер», где обычно базируются все антарктические экспедиции. Потом Уорсли доставили в больницу в Пунта-Аренасе в Чили, где его лечили от истощения и обезвоживания. Экспедиция закончилась неудачей, но похоже, что Уорсли смог последовать совету Шеклтона и остаться «живым ослом». Однако в больнице ситуация неожиданно изменилась: у Уорсли диагностировали бактериальный перитонит, инфекцию слизистой оболочки брюшной полости, и срочно сделали операцию. В возрасте пятидесяти пяти лет 24 января Генри Уорсли умер от синдрома системной воспалительной реакции, оставив вдовой жену с двумя детьми.

Когда лавина уносит лыжника, или акулы нападают на серфера, или неожиданный порыв ветра убивает вингсьютера, это всегда становится известно всем. Как и другие «экстремальные» смерти, трагический конец Уорсли обсуждался во всем мире. Но все-таки было и отличие от подобных новостей: ни лавины, ни большого голодного хищника, ни столкновения на высокой скорости. Он не замерз до смерти и не заблудился, у путешественника оставалось еще много провизии, он не страдал от голода. Уорсли, по сути, сам добровольно довел себя до предсмертного состояния — эта странность еще больше омрачила его кончину. Возможно, мы никогда не узнаем, что именно толкнуло его за грань[69]. «Разве Уорсли не понимал[70], что шагнул за грань своих возможностей, проверяя внешние границы выносливости?» — вопрошала британская газета Guardian.

В каком-то смысле смерть Уорсли казалась подтверждением математического представления о человеческих границах. «Все механизмы и организмы[71] имеют химическую или физическую природу. Все это когда-нибудь будет выражено в физических и химических терминах», — предсказывал Хилл в 1927 году. И каждая машина, какой бы мощной она ни была, имеет максимальную мощность. Уорсли, пытаясь самостоятельно пересечь Антарктиду, взвалил на себя миссию, которая превышала возможности его тела, и никакие психологические силы и упорство не смогли изменить этого.

Но если бы это было правдой, почему люди так редко умирают от усталости? Если это верно, почему смерть от выносливости так исключительна? Почему олимпийские марафонцы, пловцы, преодолевающие Ла-Манш, и туристы, поднимающиеся по тропе в Аппалачах, не падают в обморок регулярно? Именно такую загадку задал себе молодой южноафриканский врач Тим Ноукс, готовясь выступить с самой важной речью в своей жизни — престижной почетной лекцией на ежегодном собрании Американского колледжа спортивной медицины в 1996 году: «Я сказал: теперь послушайте[72]. Относительно физической нагрузки интересно не то, что люди умирают, скажем, от теплового удара или когда поднимаются на Эверест, — так умирают один или двое, — вспоминал он позже. — Дело в том, что большинство не умирает, и это гораздо интереснее».

Глава 3. Центральный регулятор

Чтобы успеть на паром, Диане Ван Дерен нужно было пробежать 58 км[73], уложившись в восемь часов. Обычно это не проблема для бывалого ультрамарафонца, но тот случай был особенным: суровая местность, проливной дождь и сбивающие с ног ветры — последствия урагана «Берил». К тому же за предыдущие 19 дней и 1448 км пути по трассе Mountains-to-Sea Trail через Северную Каролину накопилась усталость и образовались ужасные мозоли. Мало того: справа от Ван Дерен из темноты раздался «дикий и злобный» рев, изрядно напугав ее. «Что это?» — крикнула она проводнику, сотруднику компании, спонсировавшей ее попытку, Чаку Миллсэпсу. Он успокоил ее, что это всего лишь самолет, но на всякий случай они пристегнулись друг к другу перед тем, как пересечь продуваемый ветром мост.

Ценой вопроса во всем этом хаосе была попытка Ван Дерен установить новый рекорд в трейле[74] длиной 1000 миль (1609,34 км): если они не успеют на паром с острова Сидар на остров Окракок в час дня, то уложиться в 24 дня, 3 часа и 50 минут не получится. Пятидесятидвухлетняя спортсменка была настоящим экспертом в медленных пытках ультрамарафонами. Она протащила двадцатикилограммовые сани 692 км по замерзшей тундре и выиграла гонку Yukon Arctic Ultra (да, она заняла второе место, но ни одна другая женщина не дошла до финиша), поднималась на пик Аконкагуа высотой 6961 м в составе исследовательской экспедиции клиники Мэйо, изучающей пределы человеческих возможностей, занимала высокие места в самых изнурительных гонках на 100 миль (161 км) — и длиннее — по всему миру. Однако, чтобы добраться до парома, нужно было совершить рывок, несмотря на убитые ноги. Диана бежала уже около трех недель от рассвета до заката, почти без остановок, лишь иногда делая паузы, чтобы дать возможность команде поддержки из North Face заклеить ее покрытые мозолями ноги пластырем и запихнуть ей в рот еду. На сон у нее уходило не более трех часов в сутки, а иногда и вовсе только час.

К счастью, у Ван Дерен было преимущество, по крайней мере, уникальная особенность, которая, видимо, и помогала ей заставить организм превзойти свои возможности, с чем не справились многие потенциальные ультрамарафонцы. Когда ей было тридцать семь, ей сделали плановую операцию на головном мозге, удалив фрагмент височной доли размером с мяч для гольфа — основную причину эпилептических приступов, от которых она страдала два-три раза в неделю в течение нескольких лет. Приступы прекратились, однако появились новые неврологические расстройства: плохая память, нарушение ориентации в пространстве и способности отслеживать время. В 2011 году журнал Runner’s World окрестил ее «дезориентированным экспрессом», отметив, что «она могла пробегать сотни миль и часто при этом не понимать, сколько уже бежит». Казалось бы, серьезная помеха, но она начала участвовать в соревнованиях именно после операции. Иными словами, чтобы понять необыкновенную выносливость этой женщины, нужно начать с мозга.

Роль мозга в вопросе выносливости, возможно, самый противоречивый вопрос спортивной науки. И это не значит, что кто-то считает, будто мозг не участвует в процессе. Все, начиная с А. В. Хилла и других основоположников системы взглядов на организм как на машину, понимали: выигрывают не всегда те, кто быстро бегает, особенно если они принимают неверные тактические решения, не умеют поддерживать нужный темп или не хотят немного пострадать. Согласно этому мнению тело устанавливает границы, а мозг диктует, как близко вы подходите к ним. Но с конца 1990-х южноафриканский врач и ученый Тим Ноукс стал утверждать, что эта картина недостаточно полная и на самом деле один только мозг определяет и обеспечивает кажущиеся физические ограничения, с которыми мы сталкиваемся во время длительной физической нагрузки. Это утверждение повлекло серьезные и неожиданные последствия, а уровень его достоверности два десятилетия спустя все еще вызывает горячие споры.

Особый тон дискуссии связан и с самим Ноуксом, который уже четыре десятилетия практически непрерывно конфликтует со своими коллегами и борется с традиционными теориями, и с его идеями. «Похоже, Тим — сам себе злейший враг, — говорит Карл Фостер, директор Лаборатории деятельности человека Университета Висконсин-Ла-Кросс и бывший президент Американского колледжа спортивной медицины, считающий Ноукса своим другом. — Он очень сильная личность, и ему в голову приходят по-настоящему стройные, новаторские идеи, но вместо того, чтобы сказать: “Ух ты, я нашел лучший способ объяснить это явление”, он говорит: “Все остальные заблуждаются”». Сам Ноукс отрицает, что когда-либо заявлял, будто все остальные неправы. «Конечно, я считаю, что они ошибаются, но не собираюсь говорить им об этом, — любезно пояснил он в электронном письме. — Я просто излагаю то, что считаю правдой». В любом случае, признает Фостер, если вы хотите бросить вызов веками накопленному знанию, «необходимо мутить воду».

Ноукс начинал заниматься греблей в студенческой команде[75] Университета Кейптауна, но его путь резко изменился, когда однажды утром в начале 1970-х тренировку отменили из-за сильного ветра. Его товарищи по команде отправились домой, а Ноукс решил остаться и побегать вокруг ближайшего озера. Через сорок минут его охватило незнакомое ощущение — классическая и неуловимая эйфория бегуна. Отчасти благодаря этой причуде химии мозга он быстро увлекся новым видом спорта и в итоге переключил свои профессиональные интересы с клинической медицины на исследования, связанные с бегом. Он пробежал более семидесяти марафонов и ультрамарафонов, в том числе семь раз финишировал на знаменитом пробеге на 90 км Comrades Marathon в Южной Африке.

В лаборатории у него довольно рано проявилась склонность к «разрушению стереотипов», как это называет Фостер. На знаменательной конференции спортивных ученых перед Нью-Йоркским марафоном 1976 года[76], в разгар первого бума бега трусцой, большинство докладчиков рассказывали о невероятной пользе бега для здоровья. Ноукс же представил отчет с описанием сердечного приступа у опытного марафонца, пошатнув популярное тогда представление о том, что бегуны на длинные дистанции не подвержены закупорке артерий. В 1981 году он сообщил о случае с сорокашестилетней Элеонорой Сэдлер[77], упавшей в обморок во время Comrades Marathon, и диагностировал ее проблему как гипонатриемию, вызванную слишком большим количеством выпитой жидкости, а не более распространенную, когда спортсмены пьют слишком мало. Потребовалось еще два десятилетия — и несколько смертей[78], — прежде чем научное сообщество полностью признало опасность чрезмерного употребления жидкости во время физических упражнений.

В том же году Ноукс стал одним из основателей Лаборатории спортивных достижений, расположенной в подсобном помещении отделения физиологии Университета Кейптауна. В их распоряжении был единственный велотренажер и почти не работающая беговая дорожка. Исследователи начали приглашать в лабораторию спортсменов и определять максимальный объем потребляемого кислорода, потому что, как считал Ноукс, «чтобы быть специалистом в области спорта в 1981 году, необходимо было иметь аппарат для определения VO_2max». Однако довольно быстро Ноукс разочаровался во взглядах А. В. Хилла. Однажды в самом начале работы лаборатории он с разницей меньше часа протестировал известного бегуна на средние дистанции Рики Робинсона[79] и победительницу ультрамарафона Comrades Исавель Рош-Келли[80]. И, несмотря на очень разную скорость бега, показатели VO_2max у них оказались одинаковые. Ноукс сделал вывод: «Ясно, что показатель VO_2max бесполезен, потому что у мужчины, пробегающего милю быстрее четырех минут, он ничуть не выше, чем у женщины, имеющей результат на миле пять минут».

В следующие десять лет Ноукс искал способы лучше предсказать и измерить уровень выносливости, а также другие объяснения очевидных пределов, в которые упирались бегуны (такие как Робинсон и Рош-Келли), когда в конце теста из-за усталости были вынуждены сойти с беговой дорожки. Хилл и его последователи сосредоточились на кислороде: на предельных режимах работы организма сердце было неспособно доставить больше кислорода к мышцам или мышцы не могли извлекать больше кислорода из кровотока. Первая идея Ноукса, как альтернатива VO_2max, появилась в конце 1980-х и заключалась в том, что ограничивающий фактор — сократительная способность[81] самих мышечных волокон; но эта теория потерпела крах.

К 1990-м Ноукс стал всемирно известным гуру бега, благодаря бессмертной классической научно-популярной «Библии бега» (Lore of Running) — фолианту на 944 страницы[82], впервые вышедшему в 1985 году. В 1996 году Тим Ноукс получил одно из самых почетных предложений в мире физиологии физической нагрузки: выступить на Мемориальных лекциях в честь Джабиза Вольфе[83] на ежегодном собрании Американского колледжа спортивной медицины. Верный своей репутации, он решил поразглагольствовать перед авторитетной аудиторией о том, как все собравшиеся упрямо придерживаются «заскорузлых и замшелых» старых теорий, которые не подтверждаются «эмпирической наукой». И при подготовке к этому выступлению он неожиданно понял, почему смерти от истощения — как та, что постигла Генри Уорсли, — столь редки. Какой бы характер ни носили наши ограничения, что-то явно мешает нам слишком сильно выйти за пределы. И это не что иное, как мозг.

История исследований мозга — это в некотором смысле история несчастных случаев и болезней. Возьмем случай Финеаса Гейджа, двадцатипятилетнего железнодорожного рабочего, у которого в 1848 году при взрыве на строительных работах железный прут длиной более метра прошел навылет через щеку и верхнюю часть черепа. Странным образом Гейдж выжил, но удивительнее всего было то, как изменилась его личность. Вежливый, квалифицированный человек после повреждения лобной доли вдруг стал грубым и ненадежным: врач сказал его друзьям, что «Гейдж перестал быть Гейджем»[84]. С тех пор мы многое узнали о том, как работает мозг, наблюдая за характерными изменениями, следующими за повреждением различных его частей. Набор странных и в основном печальных трансформаций похожего типа деликатно и человечно описаны покойным неврологом Оливером Саксом.

У Дианы Ван Дерен первые тревожные признаки появились, когда ей было всего два года и четыре месяца. Тогда во время продолжительного припадка ее отвезли в больницу, где она, обложенная льдом, почти час билась в конвульсиях. После этого какое-то время не обнаруживалось никаких видимых последствий; Ван Дерен выросла, стала известной теннисисткой, вышла замуж и родила двоих детей. Когда ей исполнилось двадцать девять и она была беременна третьим ребенком, приступы вернулись и в течение следующих нескольких лет становились все сильнее. Работая с неврологами из Университета Колорадо, она в конце концов решила сделать частичную правостороннюю лобэктомию, удалив часть мозга, отвечающую за припадки. Операция прошла успешно, приступы прекратились, но за это пришлось заплатить.

Еще до операции Ван Дерен считала бег полезным для своего здоровья. Когда она чувствовала «ауру» — необычное нетелесное ощущение, сигнализирующее о надвигающемся приступе, — ей часто удавалось справиться с ним, покинув дом и отправившись бегать, иногда в течение нескольких часов. После операции она продолжала бегать и с каждым разом забиралась все дальше по тропам вокруг дома, расположенного к югу от Денвера. Вскоре Диана преодолевала расстояния, которые испугали бы даже самых сильных бегунов, и в 2002 году она первый раз стала участницей пятидесятимильного (80 км) ультрамарафона по пересеченной местности, где, кроме нее, участвовал еще только один спортсмен. Дистанция в 50 км оказалась всего лишь ступенькой к 100 милям, что, в свою очередь, привело Ван Дерен к многодневным гонкам, таким как Yukon Arctic Ultra, а в итоге — к трехнедельному штурму трассы Mountains-to-Sea Trail в Северной Каролине в 2012 году.

В последние дни рекордного забега ноги Ван Дерен были так истерзаны, что ей приходилось сначала ползти по тропе, а возможность встать и опереться на ноги она получала, только когда начинал действовать эффект обезболивания, который дают эндорфины. И затем одна за другой начинался отсчет каждой мили. К 12:20 дня, на двадцатый день Диане и Миллсэпсу пришлось ускорить бег, потому что они находились в 6,5 км от парома на Окракок, который отчаливал в час дня, а успеть на него было необходимо. Они сели на паром за считаные минуты до отправления, и паромщик ответил им на вопрос, что за «гул самолета» они слышали: «Должно быть, вы прошли через торнадо»[85], — удивился он. Два дня спустя Ван Дерен поднялась на двадцатишестиметровую дюну в парке Jockey’s Ridge State Park и тем самым завершила маршрут с новым рекордом: 22 дня, 5 часов и 3 минуты. «Это, — сказала она небольшой группе поддержки, — самое сложное, что мне когда-либо удавалось сделать»[86].

Нейропсихолог Дон Гербер, работавший с Ван Дерен в клинике Крейга в Денвере, опубликовал статью в журнале Runner’s World. Он предположил, что именно благодаря операции на мозге она могла начать бегать лучше. Часть мозга спортсменки была повреждена, поэтому «мозг Дианы воспринимает боль не так, как ваш или мой», — писал автор.

Ван Дерен отвергает это предположение. «Все думают: “О, отлично, ты не чувствуешь боли”, — утверждала она в собственной статье. — Это ерунда. Что значит “я не чувствую боли”?[87] Я чувствую ее. Я просто прорываюсь сквозь нее». И это правда: страдания спортсменки во время гонки в Северной Каролине были очевидны.

Однако трудно отделаться от ощущения, что то, как Ван Дерен переносит требующие выносливости длительные нагрузки, в корне отличается от того, как это происходит у большинства людей. Она не может прочесть карту или определить, где именно находится сейчас на маршруте, поэтому не думает о пути, который еще предстоит преодолеть. Она также не зацикливается на уже затраченных усилиях. «Я могла бы бежать уже две недели[88], но, если бы кто-то сказал мне, что сегодня первый день гонки, — пошутила она однажды, — я бы сказала: “Отлично, давайте начнем!”». У нее просто нет выбора, кроме как сосредоточиться на задаче движения вперед: шаг, затем еще один. Из-за частичной потери способности ощущать время ей не приходилось решать задачу распределения сил по дистанции и поддержания нужного темпа. Она всегда в роли зайца, а не черепахи. Это, если отбросить Эзопову мораль[89], имеет свои преимущества.

Чтобы испытать волшебное чувство борьбы разума с мышцами, нет ничего лучше, чем стоять на финише Comrades Marathon — самого большого, старого и престижного ультрамарафона в мире[90] (он длиннее стандартной марафонской дистанции в 42 км), — когда стрелка часов приближается к двенадцати часам, моменту закрытия финиша. Когда спортсмены вбегают на крикетный стадион в прибрежном городе Дурбан, они преодолели 90 км по беспощадным холмам под яростным южноафриканским солнцем, их четырехглавые мышцы истерзаны спусками не меньше, чем легкие от подъемов (в нечетные годы маршрут проходит в обратном направлении, заканчиваясь в городе Питермарицбург, дальше от моря).

В 2010 году я был в числе тысяч зрителей на стадионе, отсчитывая последние секунды, когда директор соревнований занял свое место на финишной прямой спиной к приближающимся бегунам и направил стартовый пистолет в небо. Чтобы попасть в список пробежавших дистанцию и получить желанную медаль финишера, необходимо пересечь линию до того, как будет произведен выстрел, знаменующий истечение двенадцати часов с момента старта. Собрав последние резервы силы воли, бегуны, находящиеся уже почти у цели, изо всех сил заставляют шевелиться разбитые ноги, чтобы сделать последний, отчаянный рывок. Раздался выстрел, и один человек, пошатываясь, пересек линию в 11:59:59; в нескольких шагах позади него другой бегун под звуки вувузел, издевательски вещающих о поражении, отскочил от бесцеремонных охранников, сцепивших руки и перекрывших финишный коридор.

Я приехал в Южную Африку по заданию журнала Outside, чтобы написать о нигилистических представлениях Тима Ноукса о мозге. Зацепкой для моей истории стал дебют американского бегуна Джоша Кокса в Comrades: он только что установил впечатляющий рекорд США на 50 км — 2:47:17. Я полагал, что если он справится с дистанцией, то он и Ноукс, который также был в Дурбане и смотрел соревнование, смогут помочь четче понять природу пределов организма, которые ему пришлось преодолеть. А если нет, история получится еще лучше. «Единственное, что гарантировано в подобном мероприятии, — это боль, — слишком пророчески сказал мне Кокс, когда мы встретились за кофе за день до гонки. — Вы должны поприветствовать ее и сказать: “Ну вот и ты, мой друг”». Однако надежды Кокса угасли всего через несколько миль после старта из-за постоянных приступов желудочных колик и диареи, и он вынужден был перейти на шаг. Каким бы знакомым ни был этот провал для марафонцев, это были не те пределы, о которых я надеялся написать (в конце концов эта история не сложилась).

Однако этот забег дал мне прекрасный повод совершить паломничество в один из храмов современной физиологии физической нагрузки: на следующий день я полетел на другой конец страны, чтобы провести неделю в лаборатории Ноукса в Университете Кейптауна. У шестидесятилетнего Ноукса были седеющие виски, почти постоянная ухмылка, выражающая всю гамму эмоций — от недоверия до восторга. Из офиса на четвертом этаже открывался вид, похожий на изображение с открытки, — легендарная Столовая гора. Вдоль стен стояли шкафы с музейной коллекцией спортивных сувениров: вырезки из журналов в рамках, подписанные джерси для регби, потрепанные старые кроссовки Onitsuka Tiger. В первый день мы проговорили четыре часа почти без остановки («Обычно я стараюсь не тратить время на ланч, — сказал он немного извиняющимся тоном, когда я предложил сделать перерыв. — Но вы можете прерваться, если хотите»), и он продолжил рассказывать о происхождении теории, известной как «теория центрального регулятора».

В своей основной лекции на конференции в Американском колледже спортивной медицины в 1996 году Ноукс утверждал, что концепция А. В. Хилла относительно VO_2max в корне неверна: физическое истощение не является следствием неспособности сердца перекачивать достаточное количество кислорода к мышцам. Иначе, рассуждал он, само сердце и, возможно, мозг также будут испытывать недостаток кислорода, что приведет к катастрофическим последствиям. Он любил показывать знаменитую фотографию южноафриканского марафонца Джозии Тхагване, сделанную через несколько секунд после победы в Олимпийском марафоне 1996 года, где он бежал по дорожке рядом с серебряным призером Ли Бонг-Джу, которого опередил всего на три секунды. «Вы видите, что он не мертв? — говорил Ноукс, указывая на Ли. — И о чем это нам говорит? О том, что он мог бы бежать быстрее».

Но если представления Хилла о кислороде ошибочны, какова же альтернатива? Ноукс чувствовал, что без мозга здесь не обошлось, и в статье 1998 года он ввел понятие «центральный регулятор»[91], позаимствовав его у А. В. Хилла, использовавшего этот термин на семьдесят лет ранее. Но подробности не были ясны. В течение следующего десятилетия, работая с такими специалистами, как Алан Сен-Клэр Гибсон[92] (на тот момент сотрудник Университета Кейптауна), Фрэнк Марино[93] (Университет Чарльза Стерта в Австралии), а также с рядом других студентов и аспирантов его собственной лаборатории, он начал собирать целостную картину, основанную на двух ключевых утверждениях. Во-первых, ограничения, с которыми мы сталкиваемся во время упражнений, — это не следствие слабости мышц: они заранее устанавливаются мозгом, чтобы не дать организму достичь точки, в которой он не сможет нормально функционировать. Во-вторых, мозг налагает эти ограничения, контролируя, какая доля мышечных волокон задействована при данном уровне усилий (об этом мы подробно поговорим в главе 6).

Первое утверждение, которое Ноукс и его коллеги называют «упреждающим регулированием», довольно тонко. Стоит остановиться на нем и подробно его рассмотреть. Задолго до Ноукса исследователи предположили, что мозг воспринимает сигналы бедствия из других частей тела и прекращает все процессы, когда предупреждения превышают критический уровень. Классический пример — упражнения в жару: если вы бежите до изнеможения на дорожке в жаркой комнате, ваш мозг перестанет управлять мышцами, когда температура тела достигнет критического порога около 40°C[94]. Но Ноукс идет дальше, утверждая, что в реальных ситуациях, например во время пробежки на 10 км в жаркий день, мозг включается задолго до того, как вы достигнете этой критической температуры. Это не значит, что температура добирается до отметки 40°C и вы падаете: вы замедляетесь и бежите в темпе, который не дает температуре подняться до этой величины.

Самое спорное утверждение состоит в том, что этот инстинкт, включающийся, когда организм начинает сам регулировать темп, не полностью осознанный: мозг заставляет вас замедляться задолго до того, как вы окажетесь в реально тяжелом физиологическом состоянии. В экспериментах, проведенных под руководством Росса Такера — ученика Ноукса, — велосипедисты в случае высокой температуры с самого начала крутили педали медленнее[95]; что особенно важно, количество мышечных волокон, задействованных мозгом, также было меньше уже с первых минут. Причем они считали, что работают столь же усердно (согласно их собственной оценке уровня прилагаемых усилий), но в их ногах сокращалось меньше мышечных волокон благодаря осторожности их центрального регулятора. По мнению Такера (которое он озвучил во время моего визита в Кейптаун), разница между традиционным и новым взглядами на роль мозга заключается в том, что «они смотрят на выключатель, а мы — на регулятор силы света».

Легко заблудиться в чаще этих обсуждений. Во время визита в ЮАР я провел много времени со студентами, аспирантами и коллегами Ноукса, изучая различные свидетельства, которые подкрепляли их взгляд на участие мозга в установлении пределов выносливости. Были известны давнишние исторические аномалии, такие как загадочно низкий уровень лактата[96] у людей, которые доводили себя до изнеможения физической нагрузкой на больших высотах, вопреки тому, что предсказывала модель Хилла. Постоянно появлялись новые наблюдения: мгновенный прирост производительности, когда вы набираете в рот углеводный напиток[97], а затем обманываете мозг, выплевывая его; марафонцы, устанавливающие мировые рекорды, несмотря на предположительно критичный уровень обезвоживания[98]; воздействующие на мозг препараты[99], которые повышают выносливость без какого-либо воздействия на мышцы или сердце.

Но когда я спросил Ноукса о единственном наиболее убедительном доказательстве в пользу его теории, он без колебаний ответил: «Последний рывок». Как у участников гонки Comrades получается после 90 км ада ускориться на финише, чтобы проскочить его до двенадцати часов? Согласно традиционной физиологии, вы постепенно утомляетесь во время бега, поскольку мышечные волокна устают и запасы топлива заканчиваются. Но потом, когда конец уже виден, вы ускоряетесь. Очевидно, что ваши мышцы были способны двигаться быстрее и на предыдущих километрах, почему же они этого не сделали? «Это показывает, что наше понимание усталости совершенно неверно, — сказал Ноукс. — Должно быть, мозг сдерживает вас во время длительных усилий, а затем высвобождает последние резервы, когда вы почти на финише и опасность миновала».

Я всегда стараюсь оценивать научные теории беспристрастно, основываясь на фактах, а не историях из жизни. Но в данном случае, когда Ноукс заговорил, я непроизвольно закивал головой. Этот феномен был не просто знаком мне — он в некотором смысле стал моим заклятым врагом. В двадцать с небольшим, после того как меня несколько лет преследовали травмы, я увеличил дистанцию с 1500 до 5000 м. Но каждый раз, когда я бежал более длинную дистанцию, мой темп постепенно замедлялся ближе к концу, и тогда я пробегал последний — огненный — круг, заставляя всех (включая себя) размышлять о том, почему же я так замедлялся на предыдущих. Сначала я списывал это на неопытность, а потом на недостаток концентрации. Вероятно, оба объяснения отчасти справедливы, но мне казалось, что есть более глубокая проблема.

К тому времени, когда я пробежал 5000 м быстрее, чем когда-либо (это случилось в идеальный вечер в Пало-Альто в Калифорнии в 2003 году), я решил, что мне нужна новая ментальная стратегия: я притворюсь, что бегу только 4000 м, и не буду беспокоиться, если мне придется просто протрусить последний километр. Я хотел бежать каждый километр в темпе 2:45, и первые три я пробежал за 2:45, 2:45 и 2:47 соответственно. Момент истины наступил, когда я «встал на колени» и поклялся пройти четвертый километр что было сил, но мало-помалу я стал отставать от группы, с которой бежал. Очередной километр разочаровал — всего 2:53. Я просто не мог бежать быстрее, и когда начался последний километр, то мой темп еще замедлился. Я откусил больше, чем мог прожевать, и теперь расплачивался за это.

В большинстве гонок на стадионе судья обозначает начало заключительного четырехсотметрового круга, звоня в колокольчик над вашим ухом. Это удобный сигнал, как для собаки Павлова, который говорит вам: страдания почти закончились. И в тот вечер на Стэнфордском стадионе я снова почувствовал странное и знакомое превращение, происходящее в моих ногах, когда прозвенел колокол. Я обогнал десяток бегунов, промчавшись последний круг примерно за 57 секунд — на десять секунд быстрее своего среднего темпа на дистанции. На последнем километре я уложился в 2:42; это был самый быстрый километр, хотя я по-настоящему ускорился только на последнем круге. И — я не знаю, как еще это подчеркнуть, — я старался изо всех сил до предпоследнего круга. Подруга, которая пришла посмотреть, спросила, не пытаюсь ли я произвести на нее впечатление, сбавляя скорость к концу забега, чтобы красиво финишировать? «Нет, — ответил я, — просто…» Но у меня не было объяснения. Я и сам этого не понимал.

Как оказалось, такое случалось не только со мной. Ноукс показал мне исследование, которое он, Такер и Майкл Ламберт опубликовали в 2006 году, анализируя график изменения темпа почти во всех забегах при установлении мировых рекордов[100] мужчинами в современную эпоху на дистанциях 800 м, 1 миля, 5 км и 10 км. Для трех длинных дистанций картина была удивительно последовательной: после быстрого старта рекордсмены переходили на устойчивый темп вплоть до заключительного этапа бега. Затем они ускорялись, хотя всю дистанцию бежали быстрее, чем обычно, и их изголодавшиеся по кислороду мышцы погружались в море вызывающих усталость метаболитов. Во всех 66 рекордных забегах на 5 и 10 км, начиная с 1920-х, кроме одного, последний километр был либо самым быстрым, либо вторым по скорости (после первого километра). Я был готов списать свой неровный темп на некомпетентность, но это были лучшие бегуны в истории в лучшие дни своей беговой карьеры. Получается, это что-то глубже, чем просто неумение поддерживать темп.

Согласно анализу 2006 года в International Journal of Sports Physiology and Performance, графики мировых рекордов в беге на длинные дистанции составляют удивительно стройную схему, которая включает быстрое пробегание финальной стадии. Ускорение на финише отсутствует в более коротком беге на 800 м по причинам, которые мы обсудим в главе 6. Промежуточные отрезки на схеме показаны каждые 400 м для двух более коротких дистанций и каждые 1000 м для двух более длинных

По мнению Доминика Миклрайта, исследователя из Эссекского университета, есть все основания полагать, что поддержание необходимого темпа — это не только вопрос выбора, но и инстинкт. Миклрайт пришел в науку необычным путем, сразу после окончания средней школы поступив в Королевский военно-морской флот, где семь лет служил водолазом на атомных подводных лодках, а затем девять лет работал полицейским в Лондоне и уже потом стал изучать психологию спорта и физических упражнений. Интерес к проблеме распределения сил по дистанции у него появился еще во время обучения погружениям на флотской службе на острове Хорси, на южном побережье Великобритании. Стажерам ставилась задача проплыть под водой на другой конец тысячедвухсотметрового соленого озера, не истратив весь запас воздуха. «Если бы вас поймали в момент, когда вы выныривали из воды[101], вас бы ударили веслом по затылку или бросили в воду подводную хлопушку, чтобы напугать вас, — вспоминает он. — Имея такой стимул, вы бы неизбежно очень тщательно обдумывали задачу расхода и сил, и кислорода — как можно более экономно».

В 2012 году Миклрайт собрал более сотни детей и подростков[102] в возрасте 5–14 лет и провел серию тестов для оценки их когнитивного развития, чтобы распределить их по четырем стадиям развития интеллекта, предложенным швейцарским психологом Жаном Пиаже. Затем дети пробежали дистанцию продолжительностью около четырех минут. Младшие на двух нижних стадиях, обозначенных Пиаже, мчались со всех ног в начале дистанции, а затем бежали «на выживание», постепенно замедляясь. Но более старшие дети, на двух более высоких ступенях по классификации Пиаже, уже использовали знакомую нам U-образную схему темпа, характерную для рекордсменов: быстрый старт, постепенное замедление, затем быстрый финиш. Иными словами, примерно в возрасте 11–12 лет наш мозг уже умеет предвидеть будущие энергетические потребности и держать что-то в резерве. По мнению Миклрайта, это пережиток далекого прошлого, когда в поисках пищи нужно было расходовать энергию, сохраняя при этом ее «неприкосновенный запас».

Не все верят аргументу Ноукса о том, что схема изменения темпа — например, рывок на финише — свидетельствует о работе центрального регулятора. Скажем, вы можете ускориться в конце, потому что наконец-то используете свои драгоценные, но ограниченные запасы анаэробной энергии — высокооктанового источника топлива, питающего организм во время коротких гонок, длящихся менее минуты. Но есть и другие намеки на то, что последний рывок не просто физиологичен.

В 2014 году группа экономистов из Университета Южной Калифорнии, Калифорнийского университета в Беркли и Чикагского университета собрала данные о времени финиша более девяти миллионов марафонцев[103] по всему миру за четыре десятилетия. Распределение времени немного напоминает классическую колоколообразную кривую, но с резкими пиками. Вокруг каждого значимого результата — три, четыре часа, пять часов — число пробежавших марафон чуть быстрее «круглого» результата больше, чем предполагает нормальное распределение, а число пробежавших чуть медленнее — меньше. Схожие, но менее выраженные всплески появляются на получасовых отметках, и даже в случае с десятиминутным шагом есть едва заметная «рябь». Жестокие метаболические потребности организма во время марафона, который неизбежно истощает запасы легкодоступного топлива, приводят к тому, что большинство людей замедляются на последних километрах. Но при правильной мотивации некоторые способны ускоряться. И только мозг может реагировать на абстрактные стимулы, такие как результат быстрее четырех часов на произвольной дистанции, например 42,2 км.

Еще одна любопытная деталь: чем быстрее двигались бегуны, тем меньше была вероятность, что они «взорвутся» на финише. Из тех, кто «выбегал» из трех часов, около 30% разгонялись на последних 2,2 км гонки; из тех, кто пытался разменять четыре часа, ускорялись 35%; более 40% тех, кто пытался преодолеть пятичасовой барьер, тоже бурно финишировали. Одно из возможных объяснений таково: во время долгих часов тренировок преданные своему делу бегуны постепенно корректировали настройки центрального регулятора, учась оставлять как можно меньше сил в резерве. Возможно, это еще один, более медленный способ достижения состояния «настоящего момента», который позволяет Диане Ван Дерен бежать на пределе. Я пытался обмануть себя и якобы забыть последний километр в гонке на дистанции 5 км. Ван Дерен, увы, о нем забывает, даже если не хочет.

С самого начала теория центрального регулятора была весьма спорной. После своей речи в 1996 году Ноукс вспоминал: «Люди очень, очень рассердились». Последовали возражения, затем возражения на возражения, и цикл продолжается уже более двух десятилетий. В статье 2008 года в журнале British Journal of Sports Medicine Ноукс утверждал, что внимание физиологов к VO_2max «породило безмозглую модель выполнения физических упражнений человеком»[104]. Рой Шепард, влиятельный почетный профессор Университета Торонто, в ответ опубликовал в 2009 году статью в журнале Sports Medicine под названием «Не пора ли отключить центральный регулятор?». После дальнейшего обмена мнениями Шепард сделал вывод: «На языке моих североамериканских коллег[105], возможно, настало время для сторонников позиции “Займись делом или заткнись”».

Споры вокруг теории Ноукса усилились с тех пор, как он вышел на пенсию, уйдя из Университета Кейптауна в 2014 году. В книге о гидратации «Перенасыщенный водой» (Waterlogged) он обвинял большинство ведущих мировых исследователей процесса гидратации (включая бывших коллег и сотрудников) в поддержке производителей спортивных напитков из коммерческих интересов. Теперь он ярый сторонник низкоуглеводного высокожирового рациона для здоровья и достижения спортивных результатов. Это заставило его отказаться от глав о питании и углеводной нагрузке в книге «Библия бега», и он заслужил дисциплинарное слушание[106], где угрожали отозвать его медицинскую лицензию после того, как он написал в Twitter совет кормящей матери: отлучить детей от груди и перевести на низкоуглеводную высокожировую диету.

Потом начались другие споры, и полемика по поводу центрального регулятора отчасти отошла на задний план. Старшее поколение физиологов, ровесников Ноукса, постепенно «отходит от дел», и их не переубедить. С другой стороны, соучредитель Американского общества физиологов физической активности Роберт Робергс говорит о влиянии Ноукса: «Большинство молодых физиологов, изучающих физнагрузку, к которым я бы причислил и себя, признают, что некоторые его выводы верны». То, что мозг играет свою роль в определении пределов выносливости, больше не вызывает сомнений; сейчас идет спор о том, как он это делает.

Чтобы ответить на этот вопрос, наверное, стоило бы заглянуть внутрь мозга во время напряженных упражнений. Благодаря достижениям в области визуализации эта задача, которая до недавнего времени была невыполнимой, сейчас перешла в разряд трудновыполнимых. Функциональная магнитно-резонансная томография, фМРТ, позволяет исследователям наблюдать изменения кровотока в разных областях мозга с большой пространственной точностью, но не способна уловить изменения, которые происходят меньше чем за секунду или две. Также исследуемый должен оставаться неподвижным внутри мощного магнита — это ограничение, которое представляет серьезные проблемы при занятиях физическими упражнениями. Во время моего визита в Кейптаун Ноукс показал мне видео разработанного в Бразилии изобретения в стиле Руба Голдберга[107], [108], которое позволяет участникам исследования крутить педали велосипеда, находящегося в соседнем помещении (нельзя помещать металлические предметы в той же комнате, что и магнит МРТ), с помощью трехметрового приводного вала, лежа на спине, в то время как их голова находится внутри цилиндрического отверстия магнита (для сохранения неподвижности она со всех сторон зажата подушками). Но во время первых экспериментов — их результаты опубликованы в 2015 году — не удалось довести испытуемых до изнеможения, и схемы мозговой активности остались невыясненными.

Другие исследователи пытались применить электроэнцефалографию[109] (ЭЭГ), когда на голове закрепляется сеть электродов для измерения электрической активности мозга. Ее преимущество в том, что изменения можно отследить в реальном времени. Ее недостаток — она очень чувствительна к движению тела или головы, даже моргание или блуждание взгляда искажают результаты. Подобные исследования уже дают представление о зонах мозга, отвечающих за сильную усталость организма, и, как мы увидим в главе 12, даже используются при выявлении перспективных областей для электрической стимуляции в попытке повысить выносливость.

Однако эти подходы вряд ли когда-нибудь помогут понять работу центрального регулятора. «Одна из серьезных проблем с центральным регулятором заключается в том, что он изначально изображался как определенная точка, как будто должна существовать одна структура, которая за все отвечала, — сказал мне Такер. — И люди говорили: “Покажи мне эту структуру”». Но, по его мнению, выносливость — это не просто клавиша в мозге, а сложное поведение, которое задействует почти все области мозга, что доказывает: проблема его существования (или несуществования) абстрактна и сложна.

Убедительно доказать существование центрального регулятора можно, ответив на первый и самый очевидный вопрос, который возникает у людей, когда они впервые слышат об этой теории: можете ли вы изменить его настройки? Способны ли вы получить доступ хотя бы к каким-то запасам энергии, которые скрывает ваш мозг? Нет сомнений в том, что некоторые спортсмены способны выжать из своего тела больше, чем другие, и те, кто заканчивает гонку с наибольшим запасом, очень хотели бы иметь возможность уменьшить этот резерв. Но действительно ли это следствие подсознательного решения мозга перестать использовать какие-то мышцы или, как утверждает конкурирующая теория выносливости, ориентированная на мозг, просто вопрос вашего желания?

Глава 4. По собственному желанию

Со времен Марко Поло не появилось ни одного простого способа пройти Шелковый путь. И путешествие Сэмюэля Маркоры длиною почти 21 000 км[110] от Лондона до Пекина на мотоцикле в 2013 году не было исключением. В отличие от Поло, Маркоре не встретились ни драконы, ни люди с песьими головами. Но ему и его попутчикам пришлось 17 часов пересекать Каспийское море на сохранившейся еще с советских времен ржавой барже, преодолевать разбитые дороги и неприступную бюрократию Туркменистана, Узбекистана, Таджикистана и Кыргызстана (Станы, как он ласково называет их). Две недели ползти, увязая в бесконечных песчаных и грязных тропах на высоте 5000 м над уровнем моря, шлепать по залитым муссонными дождями дорогам на финальном отрезке путешествия по Китаю. А еще он сломал лодыжку в Узбекистане и ребро по дороге из базового лагеря на Эвересте, поэтому дребезжать по похожим на стиральную доску дорогам Центральной Азии было болезненнее, чем обычно.

В каком-то смысле все эти факторы были частью плана. Их неизбежность стала причиной того, почему Маркора — специалист по физиологии спорта в группе исследования выносливости Кентского университета — присоединился к восьмидесятидневной экспедиции, проводившейся под эгидой компании GlobeBusters, которая специализируется на организации дальних путешествий на мотоциклах. На багажнике BMW R1200GS Triple Black Маркоры ехала «лаборатория в кофре», напичканная переносной научной аппаратурой для ежедневных измерений психологических и физических показателей. В качестве «лабораторных крыс» бок о бок с ним ехали тринадцать его товарищей. В кофре были капсулы, которые нужно было проглотить, чтобы измерить температуру тела, нагрудные мониторы сердечного ритма и частоты дыхания, пульсоксиметр для измерения через кожу пальца степени насыщения крови кислородом, кистевой динамометр для измерения мышечной усталости, портативный прибор, измеряющий время реакции, для оценки когнитивной усталости и многое другое.

Маркора начал интересоваться путешествиями на мотоцикле еще в подростковом возрасте и совершил первую самостоятельную длительную поездку в четырнадцать лет. Он рос в северной Италии и отправился навестить подругу из родного города рядом с Миланом к озеру Маджоре, что недалеко от швейцарской границы. Парень приклеил скотчем карту к бензобаку своего пятидесятикубового кроссового мотоцикла Fantic Caballero и проехал более 160 км по проселочным дорогам, поскольку выезд на шоссе ему пока был запрещен. Кроме того, Маркоре нравились и велосипеды, но не просто так, а в более широком контексте: его интересовала невыносимая загадка выносливости. Сэмюэль учился на физиолога, специалиста по спортивной физиологии, и в начале карьеры работал консультантом в исследовательском центре Mapei Sport Service. Этот центр осуществлял научную поддержку одной из лучших команд шоссейных велогонщиков в мире в 1990-х и начале 2000-х. Первые самостоятельные научные работы Маркоры были посвящены маунтинбайку и футболу. Его усилия, как и усилия тысяч других физиологов по всему миру, были сосредоточены на том, чтобы выяснить способы расширения границ человеческого организма на один процент здесь и на долю процента там.

Именно его мать — очень важная фигура в жизни любого итальянца, как он утверждает полушутя, — дала сыну решающий толчок в новом направлении. В 2001 году ей поставили диагноз «тромботическая тромбоцитопеническая пурпура» — это редкое аутоиммунное заболевание, вызывающее образование крошечных сгустков крови в мелких кровеносных сосудах по всему телу. После одного приступа у нее нарушилась работа почек, после чего потребовались семь лет диализа и в итоге трансплантация. Сына озадачивала субъективная на первый взгляд природа крайней усталости, которую испытывали она и другие пациенты с подобными заболеваниями. Усталость ощущалась по-разному (то сильнее, то слабее) и не была четко связана с какой-либо физической причиной, и этот разрыв напоминал другие загадочные состояния, такие как синдром хронической усталости. Чувство усталости было изматывающим, и физиологу, который занимается физической нагрузкой на ту часть организма, что ниже шеи, казалось, что исправить ничего нельзя.

Чтобы разгадать эту загадку, Маркора занялся проблемами мозга и сначала решил узнать, что уже известно специалистам и экспертам по работе мозга. В 2006 году он взял академический отпуск, ушел с поста преподавателя в Университете Бангора в Уэльсе и поступил туда же на факультет психологии. В следующие несколько лет он сформулировал новую психобиологическую модель выносливости, объединив спортивную физиологию, мотивационную психологию и когнитивную неврологию. По его мнению, решение ускориться, замедлиться или остановиться всегда произвольное, а не навязано вам отказом мышц работать. Иными словами, усталость находится в мозге, и это одинаково важно понимать и мотоциклистам, и марафонцам. Пока Маркора катался по Шелковому пути, собирая данные о психологической и физической работоспособности товарищей по приключениям, он набирал базу, подтверждающую его тезис: разум и мышцы неразрывно связаны. Этот взгляд на выносливость был основан на данных о работе мозга и похож на теорию центрального регулятора Тима Ноукса, но с несколькими ключевыми различиями.

В 2011 году я проехал через Голубые горы Австралии[111] из Сиднея, где я тогда жил, до старого городка времен золотой лихорадки Батерст в малонаселенной глубинке. В местном кампусе Университета Чарльза Стерта проходила международная конференция, название которой — «Будущее исследований утомления: определение проблемы» — отражало непрекращающиеся споры и путаницу даже вокруг основных концепций в исследованиях выносливости. «Каждый раз, когда я произношу слово “утомление”, мне приходится ставить его в кавычки, — пошутил один из ведущих, — ведь я толком не уверен, что оно означает». Ученые со всего мира собрались там, чтобы представить свои идеи и попытаться сгладить разногласия. Одним из главных спикеров и главной причиной, по которой я решил отправиться в эту поездку, был Сэмюэль Маркора.

Маркора произвел первый большой фурор два года назад, причем не только среди исследователей, но и среди читателей New York Times[112] тем, что провел провокационное исследование психологического утомления. Он попросил шестнадцать добровольцев пройти пару тестов «до отказа» на велотренажере. Перед одним из них испытуемые в течение 90 минут выполняли утомительную работу на компьютере, которая подразумевала наблюдение за буквами, мелькающими на экране: нужно было как можно быстрее нажимать разные кнопки в зависимости от того, какие буквы появлялись. Это не особенно сложная задача, но она требует постоянной концентрации, и утомительно выполнять ее в течение полутора часов. Перед другим тестом на велотренажере испытуемые те же 90 минут просматривали пару легких документальных фильмов («Поезда мирового класса: Восточный экспресс Венеция-Симплон» и «История Ferrari — окончательная история»), специально подобранных как «эмоционально нейтральные».

В зависимости от того, как вы на это смотрите, результаты можно назвать либо предсказуемыми, либо, с точки зрения учебника физиологии, необъяснимыми. После утомительной компьютерной игры испытуемые сдавались на 15,1% раньше на велотесте, останавливаясь в среднем на 10 минутах и 40 секундах; у смотревших легкие передачи этот показатель составлял 12 минут и 34 секунды. Это не было связано с какой-либо обнаруживаемой физиологической усталостью: частота сердечных сокращений, кровяное давление, потребление кислорода, уровень лактата и многие другие метаболические показатели были идентичны во время обоих испытаний. Уровень мотивации, измеренный психологическими анкетами непосредственно перед тестами, был одинаковым: ее подкреплял денежный приз в размере 50 фунтов стерлингов за лучшую производительность. Единственное различие состояло в том, что с самого первого поворота педалей психологически уставшие участники говорили о более высоком уровне напряжения. Когда их мозг был уставшим, крутить педали было труднее.

Система, которую Маркора использовал для измерения субъективной оценки физической нагрузки, называлась шкалой Борга в честь шведского психолога Гуннара Борга, который впервые применил ее в 1960-х. Есть множество ее вариаций, но первоначальная шкала Борга включала показатели от 6 («никаких усилий вообще») до 20 (предпоследнее значение, 19, было равносильно «очень, очень трудно»). Причем цифры весьма приблизительно соответствовали ожидаемому сердечному ритму, разделенному на десять. Например, оценки от 13 до 14 по этой шкале соответствуют усилию, которое вы назвали бы «весьма сильным», и частоте сердечных сокращений 130–140 ударов в минуту у большинства людей. Но Борг рассматривал шкалу усилий не просто как удобный способ для исследователей определить пульс, когда в пульсометре сели батарейки. «По моему мнению, — писал он, — субъективно воспринимаемое напряжение — лучший показатель степени физического напряжения»[113], поскольку оно объединяет информацию от мышц и суставов, сердечно-сосудистой и дыхательной систем, а также центральной нервной системы.

В общепринятом представлении о выносливости, основанном на понятии «человек-машина» (сверху), физическая усталость мышц заставляет вас замедляться или останавливаться; чувство усилия — просто случайный побочный продукт. В психобиологической модели Маркоры воспринимаемое усилие — то, что связывает физическую усталость с производительностью. Следовательно, все, что изменяет ваше восприятие усилия (сообщения подсознания, умственная усталость и т. д.), влияет на выносливость независимо от того, что именно происходит с мышцами

В выступлении на конференции в Батерсте Маркора сделал в этом споре еще один шаг вперед. Субъективно воспринимаемое напряжение — то, что мы будем называть в этой книге чувством усилия, — это не просто приближенное значение того, что происходит в остальной части организма. Это последнее слово арбитра, единственное, что имеет значение. Если усилие кажется небольшим, вы можете двигаться быстрее, если же чрезмерным, вы останавливаетесь. Это утверждение может показаться очевидным, но оно очень глубокое, потому что, как мы узнаем, есть много способов изменить чувство усилия, не изменяя того, что происходит в мышцах, таким образом раздвинув физические пределы. Пример: психологическая усталость увеличивает чувство усилия (от 1 до 2 баллов по шкале Борга в протоколе Маркоры) и тем самым снижает выносливость. Велосипедисты неизменно решали остановиться, когда их воспринимаемая нагрузка приближалась к максимальному числу — 20. Но они достигли этой точки раньше, когда были психологически утомлены.

Если усилие — инь психобиологической модели Маркоры, то мотивация — ян. Мы не всегда готовы прилагать усилия, равнозначные показателю 20, и это одна из причин, по которой спортсмены редко ставят мировые или даже личные рекорды на тренировках. В своем выступлении Маркора предложил ставшую уже классической иллюстрацию этого явления, взятую из эксперимента 1986 года, проведенного французским исследователем Мишелем Кабанаком[114]. Тот попросил добровольцев «сесть», согнув ноги и оперевшись на стену без стула, и сидеть как можно дольше. Исследователь предлагал разные вознаграждения за каждые 20 секунд, которые смогли продержаться испытуемые. Когда участникам эксперимента предлагали 0,2 франка за 20 секунд, их четырехглавые мышцы сдавались в среднем через две минуты; когда им предлагали 7,8 франка за 20 секунд, их выносливость волшебным образом удваивалась. Если момент остановки продиктован отказом работы мышц, то как они узнали о более высоком вознаграждении?

Маркора сам продемонстрировал аналогичный опыт главенства разума над мышцами[115] на примере группы элитных регбистов, проходивших тест на велоэргометре до отказа. Им было обещано денежное вознаграждение, чтобы гарантировать, что они полностью исчерпают себя. При средней целевой мощности 242 Вт, что соответствовало 80% их максимальной мощности, игроки продержались около десяти минут. Как только они останавливались, в течение трех-четырех секунд, их просили совершить пятисекундный подход на максимальную мощность. И хотя они только что объявили себя неспособными развивать 242 Вт, им удалось в среднем выдавить 731 Вт за эти пять секунд. Получается, испытуемые прекращали работу совсем не потому, что их мышцы были физически не способны вырабатывать необходимую мощность. По утверждению исследователей, значение имело восприятие усилия.

На конференции по физиологии физических упражнений в Батерсте Маркора изложил свой пример со свойственным ему рвением. Среди аудитории, состоящей почти полностью из бывших спортсменов в спортивных костюмах, он выделялся разудалой внешностью, расстегнутой рубашкой, щетиной на подбородке и небрежными замечаниями о своем плане прокатиться на мотоцикле по Великой австралийской океанской дороге после конференции. В какой-то момент он показал слайд с удивительно сложной схемой из недавней статьи[116], описывающей традиционную модель утомления от длительной физической нагрузки (схема содержала 44 различных блока, начиная от частоты сердечных сокращений и заканчивая «плотностью митохондрий / активностью ферментов»), а затем сравнил ее с уравнениями общей теории относительности и квантовой механики. «Физики могут объяснить все происходящее во Вселенной с помощью двух теорий, и это их не устраивает, — сказал он. — Выносливость — сложная штука, но она не сложнее, чем Вселенная!»

Простая альтернатива, утверждал Маркора, такова: все, что перемещает «отметку степени усилия» в вашей голове вверх или вниз, влияет на то, как далеко или быстро вы способны бежать. Все обычные физические сигналы — обезвоживание, усталость мышц, учащенное сердцебиение — определяют, насколько тяжело ощущается усилие. Спортсмены тренируют свое тело, чтобы приспособиться к этим сигналам, и со временем усилие, которое они ощущают во время бега в определенном темпе, становится ниже. Но менее очевидные факторы, такие как психологическая усталость, тоже затрудняют бег, поэтому, например, попытка удерживать марафонский темп в течение многих часов сильно утомляет мозг. Это, как сказал Маркора на конференции, наводит на радикальную мысль: если бы можно было тренировать мозг, чтобы он лучше адаптировался к психической усталости, то так же, как и тело, он бы привык и задача удержания темпа решалась бы легче. «Я знаю толк в вещах, которые на первый взгляд кажутся сумасшедшими, — сказал он. — Если я скажу кому-нибудь, что собираюсь увеличить вашу выносливость, заставляя вас сидеть перед компьютером и делать что-то на клавиатуре, вы решите, что я спятил. Но если что-то утомляет вас и вы будете делать это систематически на протяжении некоторого времени, то вы адаптируетесь и будете лучше справляться с задачей. Это основа физической подготовки. Моя идея проста: мы можем получить тот же эффект, используя психическое утомление».

Это было неожиданно смелое предположение, поэтому я поймал Маркору во время перерыва после его выступления, чтобы узнать больше. Он разрабатывал исследование, с помощью которого собирался проверить, может ли «тренировка выносливости мозга» — недели решения утомительных компьютерных задач — без каких-либо изменений в физической подготовке сделать людей быстрее. Я выспрашивал у него подробности и просился в добровольцы. Он терпеливо отвечал на мои вопросы, а затем предупредил: «С участниками эксперимента, выполняющими утомительные умственные задания, все очень плохо. Они ненавидят тебя в конце эксперимента».

В июне 1889 года, когда учебный семестр в Туринском университете подходил к концу, физиолог Анджело Моссо провел серию экспериментов[117] на своих коллегах-профессорах до и после приема устных экзаменов в конце года. Он прикрепил двухкилограммовый груз к веревке и попросил профессоров поднимать и опускать его каждые две секунды, сгибая средние пальцы, а затем повторил опыт, используя электрический заряд, заставляющий пальцы сгибаться. Количество сокращений после трех с половиной часов «маринования» студентов значительно уменьшилось по сравнению с начальными показателями — явный признак того, что «интеллектуальный труд» истощил мышечную выносливость.

Результаты Моссо, опубликованные в 1891 году в виде авторитетного издания «Усталость» (La Fatica), стали первой научной демонстрацией физических эффектов психологической усталости. Как и последующих исследователей этого явления, таких как А. В. Хилл и Дэвид Брюс Дилл, его крайне беспокоили условия труда работников промышленности, и именно это беспокойство служило для него мотивацией. Для него — выходца из рабочего класса, сына обедневшего плотника — условия труда на серных рудниках и сицилийских фермах, особенно для детей, были несправедливостью «хуже рабства, хуже подземелья». Точно так же, как психическая усталость истощает физические силы, физическая усталость, по его мнению, задерживает умственное развитие у работающих в шахтах и перегруженных детей — настолько, что «те, кто выживает, становятся злобными, подлыми и жестокими». Тщательно оценивая последствия усталости, он надеялся стимулировать принятие законов, защищающих уязвимые группы, — например, устанавливающих восьмичасовой рабочий день для детей в возрасте 9–11 лет.

В отличие от результатов, полученных Маркорой 120 лет спустя, исследования психической усталости Моссо не особо удивили. Это было еще до того, как укоренилась идея «человека-машины», поэтому мысль о том, что физическая работоспособность может зависеть как от силы воли, так и от силы мышц, казалась естественной. Однако со временем идеи Моссо были почти забыты[118], а дискуссии о роли мозга в выносливости исчезли из учебников физиологии спорта. Пальма первенства перешла к психологам, которые в конце 1800-х стали обращать внимание на спорт[119].

В 1898 году психолог из Университета Индианы Норман Триплетт[120] изучал, почему велосипедисты в группе ездят быстрее, и это исследование часто называют дебютом спортивной психологии как отдельной дисциплины. В дополнение к аэродинамике драфтинга («езды на колесе»), которую Триплетт назвал теорией всасывания, или теорией укрытия, он рассматривал психологические объяснения (такие как «беспокойство мозга»), чтобы найти связь между работой разума и мышц. Также он проверял идею о том, что тяжелые упражнения «отравляют» кровь, которая, в свою очередь, «ослабляет мозг и уменьшает его способность направлять и стимулировать мышцы». Триплетт даже предположил, что велосипедист, следующий за другим велосипедистом, может быть загипнотизирован движением колеса перед ним и в связи с этим испытывать «мышечное возбуждение», повышающее производительность. Эта область науки не сразу начала развиваться: первая специализированная Лаборатория спортивной психологии в США, основанная в 1925 году в Университете Иллинойса, прекратила свое существование в 1932 году из-за отсутствия интереса и финансирования. Однако во второй половине XX века спортивная психология была признана областью науки, имеющей собственный отдельный корпус знаний о роли мозга в выносливости.

В 1990-х, когда я учился в университете, наша легкоатлетическая команда хихикала во время групповых занятий со спортивным психологом, который познакомил нас с арсеналом техник, призванных оптимизировать работу: визуализацией, релаксацией и т. д. Мы запомнили пятиступенчатую технику внутреннего диалога для прекращения негативных мыслей, которые могут возникнуть во время соревнований: распознать, отказаться, расслабиться, переформулировать, возобновить. Именно это мы кричали каждому, кто начинал сбиваться с темпа во время долгой изнурительной тренировки. Для нас это была шутка. Никто не пытался применять эти техники всерьез, ведь победа, как мы знали, была прямым результатом прокачки наибольшего количества кислорода к наиболее приспособленным мышцам.

Маркора — дипломированный спортивный физиолог — надеялся устранить барьер между психологией и физиологией физической нагрузки, когда в разгар карьеры физиолога взял академический отпуск, посвятив его изучению психологии. Он предвидел, что, используя по-настоящему универсальную теорию выносливости, имея одну и ту же теоретическую основу, можно объяснить, как психические и физические факторы — например, самовнушение и спортивные напитки — влияют на работоспособность. И в придуманной им психобиологической модели связь между методами спортивной психологии старой школы и реальными физиологическими результатами внезапно оказалась более правдоподобной. В конце концов, субъективное восприятие усилия — главный регулятор выносливости, по мнению Маркоры, — изначально психологическое понятие.

Например, в знаменитом эксперименте 1988 года[121], проведенном психологами из Университета Мангейма и Университета Иллинойса, участникам предлагалось держать ручку либо как собака кость — в зубах (это требует активации примерно тех же мышц, что нужны для улыбки), либо как будто они сосали соломинку — в губах (работают мышцы, сморщивающие брови). Затем испытуемых попросили оценить, насколько смешна серия мультфильма «Байки с дальней стороны». Конечно, испытуемые оценивали серии как более смешные примерно на один балл выше по десятибалльной шкале, когда они (как будто) улыбались. Это иллюстрирует гипотезу «мимической обратной связи»[122], которую высказал еще Чарльз Дарвин: так же как эмоции вызывают физическую реакцию, та может усиливать или даже провоцировать соответствующую эмоцию. Связанные с этим эксперименты дали результаты, показывающие целый ряд связанных психических состояний: улыбка, например, дает ощущение радости, при этом усиливая чувство безопасности и — удивительным образом — когнитивную легкость, тесно связанную с усилием.

Относится ли это и к физическим усилиям? Маркора использовал электроды электромиографа для регистрации активности лицевых мышц, когда участники экспериментов выполняли силовые упражнения для ног или вращали педали велоэргометра. При этом ученый обнаружил прочную связь между оценкой испытуемыми уровня своего усилия и активацией мышц, сморщивающих брови при тяжелой физической нагрузке. Дальнейшее исследование тайваньских ученых[123] также выявило связь между сжатием челюстей и усилием. Неслучайно тренеры давно учат бегунов «расслаблять» лицо или челюсть. Одним из самых известных сторонников работы по расслаблению лица был легендарный тренер по спринту Бад Уинтер[124], который внедрял свои идеи, тренируя пилотов во время Второй мировой войны. «Следите за его нижней губой, — призывал Уинтер репортера журнала Sports Illustrated, посетившего одну из его тренировок в 1959 году, когда его лучший спринтер пронесся мимо. — Если нижняя губа расслаблена и рот приоткрыт, когда он бежит, верхняя часть тела свободна». Затем Уинтер показал оптимальное «беговое лицо». «Вот так, — сказал он, щелкнув пальцами по расслабленной нижней губе. — Она должна болтаться».

Улыбка и другие выражения лица могут давать и более тонкие эффекты. Это продемонстрировал один из самых удивительных экспериментов Маркоры, который он провел вместе со своими коллегами Энтони Бланчфилдом и Джеймсом Харди из Университета Бангор в Уэльсе. Исследователи заплатили тринадцати добровольцам за то, чтобы они вращали педали велоэргометра в заданном темпе как можно дольше. Подобные испытания, где проверяют время работы до отказа, хорошо зарекомендовали себя как метод измерения физических пределов, но в данном случае присутствовала и скрытая психологическая составляющая. Пока велосипедисты вращали педали, на экране перед ними периодически появлялись изображения счастливых или грустных лиц, но это были незаметные вспышки длительностью 16 миллисекунд, в 10–20 раз короче обычного времени моргания. Велосипедисты, которым показывали печальные лица, ехали[125] в среднем чуть более 22 минут. Те, кто видел счастливые лица, ехали на три минуты дольше и оценивали свои усилия в соответствующие моменты как более легкие. Вид улыбающегося лица, даже подсознательно, вызывает чувство легкости, проникающее в ваше восприятие того, насколько напряженно вы работаете над другими задачами — например, крутите педали.

Поэтому идея о том, что с помощью методов спортивной психологии можно изменить усилия, больше не кажется такой уж надуманной. Чтобы доказать это, Маркора и его коллеги исследовали внутренний диалог[126] — тот самый подход, над которым мы с товарищами по команде смеялись два десятилетия назад. Ученые провели с двадцатью четырьмя добровольцами тест до отказа на велоэргометре, а затем дали половине из них несколько простых советов, как использовать позитивный диалог с собой перед следующим тестом через две недели. Группа, которая получила советы, научилась использовать определенные фразы на начальном этапе («Чувствую себя хорошо!»), а другие — позже, уже во время гонки или тренировки («Едем вперед!»). Эти участники в тренировках опробовали разные высказывания, чтобы выяснить, какие из них им наиболее комфортно применять и какие работают лучше других. И действительно, во втором тесте группа, научившаяся это делать, продержалась на 18% дольше, чем контрольная, и оценка субъективно воспринимаемого напряжения у участников, применяющих эти фразы, росла медленнее на протяжении всего теста. Точно так же, как улыбка или хмурый взгляд, слова в голове способны влиять на чувства, которые они должны выражать.

Маркора и его коллеги, громыхая на мотоциклах по Европе и Центральной Азии, постепенно улучшали свою физическую форму: теряли вес, увеличивали силу хвата, набирали аэробную форму. Но при этом они все больше уставали. В начале и конце дня Маркора проводил тест психомоторной бдительности: его подопечные должны были как можно быстрее нажать кнопку на маленьком портативном устройстве в ответ на прерывистую серию мигающих огней. В среднем время их реакции замедлялось примерно с 300 миллисекунд утром до 350 после девяти и более часов в седле. Это значительное снижение реакции, если говорить о прохождении закрытого поворота на горной дороге или о том, как половчее увернуться от столкновения с пасущимся горным козлом. Спад был наиболее заметен, когда мотоциклисты пересекли Тибетское плато, где разреженный воздух усиливал эффект психологической усталости: в конце таких дней среднее значение по тесту психомоторной бдительности вырастало до 450 миллисекунд.

К счастью, у Маркоры имелось мощное противоядие. В багаже с лабораторным оборудованием у него был припрятан запас военной энергетической жвачки, содержащей 100 мг кофеина, быстро всасывающегося через слизистую оболочку рта. Половина жвачек были настоящими, другая была специально приготовленными плацебо без кофеина. Каждый день после обеда Маркора жевал одну за другой шесть пластинок жвачки, заранее перемешав их так, что даже он не знал, получает ли он в этот день кофеин или нет. Когда он обрабатывал данные после поездки, результаты оказались поразительными: замедление времени реакции между началом и концом дня было полностью устранено в те дни, когда его жвачка содержала кофеин.

Бодрящий эффект кофеина известен, и (мы уже говорим не о кофе как напитке) среди спортсменов распространены таблетки с кофеином[127] — одна из наиболее широко используемых легальных добавок. Но результаты показывают, как, по мнению Маркоры, все сводится к субъективному восприятию усилий. Есть несколько теорий о том, как кофеин повышает силу и выносливость. Некоторые утверждают, что он усиливает сокращение мышц, другие предполагают, что он усиливает окисление жира, обеспечивая дополнительную метаболическую энергию. По мнению Маркоры, самое убедительное объяснение связано со способностью кофеина отключать в головном мозге рецепторы, которые обнаруживают присутствие аденозина — молекулы нейромодулятора, связанной с психологической усталостью. Защита от психологической усталости, в свою очередь, снижает чувство усилия, позволяя вам напрягаться сильнее и дольше.

Как отмечает Маркора, то, что нужно для езды на мотоцикле, может показаться не связанным с типичными испытаниями на выносливость, но требования для мотоциклистов очень похожи на те, с которыми сталкиваются солдаты. В обоих случаях вам нужна сильная концентрация в течение нескольких часов, при этом необходимо выполнять умеренную физическую нагрузку в громоздкой, плохо дышащей экипировке. В обоих случаях даже мелкий промах может оказаться фатальным. В результате большая часть финансирования исследований Маркоры — от кофеиновой жвачки до «тренировки выносливости мозга» — поступает от Министерства обороны Великобритании, которое заинтересовано в способах борьбы как с психической, так и с физической усталостью.

С устойчивым вниманием, которое нужно мотоциклистам-путешественникам и солдатам, тесно связан еще один когнитивный процесс, называемый торможением ответной реакции, или способностью сознательно подавлять свои импульсы. Это один из навыков, которые психолог Стэнфордского университета Уолтер Мишель проверил с помощью своего знаменитого теста на отложенное удовольствие[128] (зефирного теста) в конце 1960-х. Исследователи предложили дошкольникам выбор: забрать одну сладость сразу или две, подождав пятнадцать минут. В течение десятилетий наблюдений дети, которые дольше всех сопротивлялись искушению, получали лучшие оценки в школе, у них был более высокий уровень образования и более низкий индекс массы тела. Другие исследования связывали низкое торможение ответной реакции с более высоким риском таких событий, как развод и даже наркомания.

Никто не проверял, были ли дети, успешно прошедшие тест, более склонны стать чемпионами по выносливости, но должно получиться именно так. Для мотоциклистов и солдат подавление импульсов крайне важно, потому что необходимо подавить желание позволить своему разуму взбрыкнуть, и аналогичная задача стоит перед марафонцами и другими спортсменами на выносливость. Рассмотрим такой пример: если вы сунете палец в пламя свечи, ваша естественная реакция — отдернуть его, как только вы начнете чувствовать жжение. Суть достижения пределов возможного в спорте, требующего выносливости, в том, чтобы научиться подавлять этот инстинкт и держать палец ближе к пламени, причем не секунды, а минуты или даже часы.

Маркора и его коллеги в 2014 году проверили эту идею экспериментально, чтобы исследовать торможение ответной реакции испытуемых[129]. Они использовали методику, называемую задачей Струпа. Та предполагает, что участники исследования видят на экране мигающие слова разных цветов. Нужно нажать определенную кнопку в ответ на каждый цвет. Хитрость в том, что и сами слова обозначают цвета: вы видите слово «зеленый», написанное синими буквами, и нужно преодолеть первоначальный импульс, чтобы нажать кнопку, соответствующую зеленому, а не синему. В ходе исследования испытуемые выполняли задание дважды: один раз с несогласованными словами и цветами, требующими торможения ответной реакции, и один раз с совпадающими словами и цветами в качестве контрольного. В обоих случаях после 30 минут прохождения теста они должны были пробежать на беговой дорожке 5 км в полную силу.

Результаты были очевидны. Хотя испытуемые не осознавали психической усталости, после той версии задачи, которая требовала торможения ответной реакции, они начинали бежать медленнее, уровень усилий на протяжении всего забега оценивали выше и итоговый результат был на 6% хуже. Это говорит о том, что торможение ответной реакции — важный ментальный компонент выносливости, этот ресурс конечен и может истощиться, если вы слишком активно его используете. Чтобы поднести палец к пламени (или сосредоточиться на сложной компьютерной задаче), нужно умственное усилие, и оно так же реально, как и усилие при движении ногами.

Есть расхожее мнение, что лучших спортсменов отличают не только мышцы, но и превосходный разум. С помощью торможения ответной реакции мы можем проверить это, что и решила сделать команда, базирующаяся в Университете Канберры, и Австралийский институт спорта, работающий с Маркорой. Ученые выбрали одиннадцать элитных профессиональных велогонщиков и сравнили их с девятью подготовленными гонщиками-любителями. Все добровольцы прошли две двадцатиминутные гонки на время, и одной из них предшествовали полчаса выполнения теста Струпа, целью которого было довести до истощения функцию торможения ответной реакции. Другая группа — контрольная — должна была в течение десяти минут смотреть на черный крест на белом экране.

Первое интересное открытие заключалось в том, что профессионалы гораздо лучше справлялись с тестом Струпа[130], набирая в среднем 705 правильных ответов в течение тридцатиминутного теста по сравнению с 576 у любителей. К списку измеримых признаков, которые отличают профи от остальных — размер сердца, количество капилляров, питающих мышцы, анаэробный порог и т. д., — добавилась способность к торможению ответной реакции.

Вторым интересным открытием было то, как велосипедисты «проезжали» гонку по завершении теста Струпа. Любители, истощенные умственным усилием во время сосредоточения на мигающих буквах, производили на 4,4% меньшую мощность, чем в контрольной гонке. Профи же не сбавляли темпа. Они могли противостоять психологической усталости (по крайней мере, в тех дозах, что генерировались тридцатиминутным тестом Струпа) и вращать педали так же быстро, как обычно.

Есть два возможных объяснения этим результатам. Первое — профессионалы от рождения превосходно тормозят ответную реакцию и сопротивляются психологической усталости, и именно поэтому они стали элитными спортсменами. Второе состоит в том, что долгие годы тренировок помогают разуму развить способность к сопротивлению психической усталости так же, как тело приспосабливается к сопротивлению физической усталости. Что же верно? Я подозреваю, что оба варианта, и некоторые факты подтверждают идею, что эти черты частично наследуются, но их можно улучшить в процессе обучения. И тут возникает действительно важный вопрос: каков же лучший способ повысить психологическую выносливость? Идея Маркоры, которую он предложил еще в 2011 году на конференции в Батерсте, звучит так: специально разработанные когнитивные задачи, такие как задача Струпа, повторяющиеся снова и снова, позволяют тренировать выносливость мозга, которая может дать спортсменам преимущество. В главе 11 я расскажу о посещении Университета Кента, где провел время в учебном лагере тренировки мозга, а затем практиковал эту технику 12 недель, готовясь к марафону. Маркора также провел серию финансируемых военными испытаний этой техники, и первые результаты говорят о том, что он на пути к чему-то большему.

Исследования, описанные в этой главе, четко показывают, что мы не можем говорить о пределах выносливости, не рассматривая мозг и субъективное восприятие усилия. Но это не обязательно означает, что психобиологическая теория Маркоры верна. Не все признают даже ее новизну. Тим Ноукс, когда я спросил его об идеях Маркоры в 2010 году, отклонил их как незначительную вариацию его модели центрального регулятора. «Единственное различие между нашей моделью и его в том, что все контролируется сознанием», — сказал он.

Различие между сознательным и бессознательным стало предметом ожесточенных споров между двумя лагерями, но оно не так велико, как кажется. С одной стороны, Маркора действительно утверждает, что решение ускориться, замедлиться или остановиться всегда сознательно и добровольно. Но такие «решения», по его признанию, могут быть навязаны вам невероятно высоким чувством усилия. И что особенно важно, они порой подвержены влиянию факторов, которые вы не осознаете. Нагляднее всего это продемонстрировал его собственный эксперимент с подсознательными образами. Ноукс и его коллеги не оспаривают важности усилий, мотивации и сознательного принятия решений. Когда вы бежите марафон, совсем не центральный регулятор предохраняет вас от слишком быстрого бега на первых 100 м (факт, продемонстрированный полными энтузиазма бегунами, которые мчатся со всех ног в начале марафона и позже расплачиваются за это).

Правда, есть серьезные различия между теориями Ноукса и Маркоры, и они наиболее очевидны на пределе полного истощения. Однако такое состояние многим даже не доводилось испытать. Представьте, что, придя в спортзал, вы устанавливаете на беговой дорожке скорость 16 км/ч и решаете бежать сколько сможете. Для большинства людей решение остановиться будет добровольным, поскольку уровень усилия окажется выше, чем они готовы терпеть. Но если вы бежите последние пару километров олимпийского марафона, плечом к плечу с соперником за золотую медаль, то труднее поверить, что бегун, который «опустит руки» первым, сделает это из-за слишком высокого чувства усилия или из-за недостаточной мотивации. Ноукс утверждал, что мозг бегуна подавляет его сознательные желания, задействуя меньше мышечных волокон, чтобы предотвратить повреждение жизненно важных органов, и этот процесс не только бессознателен, но и прямо противоречит его сознательным решениям. Любому, кто участвовал в серьезных соревнованиях, последнее объяснение покажется правильным.

Конечно, есть и другой вариант: при таком сценарии с применением максимальных усилий и мотивации вы подходите к старым добрым физическим ограничениям. А. В. Хилл почти столетие назад назвал бы в их числе мышечную усталость или ограниченное поступление кислорода, которые удерживают вас на последнем километре Олимпийских игр. Когда я только начал планировать эту книгу в 2009 году, она была посвящена Тиму Ноуксу и тому, как его идеи перевернули общепринятый взгляд на выносливость. Затем я открыл для себя работу Маркоры и понял, что никакое объяснение не может быть полным без учета психологии. А потом, копнув глубже, я познакомился с другими физиологами, которые не верят ни одному из них и чьи взгляды на человеческую выносливость все еще живут в наших сердцах, легких и мышцах. Например, физиолог Эндрю Джонс из Эксетерского университета, который помог Поле Рэдклифф установить мировой рекорд в марафоне и чьи результаты лабораторных исследований в рамках проекта Breaking-2 говорят о том, что Элиуд Кипчоге способен пробежать марафон меньше чем за два часа. И я обнаружил, что у них тоже есть веские доказательства, подтверждающие их взгляды.

Кто же прав? Короткий ответ: ученые сейчас борются за это, напряженно и иногда ожесточенно, и конца битве не видно. Более длинный — и для меня более интересный — таков: как показывает приведенное выше сравнение между бегом на дорожке в тренажерном зале и гонками на Олимпийских играх, все зависит от обстоятельств. Далее мы рассмотрим, как специфические факторы, такие как боль, кислород, жара, жажда и питание, определяют ваши пределы в различных ситуациях. Мы столкнемся с факторами, которые, похоже, подтверждают точку зрения Ноукса — например, спортивные напитки, повышающие выносливость, даже если вы их не глотаете. Мы исследуем, действительно ли паникующая мать может поднять машину, чтобы достать из-под нее своего ребенка. И мы увидим, что происходит, когда инъекция в позвоночник временно снимает ограничения, наложенные мозгом, позволяя спортсменам использовать свои мышцы до предела, — мечта, которая может обернуться ночным кошмаром.

Два часа: 30 ноября 2016 года

Бездомный бродяга спит у входа в дом, его грязный коричневый спальный мешок застегнут на молнию до носа, чтобы туда не попали капли моросящего дождя. Рядом с головой, аккуратно спрятанная от непогоды, лежит новейшая, безупречно чистая пара ярких кроссовок Nike с флуоресцентными желтыми шнурками. Я говорю себе: это все, что вам нужно знать о Портленде. Я пробегаю еще несколько кварталов до гостиницы в центре города, принимаю душ и отправляюсь в компании с Дэвидом Уилли в ухоженный мегакампус штаб-квартиры компании Nike World, чтобы узнать, как именно компания планирует представить миру марафон из двух часов на полвека раньше предсказанного мною срока.

Сразу становится ясно, что проект Breaking-2 не мимолетная прихоть отдела маркетинга. Нас проводят через охрану в Лабораторию спортивных исследований Nike[131] — часть здания, которую, как заверяют нас сопровождающие, даже большинству сотрудников Nike строго запрещено посещать. Потом мы проходим по холлу, пол которого выполнен в виде синтетической беговой дорожки, приводящей к настенному панно, стилизованному в виде табло стадиона, на котором застыли цифры «1:59:59»[132]. Около двадцати человек работали над секретным проектом более или менее полный рабочий день в течение почти двух лет. Его общую стоимость компания не раскрывает, но она явно измеряется миллионами, если не десятками миллионов долларов.

Что за наука о преодолении барьеров стоит за этим планом? Как ее ни назови, здесь готовы попробовать. На ряде встреч, которые тянутся до позднего вечера, мы слышим от ведущих физиологов, биомехаников и дизайнеров продуктов компании о том, как долго они шли к тому, чтобы выжать лишние метры из истощенных мышц. Самые безумные идеи (возможно, к счастью) остались за кадром (например, прижать руки к бокам, чтобы сэкономить энергию на ненужных движениях). Испытания с участием бывшего элитного бегуна Мэтта Тегенкампа с использованием специально разработанного эластичного ремня показали измеримый рост эффективности, но «он не стал бы это носить», как говорит нам директор лаборатории Мэтью Нерс. Это выглядело как эпизод из фильма «Три комика». А команда разработчиков обуви предложила максимально облегченные «шиповки для марафона», включая один из прототипов, где почти отсутствует пятка ради экономии веса. Была только одна проблема: бегуны, которые пробовали эту модель, ненавидели ее.

В конце концов команда сосредоточилась на пяти ключевых областях: отборе лучших спортсменов, подборе оптимальной трассы и условий, выполнении тренировочной программы наилучшим образом, обеспечении правильного питания и гидратации, а также разработке ультрасовременной обуви и одежды. Каждый пункт позволяет сделать выводы, как можно улучшить рекорд Денниса Киметто, равный 2:02:57. Иногда выгоды, по общему признанию, незначительны. Переход от свободных шорт к «велосипедкам», добавление отверстий на майке и приклеивание аэродинамической ленты на голени — новшества для марафонца, которые, по словам физиолога и специалиста по спортивной одежде Дэна Джудельсона, сэкономят «от одной до шестидесяти секунд на дистанции». «Но даже секунда важна. Было бы печально не попробовать все и пробежать дистанцию за 2:00:01», — говорит он.

Гораздо больше преимуществ дают два источника. Во-первых, появилась новая обувь, с очень толстой и поглощающей удары подошвой из продвинутой пены. Эта подошва, созданная вопреки современным представлениям, бьет все предыдущие рекорды по легкости и упругости. В нее встроена изогнутая пластина из углеродного волокна, добавляющая достаточно жесткости, чтобы избежать потерь энергии, которые были бы неизбежны при беге на такой похожей на зефир подошве. Внешние тесты, тайно проведенные в Университете Колорадо[133], показывают, что обувь повышает эффективность в среднем примерно на 4%. Это ошеломляющая цифра, которая вызовет ожесточенные споры, когда обувь будет представлена публично. Люди либо не поверят, что такое возможно, либо поверят, но скажут, что такую технологию нужно запретить. На данный момент обувь не нарушает никаких существующих правил[134] — и я впервые начинаю серьезно задумываться о том, что миссия Nike имеет шанс на успех.

Второй важный фактор — драфтинг. В своем анализе 2014 года я утверждал, что потеря от преодоления сопротивления воздуха (даже в спокойный день) может составить 100 секунд на двухчасовой марафон[135]. Это может показаться преувеличением, пока вы не вспомните, что бегуны поддерживают темп около 2:50 на километр; для большинства из нас это, по сути, спринт. Исследования, проведенные еще в 1970-х, показали, что бег непосредственно за другим спортсменом может устранить[136] большую часть дополнительных усилий, но на практике трудно бежать, «дыша кому-то в затылок». И чтобы пройти двухчасовой марафон до финиша, вам нужен кто-то (лучше не один), кто сможет преодолеть эту дистанцию за такое время: правила регистрации мировых рекордов запрещают пейсерам сменяться по ходу соревнований. Nike решила отказаться от идеи установить официальный мировой рекорд, чтобы пригласить большую команду пейсеров, которые будут меняться во время забега и задавать темп избранному бегуну до самого финиша.

Все это, конечно, не важно, если спортсмены, участвующие в гонке, не находятся в форме, близкой к уровню мирового рекорда. Команда проекта Breaking-2 вместе с экспертами — сторонними консультантами, такими как Эндрю Джонс, — потратила полтора года на то, чтобы привести лучших спортсменов в мире в лабораторию для всестороннего тестирования по трем ключевым параметрам: VO_2max, экономичность бега и анаэробный порог, которые Майкл Джойнер выделил в 1991 году.

Джонс, опрятный валлиец с мягким голосом, возможно, более всего известен своей работой с великой бегуньей на марафонскую дистанцию Полой Рэдклифф, которую он начал консультировать, когда она была не по годам развитым подростком, а он — аспирантом. В 2002 году, когда Рэдклифф готовилась к дебюту в марафоне, он сказал ей, что она готова пробежать за 2:18, — это смело, ведь мировой рекорд на тот момент составлял 2:18:47. В Лондоне она пробежала за 2:18:56. Позже в том же году, перед Чикагским марафоном, он предсказал результат 2:17. Она пробежала за 2:17:18. Наконец, следующей весной ее лабораторные тесты показали 2:16 — и она пробежала за 2:15:25 в Лондоне, это до сих пор остается мировым рекордом[137]. А. В. Хилл был бы горд.

Опыт общения Джонса с Рэдклифф дает ему — и мне, когда я слушаю его выступление на пресс-конференции в Бивертоне, — уверенность в том, что тестирование на беговой дорожке может предсказывать результаты, кажущиеся невероятными. Но он также выделяет другие необходимые нематериальные активы. «Ее способность терпеть боль была беспрецедентной», — говорит он. В дополнение к тестированию на беговой дорожке, пробным пробегам на трассе и детальному анализу истории выступлений спортсменов в соревнованиях команда Breaking-2 оценивала их личные качества по многим параметрам. Они рассматривали их амбициозность, реакцию на сложные задачи и другие особенности восприятия и мировоззрения, которые могли бы помочь им выполнить или провалить миссию.

Три человека, которых они выбрали, находятся здесь, в Бивертоне, для прохождения дальнейшего тестирования и начала подготовки к забегу. Разношерстная компания. Тридцатидвухлетний Элиуд Кипчоге — действующий олимпийский чемпион, обладатель третьего в истории результата в марафоне и лучший марафонец планеты на данный момент. Тридцатичетырехлетний эритрейский бегун Зерсенай Тадесе — мировой рекордсмен в полумарафоне и, согласно более раннему исследованию, один из самых экономичных бегунов, которых когда-либо тестировали в лаборатории. Лелиса Десиса — двадцатишестилетний эфиоп, двукратный победитель Бостонского марафона, доказавший, что он серьезный соперник в очных соревнованиях.

В следующие несколько дней мы наблюдаем, как команда исследователей изучает темп спортсменов. Один за другим они бегают в холодной камере, при температуре 10°C, в шортах и майке, с восемью беспроводными термометрами, прикрепленными к разным частям тела. Так оценивается их реакция на холодную погоду, которая прогнозируется в день забега. Бегуны пробуют разные варианты обуви, а ученые измеряют эффективность, чтобы определить жесткость пластины из углеродного волокна, подходящую конкретно каждому. Когда Кипчоге на цыпочках с преувеличенной осторожностью ступает на беговую дорожку, один из ученых подходит к задней части тренажера, готовый подстраховать его, если понадобится. Спортсмен всего лишь второй раз бегает на дорожке. Первый раз был во время первоначального отбора, и трудно отделаться от образа Бэмби, крутящегося на льду. Позже Джонс признается, что лабораторные данные Кипчоге были на удивление невыдающимися, вероятно, потому, что ему было очень неудобно на дорожке. Поскольку он олимпийский чемпион, все решили не обращать внимания на посредственные лабораторные данные.

Из-за языкового барьера трудно понять, что думают обо всем этом Тадесе и Десиса. Через переводчиков они смело отвечают на наши вопросы, но мы чувствуем: они считают, что пробежать марафон, уложившись в два часа, будет действительно трудно, однако с помощью (и, вероятно, большими деньгами) от Nike они готовы попробовать. Кипчоге свободно владеет английским и отличается от товарищей. Он говорит так тихо, что вам приходится наклоняться вперед и прислушиваться, но его слова, как и поведение, и аура, которую, как мы с Дэвидом позже признаем, он излучает, показывают спокойную и невозмутимую уверенность. Интересно, это золотая олимпийская медаль придает такую уверенность? Или уверенность позволяет эту медаль завоевать?

Проведя неделю в Портленде, спортсмены разъезжаются по домам — в Кению, Эритрею и Эфиопию. Все трое, как и подавляющее большинство лучших бегунов на выносливость в наши дни, родились, выросли и тренируются на Восточно-Африканском нагорье вдоль Великой рифтовой долины, на высоте по меньшей мере 1800 м над уровнем моря. Разреженный, бедный кислородом воздух на этих высотах затрудняет бег и запускает механизмы адаптации — например, увеличивается количество красных кровяных телец, необходимых для переноса кислорода из легких в работающие мышцы. На самом деле любой, кто родился в этих условиях, приспособлен к более эффективному снабжению кислородом — например, у него увеличен объем легких. И это навсегда. Шалейн Фланаган, имеющая второй среди женщин результат в марафоне[138], [139] в истории США, родилась в Боулдере (высота 1655 м); Райан Холл, самый быстрый из родившихся в США марафонец, вырос в Биг-Беар-Лейк (высота 2058 м).

В конце января команда Nike из двенадцати человек отправляется в двухнедельную поездку, чтобы навестить Кипчоге, Десису и Тадесе там, где они тренируются. Контраст между высокотехнологичной погоней за преодолением пределов и простой жизнью и простыми, но тяжелыми тренировками африканских марафонцев поразителен. «Это сбивает с тебя спесь, когда видишь, как олимпийский чемпион после тренировки набирает ведро холодной воды из колодца», — говорит мне Филип Скиба, один из привлеченных Nike научных консультантов, работающих с командой Breaking-2, когда я звоню ему в Кению.

Цель поездки отчасти в том, чтобы укрепить доверие спортсменов, но на повестке дня также стоит наука. Ведущий физиолог Бретт Кирби и его команда сконструировали импровизированный измеритель скорости ветра, который бегуны могут надеть на себя, чтобы понять, где именно им нужно бежать по отношению к другим, чтобы получить максимальное преимущество при драфтинге. У них есть портативное ультразвуковое устройство, определяющее, сколько углеводов запасено в мышцах ног, которые они задействуют до и после длительных пробежек, чтобы оценить, насколько быстро эти резервы истощаются. И у них есть датчики оксигенации мышц, которые спортсмены носят во время изнурительных тренировок в темпе двухчасового марафона. Эти данные, по словам Джонса, предполагают, что Кипчоге, как Кларенс Демар в Гарвардской лаборатории утомления почти столетие назад, находится в устойчивом состоянии «стабильной физиологии» при беге в этом темпе.

Один из самых актуальных вопросов дня — выяснить, что именно и в каком количестве спортсмены должны пить во время забега. Вместо пунктов питания, расположенных на больших марафонах каждые 5 км[140], команда Breaking-2 планирует ехать рядом со спортсменами на велосипеде, экономя, по их оценкам, около семи секунд каждый раз, когда бегуну потребуется взять бутылку. Кроме того, бегуны будут получать напитки каждые 3 км или около того. Цель в том, чтобы снабжать спортсменов питательными веществами, по 60–90 г углеводов в час, что намного больше их обычной нормы. Это нелегкая задача: по количеству углеводов это все равно что съесть во время забега четыре порции готовых спагетти, поэтому необходима тренировка. Во время одной пробежки длиной 35 км ученые едут за Десисой и периодически предлагают ему попить. На следующий день в ходе обсуждения он сообщает, что по его ощущениям во время пробежки он выпил «много», но на самом деле он выпил только 400 из 1500 мл спортивного напитка, который ему дали.

К концу поездки команда испытывает осторожный оптимизм. Им удалось нащупать брешь в физиологических барьерах — мышцы, кислород, тепло, жажда, питание, — которые стоят между бегунами и двухчасовым марафоном. С точки зрения Кипчоге, происходит более тонкая трансформация. Когда я звоню ему в тренировочный лагерь близ города Каптагат, я спрашиваю, что он делает иначе, чтобы подготовиться к предстоящей задаче. Его последний старт, в конце концов, был победой в полумарафоне со временем 59:44 в Дели, и скоро придется удвоить дистанцию, сохранив темп. По его словам, физическая подготовка не изменится по сравнению с предыдущими годами, но «разум будет другим». Для него это в первую очередь внутренний вызов, и массовый скептицизм по поводу его попытки отчасти показал несостоятельность воображения. «Большинство людей говорили, что они умрут, прежде чем увидят человека, бегущего меньше двух часов, — признается он, когда я спрашиваю, что думают другие бегуны в Кении. — Но я думаю, что докажу им обратное».

Но это будет не просто преодоление физиологических ограничений и проявление внутренней силы. Кипчоге неизбежно придется страдать.

Часть II. Пределы есть

Глава 5. Боль

На Tour de France 2014 года, в труднопроходимых вересковых пустошах Йоркшира Йенc Фогт взялся за работу с самого начала первого этапа[141]. В свои сорок два немецкий велогонщик был самым старшим участником гонки, и он выходил на нее семнадцатый раз подряд, что уже было рекордом. Однако Фогт служил не просто почетным украшением гонки, как могло бы показаться. Он и еще двое участников очень быстро оторвались от пелотона и устремились к первому подъему на этапе. До финиша оставалось еще более 160 км, поэтому вряд ли эти трое смогли бы удержать преимущество. Но именно такие дерзкие решительные атаки и превратили в глазах любителей велоспорта скромного рядового спортсмена Йенса Фогта в культовую фигуру.

На вершине первой горы иллюзий не осталось. Оба компаньона Фогта легко уехали на несколько метров вперед, забрав себе очки в горной классификации на промежуточном финише, и Йенс понял, что уже не сможет соперничать с ними в спринте на следующих подъемах или на финише этапа. Спортивный директор команды по громкой связи предложил Фогту вернуться в пелотон, чтобы сэкономить силы. «Я сказал: “Нет, нет, нет, наоборот! Если я хочу получить майку “горного короля”[142], нужно поработать сейчас”», — вспоминал Фогт после гонки. И он удвоил усилия, обогнал перед следующим подъемом этих двоих и, хотя его в конце концов настигла основная группа, получил майку в горошек и приз самого активного гонщика этапа. Это было классическое выступление человека, который на вопрос датского телерепортера[143], как он справляется с усталостью во время характерных для него отрывов, ответил фирменной фразой «Заткнитесь, ноги!».

Великие велосипедисты часто выделяются благодаря особенностям физиологии или грации посадки, но единственной характеристикой Фогта за всю его восемнадцатилетнюю профессиональную карьеру стала его тяга к страданиям. По мнению журнала Cycling Weekly, его «открытое признание боли как состояния сознания, с которым нужно бороться, подавлять и в итоге преодолевать, отчасти стало причиной, по которой поклонники велоспорта почитают его как самого непреклонного в пелотоне»[144]. Сам Фогт считал, что юность, проведенная в борьбе и стремлении к результатам в суровом большом спорте Восточной Германии, оставила неизгладимый след: «За все эти годы я научился устанавливать болевой порог выше, чем у других людей, — размышлял он в своей автобиографии “Заткнитесь, ноги!”. — Думаю, мой болевой порог на 10–20% выше, чем у большинства. Не знаю, можно ли это научно доказать, но я в этом уверен».

В представлении людей (как и в языке) выносливость и страдания взаимосвязаны. «Без боли нет результата» («No pain, no gain») — девиз многих видов спорта, однако, по словам Вольфганга Фройнда, исследователя из Университетской клиники Ульма в Германии, изучающего болевые ощущения у спортсменов, чаще всего эта идея обсуждается именно в контексте профессиональных видов спорта. Например, по его мнению, у несравненного аргентинского футболиста Диего Марадоны «по крайней мере была иллюзия, что футболист не должен страдать». Велогонщики и другие спортсмены, которым требуется повышенная выносливость, неизбежно сталкиваются с болью, и то, как они с ней справляются, очень тесно связано с тем, насколько хорошо они могут показать себя. В 2013 году Фройнд опубликовал поразительное исследование[145] устойчивости к боли бегунов-ультрамарафонцев, участников гонки TransEurope Footrace. Это своего рода праздник боли, где участники пробегают 4485 км за 64 дня без выходных. Ученый попросил одиннадцать участников опустить руки в ледяную воду на три минуты, после чего они оценили уровень боли в среднем на 6 по десятибалльной шкале. При этом неспортсмены из контрольной группы сдались в среднем через 96 секунд, оценив боль на 10 баллов. Только трое из них завершили эксперимент.

Такие результаты подтверждают, что при прочих равных золотую медаль получает тот, кто готов страдать чуть больше остальных. Фройнд не единственный, кто заметил, что хорошо тренированные спортсмены способны вытерпеть более сильную боль. Другие исследователи показали, что регулярные физические нагрузки, особенно включающие неприятные высокоинтенсивные тренировки, повышают болевую устойчивость. Но связь между тем, что происходит в мышцах, и тем, что вы чувствуете и думаете, оказывается куда менее прямой, чем кажется. «Боль очень многогранна», — говорит глава Лаборатории генетики боли Университета Макгилла доктор Джеффри Могил. Это ощущение, как зрительное восприятие или касание, это эмоция, как злость или печаль, но это и «внутренний импульс», который заставляет действовать, как голод. Для спортсменов роль боли зависит от того, как в конкретной ситуации эти эффекты проявляются вместе. Иногда боль тормозит их, иногда, наоборот, заставляет двигаться к вершине.

Большую часть своей карьеры Фогт страдал ради того, чтобы превзойти достижения лидеров команды — Яна Ульриха на Олимпийских играх 2000 года, Ивана Бассо, Энди Шлека и других на гран-турах[146]. Командная тактика в велоспорте очень сложна, решающее влияние аэродинамики и рельефа трассы на скорость делает неважным время на финише, главное — занятое место. Но есть одно важное исключение — дисциплина велоспорта, в которой исключено влияние внешних факторов. Соревнуясь в ней, надо просто ответить на вопросы: как далеко можно укатить, крутя педали, за 60 минут и насколько сильную боль вы готовы причинить себе, чтобы сделать это? Поэтому понятно (или даже очевидно), что Фогт, размышляя о своем последнем профессиональном сезоне 2014 года, решил сделать своей прощальной гонкой попытку установить рекорд мира в часовой гонке (в которой определяется, какое расстояние гонщик может преодолеть на велотреке за 60 минут). «Красота этой гонки заключается в простоте[147], — объяснил Фогт. — Один велосипед, один гонщик, одна передача. Здесь нет тактики, нет товарищей по команде, нет бонусных секунд на финише. Часовой рекорд — это как раз о том, сколько боли можно вынести! Это час истины».

Первый официальный часовой рекорд[148] — 35,325 км — был установлен в 1893 году на историческом велодроме Буффало в Париже (названном так в честь цирка Буффало Билла, который давал представления на этом самом месте). Первым рекордсменом стал известный журналист и импресарио Анри Дегранж, через десять лет основавший гонку Tour de France. В последующие годы стремление поставить новый часовой рекорд стало обычным явлением для желающих прославиться в спорте. Этот заезд стал источником множества разных историй: о двух французах, которые по очереди били рекорд пять раз за три года до Первой мировой войны, всегда стараясь сделать так, чтобы следующие попытки (и сопутствующие награды) оставались досягаемы; о невероятном заезде итальянской звезды Фаусто Коппи в 1942 году в Милане посреди хаоса и бомбежек Второй мировой войны; о неофициальном рекорде Жака Анкетиля в 1967 году, незасчитанном, потому что его попросили предоставить мочу после гонки для проверки на наркотики — нововведение для того времени — и получили возмущенный отказ.

Самый знаменитый рекорд[149] установил в 1972 году бельгиец Эдди Меркс — величайший гонщик, по мнению поклонников этого вида спорта, — завершив превосходный сезон. Часовой бросок Меркса в условиях разреженного воздуха Мехико в конце октября стал его сто тридцать девятой гонкой в том году. При этом он выиграл пятьдесят одну из них, включая победы в общем зачете Tour de France и Giro d’Italia. Только благодаря тому, что он стер седлом кожу во время Tour de France, он отклонился от строгого графика, и у него появилось время подготовиться к рекордному заезду.

Меркс решил, что раз он не поленится и проделает долгий путь на высокогорный велодром со специально собранным трековым велосипедом, по ходу гонки можно будет поставить мировые рекорды на более коротких дистанциях. «Отлично, — ответил он друзьям, предупреждавшим о том, что стартовать придется неблагоразумно быстро. — Наверное, мне будет очень тяжко на первых километрах». Так и вышло. После нескольких дней отсрочки из-за проливных дождей Меркс стартовал так быстро, что миновал отметку 1 и 5 км с результатами мирового класса, а также установил новые мировые рекорды на 10 и 20 км, а ведь он не проехал еще и полпути. Он начал замедляться с каждым кругом, все больше испытывая боль. В итоге он проехал 49 431 м — на 778 м больше предыдущего рекорда, установленного датским велогонщиком Оле Риттером. Когда Меркс слез с велосипеда, по словам спортивного журналиста Майкла Хатчинсона, он был разбит: «Он не мог двигаться и говорить. Когда ему удалось связать несколько слов, он сказал, что чувствует себя отвратительно. Это может понять только тот, кто совершил что-то подобное».

Если посмотреть архивную запись заезда Меркса, станет ясно, что ему действительно было больно. Но страдал ли он больше Риттера? Или больше Лагранжа за восемьдесят лет до того? Или больше, чем британский журналист и велосипедист Саймон Асборн[150], который в 2015 году проехал 42 879 м и написал материал про часовую гонку (по его словам, мучения были сродни «смерти без умирания», и еще несколько дней после заезда он чувствовал себя так, как будто он стал на тридцать лет старше)? Или чем любой человек с улицы, если бы его попросили час крутить педали изо всех сил? Здесь есть доля истины, как в любой народной мудрости.

Одним из первых восприятие боли у спортсменов[151] исследовал Карел Джийсберг, психолог из шотландского Стерлингского университета, который в 1981 году вместе со своим студентом опубликовал авторитетную научную статью в British Journal of Medicine. Джийсберг провел несколько тестов, связанных с болевыми ощущениями, на тридцати пловцах шотландской национальной сборной и сравнил результаты с исследованием тридцати пловцов-любителей и двадцати шести неспортсменов. Согласно протоколу исследования, на руки испытуемым надевали манжеты (как для измерения давления), чтобы перекрыть кровообращение, а затем просили каждую секунду сжимать и разжимать кулак. «Болевой порог» определялся количеством сокращений, после которого появлялось ощущение, определяемое испытуемыми как боль, а не просто дискомфорт; «устойчивость к боли» определялась как общее число сокращений до того, как испытуемый сдавался.

Первые результаты показали, что болевой порог одинаков во всех трех группах, начиная примерно с 50 сокращений. И как, несомненно, подтвердил бы Меркс, даже у лучших спортсменов нет иммунитета к боли: они подвержены ей так же, как и все. Но есть существенные различия в устойчивости к ней: пловцы из национальной сборной выдерживали в среднем 132 сокращения, прежде чем начинали просить пощады, любителям удалось сделать 89, а тем, кто не занимается спортом, — 70. Эта разница, по мнению Джийсберга, наверняка обусловлена систематическим присутствием довольно сильной, но кратковременной боли во время тренировок, с которой спортсмены справляются, возможно, при участии химических веществ мозга, таких как эндорфины, а может, просто благодаря психологическим механизмам, позволяющим справляться с трудностями. «Получается, — сухо отметил он, — что высоко мотивированный спортсмен испытывает странное удовлетворение от боли».

Дальнейшие исследования подтвердили это: спортсмены, особенно те, кому требуется особая выносливость, всегда готовы терпеть сильную боль. Как и исследование Вольфганга Фройнда с участием бегунов в TransEurope, эти результаты неизбежно вызывают вопрос о яйце и курице: великие спортсмены учатся терпеть более сильную боль или их достижения — следствие природной высокой устойчивости к ней? Безусловно, истина где-то посередине, но любопытное примечание к результатам, полученным Джийсбергом, указывает на первый вариант. Он повторно провел эксперимент на профессиональных пловцах три раза в разное время года и обнаружил, что большую устойчивость к боли они показали в июне, в разгар летнего соревновательного сезона, а меньшую — в октябре, после завершения сезона и отдыха. Промежуточный результат наблюдался в марте, в обычный тренировочный период.

Сезонные колебания устойчивости к боли показывают, что она связана с типом нагрузок. Именно это подтвердили Мартин Моррис и Томас О’Лири[152] из Университета Оксфорд Брукс в 2017 году. Они использовали тот же подход, что и Джийсберг: участники должны были сжимать кулак при ограниченном кровоснабжении руки до, во время и после шестинедельного тренировочного периода, на протяжении которого добровольцы выполняли либо непрерывные заезды средней интенсивности, либо высокоинтенсивные интервальные тренировки. Программы включали примерно равнозначный объем работы, и в обеих группах участники одинаково повысили физический уровень, что подтвердили показатели VO_2max и анаэробного порога.

Однако результаты различались по двум важным показателям. Во-первых, устойчивость к боли выросла на 41% в группе, где выполняли высокоинтенсивные тренировки, а при средней нагрузке участники не увидели изменений. Это говорит о том, что простое улучшение физической формы не повышает волшебным образом болевой порог. Важно, как именно вы набираете физическую форму. Вы должны страдать. Во-вторых, несмотря на похожие показатели улучшения формы, участники той группы, где выполнялись высокоинтенсивные упражнения, значительно сильнее повысили результаты. Это подтвердили несколько тестов, в которых участники делали упражнения разной интенсивности до отказа. В одном из них группа, выполняющая интервальные упражнения, продержалась в седле на 148% дольше, а в группе, тренирующейся со средней нагрузкой, улучшение составило 38%. Интересно, что повышение невосприимчивости к боли вело к улучшению показателей в тесте на велоэргометре до отказа. Выходит, велосипедисты, научившиеся справляться с болью в тесте с манжетой, позже могли ускориться на своем «железном коне».

Это очень важный результат: боль на тренировках помогает выдерживать дольше в тесте с манжетой, а выносливость в нем предполагает, что спортсмен лучше выступит в гонке. Конечно, у многих эта связь проявляется на уровне интуиции. Например, триатлет Джесс Томас научился использовать массаж глубоких тканей для тренировки переносимости боли: «Когда мне дико больно[153], — объясняет он, — вместо того чтобы останавливать боль, я стараюсь ее принять, ощутить ее как можно сильнее». Исследование Морриса и О’Лири нужно повторить в других группах и других условиях, тогда их можно будет считать полностью подтвержденными. Но есть предположение, что по крайней мере у спортсменов-любителей устойчивость к боли — одновременно и качество, которое можно натренировать, и фактор, ограничивающий выносливость. И тут возникает вопрос для будущих исследователей: можно ли научиться двигаться быстрее, натренировавшись лучше выносить боль, или лучше просто блокировать ее?

Красота рекордов в часовой гонке отчасти в простоте. Но даже самую простую идею можно задушить бюрократическими правилами и директивами, которые на первый взгляд представляются случайными. После того как в 1990-х, благодаря достижениям в области аэродинамических качеств конструкции велосипедов и положения гонщиков, за три года удалось улучшить рекорд на 10%, до 56 км, Международный союз велосипедистов (известный под французским сокращением UCI) принял решение закрутить гайки. В 2000 году они «стерли» все записи из Книги рекордов Гиннесса и восстановили Эдди Меркса в качестве рекордсмена, заявив, что в дальнейшем все попытки придется делать на велосипедах времен Меркса, с проволочными спицами и рамами из труб круглого сечения.

Одним из самых любопытных новых условий было то, что у полотна трека мог находиться только один человек, дающий гонщику, пытающемуся установить рекорд, информацию о том, как проходит гонка. Еще одно — запрет на современные средства хронометража, включая наручные часы. Эти два сюрприза, не прописанные ни в одном своде официальных правил, чиновник из UCI преподнес ничего не подозревающему спортивному журналисту и успешному гонщику Майклу Хатчинсону за несколько мгновений до начала его собственной часовой гонки в 2003 году. Гонщику также не разрешили надеть пульсометр, и даже цифровой счетчик кругов рядом с дорожкой был отключен, что Хатчинсон обнаружил только после того, как начал заезд. Иными словами, у спортсмена не было возможности понять, сколько он проехал, сколько длится заезд или объективно оценить реакцию своего организма. Ощутив беспомощность перед этими неожиданными ограничениями, он отказался от попытки через 40 минут.

Эти и другие правила более десяти лет убивали интерес к рекорду, пока UCI в 2014 году снова не ослабил ограничения. Именно удачный расчет времени и позволил сорокачетырехлетнему Фогту установить рекорд перед тем, как уйти из большого спорта, хотя он уже давно был не в лучшей форме. Ему позволили использовать современный велосипед для индивидуальной гонки с раздельным стартом, чтобы побить ретрорекорд, который к 2014 году всего на несколько сотен метров превышал достижение Меркса 1972 года. Но большинство ограничений получать обратную связь оставалось в силе, как-то: допуск только одного информатора на трек, запрет на измеритель мощности и пульсометр и т. д. Даже взгляд на табло на стадионе потребовал бы изменить аэродинамическое положение во время езды. Идеальная поездка напоминала бы плавание в камере сенсорной депривации в течение 60 минут. Чтобы оценить свои усилия и ехать на пределе возможностей, Фогт должен был принять боль, почувствовать и «прочесть» ее, как тщательно откалиброванный спидометр.

Идея, что боль порой полезна, очевидна не сразу. Какой велосипедист, пловец или бегун не пожелал бы избавиться от боли, которую чувствует в середине гонки? И, безусловно, верно, что, по крайней мере в некоторых случаях, блокирование боли повышает выносливость. В 2010 году группа исследователей под руководством Алексиса Може, работавшего тогда в Университете Эксетера в Великобритании, показала: если ввести хорошо тренированным велосипедистам 1500 мг ацетаминофена или старого доброго парацетамола[154], результат в гонке на 10 миль (16 км) улучшался примерно на 2% по сравнению с теми, кому кололи плацебо. Велосипедисты, находящиеся под действием лекарства, могли достичь более высокой частоты сердечных сокращений и продолжать крутить педали, несмотря на более высокий уровень лактата в крови, а их воспринимаемое усилие оставалось таким же, как и во время езды на плацебо. Как утверждали исследователи, меньшее ощущение боли облегчало это усилие, позволяя велосипедистам приблизиться к своим истинным физиологическим пределам.

Это одно из «новых» лабораторных открытий, которые были общепринятыми в пелотоне примерно со времен «пенни-фартингов»[155]. Первые обладатели часового рекорда не стеснялись фармацевтической помощи. Когда Фаусто Коппи, установившего рекорд в 1942 году, спросили, принимал ли он лекарства во время своей карьеры, он ответил: «Да, когда это было необходимо»[156]. А когда именно? «Почти всегда». Коппи, как и Жак Анкетиль поколением позже, полагался в основном на препараты, которые дают мгновенный толчок. Но и обезболивающие тоже сыграли роль. Француз Роже Ривьер[157] установил часовые рекорды в 1957 и 1958 годах, а всего через два года, мчась вниз по крутому спуску во время Tour de France, потерял управление, кувырнулся через низкую стену, пролетев 18 м, и упал в овраг. В результате два позвонка оказались сломаны, а гонщик остался парализованным на всю оставшуюся не столь уж долгую жизнь (он умер от рака в сорок лет). Врачи якобы обнаружили обезболивающее в его карманах и крови. Сначала он утверждал, что у него отказали тормоза, но позже признался, что принял сильнодействующий препарат, притупляющий боль. По словам одного из друзей Ривьера, он был настолько «отморожен», что не мог давить на тормоза.

Есть и другие причины не избавляться от боли совсем. В серии экспериментов, начавшихся в 2009 году, исследователь Маркус Аманн, работавший тогда в Университете Висконсина, изучал, что происходит с велогонщиками, если они вообще не чувствуют боли. Аманн и его коллеги вводили средство, блокирующее нервы[158], в позвоночник добровольцев, предотвращая передачу сигналов от мышц ног к мозгу, и просили их проехать 5 км на велотренажере в полную силу. Эффект впечатлил исследователей. Участники получали способность, о которой мечтают многие спортсмены, — крутить педали со всей мочи, не чувствуя боли. Они воспользовались ею и довели себя до полного изнеможения. К концу эксперимента гонщики не могли самостоятельно сойти с велосипедов. У некоторых не вышло даже оторвать ноги от педалей, и, как вспоминает Аманн, «ни один из них не мог ходить».

Но результаты выявили и иной, неожиданный факт: несмотря на свой временный статус сверхлюдей, из-за рваного и чрезмерно взвинченного темпа испытуемые преодолевали дистанцию не быстрее, чем после инъекции плацебо. «Поначалу они всегда чувствуют себя превосходно, — объясняет один из коллег Аманна Грегори Блейн. — Они как будто летят. Но мы знаем, что они разобьются». Безумно быстро стартовав после блокирующей инъекции, велосипедисты постепенно начинают замедляться. На полпути они еще чувствуют себя великолепно, но выглядят озадаченными, поскольку ноги уже не реагируют на сигналы мозга. Они непреднамеренно крутили педали слишком сильно в начале теста, и их мышцы отказали (об этом мы поговорим подробнее в следующей главе, как и о других результатах работы Аманна). Иначе говоря, не чувствуя боли, они не способны самостоятельно регулировать темп.

Было бы неплохо, чтобы эта история оставалась похожей на складную сказку о Златовласке[159], где немного дискомфорта необходимо, чтобы двигаться вперед, но слишком сильная боль начинает вас тормозить. Однако по мере того, как ее роль в упражнениях на выносливость привлекала все больше внимания исследователей, течение истории делало неожиданные повороты. В 2013 году Алексис Може, который провел первое исследование влияния обезболивающих и несколько последующих по этой теме, обратился к онлайн-журналу Frontiers in Physiology[160] с призывом к действию. Усталость часто изучается в лабораторных условиях с помощью тестов «до отказа»: устанавливается темп или выходная мощность, и испытуемый едет на велосипеде или бежит, пока не сдается. Но в реальной жизни, по словам Може, мы не просто бежим к моменту, когда уже не сможем этого делать: мы рассчитываем силы, чтобы двигаться как можно быстрее, но не до полного истощения сил. Этот процесс управления усталостью в течение долгого времени скорее похож на пытку на дыбе, чем на гильотину, и большое значение здесь приобретает управление болью. Неслучайно, как утверждает Може, она «часто упоминается спортсменами, тренерами и комментаторами, но ее исследованиям уделяется странно мало внимания».

Чтобы исправить эту оплошность, Може призвал глубже исследовать «взаимосвязь усталости и боли», в частности использовать «новые нейрофизиологические методы» для модификации боли. Причина заключается в том, что даже такие, казалось бы, точные результаты исследований, как эксперимент с обезболивающим, можно интерпретировать по-разному. Парацетамол, в конце концов, вдобавок помогает при лихорадке. Не исключено, что все его возможности по повышению выносливости — следствие его способности бороться с перегревом организма, а не болеутоляющего эффекта. Невозможно быть уверенным ни в чем.

Следуя своему совету, Може начал экспериментировать с другими способами изменения боли. В одном исследовании он попробовал два разных способа применения электрического тока непосредственно к мышцам: транскутанную электрическую нервную стимуляцию (Transcutaneous electrical nerve stimulation, TENS) и интерференционный ток (Interferential current, IFC)[161]. Оба метода хорошо известны в физиотерапии, но ни один не подкреплен надежными доказательствами[162]. Их способность блокировать боль опирается на «теорию ворот», впервые предложенную в 1960-х. Если вы ударились голенью о стул, вашим первым инстинктом будет потереть ушибленное место рукой. Почему? Потому что безболезненное ощущение от трения конкурирует с болью от ушиба, передаваясь по тем же нервным сигнальным путям, которые сообщают это ощущение в мозг. Чем больше вы трете, тем меньше пропускной способности остается для болевых сигналов. TENS и IFC представляют собой, по сути, сверхэффективную форму растирания, предназначенную для запуска безболезненных нервных сигналов, которые вытесняют болезненные.

В 2015 году на конференции по исследованию выносливости в Университете Кента (где Може сейчас работает в группе исследования выносливости) были представлены первоначальные выводы. Почти к всеобщему удивлению Може признался: «Честно говоря, я правда не ожидал, что произойдет что-то особенное. И TENS, и IFC, примененные в области бицепса, значительно увеличили время до отказа у участников эксперимента, выполнявших сокращение мышц рук, а в контрольной группе, где применялось фиктивное воздействие, этого не произошло. Интересно то, что мы не обнаружили никаких изменений в оценке воспринимаемой нагрузки». Предыдущий опыт показывает, что трудно разделить ощущения боли и усилия во время тренировки, которые большинство из нас считают однородными, но в этом случае улучшение выносливости, казалось, было явно связано с подавлением боли, а не с восприятием нагрузки.

Вероятно, изучив главу 4, вы догадались, что Маркора, коллега Може из Кентского университета, придерживается иного взгляда на относительную важность боли по сравнению с усилием. На той же конференции Маркора представил свои данные о первичности усилий[163]. Во-первых, чтобы установить диапазон возможной боли, он и его коллеги Уолтер Стайано и Джон Паркинсон попросили добровольцев пройти холодовый прессорный тест. Это стандартный протокол, используемый в исследованиях боли (например, исследование ультрабегунов, проведенное Вольфгангом Фройндом и обсуждавшееся выше): вы опускаете руку в ведро с ледяной водой и держите ее там как можно дольше, периодически оценивая свою боль по шкале от 0 до 10. Как правило, она нарастает постепенно до тех пор, пока не достигнет невыносимого уровня при оценке 10, а затем вы убираете руку.

Пока в сознании участников исследования живы переживания максимальной боли, их просили крутить педали в умеренно напряженном темпе до отказа. Во время теста они снова оценивали боль по шкале от 0 до 10 и усилие по шкале Борга от 6 до 20. Примерно через двенадцать минут, когда велосипедисты полностью теряли силы, их оценки составили в среднем 4,8, что соответствует умеренной боли. При этом оценки усилий составили в среднем 19,6, что соответствует ожидаемому уровню. Кажется, что главную роль здесь играло чувство усилия, а не боль.

Как же согласовать эти на первый взгляд противоречивые результаты? Во-первых, надо убедиться, что вы говорите об одном и том же, когда используете слово «боль». Може и Маркора объединились[164], чтобы опробовать форму электрической стимуляции мозга под названием tDCS (транскраниальная стимуляция постоянным током), в ходе которой слабый ток пропускается непосредственно через разные области мозга, чтобы изменить возбудимость нейронов. В последние годы поднялась шумиха по поводу того, что у tDCS есть потенциал для стимуляции обучения, улучшения настроения, двигательных функций и даже (как мы увидим в главе 11) выносливости. Когда стимуляция направлена на моторную кору головного мозга, она проявляет болеутоляющие свойства, что и интересовало Може и Маркору.

Они провели два параллельных эксперимента с использованием tDCS: первый был заездом в полную силу до отказа на велотренажере, а второй — восьмиминутным холодовым прессорным тестом. В обоих случаях испытуемые выполняли каждый тест трижды: один раз с настоящими tDCS, второй — с фиктивным без электрического тока и третий раз вообще без tDCS. В холодовом прессорном тесте стимуляция мозга приводила к снижению болевых оценок с самого начала, а окончательные оценки боли были в среднем на один балл ниже (7,4 против 8,4 в фиктивном тесте и 8,6 в контрольном). Но в тесте на велотренажере показатели боли были идентичны во всех трех вариантах. Результаты показали, что с точки зрения мозга боль, которую вы испытываете в экстремальных условиях длительной физической нагрузки, принципиально отличается от той, которую вы испытываете, погружая руку в ледяную воду. Как сказал бы Лев Толстой, все удовольствия одинаковы, но боль у каждого своя[165].

18 сентября 2014 года в 17:30 открылись двери велодрома Суисс в Гренхене, небольшом городке между Цюрихом и Женевой. Это время точно вычислили, чтобы 1600 зрителей за полтора часа до того, как Фогт попытается поставить рекорд, смогли до нужного уровня согреть и увлажнить воздух в помещении. Теплый воздух имеет меньшую плотность и дает некоторое аэродинамическое преимущество, но если он будет слишком теплым, то есть риск, что велосипедист перегреется. Команда Фогта долго и упорно продумывала детали, и результатом тщательной подготовки было его осознание своей способности поставить рекорд. При этом он хорошо понимал, насколько мало у него прав на ошибку: «Можно проколоть колесо. Или стартовать слишком быстро. Может не задаться день. Да что там, можно проколоть колесо два раза».

Именно такие мысли крутились в голове Фогта, когда два ассистента помогали ему в раздевалке натянуть специально сшитый костюм, плотно прилегающий к коже, как шкурка сосиски. Стадион был переполнен, более четырех миллионов любителей велоспорта по всему миру готовились смотреть на него по телевизору, а кто-то настраивал прямую интернет-трансляцию. Несложно понять, почему Фогт испытывал острую тревогу в последние минуты перед заездом. И все же его решающим преимуществом была готовность целый час испытывать пределы собственной устойчивости к боли. Подобно раненному на поле боя солдату или антилопе, загнанной в угол голодным львом, спортсмены в разгар соревнований демонстрируют феномен, называемый «стресс-вызванной аналгезией». Именно благодаря ей они игнорируют изнуряющую боль. Наконец прозвучал выстрел стартового пистолета, и под технопанк-хит группы Republica середины 1990-х Ready To Go («Готов двигаться») Фогт встал в седле и начал крутить педали.

Самые эпичные, достойные героев мифов истории из мира спорта рассказывают о тех, кто бросил вызов боли, чтобы завоевать победу и победить соперников: хоккеист Бобби Баун команды Toronto Maple Leafs забил победный гол в овертайме в финале Кубка Стэнли в 1964 году, несмотря на сломанную в игре лодыжку; Уиллис Рид сошелся на площадке с Уилтом Чемберленом в финале НБА в 1970 году с разорванной мышцей бедра; золотая медаль Керри Струг буквально была заработана ценой опорного прыжка с вывихнутой лодыжкой на Олимпиаде 1996 года. На самом деле игра со сломанной конечностью не такая уж редкость, даже при более низких ставках: квотербэк[166] Philadelphia Eagles Донован Макнэбб сыграл лучшую игру за всю свою карьеру со сломанной лодыжкой в 2002 году; центровой Boston Bruins Грегори Кэмпбелл сыграл в неполном составе команды после того, как ударом шайбы ему сломало малую берцовую кость во время плей-офф в 2013 году; защитник Denver Broncos Дэвид Брутон-младший сыграл еще девяносто пять эпизодов в игре после того, как сломал малую берцовую кость при столкновении в первой четверти игры в 2015 году.

И так поступают не только громилы в полноконтактных видах спорта. На Олимпийских играх в Ванкувере в 2010 году словенская лыжница Петра Майдич[167] поскользнулась во время разминки и упала с трехметровой высоты в каменистый ручей. Не осознав, что сломала пять ребер, она выступила на соревнованиях, преодолевая мучительную боль в отборочном раунде, четвертьфинале, полуфинале (во время которого одно из ребер пронзило легкое, вызвав пневмоторакс) и финале, где она удивительным образом заработала бронзовую медаль. И только потом она наконец отправилась в больницу.

Нет сомнений, что эти спортсмены действительно круты. Но их героизм отчасти обусловлен и обстоятельствами. Представление большинства из нас о боли наиболее полно сформулировал французский философ Рене Декарт в «Трактате о природе человека» 1664 года: вы ударяете молотком по большому пальцу, и это «послание» звенит колокольчиком в вашем мозге. С этой точки зрения существует однозначное соответствие между повреждением или травмой, которую вы перенесли, и болью, которую чувствуете. Проблема в том, что одна и та же травма может вызвать различные реакции у разных людей или даже у одного человека в разное время. Есть и другая крайность: те, кому ампутировали конечность, испытывают синдром фантомной конечности и реальную боль, которая не имеет физического источника.

Начав с наблюдений за ранеными солдатами во время Гражданской войны в США[168], врачи и исследователи боли пришли к выводу, что она в основе своей — субъективный феномен, зависящий от ситуации. Например, стресс, страх и тревога активируют огромный набор химических веществ в мозге, включая эндорфины (опиоиды, произведенные вашим организмом) и эндоканнабиноиды (тоже своего рода наркотик для организма), чтобы притупить или блокировать боль, которая свела бы вас с ума при других обстоятельствах. С точки зрения эволюции у боли есть ценная функция: она приказывает остановиться и дать травме зажить. «Но если вы, преследуемый волком олень, спотыкаетесь и ломаете ногу, — говорит Могил, исследователь боли из Университета Макгилла, — вам нужно забыть об этой боли до поры до времени».

Перелом ноги и попытка поставить новый марафонский рекорд, надо сказать, сильно различаются по характеру и степени причиняемой боли. Палитра боли бесконечно изменчива, и у спортсменов встречается очень широкий спектр ощущений. Даже не ломая ребер, лыжница-спринтер, как, скажем, Майдич, чье выступление в соревнованиях длится менее четырех минут, испытает резкий прилив метаболитов, обжигающих ее мышцы. Бегун на ультрадистанции может часами двигаться в легком на первый взгляд темпе, но в итоге будет хромать и спотыкаться из-за совокупности микротравм в мышцах, от которых при каждом шаге в икрах и квадрицепсах возникают болевые разряды. И где-то между этими двумя крайностями — худшими из обоих миров, по мнению тех, кто в них побывал, — лежит часовая гонка.

Частично ужас подобного часового заезда определяется обстановкой: никакого пейзажа, никаких соперников, изменений темпа, почти никакой внешней обратной связи. Отсутствие возможности отвлечься не дает вам изменить то, как мозг воспринимает боль, — применить психологический эквивалент растирания синяка для прекращения болевых сигналов в мышцы. Но продолжительность этой гонки тоже балансирует на острие физиологического ножа. Есть множество способов провести границу между короткими периодами изнурительной высокоинтенсивной нагрузки и более длительными и приятными усилиями. Один из самых известных — анаэробный порог, точка, в которой вы выполняете упражнение достаточно интенсивно, чтобы уровень лактата в крови начал устойчиво ползти вверх. Совсем свежая концепция — «критическая мощность»[169], или точка, за которой мышцы не могут сохранять устойчивое «стабильное состояние» равновесия, которому придавали такое огромное значение исследователи Гарвардской лаборатории утомления. Для тренированного спортсмена выполнение упражнения в полную силу в течение часа как раз попадает в мучительный промежуток между этими двумя показателями, как объясняет Марк Бернли, физиолог из исследовательской группы выносливости Кентского университета. «Гонщик во время часовой гонки должен работать выше анаэробного порога, но при этом чуть ниже критической мощности. Иными словами, крутить педали, поддерживая самый высокий уровень метаболизма, который все еще остается устойчивым состоянием». Если все сделано правильно, то этот час — в буквальном смысле самый долгий подход болезненной высокоинтенсивной нагрузки, который вы можете выдержать.

В последнем заезде профессиональной карьеры Фогта — короля боли, принявшего мощнейшее испытание силы характера, — самым болезненным оказались потертости от седла из-за неудобной и непривычной аэродинамической посадки. Он начал быстро, проезжая двухсотпятидесятиметровые круги чуть более чем за 17 секунд, и вскоре создал некоторый запас времени, ведь изначально поставленная цель была в среднем 17,9 секунды на круг. Первые десять минут ему было легко; через 20 минут, когда усталость заявила о себе, он слегка сбавил усилия, ища тонкую грань устойчивого состояния. Когда прошла половина времени, он уже так отсидел ягодицы, что начал вставать в седле каждые десять кругов, чтобы снять напряжение, — вопиющая аэродинамическая ошибка для велосипедиста, чьи спонсоры предоставили специальный облегающий костюм, перчатки, защищающие от ветра, и даже носки, минимизирующие сопротивление.

Фогт достаточно сильно опережал график рекорда, чтобы неудобство седла не мешало ему. К моменту, когда он проехал двести кругов, триумфальная песня группы Europe «The Final Countdown» подстегнула его на последний рывок, и рекорд оказался почти у него в кармане. Гордость за свое достижение, радость, что все прошло по плану, облегчение, что все почти закончилось, смешались с грустью от того, что дни его славы сочтены. Наконец прозвучал выстрел, означающий конец часа, и боль, которую он оттеснял на задворки сознания, обрушилась на него: «Болело все. Шея — оттого что я держал голову низко в аэродинамической посадке. Локти — потому что я удерживал верхнюю часть корпуса в определенном положении. Легкие горели от боли и жаждали кислорода. Сердце болело оттого, что постоянно молотило. Спину жгло, а тут еще и задница! Я был в самом логове боли».

Табло показывало 51 110 м, предыдущий рекорд был превышен на 1410 м — почти на милю. Рекорд Фогта продержался шесть недель, потом неожиданно его улучшил двадцатичетырехлетний австриец по имени Маттиас Брэндле, который был моложе Фогта почти на два десятка лет. Рекорд побивали еще три раза в 2015 году, в последний раз это сделал настоящий «тяжеловес», бывший победитель Tour de France и пятикратный олимпийский чемпион Брэдли Уиггинс, поднявший планку до 54 526 м. Изменения правил и предстоящее завершение карьеры позволяли сказать, что результат Фогта был настоящим везением. Но его имя навсегда останется в одном из особых списков велоспорта.

Неужели Фогт действительно страдал больше, чем все остальные? Пока есть много пробелов в исследованиях, но похоже, что лучшие спортсмены действительно подходят ближе к пику боли и остаются там дольше, чем большинство. Однако интереснее сравнить Фогта не с обычным человеком с улицы, а с Уиггинсом и другими представителями элитного пелотона. Исследований, в которых принимали участие по-настоящему великие спортсмены, немного, и они не похожи друг на друга, а данные «с поля боя» получить практически невозможно. Вспомните фотографию Тима Ноукса, на которой изображен олимпийский чемпион-марафонец и бегун, которого он только что опередил на три секунды: неужели серебряный призер позволил вечной славе ускользнуть из рук, потому что ему было слишком больно? Эксперименты, которые провели Алексис Може и Сэмюэль Маркора, пытаясь понять разницу между болью и чувством усилия, наводят на мысль, что боль в большинстве случаев становится предупреждающей лампочкой на приборной доске. Она призывает вас (иногда очень настойчиво) замедляться, и обычно вы прислушиваетесь к этому сигналу, даже не осознавая того. Но это не абсолютный предел. Поэтому надо поискать его и в других местах.

Глава 6. Мышцы

Теплым июльским вечером в 2006 году в Тусоне[170] Том Бойл и его жена Элизабет стояли на повороте с парковки у супермаркета на шестиполосную скоростную магистраль Саут-Колб-роуд. Chevrolet Camaro перед их пикапом с визгом тронулся, чтобы успеть вклиниться в проходящий поток машин, и тут на дорогу обрушился шквал искр. «О боже, — пролепетала Элизабет, — ты видел?» Машина врезалась в велосипедиста, едущего по встречной полосе магистрали, и теперь тащила и пострадавшего, и его велосипед. Бойл выпрыгнул из пикапа и побежал к Camaro, который наконец-то остановился в шести или девяти метрах от него.

Понятно, что было дальше. Бойл увидел велосипедиста, зажатого между передними колесами автомобиля. Им был восемнадцатилетний Кайл Холтраст. «Когда я подошел к машине, — вспоминал позже Бойл, — парень орал во все горло, потому что ему было очень больно». Бойл поднял машину. «Мистер, мистер, выше, еще выше!» — надрывался Холтраст. Когда Бойл поднял машину достаточно высоко, он позвал водителя Camaro, который, выйдя из оцепенения, вытащил парня. Затем Бойл поставил машину и держал Холтраста на руках до прибытия спасателей. Парень выжил, а подвиг Бойла вошел в историю как один из примеров «истерической силы» — многочисленных, но не поддающихся проверке.

Когда ноги не хотят идти дальше, то естественно обвинять именно их. То же справедливо в ситуации, когда вы несете пианино, крутите педали вверх на Альп-д’Юэз[171] или цепляетесь кончиками пальцев за узкую трещину в скале: порой вам кажется, что мышцы на пределе. В долгих испытаниях на выносливость это чувство затуманивается другими ощущениями, занимающими ваши синапсы: у вас колотится сердце, хрипят легкие, уходит сила воли и т. д. При кратковременном максимальном усилии картина четче: либо вы можете поднять машину, либо нет. Именно поэтому такие подвиги, как поступок Бойла, сбивают с толку: в долгих спорах о возможности использовать каждую каплю силы наших мышц такие факты подрывают все знания, которые, как нам кажется, у нас есть.

Конечно, у мышц есть пределы. В XIX веке физиологи пропускали ток через лягушачьи лапки и заставляли их «плясать» до тех пор, пока те не переставали реагировать совсем. И в те лихие времена, когда в университетах еще не появились советы по этике, оставался небольшой шаг к тому, чтобы попробовать подобные эксперименты на людях. Исследователи — например, итальянский физиолог Анджело Моссо, один из первых изучавших умственную усталость (см. главу 4), — пытались сравнить физическую силу, которую участники эксперимента производили сами по себе, с той, которую удалось получить благодаря стимуляции мышц электричеством. Если бы непроизвольные сокращения были сильнее произвольных, это показало бы, что у нас есть своего рода защитный механизм — «центральный регулятор силы», — не позволяющий нам разорвать свои сухожилия и оторвать мышцы от костей. Но методы измерения того времени[172] не позволили однозначно ответить на вопрос.

Имелись, однако, и другие намеки на то, что у нас есть резерв мышечной силы. Например, в 1939 году немецкие исследователи опубликовали результаты экспериментов с недавно разработанным препаратом под названием «первитин», показав, что выносливость в тесте на велосипеде может возрастать втрое без видимых изменений метаболизма или кровообращения. Они пришли к выводу: конечная точка любого действия никогда не бывает абсолютной фиксированной точкой — это, скорее, момент, когда все негативные факторы (например, усталость и мышечная боль) ощущаются сильнее, чем положительные — мотивация и сила воли[173].

Препарат был ранней версией кристаллического метамфетамина, и немецкие военные чиновники проявили живой интерес к результатам его исследования. В том же году его начали получать военные водители[174], участвовавшие во вторжении в Польшу (которое стало началом Второй мировой войны). Позже, убежденные в полезности препарата, нацисты и вермахт очень широко применяли его в войсках в течение всех боевых действий. Только с апреля по июль 1940 года более 35 миллионов таблеток Panzerschokolade («Танкового шоколада») подпитывали европейский блицкриг, порождая устойчивые слухи о нацистской супертаблетке, которая наделяла солдат нечеловеческой силой.

Со временем отчетливо проявились и вредные побочные последствия применения этого средства, и немецкие чиновники в 1941 году ограничили его использование, хотя до конца войны так и не отменили. Он входил в неприкосновенный запас восточногерманской армии до 1988 года.

Том Бойл не был под действием наркотиков, когда поднимал машину, но по его венам бежал адреналин. В конце 1950-х исследователи Мичио Икаи (бывший студент А. В. Хилла) и Артур Штейнхаус провели серию экспериментов, чтобы выяснить, как, находясь на грани жизни и смерти, человек резко увеличивает свою физическую силу. Исследователи дали участникам задание: сгибать предплечье как можно сильнее раз в минуту в течение получаса каждый раз, когда секундная стрелка электрического таймера проходила отметку часа. Согласно их статье в Journal of Applied Physiology, инъекции адреналина произвели статистически незначительное увеличение силы — на 6,5%, таблетки амфетамина увеличили ее более эффективно — на 13,5%. Но еще лучше сработал прием, когда один из исследователей «стоял прямо за ни о чем не подозревающим участником» и стрелял из стартового пистолета 22-го калибра за несколько секунд до момента, когда нужно было сгибать руку. В этом случае зафиксировано среднее увеличение силы на 7,4%.

Эти результаты часто преподносятся как доказательство того, что подвиги сверхчеловеческой силы возможны при определенных обстоятельствах. Однако крайне редко упоминается, что Икаи и Штейнхаус также утверждали, будто наблюдали среднее увеличение силы на 26,5% под действием гипноза, причем эффект во многом сохранялся даже после снятия этого состояния. Сила трансов была так велика, что, когда гипнотизер коснулся скептически настроенного субъекта авторучкой, сказав ему, что это раскаленная докрасна кочерга, «волдырь, появившийся в течение часа, заживал неделю и убеждал в реальности гипноза». Исследователи утверждали, будто увеличение силы произошло потому, что гипноз (как и наркотики или страх) позволил участникам эксперимента победить глубоко укоренившиеся запреты. Например, все детство мать одной «атлетически сложенной, но очень женственной» участницы предупреждала, чтобы та не переусердствовала с тренировками, а в старших классах над ней смеялись, называя ее «Мисс Футбол» за спортивное тело. Гипноз, по словам Икаи и Штейнхауса, позволил ей избавиться от возникших блоков и увеличить свою силу на 50%. Стоит отметить, что более чем полвека спустя эти результаты не удалось повторить в контролируемых условиях.

Есть также ключевое различие между тем, чтобы один раз поднять автомобиль, и «максимально» снова и снова напрягать руку. В 2014 году команда под руководством Исраэля Гальперина из Мемориального университета Ньюфаундленда[175] провела аналогичный эксперимент, в ходе которого испытуемые каждые пятнадцать секунд производили изометрическое сгибание локтя в течение пяти секунд, пытаясь преодолеть сопротивление неподвижного препятствия. Одной группе сказали, что они будут делать шесть сгибаний, другой — двенадцать, а третьей просто сказали продолжать, пока не будет дана команда остановиться. Но когда эксперимент начался, все три группы должны были выполнить упражнение по двенадцать раз. Теоретически инструкции не должны были иметь значения, потому что испытуемых постоянно и недвусмысленно инструктировали не пытаться равномерно распределить силы: каждое напряжение должно было быть максимальным, экономить силы не разрешалось.

На практике, однако, ожидания имели значение. В течение нескольких повторов те, кто думал, что выполняют упражнение шесть раз, сжимали руку намного сильнее, чем контрольная группа, которой было сказано про двенадцать повторений; те, кто не знал, как долго им продолжать, сжимали руку слабее, чем представители двух других групп. Неудивительно, что средняя сила уменьшалась с каждым последующим повтором — до последнего (и шестого, в «обманутой» группе), когда они смогли сделать «финишный рывок» и приложить больше всего сил. В целом картина выглядела очень похожей на U-образную схему, наблюдаемую на примере мировых рекордов по бегу на длинные дистанции (см. выше), и как в моем случае с ускорением на финише на дистанции 5000 м. Даже при коротком подходе, где предположительно мы выкладываемся на всех повторах, когда нам недвусмысленно предписывают не оставлять сил в резерве, мы стараемся распределить силы равномерно. Это открытие помогает объяснить, почему Икаи и Штейнхаус могли использовать скрытые резервы силы, но не объясняет, как человек может поднять автомобиль.

На соревнованиях «Самый сильный человек планеты» 1983 года в Крайстчерче (Новая Зеландия) молодой канадский пауэрлифтер Том Мэги (позже известный как Мегаман во время своей короткой карьеры во Всемирной федерации реслинга) поднял в становой тяге 535 кг местного сыра чеддер: «Достаточно для того, — невозмутимо заявил телевизионный комментатор, — чтобы заполнить огромное количество мышеловок»[176]. Этот подвиг с двумя штабелями сырных голов, соединенных гибкой штангой, расположенной в 45 см от земли, остается рекордным как самая тяжелая подтвержденная тяга — рекорды с использованием стандартных грифов и блинов[177] зафиксированы с меньшими весами. Для сравнения, типичный Camaro, даже если максимально облегчить его для дрэг-рэйсинга, весит не менее 1360 кг[178]. Если мы предположим, что в ситуации жизни или смерти человек способен проявить дополнительную силу, разрыв все равно огромен.

Часто при обсуждении оценки разницы между осознанной и действительно максимальной силой цитируют Владимира Зациорского. Этот эксперт по биомеханике тридцать лет проработал в московском Центральном институте физической культуры, где проводились основные советские научные исследования, связанные со спортом, а затем в начале 1990-х переехал в Пенсильванию. В работе 1995 года «Научные основы и практика силового тренинга» — своего рода библии тренировок, до сих пор считающейся культовой, — Зациорский писал, что большинство может использовать только около 65% имеющейся в теории максимальной силы. Тяжелоатлеты-профессионалы добиваются большего, поднимая более 80% своего максимума на тренировках, а благодаря психологическому напряжению на больших соревнованиях, согласно одному из исследований Зациорского[179], они превосходят свои лучшие результаты на тренировках еще на 12,5%. Подставьте эти значения в истории, и вы обнаружите, что Мэги под устрашающее гудение толпы мог бы поднять еще около сотни килограммов сыра. Но это все равно меньше половины веса Camaro.

Как же Зациорский определял «истинную» максимальную силу своих штангистов? Эта информация либо растворилась в тумане времени, либо похоронена в малоизвестных советских спортивных журналах середины XX века. Некоторые эксперты настроены крайне скептически: французский исследователь Гийом Милле, заведующий Лабораторией нервно-мышечной усталости Университета Калгари, называет цифры Зациорского «абсолютно сумасшедшими». В 2016 году, когда я связался с Зациорским, ему было восемьдесят три года, он уже давно вышел на пенсию и ушел из Университета Пенсильвании, но все еще вел очень активную исследовательскую деятельность. Он числился соавтором не менее семи научных статей, посвященных тонкостям контроля движения, которые были опубликованы с января по сентябрь того года. Но он не мог вспомнить детали о тех цифрах, которые чаще всего цитировали. «К сожалению, — написал он мне по электронной почте, — я не помню, кто первым упомянул эти факты». Это не означает, что цифры не верны. В конце концов, одна из причин, по которой они появляются в столь многих «научных объяснениях» сверхчеловеческой силы, заключается в том, что они звучат правдоподобно. Но правдоподобие — совсем не то же самое, что доказательство.

Никому не удалось однозначно подтвердить или опровергнуть выводы Зациорского, но не из-за малого числа попыток. Идея о наличии у всех нас скрытого запаса мышечной силы получила широкое распространение в начале 1900-х, когда стали популярными эксперименты с электричеством. Как утверждали несколько датских исследователей[180] в 1923 году, «каждый, у кого есть опыт стимуляции мышц электричеством, знает, что так можно добиться сокращений, при которых образуется сила, какую невозможно воспроизвести осознанно». Но на самом деле измерить этот резерв было сложно, потому что при большинстве движений человека задействуются несколько разных групп мышц, и вызваны они разными нервными путями, в отличие от «дергания» одной мышцей, вызванного электрическим током.

Только в 1954 году веселый эксцентричный британский физиолог Патрик Мертон[181] нашел решение этой проблемы. Он зажимал предплечье испытуемого — обычно свое, оставляя другую руку свободной для измерения, — чтобы двигался только большой палец, причем в одном направлении, активируясь приводящей мышцей. Когда он сравнил максимальную произвольную силу большого пальца с силой, создаваемой нарастающей серией постоянных электрических разрядов по связанному нерву, которые повторяются до пятидесяти раз в секунду, он пришел к двум удивительным выводам. Во-первых, сила, создаваемая под действием электрических импульсов, была гораздо ощутимее, а, кроме того, это больно: «Причиненная боль сводится к минимуму, если кожа под стимулирующим электродом не повреждена», — отметил он. Во-вторых, фактическая сила была по существу той же. Иными словами, предполагаемый резерв оказался иллюзией — результатом, по мнению Мертона, который бросил вызов широко распространенному тогда мнению, что «лунатики, люди, страдающие столбняком, конвульсиями или находящиеся под гипнозом, и утопающие исключительно сильны».

Мертон применил новый ход, чтобы подтвердить свои доводы. Его подопытные сами сокращали мышцы большого пальца, а он использовал короткий электрический импульс, чтобы увеличить силу сокращения мышцы. Если естественное сокращение было относительно слабым, сила значительно увеличивалась под действием электрического импульса. Однако при более сильных естественных сокращениях электрическая прибавка становилась все меньше. При максимальных сокращениях кратковременный импульс не прибавлял силы, лишний раз доказывая, что ни одна часть мышцы не осталась неиспользованной.

С тех пор подобные эксперименты повторялись много раз в самых разных условиях. Кроме инициирования мышечных сокращений с помощью электрических ударов, исследователи теперь используют магнитную стимуляцию. Она применяется непосредственно к моторной коре головного мозга, чтобы произвести короткие мышечные сокращения в различных частях тела и выяснить, где и как возникает усталость. Это еще один метод, основанный на использовании более болезненных электрических ударов по собственному черепу, опробованный в свое время бесстрашным Мертоном. В целом, по словам Роджера Эноки, заведующего Лабораторией нейрофизиологии движений Университета Колорадо в Боулдере, современный вывод из результатов этих исследований перекликается с выводом Мертона: большинство здоровых людей могут достичь «степени произвольной активности», близкой к 100%. В лаборатории Марка Бернли в Кентском университете типичные максимальные показатели сокращений четырехглавой мышцы составляют от 92 до 97%, и все показатели меньше 90% говорят о том, что в испытании что-то пошло не так. Иными словами, в нормальных условиях мы используем почти всю силу, которую могут произвести наши мышцы.

Однако есть две оговорки, которые, по словам Эноки, нужно учитывать. Одна из них заключается в том, что нельзя поддерживать стопроцентную активацию бесконечно, поэтому идея скрытого мышечного резерва имеет больше смысла для велосипедистов, гребцов и бегунов, чем для тех, кто перетаскивает пианино. Другая — разница между подергиванием большого пальца и, скажем, поднятием автомобиля или движением, которое требует, на первый взгляд, сложной синхронизированной схемы активации, включающей по меньшей мере тринадцать разных групп мышц. Вероятно, такое сложное действие в реальном мире затрудняет достижение полной произвольной активации во всех соответствующих мышечных группах. А это значит, что в стрессовых ситуациях может открыться резерв, доступный для использования. Эту версию, как говорит Энока, не проверяли, и неясно, возможно ли такое испытание с помощью современных технологий (именно поэтому заявления Зациорского так интригуют).

Если помнить эту оговорку, подвиг Тома Бойла, когда ему удалось поднять автомобиль, становится по крайней мере правдоподобным, особенно если учесть некоторые основные, но часто забываемые аспекты механики. Бойл не отрывал всю машину от земли, максимум — ее переднюю ось, или менее половины веса автомобиля, благодаря рычагу, который образовался, так как он брался за самую переднюю точку кузова. Но даже в этом случае оценка может быть завышена из-за участия подвески автомобиля. Подумайте, что происходит, когда вы меняете запасное колесо: домкрат отрывает только одно колесо от земли, поднимая (по очень приблизительной оценке) четверть веса автомобиля (в случае с Camaro — около 340 кг). И Бойлу, возможно, не нужно было на самом деле поднимать переднее колесо (или колеса) в воздух, чтобы освободить велосипедиста: достаточно было снять часть нагрузки, чтобы водитель мог вытащить велосипедиста из-под машины.

Не зная точных деталей истории, невозможно выяснить, сколько сил потребовалось для этого подвига. Но можно предположить, что 363 кг было достаточно. И Бойл (согласно описанию журналиста Джеффа Уайза) не был слюнтяем: при росте 193 см и весе 127 кг в тренажерном зале в становой тяге он поднимал 317 кг. Добавьте к этому двадцатипроцентный резерв Зациорского для опытных тяжелоатлетов, и вы получите потенциальную «истинную силу» в 380 кг. Из множества историй о сверхчеловеческой силе эта ближе всего к правдоподобию. Что бы ни случилось в тот день, очевидно, что ужас ситуации позволил Бойлу выйти за свои пределы: только вернувшись домой вечером, он заметил, что, поднимая машину, сильно сжал челюсти и сломал восемь зубов.

К тому моменту, когда Стефан Куло[182] добрался до горного городка Доннас, он бежал уже почти тридцать четыре часа. У него за плечами было почти 153 км по головокружительным тропам через вершины и перевалы, опоясывающие Валле д’Аоста — долину на итальянской территории, где встречаются итальянская, французская и швейцарская границы. То потея, то дрожа от холода, он бежал под холодными дождями по долинам, каждая из которых имела свой микроклимат, а солнце поднималось, садилось и снова поднималось. За весь маршрут Куло уже поднялся (и спустился) более чем на 10 км — Эверест с четвертью. А он не пробежал еще и половины дистанции.

Опытный горный бегун Куло, в 2009 году установивший рекорд, когда пересек Пиренеи за десять дней, шел на седьмом месте одного из самых изнурительных ультратрейлов в мире — Tor des Géants («Тур гигантов»). По стандартам мира ультрагонок, которые всему остальному миру кажутся странными, эта гонка на 330 км считается скучной. Хотите чего-то по-настоящему сумасшедшего? Попробуйте двойной декатриатлон Ironman, который начинается с заплыва на 76 км, продолжается 3540 км на велосипеде и завершается бегом на 843 км. На все это вам дается двадцать дней… если доберетесь до финиша. Но суровый рельеф района, где проходит гонка, с извилистыми тропами и набором высот почти 24 км (поскольку маршрут огибает четыре самых высоких горы в Альпах: Монблан, Гран-Парадизо, Монте-Роза и Маттерхорн) отличает ее от других. Перерывов на отдых не запланировано, но участники могут позволить себе поспать пару часов, и лучшие бегуны обычно проходят эту гонку примерно за восемьдесят часов. Если есть гонка, которая выжмет из вас все до последней судороги ваших ноющих квадрицепсов, то это именно она.

На станции помощи в Доннасе Куло остановился, чтобы пополнить запасы воды и немного отдохнуть, но сначала врачи заставили его пройти проверку, занявшую полчаса. При помощи системы биоимпеданса ZMetrix у него проверили композиционный состав тела, медсестра взяла кровь и измерила окружность его бедер и икр, чтобы определить, нет ли воспаления; дальше спортсмен легко прошел компьютерный когнитивный тест, после чего для оценки снижения мышечной силы и способности сознательной активации мышц сделал серию максимальных сокращений мышц ног — с электрической стимуляцией и без; затем у него проверили равновесие — с открытыми и закрытыми глазами — на динамометрической платформе. Пока все это происходило и организм пытался отрегулировать кровяное давление и приспособиться к такой роскоши, как неожиданный отдых, спортсмен потерял сознание. Он уже прошел те же испытания перед стартом и будет проходить их снова на финише — если доберется до него.

Одним из вдохновителей этого жестокого испытания был Гийом Милле — исследователь и опытный бегун на ультрадистанции, который к тому же в прошлом был членом национальной команды по лыжным гонкам. В 2010 году он занял третье место в Tor des Géants. Более десяти лет Милле изучал мышечное утомление, но совсем в ином ключе, чем при коротких максимальных сокращениях. Он пытался количественно оценить и объяснить потерю силы при все более длительных и экстремальных нагрузках: в лыжном марафоне, пятичасовом забеге на беговой дорожке, суточном забеге на беговой дорожке, стомильном ультратрейле на Монблан, а теперь и в «Туре гигантов» в 2011 году. (Исследование, которое Милле проводил в этой гонке, как оказалось, осуществлялось под наблюдением его брата Грегуара — спортивного физиолога из Университета Лозанны, который превзошел достижения Гийома, заняв второе место в гонке в 2012 году.)

Основная мера усталости, которую использует Гийом Милле в своих исследованиях, проста: как уменьшается максимальная сила, которую вы можете произвести определенной мышцей? Неудивительно, но он обнаружил, что сила, создаваемая двумя ключевыми мышечными группами ног, четырехглавой и икрами, снижается по мере увеличения дистанции бега — до некоторого уровня. К тому моменту, как вы будете бежать двадцать четыре часа, мышцы ног станут на 35–40% слабее и больше уже особенно не потеряют. Испытуемые и участники Tor des Géants, которым потребовалось в среднем более ста часов на гонку, в итоге потеряли всего 25% силы ног от той, что у них была до гонки. Этот результат, на первый взгляд, не совсем понятен. «Ладно, — шутит Милле, — то есть если я пробегу 300 км, то устану меньше, чем если пробегу 150 км!»

Это парадоксальное открытие уже намекает на то, что совсем не мышцы ног ограничивают спортсменов, бегающих ультрагонки на выносливость. И есть еще несколько тонких деталей. Данные опытов со стимуляцией мышц электричеством позволяют Милле оценить, какая часть потерь силы вызвана усталостью в самих мышцах, а какая оказывается «центральной», отражающей либо снижение сигнала мозга, либо потери в передаче через спинной мозг. При беге на сверхдлинные дистанции сами мышцы обычно теряют только около 10% способности производить силу, остальные потери — отражение прогрессирующего снижения произвольной активации мышц мозгом. «Мозг способен на большее, но не использует эти возможности», — говорит Милле. Однако, добавляет он, это не обязательно означает, что мозг несет ответственность за такое снижение.

Когда Милле сравнил мышечную усталость от трех часов бега с усталостью после аналогичных по продолжительности езды на велосипеде и лыжной гонки, он обнаружил, что произвольная активация снизилась на 8% при беге, но при езде на велосипеде или лыжах не изменилась. В чем разница между этими тремя видами деятельности? Ударные силы при беге вызывают микротравмы, которые меняют свойства мышц ног, в отличие от нагрузок, где нет ударной составляющей. Произвольная активация по определению подразумевает уменьшение сигналов, поступающих от мозга: она, по-видимому, реагирует на то, что происходит в наших мышцах. У нас есть специальные нервные волокна, которые посылают информацию от мышц в мозг о давлении, жаре, повреждениях, метаболических нарушениях и многих других данных, и мы учитываем ее в дальнейших действиях, даже не осознавая этого. Другими словами, попытка провести четкую границу между усталостью мозга и мышечной усталостью неизбежно приводит к чрезмерному упрощению процесса, поскольку они неразрывно связаны.

Возможно, важнее то, что связь между усталостью ног — центральной или периферической — и фактическими результатами гонки далеко не так однозначна. «Ладно, я теряю 40% максимальной силы, — говорит Милле, — это объясняет, почему моя скорость снижается? Нет… по крайней мере, не напрямую». Если вы бежите гонку на 160 км, то скорость, с которой вы пройдете отметку 150 км, потребует гораздо меньше, чем 60% максимальной мощности работы мышц. Если из-за дерева на вас набросится медведь, вы обнаружите, что по-прежнему можете бежать очень быстро, а значит, независимо от того, что диктовало ваш темп, это не было связано с неспособностью мышц производить больше силы. Это то же наблюдение, которое Маркора сделал в исследовании 2010 года, когда говорил о превосходстве разума над мышцами (см. выше): его испытуемые крутили педали, производя 242 Вт до тех пор, когда уже не могли продолжать, но каким-то образом смогли «выжать» 731 Вт в пятисекундном спринте. В момент отказа в длительном испытании на выносливость ноги не хотят работать, но не теряют эту способность.

Итак, если это не мышечная усталость, то что же? И Маркора, и Милле утверждают: множество факторов влияют на решение мозга ускорить, замедлить или остановить процесс. В ультрагонках, таких как Tor des Géants, востребованы непопулярные таланты — например, способность поглощать огромное количество калорийной пищи и бежать дальше без рвоты. Если вы не можете этого, вашим ограничивающим фактором станет «пустой топливный бак». В гонках по горам процесс возникновения микротравм в мышечных волокнах, развивающийся с каждым шагом, усиливается из-за ударных нагрузок в уступающем режиме, когда вы мчитесь вниз по склону (драма, которая разыгрывается в миниатюре на быстром спуске в начале трассы Бостонского марафона каждый апрель). Если ноги не готовы к суровым условиям скоростного спуска, ограничивать вашу скорость будут мышцы, но это произойдет в результате структурных повреждений и связанной с ними боли и потери координации, а не обычной усталости.

В случае Стефана Куло эти и многие другие факторы идеально встретились во второй половине гонки: никаких мозолей, никаких проблем с желудком, ноги продолжали нести его вверх и вниз по горным тропам, не вызывая жалоб. К тому моменту, когда он остановился на три минуты, чтобы выпить пива и съесть твердой пищи в альпийской хижине под перевалом Шампийон на 2740 м, он поднялся на четвертое место и более чем на двенадцать часов опережал свой график по сравнению с предыдущим годом. Когда начались проблемы, Куло не придал им большого значения: ему было слишком жарко. В деревне Боссес он снял футболку, шорты и ботинки и прыгнул в фонтан на пять минут, чтобы охладиться. С наступлением ночи он вернулся на тропу и двинулся дальше. Пришло сообщение, что один из бегунов впереди него дисквалифицирован, и он поднялся на третье место. Новость подбодрила его, но одновременно придала ему ощущение, что нужно торопиться, и он поспешил дальше, несмотря на приступы головокружения и перегрев.

По воспоминаниям Куло, к этому моменту он понимал, что терпит неудачу. Во время спуска к предпоследней хижине, всего в 11 км от финиша, он пять раз сбивался с пути, хотя знал наизусть этот участок. Прибежав, он принял катастрофически неверное решение, отказавшись от еды, горячего питья и постели, предложенной смотрителем хижины, и снова убежал в ночь, выпив только стакан воды, даже не наполнив бутылки с собой. «Я был не в состоянии думать и рассуждать, — говорит он. — Мой мозг работал неадекватно».

Через пятнадцать минут Куло потерял сознание. Он бежал 85 часов и 30 минут, останавливаясь отдохнуть в общей сложности всего на 3 часа и 20 минут. Милле годом ранее сделал нечто подобное: менее трех часов сна во время восьмидесятисемичасовой работы. К концу гонки у него начались галлюцинации, он был не в состоянии отличить бодрствование от сна. Куло повезло меньше, хотя погода, мягкая для здешних мест, действительно была удачной. Он не мог держаться на ногах, но сумел завернуться в легкое, как перышко, спасательное одеяло, не порвав его, и включить фонарь на мигающий режим, а затем набрал номер Милле на мобильном телефоне. Было за полночь, поэтому Милле уже выключил телефон. «На следующее утро, когда я получил сообщение, я думал, что он мертв, — вспоминает Милле. — Голос было едва слышно, как будто кто-то умирал». Через полтора часа на место прибежал другой бегун и завернул Куло в жилет из Gore-Tex и еще одно спасательное одеяло. В конце концов Куло проснулся от сильной тряски — его тормошил врач, которого привел туда проводник; через полчаса бегун уже находился в джипе, на котором его доставили к цивилизации.

«Мы редко можем загнать себя до смерти», — говорит Милле. Такие факторы, как сильнейшая жара, действие лекарств или длительный недосып — вероятный виновник мучений Куло, — могут изменить хрупкий баланс организма, но «мозг защищает нас от нашей способности перебарщивать во всем почти всегда».

Большая часть жизни, конечно, проходит где-то между крайностями: мы не поднимаем автомобили, не бегаем по восемьдесят часов по горам. Где же пересечение между короткими усилиями на пределе работы мышц и длительными испытаниями воли? Чтобы ответить на этот вопрос, норвежский исследователь Кристиан Фройд[183], работавший под совместным наблюдением Гийома Милле и Тима Ноукса, провел серию «гонок» на время продолжительностью три, десять и сорок минут. Они были немного необычными: вместо работы на велотренажере или беговой дорожке испытуемые, пристегнутые к прибору для измерения силы, называемому изокинетическим динамометром, должны были с силой распрямлять колено каждые две секунды. Преимущество установки заключалось в том, что прибор позволял проводить измерение максимальной произвольной силы с дополнительным электрическим стимулом или без него с частотой раз в минуту. Поскольку мышцы восстанавливаются от усталости в течение нескольких секунд, это единственный способ получить надежные показатели, которые не искажаются временем, нужным для того, чтобы сойти с велосипеда и встать на динамометр.

Опубликованные в 2016 году результаты перекликались с некоторыми данными о сверхвыносливости Милле: мышечная усталость доминировала в самых коротких испытаниях, а «центральная» играла все большую роль в длительных. Измерения максимальной силы, проведенные во время долгих испытаний, показали, что усталость самих мышц довольно скоро достигла относительно стабильного плато на уровне около 80% от полной силы, которое сохранялось до тех пор, пока испытуемые не делали «финишный рывок». Это говорит о том, что важность чисто мышечной усталости в длительных гонках (если она вообще была) сильно переоценивалась в предыдущих исследованиях. Если мышцы ваших ног и правда горят в конце часовой гонки, причина в первую очередь в том, что вы слишком резко финишировали.

Самая интересная деталь в исследовании Фройда — темп. В десяти- и сорокаминутных испытаниях, как и в беге на милю, 5000 и 10 000 м, показанных на графике на с. 66, испытуемые ускорялись, чтобы эффектно закончить. При этом в трехминутном испытании они, наоборот, изо всех сил старались удержать начальный высокий темп — неслучайно это почти железное правило в забегах на 800 м, как показывает тот же график.

Текущий рекорд на дистанции 800 м (1:40,91) установил Дэвид Рудиша — высокий худощавый двадцатитрехлетний парень из кенийского племени масаи — на Олимпийских играх 2012 года в Лондоне. Первый круг он пробежал за 49,28 секунды, а второй — за 51,63 секунды, то есть замедлился на 2,35 секунды. Это типично для забегов профессионалов на этой дистанции, согласно анализу графиков мировых рекордов Росса Такера[184]: во всех рекордных забегах, начиная с первого в 1912 году, спортсмены пробегали второй круг в среднем на 2,4 секунды медленнее, чем первый. Только дважды за это время рекорд на 800 м был установлен в забеге, когда спортсмен пробегал второй круг быстрее первого; на более длинных дистанциях наблюдается прямо противоположное. На самом деле трехсекундное улучшение рекорда с 1960-х почти полностью связано с тем, что бегуны быстрее проходят первый круг. Время второго круга остается почти неизменным, что наводит на мысль о существовании какого-то физиологического предела быстрого бега на уставших ногах.

Такие закономерности вряд ли возникают случайно, и данные Фройда дают некоторое представление о том, что происходит. Во время испытаний проводили электромиографию (ЭМГ): ученые прикрепляли электроды на четырехглавые мышцы участников исследования, чтобы измерить электрические импульсы, проходящие от мозга к мышцам, и приблизительно определить, насколько сильно мозг требовал их сокращений. В десяти- и сорокаминутных испытаниях сигналы ЭМГ отражали фактическую силу, производимую мышцами, с резким увеличением как ЭМГ, так и силы ближе к концу испытаний. Но в трехминутных испытаниях картина была иной: сила постепенно уменьшалась, а сигнал ЭМГ увеличивался. В трехминутной гонке (и, вероятно, в беге на 800 м) мозг продолжает требовать спринтерской скорости, когда приближается финишная черта, — мышцы же не в состоянии повиноваться. Если вы ищете общее между ролью мышц в подъеме автомобиля и ролью мозга в беге на сверхдлинные дистанции, то вот хорошее определение: этот мучительный момент наступает примерно на отметке 600 м в беге на 800 м, где вы уже совсем не экономите силы, но все равно чувствуете, что замедляетесь.

Бегуны часто описывают это чувство словом, у которого на самом деле значение немного другое, — «забиться». Например: «Я думал, что выиграю гонку, но на последнем вираже мышцы совсем забились». Это означает, что они твердеют от усталости, что немного напоминает трупное окоченение после смерти, но это слово прекрасно передает и все остальные непонятные ощущения. Иногда, наблюдая забег на среднюю дистанцию, вы замечаете момент, когда спортсмен начинает «садиться» (еще один эвфемизм, употребляемый в этом случае): шаг становится короче, а движения — более отрывистыми. Если вы сами бывали в такой ситуации, то сейчас наверняка сочувствующе поморщились.

Почему же мышцы отказывают вам, когда «забиваются»? Традиционное объяснение таково: они переполнены молочной кислотой, которая вырабатывается при их интенсивной работе, и не успевают с той же скоростью насыщаться кислородом. В конце концов, «забивание» мышц обычно происходит в соревнованиях, длящихся от одной до десяти минут[185], что соответствует продолжительности, в течение которой в крови вырабатывается самый высокий уровень лактата. Снизить степень «забитости» можно, если употребить пищевую соду: она понижает кислотность почти так же, как при реакции с уксусной кислотой (или уксусом) в моделях вулканов из начальной школы. (Оборотная сторона допинга пищевой содой, раз уж мы обсуждаем вулканы, — это возможность неприятного извержения. Да-да, диареи.)

Такое мнение о «лактатном ожоге» все еще широко распространено, хотя лактат уже реабилитирован в научных кругах, прежде всего благодаря исследователю из Калифорнийского университета в Беркли Джорджу Бруксу[186]. Вместе с другими учеными он показал, что роль лактата в мышцах сложна: он служит важнейшим источником «аварийного топлива» во время интенсивных физических нагрузок. Лучшие спортсмены, которые не поддаются действию лактата, способны перерабатывать его в топливо более эффективно, чем остальные. Более того, если бы лактат действительно был проблемой, можно было бы воспроизвести ощущение «забитости», вводя его в ваши мышцы. Но, как оказалось, это не так просто.

В исследовании 2014 года Маркус Аманн и Алан Лайт вместе с коллегами из Университета Юты попытались ввести три разных метаболита, связанных с интенсивной физической нагрузкой[187]: лактат, ионы водорода (H+) и аденозинтрифосфат (или АТФ) — в мышцы большого пальца руки десяти счастливчиков. Концентрация варьировалась от «нормальной» (той, в которой эти вещества всегда циркулируют в организме) до более высокого уровня, соответствующего умеренной, сильной или экстремальной нагрузке. Сам по себе ни один из трех метаболитов не давал заметного эффекта. То же было верно, когда их вводили попарно, хотя лактат, соединяясь с ионами водорода, дает молочную кислоту.

Но когда все три метаболита были введены вместе, у участников исследования внезапно возникло странное ощущение крайней усталости и дискомфорта в больших пальцах. При низких дозах добровольцы сообщали в основном о таких ощущениях, как «усталость» и «давление». По мере увеличения дозы ощущения усиливались: появлялись «боль» и «жар». Результаты показывают, что «лактатный ожог» — это не буквально ощущение кислоты, растворяющей мышцы, а предупреждающий сигнал, посылаемый мозгом через нервные окончания, которые срабатывают только в присутствии трех ключевых метаболитов.

В предыдущей главе мы видели, что Аманн использовал препараты, чтобы блокировать эти нервные сигналы, и участники его исследования были не способны чувствовать этот «лактатно-АТФ-водородный ожог». В результате в гонках на время на велосипеде испытуемые начинали со старта быстро крутить педали и чувствовали себя превосходно, но ближе к концу сталкивались с проблемами, поскольку их мышцы переставали реагировать должным образом. Теория Аманна заключается в том, что реакция на лактат-водород-АТФ — способ мозга гарантировать, что сами мышцы никогда не превысят критического уровня стресса и разрушения. Если вы отключите эту защитную систему, например с помощью препаратов, вы станете способны подводить свои мышцы ближе к реальному пределу. В этот момент повышенный уровень других метаболитов, таких как фосфат, начнет напрямую влиять на способность мышечных волокон сокращаться.

Можно ли без фентанила достичь реального предела работы мышц? В коротком спринтерском забеге, длящемся менее минуты или около того, несомненно. Плато второго круга на 800 м у бегунов мирового класса выглядит для меня как знак того, что эти спортсмены тоже сталкиваются с непреодолимыми мышечными ограничениями. Наоборот, быстрый финиш, характерный для соревнований длительностью более двух минут, выглядит как свидетельство того, что именно мозг руководит во время этих состязаний. Есть ли исключения? Можно ли в определенных обстоятельствах довести свои мышцы до предела даже в длительном испытании на выносливость? Вероятно, этого нельзя добиться в лаборатории спортивного физиолога или даже на больших спортивных соревнованиях, но это не значит, что в других условиях это невозможно.

В 2012 году журналист из Sports Illustrated Дэвид Эпштейн рассказал о тяжких испытаниях Райнноны Халл[188], талантливой бегуньи на длинные дистанции, выступавшей за легендарную команду Орегонского университета по легкой атлетике и кроссу. Через шесть недель после переезда в Коста-Рику в 2011 году в пасмурный день она и ее шестилетний сын Джулиан отправились на местный пляж. Там никого не было, и, когда мать и сына течением отнесло от берега, прошло почти полчаса, прежде чем им на помощь пришли два подростка-серфера. Халл, жилистая марафонка ростом 158 см, которая в свои тридцать три года бегала дважды в день, удерживала сына над поверхностью воды почти полчаса. Мальчик позже вспоминал, что он «стоял на маме». Когда серферы подплыли ближе, вода периодически захлестывала голову Халл, но она пыталась удержать Джулиана наверху. Подростки прибыли как раз в тот момент, когда женщина в последний раз приподняла мальчика. Один из ребят схватил Джулиана и положил его на доску, а затем повернулся к Халл, но она скрылась под водой и больше не появилась.

Интересно, хотя и весьма болезненно, задаться вопросом: если бы серферы не пришли на помощь, смогла бы она продержаться дольше или сдалась бы раньше? Возможен любой сценарий, и оба указывают на то, что прибытие (или отсутствие) помощи, подобно надвигающейся финишной черте в гонке, высвобождает резерв, контролируемый мозгом. Но невероятно печальный конец истории — спасение сына ценой собственной жизни — заставляет нас поверить, что ответ точно посередине: Райннон Халл всю жизнь заставляла мышцы работать максимально близко к пределу и наконец достигла критической точки своей невероятной выносливости.

Но мы, конечно, никогда этого не узнаем.

Глава 7. Кислород

Лежа на спине в безмятежных тропических водах, Уильям Трубридж сделал глубокий вдох[189] и принялся лихорадочно «пить» багамское небо. С каждым глотком он втягивал воздух в рот, как карп, и глотал его, добавляя лишний литр или около того в уже полные легкие измеренной емкостью 8,1 л (среднестатистический человек может вдохнуть около 3–4 л). Наконец, закрыв глаза, он перевернулся на живот, погрузил голову в воду и нырнул. Трубридж двигался равномерно и неторопливо, сделав несколько ленивых гребков руками и ногами по-лягушачьи, чтобы опуститься на 9 м вглубь, где давление воды вдвое выше, чем давление воздуха на поверхности. Когда из-за давления воздух в легких сжался, общая плавучесть тела уменьшилась. На глубине 12 м влияние выталкивающей силы полностью изменилось: дайвер становился плотнее воды и начинал свободно падать все глубже, не прилагая усилий. Закрепленный на шее груз массой 0,4 кг удерживал его голову внизу.

В новозеландской телестудии (там как раз наступило время завтрака) родители Трубриджа с тревогой наблюдали за происходящим. За два года до этого, в 2014 году, Трубридж попытался[190] побить свой рекорд самого глубокого подводного погружения без специальных приспособлений: без ласт, без слэда, без дыхательных аппаратов. Телеканал TVNZ транслировал эту попытку в прямом эфире: Трубридж погрузился на глубину 102 м (335 футов), взял прикрепленную липучкой метку-маркер глубины, а затем поднялся. Ему не удалось довести дело до конца: дайвер потерял сознание на девятиметровой глубине, и его вытащили спасатели-водолазы. Трубридж уже попадал в похожие ситуации: в 2006 году у него остановилось дыхание более чем на 20 секунд в 12 м от поверхности воды, что, по некоторым данным, навсегда лишило его чувства вкуса (хотя сейчас он списывает это на «дурацкий назальный спрей»[191]). Теперь же Уильям пытался проделать то же погружение на 102 м, на этот раз ныряя в закрытых водах соляной пещеры у берегов Лонг-Айленда Багамских островов, снова в прямом эфире.

Когда Трубриджу было полтора года, его родители продали дом на севере Англии и купили небольшую яхту, чтобы всей семьей отправиться в долгую одиссею через Атлантику, Карибское море и, наконец, Тихий океан в Новую Зеландию. «Я вырос на лодке, — вспоминал он позже. — Я всегда был у воды, играл, нырял с маской и трубкой»[192]. И в свои тридцать шесть Трубридж — самый титулованный в мире фридайвер из ныне живущих, обладатель семнадцати мировых рекордов в различных дисциплинах этого вида спорта. (Во фридайвинге больше, чем в любом другом виде спорта, кроме бейсджампинга, важна оговорка «из ныне живущих»: дайвер Наталья Молчанова, установив сорок один мировой рекорд и затмив ничтожные заслуги Трубриджа, исчезла у берегов Испании во время учебного погружения в 2015 году.) Когда Трубридж (все еще с закрытыми глазами) приблизился к намеченной глубине, водолазные часы пискнули, предупредив его об этом. Он протянул руку, на ощупь схватил маркер и начал работать ногами на всплытие. Теперь, когда глубинное давление сдавило его легкие до размеров кулака, началась самая трудная часть: борьба с влекущей вниз силой тяжести. На полпути дайвер начал чувствовать угасание сознания: недостаток кислорода давал о себе знать. Его мать в оклендской студии тоже выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок, пытаясь отвечать на скучные вопросы ведущего утреннего шоу.

Трубридж сумел сосредоточиться и продолжил путь наверх. Наконец, проведя под водой 4 минуты и 14 секунд, он вынырнул на поверхность, жадно глотая воздух и пытаясь стащить зажим с носа. «Я в порядке», — пробормотал он, подав рукой сигнал, демонстрирующий, что ситуация под контролем. Секунды мучительно тянулись в ожидании, пока, наконец, судьи не подняли белые карточки, показав, что они зафиксировали успешное погружение, и зрители — как на Багамах, так и в оклендской студии — разразились радостными овациями.

Нет более существенного фактора — с точки зрения как выносливости, так и выживания, — чем кислород. Мы инстинктивно чувствуем его важность, когда наши легкие разрываются от каждого вдоха при физическом истощении или в нарастающей панике при задержке дыхания. Но разве нас останавливает именно недостаток кислорода? Подвиги фридайверов вроде Уильяма Трубриджа и альпинистов, поднимающихся на самые высокие в мире горы, где в воздухе (если сравнивать с уровнем моря) содержится только треть кислорода, говорят о том, что не так страшна асфиксия, как ее малюют. На примере этих авантюристов исследователи учатся различать, когда организм просто требует больше кислорода, а когда действительно нуждается в нем. Результаты таких исследований меняют наше представление о роли кислорода с точки зрения пределов выносливости на уровне моря. Стремление дышать, вызванное накоплением углекислого газа, а не недостатком кислорода, — предупреждающий сигнал, который вы можете и проигнорировать… до поры до времени.

Много веков европейские путешественники возвращались из странствий по всему миру с невероятными рассказами о ныряльщиках за жемчугом[193] в Карибском бассейне, Азии и южной части Тихого океана, которые погружались на глубину более тридцати метров и проводили под водой три или четыре минуты (а согласно некоторым, хоть и менее правдоподобным рассказам, до пятнадцати). Но исконная культура дайвинга почти исчезла к ХХ веку, став жертвой новых методов рыболовства и выращивания жемчуга. В 1949 году, когда итальянский летчик Раймондо Бучер поспорил на 50 000 лир[194], что сможет нырнуть на тридцать метров, просто задержав дыхание, большинство ученых считали, что это будет последний подвиг в его жизни. Объем газа обратно пропорционален давлению, поэтому на такой глубине, где оно увеличивается вчетверо, легкие сжимаются до четверти от своего нормального размера.

Но Бучеру это удалось: он успешно схватил эстафетную палочку из рук аквалангиста, ожидающего на дне океана у острова Капри, чем положил начало современной эре соревновательного фридайвинга. Желание спортсменов погрузиться на все большую глубину вызывает спорные чувства у тех, кто рассматривает фридайвинг как метод исследования океана, а не форму подводной «русской рулетки». В наши дни существует довольно запутанный спектр дисциплин фридайвинга, зависящих от разрешенных вспомогательных средств, таких как ласты и грузы для погружения. В дисциплине «без ограничений», где можно пользоваться утяжеленным слэдом для облегчения спуска на глубину и применять самонадувающиеся шары для ускорения подъема, австрийский смельчак Герберт Нич в 2007 году поставил до сих пор не побитый рекорд — 214 м. В 2012 году он попытался спуститься на 244 м[195], но потерял сознание на пути к поверхности и перенес несколько микроинсультов с длительными неврологическими последствиями, которые повлияли на его способность ходить и говорить. (На своем сайте Нич утверждает, что это неудачное погружение стало мировым рекордом, но Международная ассоциация фридайвинга не признает рекорды, если дайвер не смог успешно подняться на поверхность с соблюдением протокола безопасности после всплытия.)

Рекордное погружение Трубриджа на 102 м без каких-либо вспомогательных средств, кроме 400 г на шее, куда понятнее. Но есть еще более простая категория погружений, признанная ассоциацией фридайвинга, — статическое апноэ, которое подразумевает задержку дыхания на максимально долгий срок. Лежа лицом вниз в бассейне под присмотром наблюдателя, вы избегаете осложнений фридайвинга, таких как давление воды и декомпрессионная болезнь, и экономите кислород, необходимый для погружения и подъема, разрешая себе максимально близко подойти к своему пределу и не гадая, хватит ли вам кислорода, чтобы вернуться на поверхность. И этот момент — одновременно и благословение, и проклятие — как разница между экспедициями Шеклтона к Южному полюсу и обратно и Генри Уорсли в один конец. Осознание того, что можно остановиться в любой момент, не беспокоясь о возвращении назад, завело Уорсли столь далеко (см. главу 2). Нынешний рекордсмен по статическому апноэ — француз Стефан Мифсюд, которому в 2009 году днем в понедельник удалось оставаться под водой в местном бассейне непостижимые 11 минут и 35 секунд.

Несмотря на кажущуюся простоту дисциплины, статус рекорда тоже довольно противоречив[196]. Сербский дайвер Бранко Петрович поставил рекорд Гиннесса (11:54), но он не выполнил правила Международной ассоциации фридайвинга: нужно было объявить о попытке и не пользоваться посторонней помощью по окончании времени задержки дыхания. Да и самого Мифсюда некоторые в сообществе дайверов обвиняли в мошенничестве. Подозревали (хотя доказательств этому нет), что перед тем, как установить рекорд, он вдыхал кислород через вентиляционные отверстия в бассейне. Подвиг по задержке дыхания с использованием чистого кислорода известен благодаря фокуснику Дэвиду Блейну, который в 2008 году установил рекорд в 17 минут. Однако сейчас рекорд в 24 минуты и 3 секунды принадлежит испанскому фридайверу Алейксу Сегуре. Но даже он после своего выступления признал, что задержка дыхания после вдоха кислорода — всего лишь «зрелище и экспериментальное поле, а не истинное апноэ или фридайвинг как вид спорта, за который мы все радеем»[197].

Тренируясь, Мифсюд занимается видами спорта на выносливость[198], из месяца в месяц бегая, катаясь на велосипеде и плавая, даже участвует в изнурительных триатлонных гонках Ironman. Только после усовершенствования аэробных способностей он переходит к стадии «рыбы-подмастерья», добавляя интервалы задержки дыхания по тридцать секунд, во время езды на велосипеде, которые повторяет двадцать раз с пятнадцатисекундным перерывом между ними. В конце концов он погружается в воду, где не дыша проводит два часа из шестичасового тренировочного дня. У него невероятный объем легких — 11 л. При этом и Мифсюд, и Трубридж, и почти все остальные согласны с тем, что на соревнованиях особое значение в любой дисциплине фридайвинга имеют ментальные, а не физические ограничения. После девяти или десяти минут под водой боль становится такой же, как если бы он лежал на раскаленном гриле для барбекю. Сердце бьется один раз в три секунды, и — что особенно тревожно — желание дышать почти исчезает. «Ты должен найти в себе внутренние силы, чтобы продолжать, — говорит он. — Я говорю себе: если мне больно, значит, я все еще жив».

Мифсюд установил рекорд именно в бассейне вовсе не потому, что там можно убедиться в честности дайвера. В момент, когда вы погружаете лицо в воду, происходит волшебство: возникает рудиментарный рефлекс, объединяющий нас со всеми млекопитающими — как наземными, так и водными. В 1894 году нобелевский лауреат по физиологии Шарль Рише[199] начал публиковать результаты серии ужасных экспериментов, в ходе которых он перевязывал дыхательные пути уток и подсчитывал, сколько времени они проживут. Некоторые птицы задохнулись на открытом воздухе, прожив в среднем семь минут, других он погружал под воду, и тогда утки выживали в среднем двадцать три минуты. Рише (который, помимо Нобелевской премии за работу над анафилактическими реакциями, много времени посвящал исследованию паранормальных явлений, придумав термин «эктоплазма»[200] почти за сто лет до фильма «Охотники за привидениями») пришел к выводу, что погружение в воду вызвало набор автоматических реакций, включая резкое замедление сердцебиения, позволяющее экономить кислород.

Сейчас совокупность этих реакций известна как «нырятельный рефлекс млекопитающих», или, в более поэтичной формулировке шведско-американского исследователя Пера Сколандера, «главный рубильник для включения жизни»[201]. Когда тюлень Уэдделла ныряет, скорость сердцебиения у него тут же падает — иногда в десять раз против обычного значения. Это помогает животному оставаться под водой более сорока пяти минут[202]. Сколандер обнаружил аналогичную, хотя и менее выраженную реакцию у людей, принявших участие в эксперименте, даже когда исследователь заставлял их выполнять энергичные упражнения (которые обычно ускоряют сердцебиение), будучи погруженными со свинцовыми утяжелителями на дно наполненного водой деревянного резервуара[203]. У Трубриджа пульс падает до двадцати с чем-то во время его рекордных погружений[204]; у других фридайверов рекордные значения пульса были и ниже двадцати — минимума, который физиологи когда-то считали необходимым для поддержания сознания.

Другой ключевой частью нырятельного рефлекса можно считать вазоконстрикцию — сужение периферических сосудов: кровеносные сосуды рук и ног сжимаются почти до предела, оставляя больший объем крови сердцу и жизненно важным органам, и организм поддерживает снабжение кислородом сердца и мозга на необходимом уровне как можно дольше. Кровь, будучи жидкостью, в отличие от воздуха (газа), практически несжимаема, и ее прилив также помогает легким компенсировать давление, вызванное глубоким погружением, и тем самым сопротивляться обморокам. Чтобы запустить эти изменения, достаточно окунуть лицо в прохладную воду: датчики этого рефлекса, по-видимому, находятся в основном вокруг носа[205], что подтверждает идею о том, почему человек успокаивается, если плеснуть ему в лицо холодной водой.

Есть и менее уловимые реакции, например «бунт селезенки». Этот орган в основном работает как кровяной фильтр, а еще в нем содержится запас богатых кислородом красных кровяных телец, которые используются в чрезвычайных ситуациях. У тюленей этот орган — своего рода естественный кислородный баллон для дайвинга[206]: он вмещает более 20 л красных кровяных телец и во время погружений, сжимаясь, как выжатая губка, сокращается на 85%, выталкивая кровь в сосуды по всему организму. Людям повезло с селезенкой чуть меньше, но она тоже гонит в организм богатую кислородом кровь. Это приносит пользу не только во время погружений, но и при длительном выполнении физических упражнений до полного изнеможения. В одном исследовании ученые сравнили членов хорватской национальной команды по фридайвингу[207] с нетренированными людьми. У некоторых из них (по причинам, не связанным с исследованием) была удалена селезенка. Участники погружали лицо в холодную воду для стимуляции нырятельного рефлекса и выполняли серию из пяти задержек дыхания на максимально возможное время. Между подходами испытуемым давались две минуты на восстановление. У тех участников, у кого селезенка не была удалена (как у спортсменов, так и у нетренированных), время задержки дыхания увеличивалось от попытки к попытке благодаря поступлению дополнительной крови, причем преимущество наблюдалось еще в течение часа. У тех же, у кого селезенки не было, время задержки дыхания во всех попытках было постоянным.

Опытным фридайверам наблюдение за подобными слабовыраженными реакциями организма дает много важной информации о том, как проходит погружение. Южноафриканский тренер по фридайвингу Ханли Принслоо делит этот процесс на четыре этапа. Первый — тонкая «фаза осознания», когда в сознании начинает утверждаться желание дышать. И здесь (причем скорее как реакция на накопление углекислого газа в крови, чем на недостаток кислорода) происходят непроизвольные сокращения диафрагмы. Если вы готовы помучиться, эти симптомы можно игнорировать (но только ограниченное время). Затем наступает долгожданный прилив свежей крови из селезенки, и вместе с ним вы получаете психологический стимул, позволяющий продлить погружение. Наконец, когда ваш жаждущий кислорода мозг чувствует угрозу, вы отключаетесь, входя в своего рода нейронный режим ожидания и экономии энергии. Вы должны почувствовать все три стадии и убедиться, что четвертая не наступит, пока вы под водой (или еще лучше, по словам Принслоо, если она вообще не наступит), ведь тогда гортань рефлекторно закрывается, предотвращая попадание воды в легкие. Если же никто не вытащит вас на поверхность в течение нескольких минут, то вы сделаете последний глубокий вдох в поисках кислорода и захлебнетесь.

Факт, что люди могут нырять на глубину до девяноста метров или задерживать дыхание почти на двенадцать минут, говорит нам о том, что абсолютные пределы при нехватке кислорода не так уж ограничены, как нам кажется: мы защищены несколькими рефлексивными механизмами безопасности, срабатывающими друг за другом. И здесь есть любопытная деталь. Нырятельный рефлекс контролируется автономной нервной системой, координирующей широкий спектр телесных функций (таких как частота сердечных сокращений, дыхание и пищеварение), которые в основном находятся вне контроля сознания. Но если вы повесите монитор сердечного ритма на тюленя, то обнаружите, что пульс у него начинает падать аккурат перед тем, как он ныряет в воду[208]. То же верно и для людей, хотя наши реакции менее выражены и гораздо более вариативны. Когда вы закрепите это поведение с помощью нескольких практических занятий, сердечный ритм начнет падать, как только вы получите указание окунуть голову в воду, даже если приказ будет отменен и вы останетесь сухими. Тим Ноукс назвал бы это «упреждающей регуляцией»: мозг использует осознанно собранные знания (например, предстоящее погружение или приближающийся финиш) для активации или деактивации механизмов безопасности, которые в остальном бессознательны.

Это не значит, что мозг всегда все делает правильно. Сеть безопасности дайверов (Divers Alert Network), которая отслеживает несчастные случаи при подводном плавании и задержке дыхания по всему миру, сообщила о пятидесяти семи инцидентах со смертельным исходом в фридайвинге в 2014 году. Это больше, чем двадцать-тридцать случаев в год, о которых сообщалось десять лет назад, но ниже максимума в 2012 году, когда погибло более семидесяти человек. И даже те, кто сумел выбраться на поверхность живым, иногда платят за это немалую цену: Уильям Трубридж потерял чувство вкуса, а Герберт Нич после инсульта с трудом ходит и разговаривает. Причина, по которой в нас заложены настолько сложные механизмы защиты от нехватки кислорода, заключается в том, что последствия ее ужасны.

На примере фридайверов хорошо видно, как человеческий организм действует, если полностью перекрыть доступ кислорода. Но чтобы понять, как он поведет себя в ситуациях с различным уровнем дефицита кислорода, не лишним будет рассмотреть противоположную крайность c точки зрения топографии. Если вы выйдете из океана в Монтерее, спрячете маску с трубкой и ласты и отправитесь вглубь страны, воздух вокруг вас будет становиться все более разреженным. Это потому, что вы продвигаетесь через огромный океан воздуха — атмосферу, и чем выше вы поднимаетесь, тем меньше давление на вас сверху. Когда вы доберетесь до Марипосы — города, расположенного в предгорьях Сьерра-Невады на высоте 594 м над уровнем моря, — объем кислорода, поступающего в организм с каждым вдохом, упадет на почти незаметные 6%. По мере подъема по дороге в Маммот-Лейкс на высоте 2400 м содержание кислорода упадет уже на 24%, и вы это заметите. К тому времени, когда вы вскарабкаетесь на ближайшую вершину горы Уитни, на 4420 м и выше, где кислорода на 41% меньше, чем на уровне моря, велик шанс, что у вас от боли начнет раскалываться голова.

Одно из первых описаний горной болезни встречается в китайской истории, и упоминание ее относится примерно к 30 году до н. э. Речь о путешествии между Китаем и современным Афганистаном через «Великую гору головной боли» и ее меньшую родственницу, «Малую гору головной боли». Во время похода путешественники (а также их ослы и скот) страдали от мигреней и рвоты — классических признаков острой горной болезни. И все же только в 1648 году, когда французский ученый Блез Паскаль поручил своему зятю Флорену Перье перенести заполненный ртутью барометр с самой низкой точки города Клермон на вершину соседнего холма, стала ясна связь между высотой и разреженностью воздуха. В следующие столетия ученые постепенно определяли роль кислорода в дыхании и последствия его недостатка. За три столетия до того, как спортсмены начали регулярно ночевать в гипоксических палатках[209], произошло одно примечательное событие, ставшее своего рода вехой: Роберт Гук испытал первую в мире искусственную барокамеру. В 1671 году ученый замуровал себя с помощью цемента в герметичной деревянной бочке, которая была погружена под воду в бочке большего размера. Затем с помощью мехов и клапанов ученый стал откачивать воздух из внутренней бочки, пока его уши не начали лопаться.

С изобретением воздушных шаров стало немного проще (хотя и не менее опасно) изучать влияние высоты. В течение нескольких лет после первого полета человека в 1783 году физиологи и искатели приключений поднимались на невероятные высоты и рассказывали о странных реакциях на разреженный воздух: учащенное сердцебиение, затрудненное дыхание, головокружение, а иногда даже онемение и паралич. В 1799 году воздухоплаватель, сидевший на лошади (почему, история об этом умалчивает), поднимался до тех пор, пока у животного не пошла кровь из носа и ушей. Одно из ключевых наблюдений заключалось в том, что опытные воздухоплаватели, видимо, реже страдали от этих проблем, и возникло предположение, что повторное воздействие разреженного воздуха вызывает своего рода адаптацию. В 1875 году, когда был запущен французский воздушный шар «Зенит», его пассажиры знали достаточно, чтобы запастись кислородом дополнительно. Однако все трое на борту потеряли сознание, когда перешли за 7900 м. Два часа спустя, когда шар упал на землю, один из них очнулся и обнаружил, что его товарищи лежат мертвые с полузакрытыми глазами и открытыми ртами, полными крови. Смерть на воздушном шаре не была редкостью в те времена из-за пожаров, аварийных посадок и других неудач, но инцидент на «Зените» показал, что на достаточно большой высоте и воздух может быть смертельным.

А альпинисты покоряли все более высокие вершины: Монблан (4810 м) в 1786 году, стратовулкан Чимборасо (6267 м) в Эквадоре, который некоторое время считался самой высокой точкой Земли, в 1880 году — и сталкивались с аналогичными проблемами (Чимборасо по-прежнему считается самой удаленной точкой от центра планеты, поскольку она толще вблизи экватора). Именно во время неудачной экспедиции на Чимборасо в 1802 году немецкий натуралист Александр фон Гумбольдт впервые установил связь между недостатком кислорода и изнурительными симптомами горной болезни[210].

Самая высокая вершина из ныне известных — Эверест (8848 м). В 1920-х, когда проводились первые британские экспедиции в Гималаи, альпинисты поняли, что облегчить течение горной болезни помогает постепенное привыкание к высотам. Принципиальное отличие от подъема на воздушном шаре заключалось в том, что при подъеме в горы пешком (особенно если учесть необходимость разведки незнакомого маршрута, а также технические трудности) почти невозможно не акклиматизироваться хотя бы отчасти за пять недель путешествия. Но даже эти знания не давали уверенности в том, что восхождение в принципе возможно. Ученые определили, что на вершине Эвереста содержание кислорода будет составлять едва ли треть от содержания на уровне моря. Мог ли человек не потерять сознание в таких условиях, не говоря уже о том, чтобы мобилизовать достаточно мышечной силы и идти сквозь коварные лед и снег?

В 1924 году Британия проводила уже третью за четыре года экспедицию на Эверест. В один из выходов руководитель экспедиции, альпинист и полковник Эдвард Нортон поднялся на высоту 8572,8 м[211], и до вершины Эвереста ему оставалось чуть больше 300 м. К этому моменту у него началась сильная одышка и стало двоиться в глазах так, что он не мог понять, куда ставить ногу на весьма коварном рельефе. И он повернул назад. Два дня спустя два участника экспедиции, Джордж Мэллори и Эндрю Ирвин, совершили еще одну попытку покорить вершину. На этот раз, чтобы справиться с высотной болезнью, они тащили на спине громоздкие переносные баллоны с кислородом. Именно Мэллори на вопрос репортера New York Times, почему он возвращается на Эверест в третий раз, ответил: «Потому что он существует»[212]. До сих пор никто точно не знает, добрались ли Мэллори и Ирвин до вершины, — с восхождения они не вернулись. Эти двое были не первыми, кто погиб на Эвересте: в той же экспедиции умерли два местных носильщика (один из них — от кровоизлияния в мозг, вызванного высотой), семь носильщиков погибли в лавине во время предыдущей британской экспедиции двумя годами ранее. И на этом история не закончилась.

— Никого не прельщает перспектива стать овощем[213].

Именно этот страх преследовал участников экспедиции ясным майским вечером 1978 года, когда Рейнхольд Месснер, дыша разреженным воздухом Южного седла Эвереста на высоте 7924,8 м над уровнем моря, надиктовывал заметки на миниатюрный диктофон. Он и его партнер по восхождению Питер Хабелер втиснулись в обледенелую палатку, внутри которой лежали груды снега в ожидании, когда их растопят слабым пламенем горелки, и смерзшиеся намертво спальные мешки. Обсуждая планы штурма вершины, намеченного на следующее утро, альпинисты вели довольно бессвязный диалог.

— Вот что я скажу, — заявил Хабелер. — Я поверну назад прежде, чем начну сходить с ума.

— И я тоже!

— Если я замечу симптомы повреждения мозга, я остановлюсь.

— Если начнет теряться речь, мы заметим нарушение равновесия либо что-то в этом роде, мы, безусловно, должны повернуть назад, — согласился Месснер.

С географической точки зрения их путешествие не было шагом в неизвестность. К этому времени уже шестьдесят мужчин и две женщины[214] достигли вершины Эвереста, следуя по стопам Эдмунда Хиллари и Тенцинга Норгея, совершивших первое восхождение в 1953 году. Но все они использовали дополнительный кислород, что, по мнению Месснера, умаляло их заслуги и портило впечатление. «Даже самые высокие горы сжимаются, если их осаждают сотни носильщиков, атакуют с крючьями и кислородными аппаратами, — утверждал он. — С помощью кислородного баллона альпинист опускает Эверест до уровня шеститысячника». Поэтому они с Хабелером решили попытаться обойтись без дополнительного кислорода: посмотреть, как далеко может зайти человек сам. «Я хочу карабкаться до тех пор, пока либо не достигну вершины горы, — писал Месснер, — либо не смогу идти дальше».

У обоих были веские основания для опасений: уже более полувека никому не удавалось преодолеть высоту, достигнутую Эдвардом Нортоном в 1924 году без кислорода. Физиологи обсуждали, что нужно сделать, чтобы преодолеть последние 300 м, и их выводы не слишком обнадеживали. В 1929 году выдающийся итальянский ученый Родольфо Маргария провел серию изнурительных экспериментов над собой и тремя студентами: они крутили педали велотренажера в барокамере при постепенно понижающемся давлении. Анализируя данные, ученый обнаружил, что они могут не продолжать работать, когда давление упадет до 300 мм рт. ст. Поскольку расчетное давление на вершине Эвереста составляло 240 мм рт. ст., он пришел к выводу, что достичь его без кислорода невозможно. Десять лет спустя аналогичный анализ, проведенный Янделлом Хендерсоном в Йельском университете и основанный на исследовании состояния акклиматизированных альпинистов из научных экспедиций на вершины по всему миру, привел к тем же выводам: вблизи вершины «скорость восхождения должна приближаться к нулю[215] — иными словами, минимум прогресса за неограниченное количество времени».

Личность Рейнхольда Месснера, бородатого упрямого итальянца из немецкоязычной провинции Южный Тироль, уже вызывала много споров в альпинистских кругах. В своей первой гималайской экспедиции он и его брат Гюнтер[216] проложили новый маршрут к вершине Нанга-Парбат, девятой по высоте (и одной из самых смертоносных) горе в мире. Но Гюнтер, страдавший горной болезнью, погиб под ледяной лавиной, и другие члены экспедиции позже обвинили Месснера (который из-за обморожения потерял семь пальцев на ногах) в том, что жажда славы была для него важнее безопасности своего брата. Сам Месснер это обвинение отрицает. Рейнхольд был давним сторонником «альпийского стиля»[217] восхождения, поддерживал использование легкого снаряжения при быстрых восхождениях маленькими, самодостаточными командами, а не «осадной тактики» больших экспедиций. В 1975 году он и Хабелер завершили первое восхождение в «альпийском стиле» на вершину Гашербрум I (8080 м) без кислорода всего за три дня.

Следующая большая цель была ясна, и Месснер с Хабелером остановились на девизе «Эверест по-честному» — только так. Шумиха в прессе вокруг этой попытки (еще один талант Месснера, который раздражал коллег-альпинистов) вызвала множество дискуссий. По сообщению газеты New York Times, эксперты «почти единодушно объявили восхождение без кислорода верным самоубийством»[218], [219]. Но не все были так скептически настроены. За несколько дней до своего полета в Непал Месснер получил письмо от сына Эдварда Нортона: «Безусловно, мой отец верил, что при благоприятных условиях Эверест можно покорить и без кислорода».

Это уточнение — «при благоприятных условиях» — было крайне важным. Все альпинисты, совершающие восхождение в Гималаях, очень быстро понимают, что погода и снежные условия так же важны, как физическая подготовка и акклиматизация. Во время их первого подъема на вершину Хабелер получил пищевое отравление в лагере-III и был вынужден спуститься; Месснер шел вперед с двумя шерпами, но затем их накрыл сильный шторм на Южном седле, и они оказались заперты в своей палатке на два дня. Она еле выдерживала порывы ветра до 200 м/с, температура упала до –40°C. К тому времени, когда Месснер и Хабелер более чем через две недели вернулись на Южное седло, чтобы в последний раз попытаться взойти, они сами уже начали сомневаться в собственной цели.

Утро 8 мая предсказуемо выдалось ветреным и пасмурным. Альпинисты одевались два часа, а когда вылезли из палатки, им в лицо ударил заряд мокрого снега. Они все равно решили идти, но снег становился глубже, и в конце концов им пришлось карабкаться вверх по сложным голым скальным выступам. Говорить было трудно, и они общались на языке жестов, царапая на снегу ледорубами надписи или стрелки, указывающие вверх или вниз. Когда они достигли последнего участка, прошло уже восемь часов. Они едва двигались вперед, ползли, падали в снег, чтобы отдохнуть, каждые десять-пятнадцать шагов. Наконец, дрожа от волнения, со слезами на глазах хватая ртом воздух, они оказались на вершине. Вот как Месснер описывал этот момент: «Я всего лишь узкое, задыхающееся легкое, плывущее над туманами и вершинами гор».

Успешное восхождение заставило физиологов пересмотреть теоретическую базу. Стало очевидно, что совершить такой подвиг возможно. Три года спустя крупная исследовательская экспедиция на Эверест измерила физиологические реакции участников на всем пути к вершине; в другом исследовании восемь добровольцев провели сорок дней в барокамере, полностью имитируя восхождение на Эверест, в то время как их толкали, подгоняли и доводили до изнеможения. Новые данные показали: неудивительно, что восхождение Месснера и Хабелера без кислорода действительно было возможно, но потребовало серьезных усилий. Вскоре этот подвиг повторили и другие (согласно Гималайской базе данных[220], к июню 2016 года было совершено 197 бескислородных восхождений из 7646, выполненных 4469 альпинистами), включая самого Месснера, который в 1980 году вернулся, чтобы совершить одиночное восхождение со стороны Тибета.

Однако, с точки зрения физиологов, способность людей выживать в разреженном воздухе только по случайному совпадению достигла своего абсолютного предела в самой высокой точке планеты. «Если какой-нибудь эволюционный биолог сможет придумать причину этого, — писал в Annals of the New York Academy of Sciences в 2000 году Джон Уэст[221], опытный физиолог, занимающийся проблемами выживания на высоте, — было бы очень интересно узнать об этом». Совпадения, конечно, случаются. Приближение финиша и других конечных точек влияет на механизмы безопасности организма, и я не могу не заподозрить, что, если бы тектонические силы поставили перед нами пик высотой 9000 м вместо Эвереста (8848 м), кто-то поднялся бы и на него без дополнительного кислорода.

В январе 2013 года, в разгар лета, в Австралии, где мы тогда жили с женой, я начал готовиться к своему первому марафону. Я серьезно занимался бегом уже больше двадцати лет за вычетом нескольких перерывов, так что хорошо представлял себе, как буду реагировать на тренировочный режим. У меня были отличная группа, прекрасный тренер и дополнительная мотивация — я собирался писать о своем опыте в журнал Runner’s World, поскольку, помимо прочего, тестировал протокол тренировок на выносливость мозга Сэмюэля Маркоры (о котором расскажу в главе 11). Из-за случившейся прошлой осенью болезни моя спортивная форма оставляла желать лучшего, поэтому в марте я решил проверить, на что способен, и спокойно пробежать полумарафон. Секундомер на финише показал 1:15:08 — не ужасно, хотя я немного расстроился. В тридцать семь лет я уже не был в расцвете сил, но еще несколько лет назад мне удавалось показывать близкое к этому время на темповых тренировках средней напряженности. Очевидно, мне еще нужно было поработать, чтобы подготовиться к большому забегу.

Месяц спустя, окрепший и подтянутый, я снова попробовал силы в полумарафоне, чтобы окончательно настроиться. На этот раз все прошло гладко: я чувствовал себя хорошо, держал темп и закончил гонку, зная, что бежал в полную силу. Я показал результат лучше — 1:12:55, — но ненамного. На этот раз мне было труднее найти оправдание. Я три месяца набирал километраж и упорно тренировался, хоть и не лез из кожи вон, у меня не было ни серьезных травм, ни сбоев в тренировках. Если бы вы попросили меня примерно оценить время перед стартом, я бы сказал: 1:10:00. Я был подавлен, но в конце концов (и это преимущество помешанного на научном подходе к бегу) я придумал себе оправдание: высота.

В то время я жил в Канберре, расположенной в глубине материка на очень скромной высоте около 580 м. Обычно люди не думают о воздействии разреженного воздуха, если речь идет о высотах менее 1000 м. Однако в некоторых исследованиях тренировок на высоте контрольная группа низких высот[222] живет выше 1000 м. Вскоре после неутешительного результата на полумарафоне я брал интервью у ученых из базирующегося в Канберре Австралийского института спорта (AIS). Физиолог Лаура Гарвикан рассказала мне историю о временах, когда сразу после возведения института они настраивали в лабораториях сложное исследовательское оборудование. Несмотря на все усилия, измеренные учеными у спортсменов значения VO_2max оставались немного ниже, чем у них же, но в других лабораториях. В конце концов исследователи начали задаваться вопросом: может ли высота иметь эффект? А потом решили проверить это с помощью барокамеры, которая позволяла моделировать условия различных высот.

Исследование, опубликованное в 1996 году, показало любопытную закономерность. У неподготовленных испытуемых не было никакой разницы показателей VO_2max на уровне моря и в Канберре[223]. Но у тренированных велогонщиков VO_2max снижался в среднем на 6,8% на высоте 580 м, и этот эффект, видимо, был вызван снижением количества кислорода, поступающего с кровью к работающим мышцам. У выносливых спортсменов сердце бьется так мощно, что кровь едва успевает наполниться кислородом, когда течет через легкие. Даже на уровне моря примерно у 70% спортсменов, которым требуется особая выносливость[224], наблюдается заметное падение артериального уровня кислорода во время выполнения упражнений в полную силу, когда сердце работает наиболее активно (эта закономерность еще сильнее выражена у женщин и пожилых). Добавьте чуть более низкий уровень кислорода в окружающей среде на умеренной высоте, такой как Канберра, — и уровень кислорода в крови снизится достаточно, чтобы повлиять на поступление кислорода к вашим мышцам.

Эта же закономерность обнаруживается и у лучших бегунов мира, и даже у тех, кто вырос на гораздо больших высотах. Когда исследователи из Университета Британской Колумбии (UBC) отправились в высокогорный район Кении, чтобы оценить эффективность работы дыхательной системы и доставки кислорода к мышцам у первоклассных бегунов на длинные дистанции, они обнаружили аналогичное распространение «вызванной физическими упражнениями артериальной гипоксемии», или снижение уровня кислорода в крови во время тяжелых физических нагрузок, как и в других группах. «Это самые здоровые люди в мире, — сказал мне исследователь из UBC Билл Шил, — но их кровь по показателям насыщенности кислородом выглядит так, будто они в отделении интенсивной терапии».

Тогда я мог спокойно предположить, что мой VO_2max, вероятно, чуть ниже из-за высоты, но мне не было сразу очевидно, почему при этом я бегу медленнее на такой дистанции, как полумарафон. В конце концов, хороший бегун на длинные дистанции может поддерживать в среднем 85% своего VO_2max[225] на протяжении 21 км, а на марафоне — в среднем 80%. За пределами лаборатории мы редко работаем на таких предельных режимах насыщения VO_2max, потому что усилия, необходимые для этого, слишком велики, чтобы продержаться дольше десяти минут. Ни на одном этапе полумарафона я не сталкивался вплотную с ограничением, связанным с тем количеством кислорода, которое кровь может донести до мышц. То же верно и для бега на длинные дистанции. Исследования спортсменов показали, что увеличение VO_2max не обязательно пропорционально улучшению результатов в соревнованиях[226]. Почему же VO_2max имеет значение — и имеет ли?

А. В. Хилл и его преемники не ошиблись. VO_2max действительно оказывается хорошим показателем производительности. С его помощью нельзя определить победителя в группе близких по силам спортсменов (или лежебок как на подбор, если уж на то пошло). Но если собрать в группе разных людей[227], можно с уверенностью предположить, что те, у кого выше VO_2max, будут превосходить тех, у кого ниже значения в тестах на выносливость, даже на больших дистанциях, таких как полумарафон, где никто не достигает своего VO_2max. Поэтому не случайно, что норвежский лыжник Бьёрн Дели, который много лет носил неофициальное звание человека с самым высоким показателем VO_2max в мире, также был в какой-то момент самым титулованным спортсменом в истории зимних Олимпийских игр, заработав двенадцать медалей, из них восемь золотых. Говорят, он мог получать и использовать 96 мл кислорода на килограмм веса тела каждую минуту — типичный здоровый взрослый человек потребляет 40 мл.

Стоит критически отнестись к цифрам теста. Когда я спросил о знаменитом результате Бьёрна Дели известного американского спортивного ученого Стивена Сейлера, работающего в Норвегии с 1997 года, тот был настроен скептически, заподозрив проблему с достоверностью показателей. В 1990-е, на пике достижений Дели, Норвегия оказалась втянута в жестокую конкурентную лыжную «холодную войну» со Швецией, Россией, Италией и другими странами. «Думаю, они тогда знали, что результаты теста неверны, — говорит Сейлер, — но позволили СМИ распространить информацию, чтобы напугать конкурентов». В 2017 году Сейлер и несколько других норвежских спортивных ученых опубликовали работу «Новые рекорды человеческой мощности»[228], использовав название знаменитого исследования 1937 года Гарвардской лаборатории утомления, где были зафиксированы самые высокие достоверные значения VO_2max (около 90 мл/кг/мин) у велосипедистов и лыжников. Соответствующие значения у женщин примерно на 15% ниже благодаря более высокому уровню жира в организме и более низкому уровню кислородсодержащего гемоглобина в крови; самое высокое зарегистрированное значение было около 78 мл/кг/мин (опять же у лыжниц).

Важное замечание: независимо от того, был ли этот показатель точным, Дели уступил неофициальный рекорд VO_2max осенью 2012 года другому норвежцу, 18-летнему велосипедисту Оскару Свендсену[229], который, если верить норвежским СМИ, выдал в лаборатории результат 97,5 мл/кг/мин и через несколько недель выиграл гонку с раздельным стартом среди юниоров на чемпионате мира по велоспорту. После нескольких трудных лет славы в качестве молодого профессионала Свендсен ушел из спорта в 2014 году, в возрасте двадцати лет. VO_2max имеет значение, но не он определяет судьбу.

Однако общая картина такова: даже небольшие различия в потреблении кислорода влияют на производительность. Более позднее исследование ученых из Австралийского института спорта[230] подтвердило, что из-за высоты в Канберре снижается не только VO_2max, но и спортивные результаты. И наоборот, как мы видели в главе 2, при вдыхании чистого кислорода повышается выносливость, даже в ситуациях (таких как пересечение вплавь Ла-Манша), где острая нехватка кислорода не становится проблемой. Вот почему ученый Яннис Пициладис, ответственный за один из проектов, которые направлены на то, чтобы опередить Nike в подготовке к двухчасовому марафону, в какой-то момент полетел в Израиль, чтобы разведать возможность проведения марафона рядом с Мертвым морем[231], недалеко от самой низкой точки. В этом месте высота на 400 м ниже уровня моря, и воздух там содержит примерно на 5% больше кислорода, чем на уровне моря, что дает потенциальную (хотя и гипотетическую) возможность достичь успеха. Кто же один из ключевых исследователей, доказавших влияние кислорода на повышение производительности? Некто Роджер Баннистер, опубликовавший статью «Влияние добавления кислорода к вдыхаемому воздуху на дыхание и производительность во время физических упражнений» в Journal of Physiology спустя чуть более двух месяцев после преодоления четырехминутного барьера (миля за четыре минуты) в 1954 году. Он обнаружил, что повышение содержания кислорода в воздухе со стандартных 21 до 66% позволило ему вдвое увеличить время до отказа в тесте на беговой дорожке с большим уклоном.

Одно интересное объяснение того, какую роль кислород играет в ограничении возможностей человека, связано с исследованиями «церебральной оксигенации»[232] — притока крови к мозгу, необходимого для обеспечения жизни. Когда вы начинаете тренировку, уровень кислорода в мозге изначально повышается, питая особо активные нейроны, «отдающие команды» мышцам и контролирующие усилия. Затем уровень кислорода выходит на устойчивое плато и держится там до тех пор, пока вы не приблизитесь к своим пределам. Когда вы дышите все интенсивнее, уровень углекислого газа в крови падает, что, в свою очередь, заставляет кровеносные сосуды, ведущие к вашему мозгу, сжиматься (то же происходит, когда вы намеренно дышите слишком глубоко, что приводит к головокружению, и в итоге вы теряете сознание). Возникающая в результате нехватка кислорода в мозге может непосредственно сказаться на работе мышц или способствовать ощущению усталости, сигнализируя о необходимости замедлиться или остановиться.

В 2010 году исследователи из канадского Университета Летбриджа показали, что количество кислорода в мозге у подготовленных бегунов из студенческих команд действительно падает в конце пятикилометрового забега. Затем, четыре года спустя, другая исследовательская группа (куда входил один из авторов предыдущего исследования) провела аналогичное исследование, в котором принимали участие пятнадцать профессиональных кенийских бегунов. Это были спортсмены мирового класса, пробегавшие полумарафон в среднем за 62 минуты. Во время забега на дистанции 5 км уровень кислорода в их мозге оставался примерно постоянным вплоть до конца дистанции. Трудно сделать окончательные выводы из двух небольших исследований, однако ученые предположили, что организм у кенийцев способен лучше снабжать мозг кислородом и поддерживать его необходимый уровень. Это происходит благодаря тому, что они родились на высоте, в детстве вели очень активный образ жизни и в их мозге образовалось больше кровеносных сосудов. Эти сосуды имеют более толстые стенки, поэтому и сжать их труднее.

Гениальное исследование Гийома Милле[233], чьи работы по мышечной усталости мы обсуждали в предыдущей главе, дает дополнительные доказательства того, что выносливость зависит (по крайней мере, частично) от уровня кислорода в мозге. Милле заставлял участников своих исследований многократно сгибать руки до изнеможения на различных имитируемых высотах от нуля и до чуть более 7000 м над уровнем моря, при этом блокируя приток крови к руке и ее отток с помощью тугой манжеты для измерения давления. Это означало, что при любой высоте мышцы рук получали одинаковое количество кислорода (нисколько), доходя до одинаковой степени мышечной усталости и накопления метаболитов. Однако время до отказа сокращалось на 10–15% на самой большой высоте. По мнению Милле, это было следствием более низкой оксигенации мозга.

Есть еще один набор данных, указывающий на связь между церебральной оксигенацией и пределом выносливости. В 1935 году международная группа ученых во главе с Дэвидом Брюсом Диллом из Гарвардской лаборатории утомления поехала в Чили, где оборудовала передвижную лабораторию в вагоне поезда и отправилась с уровня моря к серной шахте на верхнем склоне вулкана Ауканкильча высотой 6176 м. В пути вдоль маршрута они подвергали себя и других добровольцев изнурительным экспериментам на разных высотах. В ходе испытаний они выявили загадочное и до сих пор вызывающее споры явление, известное как лактатный парадокс[234].

При выполнении анаэробных упражнений в обычных условиях у вас высокий уровень лактата в мышцах и крови: вы тренируетесь настолько интенсивно, что мышцы не получают достаточно топлива из обычных источников, связанных с кислородом. Когда вы поднимаетесь на большую высоту, где кислорода в воздухе еще меньше, вы ожидаете, что анаэробный процесс начнется раньше и вы будете производить больше лактата при заданной скорости или мощности. Но команда Дилла наблюдала обратное: чем выше они поднимались, тем ниже в момент отказа был уровень лактата. Если экстраполировать эти данные (которые с тех пор многократно воспроизводились и подтверждались), можно предположить, что к тому времени, когда вы достигнете 7000 м (где содержание кислорода в воздухе менее половины от показателей на уровне моря), уровень лактата может вообще не подняться.

Серия исследований Маркуса Аманна и его коллег (пятикилометровые заезды на время на велосипеде и заезды до отказа в большом диапазоне моделируемых высот) предлагает возможное объяснение этого кажущегося парадокса[235]. Чем больше высота, тем слабее идущие от мозга к мышцам ног сигналы, измеренные с помощью электромиографии. Пониженная мышечная активация наблюдалась с самого начала каждого испытания, еще до того, как проявлялось утомление, которое демонстрировало, что мозг работал на опережение и подавлял мышечные усилия. А в момент максимального утомления или отказа сами мышцы демонстрировали меньшую усталость (измеряемую электростимуляцией) на больших высотах, чем на уровне моря, несмотря на нехватку кислорода в воздухе. Иными словами, причина изнурительного истощения, испытанного Рейнхольдом Месснером и другими альпинистами, не в том, что их мышцы не получают достаточно кислорода, а в том, что их мозг находится в опасности истощения, — и это с точки зрения эволюции гораздо серьезнее.

Можно ли считать кислород «реальным» ограничивающим фактором выносливости? На первый взгляд удобно провести различие между железными ограничениями, навязанными вашими мышцами, и более мягкими и приемлемыми, навязанными мозгом (ранее я уже говорил: изначально, когда я начал писать эту книгу, я намеревался доказать, что вторые ограничения более распространены, чем первые). Иногда наблюдается двойственность. Лучшие из тех, кто может надолго задержать дыхание, безусловно, обладают уникальными физиологическими навыками и адаптируются со временем, однако ясно, что изначальный прогресс во времени задержки дыхания, скажем от одной минуты до трех, — в основном вопрос простого принятия и игнорирования нарастающего чувства боли и паники. Все в нашей голове. В то же время альпинисты, которые плохо адаптируются к экстремальным высотам[236] (и это, видимо, во многом связано с генетикой, а не с физической подготовкой или опытом), часто болеют и иногда умирают на высотах, куда удалось добраться Месснеру. И это не в голове.

Но на практике поиск виновного — разум или мышцы — часто безнадежная и иногда сбивающая с толку задача. В конце концов, мозг — часть организма. Это подчеркивали Мичио Икаи и Артур Штейнхаус в 1961 году, когда изучали психологическое воздействие неожиданных выстрелов на мышечную силу (см. выше): «Психология, — писали они, — частный случай физиологии мозга». Иными словами, чувства, эмоции и побуждения так же физиологически реальны, как изменение температуры тела или снижение гидратации, и опосредованы химическими сигналами. Поэтому, когда уровень кислорода в мозге падает, вынуждены ли мы из-за сбоя работы нейронов или защитных схем замедляться или мы сами принимаем такое решение? Есть ли разница? Каковы бы ни были ответы (а я не думаю, что мы их уже знаем), результат очевиден: мы двигаемся медленнее.

Глава 8. Жара

Сложно сказать, что сыграло здесь главную роль: палящее солнце Кентукки[237], как обычно свирепое в августе, или же неугомонные непослушные мальчишки, только начавшие новый учебный год, или девчонки, играющие в футбол на соседнем поле. Но по какой-то причине футболисты на поле в средней школе Pleasure Ridge Park не слушали тренера. Джейсон Стинсон, на тот момент главный тренер в пригороде Луисвилла, отработавший до этого три года помощником, призывал новичков занять свои позиции и начать схватку за мяч. В конце концов он потерял терпение. «Занять свои позиции[238], — прорычал он. — Если не будете тренироваться, заставлю бегать!»

В течение следующих 30–40 минут игроки развлекались челночным бегом, делая по четыре ускорения поперек поля. На одну серию ускорений уходило около минуты, и после восьми таких забегов некоторые мальчики переходили на шаг, чем еще больше злили Стинсона. Тренер вытащил из толпы восьмерых самых злостных нарушителей и заставил их выполнять более тяжелое упражнение: между спринтерскими забегами эти ребята должны были падать на землю и отжиматься, а другие продолжали бегать. «Будем бегать[239], — сказал он им, — пока кто-нибудь не упадет от усталости!» Во время двенадцатого круга мальчик Дэвид Энглерт, который уже трижды останавливался, но возвращался, снова перешел на шаг. «Так, так, так![240] — провозгласил Стинсон. — У нас есть победитель!»

Тренировка закончилась, игроки начали расходиться, а десятиклассник Макс Гилпин шел через поле, подбирая снятые во время этих забегов вещи. Когда у него начали подкашиваться ноги, двое товарищей по команде подхватили его и потащили в тень ближайшего дерева, где парень и потерял сознание. Ребята позвали помощников тренера, и те облили пострадавшего водой, обложили пакетами со льдом и положили в электромобиль спортивного директора школы. Приехала скорая, но было уже поздно: через три дня, 23 августа 2008 года, в детской больнице Косэир Макс Гилпин скончался от осложнений, вызванных тепловым ударом.

Самое страшное в этом случае то, что в обстоятельствах смерти Гилпина не было ничего удивительного. Согласно подсчетам Национального центра исследований катастрофических спортивных травм, в общей сложности 143 футболиста умерли от теплового удара в период с 1960 по 2016 год. Подавляющее большинство смертей наблюдалось среди старшеклассников, обычно во время летних тренировок, когда стояла самая жаркая погода, а игроки были в худшей форме. Но даже профи не застрахованы от подобного: смерть от теплового удара нападающего команды Minnesota Vikings Кори Стрингера в тренировочном лагере в 2001 году хоть и недолго, но была на первых полосах газет по всей стране.

Однако смерть Гилпина была кое в чем уникальна. Ровно через неделю после роковой тренировки главный прокурор Луисвилля объявил, что попросил местную полицию начать расследование этого дела — первое в истории спортивных смертей от жары. Пять месяцев спустя Стинсону было официально предъявлено обвинение в убийстве по неосторожности, а затем еще одно — в поведении, создавшем опасность для жизни. Гилпин вышел за пределы своих физических возможностей — или, скорее, как утверждали обвинители, его вывели за пределы возможностей «варварским обращением»: по некоторым свидетельствам очевидцев, Стинсон отказывал игрокам в воде.

Еще в 1996 году, когда Тим Ноукс готовился к своей знаменитой лекции в Американском колледже спортивной медицины, его озадачило не то, что некоторые люди доводят себя до смерти в жару, а то, что с большинством этого не происходит. Обвинение утверждало, что смерть Гилпина была прямым и предсказуемым следствием действий Стинсона; защита возражала, что это трагедия, связанная с непредвиденным отклонением от нормы. Почти сотня игроков подверглась в тот день «варварскому обращению» Стинсона, тысячи других детей выполняли это упражнение по всему штату Кентукки и более миллиона мальчиков[241] по всей стране готовились к футбольным матчам. Задача присяжных была понять, чем именно Макс Гилпин отличался от остальных.

В 1798 году сэр Бенджамин Томпсон, ученый, уроженец Массачусетса, бежавший в Великобританию после американской революции, придумал способ приготовления еды — сувид, привез картофель в Баварию[242] (где он получил титул графа Румфорда), а также вызвал революцию в изучении тепла. Он показал, что с помощью мышечных усилий двух лошадей можно генерировать достаточно тепла в течение нескольких часов, чтобы вскипятить почти 11,5 л воды. «Трудно описать изумление на лицах прохожих, — писал он, — когда они увидели столько холодной воды, нагретой и фактически доведенной до кипения без огня».

Как показал эксперимент Томпсона, человеческий организм в буквальном смысле печь. Он преобразует энергию из пищи в механическую работу, и в процессе образуется тепло как побочный продукт — иногда полезный, а иногда неуместный. Чем больше вы работаете, тем больше тепла производите. Первое исследование эффективности работы «человеческого двигателя», давшее точные результаты, включало несколько месяцев экспериментов с участием профессионального велосипедиста Мелвина Моуда[243] в Бостонской лаборатории в 1911 и 1912 годах. В результате зафиксированы типичные значения от 20 до 25%. Другими словами, на каждые 100 ккал съедаемой пищи можно получить 25 ккал полезной работы и 75 ккал тепла. Как бы нелогично это ни звучало, тут есть удивительное сходство с эффективностью работы обычного двигателя внутреннего сгорания.

Тепло, генерируемое двигателем автомобиля, может быть полезно в холодный день: оно врывается в салон через вентиляционные отверстия и обогревает пассажиров. То же верно и для производства тепла человеком, поэтому даже экстремальный холод редко всерьез ограничивает людей, занимающихся видами спорта на выносливость: их «печи» намного жарче, чем у большинства. «В нормальных условиях люди очень редко достигают пределов своей холодостойкости, если они соответствующе одеты», — говорит Айра Джейкобс, исследователь из Университета Торонто и бывший главный научный сотрудник Министерства национальной обороны Канады.

Главные проблемы, связанные с простудой, у спортсменов возникают, когда меняется уровень активности. Это происходит, если человек слишком устал, чтобы поддерживать уровень усилий, при котором организм выделяет достаточно тепла. И еще хуже, если одежда промокнет и перестанет работать как утеплитель. Именно это и произошло во время печально известного соревнования по пешему туризму на болотах Йоркшира в 1964 году, когда трое молодых людей погибли при температуре выше нуля, но в дождь. Подробности трагедии расследовал физиолог Гриффит Пью[244], который помог Эдмунду Хиллари и Тенцингу Норгею подняться на вершину Эвереста. В 1990-х, как отмечает Джейкобс, тот же тип «гипотермии путешественника»[245] привел к гибели четырех американских рейнджеров во время учений во Флориде, где, казалось бы, невозможно замерзнуть. Как только «печь» перестает гореть, смертельно опасен даже легкий холод.

Гораздо чаще встречаются проблемы с терморегуляцией в жаркую погоду. Организм подобен автомобилю без кондиционера: у нас нет возможности активно охлаждать себя, и лучше всего как можно быстрее избавиться от избыточного тепла. В состоянии покоя по находящимся близко к поверхности кожи сосудам протекает около 250 мл крови в минуту[246], отводя от тела тепло и высвобождая его в окружающую среду главным образом через излучение (в форме электромагнитных волн) и конвекцию (поскольку его уносит движущийся воздух). В результате вы всегда выделяете в атмосферу тепло, эквивалентное примерно 100 Вт[247], — точно так же, как классическая лампочка накаливания (за исключением того, что волны инфракрасные, а не видимые), — и этот механизм идеально уравновешивает избыточное тепло, производимое основными метаболическими реакциями, которые поддерживают жизнь.

Как только вы начинаете крутить педали велосипеда, картина выделения тепла быстро меняется. Из-за того, что механизм нашего организма несовершенен и КПД его не столь уж высок, при езде на велосипеде на мощности 250 Вт вы выделяете до 1000 Вт избыточного тепла. Бегая со скоростью 16 км/ч, вы излучаете 1500 Вт. В ответ кровеносные сосуды кожи резко расширяются, пропуская до 8 л крови в минуту — в тридцать раз больше, чем обычно. Это позволяет организму выделять тепло в окружающую среду (при низких температурах все происходит наоборот, и наступает явление, названное учеными «физиологической ампутацией»: туловище сохраняет тепло, перекрывая кровоснабжение конечностей). Кроме того, вы начинаете потеть: жидкий пот, превращаясь в пар, испаряется с кожи и при этом потребляет тепло, создавая мощный охлаждающий эффект. В очень жарких условиях, когда температура воздуха может превышать температуру вашей кожи, испарение становится единственным эффективным методом охлаждения, доступным вам. И если климат настолько влажный, что пот начинает капать с вас вместо того, чтобы испаряться, нужно срочно что-то предпринять, ведь это признак того, что температура тела начинает медленно подниматься.

В 15:45 в день смерти Макса Гилпина тренер Стинсон заполнял дневник погоды, когда его игроки выходили на поле. Он отметил, что при влажности 32%, которые показывал школьный гигрометр, температура была 34°C. Эти цифры, включенные в диаграмму, давали тепловой индекс 94, что на единицу ниже порогового значения, при котором вступали в силу правила об обязательных перерывах на то, чтобы попить воды и по необходимости снять громоздкую спортивную экипировку. Было жарко, хотя и не так, как на некоторых предыдущих тренировках тем летом. За несколько недель до этого дня, когда индекс взлетел до 103, Стинсон проводил тренировку без шлемов.

В этом отношении смерть Гилпина была необычной: она случилась не в первый день и даже не в первую неделю тренировок. Шла шестая неделя, и каждая из двадцати девяти предыдущих тренировок проходила в условиях, когда индекс тепла был выше 80, включая пять тренировок при индексе выше 95. Когда вы постоянно двигаетесь на жаре, защитные механизмы организма постепенно начинают работать все эффективнее[248]: вы потеете при более низкой температуре и делаете это интенсивнее, сосуды расширяются еще больше, чтобы доставить перегретую кровь ближе к коже, общий объем крови в вашем организме увеличивается, что позволяет сохранять более низкий пульс во время тренировки. Этот процесс акклиматизации занимает около двух недель, поэтому такие организации, как Национальная ассоциация спортивных тренеров, рекомендуют ограничить интенсивность и использование полной экипировки в первые 14 дней футбольных тренировок каждое лето.

Гипотеза о возможности человека адаптироваться к жаре известна уже несколько веков[249]. Например, в 1789 году британский военный врач в Индии заметил, что проблемы со здоровьем, связанные с жарой, проявляются все реже после первых нескольких дней каждой новой военной кампании. Но только в 1930-е процесс адаптации начали систематически изучать. Толчком к этому послужила серия смертей от теплового удара на южноафриканских золотых рудниках[250] — в одном только 1926 году погибло двадцать шесть человек. Шахты там очень глубокие, уходящие в горную породу более чем на 1000 м ниже поверхности, и температура там держалась выше 60°C.

Поиски решения проблемы компания Rand Mines поручила молодому врачу Альдо Дреости. Африканские рабочие на шахте City Deep в Йоханнесбурге, куда был назначен Дреости, проходили акклиматизационный период продолжительностью до 14 дней, когда они впервые начинали работать под землей. На это время им на двоих давали одну лопату, так что ни один из них не трудился без остановки. Но это явно не работало, поскольку двадцать человек умерли от теплового удара с 1926 по 1931 год. И, что было важнее для владельцев, акклиматизацию приходилось проходить всем рабочим, тогда как только некоторые из них были подвержены тепловому удару, что вредило конечному результату: «Финансовое положение шахты, — объяснял Дреости коллегам на горном симпозиуме в 1935 году, — сильно пошатнулось из-за потери эффективности».

Нужно было выяснить, какие рабочие наиболее уязвимы в жару, и найти самый быстрый способ подготовить их к суровым подземным условиям. Для этого Дреости превратил неиспользуемую больничную палату в тепловую камеру, которую пересекали перфорированные трубы, выпускающие пар. Здесь до пятидесяти рабочих одновременно могли пройти придуманный ученым «тест на устойчивость к жаре». Двое раздетых догола рабочих под наблюдением специально обученного местного «бригадира» перебрасывали друг другу лопатой груду камней туда-сюда в течение часа при температуре +35°C. После того как 20 000 рабочих прошли испытание в этой камере, Дреости разделил их на три группы в зависимости от того, насколько сильно и как быстро повышалась температура их тела, а затем определил для них срок акклиматизации — 4, 7 или 14 дней.

Какой бы шок ни вызывали некоторые работы Дреости сейчас, тогда благодаря им удалось значительно снизить количество смертей от тепловых ударов в шахте City Deep, а также довольно быстро заставить шахтеров работать в полную силу. В последующие годы исследователи продолжали работу, создавая идеальный протокол акклиматизации. Исследования, проведенные во время Второй мировой войны[251], когда войска союзников готовились к боям в духоте джунглей и пустынь, показали, что час-полтора умеренной физической нагрузки в день в жарких условиях уже за несколько дней приводят к быстрым физиологическим изменениям, а полная акклиматизация происходит в течение примерно двух недель. Недостаточно пережить жаркое лето — нужно при этом еще и напрячь свой организм физической нагрузкой. И, как оказалось, именно это делали погибший Макс Гилпин и его товарищи по команде каждый день на тренировках в течение шести недель. Другими словами, какой бы ни была вина Стинсона, проблема заключалась не в слишком быстром переходе к полноценным тренировкам в жару.

Чтобы проверить влияние температуры тела на пределы выносливости, в конце 1990-х исследователи из легендарного датского Института Августа Крога[252] при Копенгагенском университете инициировали простой эксперимент. Семь велосипедистов провели серию заездов, доводя себя до состояния полного изнеможения, в жарких и влажных условиях, крутя педали до тех пор, пока их физическое состояние уже не позволяло поддерживать минимальный каденс (частоту педалирования) — 50 оборотов в минуту — в целевом темпе. Перед каждым заездом участники на полчаса погружались по шею в прохладную, нейтральную или теплую воду, чтобы на начало эксперимента их температура была примерно 36, 37 и 38°C. Как и ожидалось, спортсмены держались дольше, когда их предварительно охлаждали: они показывали результат вдвое выше по сравнению с теми, кого погружали в теплую воду. Но, несмотря на большую разницу условий, температура тела велосипедистов на момент отказа была на удивление одинаковой. Почти после каждого заезда у всех гонщиков термометр показывал от 40 до 40,2°C. Казалось, при пересечении этого критического порога срабатывал чувствительный к температуре автоматический выключатель.

Спортивные ученые быстро оценили потенциальные пути улучшения результата, которые показало исследование. Олимпийская сборная Австралии привезла ледяные ванны[253] на жаркие Игры 2004 года в солнечных Афинах, чтобы спортсмены могли окунуться в них перед соревнованиями. В 2008 году они нашли более простой и практичный подход, отправив в Пекин семь машин для приготовления напитков со льдом и разместив их в местах проведения соревнований по легкой атлетике, велоспорту, футболу, триатлону и других видов спорта. Так же как превращение воды в пар охлаждает кожу при потоотделении, «энергия изменения фазового состояния» таяния льда в желудке обеспечивает дополнительный импульс охлаждения, превышающий тот, что вы получили бы, просто употребив холодный напиток. Испытания, проведенные австралийскими спортивными учеными[254], показали, что мелкая ледяная крошка, подслащенная так же, как спортивный напиток, может снизить температуру тела на 0,6°C и, как следствие, повысить выносливость в жару.

Любопытный факт о напитках со льдом заключался в том, что они не просто снижали начальную температуру тела спортсменов. Иногда они также позволяли им работать, даже если температура тела повышалась чуть сильнее, чем обычно при полном истощении организма. Разница была незначительной — около 0,3°C, — однако она вызывала интерес. Исследователи предположили, что, употребив напиток с ледяной крошкой, спортсмены охлаждали мозг, когда лед проходил через рот и горло. Более ранние эксперименты на козах и собаках, чей мозг охлаждали спринцеванием холодной водой через нос, показали, что температура мозга, а не туловища (которая обычно измеряется ректально) определяет тепловые пределы. Если ледяная крошка охлаждает мозг, то именно он и позволяет вам крутить педали дольше, даже когда остальная часть тела нагревается сверх своих обычных пределов.

Другим возможным объяснением может быть то, что датчики температуры находятся в желудке[255], где тает лед. До недавнего времени эту версию отвергали как фантастическую. Но в 2014 году Олли Джей и его коллеги из Лаборатории тепловой эргономики Университета Оттавы показали, что можно менять скорость потоотделения у велосипедистов, подавая подогретую или охлажденную жидкость непосредственно в желудок через трубку, вставленную в нос. Джей, который с тех пор перебрался в Сиднейский университет, отмечает, что это помогает объяснить давнюю традицию некоторых культур: в жаркие летние дни люди пьют горячее, например чай. Запуская температурные рецепторы в желудке, горячий напиток усиливает потоотделение, не нагревая остальные части тела, что в итоге способствует охлаждению.

Что же важнее — температура мозга или желудка? Вероятно, и того и другого вместе с температурными сигналами от других частей тела, таких как кожа. Есть причина, по которой спортсмены надевают наполненные льдом жилеты и охлаждающие рукава, а также кладут ледяные полотенца на шею: все это не меняет температуру тела, но влияет на то, как сильно они ощущают жару. А это, в свою очередь, определяет, насколько упорно они могут работать. Еще одно доказательство того, что восприятие и есть реальность[256]: британское исследование 2012 года показало, что велосипедисты в тепловой камере двигались на 4% быстрее, когда термометр был установлен так, чтобы показывать обманчиво низкую температуру (26 вместо 30°C).

Такая точка зрения, ориентированная на восприятие, противоречит господствующему представлению о том, что воздействие тепла снижает спортивный результат, напрямую влияя на физиологические процессы, происходящие в организме. Но мало кто из нас когда-либо сталкивался с критическим температурным порогом, при котором люди падают в обморок во время лабораторных испытаний в тепловых камерах. Вместо этого мы инстинктивно и, возможно, против своей воли умеряем темп, чтобы оставаться ниже этого порога. Южноафриканский спортивный ученый Росс Такер продемонстрировал: когда вы собираетесь пробежать 10 км в жаркий летний день, вы замедляете темп с самого начала[257], задолго до того, как тело начнет разогреваться. Жара не выключатель мышц. По мнению Такера, в большинстве реальных ситуаций это скорее «регулятор яркости», который контролируется мозгом, чтобы защитить вас.

Это не значит, что тело ни за что не отвечает. Макс Гилпин много тренировался на каникулах перед десятым классом, несколько раз в неделю посещал тренажерный зал с отцом, занимаясь там по часу или дольше. Его отец, употреблявший в молодости стероиды, рассказал сыну об опасностях запрещенных веществ. Гилпин-старший предложил Максу для увеличения мышечной массы принимать креатин — легальную безрецептурную добавку. К тому времени, когда Макс пошел в десятый класс, он за год набрал около 12 кг, при росте 188 см весил почти 98 кг и обладал комплекцией, практически противоположной той, что ассоциируется у нас с типичным профессиональным марафонцем. Она и выделяла его внешне из ряда игроков, хотя Макс и не был самым крупным парнем в команде.

В 2013 году исследователи из Национального института спорта во Франции[258] собрали физические данные о ста лучших марафонцах мира с 1990 по 2011 год и отметили удивительную тенденцию: с течением лет марафонцы сокращались в размерах с пугающей скоростью. В 1990 году средний бегун из сотни лучших был ростом 173 см и весил 60 кг, а к 2011 году эти цифры уменьшились: рост сократился до 170 см, а вес — до 56 кг. Причина, как подозревали исследователи, была проста: чем вы тяжелее, тем больше тепла генерируете во время бега. У высоких людей площадь поверхности кожи больше, что позволяет им выделять больше тепла при потоотделении, но дополнительный вес полностью перечеркивает эффект от лучшего охлаждения. Поэтому более крупные и высокие бегуны в невыгодном положении[259]. По мере того как в 1990-х и 2000-х в марафонский бег начали приходить все большие деньги, тела спортсменов все больше менялись: выбирали тех, кто способен охлаждаться эффективнее. Тела футболистов[260], напротив, оптимизировались для более жестокой борьбы. В частности, лайнмены[261] — игроки с комплекцией Макса Гилпина — гигантские локомотивы, крушащие все на своем пути. Именно они наиболее уязвимы к воздействию жары: на их долю приходится 50 из 58 смертей от теплового удара[262] среди футболистов в 1980–2009 годах.

Во время челночного бега после каждого спринта температура Гилпина и его восприятие этой температуры поднимались все выше. После шестого подхода Стинсон начал отпускать самых быстрых, после восьмого велел остальным игрокам снять шлемы и продолжать бегать, после десятого ребята сняли майки и наплечники. Гилпин не был быстрым бегуном, поэтому у него не было надежды освободиться пораньше, но он продолжал упорствовать. «Он любил, как говорила его любящая мать, угождать», — писал позже Томас Лейк из журнала Sports Illustrated. За Максом в тот день наблюдал отец, который иногда отказывался отвозить сына домой после тренировки, если тот плохо играл. Могло ли желание Гилпина угодить отцу побудить его преодолеть собственные пределы?

Согласно исследованиям критической температуры, он не смог бы продолжать бегать, если бы температура тела поднялась выше 40°C. Однако оказывается, что критическая температура не такая уж неподвижная величина, как предполагали первые исследования. Стивен Чойнг[263], заядлый велогонщик и экофизиолог из Университета Брока в Канаде, впервые исследовал эту тему при написании докторской диссертации. В эксперименте, финансируемом военными, он показал, что тренированные спортсмены в хорошей форме сохраняют работоспособность при более высокой температуре тела во время теста на беговой дорожке лучше, чем менее подготовленные. Это свидетельствует о том, что температурные параметры мозга изменчивы.

Самая последняя работа Чойнга дает еще более удивительное доказательство силы мозга. Он и его коллеги провели эксперимент с участием группы из восемнадцати подготовленных велосипедистов. Им нужно было выполнить несколько физических и когнитивных тестов при температуре 35°C. Затем половина велосипедистов прошла двухнедельный тренинг по «мотивационной беседе с собой», специально разработанный для занятий в жару. Он в основном предполагал подавление негативных мыслей вроде «здесь так жарко» или «я закипаю» и замену их мотивационными утверждениями, например «Продолжай работать, ты справляешься». Группа, проходившая тренинг, улучшила свои показатели в одном из тестов на выносливость с 8 до 11 минут, и в момент отказа температура тела участников стала выше на 0,3°C. «Теперь мы почти уверены, что это не просто физический показатель, — говорит Чойнг о концепции критической температуры. — Похоже, здесь есть сильный ментально-психологический компонент». Иными словами, правильный настрой позволяет преодолеть температурные пределы: «Даже если вы уже в хорошей физической форме, можно улучшить восприятие жары и то, как вы работаете в жару».

Но есть еще одна загадка. Диалоги с собой позволили велосипедистам Чойнга поднять температуру своего тела менее чем на полградуса, прежде чем они рухнули от истощения; температура тела Макса Гилпина в конце концов достигла 43°C — на целых три градуса выше обычного предела, — и органы уже почти начали плавиться. Мы традиционно рассматриваем тепловой удар как последнюю стадию: сначала вы чувствуете тепло, затем вам неприятно жарко, потом жара начинает вас утомлять, и, наконец, если вы не остановитесь, у вас случится удар. Но большинство людей физически не способны поднять свою температуру до 43°C. Тут должно произойти что-то другое.

В 2002 году врачи из солнечных Саудовской Аравии и Техаса опубликовали совместную статью в New England Journal of Medicine, предложив новое определение теплового удара[264]. Они утверждали, что дело не только в температуре тела: тепловой удар включает «системную воспалительную реакцию», которая запускает множество нарастающих симптомов, ведущих к полиорганной недостаточности. Механизм защиты организма от жары, как мы уже узнали ранее, гонит кровь к коже, где она отдает тепло. Обратная сторона этой реакции в том, что кишечник и другие внутренние органы испытывают недостаток крови и кислорода. Это позволяет токсинам, которые обычно находятся в кишечнике, начать просачиваться в кровоток, где они вызывают воспалительную реакцию всего организма. Тепловой удар — это не просто нагревание; это резкое воспаление, которое отключает нормальную температурную защиту организма.

Почему же воспалительная реакция выходит у некоторых людей из-под контроля? Есть длинный список факторов, повышающих риск теплового удара[265], но сотрудники Научно-исследовательского института медицины окружающей среды армии США в обзоре 2010 года выделили три из них: тяжелая, плохо дышащая одежда, предшествующая болезнь и употребление некоторых препаратов. Футбольная экипировка Гилпина дает возможность поставить галочку в первом пункте. Есть вероятность, что и во втором тоже: его мачеха сказала врачам, что у него болела голова и он плохо себя чувствовал тем утром, и несколько его друзей дали такие же показания. (Медицинское заключение было неубедительным: анализы крови показали признаки вирусной инфекции, но не могли определить, появились ли они до или после того, как он попал в больницу.) Токсикологический тест в больнице подтвердил и третий фактор риска: Гилпин принимал препарат для лечения синдрома дефицита внимания.

Пожалуй, самой известной жертвой теплового удара в спорте можно назвать британского велосипедиста Тома Симпсона[266], который умер менее чем в 1,5 км от вершины горы Мон-Ванту в жаркий день во время Tour de France 1967 года. Воля Симпсона к победе и способность к самоистязанию были печально известны, поэтому когда он, попетляв по дороге, упал на землю, никого не удивило его требование (во всяком случае, так гласит трогательная, но, вероятно, апокрифическая история): «Посадите меня обратно на велосипед!» Гонщику удалось проехать еще 400 м, прежде чем он снова упал, после чего умер еще до того, как полицейский вертолет доставил его в ближайшую больницу.

Как и Гилпин, Симпсон вышел на свой последний старт больным: несколько дней его мучил неприятный желудочный вирус, что, как вспоминал потом механик, заставило его отмывать велосипед после одного из предыдущих этапов. Однако история велоспорта помнит о Симпсоне другое: амфетамины. В день своего трагического падения он имел при себе три упаковки таблеток — две пустые и одну полную наполовину, а вскрытие подтвердило наличие вещества в его крови. Стандартная версия его смерти — из-за таблеток он стал менее рассудительным, был «одурманен и не осознал, что достиг предела своей выносливости»[267], как выразилась британская газета Daily Mail несколько недель спустя.

Но истина все-таки немного сложнее. В 1980-х биохимик и марафонец-любитель Эрик Ньюсхолм[268] из Оксфордского университета предположил, что усталость во время упражнений на выносливость может быть частично вызвана изменениями концентрации нейромедиаторов в мозге. Эта гипотеза не подтвердилась, но привела к серии исследований, в ходе которых проверялось влияние различных изменяющих химию мозга препаратов на выносливость. В нормальных условиях их влияние было минимальным, но в жару препараты, повышающие концентрацию дофамина в мозге, оказывали значительно более серьезное воздействие.

Даже в состоянии покоя испытуемые, принимавшие ингибиторы обратного захвата дофамина (которые повышают уровень дофамина в мозге), имели более высокую температуру тела, и это подтверждает, что лекарства меняли восприятие и внутреннюю регуляцию тепла. Когда испытуемые начинали выполнять физическую нагрузку в жару, они работали дольше и лучше, заставляя организм греться сильнее обычного критического порога, хотя и не чувствовали, что перегреваются. «Их “предохранительный тормоз” не работал[269], — объясняет Ромен Миузен, физиолог из Брюссельского свободного университета в Бельгии, который провел несколько важных экспериментов. — Они стали способны проникать в опасную зону без отрицательной обратной связи со стороны центральной нервной системы». Это, вероятно, и случилось с Томом Симпсоном.

В суде над Джейсоном Стинсоном несколько медицинских экспертов, включая того, к кому первоначально обратилось обвинение, показали, что использование психостимуляторов[270], вероятно, способствовало повышению восприимчивости Гилпина к тепловому удару. Конечно, миллионы людей в США регулярно принимают эти препараты, однако эпидемии тепловых ударов не наблюдается (хотя есть одно исследование, проведенное учеными Университета Джорджии, в котором подсчитали, что смертность от жары в футболе втрое[271] возросла с 1994 по 2009 год в период, в течение которого рецепты на подобные лекарства выписывали подросткам вдвое чаще). В любом случае смерть Гилпина была случайностью, как удар молнии без какой-то одной явной причины. Но стечение незаметных на первый взгляд факторов риска — препарат, болезнь и, возможно, креатин (который, по мнению некоторых ученых, способствует тепловым ударам) — сделало Гилпина «громоотводом», притягивающим молнии чуть сильнее, чем обычно.

В списке сопутствующих факторов отсутствует один пункт — обезвоживание. Это было камнем преткновения в уголовном деле, основанном на сообщениях о том, что Стинсон отказал игрокам в перерывах на питье во время тренировки, а также общем предположении, что большинство проблем в жару возникает из-за недостатка жидкости. Описания футбольной тренировки от очевидцев при пристальном изучении заводили в тупик (самые обличительные принадлежали бывшей подруге брата Стинсона, которая смотрела матч девочек на соседнем поле). У всей команды было три запланированных перерыва на питье во время тренировки, и некоторые игроки пили между упражнениями.

Было, конечно, много криков. Даже адвокат Стинсона сказал судье: «Думаю, вы можете обратить внимание суда на то, что Джейсон Стинсон вел себя как придурок в тот день»[272]. Но мальчики пили, и анализы крови и мочи, проведенные, когда Гилпин прибыл в больницу, показали, что он не был даже умеренно обезвожен. Именно этот факт более, чем что-либо, убедил присяжных оправдать Стинсона после полуторачасового заседания. Несмотря на вдолбленные в нас поколением проповедников общественного здравоохранения заветы, наставление пить больше не спасло бы Макса Гилпина. И это, оказывается, не единственная ошибка общепринятой гипотезы о гидратации.

Глава 9. Жажда

15 августа 1905 года, за несколько часов до рассвета, Пабло Валенсия и Хесус Риос[273] покинули последний колодец, погрузив на лошадей недельный запас пиноле[274] и три галлона воды (13,6 л). Целью их путешествия была «затерянная шахта», которую Валенсия обнаружил несколькими месяцами ранее в самом удаленном уголке пустыни Сонора, недалеко от границы Аризоны с Мексикой. Продвигаясь все дальше в раскаленную духовку пустынных песков, где в горячем воздухе мгновенно пересыхали рты, компаньоны начинали осознавать, что явно недооценили свои потребности в воде. И тогда Валенсия велел Риосу взять лошадей и отправиться на водопой, расположенный почти в 50 км, чтобы наполнить фляги. Встречу назначили на дальней стороне горной гряды через сутки. Валенсия пешком дошел до места, где собрал образцы и сделал необходимые записи. Риос нашел воду и направился к месту встречи, но то ли один из компаньонов, то ли оба перепутали холм, и встреча не состоялась. Они бесцельно бродили в поисках друг друга, пока Риос не сдался и не оставил своего напарника умирать.

Человеческий организм на 50–70% состоит из воды[275], и она нужна ему почти вся. Мы постоянно хотим пить — и не только потому, что потеем. Вода выводится из организма с мочой, а также более незаметно (например, при дыхании), и в нормальных условиях вы постоянно восполняете ее запас из пищи и питья. Жидкостный баланс немного колеблется в течение дня из-за приемов пищи и физической активности, но поразительно точно соблюдается в долгие промежутки времени, день ото дня. Тело человека весом 68 кг содержит около 40 л воды, и это количество обычно постоянно с точностью до литра (исключение — колебания в течение менструального цикла у женщин, когда организм может набирать и удерживать, а затем сбрасывать более 2 л воды). Когда вы не восполняете потерянную жидкость, то испытываете жажду, а почки начинают повторно поглощать ту влагу, которая в противном случае стала бы мочой. Если этого недостаточно для восстановления внутреннего баланса, клетки начинают отдавать жидкость, которая поступает в вены и артерии для поддержания необходимого объема циркулирующей крови. Эти механизмы позволят некоторое время компенсировать недостаток воды, но в итоге концентрация и густота крови вырастают настолько, что сжимается мозг: жидкость отсасывается путем осмоса[276], разрывая тонкие мозговые сосуды, и наступает смерть. Исследования по заказу армии США, приведенные в учебнике по медицине в экстремальной среде, говорят, что теоретически без воды до достижения критической точки можно продержаться около 7 дней. Но это в идеальных условиях, в помещении, а если вы заблудились в жаркой пустыне и передвигаетесь только в ночное время, то срок, в течение которого вы сможете выжить, сокращается до 23 часов. Если же вам приходится путешествовать и днем, то срок выживаемости сокращается до 16 часов.

В свои сорок ставший старателем бывший моряк Валенсия был крепко сложен: с широкой грудью и сильными конечностями он, по описанию современника, был «одним из самых хорошо сложенных известных мне мексиканцев». Но обстоятельства складывались против него: температура днем поднималась до 37°C, а ночью едва падала до 26°C, небо было безоблачно, в воздухе почти не оставалось влаги. Уже к вечеру второго дня пребывания в пустыне, после несостоявшейся встречи с Риосом, Валенсия, чей организм был полностью обезвожен, начал полоскать горло мочой. Вместо того чтобы направиться к источнику, он решил пойти на север, к старой дороге, в надежде, что там он найдет помощь раньше. По пути Валенсия убил несколько пауков и мух, но во рту у него так пересохло, что он с трудом проглотил их. На четвертый день в пустыне он поймал и съел скорпиона, а моча, которую он продолжал пить, к этому времени была уже mucho malo — очень плоха. Валенсия и так уже прожил больше, чем можно было бы ожидать: половина жертв жажды в этом районе погибали в течение 36 часов, а за три дня умирали почти все. Но Валенсия не сдавался: он шел, потом ковылял, затем полз. Волю к жизни ему придавала мечта зарезать Риоса, который, как он полагал, предал его, чтобы присвоить потерянную шахту.

Через восемь дней после того, как Валенсия и Риос ушли от колодца, ученый Уильям Макги, который провел в пустыне уже сто дней, изучая погоду, проснулся от мучительного гортанного рева. Пробежав метров четыреста по тропе, он увидел Валенсию — совершенно голого, высохшего до состояния скелета. «Его губы исчезли, как будто их ампутировали и оставили небольшие края почерневшей ткани; зубы и десны выступали, как у ободранного животного, а плоть была черной и сухой, как кусок вяленого мяса; его нос высох и сморщился до половины своей длины; веки не двигались, взгляд остекленел, а кожа вокруг глаз так сжалась, что обнажила конъюнктиву, такую же черную, как и десны». Валенсия почти ничего не видел и не слышал, а его язык практически исчез. Он прошел пешком, по разным оценкам, 160–240 км и последние одиннадцать полз по каменистой, поросшей частыми кактусами равнине, оставляя глубокие порезы и царапины на коже — слишком сухой, чтобы кровоточить.

Но Валенсия выжил. Макги медленно привел его в себя с помощью нужного количества воды, кофе и «птичьего фрикасе с рисом и измельченным беконом». Позже, в 1906 году, ученый представил удивительный отчет об этом случае на медицинской конференции. Трудно сказать, можно ли его считать рекордом. В более старом издании Книги рекордов Гиннесса описан случай Андреаса Михавеца[277], 18-летнего австрийца, которого в 1979 году после небольшой автомобильной аварии заперли в тюрьме маленького городка, а затем, как потом рассказали арестовавшие его офицеры, о нем «просто забыли». Только через восемнадцать дней ужасная вонь, исходившая из подвала, напомнила им о присутствии Михавеца. Забытый арестант похудел почти на 23 кг, но выжил. Врачи предположили, что это ему удалось благодаря неприятной сырости в камере: он слизывал капли конденсата со стен.

В любом случае нет сомнения, что Валенсия вышел за пределы возможностей человека, так долго просуществовав без воды. И у этой истории есть еще один неожиданный поворот. Пробыв неделю на испепеляющей жаре, пройдя более 160 км пешком, Валенсия мучился от жажды, безумно хотел пить, но не получил теплового удара. Ни одна тема в современной спортивной науке не вызывает столько головной боли, как гидратация. Сто лет назад спортсменам, которым требовалась особая выносливость, специалисты настоятельно рекомендовали ни в коем случае не пить. «Не привыкайте есть или пить во время марафона[278], — предупреждал Джеймс Салливан, автор руководства по бегу на длинные дистанции, изданного в 1909 году (также его имя носит награда «Приз Джеймса Салливана», вручаемая самому выдающемуся спортсмену-любителю в США). — Некоторые великие бегуны это делают, но это не полезно». Этот популярный совет следовал такой логике: организм все равно не усвоит до окончания гонки все то, что выпил или съел спортсмен, и это может привести к расстройству желудка. Эта идея была еще жива в 1968 году, когда двадцатиоднолетний Амби Берфут пробежал Бостонский марафон в жару[279], не выпив ни капли. Он потерял почти 4,5 кг, но выиграл.

Но вскоре все изменилось. В 1965 году охранник Медицинского центра Университета Флориды Дуэйн Дуглас беседовал с одним из исследователей, специалистом по лечению почек. Дуглас — бывший игрок Philadelphia Eagles и добровольный помощник в футбольной команде Florida Gators — очень удивлялся тому, что игроки за один матч теряют очень много веса, до 8 кг; также, как деликатно выразился Дуглас, «мои футболисты ни разу не ходили по-маленькому», и этот факт тоже был ему непонятен[280]. Сомнений бывшего игрока оказалось достаточно, чтобы заинтриговать такого специалиста, как Роберт Кейд. Ученый получил разрешение на тестирование игроков во время тренировок и в конце концов придумал напиток, который должен был восполнить все, что организм спортсмена потерял с вышедшим потом. Новый напиток содержал воду, сахар и соли; чуть позже, когда выяснилось, что полученная смесь непригодна для питья, жена Кейда посоветовала добавить немного лимонного сока. С разрешения главного тренера Кейд испытал свое изобретение на команде первокурсников. Во время тренировочной игры отстававшая в первых двух четвертях команда, чьи игроки употребляли новый напиток, во второй половине вырвалась вперед, а команда, утолявшая жажду водой, явно сдавала. На следующий день новый напиток помог игрокам университетской сборной в жару 39°C выиграть матч с фаворитом турнира — командой из Луизианы, которая вначале вела со счетом 13:0. После этого напиток, теперь известный как Gatorade, становился все популярнее.

Gatorade — это не просто регидратор. Содержащийся в нем сахар также пополняет запасы «топлива», сжигаемого мышцами (эту тему мы рассмотрим в следующей главе). Благодаря его популярности началась новая эра: вырос интерес к профилактике обезвоживания у спортсменов, и результаты щедро финансируемых исследований подтвердили ее значимость. За несколько месяцев до победы в Бостонском марафоне Берфут участвовал в первом независимом научном исследовании, финансируемом компанией Gatorade[281]: он пробежал серию забегов на дорожке по 32 км (20 миль) в темпе 3:44 на 1 км (16 км/ч), при этом пил либо воду, либо Gatorade, либо ничего. Потом было проведено много других исследований, и в 1988 году компания для продвижения идеи борьбы с обезвоживанием создала свой Институт спортивных исследований. К 1996 году официальная позиция Американского колледжа спортивной медицины, который спонсировала Gatorade, заключалась в том, что спортсмены должны пить с самого начала гонки или тренировки и часто, чтобы «восполнить всю воду, потерянную при потоотделении…[282] или потреблять максимально возможное количество жидкости». И это касалось не только спортсменов: проблема обезвоживания стала повсеместной и все чаще воспринималась как бич поколения, незаметно и предательски отнимающий у детей жизненные силы и снижающий когнитивные способности офисных работников.

Затем возникла проблема гипонатриемии. Смерть двадцативосьмилетней Синтии Лусеро[283], рухнувшей в 6 км от финиша Бостонского марафона в 2002 году, привлекла внимание всего мира к нарушению, впервые выявленному более чем за двадцать лет до этого случая. Перед тем как упасть в обморок, Лусеро жаловалась на чувство «обезвоживания и резиновых ног», однако анализы выявили противоположную проблему: следуя популярному у спортсменов убеждению, она выпила столько, сколько могла проглотить во время бега, в результате уровень натрия в крови стал ниже (именно это и означает слово «гипонатриемия», или «водная интоксикация»). Легкие спортсменки наполнились жидкостью, а мозг начал опухать, что через несколько часов привело к смерти. Дальнейшие исследования показали, что это состояние (обычно не приводящее к смерти) проявлялось у бегунов почти на всех больших марафонах. В 2003 году американская ассоциация легкой атлетики U.S.A. Track and Field[284] переписала свои рекомендации, предлагая бегунам пить только тогда, когда они испытывают жажду, и не стремиться восполнить все потери от потоотделения или потреблять «максимально приемлемое количество» жидкости. Их примеру последовали другие организации, а исследователи начали тщательнее изучать укоренившееся общепринятое мнение о гидратации, придя к удивительным и до сих пор противоречивым результатам.

Это было предостережение. Пейте сейчас, потому что даже потеря 2% веса снизит вашу работоспособность, а к тому моменту, когда вы почувствуете жажду, будет уже слишком поздно. Концепция «добровольного обезвоживания»[285], где жажда становится не совсем корректным барометром потребности в жидкости, уходит корнями к серии исследований военного времени, проведенных ученым Эдвардом Адольфом из Университета Рочестера, которые он изложил в классической книге 1948 года под названием «Физиология человека в пустыне»[286]. В 1941 году, с началом войны в пустыне в Северной Африке, Адольф вместе с коллегами отправились в калифорнийскую пустыню Сонора изучать потребности солдат в воде. В то время бытовало мнение, что можно приучить себя пить меньше, что, в свою очередь, минимизирует «расточительные» потери жидкости с потом. Адольф и его коллеги развенчали эту идею и продемонстрировали, что поддержание организма в гидратированном состоянии крайне важно даже для хорошо акклиматизированных военных, находящихся в пустыне не первый раз. Кроме того, ученые сделали любопытное наблюдение: во время длительных маршей по пустыне продолжительностью до 8 часов, даже когда людям разрешалось пить столько, сколько захочется, к концу похода организм был обезвожен, и солдаты теряли 2, 3, а иногда и 4% изначального веса. Танковые экипажи потеряли в среднем 3% веса тела после нескольких часов имитационного боя, восемь членов экипажа бомбардировщика «Летающая крепость» B-17 вернулись после двухчасового полета на малой высоте, потеряв 1,6%. После этого ученые сделали логический вывод: пить нужно, и даже больше, чем хочется, тогда можно избежать обезвоживания.

Зачем? Исследования Адольфа показали, что последствия обезвоживания включают общий дискомфорт, усталость, апатию, низкий моральный дух, нежелание и неспособность выполнять физическую нагрузку. Затем, начиная с конца 1960-х, исследования (в том числе то, в котором участвовал Амби Берфут) начали выявлять конкретную связь обезвоживания с перегревом[287]. В этом был смысл: при обезвоживании уменьшается объем крови, необходимый для отведения тепла к коже, и в особо жестких условиях может даже прекратиться потоотделение. Различия температуры тела, наблюдаемые в исследованиях, были незначительными — в доли градуса. Однако самой расхожей рекомендацией по предотвращению теплового удара было пить столько, сколько можно.

Но речь шла не только о том, чтобы избежать серьезных последствий. Ученые начали публиковать результаты, свидетельствующие о том, что даже легкое обезвоживание снижает как физическую, так и умственную работоспособность. В исследовании, проведенном для армии США в 1966 году[288], солдаты шагали на беговой дорожке «в гору» в жаркой комнате до полного изнеможения, при этом у них поддерживался либо нормальный уровень гидратирования, либо обезвоживание на 2%, либо на 4%. И действительно: время, которое они могли идти, сократилось в среднем на 22 и 48% соответственно в двух испытаниях, где участники были доведены до обезвоживания. Дальнейшие исследования дали аналогичные результаты, поэтому было сформулировано знакомое нам «правило 2%». Сложите все эти данные — «добровольное обезвоживание», перегрев, снижение работоспособности, — и вы получите убедительные доказательства того, что даже легкое обезвоживание может быть неприятным, если не опасным. Но это не единственный вывод, сделанный на основе наблюдаемых фактов.

Героем самых ярких поучительных историй об обезвоживании можно считать Альберто Салазара, звезду марафонов 1980-х с резким характером. Сейчас он тренирует эксклюзивную (и скандально известную из-за недавних обвинений[289] в неэтичном использовании добавок и рецептурных лекарств) команду из лучших бегунов мира в штаб-квартире Nike в Орегоне[290]. Салазар славился своим упорством в соревнованиях, а также стремлением страдать. В 1978 году, когда ему было девятнадцать лет, он вернулся домой на лето в Уэйленд, пригород Бостона, после разочаровавшего его шестого места на чемпионате Национальной ассоциации студенческого спорта. На тот момент это был его второй сезон в Университете штата Орегон. На стене в своей комнате Салазар повесил кусок ватмана, на котором фломастером написал фразу «Ты больше никогда не будешь побежден»[291], чтобы смотреть на нее ежедневно.

В конце того лета Салазар воплотил в жизнь свое кредо в шоссейном забеге на 7 миль (11,2 км) Falmouth Road Race на Кейп-Коде, где он состязался с лучшими мировыми бегунами: Биллом Роджерсом, Крейгом Вирджином и Руди Чапой. На шестом километре он попытался вырваться вперед. «Это последнее, что я помню о забеге», — вспоминал позже Салазар в книге мемуаров «14 минут». Свидетели рассказывали, что он остановился, повернулся на 360°, а затем бежал до финиша и пришел десятым. Следующее его воспоминание — серия чисел: «40… 41… 41,6… она и не думает падать! Я думаю, мы его потеряем!» Это была температура его тела: когда Салазара принесли с тепловым ударом в медицинскую палатку и положили в ванну с ледяной водой, его жизнь висела на волоске. Вскоре бегуна доставили в больницу, где священник прочел над ним последние молитвы. Через час температура упала, и Альберто полностью восстановился. После такого своеобразного подтверждения своей выносливости он обрел уверенность в себе.

Четыре года спустя Салазар стал ведущим мировым бегуном на длинные дистанции. Будучи еще студентом в Орегоне, он выиграл Нью-Йоркский марафон в 1980 году, а выйдя на старт на следующий год, установил мировой рекорд — 2:08:13 (позже он был аннулирован из-за неправильно измеренной длины[292] дистанции). Но самым известным выступлением Салазара остается Бостонский марафон 1982 года, где он лицом к лицу соревновался с самонадеянным соперником Диком Бердсли. Любители гонок запомнили это противостояние как «Дуэль на солнце»[293]. Старт в Бостоне в полдень означал, что бежать предстоит при температуре около 18°C под безоблачным небом. Салазар при этом почти ничего не пил — два стакана воды в общей сложности, как и во время своих триумфальных забегов в Нью-Йорке. Соперники не уступали друг другу почти всю дистанцию, а на последних 1,5 км Салазар вырвался вперед (и, как потом писали, последняя попытка Бердсли обогнать его была сорвана из-за мотоциклов и автобусов СМИ, забивших пространство у финишной прямой). Салазара снова пришлось нести в медицинскую палатку сразу после финиша, где ему внутривенно ввели 6 л жидкости.

Знаменитые обмороки Салазара и его привычка не пить до сих пор широко приводятся как доказательство наличия связи между обезвоживанием и тепловым ударом. Однако все не так просто, как кажется. В Фалмуте, где Альберто, несомненно, перенес тепловой удар, дистанция составляла всего 11,2 км, гонка длилась чуть больше получаса, а проблемы у Салазара начались вскоре после середины дистанции. Этот бегун обладал феноменальной способностью потеть (позже лабораторные тесты показали, что он мог выделять с потом 3 л жидкости в час, что крайне необычно[294]), однако потерять за 20 минут столько воды, чтобы это стало опасным для жизни, невозможно. Даже если предположить, что Салазар перед стартом не выпил достаточно и стартовал уже в состоянии легкого обезвоживания, потеря такого огромного количества жидкости за столь малое время не укладывается ни в какие разумные математические расчеты.

При этом уровень обезвоживания после «Дуэли на солнце» был очень высок, и тому имелась причина: Салазар выжимал из себя влагу более двух часов. Учитывая 6 л жидкости, введенной внутривенно, можно предположить, что он потерял почти столько же пота во время гонки. И все же, несмотря на солнце и чрезмерное обезвоживание, у него не было теплового удара. Наоборот: в медицинской палатке сразу после забега у него зафиксировали температуру 31°C[295], что на 5,5°C ниже нормы. Это значение, измеренное оральным термометром, вызвало уже после гонки бурную реакцию спортивных врачей. Поскольку температура тела внутри, измеренная в прямой кишке или ухе, отличалась, скептики утверждали, что на самом деле у Салазара не было переохлаждения. Напротив, у него было сильное обезвоживание, которое привело к уменьшению объема крови, поэтому организм не справлялся с задачей регулирования температуры. Уильям Кастелли[296], главный врач марафона, осматривавший спортсменов на финише (для которого это была синекура параллельно с должностью директора знаменитого долгосрочного проекта — Фремингемского исследования сердца[297]), настаивал на своем: «У него были холодные руки, включая кисти, и голова, — сказал Кастелли. — Может, у него и была высокая температура внутри тела, но он дрожал и покрылся гусиной кожей. Насколько я понимаю, он замерз до смерти». Без машины времени (и ректального зонда) невозможно разрешить спор, однако нельзя полностью исключить вероятность теплового удара.

Такая, на первый взгляд, противоречивая картина — тепловой удар без обезвоживания, обезвоживание без теплового удара, — оказывается, не была случайной. Обезвоживание становится более серьезной проблемой в гонках на длинные дистанции, потому что у бегуна больше времени, чтобы вспотеть; тепловой удар же характерен для более коротких дистанций. Все потому, что температура тела в первую очередь определяется «скоростью метаболизма» — тем, насколько вы разогреваетесь во время бега. В получасовой гонке можно поддерживать достаточно быстрый темп и поднять температуру, даже при отсутствии времени на сильное обезвоживание. Во время трехчасовой гонки в большинстве случаев вы, даже потеряв много жидкости, не выдержите настолько серьезного усилия — достаточного, чтобы довести себя до теплового удара. Однако, как показали первые исследования, подобные тому, в котором участвовал Амби Берфут, при обезвоживании температура тела может немного повыситься. Но самым важным фактором, определяющим температуру внутри тела (помимо погодных условий), остается скорость метаболизма.

Вот почему обезвоживание не сыграло важной роли в процессе Джейсона Стинсона. У Макса Гилпина не было дегидратации, но даже если бы и была, все равно вероятность что-то изменить при помощи выпитой жидкости крайне мала. К несчастью для Салазара, жидкость не помогла и ему. Во время подготовки к Олимпийским играм 1984 года в Лос-Анджелесе, где марафон должен был проходить в жаре и духоте, Салазар работал с группой ученых из Военного исследовательского института экологической медицины США в Натике. С ним были проведены исследования на переносимость жары в климатической камере, у него были взяты анализы крови, а после его отправили во Флориду, дав ему ректальный термометр, с помощью которого Салазар должен был самостоятельно измерять температуру внутри тела на тренировках в жару. Альберто заставили выпить литр воды за пять минут до старта олимпийского марафона и еще почти два литра во время самой гонки. Такое количество жидкости сильно отличалось от того, что Салазар выпивал в своих рекордных забегах в Нью-Йорке и Бостоне при свойственном ему минималистском подходе к гидратации. В результате величайшая надежда американского марафона боролась за пятнадцатое место, почти на пять минут отставая от победителя и на шесть — от своего же рекорда.

В 2016 году, по прошествии более 30 лет с того забега, меня пригласили стать гостем программы на радио NPR[298], посвященной науке гидратации. В числе гостей также был директор Лаборатории работоспособности человека Коннектикутского университета и бывший президент Американского колледжа спортивной медицины Лоуренс Армстронг — тот самый человек, который руководил научной группой армии США и утверждал план по гидратации для Салазара в 1984 году. Вскоре стало ясно, что у нас с ним очень разные взгляды на уроки, извлеченные из опыта этого спортсмена. Армстронг до сих пор поддерживал идею о том, что неправильный график питья — основной фактор риска теплового удара. Он верил, что потеря 2% массы тела человека неизбежно снижает работоспособность.

Но это утверждение тоже заходит в тупик, когда вы делаете шаг за пределы лаборатории. В сырой сентябрьский день 2007 года эфиопская суперзвезда бега Хайле Гебреселассие на Берлинском марафоне установил новый мировой рекорд — 2:04:26. Как и Салазар, он потеет невероятно быстро[299]: во время теста в лаборатории он достиг скорости 3,6 л в час, и это один из самых высоких зарегистрированных показателей. К концу забега, во время которого Хайле установил мировой рекорд, он потерял с потом почти 10% массы тела, похудев с 58 до 52,3 кг. После этого врачи стали и дальше взвешивать Гебреселассие и других марафонцев-чемпионов и получили аналогичные результаты. Есть два способа интерпретации этих данных. Либо профессиональные бегуны — уровня Гебреселассие, чей мировой рекорд сделал его самым быстрым человеком, пробежавшим марафон, — бегут в соревнованиях медленнее, чем могли бы, потому что не соблюдают основные рекомендации по гидратации, которые во всем мире выдают всем новичкам в любой начальной школе или фитнес-клубе, либо привычный нам совет не работает.

К моему удивлению, Армстронг занял прежнюю позицию на радиошоу, когда я поднял вопрос о больших потерях жидкости с потом у лучших марафонцев: «Я спрашиваю: если бы они не теряли 4,5 кг, как быстро они бежали бы?» Позже, когда я позвонил ему, чтобы обсудить этот пункт, он предложил более сложный подход. Во время проверок и тестов перед Олимпийскими играми в 1984 году он и его коллеги подсчитали, что «скорость опорожнения желудка» Салазара, которая определяет, сколько жидкости во время бега проходит через желудок, всасываясь из тонкого кишечника, составляла около 1 л в час. Скорость потоотделения была в три раза выше, и он никогда не смог бы ограничить потерю жидкости до 2%: если бы он пил больше, она просто плескалась бы в желудке и гидратации не происходило бы. И поскольку скорость опорожнения желудка редко превышает 1,3 л в час, то же верно и для других людей, а значит, при длительных физических нагрузках в жару «правило 2%» скорее теоретический идеал, чем реалистичный план. Тем не менее Армстронг был непреклонен в том, что марафонцы, подобные Гебреселассие, платят высокую цену за сильное обезвоживание. «У меня нет никаких сомнений — ни малейших — в том, что он бежал бы лучше и быстрее, если бы масса тела упала на 2% вместо 10%», — сказал он мне.

Есть соблазн не учитывать случаи Гебреселассие и Салазара, отнеся их к физиологическим аномалиям — что будет, по сути, верно, но подобные закономерности обнаруживаются и у гораздо менее выдающихся людей. На марафонах, триатлонах и велогонках по всему миру исследователи попробовали простой тест: они взвешивали спортсменов до и после забега и искали связь между состоянием на финише гонки и степенью обезвоживания. Результаты неизменно противоположны тому, что мы предполагаем: самые быстрые, как правило, подвергались большему обезвоживанию. Например, из 643 финишировавших в 2009 году на марафоне Mont-Saint-Michel[300] во Франции те, кто уложился в три часа, потеряли в среднем 3,1% от стартового веса; те, чье время было между тремя и четырьмя часами, — в среднем 2,5%; и только те, кто бежал более четырех часов, соблюдали «правило 2%», теряя в среднем 1,8%. Результаты не говорят о том, что чем больше вы пьете, тем медленнее бежите, но они, безусловно, заставляют оспорить версию, что любая потеря жидкости свыше 2% массы тела замедляет вас.

Что касается нередкой ситуации, когда на финише спортсменам требуется помощь или они даже падают в обморок после длительного забега[301], то есть несколько причин с подозрением относиться к идее, что плохое самочувствие — плата за недостаточную гидратацию. Во-первых, исследования не обнаружили никакой разницы между типичным уровнем обезвоживания спортсменов, падающих в обморок, и тех, кто сам спокойно уходит от финишной черты. Во-вторых, по имеющимся оценкам, 85% обмороков происходят сразу после того, как спортсмен пересек финишную черту. Это говорит о том, что проблемы могут быть связаны с резкой остановкой после длительного напряжения. Если бы причиной было обезвоживание, гораздо больше спортсменов хлопались бы на землю на последних километрах дистанции, а не через несколько шагов после финиша.

По мнению многих исследователей, проблема заключается в снижении кровяного давления, вызванном скоплением крови в ногах, после того как спортсмен перестает бежать или крутить педали. Во время тренировки сердце качает огромные объемы крови к мышцам ног, испытывающим недостаток кислорода. С каждым шагом или поворотом педали икроножные мышцы сокращаются и сжимают кровеносные сосуды в нижней части ноги, помогая механически направлять кровь обратно к сердцу. После пересечения финишной черты этот мышечный насос резко останавливается, но у некоторых людей кровообращение не успевает перестроиться настолько быстро, чтобы поддерживать кровяное давление, что вызывает головокружение или обморок. Как же решить проблему? На триатлонных гонках Ironman и ультрамарафонах в Южной Африке в 2006 и 2007 годах медицинские работники в случайном порядке распределяли упавших в обморок спортсменов на две группы по типу лечения: спортсменам с четными номерами вводили жидкость внутривенно, что было идеальным способом лечения при обезвоживании; тем же, у кого были нечетные номера, велели лечь и поднять ноги, а пить разрешили по желанию. Среднее время выхода из медицинской палатки для обеих групп составило чуть менее часа, без статистически значимой разницы.

Как же согласовать расхождения между результатами лабораторных исследований и реальными эффектами обезвоживания? Прежде всего нужно понять различие между чувством жажды — желанием попить — и обезвоживанием, или состоянием потери жидкости относительно нормального уровня[302]. Исследования, проведенные в пустыне во время Второй мировой войны, четко показывают эту разницу: жажда почти всегда указывает на наличие обезвоживания, а концепция «добровольного обезвоживания», напротив, иллюстрирует, что оно не всегда вызывает жажду. Однако, по словам Тима Ноукса, почти все посвященные дегидратации исследования смешали эти понятия. Горы данных показывают, что обезвоживание и жажда, даже относительно умеренные, заставляют вас бежать медленнее. Но что делать, если вы в состоянии «добровольного обезвоживания», которое по определению предполагает свободный доступ к жидкостям, при этом организм обезвожен, но вы не хотите пить?

Чтобы ответить на этот вопрос, стоит подумать, что такое жажда. Желание пить — способ организма гарантировать поддержание необходимого уровня жидкости. Тогда «добровольное обезвоживание» — сбой системы, поскольку оно указывает на то, что ваше ощущение жажды не очень хорошо справляется со своей работой, не замечая, что вы теряете жидкость. Но физиологи показали, что жажда работает не так. Вместо того чтобы контролировать уровень жидкости, ваше тело контролирует «осмоляльность плазмы»[303] — концентрацию в крови мелких частиц, таких как натрий и другие электролиты. Когда вы в состоянии дегидратации, кровь становится более концентрированной, и организм реагирует на это, выделяя антидиуретический гормон, который заставляет почки начинать реабсорбировать (повторно поглощать) воду, что и вызывает жажду. В отличие от уровня жидкости в организме, осмоляльность плазмы очень строго регулируется: когда вы смотрите на правильную переменную, ощущение жажды (наряду с другими гомеостатическими механизмами, такими как антидиуретический гормон) не совершает ошибок.

Это означает, что на первый взгляд потенциально проблемное состояние, добровольное обезвоживание, на самом деле может быть нормальным с точки зрения организма. В исследовании 2011 года восемнадцать солдат южноафриканского спецназа[304] прошли почти 26 км с рюкзаками весом 25 кг (включая винтовки и запасы воды) при температуре 44°C. Им разрешалось пить столько воды, сколько хотелось, но, как и ожидалось, они потеряли в среднем 2,7 кг, или 3,8% изначального веса. При этом осмоляльность плазмы у них практически не изменилась. С точки зрения первичного датчика гидратации организма они были в отличном состоянии.

Отсутствие связи между жаждой и потерей жидкости на самом деле может быть эволюционным преимуществом, а не ошибкой. Согласно теории о человеке, «рожденном бегать», выдвинутой эволюционными биологами Деннисом Брамблом и Дэниелом Либерманом в 2004 году, способность бегать на большие расстояния по жаркой саванне дала нам решающее преимущество перед другими видами. Для этого нам нужно было уметь переносить временные периоды обезвоживания без серьезных негативных последствий, подобно герою документального фильма 2000 года — бушмену, представителю койсанов, охотнику Карохе Лангвейну[305], который гнался за антилопой 32 км через пустыню Калахари и довел ее до изнеможения. За четыре или шесть часов охоты при температуре значительно выше 37°C он выпил всего литр воды. Регулируя количество соли в поту, мы поддерживаем осмоляльность плазмы стабильной даже при потере воды. По крайней мере, некоторое время. Вернувшись к костру после окончания охоты, в течение нескольких часов мы приводим уровень воды в норму.

Есть еще один фактор, объясняющий, как нам удается переживать вроде бы экстремальные потери воды. Мы исходили из того, что, если вы теряете полкило во время тренировки, это означает, что вы потеряли пол-литра воды. Но это не всегда так. В исследовании участники — южноафриканские солдаты — выпивали дозу специально приготовленной «индикаторной» воды до и после похода. В ней некоторые атомы водорода заменялись атомами дейтерия (с дополнительным нейтроном). Это позволило исследователям точно измерить, насколько изменилось общее количество воды в организме во время похода. Результаты показали, что на каждые полкило потерянного веса количество воды, циркулирующей в организме, уменьшилось всего на 0,1 кг. Такая заметная разница помогает объяснить, почему солдаты не стремились пить больше.

По мнению исследователя Кейптаунского университета Николаса Тэма, отчасти это можно объяснить тем, что не весь вес, который вы теряете, приходится на воду. Во время длительных упражнений «организм использует жир, а также углеводы, — объясняет он, — и как только вы их сожгли, их больше нет». Во время химических реакций, участвующих в сжигании жиров и углеводов, образуются два основных побочных продукта: углекислый газ, который вы выдыхаете, и вода, прибавляющаяся к циркулирующей в организме жидкости. Еще важнее то, что организм хранит углеводы в мышцах в форме, которая задерживает около 3 г воды на каждый грамм углеводов. Эта вода не может участвовать в основных клеточных процессах, пока вы не начнете открывать запасы углеводов, поэтому организм распознает ее как «новую», когда она высвобождается во время тренировки. Десятилетиями этими факторами пренебрегали. Но в 2007 году британские ученые из Университета Лафборо подсчитали, что марафонец может потерять 1–3% массы тела[306] без чистой потери воды. Исследование с участием южноафриканских солдат, казалось, подтвердило эти оценки, как и исследование Тэма 2011 года. Его результаты не показали изменений в общем содержании воды в организме бегунов на полумарафонской дистанции, несмотря на среднюю потерю веса более чем на 1,5 кг. Этот эффект еще заметнее на более длинных дистанциях: данные, полученные в ходе забега на 100 миль (161 км) Western States[307], показывают, что обычно финишировавшие участники теряют 4,5–6,4% изначального веса, при этом поддерживая внутренний уровень гидратации стабильным.

При таком «обезвоживании» вы теряете вес, но это не влияет на производительность. Важно, как сильно вы хотите пить. К сожалению, почти все исследования проблемы гидратации после Второй мировой войны были проведены так, что отличить обезвоживание от жажды невозможно. Возьмем, например, исследование для армии США 1966 года, описанное выше. Оно показало, что обезвоживание организма на 2% приводит к сокращению времени до полного истощения на 22%. Чтобы достичь такого состояния, испытуемые сначала ходили до изнеможения по беговой дорожке, а затем провели шесть часов при температуре 46°C, чтобы стимулировать потоотделение, и все это до начала испытания с физическими нагрузками. В других исследованиях использовали мочегонные средства, чтобы спровоцировать обезвоживание, и в большинстве из них испытуемым запрещали пить во время физических нагрузок. Неудивительно, что в таких условиях выносливость участников снижается: помимо обезвоживания, они устают, испытывают жажду и, вероятно, сильно раздражаются.

Сравнивать разницу между состоянием полной гидратации и полного обезвоживания не так интересно, как разницу между состоянием, когда участник выпил столько, сколько хотел (достаточно, чтобы избавиться от жажды, пусть у него останется «добровольное обезвоживание»), и состоянием, когда он выпил некое заданное количество. Такова была цель исследования, проведенного в 2009 году в лаборатории Ноукса в Кейптауне[308]. В ходе исследования велосипедисты проехали серию из шести гонок на время по 80,5 км. В первом испытании они пили столько, сколько хотели, в остальных пяти им определяли разные уровни гидратации (от полного отсутствия воды до достаточного), чтобы полностью компенсировать потери жидкости с потом. Конечно, в состоянии гидратации производительность улучшилась: в трех испытаниях, где велосипедистам нужно было пить меньше, чем в первом, они ехали медленнее, чем в трех испытаниях с более высоким уровнем гидратации. Однако если сравнить производительность участников при том количестве жидкости, которое они выпивали, ориентируясь на собственное желание, и при большем количестве, то улучшений не наблюдалось. Похоже, с точки зрения производительности важно предотвращение жажды, а не обезвоживания.

Многие специалисты, ознакомившись с этим утверждением, сочли его спорным. Почти никто с ним не согласился, однако с момента первой публикации дискуссия постепенно сдвинулась. Метаанализ 2013 года, представленный в British Journal of Sports Medicine, приводит к выводу, что любые потери менее 4% «очень маловероятно ухудшат[309] [выносливость] в реальных условиях при физической нагрузке». Следовательно, спортсменов следует мотивировать пить столько, сколько им нужно для утоления жажды.

Однако, как бы убедительны ни были эти доказательства, концентрируясь на деталях осмоляльности плазмы и общего уровня увлажнения организма, мы упускаем более важный момент, о котором говорим на протяжении всей этой книги: важность любого основного физиологического сигнала частично зависит от того, как мозг воспринимает и интерпретирует его. «Когда вы пьете, вы воздействуете на чувство жажды, свое восприятие происходящего, психологию и мотивацию», — говорит Стивен Чойнг, велосипедист из Университета Брока и физиолог окружающей среды, с которым мы познакомились в предыдущей главе. Если вы застряли в неуютной тепловой камере и вам сказали, что можно выпить всего несколько глотков воды, ваша производительность, скорее всего, пострадает, независимо от того, обезвожен организм или нет. Чтобы обойти проблему, Чойнг решил попробовать вводить жидкость внутривенно группе велосипедистов[310]. Исследование проводилось с использованием двойного слепого метода[311]: ни испытуемые, ни ученые не знали, насколько обезвожен организм велосипедиста во время каждого заезда; сидящий за занавеской медработник контролировал количество физиологического раствора (если таковой имелся), поступающего в руку. Результаты показали, что в двадцатикилометровом заезде в полную силу на время, который следовал за полутора часами непрерывной езды в умеренном темпе в жару, даже трехпроцентное обезвоживание не оказывало никакого влияния на производительность.

Другие исследования показали, что сам акт глотания жидкости, в котором отказывали велосипедистам, участвующим в исследовании Чойнга, — хорошее средство борьбы с жаждой, повышающее производительность. В знаменитом исследовании Йельского университета 1997 года[312] испытуемые подвергались физической нагрузке в течение двух часов, чтобы довести себя до обезвоживания, а затем им позволяли пить и контролировали изменения ощущаемой жажды и уровня антидиуретического гормона — двух ключевых регуляторов осмоляльности плазмы. Затем испытание повторялось, но участникам вставляли трубку через нос в желудок, чтобы высасывать воду сразу после того, как она была проглочена. В результате и жажда, и секреция антидиуретических гормонов в обоих случаях уменьшались, вероятно, как реакция на ощущение стекающей по горлу воды. Потом эксперимент повторили, но с одним изменением: вода поступала в желудок через вставленную в нос трубку, испытуемые ее не глотали. И с точки зрения утоления жажды это оказалось менее эффективно, даже если воду не отсасывали из желудка.

Это, в свою очередь, объясняет результат более позднего исследования, которое показало: если пить воду небольшими глотками[313] — даже слишком маленькими для того, чтобы оказывать какое-то влияние на общий уровень гидратации, — это повышает эффективность работы на 17% по сравнению с полосканием рта таким же количеством воды с последующим выплевыванием. Когда речь заходит об утолении жажды, восприятие — не только во рту, но и ощущение прохлады в пересохшем горле, — по крайней мере частично, становится реальным фактором.

Правда ли, что обезвоживание — огромный корпоративный заговор, последствия которого исключительно у вас в голове (или горле)? Не совсем. В последние годы мнения о гидратации все сильнее расходятся. Возмутители спокойствия — такие как Тим Ноукс — иногда утверждают, что гидратация вообще не важна. В книге 2012 года «Насыщенный водой» (Waterlogged) он шутливо предположил, что истинное обезвоживание у марафонцев нужно диагностировать по признакам, наблюдавшимся у американских кавалеристов, которые заблудились в техасской пустыне в 1877 году: «неконтролируемая тяга к воде, неспособность осознать наличие жидкости или пищи во рту, неспособность пережевывать пищу, неконтролируемое желание глотать любую жидкость, даже кровь или мочу». Это сильная крайность. Между тем авторитетные представители научных кругов, например Лоуренс Армстронг, продолжают утверждать, что жажда — неверный критерий для того, чтобы распознать обезвоживание, и даже самая незначительная потеря жидкости вызовет проблемы.

Также я обнаружил, что физиологи, работающие с участниками Олимпийских игр, часто лучше всего связывают абстрактную теорию с жестокой практикой профессионального спорта. «Любой, кто работал в этой области[314], вероятно, много лет назад понял, что строгое двухпроцентное ограничение обезвоживания не работает», — говорит Трент Стеллингверфф, физиолог из канадского спортивного института Pacific в Виктории. Работая с элитными марафонцами, Стеллингверфф стремится к обезвоживанию на 3–6% в зависимости от погоды и индивидуальной переносимости. Совет просто пить, когда чувствуешь жажду, не подходит для спортсменов такого уровня, поскольку возможность получить жидкость есть только примерно каждые 5 км. Вдобавок на бегу пить очень трудно, тем более столько, сколько они выпили бы в состоянии покоя.

Даже Хайле Гебреселассие, терявший до 10% массы тела при установлении мировых рекордов, не полагался на план «пей, когда захочешь». Именно этому правилу он пытался следовать во время своего первого марафона в 2002 году, когда слишком рано ускорился, но вскоре сдулся, после чего его обошли Халид Ханнуши и Пол Тергат. В более поздних и более успешных марафонах он следовал тщательно спланированной стратегии гидратации. Во время забега 2007 года в Берлине[315], где Гебреселассие установил рекорд, как сообщает Стеллингверфф, был разработан план потребления жидкости: бутылку спортивного напитка за три часа до старта, еще одну за час до старта, а затем в общей сложности 2 л воды и спортивного напитка во время забега с интервалом в 5 км. Бегун не следовал правилу двух процентов, но определенно имел продуманную программу потребления жидкости.

Последний нюанс состоит в том, что наша способность переносить временные приступы обезвоживания, скажем так, непостоянна. Марафонцы могут справляться с десятипроцентным обезвоживанием в течение нескольких часов. Но это предполагает, что они приняли меры и выпили необходимое количество жидкости перед стартом. Согласно исследованиям Стивена Чойнга, этот фактор даже важнее, чем потребление жидкости непосредственно во время нагрузки. А что происходит, когда вы делаете то, что не соответствует эволюционной схеме, сформировавшей наше чувство жажды: участвуете в гонке Ironman или бежите суровый многодневный ультрамарафон — например, шестидесятичасовой марафон Barkley? Если коротко: мы не знаем. При отсутствии фактов имеет смысл действовать осторожно и минимизировать обезвоживание (а не только жажду) во время чрезвычайно длительных периодов физической нагрузки. Когда я отправляюсь в поход в горы на неделю (или на час побегать в безлюдном парке рядом с домом родственников в Тусоне), я знаю, что последствия любых ошибок серьезны и лучше «опередить жажду».

Общепринятое мнение о гидратации настолько быстро было перевернуто с ног на голову и запутано, что теперь можно услышать утверждения, будто на самом деле гидратирование — это плохо[316]. В конце концов, если Хайле Гебреселассие теряет 5,5 кг во время марафона, он становится намного легче и быстрее. Некоторые ученые приводили аналогичные аргументы для езды на велосипеде в горах, где преимущества малого веса могут превышать преимущества поддержания организма в гидратированном состоянии.

Эти доводы меня не убедили. Для меня основной посыл заключается в том, что, подобно кислороду, теплу и (как мы скоро узнаем) пище, потеря жидкости дает о себе знать сначала через мозг. Именно жажда, а не обезвоживание усиливает ощущение воспринимаемого усилия и заставляет вас замедляться. В конце концов физиологические последствия обезвоживания заявляют о себе, увеличивая нагрузку на сердечно-сосудистую систему и повышая температуру тела по мере уменьшения объема крови в артериях. Но это происходит, только если вы уже проигнорировали признаки жажды.

Получается, гидратация имеет значение. Стивен Чойнг, например, все еще берет с собой две полные бутылки с водой, отправляясь на долгие велосипедные прогулки, несмотря на результаты своего исследования с внутривенным введением жидкости. Просто проблема не настолько неизбежна, как нам внушили, и это открытие имеет свои последствия. Чойнг приводит в пример неудачное выступление американского велогонщика Тэйлора Финни после того, как тот уронил бутылку с водой на чемпионате мира в 2013 году. Гонка длилась всего час, так что это не должно было быть настолько важно, но, поскольку Финни считал потерю бутылки проблемой, это сказалось на работе. Вот идея, которую, как надеется Чойнг, люди воспримут из его исследования и нескольких аналогичных, также ставящих под сомнение веру в гидратацию: никто не говорит, что вы не должны пить, когда у вас есть возможность, но не нужно на этом зацикливаться, когда ее нет. «На один психологический костыль меньше, — говорит он, — из тех, что не дают вам работать на полную мощность».

Глава 10. Топливо

Сами по себе приемы пищи легкоатлета, олимпийского скорохода Эвана Данфи и его товарищей по тренировкам не были необычными. На завтрак — мюсли со сливками или яичница с беконом, на обед — сэндвич с низкоуглеводным хлебом и большим количеством авокадо. Ужины для них готовили повара Австралийского института спорта, отмеряя для каждого отдельно по граммам все продукты — от миндального соуса или спагетти из кабачков до старой доброй пиццы и бургеров. Это была простая часть рациона. «Но до и во время тренировок всё было очень странно»[317], — говорит Данфи. Перед напряженной тренировкой на 40 км он заправлялся двумя вареными яйцами и несколькими ореховыми шариками: «Орехи, какао и что-то еще, чтобы склеить всё вместе, — вспоминает спортсмен, — но это было очень даже ничего». На тренировках на средние дистанции вместо гелей и спортивных напитков у него были печенье с арахисовым маслом и сыр.

Для Данфи, двадцатипятилетнего канадца из Ванкувера, рацион был особым вопросом и одновременно рискованным моментом: у него оставалось менее десяти месяцев до Олимпийских игр 2016 года в Рио, где он рассчитывал побороться за медаль. Но профессиональные ходоки… отличаются от всех. Вид спорта, в котором нужно идти как можно быстрее, обязательно ставя одну ногу прямо, а вторую не отрывая от земли — как из-за типичной походки спортсмена с поворотом туловища, так и в целом из-за основной идеи, — часто становится предметом шуток. Спортивный комментатор NBC Боб Костас сравнил соревнования по спортивной ходьбе с состязанием на то, кто из участников умеет громче всех шептать. Лучшие представители этого вида спорта со всего мира сплачиваются, хотя на дистанции остаются яростными соперниками. «Нас вынуждают к этому, — говорит Данфи, — поскольку мы, как правило, самая маргинальная группа». И Данфи охотно согласился, когда австралийский спортсмен и действующий олимпийский чемпион по спортивной ходьбе на 50 км Джаред Таллент предложил ему вместо северной зимы полететь на тренировки в Австралию и заодно поучаствовать в необычном исследовании новой схемы спортивного питания, вызвавшей много шума и споров: низкоуглеводной высокожировой диеты, LCHF (Low Carb, High Fat).

Дискуссии по поводу низкоуглеводной диеты, не ограничивающей потребление жиров, с начала 2000-х затронули всех, кого волнует вопрос снижения веса. Потом эта тема коснулась и видов спорта на выносливость. Поначалу в спорах участвовали лишь ученые-бунтари и псевдогуру. Затем к ним присоединились эстетствующие ультрабегуны, отвергшие существующие догмы. После этого внезапно сам Тим Ноукс — автор самой влиятельной книги по бегу всех времен — с присущим ему рвением принял эту идею. «Тридцать три года я следовал идее, которую защищал в своей “Библии бега”: чтобы быть активным и здоровым, нужно есть много углеводов и мало жиров, — писал он в 2015 году. — Теперь я уверен, что этот совет был неверным. Приношу свои извинения. Я честно признаю свою ошибку»[318].

В Канберре, спокойном столичном городе, где расположены причесанные игровые поля и высокотехнологичные лаборатории Австралийского института спорта, к Данфи и Талленту присоединились девятнадцать легкоатлетов мирового уровня с пяти континентов. Все они специализировались в спортивной ходьбе, и все должны были принять участие в исследовании низкоуглеводной диеты без ограничения жиров, с условным названием Supernova[319]. Спортсмены постоянно находились в АИС и следовали стандартному плану тренировок. В течение нескольких трехнедельных периодов они соблюдали строго контролируемый рацион, который либо соответствовал общепринятым рекомендациям по питанию для тех, кто занимается видами спорта на выносливость (60–65% калорий из углеводов, 15–20% из белков и 20% из жиров), либо придерживались экстремальной низкоуглеводной диеты с высоким содержанием жиров (75–80% жиров, 15–20% белков и менее 50 г углеводов в день — эквивалент двух маленьких бананов). До и после трехнедельной диеты спортсмены сдавали анализы крови и кала, проходили серию тестов на беговой дорожке в лаборатории и подвергались единственному по-настоящему информативному испытанию, тестируя свою физическую форму, которой добились потом и кровью: соревновались в спортивной ходьбе.

Данфи трудно дался переход на рацион LCHF. Первая безуглеводная тренировка, которая должна была быть простой тридцатикилометровой прогулкой, через два с половиной часа обернулась для него «маршем смерти»[320]: на финише он упал в обморок. На той же неделе он поставил свой антирекорд и прошел свои самые медленные 10 км. Следующие недели дались Данфи немного легче, но на тренировках и пульс, и ощущение усилия у него постоянно были выше обычного. По окончании трех недель лабораторные тесты показали, что его эффективность значительно снизилась, а контрольные соревнования на 10 км он прошел намного медленнее. В целом результаты эксперимента разочаровали Данфи; вернувшись к привычному высокоуглеводному рациону, он испытал явное облегчение, самочувствие сразу улучшилось, на тренировках он стал ходить намного быстрее. Всего через 10 дней канадский скороход отправился в Мельбурн на соревнования, где, ко всеобщему удивлению, побил национальный рекорд своей страны по спортивной ходьбе на 50 км с результатом 3:43:45, что сделало его претендентом на медаль в Рио.

Когда в машине заканчивается бензин, она останавливается. По сути, наш организм работает так же. Вы получаете топливо с пищей, энергия в ней содержится в виде химических связей между атомами; они разрушаются в процессе метаболизма, и еда высвобождает энергию, служащую пищей мышцам и органам. Если у вас закончилась энергия, плохая гонка будет наименьшей из забот. Рекорды выживаемости без пищи одновременно жестоки и запутанны, поскольку зависят от обстоятельств и надежности свидетелей. В качестве эталонного примера часто приводят заключенного Ирландской республиканской армии Кирана Дохерти[321], сидевшего в печально известной тюрьме Maze недалеко от Белфаста. Прежде чем умереть в 1981 году, он голодал 73 дня. Если вы немного нарушите правила и добавите к воде витамины, то сможете продолжить брать энергию из жировых запасов организма гораздо дольше. В статье, опубликованной шотландским врачом в 1973 году, сообщается о случае А. Б.[322], двадцатисемилетнего мужчины, который весил 206 кг. Он начал лечебное голодание, длившееся 382 дня, и за это время сбросил 125 кг.

Такие подвиги показывают: как бы вы ни страдали от гипогликемии во время гонки Ironman, ваш «бензобак» еще не до конца опустел. Ваша работоспособность начинает снижаться задолго до того, как «стрелка указателя уровня топлива в баке упадет на 0», и причины не всегда очевидны. В одном исследовании, по итогам которого тысячи матерей сказали «ну вот, я же говорила», британские ученые обнаружили, что отсутствие завтрака[323] на 4,5% снижает работоспособность на получасовой велотренировке в 17:00 в тот же день, хотя за обедом испытуемых не ограничивали в количестве пищи. Было исследование и на более длительном временном интервале. Для участия в нем ученые из Университета Миннесоты[324] пригласили 36 мужчин из тех, что во время Второй мировой войны выбрали альтернативную службу. За 12 недель, в течение которых участников кормили половинным по количеству калорий рационом, их вес сократился примерно на четверть. Выносливость, проверяемую тестом на наклонной беговой дорожке, по которой испытуемые должны были идти «в горку» до тех пор, пока не упадут, уменьшилась на 72% к концу эксперимента. За спиной участников дежурили два техника, готовые подхватить упавших от изнеможения. Один из испытуемых во время заключительного теста продержался на беговой дорожке всего 19 секунд.

Иными словами, дело не только в том, сколько топлива есть в баке. Выносливость зависит и от того, какое это топливо, где оно хранится и насколько быстро можно получить к нему доступ. Три основных типа топлива — белки, углеводы и жиры. Белок важен для строительства и восстановления мышц после силовых упражнений, он играет незначительную роль с точки зрения непосредственно питания сокращающихся мышц. (Тем не менее, когда во время длительной физической нагрузки заканчивается топливо в других источниках, из белка можно взять при необходимости до 10%[325]; это означает, что, вопреки популярной догме, даже худым людям, занимающимся видами спорта на выносливость, нужно больше белка, чем неспортсменам.) Однако во время длительных физических упражнений основное топливо для нашей печи — углеводы и жиры, а их относительная значимость обсуждается уже более века.

Эксперименты первой половины XX века показали[326], что баланс между потреблением жиров и углеводов зависит от того, насколько вам тяжело во время занятий спортом. При выполнении простых упражнений — таких как легкая прогулка — вы сжигаете в основном жир из запасов, циркулирующих в кровотоке. Ускоряясь, вы подключаете к этой смеси углеводы, а когда начинаете тяжело дышать, пропорции меняются и вы сжигаете в основном углеводы. Точные пропорции зависят от ряда факторов: например, чем лучше вы подготовлены, тем больше доля жира, сжигаемого на любой заданной скорости. (Дело в том, что поддерживать скорость легче, если вы в хорошей форме. Как отмечает исследователь метаболизма при физической нагрузке из Австралийского католического университета Джон Хоули, независимо от того, насколько вы спортивны, при любой заданной относительной интенсивности вы сожжете одну и ту же смесь жиров и углеводов.) Рацион с высоким содержанием жиров или углеводов также способствует выбору «топливной смеси». Однако углеводы доминируют при любой интенсивной физической нагрузке: исследование показало, что при беге на марафонской дистанции на результат 2:45 97% топлива берется из углеводов[327], а при беге на 3:45 доля углеводов падает до 68%.

Стереотип марафонца, питающегося макаронами, появился благодаря работе шведских ученых Йонаса Бергстрёма и Эрика Хультмана в 1960-х. Бергстрём впервые использовал игольную биопсию[328] — метод, позволяющий ученым извлекать для исследования небольшие кусочки мышц у многострадальных добровольцев, или, как было принято тогда в скандинавских лабораториях, у себя самих. Во время одного примечательного исследования Бергстрём и Хультман сидели по разные стороны велотренажера, крутя педали одной ногой; вторая у обоих отдыхала. Они работали до тех пор, пока оба не устали настолько, что уже не могли продолжать упражнение. Биопсия мышц до и после кручения показала, что уровень гликогена — соединения, в котором углеводы хранятся в мышцах, — падал до нуля в ноге, крутившей педали. Иными словами, истощение совпало с моментом, когда закончилось это специфическое топливо. В следующие три дня ученые придерживались высокоуглеводного рациона и регулярно делали биопсии. Уровень гликогена оставался примерно постоянным в отдыхавшей ноге, но в «рабочей» вырос вдвое по сравнению с первоначальным значением. Это называется эффектом суперкомпенсации, благодаря которому возникла идея «углеводной нагрузки» перед соревнованиями на длинные дистанции.

Дальнейшие исследования с применением биопсии подтвердили, что количество гликогена, которое можно запасти в мышцах, служит довольно хорошим предиктором того, сколько вы продержитесь на беговой дорожке или велотренажере до полного истощения. Есть и другие источники углеводов в организме: например, печень может хранить 400–500 калорий гликогена[329], которые способен использовать организм, по сравнению с примерно 2000 в мышцах ног при полной загрузке (вот почему полезно съесть легкий завтрак за несколько часов до утреннего марафона: запасы мышц пополнены, но печеночный гликоген истощается, потому что он питает мозг, требующий энергии во время сна). Мышцы также используют циркулирующую в вашей крови глюкозу, хотя общее ее количество очень мало. В целом картина, сложившаяся в результате этих исследований, относительно проста и возвращает нас к идее А. В. Хилла о том, что «человеческое тело — это машина»: организм может запасти конечный объем углеводного топлива, а когда оно подходит к концу, вы сдуваетесь.

Если это так, то тем, кто занимается видами спорта на выносливость, стоит запасать как можно больше углеводов. Именно это советуют спортивные диетологи с 1970-х: поддерживайте высокий уровень гликогена, придерживаясь рациона, где 60–65% калорий берутся из углеводов; пополняйте запасы углеводов в последние несколько дней перед соревнованиями; во время состязаний, длящихся дольше полутора часов, ешьте или пейте легко усваиваемые углеводы. Современные рекомендации по спортивному питанию, по словам Хоули, предусматривают ежедневное целевое количество углеводов на килограмм общей массы тела, основанное на типе тренировки в определенный день, а не на общих процентных показателях. Это объясняет значительные различия между потребностями, скажем, тонкого жилистого бегуна на длинные дистанции и гребца-тяжеловеса. Исходя из опыта, можно сказать, что это работает хорошо. По результатам одного исследования выяснилось, что кенийские бегуны[330], сейчас занимающие 60 из 100 первых строчек в списке лучших за всю историю результатов в марафоне[331] среди мужчин, получают 76,5% калорий из углеводов, в том числе 23% из угали — вязкого сытного кукурузного пюре, и 20% из сахара, который они ложками кладут в чай и кашу. Другие 35 мест в списке лучших марафонцев принадлежат эфиопам. Аналогичное исследование показало[332], что 64,3% калорий они берут из углеводов, причем наибольший вклад вносит ынджера — лепешка на закваске, приготовленная из местного зерна теф. Если и есть альтернативный рацион, больше подходящий тем, кто занимается видами спорта на выносливость, то лучшим спортсменам мира никто об этом не сказал.

1 апреля 1879 года Фредерик Сватка и его спутники[333] вышли из лагеря на северо-западном берегу Гудзонова залива и двинулись на север через арктическую тундру. По заданию Американского географического общества Сватка должен был отыскать следы пропавшей тридцатью годами ранее экспедиции Франклина, в которой погибло предположительно 129 человек при попытке пройти Северо-Западным проходом. Команда Сватки была небольшой: руководитель, три его спутника, нанятые инуиты[334] — проводник и три каюра со своими женами, детьми и 44 ездовыми собаками. На трое нарт было погружено более 1800 кг моржового мяса для собак, а также мешки с сухарями, свининой и другими припасами. В общей сложности продовольствия должно было хватить примерно на месяц. Спустя 11 месяцев и 20 дней эта маленькая экспедиция вернулась в базовый лагерь, преодолев рекордные 5232 км на санях при температуре, которая в течение трех месяцев не поднималась выше –45°C. Сватке и его спутникам удалось обнаружить останки экспедиции Франклина, говорящие о многом (в том числе о случаях каннибализма среди участников экспедиции). Вдобавок они совершили множество географических открытий и при этом обошлись без потерь.

Сватку можно считать основателем нового стиля путешествий. Примерно так же столетие спустя восхождения Рейнхольда Месснера, которые он делал практически налегке, разительно отличались от стандартных для альпинизма того времени тяжелых экспедиций, скроенных по военному образцу, с громоздким снаряжением. Грандиозный провал Франклина не был единичным случаем: во всех уголках земли европейские исследователи пытались проложить путь в удаленные от цивилизации и незнакомые места, имея неподходящее снаряжение и непродуманный план. Например, экспедиция Бёрка и Уиллса 1860 года отправилась в засушливые районы Австралии в разгар лета. Двадцать три лошади и двадцать шесть верблюдов их экспедиции тащили нелепый груз, включавший «китайский гонг, шкафчик для бумаг [и] тяжелый деревянный стол с такими же табуретками»[335]. Как и Франклин, Бёрк и Уиллс умерли от голода в регионе, где, по мнению тех, кто там жил, много пищи.

Сватка никогда раньше не бывал в арктических путешествиях, но он был осторожным и талантливым руководителем, использовавшим опыт местных народов во время службы офицером кавалерии на американском Западе, за что пользовался уважением. Кроме того, во время армейской службы он сумел сначала выучиться на юриста, а через год — на врача. «И у него есть очень важное свойство[336], хотя непосвященному оно может показаться пустяком, — писал один из участников его экспедиции. — Это желудок, который может питаться жиром и переваривать его». Решение Сватки взять с собой еды только на месяц означало, что ему и его товарищам придется жить за счет «подножного корма», как инуиты в этом регионе, у которых рацион большую часть года состоял только из рыбы и мяса. Это, как вы можете подумать, лучший рецепт питания, чтобы вызвать болезни, связанные с дефицитом витаминов, такие как цинга, и испытать слабость из-за недостатка углеводов, дающих энергию во время физических нагрузок.

Участники экспедиции убили и съели в общей сложности 522 северных оленя, а еще они охотились на овцебыков, белых медведей и тюленей. Во время путешествия были две недели, когда они не ели ничего, кроме уток. Адаптация к такому рациону требовала времени. «Когда только переходишь на рацион, полностью состоящий из оленьего мяса[337], кажется, что его недостаточно для правильного питания организма, ты ощущаешь явную слабость и неспособность выполнять тяжелые утомительные нагрузки и путешествовать, — отметил Сватка в своем дневнике, — но это скоро проходит, за две-три недели». Путешественник провел почти год в суровых условиях, питаясь так; он остался здоров и был способен пройти больше 100 км за два дня, чтобы сесть на китобойный корабль, который отвез его домой.

Приключение Сватки должно было раз и навсегда развенчать миф о том, что инуиты обладают уникальными эволюционными способностями, позволяющими им большую часть года питаться одним мясом. Но на этот аспект его путешествия почти не обратили внимания, пока другой исследователь, антрополог Вильялмур Стефансон, не пришел к аналогичным выводам в начале 1900-х[338]. Стефансон ушел из Гарварда и присоединился к арктической экспедиции, где из-за ряда неудач вынужден был целую зиму провести с инуитами. Ему приходилось полагаться на их гостеприимство, а также их рацион, состоящий из рыбы: сырой или полузамороженной на завтрак и вареной на ужин. Стефансон даже не любил рыбу, но по нужде быстро приспособился. В конце концов он отважился попробовать тухлую рыбу, оставшуюся с прошлого лета, которая считалась особым деликатесом, и был очень удивлен, что она понравилась ему больше камамбера, когда он впервые его попробовал.

В следующих экспедициях Стефансон настаивал, чтобы все участники ели то же, что инуиты, и в общей сложности он провел более пяти лет, питаясь рыбой, мясом и водой. Его утверждения относительно рациона были настолько неоднозначны, что он и его коллега-исследователь в конце концов согласились провести год полностью на мясной диете в Нью-Йорке под пристальным наблюдением врачей; это исследование финансировал Американский институт упаковщиков мяса. Результаты, опубликованные в 1930 году в журнале Biological Chemistry[339], в целом подтверждали его тезис о том, что при таком рационе здоровье остается хорошим. Ни у кого из участников исследования не развилась цинга благодаря витамину С, содержащемуся в органах и частях туш животных. Хуже всего Стефансон чувствовал себя в самом начале эксперимента, когда исследователи кормили его только постным мясом. Он заметил, что в Арктике инуиты лакомятся самыми жирными частями животного, давая собакам самые нежные. Как только он переключился на более жирные куски и в его рационе примерно три четверти калорий стали приходиться на жир, состояние улучшилось. Каждые несколько недель исследователей водили на пробежку вокруг водохранилища Центрального парка, а затем тестировали, чтобы оценить их выносливость, которая, казалось, улучшалась по мере продолжения эксперимента.

Доказательство того, что можно выжить только на мясе, какой бы привлекательной эта перспектива ни казалась, не значит, что это прекрасный рацион, повышающий выносливость. Стефансон продолжал отстаивать преимущества мясного рациона с высоким содержанием жиров. Во время Второй мировой войны он предложил обеспечить солдат аварийными пайками пеммикана — сытной смеси сушеного мяса и топленого жира, которой питались многие поколения коренных народов Канады и исследователи севера. Но когда это предложение было проверено на взводе опытных солдат во время имитации боевого похода в субарктическом климате, результаты (они были опубликованы в 1945 году в журнале War Medicine[340]) оказались катастрофическими: «Моральный дух резко упал в первый день пеммикановой диеты, а на второй день у солдат появились чрезмерная усталость, слабость и тошнота. На третий день их состояние ухудшилось настолько, что взвод нельзя было посылать на задание. Рвота и усталость вынудили офицеров, ответственных за испытание, прекратить его».

Благодаря этой неудаче, а также другим исследованиям, продемонстрировавшим превосходную выносливость участников на высокоуглеводных диетах по сравнению с низкоуглеводными, рацион LCHF отошел на второй план как для спортсменов, так и для ученых. Однако, как заметил в 1983 году медик и исследователь из Массачусетского технологического института Стивен Финни[341], есть несколько важных моментов. В первую очередь, как обнаружил Сватка, организму нужно несколько недель, чтобы адаптироваться к преимущественно безуглеводной диете; это больше продолжительности всех неудачных исследований. Кроме того, участникам не обеспечивали адекватного потребления соли, что, по мнению Финни, было крайне важно; а также иногда смешивались понятия «высокое содержание жира» и «высокое содержание белка». Большинство из нас интуитивно думают, что мясной рацион богат белком, но грамм жира содержит в 2,25 раза больше калорий, чем грамм белка (9 ккал против 4 соответственно). Финни посадил на четыре недели пятерых тренированных велосипедистов на диету, подобную рациону Стефансона, где 83% калорий организм получает из жиров, 15% из белков и только 2% из углеводов. Результаты, которые приобрели почти библейский статус среди тех, кто придерживается диеты LCHF, показали, что VO_2max велосипедистов и производительность в многочасовом тесте остались практически неизменными. Другими словами, если дать организму достаточно времени адаптироваться к пище, можно запустить свой «двигатель» на жире так же хорошо, как на углеводах.

Для спортивных ученых это была заманчивая перспектива. Мы уже убедились, что хорошо подготовленный спортсмен способен накапливать до 2500 калорий из углеводов; на марафоне бегуну весом 68 кг требуется около 3000 калорий[342], большая часть которых будет поступать из углеводов, при условии, что вы бежите на максимально возможной скорости. Это означает, что придется либо «дозаправиться» на маршруте (с этим тоже связаны определенные сложности), либо замедлиться. Между тем, нравится вам это или нет, мы тащим на себе по меньшей мере 30 000 (а большинство из нас ближе к 100 000) калорий жира[343]. Если, подобно велосипедистам Финни, получить доступ к этим запасам во время тренировки с умеренно высокой интенсивностью, можно достаточно долго двигаться, и проблема недостатка сна будет стоять гораздо острее, чем шанс «сдохнуть» во время гонки.

Однако практика показала несколько довольно важных моментов. У Финни было всего пять испытуемых, и результаты получились весьма вариабельны: один испытуемый увеличил время кручения педалей до полного изнеможения со 148 до 232 минут, а у второго оно снизилось со 140 до 89 минут. И, как признал Финни, ничто не прошло даром: в обмен на повышенную способность сжигать жир велосипедисты стали хуже использовать быстро сжигаемые углеводы на коротких спринтах, что привело к «серьезному ограничению способности участников эксперимента выполнять анаэробную работу».

В следующие несколько десятилетий, когда спортивные ученые по всему миру экспериментировали с различными протоколами адаптации к жирам, они регулярно сталкивались с этой проблемой. Наконец, в 2005 году в Университете Кейптауна[344] провели решающее исследование (соавтором которого был новоиспеченный адепт рациона LCHF Тим Ноукс). В ходе него велосипедисты проходили стокилометровый тест на время, включавший пять километровых спринтов и четыре четырехкилометровых; таким образом имитировался рельеф этапа Tour de France. Опять же, общая производительность во время эксперимента была неизменной на рационе с высоким содержанием жиров, но производительность во время спринта, то есть моментов, благодаря которым участники гонок выигрывают или проигрывают, снизилась. В сопроводительном комментарии руководитель отдела спортивного питания Австралийского института спорта и один из ведущих исследователей протоколов адаптации к жирам Луиза Берк назвала это исследование «гвоздем в крышку гроба» диет с высоким содержанием жиров в качестве средства, повышающего результаты. На следующий год Трент Стеллингверфф, учившийся тогда в аспирантуре Университета Гвельфа, показал почему: диеты с высоким содержанием жиров не просто увеличивают сжигание жира — они фактически подавляют потребление мышцами углеводов, снижая активность ключевого фермента, называемого пируватдегидрогеназой.

Значение запасов топлива с точки зрения пределов выносливости зависит, конечно, от того, что мы подразумеваем под выносливостью. Если вы хотите пройти или проехать максимально возможное расстояние, не уделяя особого внимания времени и не соперничая с другими, вам может быть и наплевать на пируватдегидрогеназу. В частности, если у вас нет возможности поесть в любой момент, например в экспедиции через Антарктику или в многодневной ультрагонке, где вы едите только то, что несете с собой, способность использовать жировые запасы может казаться важным преимуществом. Чем больше бензобак, тем дальше вы сможете ехать и тем реже нужно заправляться.

Но если выносливость для вас предполагает соревнования, где вы должны пробежать как можно больше за определенное время и счет идет на секунды, основная проблема, связанная с топливом, не в том, сколько его у вас, а скорее в том, за какое время вы его тратите. Как быстро мышцы сжигают топливо? Сколько времени мышцам нужно, чтобы получить доступ к различным источникам топлива, находящимся в разных частях организма? Как скоро вы сможете пополнить эти резервуары во время гонки?

В предыдущей главе я писал о режиме гидратации Хайле Гебреселассие во время забега, в котором он установил мировой рекорд: в 2007 году, пробежав Берлинский марафон за 2:04:26, спортсмен выпил около 2 л жидкости. Однако расписано было не только количество жидкости, но и пищи. Из объема жидкости, который он планировал выпить во время бега, 1,25 л были спортивным напитком (остальное — вода), а также он употребил пять спортивных гелей, получив в общей сложности 60–80 г углеводов в час. Это важная цифра, потому что ученые традиционно полагали, что 60 г в час (около 250 калорий) — почти максимальное количество, которое способен принять организм во время физической нагрузки. Количество ограничено из-за всасывания углеводов из кишечника в кровоток.

Но Гебреселассие воспользовался свежими на тот момент данными, показывающими, что если объединить два разных типа углеводов[345] — например, глюкозу и фруктозу, — то они проходят через стенки кишечника разными клеточными путями, которые действуют одновременно, позволяя организму поглощать до 90 г углеводов в час. Переваривать столько углеводов посреди гонки — задача не из легких, поэтому ученые из Nike, занимающиеся планированием двухчасового марафона, потратили так много времени, пытаясь помочь своим спортсменам, особенно Зерсенаю Тадесе и Лелисе Десисе, увеличить количество, которое их организм мог бы переварить во время тренировочных пробежек. Команда Nike также смешивала разные напитки, чтобы найти индивидуальные комбинации углеводов, приятные на вкус каждому и всасывающиеся с максимальной скоростью. Для остальных есть стандартные спортивные напитки с глюкозо-фруктозной смесью, например от PowerBar и Gatorade. Если вы можете переваривать более 60 г в час, при более высокой скорости всасывания можно избежать истощения запасов гликогена и дольше поддерживать более высокий темп, не доходя до предела своих возможностей.

Теоретически математика в основе подобного плана питания проста: количество калорий, которое необходимо потребить на дистанции, равно разнице между тем, сколько вы уже накопили в организме, и тем, сколько вы сожжете. Но на практике организм работает гораздо сложнее. Исследователи из Скандинавии недавно показали, что запасы гликогена в мышцах не только служат источниками энергии[346], но и помогают отдельным мышечным волокнам безотказно сокращаться. Это означает, что ваши мышцы слабеют, когда вы сжигаете запасы гликогена, истощая силы задолго до того, как у вас на самом деле закончится топливо. У мышц есть хитрый механизм самозащиты, полностью независимый от мозга. Примерно так же, как если бы максимальная скорость вашего автомобиля ограничивалась в зависимости от уровня топлива в баке. Более того, мышцы скорее сожгут часть гликогена, запасенного в них самих, прежде чем обратятся за глюкозой в кровотоке. С практической точки зрения это означает, что все напитки Gatorade в мире не смогут бесконечно спасать вас от усталости.

Но в других случаях спортивные напитки удивительно и почти необъяснимо эффективны. Если организм умеет создавать запас углеводов, достаточный для выполнения физической нагрузки в течение 90 минут и более, почему в ходе исследований обнаруживают небольшое повышение производительности от спортивных напитков во время упражнений, длящихся всего полчаса?[347] И почему они срабатывают почти мгновенно, задолго до того, как углеводы покинут желудок? Простой ответ — это эффект плацебо, и все их плюсы в нашей голове. Но это верно лишь отчасти.

Серия исследований специалиста по спортивному питанию, руководившего разработкой глюкозо-фруктозных смесей, Аскера Джойкендрупа показала, что спортивный напиток на основе глюкозы повышает результат в одночасовом заезде на велосипеде на время. Но когда велосипедистам начали вводить глюкозу в кровь (вместо того чтобы давать им напиток), ожидаемого повышения эффективности не наблюдалось. В 2004 году Джойкендруп и его коллеги попробовали другой подход: попросили велосипедистов подержать напиток во рту, а затем выплюнуть, не глотая[348]. Это сработало: само наличие спортивного напитка во рту оказалось важнее, чем его поступление в кровь и мышцы. Важно отметить, что эти исследования были плацебо-контролируемыми, вкус напитков не различался. Однако трудно отделаться от ощущения, что эффект плацебо всё-таки присутствовал, и многие ученые скептически восприняли полученные результаты.

Только в 2009 году исследователи из Бирмингемского университета разрешили споры, проведя исследование, которое подтвердило эффективность употребления углеводного напитка. В нем применяли функциональную магнитно-резонансную томографию[349], которая показала, что области мозга, связанные с подкреплением награды, загорались, как только испытуемым в рот попадали углеводы. Важно, что ни сканирование мозга, ни езда на велосипеде не дали никаких эффектов, когда напиток был искусственно подслащен, но положительный эффект вернулся, когда в него добавили мальтодекстрин — безвкусный и трудно определяемый углевод. Иначе говоря, сладкого вкуса сахара недостаточно, чтобы вызвать эффект. При этом во рту, судя по всему, находятся ранее неизвестные (и до сих пор не определенные) рецепторы, которые передают сигнал присутствия углеводов непосредственно в мозг. С точки зрения идеи «центрального регулятора» Тима Ноукса, мозг как будто высвобождает часть резервных возможностей, когда знает (или ошибочно считает), что на подходе пополнение топливом.

Эти результаты объясняют, почему углеводы дают толчок практически мгновенно и почему исследования показали улучшение производительности при нагрузках, длящихся всего полчаса. Есть еще одна деталь, которая демонстрирует, как сложен механизм управления мозгом: эффективность углеводных напитков зависит от того, насколько вы голодны. В исследовании 2015 года бразильские ученые попросили велосипедистов[350] проехать серию двадцатикилометровых заездов в разных состояниях: на сытый желудок (завтрак в 6 утра, тренировка в 8 утра); на пустой желудок (без завтрака до тренировки в 8 утра); натощак (как и на пустой желудок, но накануне вечером была тренировка, после которой спортсменам давали низкоуглеводный ужин). Когда напитком полоскали рот и выплевывали, больше пользы от него было в истощенном состоянии, меньше — на пустой желудок и вообще никакой — на сытый. В ходе других исследований пришли к аналогичной закономерности при глотании спортивных напитков при нагрузке, длящейся менее полутора часов. Иначе говоря, они помогают, только если в организме мало топлива в начале тренировки.

На практике эти выводы означают, что спортивные напитки и другие углеводы в середине короткой гонки не важны, если на старте у вас полный желудок и есть запас «топлива» (профессиональный совет: так нужно стартовать). На теоретическом уровне результаты становятся одним из самых сильных доказательств того, что ваш мозг заботится о вашем благополучии. Вы не в состоянии контролировать это сознательно, но механизмы срабатывают задолго до того, как вы достигаете точки физиологического кризиса.

К 2013 году, когда в журнале Men’s Journal опубликовали широко известную статью[351] о ведущих представителях видов спорта на выносливость, которые «отодвинули от себя старую добрую тарелку с макаронами в пользу… обильного количества полезных жиров», диета LCHF стала рабочей концепцией в ультрабеговом сообществе, несмотря на неугасающий скептицизм спортивных диетологов. Нетрудно понять почему: продемонстрированная Финни и обоснованная Стеллингверфом потеря спринтерской мощности на низкоуглеводном рационе с высоким содержанием жиров — незначительная проблема для большинства ультрабегунов. Они больше заинтересованы в том, чтобы успешно преодолеть всю дистанцию, чем уложиться в определенное время или обойти соперника. В гонках, которые длятся 12, 20 или 60 часов (как, например, печально известный марафон Баркли в Теннесси), даже самые быстрые не могут поддерживать настолько интенсивный темп, при котором сжигались бы чистые углеводы, поэтому способность сжигать жир уже становится важной частью метаболического уравнения. Кроме того, одна из главных проблем для ультрабегунов — дозаправка: как убедить свой непокорный желудок принять еще один спортивный гель, или банан, или что-то еще, что вы пытаетесь забросить в пищевод после двенадцати часов гонки? И при этом хорошо бы не засесть в кустах. Годится всё, что уменьшает зависимость от внешних углеводов и позволяет использовать в полной мере пламя внутренних жировых запасов. Подобные аргументы победили и в других длительных гонках, более протяженных, чем марафон, например в триатлоне Ironman или длинных велогонках.

Чтобы понять, насколько сильно рацион с высоким содержанием жиров влияет на работоспособность, команда, возглавляемая Джеффом Волеком из Университета штата Огайо (куда вошел и пионер LCHF Стивен Финни), набрала двадцать топовых ультрабегунов и участников Ironman, половина из которых самостоятельно перешли на диету LCHF за несколько месяцев или лет до этого, и пригласила их в лабораторию для исследований. Результаты, опубликованные в журнале Metabolism в 2016 году, показали, что адаптированные к жирам бегуны способны сжигать их[352] вдвое быстрее, чем не адаптированная к ним контрольная группа. Во время трехчасовой пробежки на дорожке в умеренном темпе они брали из жиров 88% энергии, по сравнению с 56% у тех, кто придерживался стандартного углеводного рациона. Стоит отдельно сказать про последнее число: даже на высокоуглеводной диете во время физической нагрузки вы все равно берете часть энергии из жировых запасов. Но бегуны, придерживающиеся диеты LCHF, подняли эту способность на новый уровень: «Если ориентироваться на общепринятое мнение, темпы сжигания жира выдающиеся», — сказал Волек.

Однако немногие из новообращенных адептов LCHF питались так же, как Сватка: потребляли 80% жира и обходились почти без углеводов. Зак Битер, установивший в 2015 году рекорд США в беге на дистанции 100 миль (160 км) на дорожке стадиона, и Тимоти Олсон, который установил рекорд трассы на стомильном пробеге Western States в 2012 году (и был одним из спортсменов, о которых писали в статье в Men’s Journal в 2013 году), говорят, что они обычно потребляют мало углеводов[353], но наращивают их уровень до и во время длительных тренировок и соревнований. Олсон, например, ест сладкий картофель вечером накануне длительных пробежек и принимает на дистанции один или два геля в час (100 ккал углеводов каждый) во время соревнований.

Как выяснилось, другие два спортсмена, упомянутые в той же статье в Men’s Journal, склонялись к столь же умеренным пищевым привычкам. Например, диета «с высоким содержанием жиров», которой придерживается двукратный олимпийский призер по триатлону Саймон Уитфилд[354], состоит примерно из 50% углеводов, 30% белков и всего лишь 20% жиров: не совсем обезжиренное молоко и яичные белки, но всё же ближе к стандартным рекомендациям по спортивному питанию, чем к LCHF. Я связался с участником Tour de France велогонщиком Дэйвом Забриски и спросил его об опыте питания низкоуглеводными продуктами с высоким содержанием жиров. Он ответил, что эксперимент был интересным, но вряд ли привел к улучшению результатов: «Для длительной легкой тренировки это хорошо. Для многодневных гонок, таких как Tour de France, нужны углеводы».

Если судить по диаметрально противоположным мнениям на интернет-форумах и в социальных сетях, можно подумать, что нужно принять чью-то сторону: либо вы сжигаете жир, либо углеводы, и горе вам, если вы сделаете неправильный выбор. На самом деле, как показывают данные Волека, все мы используем оба механизма. У обоих вариантов есть взаимодополняющие сильные и слабые стороны: углеводы — быстрое топливо с ограниченной возможностью хранения, а жиры — неисчерпаемая, но ограниченная по скорости альтернатива. Учитывая это, имеет смысл стремиться к тому, что Луиза Бёрк из Австралийского института спорта называет метаболической гибкостью, по максимуму используя оба вида топлива. Именно этого пытаются добиться ультрамарафонцы, такие как Биттер и Олсон, когда целенаправленно добавляют углеводы до и во время ключевых тренировок и соревнований, сохраняя высокий общий уровень жира. Зеркальное отражение этого подхода — стандартная высокоуглеводная диета; согласно ей, несколько тренировок в неделю начинаются при намеренно истощенных запасах углеводов. Это то, что Бёрк и многие другие исследователи по всему миру продвигали много лет после того, как в 2006 году она сказала о «гвозде в крышку гроба» рационов с высоким содержанием жиров.

Бёрк, энергичная австралийка с острым чувством юмора, занимает довольно странную позицию в мире спортивной науки. Она первой оказалась на должности руководителя отдела спортивного питания в Австралийском институте спорта в 1990 году и теперь возглавляет команду из 16 человек. Много лет Бёрк помогала придать научную строгость исследованиям в области спортивного питания и опубликовала сотни статей в рецензируемых научных журналах. При этом она не научный работник.

Ее основная роль в АИС в том, чтобы работать, как она сама выражается, на передовой и помогать австралийским спортсменам привозить домой медали с международных соревнований, например Олимпийских игр. Бёрк четко усвоила: что бы ни говорила рецензируемая литература на любую спорную тему, «важно слушать спортсменов». В начале своей карьеры она и ее коллеги были убеждены, что для повышения производительности необходима относительно высокая доза кофеина, принятая задолго до старта. При этом они не могли понять, почему велосипедисты упрямо пьют обычную колу в конце многочасовых гонок. Чтобы доказать, что велосипедисты ошибаются[355], Бёрк и ее коллеги разработали двойное слепое плацебо-контролируемое исследование влияния приема низких доз кофеина во время физических упражнений. Исследователи обнаружили, что он работает, и отчасти благодаря этому сейчас повсеместно распространены энергетические гели с кофеином.

Поскольку низкоуглеводная диета с высоким содержанием жиров продолжала набирать популярность среди представителей видов спорта на выносливость, Бёрк решила, что стоит вернуться к этой теме и еще тщательнее изучить стиль питания Сватки, предложенный Финни. Результатом стало мегаисследование под названием Supernova, показавшее, что адаптация к большому количеству жиров должна занимать больше времени — три недели, — и такой рацион подразумевает более высокую долю жира, как и предписывал Финни. Именно это привело Эвана Данфи и его товарищей по гонкам в Канберру в конце 2015 года: если кто-то и выиграет Олимпиаду, придерживаясь диеты LCHF, то непременно они. Заход на 50 км среди мужчин[356] — одно из самых долгих соревнований на Олимпийских играх, победители проходят дистанцию чуть меньше чем за четыре часа. Кроме того, правила спортивной ходьбы запрещают переходить на бег, поэтому возможная потеря высокой мощности не становится серьезной проблемой.

Результаты исследования Supernova[357], опубликованные в 2017 году, подтвердили, что скороходы, придерживаясь диеты с высоким содержанием жиров в течение трех недель, превратились в жиросжигающие машины настолько, насколько это можно себе представить. К концу двадцатипятикилометровой дистанции, пройденной в темпе соревнований на 50 км, участники сжигали 1,57 г жира в минуту, что в 2,5 раза больше «нормальных» показателей у спортсменов, придерживающихся стандартного углеводного рациона. Это была хорошая новость. Проблема заключалась в том, что адаптированные к жирам спортсмены работали менее эффективно, потребляя больше кислорода для поддержания темпа. Как выяснилось, это было следствием цепи метаболических реакций, необходимых для превращения жира или углеводов в АТФ — конечную форму «топлива», используемого мышцами для сокращений. Дело в том, что реакции с участием жиров требуют больше молекул кислорода. Если вы вышли на неторопливую прогулку, это не особенно важно, но если вы бежите (или идете) в темпе, который требует максимально интенсивного дыхания, то всё, что заставляет потреблять больше кислорода, вам мешает. Неудивительно, что в последнем и самом важном тесте проекта Supernova — соревнованиях в спортивной ходьбе на 10 км — спортсмены на диете LCHF в итоге показали худшие результаты, чем те, чья пища содержала много углеводов.

Это плохая новость для тех, кто хочет выиграть Олимпийские игры, придерживаясь низкоуглеводной диеты с высоким содержанием жиров. Но, как признает Бёрк, это всё еще не последний гвоздь в крышку гроба высокожировой диеты. В конце концов, спортсмены-любители, бегающие на ультрадистанции, гораздо больше готовы пожертвовать эффективностью в обмен на возможность «дозаправляться» реже. Эта жертва может быть не слишком болезненной в менее интенсивных гонках на более длинных дистанциях, например триатлонной гонке Ironman. Но, в конце концов, после того, как участники провели несколько недель на LCHF, результаты реальной гонки смотрелись очень обнадеживающе: в дополнение к национальному рекорду Данфи на 50 км еще один скороход-участник исследования установил африканский рекорд, а несколько других побили личные рекорды. На Олимпийских играх тем же летом Данфи приобрел небольшую известность, когда отказался обжаловать оставившее его на четвертом месте судейское решение: сначала судьи дисквалифицировали японского скорохода Хируки Араи за столкновение с Данфи на последнем километре гонки, но затем отменили решение. Японец занял третью ступеньку пьедестала, а Данфи уехал из Рио без медали. Но канадский спортсмен увез с Олимпиады еще один национальный рекорд, международное признание своего спортивного благородства и стойкое желание понять отложенные преимущества диеты LCHF.

В 2017 году Бёрк начала в Канберре исследование Supernova-2, собрав еще большую группу ходоков на более длительный период. Она поставила задачу определить, может ли трехнедельный цикл LCHF обеспечить метаболические преимущества, которые не проявляются сразу, но начинают действовать после возвращения к рациону с высоким содержанием углеводов. Пока я пишу эти строки, результаты еще не получены; но каковы бы они ни были, повышенный интерес к диете LCHF означает, что вскоре мы узнаем больше о том, как разные виды метаболического топлива влияют на пределы выносливости. «Питание — циклическая наука, — говорит Бёрк. — Вы бы удивились, узнав, сколько “новых идей” — на самом деле переосмысленные старые. Всегда есть шанс, что это просто новое повальное увлечение, как в свое время кручение обруча, и когда-нибудь оно закончится. Но есть и шанс, что наука откроет что-то новое».

Сейчас Бёрк делает ставку на «периодизированный» подход к углеводам и жирам во время тренировок: необходимо тщательно выбирать, какие тренировки будут выполняться с полной углеводной загрузкой, а какие без. Цель не обязательно в том, чтобы увеличить потребление жиров непосредственно во время соревнования; напротив, тренировки при углеводном истощении работают как жилет с отягощением, заставляя организм трудиться усерднее и вызывая более сильный адаптационный ответ. Проблема тренировок на грани полного истощения в том, что их качество, как правило, невысоко, поэтому нужно перемежать их другими, на которых спортсмен обеспечен достаточным количеством углеводов, чтобы поддерживать высокую интенсивность. В 2016 году Бёрк с коллегами опубликовали исследования, основанные на протоколе «режима ожидания»[358]. Он подразумевает хорошую тренировку на углеводах в конце дня, за которой идет безуглеводный ужин; затем, на следующее утро, тренировка средней интенсивности перед завтраком, которая выполняется в безуглеводном состоянии. Повторение этого цикла всего три раза в общей сложности за шесть дней дало улучшение на 3% в велогонке на 20 км.

Такие протоколы (и даже само слово «протокол») делают идею преднамеренного истощения в тренировочном цикле регламентированной и научной. Но, как отмечает сама Бёрк, разные спортсмены применяли такие модели на протяжении многих лет — либо намеренно, либо по необходимости. Легенда велоспорта Мигель Индурайн, по слухам, сделал пятичасовые поездки на пустой желудок неотъемлемым элементом режима тренировок в 1990-х; кенийские бегуны, несмотря на сильную зависимость от углеводов, часто на старте карьеры пребывают в такой нищете, что регулярно тренируются голодными. И альпинисты научились тренироваться так же, чтобы увеличивать сжигание жира без ущерба для возможности использования углеводов во время трудных многодневных восхождений. Это подход к метаболической гибкости, выработанный в среде, где последствия «умирания в конце гонки» могут быть фатальными.

В июне 2000 года альпинисты Стив Хаус, Марк Твайт и Скотт Бэкес начали восхождение на Денали[359] — самую высокую вершину Северной Америки — по малохоженному и сложному маршруту южного склона, известному как «Словацкий директ». Первое (и давшее ему название) восхождение по этому маршруту в 1986 году заняло 11 дней и потребовало провешивания более 300 м перил по скалам и льду. Второе — 7 дней. В этот раз, при третьем прохождении «Словацкого директа», Хаус и его товарищи не взяли ни палатки, ни спальных мешков, а также минимум веревки. Они планировали преодолеть весь маршрут за один выход.

Отчасти горы — идеальная площадка для экспериментов в условиях ограничения получаемой энергии. На восхождение вам придется нести всё, что вы собираетесь съесть, а это немалое неудобство, особенно когда вы медленно карабкаетесь по вертикальным обледеневшим стенам. И типичный расход сил, необходимый во время восхождения и составляющий около 65–75% от вашего аэробного максимума, идеально подходит для того, чтобы получить энергию из обильных жировых запасов. «Таскать еду в рюкзаке тяжело, но мы постоянно носим с собой большой запас энергии, — объясняют Хаус и его тренер Скотт Джонсон в книге “Подготовка к новому альпинизму” (Training for the New Alpinism: A Manual for the Climber as Athlete). — Фокус в том, чтобы тренировать организм и питаться стратегически, сжигая много энергии и нуждаясь в меньшем количестве пищи». А значит, необходимо получить достаточно жиров в рамках сбалансированной тренировочной диеты (для Хауса это означало увеличение содержания жира в его рационе с 5 до 30%); проводить много тренировок на выносливость средней интенсивности; возможно, даже устраивать многочасовые тренировки с утра на пустой желудок — методика, поработав с которой Хаус нашел ее полезной.

Этот подход Джонсон и Хаус применили к тренировкам выдающегося альпиниста и горного гида Адриана Баллинджера[360], обратившегося к ним за помощью в составлении тренировочного плана после неудачной попытки подняться на Эверест без дополнительного кислорода в 2016 году. Тестирование в Лаборатории спортивных достижений Калифорнийского университета в Дэвисе показали, что метаболизм Баллинджера преимущественно сдвинулся от сжигания жиров к углеводам при относительно низкой частоте сердечных сокращений — 115 ударов в минуту. В «зоне смерти» вблизи вершины Эвереста, где аппетита почти нет, а пищеварение и другие функции организма начинают отключаться, из-за углеводной зависимости он остался почти без сил, его колотило от холода, а руки так онемели, что он уже не мог работать со страховочным снаряжением. Через два часа после начала восхождения он благоразумно вернулся в лагерь.

Чтобы помочь Баллинджеру эффективнее использовать жировые запасы, Джонсон посоветовал ему добавить упражнения на выносливость натощак и перейти на рацион с высоким содержанием жиров. Поначалу изменения давались нелегко: вместо обычных пробежек по 20 км теперь он мучительно и медленно шел 11, а времени уходило столько же. Но вскоре он стал выходить на пятичасовые тренировки натощак. Повторный визит в лабораторию четыре месяца спустя подтвердил, что его точка перехода между жиром и углеводами сдвинулась с 115 на 141 удар в минуту. Это позволило альпинисту получать больше энергии из жира во время восхождений средней интенсивности и сохранять драгоценные запасы углеводов для случаев, когда они действительно необходимы. Весной 2017 года Баллинджер и его напарник Кори Ричардс вернулись на Эверест, а Джонсон и Хаус удаленно наблюдали за их пульсом. На девятнадцатикилометровом подъеме к передовому базовому лагерю, выше самой высокой точки Северной Америки, частота сердечных сокращений Баллинджера была ниже 120; два дня спустя, когда альпинисты поднимались на Северную седловину, она оставалась ниже 125. Разница с предыдущим годом была поразительной, и 27 мая Баллинджер присоединился к очень короткому списку тех, кто дошел до высшей точки Земли, получая кислород исключительно из своих легких, начатому Месснером и Хабелером менее чем за четыре десятилетия до этого.

Однако было бы ошибкой считать этот подвиг триумфом жира и только. Как утверждает Хаус, вы тренируетесь, сжигая жир, но соревнуетесь на углеводах. Оказавшись в горах, вы стараетесь, как советует Луиза Бёрк, максимально применять все имеющиеся у вас метаболические пути, используя углеводы как можно активнее. На «Словацком директе» в 2000 году Хаус и его команда взяли с собой 144 энергетических геля — чистых углеводов, — предположив, что каждый человек в час в течение 48 часов будет есть один гель и ничего больше. При таком подходе, уравновешивая потребность во внешних углеводах с преимуществами легкого рюкзака, а также базовой энергией своих жировых запасов, они полагали, что смогут — пусть и на пределе своих возможностей — добраться до вершины до того, как закончится топливо.

После 24 часов восхождения Хаус, Твайт и Бэкс прошли точку невозврата: у них не оставалось достаточного количества ледовых и скальных крючьев, чтобы спуститься тем же путем. Время шло, они боролись с недосыпом, леденящим холодом и физическим истощением. Пролезая то по скалам, то по льду, они дважды останавливались починить затупившиеся альпинистские инструменты. Через 48 часов у них кончилось топливо для горелок, взятых для того, чтобы топить воду. Из-за чрезмерных физических усилий и начавшейся горной болезни альпинисты отстали от графика приема геля, и силы начали стремительно и опасно истощаться. Предупреждающие сигналы уже нельзя было игнорировать: «судороги стали сильнее[361], а слуховые галлюцинации оставались в памяти», — вспоминал позже Твайт.

Иными словами, пределы, представшие перед Хаусом и его товарищами, пока они цеплялись за обледеневшие склоны, буквально резонировали в их разуме. Как и во всех других ограничителях, о которых мы говорили в предыдущих главах, предельному физическому кризису (здесь его роль сыграли мышцы, которые перестали сокращаться из-за нехватки топлива) предшествует постепенно нарастающая серия тревожных сигналов. Сигналы, извещающие о падении уровня топлива, особенно громки и настойчивы. Они дают самые убедительные доказательства непроизвольного упреждающего регулирования: импульс от спортивного напитка, которым вы полощете рот и который выплевываете; нарушение работы мышечных волокон, запасы топлива которого истощены не более чем наполовину. Но их еще можно какое-то время игнорировать. Большинство американских альпинистов, как утверждает Твайт, «боятся быть голодными, иначе они не несли бы столько чертовой еды».

Хаус, Твайт и Бэкс испытывали себя на прочность, подходя к своим пределам. Затуманенное сознание стало причиной того, что они ненадолго сбились с пути, пытаясь обойти по краю огромный ледяной зуб, торчащий на южной стороне Денали. Но в конце концов восходители нашли участок между ледяным зубом и самым крутым участком скалы, по которому можно было карабкаться, и снова взялись за дело. Наконец, после 60 часов беспрерывного восхождения, истощенные, голодные, обезвоженные и лишенные сна, они добрались до вершины. Затем, как марафонец, который пересекает линию финиша и продолжает бежать трусцой, Хаус и его товарищи продолжили путь, поскольку им еще нужно было спуститься.

Два часа: 6 марта 2017 года

Перед нами в замедленном темпе разворачивается катастрофа. Вспоминая построенную в 1922 году итальянскую гоночную трассу, национальный автодром Монцы — «Храм скорости», мы слышим высокооктановый рев эпических гонок. Она видела многочисленные рекорды скорости — 372 км/ч, которых достиг колумбийский гонщик Хуан Пабло Монтойя в Гран-при Италии 2005 года (он пролетел марафон менее чем за семь минут). В первые годы существования автоспорта — вольные и ничем не ограниченные — этой трассе пришлось оплакивать гибель более 50 гонщиков и около 40 зрителей. Но в тот мартовский солнечный день в северной Италии проблема была совсем не в этом.

Кипчоге, Тадесе и Десиса уже прибыли сюда пробежать полумарафон, который должен стать генеральной репетицией главного забега на полную дистанцию, намеченного на начало мая. Nike объявила миру о своем проекте Breaking-2 в декабре прошлого года, но предпочла сохранить большинство деталей в секрете, что вызвало у большинства наблюдателей любопытство и негодование — примерно в равных пропорциях. В первую очередь потому, что организаторы держали в тайне подробности относительно обуви спортсменов, да и план забега, возникла версия, что Nike, заявляя заведомо недостижимую цель, делает себе рекламу. Или компания планирует возмутительное жульничество: что-то вроде трассы, ведущей под горку, колес на кроссовках или какого-то иного трюка. Но сегодня утром подробности этой попытки были наконец обнародованы на пресс-конференции. Теперь под пристальным наблюдением фанатов бега со всего мира научная команда Nike сможет увидеть, как все уловки, хитрые фишки и запутанные схемы, над которыми они потели в лаборатории, будут работать в реальном мире.

За несколько часов до старта Брэд Уилкинс, директор отделения Nike по исследованиям следующего поколения (Next Generation Research), дает мне краткий обзор дистанции. Почти идеально ровная 1,5-мильная (2,41 км) «Дистанция юниоров» имеет общий перепад высот всего 5,5 м за круг. Высота трассы Монца — всего 182 м над уровнем моря; это означает, что бегуны с каждым вдохом будут получать полноценную порцию кислорода, достаточную, чтобы избежать проблем, с которыми я столкнулся на высоте 580 м в Канберре (см. выше). Мы шагаем вдоль величественной финишной прямой, и Уилкинс показывает на коврики хронометража, которые каждые 400 м (а на заключительном забеге — вдвое чаще) по беспроводной сети будут передавать в реальном времени данные о темпе спортсменов. Брэд говорит, что у его команды есть две метеостанции для сбора данных непосредственно на трассе — о температуре, влажности и скорости ветра. В начале мая ожидается температура 10°C — достаточно прохладно, чтобы избежать перегрева и минимизировать риск обезвоживания. По признанию Уилкинса, ветер настолько силен, что препятствует успеху забега, и можно было бы обсудить перенос забега на другой день, если бы это было возможно. Но именно поэтому сам итоговый забег не назначается на заранее установленную дату, а будет проведен в течение трехдневного «окна». «И есть еще одна вещь, которая мне не нравится как физиологу, — поднимает он не выражающее эмоций лицо к мерцающему лазурному небу, усеянному клочками белых облаков, — это солнце. Слишком высок уровень теплового излучения».

Наконец-то, с астматическим вздохом воздушного рога, бегуны отправляются вслед за зализанным (и не выпускающим выхлопных газов) черным автомобилем Tesla[362] с пилотом-гонщиком «Формулы-1» за рулем. Первые шесть пейсмейкеров быстро формируют подобие наконечника стрелы — один человек в первом ряду, двое во втором, трое в третьем. Эта конфигурация была оптимизирована испытаниями в аэродинамической трубе, а также при помощи численного моделирования гидроаэродинамики забега, выполненного аэродинамическим гуру в Нью-Гэмпшире. Зрелище оказалось впечатляющим, но недолгим: через какое-то время один пейсмейкер захромал, а второй не выдержал взятого темпа. Остальные, даже после замены, приложили все усилия, чтобы сохранить свое жестко определенное (как в балете) положение в забеге, хотя очень неудобно двигаться с такой скоростью и так близко друг к другу. И вот «наконечник стрелы» распадается на большую рыхлую амебообразную формацию, оставляя Кипчоге и его товарищей по забегу частично открытыми.

Хуже то, что, еще не пройдя половины дистанции, Десиса начинает постепенно сползать в хвост группы. Уилкинс был непреклонен в том, что данный полумарафон — чисто логистическое упражнение. В конце концов, спортсмены на пике тяжелых тренировок (и тот же Десиса, как известно) пробегают более 300 км в неделю. «Мы не пытаемся проверять физическую форму спортсменов, — настаивает Уилкинс. — Мы проверяем себя». Тем не менее отставание Десисы от графика накапливается и растет, и финишная команда начинает обмениваться обеспокоенными взглядами. Хотя привлечены серьезные научные силы, собраны лучшие бегуны в мире, потрачены миллионы долларов, очевидно, что неудача возможна.

Впервые за свою карьеру я начал получать письма, полные ненависти: меня обвиняли в том, что я наймит Nike, что, освещая их проект, я замешан в осквернении чистоты бега и превращении этого вида спорта во второсортное рекламное шоу. И хотя меня удивляет такая горячность, я понимаю, откуда она идет. Доступность бега — его определяющая черта. Вот почему так много чемпионов вырастает в беднейших регионах, а Международная ассоциация легкоатлетических федераций — руководящий орган этого вида спорта — имеет 214 аффилированных стран и территорий. Это больше, чем стран в Организации Объединенных Наций. И у самого марафона богатая история, которая становится всё сложнее из-за сверхсекретной обуви, формаций в виде наконечников стрелы и плюющих на все правила показательных выступлений, проводимых подкованными в части пиара мегакорпорациями.

Критики отмечают, что всё совсем не так, как в старые добрые времена, когда Роджер Баннистер преодолел милю за четыре минуты, тренируясь во время обеденного перерыва после занятий медициной. Отчасти это верно, но есть на удивление много параллелей между погоней за четырехминутной милей и двухчасовым марафоном. Прежде всего подвиг Баннистера предварялся серией тщательно спланированных контрольных забегов, а не в личном соревновании с Джоном Лэнди или другими претендентами на четырехминутную милю. В 1953 году Баннистер во время юношеских соревнований принял участие в показательном выступлении, где выдал результат 4:02:0. Во время этого забега Баннистера сначала два с половиной круга вел один бегун, а потом до самого финиша это делал его товарищ по оксфордской команде Крис Брашер, который перед этим бежал совсем медленно в ожидании, что его обгонят на круг. Время Баннистера не было засчитано как британский рекорд, потому что во время забега были нарушены те же правила, что и в ходе Nike Breaking-2. Но своей цели он достиг. «Только две болезненные секунды отделили меня от четырехминутной мили, — объяснил Баннистер позже[363], — и я был уверен, что смогу улучшить время».

Ученые Nike выдвигают в основном один и тот же аргумент: если Кипчоге или одному из его товарищей по команде удастся преодолеть двухчасовой рубеж в идеальных условиях в Монце, это откроет путь для кого-то другого в одном из больших марафонов. Иными словами, разум устанавливает внешние границы того, на что, по нашему мнению, способен человек.

Эти споры заставляют вспомнить дискуссии о применении дополнительного кислорода при восхождении на Эверест. Когда первые британские экспедиции штурмовали гору в 1920-х, технология была в зачаточном состоянии, но некоторые члены экспедиции считали использование кислорода неспортивным[364], способным запятнать их намеченные достижения. Когда Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей наконец поднялись на гору в 1953 году, они, конечно, использовали кислород. Еще 25 лет прошло до первого бескислородного восхождения Месснера и Хабелера. Был бы их подвиг возможен без поиска и прокладки маршрутов альпинистами, которые шли до них с кислородом? Говорить «Никогда» — это, пожалуй, закладываться на слишком долгое время, но я подозреваю, что Эверест оставался бы непокоренным и по сей день.

С обувью есть еще одна заминка. В день полумарафона New York Times публикует нечеткую компьютерную томограмму[365] прототипа, присланную Яннисом Пициладисом, который возглавляет конкурирующий проект двухчасового марафона. На снимке пластина из углеродного волокна выглядит как спрятанный нож, обнаруженный службой безопасности аэропорта. Пластина, как утверждает Times, «предназначена для использования в качестве рогатки, или катапульты, толкающей бегунов вперед». Не нарушают ли такие кроссовки с их повышением эффективности на 4% понятие «честной игры»?

Отчасти бегуны сталкиваются с той же дилеммой, которая стояла перед руководящими организациями велоспорта в 1990-х, когда они решили «заморозить» технологии, допустимые при установлении часового рекорда. Аналогично и с плаванием, когда в 2010 году были запрещены полиуретановые «сверхскоростные гидрокостюмы». Технологии развиваются, но, когда это происходит так быстро, что они становятся основным фактором при определении победителя, возникает проблема. Оказалось, вся тройка призеров мужского олимпийского марафона 2016 года (и победительница среди женщин) использовали замаскированные прототипы новой обуви, которую Nike назвала Vaporfly. То же верно и для победителей мужских марафонов в Лондоне, Чикаго, Берлине и Нью-Йорке 2016 года. Если мы хотим исследовать человеческие ограничения, что на самом деле скажет нам двухчасовой марафон, если всё, что для этого нужно, — это бегун, способный пробежать за 2:03, обутый в суперкроссовки?

Все эти вопросы живут где-то внутри меня, пока я наблюдаю за Кипчоге на последнем круге дистанции, а вечернее солнце садится за похожие на пещеры пустые трибуны. Тадесе чуть отстает, Кипчоге продолжает бежать так же упруго и не прилагая усилий. Он пересекает финишную черту с результатом 59:19, и это время очень трудно даже осознать, после чего медленно направляется к стоящим неподалеку от финиша весам, где Эндрю Джонс ждет, чтобы взвесить его для последующего подсчета потери пота. Тадесе финиширует за 59:42, и это быстрее американского рекорда Райана Холла — 59:43. Позже Тадесе сказал, что мог бы бежать и быстрее, но предпочел придерживаться предсоревновательного плана, ориентированного на 60 минут. Десиса, подавленный, но настроенный завершить дистанцию, показывает результат 1:02:56.

Немного остыв и надев тренировочные костюмы, бегуны добродушно отвечают на вопросы журналистов. Помимо обычных спортивных репортеров, присутствуют представители дизайнерских журналов, шоу о здоровье, блогеры, рассказывающие о моде. Десиса упоминает о ноющей травме. Кипчоге задают серию необычных вопросов («Вы что-нибудь поели?» — «Ну, я пообедал». — «Но во время забега вы что-нибудь ели?» — «Нет, никакой еды во время забега». — «Это было для вас проблемой? Обычно вы едите во время марафона?» — «Нет, во время марафона не нужна еда»), прежде чем я спрошу о главном: насколько сильно ему пришлось упираться, чтобы пробежать за 59:19? Было ли это усилием на девяносто пять процентов? Девяносто восемь? Сто? Кипчоге усмехается: «Шестьдесят процентов, — говорит он. — Это часть моих тренировок».

Рассвет следующего дня — ясный и солнечный, без единого дуновения ветра — как будто подтверждает точку зрения Уилкинса о преимуществах трехдневного окна. Научным и операционным группам пора подводить итоги. Специалисты по обуви делают крупные снимки изношенных во время забега прототипов в поисках поля для доработки — «складок усталости» на пенном материале или характера износа рисунка подошвы. Слегка вразумленный Десиса соглашается сменить выбранные им в последнюю минуту привычные шорты с разрезом на новые высокотехнологичные обтягивающие тайтсы. Физиологам необходимо выдать свой вердикт: смогут ли спортсмены поддерживать такой темп вдвое дольше? Для этого они анализируют данные, собранные с помощью проглоченных спортсменами перед стартом «таблеток» для измерения внутренней температуры, а также от приклеенных датчиков мышечного кислорода и температуры кожи. Хороший знак: внутренняя температура Кипчоге практически не изменилась от старта до финиша, признаков начинающегося перегрева не зафиксировано. «Сегодня у нас есть замечательная новость: ни у кого нет данных о полумарафоне 59:19, а у нас теперь есть, — говорит Уилкинс, которому не терпится начать анализ. — Так что вы строите свои шаблоны, а мы можем их порвать!»

Каким бы впечатляющим ни был бег Кипчоге, нельзя сказать, что он уникален: 33 спортсмена пробежали полумарафон быстрее чем за 59:19, но ни один из них не приблизился к двухчасовому результату на марафонской дистанции. Что касается заявления Кипчоге о том, что его усилия составляли всего «шестьдесят процентов», то оно могло бы быть бравадой, а могло — просто нервным юмором. Но 6 мая 2017 года — в ориентировочную дату забега Breaking-2 (выбранную потому, что это годовщина четырехминутной мили Баннистера) — истина должна проясниться.

В следующие недели Кипчоге в своих интервью снова и снова возвращается к теме веры. «Вердикт был таков, что я готов попытаться испытать неизвестное через веру в себя», — отвечает[366] он кенийскому репортеру на вопрос о результатах всех физиологических тестов, проведенных в штаб-квартире Nike в Орегоне. «Разница только в мыслях, — говорит[367] он другому репортеру. — Вы думаете, что это невозможно, я — что возможно».

Но реально ли олимпийскому чемпиону, уже более десяти лет находящемуся на пике своего мастерства, еще дальше отодвинуть ограничения, установленные в мозге? И если да, то как?

Часть III. Пределов нет

Глава 11. Тренировка мозга

В начале книги я установил четкие границы между двумя взглядами на выносливость. Первый — «человек-машина»: вы достигаете пределов работоспособности, когда мышцы перестают получать достаточно кислорода и «топливный бак» пустеет. Второй подразумевает, что «все проблемы у нас в голове»; в этом случае отказ продолжать работу — либо сознательный выбор, либо акт самосохранения. В предыдущих шести главах мы рассмотрели, какой подход оптимален с учетом экстремальных сложностей, с которыми мы сталкиваемся. И, вынужден признать, ответ не так очевиден, как мне представлялось, когда я начал работать над этой книгой.

Вспомните наблюдения Тима Ноукса за серебряным призером олимпийского марафона, пробежавшим по дорожке, размахивая флагом своей страны. «Вы заметили, что он жив? — спросил исследователь. — Значит, он мог бы бежать и быстрее». Однако иногда (к счастью, редко) люди и вправду умирают, пытаясь расширить пределы собственной выносливости: Генри Уорсли, пересекающий на лыжах Антарктиду, идущий до отказа; Макс Гилпин, убегавшийся до того, что его клетки зашипели от жары; фридайверы, не всплывающие до последнего и теряющие сознание под водой. Разумеется, во всех этих случаях сыграли свою роль экстремальные обстоятельства или какие-то внешние факторы — например, инфекция. Но факт остается фактом: люди действительно иногда достигают пределов, когда ситуация становится уже необратимой. Иногда, независимо от того, кто попал под колеса, поднять машину невозможно.

Реальность иногда выбивает почву из-под ног, поэтому стоит задуматься над общей идеей, объединяющей предыдущие шесть глав. То, как именно вы достигнете конечной точки (в которой будете либо молить о пощаде, либо «упадете с бегущей дорожки»), во многом зависит от конкретных обстоятельств: испытываете ли вы кислородное голодание на горной вершине, поджариваетесь в пустыне или пытаетесь сделать еще один шаг при опустошенном «топливном баке» и неработающих мышцах. Но в любом случае задолго до того, как вы достигнете этой крайней точки, вы ощутите воздействие этих обстоятельств. Вы можете не сразу уловить едва заметные перемены, но усилия, необходимые для поддержания темпа, будут постепенно расти, пока вы не осознаете, что продолжать вечно не можете, а «неумолимая минута» в конце концов закончится. А пока температура тела по-прежнему в пределах нормы, мышцы получают в достатке топлива и кислорода, а побочные продукты метаболизма при физической нагрузке еще не достигли того уровня, который будет мешать дальнейшему движению. Но секундомер уже запущен, потому что мозг (и только он) знает о грядущих неприятностях.

Сэмюэль Маркора наверняка настаивал бы на том, что самое важное — растущее чувство усилия. Мы задаем себе темп, чтобы контролировать его, и перестаем работать, когда уже невозможно терпеть. Тим Ноукс, напротив, основываясь на работе с соавторами (например, с Аланом Сент-Клером Гибсоном[368]), рассматривает чувство усилия как осознанное проявление жестко запрограммированных нейронных схем, которые срабатывают, чтобы удержать нас от опасности. Один из основных аргументов Маркоры как раз и демонстрирует простоту его теории: он сам проводит сравнение с поиском в физике теории великого объединения[369], которая может объяснить всю Вселенную. Но есть еще одна аналогия из физики, которую мне напоминает эта дискуссия: спор между различными интерпретациями квантовой механики (копенгагенская, многомировая, де Бройля — Бома), которые сходятся на одном и том же наборе уравнений и предсказаний.

В 2009 году бывший студент Ноукса Росс Такер опубликовал статью[370] в British Journal of Sports Medicine о «предупреждающем регулировании производительности», где попытался объяснить, как именно мозг заранее узнаёт, что вашу работу нужно замедлить, пока не произошла катастрофа. Какой единый механизм объединяет информацию о температуре тела, уровне кислорода и запасе топлива, а также реагирует на менее заметные показатели, такие как настроение и время сна прошлой ночью? Такер предположил, что это шкала субъективной оценки интенсивности нагрузки, разработанная Боргом, которую он описал как «сознательное/вербальное проявление интеграции этих психологических и физиологических сигналов». Более того, оценка напряженности постепенно растет по мере повышения температуры тела или уменьшения запасов углеводов: мозг не просто ждет катастрофы, он ее предвидит.

Задавать темп, в формулировке Такера, означает сравнивать усилие, которое вы ощущаете в каждый момент гонки, с тем, которое вы хотите приложить на данной стадии, согласно собственному плану. Это своего рода созданный вами внутренний эталон, который вы дорабатываете на основе личного опыта. Если на старте гонки вы ощущаете усилие как 10 из 20 по шкале Борга, а к ее концу предполагаете достичь 20, значит, пробежав половину, вы должны ощущать усилие на 15. Если же в середине гонки вы чувствуете 16, это верный знак того, что стоит замедлиться, даже несмотря на то, что пока вы далеки от максимальных 20. В этом свете мои страдания при переходе с дистанций 1500 м на 5000 м (об этом я писал в главе 3) стали результатом плохо отработанного эталона определения темпа. Каждый раз на четвертом километре дистанции я понимал, что мое плохое самочувствие не позволяет поддерживать взятый темп. И происходило это не потому, что я достигал своих физических пределов, а потому, что я неправильно соотносил ожидаемое и фактическое усилие. Именно поэтому на последних кругах, которые я предполагал пробежать с усилием, близким к максимальному, мне внезапно удавалось снова ускориться.

Действительно ли можно объяснить механизмы контроля выносливости или все наши попытки сделать это — просто описание того, как мы ощущаем свое состояние? Тут дискуссия перерастает в жаркие споры. По сути, никто не считает и осознанно не озвучивает во время гонки усилие в цифрах по шкале Борга. Этот процесс происходит в мозге. Маркора здесь не согласен с Такером и Ноуксом: он считает, что подобные решения и вычисления осознанные и добровольные, а не бессознательные и механические. Кроме того, ученые не сходятся во мнении о роли обратной связи, которую организм дает мозгу, создавая ощущение усилия: Маркора уверен, что боли и дискомфорту способствует именно подобная обратная связь, а не усилия, которые определяются исходящими сигналами от мозга к мышцам[371]. За кулисами их споров неловко маячит вопрос: кто же развивал эти идеи? Однако исследователи сходятся во мнении по поводу центральной роли усилий. Субъективная оценка усилия определяет — в истинном и буквальном смысле этого слова, точнее, чем любые другие, даже еще не определенные, физиологические параметры, — как долго вы можете это усилие выдерживать.

Как в знаменитой шутке стендап-комика Эмо Филипса[372] о расколе между Северным консервативным баптистским советом района Великих озер 1879 года и Северным консервативным баптистским советом района Великих озер 1912 года, самые ожесточенные дебаты часто возникают там, где меньше всего существенных различий. Есть, конечно, много вопросов о роли мозга в выносливости, на которые еще предстоит ответить. Однако, на мой взгляд, Маркора, Такер и Ноукс говорят, по сути, одно и то же. Главное — это усилие.

Как только вы соглашаетесь с этим, неизбежно встает вопрос: а как развить этот навык? Стандартный и на сегодняшний день лучший ответ — тренируйте организм. Если вы хотите, чтобы вам было легче бежать в темпе 3 мин/км, выходите из дома и бегайте в таком темпе. Много километров. Со временем сердце станет сильнее, в мышцах образуется больше митохондрий, продуцирующих энергию, и у вас вырастут новые сосуды, чтобы лучше распределять по организму богатую кислородом кровь. Эти изменения позволят вам пробегать километр за три минуты, физически напрягаясь меньше. Кроме того, они ослабят сигналы бедствия, которые мышцы и сердце посылают обратно в мозг. Темп будет ощущаться легче, и вы сможете поддерживать его дольше. Утверждение о том, что эффекты тренировки определяются уровнем усилия, а не, скажем, VO_2max, провокационно, однако здесь нет ничего нового: нужно тренироваться.

Но есть один важный момент: усилие уже не считается побочным продуктом физического напряжения, который заставляет вас замедлиться или остановиться. При подходе, где центральным фактором считается усилие, как в схеме на с. 76, именно оно заставляет вас замедляться и останавливаться. И всё, что перемещает «регулятор усилия» в вашей голове вверх или вниз, повлияет на вашу выносливость, даже если никак не отразится на мышцах, сердце или VO_2max. Именно это утверждение привлекло мое внимание во время выступления Маркоры на конференции в Австралии в 2010 году. Именно оно ознаменовало самый оригинальный и важный шаг к пониманию этой проблемы. Он провел финансируемые военными исследования кофеиновой жвачки, которая изменяет восприятие усилий, блокируя накопление химических веществ мозга, связанных с усталостью. И он показал, что подсознательные образы слов, связанных с усилием, и даже улыбающиеся или хмурые лица меняют восприятие усилия и тем самым повышают или снижают выносливость. Так ему пришла в голову идея «тренировки выносливости мозга».

В первый день пребывания в живописном кампусе Кентского университета[373] в приморском британском городке Чатем меня рвало в кустах. Дважды. Я убедил редакторов журнала Runner’s World отправить меня в лабораторию Маркоры, где я смог бы изучить и опробовать на себе технологии тренировки мозга при подготовке к первому марафону. Незадолго до моего визита коллега Маркоры Алексис Може опубликовал противоречивое исследование, где он использовал новый, основанный на усилии протокол[374] для измерения VO_2max. Вместо того чтобы заставлять участников проделывать «безмозглый» тест, где заданная скорость постепенно увеличивается, он предложил им бежать или крутить педали, постепенно наращивая уровень усилия по своему разумению. Итоговые весьма спорные результаты показали, что участники достигали более высоких уровней VO_2max в испытании, основанном на оценке усилия, а не в традиционном тесте. Это парадокс для тех, кто считает, будто VO_2max — физический потолок потребления кислорода.

Невозмутимый Може — доцент в джинсах и шлепанцах — предложил мне пройти новый тест, чтобы я смог сравнить свои ощущения с предыдущим опытом. Он надел на меня дыхательную маску и подстраховал свисающими с потолка ремнями. «Просто на всякий случай, — сказал Може уж очень воодушевленно, — последний этап может быть довольно напряженным». Чтобы поддерживать относительно постоянное усилие (например, 12 из 20 на первом этапе), мне нужно было очень быстро начать и затем постепенно сбрасывать темп в течение двух минут по мере того, как у меня уставали ноги; это было сложнее всего. На последнем этапе, когда я должен был бежать две минуты с максимальным усилием 20, мне нужно было начать так, как будто я бежал спринтерскую стометровку, а затем постепенно снизить скорость дорожки, чтобы не слететь с нее назад, когда устану. Балансировать на краю этой условной красной линии было тяжело — в буквальном смысле до колик в животе. К счастью, я успел остановиться, прежде чем меня начало рвать.

Выводы Може были опубликованы в British Journal of Sports Medicine; в этом же издании обнародованы и результаты исследования, проведенного группой Ноукса[375] в Кейптауне. Эта группа также использовала новый протокол для получения более высоких, чем «максимальные», значений VO_2max. Исследованием руководил студент Ноукса Фернандо Бельтрами, и он использовал похожий «обратный» протокол: испытуемые начинали двигаться быстро и постепенно замедлялись — ровно настолько, чтобы оставаться на дорожке в то время, как утомление нарастало. Одна из любопытных деталей исследования Бельтрами заключалась в том, что, когда испытуемые возвращались в лабораторию для тестирования с применением обычного протокола VO_2max с ускорением, их показатели оставались на новом, более высоком уровне. Для Бельтрами, тренирующего бегунов, это говорит о том, что сам факт достижения более высокого уровня потребления кислорода каким-то образом регулирует настройки мозга. С тех пор он экспериментировал с использованием обратного протокола VO_2max в качестве тренировочного инструмента, например включив его в подготовку спортсмена к стокилометровой гонке в Патагонии.

Подобная идея настройки мозга спровоцировала затяжные споры: какой марафонец должен работать интенсивнее — пробегающий дистанцию за 2:30 или за 3:30? Стандартный (и не намеренно ли провокационный) ответ таков: перед марафонцем, пробегающим дистанцию за 3:30, стоит более сложная задача, поскольку ему нужно прилагать усилия на час дольше. Но я всегда считал, что лучший показатель для тех, кто прилагает больше усилий (в среднем, конечно), — совокупность, включающая годы тренировок и их объем, а не результат на дистанции. Конечно, в процессе тренировки способности мышц и сердца увеличиваются, но перестраиваются и возможности мозга. В главе 5 мы видели, что у тренированных бегунов на ультрадистанции выше толерантность к боли, чем у тех, кто спортом не занимается. И даже в течение одного года способность выносить боль у спортсменов увеличивается и уменьшается с циклами тренировок. В этом смысле любые занятия — это тренировка мозга, даже если они специально не нацелены на него.

С первыми сигналами будильника я выскакиваю из кровати, надеваю шорты и кроссовки, обмазываю себя кремом от солнца и сажусь к компьютеру. Сейчас 7 часов утра воскресенья, середина мая. Несколько месяцев назад я вернулся из Кента, и до первого марафона еще две недели. Пришло время последней проверки. На экране заставка, сделанная простой графикой в стиле игры 1980-х: пустая дорога исчезает в небе, покрытом небольшими облачками. Делаю вздох, чтобы выбросить всё из головы, нажимаю синюю кнопку «Старт» и понимаю, что меня ждет тяжелая работа. На экране то слева, то справа от дороги начинают появляться фигуры. Если это треугольник, я как можно быстрее нажимаю кнопку, соответствующую той стороне экрана, на которой он возникает; обычно успеваю за несколько сотен миллисекунд. Если это круг, я ничего не делаю. Если я не отвечаю в течение двух секунд или ошибаюсь, экран загорается красным и компьютер сердито гудит.

И всё. Моя единственная задача на ближайший час — полностью концентрироваться на этом невыносимо скучном мельтешении быстро сменяющих друг друга фигур. У меня нет возможности ни посмотреть на часы, ни подумать о чем-то своем, ни даже взглянуть в окно. Однако иногда в голову приходят посторонние мысли. Я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, как жарко на улице и не нужно ли мне было начать раньше. Но вдруг экран становится красным и компьютер гудит. Чем дальше я двигаюсь, тем чаще ошибаюсь. Наконец, когда час подходит к концу, у меня появляется ощущение ваты в голове — чувство полного умственного истощения, которое обычно приводит к тому, что вы валяетесь несколько часов перед телевизором. Вместо этого я выпиваю стакан воды, выхожу на улицу и начинаю бежать, ослепленный солнечным светом.

Я легко и быстро пробегаю чуть больше 3 км, а затем постепенно сбавляю темп. У меня запланирована дистанция 24 км, из них последние десять — в соревновательном темпе марафона. Мои ноги в порядке, но есть постоянное несоответствие между ощущаемым усилием и временными отрезками на часах: держать темп сложнее, чем должно быть, и мне приходится сосредоточиваться, чтобы поддерживать его. И снова я заставляю свой мозг фокусироваться на монотонной задаче, но на этот раз не смотреть на фигуры на экране, а заставлять ноги двигаться и придерживаться целевого темпа. С точки зрения мозга это усилие больше похоже на последние 24 км марафона, чем на первые, а это значит, что план работает.

Тренировкой мозга можно считать любые занятия, однако во время своего визита в лабораторию Маркоры я познакомился с методами, нацеленными на конкретные ограничители выносливости в мозге. В главе 4 мы обсуждали, что Маркора и другие ученые определили в качестве ключевой когнитивную черту, называемую торможением ответной реакции, которая включает подавление первоначального инстинкта. Психолог из Университета Портсмута в Великобритании Крис Вагштафф предложил наглядную иллюстрацию ее важности[376] для спортсменов. Он попросил велосипедистов посмотреть трехминутное видео, где «азиатская женщина вызывает у себя рвоту, а затем съедает ее». Некоторым участникам эксперимента было сказано подавлять любые эмоции и сохранять невозмутимое лицо во время просмотра, а другим не давали никаких инструкций. Дальше всем нужно было пробежать 10 км, и те, кто сохранял невозмутимое лицо, с самого начала двигались медленнее; их воспринимаемое усилие было выше. Через километр участники группы оценили усилия почти на 15 из 20, по сравнению с 12 в контрольной группе, хотя они бежали медленнее. Это огромная разница.

Как же улучшить торможение ответной реакции? Оттормаживая ответную реакцию снова и снова, систематически. В проведенном Маркорой исследовании умственной усталости используется набор стандартных когнитивных заданий, которые можно подогнать под разные аспекты когнитивного контроля, включая торможение ответной реакции. После моих приключений в ходе прохождения тестов на VO_2max Маркора представил меня своему сотруднику и постдокторанту Вальтеру Стаиано, который проводил меня в комнату, где на стене висел большой плакат с Усэйном Болтом, а на ковре стоял велотренажер, окруженный экранами компьютеров и опутанный кабелями и проводами. После того как мне на лысину прилепили электроды для мониторинга мозговой активности, ученый помог мне сесть на велосипед и сказал следовать инструкциям на экране, крутя педали в комфортном для меня темпе. Когда на экране на фоне мозаичных дороги и неба загорались пять стрелок, мне нужно было игнорировать четыре из них и нажимать клавишу, соответствующую направлению, которое указано средней стрелкой. Я глазам своим не поверил, когда прочел инструкции.

— И всё? — спросил я, вспоминая предупреждения Маркоры о том, какими ужасными будут эти исследования.

— И всё, — ответил Стаиано. — Можете начинать, как только будете готовы.

Задание поначалу казалось до смешного простым. Но секунды тянулись, стрелки продолжали появляться, сложнее не становилось. Однако вскоре я почувствовал желание заняться чем-то еще. Чем угодно. Мысли блуждали: я начал думать о том, какие вопросы хочу задать Маркоре и будет ли у меня время зайти в гостиницу до обеда. Вдруг прозвучал сигнал и экран загорелся красным: я нажал не ту кнопку. Я опомнился и снова сконцентрировался на экране. Через некоторое время мне показалось, что я уже достаточно времени потратил на это задание и пора переходить к следующему. Я спросил Стаиано, как долго я уже занят. «Пять минут, — ухмыльнулся он, — в исследованиях усталости мозга нужно выполнять задания по полтора часа». Внезапно я осознал, почему участники исследований Маркоры ненавидели ученого.

Эксперименты Маркоры финансирует Британский военный центр оборонных предприятий, и последние несколько лет он проводил эксперименты с различными протоколами тренировки выносливости мозга: от трех до пяти в неделю, от тридцати до шестидесяти минут за сеанс, сидя за компьютером или крутя педали велотренажера. Кроме мигающих стрелок, у него были и другие когнитивные задачи, связанные с фигурами и буквами. Поэтому, чтобы помочь мне подготовиться к весеннему марафону в Оттаве, мы с ним разработали цикл на 12 недель: пять дней в неделю я поочередно выполнял три различных когнитивных задания — стрелки, фигуры, буквы. Начинал с небольших сессий по пятнадцать минут, но если всё шло хорошо, то время увеличивалось до полутора часов. Вызывая поток нейромедиаторов, связанных с умственной усталостью, в частности торможением ответной реакции, мы надеялись, что мой мозг адаптируется к этим издевательствам, а мое сопротивление умственной усталости перерастет в способность поддерживать немного более быстрый темп при тех же усилиях.

Здесь я должен признать очевидное: у меня нет способа оценить, действительно ли тренировка мозга помогла мне пробежать марафон. По сути, это одна из причин, по которой я в качестве теста выбрал марафон — дистанцию, которую я никогда раньше не пробегал: чтобы избежать вводящих в заблуждение сравнений с предыдущими результатами. Я рассматривал свой эксперимент не как «исследование», а как возможность выяснить, что собой представляет тренировка выносливости мозга. Смогу ли я? Понравится ли мне? Будет ли сложно? Поэтому, когда я вернулся домой и начал готовиться к марафону, я постарался подавить свой скептицизм и следовать программе.

Это было непросто. Изначально я выполнял три разных задания поочередно пятиминутными блоками: я считал, что, часто меняя их, я буду меньше скучать. Но когда я решил спросить Маркору, прав ли я, используя такой подход, меня ждали плохие новости. «Скука важна для того, чтобы спровоцировать усталость мозга и, следовательно, эффект от тренировок, — ответил он. — Каждый раз выполняй одно задание, но трать на него больше времени». Через несколько недель я уже выполнял упражнения по тридцать минут. Иногда, следуя советам Маркоры, я шел бегать сразу после заданий, в состоянии умственной усталости. Результат был поразительно предсказуем: я чувствовал себя так, как будто бегал после напряженной работы или дня, проведенного в разъездах (именно поэтому один из практических советов Маркоры по включению тренировки мозга в ежедневный график заключался в том, чтобы ходить в спортзал после длинного рабочего дня, а не тренироваться на свежую голову). Дело было не столько в том, что я не мог бежать быстрее. Мне было тяжелее, чем обычно, и я не мог понять причину. Я проверял свой темп на бегу, понимая, что мне нужно ускориться, но почему-то не мог собраться с силами, чтобы сделать это.

За десять недель до марафона я показал на полумарафонской прикидке очень хорошее для себя время — 1:15. Я был доволен результатом, но не распределением усилий. Первые и последние 5 км были самыми быстрыми, а средние участки — самыми медленными. Провал концентрации напоминал мою борьбу в забегах на 5 км в период, когда я был на пике занятий бегом. Я запланировал следующую прикидку через четыре недели, при этом увеличив компьютерные тесты до 60, а затем и до 80 минут. Следующий полумарафон я пробежал чуть быстрее 1:13, и промежуточные отсечки свидетельствовали о том, что мне удалось поддерживать постоянный темп в середине забега, а последние километры были самыми медленными. Как ни странно, именно к такому замедлению в конце гонки я и стремился. Может быть (да, пока только «может быть»), сработала тренировка мозга.

В день марафона в Оттаве я пробежал половину пути за 1:18:25, точно в темпе, который был нужен, чтобы достичь цели и уложиться в 2:37 (непростая, но разумная цель, если учесть мое время на полумарафонах). Дышал я ровно, с ногами было всё хорошо, голова четко настроена на определенный темп. Безусловно, все чувствуют себя именно так на полпути марафона, но я-то знал: настоящее испытание впереди. Я заранее запланировал несколько дополнительных трюков, чтобы управлять усилием во второй половине гонки. Чтобы обмануть мозг при помощи ощущения углеводов во рту, я при каждом удобном случае набирал в рот и выплевывал спортивный напиток. Основываясь на исследованиях Маркоры, связывающих выражение лица с воспринимаемым усилием, я расставил друзей и членов семьи через равные промежутки по маршруту, чтобы улыбаться, глядя на них.

В какой-то момент я завернул за угол и увидел свою подругу Шеннон, стоящую у края дороги с гигантской желтой табличкой с надписью: «Помнишь, я принесла тебе бирманскую еду, а потом съела ее?» Однажды она съездила за десять часов из Вашингтона (где я до этого проработал несколько лет) и обратно, чтобы на полном серьезе сделать мне сюрприз и привезти мое любимое блюдо из моего любимого ресторана. Но подруга ошибочно сказала ей, что меня нет в городе, и Шеннон проглотила последний кусочек как раз в тот момент, когда я перезвонил ей. Ее муж, Джефф, стоял рядом с ней с такой же огромной табличкой со словами: «Ей очень жаль!» Я выплюнул полный рот напитка Powerade, выпустив изо рта изящную дугу струи ярко-голубого цвета, и расплылся в улыбке.

Вскоре я стал обходить бегунов одного за другим. Но не потому, что я ускорился: все остальные замедлялись. По сути, я работал как метроном, четко пробегая каждый отрезок с отклонением от идеального графика в несколько секунд, сосредоточившись на том, чтобы сэкономить силы. К тому моменту, как я пробежал 30 км за 1:51:35, я все еще мог рассчитывать на результат немного быстрее 2:37, придерживался плана и всё шло идеально. Был только один неприятный момент: у меня начали болеть квадрицепсы. Большую часть времени я тренировался на холмистых грунтовках, мои ноги не привыкли молотить ровный асфальт.

Жена, мать и отец заняли позиции так, чтобы вдохновить меня на решающих последних 10 км гонки. Каждый раз, когда я видел кого-то из них с плакатом или в дурацкой шляпе, слышал их подбадривающие крики, мне было всё труднее растягивать мышцы лица в улыбке. Я вспомнил, что говорил мне Маркора о разнице между усилием и болью. Мы часто считаем гонки болезненными, но физическая боль отличается от чувства усилия — борьбы за то, чтобы продолжать идти против нарастающего желания остановиться, которое обычно ограничивает нашу скорость на соревнованиях. То, что я ощущал в квадрицепсах, было болью, вызванной физическим повреждением мышечных волокон ног, электрическим покалыванием, к которому я никак не готовился, нажимая кнопки компьютера. И это ощущение было всё сложнее выносить. Я нажал кнопку на часах, пройдя отметку 35 км. Я по-прежнему держал темп 2:38, но вот-вот должен был начать сдавать.

На последних 6,5 км у меня появилось абсурдное ощущение, что забег идет задом наперед: люди, которых я встречал в середине пути, начали меня обгонять. Еще более странно, что по мере того, как боль в квадрицепсах усиливалась, общее ощущение усилий уменьшалось: дыхание и сердцебиение замедлялись, поскольку ноги просто больше не могли двигаться достаточно быстро, чтобы требовать частого дыхания и высокого пульса. Мне пришлось бежать трусцой, я расстроился, но сил ускориться не было. Я перестал смотреть на часы и рассчитывать время завершения дистанции — мне нужны были все мои умственные силы, чтобы добраться до финиша, не переходя на шаг.

У меня было несуразное задание: после гонки написать статью в журнал о своем опыте. Доковыляв до финиша, я увидел разочаровавшее меня время — 2:44:48. И как я с таким результатом мог оценить, действительно ли сработала тренировка выносливости мозга? Когда я после забега связался с Маркорой, больше всего мне хотелось знать, кого винить в том, как прошел конец забега: боль или отказ выносливости мозга? «Ну конечно! — воскликнул ученый. — У тебя болели мышцы, причем так сильно, что ограничивали работоспособность». Он объяснил мне, что я не мог бежать, не замечая поврежденные мышечные волокна ног, как не мог бы бежать со сломанной лодыжкой. Обычно физические упражнения вызывают лишь умеренные мышечные боли и ограничиваются чрезмерными усилиями. Но иногда, как я обнаружил, всё происходит наоборот.

В конце концов я кое-что почерпнул из этого опыта: во-первых, тренировка выносливости мозга — это умопомрачительно скучно, во-вторых, на нее уходит невероятно много времени. А тем, кто совмещает спорт с семьей и работой, и так сложно найти время для тренировок к марафону. Добавить в такой ситуации к стандартным тренировкам минимум час в день (а то и больше) — это уже слишком, особенно когда преимущества метода не доказаны. Вот почему в последних исследованиях Маркоры использовался комбинированный протокол, когда испытуемые выполняют физические и умственные тренировки одновременно. В 2015 году Стаиано и Маркора представили[377] недавно рассекреченные результаты финансируемого военными исследования. В нем участвовали тридцать пять добровольцев, которые тренировались трижды в неделю по часу на велотренажерах. Некоторые из них во время работы на тренажере упражняли мозг, выполняя задания с появляющимися буквами, как и я. Через двенадцать недель в группе, занимавшейся только физическими упражнениями, время работы до отказа увеличилось на 42%. Для сравнения: в группе, занимавшейся упражнениями и параллельно тренировавшей мозг, этот показатель вырос на 126%. Применявшийся гибридный протокол оказался эффективнее с точки зрения затраченного времени и менее скучным, чем протокол тренировки мозга, которому следовал я. Эффект от гибридной методики оказался так велик, что, подозреваю, многие были бы готовы и поскучать немного.

Это не значит, что тренировку выносливости мозга уже можно применять массово. В последние годы всё, что связано с ней — особенно в качестве инструмента для предотвращения когнитивного спада, — погрязло в спорах. Сейчас в этой сфере крутятся миллиарды долларов, однако проведенный в 2016 году анализ[378] практически каждого из опубликованных исследований тренировок мозга показал, что пока мало доказательств возможности распространить их результаты на другие виды когнитивной активности. Иными словами, обучение, заключающееся в нажимании соответствующих кнопок в ответ на мигающие буквы или фигуры, не обязательно поможет, скажем, запомнить телефонные номера или сдать экзамены на отлично. Может ли оно помочь пробежать марафон быстрее? Лучше пока воздержаться от суждений, подождать завершения экспериментов и подтверждения их результатов многочисленными исследователями из других лабораторий.

Есть еще одна важная деталь: из всех полученных Маркорой результатов самые впечатляющие те, что наблюдаются у ранее неподготовленных участников — группы, у которой происходит улучшение показателей практически в любых обстоятельствах. Но верно ли это для спортсменов, которые уже занимаются этой умственно сложной задачей и тренируют физическую выносливость? Возможно, поддержание концентрации во время длительных заездов на велосипеде или изнуряющих пробежек по пересеченной местности оттачивают вашу умственную работоспособность до точки, где отдача сокращается. Это возможность, о которой Маркора хорошо знает, и сейчас он планирует проводить тренировки мозга для профессиональных спортсменов. И именно поэтому он сотрудничал с учеными из Австралийского института спорта в описанном на с. 87 исследовании, где принимали участие профессиональные велосипедисты: один из способов выяснить, как заставить мозг работать лучше, — посмотреть на мозг людей, которые уже в чем-то лучшие.

На Олимпийских играх 2008 года в Пекине пловчиха Сара Исакович, достигнув финального отрезка на дистанции 200 м вольным стилем, сложилась, чтобы развернуться, распрямила ноги и… не почувствовала ничего. Вместо того чтобы с силой оттолкнуться от стены, двадцатилетняя словенка ощутила, как пальцы едва задели ее. «Я помню, как подумала: “Этого не может быть! Почему именно сейчас?”[379], — вспоминает Исакович. — Затем, за долю секунды, я смогла сфокусироваться». Оседлав волну адреналина, она в пух и прах разнесла последний отрезок и завоевала серебряную медаль, побив предыдущий мировой рекорд и уступив чемпионке всего 0,15 секунды.

Олимпийские атлеты сильны, здоровы и выносливы. Но ничто из этого не важно, если они не умеют противостоять стрессу, не способны терпеть неудачи и быстро приспосабливаться к неожиданным обстоятельствам. Когда в 2013 году я познакомился с Исакович, она была научным сотрудником Калифорнийского университета в Сан-Диего, где работала с нейробиологом и психиатром Мартином Паулюсом. Она занималась определением нейронных характеристик, отличающих элитных сверхвыносливых спортсменов от остальных: ментальные навыки, которые помогли ей перегруппироваться, а не упасть духом в Пекине. «Обычно мы думаем о том, как заставить кого-то стать не совсем неудачником, — объяснил мне Паулюс. — Мы спрашиваем, можем ли использовать нейробиологию, в частности визуализированные исследования мозга, чтобы понять, как заставить мозг работать лучше».

Паулюс приехал в Калифорнийский университет из Германии в 1986 году и быстро приспособился к местному образу жизни (недавно он согласился занять должность в Институте исследований мозга Лориэт в Оклахоме). Он заядлый велосипедист и очень спокойный человек, в течение тридцати лет практикующий дзен-медитацию. «Я встаю в 5 утра, — говорит он, — и в 5:10 сажусь медитировать». Основным направлением его деятельности было исследование роли интероцепции — мониторинга мозгом внутренних сигналов в организме, таких как температура, голод, уровень кислорода в крови и т. д. у людей с тревожными расстройствами и зависимостями. Паулюс обнаружил, что тревожные люди, как правило, слишком остро реагируют на негативные стимулы, демонстрируя вполне определенную схему мозговой активности. Элита выносливости — спортсмены — демонстрирует противоположные реакции. Есть ли способ натренировать мозг первых так, чтобы они больше походили на вторых?

Ясным осенним днем Исакович провела меня через кампус Калифорнийского университета от лаборатории Паулюса к зданию, куда приходят добровольцы для визуального исследования мозга. Согласно протоколу, человек должен пройти функциональное МРТ-сканирование, лежа в цилиндрическом туннеле гигантского магнита, создающего поле в 3 Тл. Этот томограф определяет незначительные изменения в использовании кислорода, показывая, какие области мозга решают те или иные задачи. Испытуемые, находясь внутри вызывающего клаустрофобию туннеля томографа, выполняют несколько простых когнитивных тестов, подобных тем, которые использует Маркора. При этом они постоянно дышат через специальную трубку. Есть один фокус: периодически и без предупреждения поток кислорода через трубку ограничивается, что временно затрудняет дыхание (но не делает его невозможным). Когда я пришел в лабораторию, волонтер участвовал в исследовании подростков, употребляющих наркотики, в котором искали характерные схемы реакций на этот стрессовый «аверсивный (негативный) раздражитель».

Паулюс и его коллеги обнаружили, что важнейшие различия проявляются в активации островковой, или инсулярной, коры — области мозга, контролирующей сенсорные сигналы от внутренних органов. В серии экспериментов, начавшихся в 2012 году, ученые провели исследование фМРТ с участием закаленных морских пехотинцев, участников элитных приключенческих гонок и обычных людей. Тех членов контрольных групп, кто запаниковал во время эксперимента, быстро вытащили из томографа; профессионалы же легко справились с заданиями. Члены контрольных групп хуже справлялись с когнитивной задачей, когда им ограничивали возможность дыхания, а подготовленные участники показали результаты лучше: это именно тот тип производительности в условиях стресса, который позволяет немного поднажать, когда ставки высоки, будь то в бою или в конце многодневной приключенческой гонки.

До того как участникам исследования ограничивают дыхание, у спортсменов уже заметны более высокие уровни активности в островковой коре. Это подтверждает, что они отлично научились контролировать собственные сигналы. «Как правило, спортсмены живут в гармонии со своим телом», — сказала мне Лори Хаазе, еще одна из коллег Паулюса. Они внимательно прислушиваются к своему организму, готовые справиться с любым дискомфортом. Затем, когда участникам ограничивают поток воздуха (и они ощущают дискомфорт), ситуация переворачивается: активность островковой коры остается низкой у спортсменов, а у представителей контрольных групп и людей с тревогой и связанными с ней проблемами идет вразнос.

Паулюс проводит прямую связь между этими выводами и исследованиями Ноукса и других ученых о важности воспринимаемого усилия для выносливости. Повышенная осведомленность о внутренних процессах позволяет лучшим спортсменам готовиться к неприятностям, избегая важного несоответствия между ожидаемым и реальным усилием, описанного Такером. Затем, подавляя естественную (или избыточную) реакцию на дискомфорт (оттормаживая ответную реакцию), они могут двигаться дальше.

Как же натренировать островковую кору? Подход, к которому пришел Паулюс, отражает его буддийские взгляды. В конце концов, умение слушать свой организм, характерное для лучших представителей спорта на выносливость, очень похоже на буддийскую концепцию осознанности. В последние годы она стала мейнстримом, появилась масса помогающих ее развивать приложений, с помощью которых, если верить громким заявлениям, можно избавиться от чего угодно — от депрессии до обычной простуды. Впервые ее начали «добывать» в буддизме в начале 1970-х, когда исследователь из Массачусетского университета и ученик школы дзен-буддизма Джон Кабат-Зинн начал развивать то, что в итоге стало стандартизированной восьминедельной программой «снижения стресса на основе осознанности». Цель, как объяснил Паулюс, заключалась в том, чтобы научиться осознавать свой организм, но не делать суждений: для марафонца боль в ногах и одышка становятся нейтральными источниками информации, которые используются для регулирования темпа, а не эмоционально окрашенными предупреждениями, способными вызвать панику. «Вы учитесь контролировать то, как на самом деле чувствует себя ваше тело, но не судите об этом предвзято», — говорит он.

Как и в случае с идеями Маркоры по поводу тренировки мозга, первыми интерес к планам Паулюса проявили военные. Расположение в Сан-Диего обусловило простоту сотрудничества с Военно-морским медицинским исследовательским центром, морскими пехотинцами (теми, что обучались неподалеку, в Кэмп-Пендлтоне) и со спецназом — в частности, «морскими котиками», чья военно-морская десантная база в Коронадо находится через залив от Сан-Диего. В 2016 году группа, возглавляемая коллегой Паулюса и Хаазе Дугласом Джонсоном из Калифорнийского университета Сан-Диего), и Отдел эффективности работы военных Исследовательского центра ВМС наблюдали за восемью взводами морской пехоты[380] во время подготовки перед развертыванием в Афганистане. Половина взводов проходила специально модифицированную версию восьминедельной тренировки Кабат-Зинна по осознанности. Исследователи поставили цель оценить возможность так изменить структуру мозга новобранцев, чтобы они стали больше похожи на закаленных «морских котиков» и элитных спортсменов[381], протестированных ранее. Конечно, сканирование мозга во взводах, где тренировались как обычно, показало панический скачок активности островковой коры при ограничении дыхания, но у морских пехотинцев, которых научили осознанности, островковая кора проявила меньшую активность. Есть надежда (хотя это необходимо проверить), что повышенная стрессоустойчивость поможет солдатам справиться с неизбежным хаосом, с которым они столкнутся в бою, и снизит вероятность развития посттравматического стрессового расстройства.

Требования к спортсменам, конечно, отличаются от тех, что предъявляют к солдатам. Поэтому Хаазе и Паулюс, работая с сотрудниками Центра осознанности Калифорнийского университета в Сан-Диего, решили разработать программу для спорта. В результате была создана mPEAK — Mindful Performance Enhancement, Awareness & Knowledge (программа по усилению характеристик осознанности, уровня информированности и знаний) — восьминедельная программа, построенная по модели курса уменьшения стресса, который был создан Кабат-Зинном. В этой версии при тренировке осознанности уделяется больше внимания спортивным навыкам, таким как концентрация и принятие, а не избегание боли. Кроме того, она учит состраданию к себе, устраняя распространенную ловушку для спортсменов — перфекционизм. Она также включает то, что Хаазе называет эмпирическими упражнениями: дыхание через соломинку или удержание руки в ведре с ледяной водой как можно дольше.

Чтобы проверить протокол, Хаазе набрала команду из семи спортсменов олимпийской команды США по BMX[382]. В этом интенсивном виде спорта участники, гоняя по сложным трассам, часто падают, и права на ошибку у них нет. Сканирование мозга снова показало сдвиг к оптимальным реакциям на сложные стрессовые ситуации, такие как ограничение дыхания, и во время занятий спортсменам дали возможность поразмышлять о том, что происходит с их мозгом в моменты стресса. Поверхностные мысли очевидны. По словам Хаазе, «как правило, это “Я не могу дышать”, “Мне нужно больше воздуха”, “Если мне не дадут больше воздуха, я упаду в обморок”», но есть и подтекст, определяющий, как человек реагирует на эти ощущения, и он может быть как положительным, так и отрицательным. Субъективно психологические тесты показали, что гонщики BMX очень хорошо слушают свой организм, у них высокая осведомленность о телесных ощущениях, а главный тренер национальной команды отметил улучшение их гоночных показателей. «Язык тела у них спокойнее, когда они стоят в стартовых воротах[383], — сказал тренер. — Их руки меньше двигаются на руле, они быстрее выходят из ворот».

Сейчас подходы Маркоры или Хаазе и Паулюса к тренировке мозга можно воспринимать разве что как увлекательные истории. Оба основаны на хорошо изученных концепциях, но путь от теории к практике усеян дымящимися обломками бесчисленных скандальных идей, которые не сработали. Так что придется подождать. Маркора сотрудничает с разработчиком приложений, пытаясь сделать протокол тренировки выносливости мозга доступным и простым в использовании. А Хаазе и ее коллеги провели еще несколько тестов в школьной команде по лякроссу и предложили развернуть программу mPEAK, пожалуй, для самой большой проблемы с точки зрения выносливости: тестирования потенциальных астронавтов НАСА для полета на Марс. Это соблазнительная идея: в конце концов, отвага (необходимое качество) не обязательно присуща нам с рождения. Возможно, приложив немало умственных усилий, ее можно натренировать.

А может, есть и короткий путь.

Глава 12. Допинг для мозга

Резкий, похожий на ружейный выстрел хлопок[384] эхом отразился от стен бывшего склада. После короткой паузы все бросились к своим велосипедам смотреть, у кого лопнула покрышка. Я больше всего переживал за парня, скрючившегося в кресле зубного врача в дальнем углу. С него капал пот и свисали провода, а голова была зажата в стимуляторе мозга, похожем на ракетку для настольного тенниса с двумя основаниями. Я закрыл блокнот, в котором делал записи, и пошел узнать, что случилось: если мы только что взорвали мозг Тима Джонсона, я предпочел бы не писать об этом.

Я находился в непрестижном промышленном районе Санта-Моники в Калифорнии, в главном офисе Red Bull, где параллельно проходили и необычный научный эксперимент, призванный расширить представления о выносливости, и тренировочный лагерь, который компания окрестила «Проект “Выносливость”» (Project Endurance[385]). Пятеро велосипедистов и триатлетов мирового класса прилетели сюда (насколько я знаю, добровольно), чтобы толпа в несколько десятков исследователей подгоняла и давила на них, заставляла работать до изнеможения, измеряя каждое сокращение мышцы и считая все удары сердца. Главный вопрос, на который они так стремились ответить, звучал так: какую роль играет мозг в установлении наших физических пределов? Можем ли мы преодолеть их и выйти на другой уровень, если пропустим немного электрического тока через моторную кору головного мозга?

Чтобы найти ответы, компания пригласила Дилана Эдвардса и Дэвида Путрино — двух австралийских неврологов из Burke Rehabilitation Center и медицинского колледжа Weill Cornell в Нью-Йорке — для разработки пятидневного протокола тестирования, три дня которого проходили в штаб-квартире Red Bull в Санта-Монике, а два — на велотреке StubHub в 32 км по шоссе 405 в Карсоне. Тестирование проводилось с использованием электрической и магнитной стимуляции мозга и периферической нервной системы, ЭМГ, ЭЭГ и множества других измерительных инструментов. Его задачей было разделить проявления утомления центральной нервной системы (в мозге) и периферической (в мышцах), снова и снова подводя спортсменов к пределам их возможностей.

«Я считаю мозг инструментом», — объяснял мне шестикратный чемпион страны по циклокроссу Джонсон за несколько минут до хлопка. По его словам, гонки — это такая же борьба с ограничениями, навязанными разумом, как и соревнования с соперниками. К счастью, громкий взрыв не причинил вреда этому инструменту. Всё было наоборот: мозг Джонсона каким-то образом взорвал электросхему в одном из аппаратов стимуляции мозга. Тестирование было приостановлено на несколько часов. Пока спешно меняли аппарат, я воспользовался возможностью расспросить профессора спортивной медицины в Университете Пеппердайна Холдена Макрея, главного физиолога Red Bull, о конечных целях проекта.

«Всё дело в природе усталости, — объяснил Макрей, подтянутый южноафриканец с прямой спиной. — Почему мы сбавляем скорость? Почему принимаем решение замедлиться?» А работал Макрей — угадайте-ка, с кем?.. С Тимом Ноуксом, когда писал докторскую в Кейптауне в конце 1980-х, изучая влияние тренировок выносливости на выработку лактата. Он находился под сильным влиянием идей Ноукса о роли мозга в физических упражнениях. Но для решения поставленной Red Bull задачи — сделать спортсменов более выносливыми и обеспечить им преимущество — само существование теории «центрального регулятора» не имело значения, как и иногда приобретающие эзотерический оттенок дебаты Ноукса и Маркоры. «Мы знаем, что в мозге есть что-то, что определяет результат, — сухо сказал Макрей. — Теперь мы хотим посмотреть, можем ли мы манипулировать этим чем-то».

Люди использовали разные приемы стимуляции мозга для забавы или с пользой задолго до того, как было открыто электричество. Более двух тысяч лет назад придворный врач римского императора Клавдия Скрибоний Ларг[386] рекомендовал для облегчения головной боли прикладывать ко лбу электрического ската — рыбу семейства гнюсовых, способную вырабатывать до 200 В за раз. В других культурах по всему миру подобных рыб использовали для всего — от лечения эпилепсии до изгнания нечистой силы. К концу XVIII века великий спор Луиджи Гальвани с Алессандро Вольта положил основу теории «животного электричества». Племянник Гальвани Джованни Альдини из Болоньи стал использовать «гальванизм» для лечения депрессии (и чтобы заставлять корчиться тела казненных преступников[387]). С тех пор прошло два века, и разные варианты стимуляции мозга электричеством то входили в моду как средства лечения психических и других болезней, то выходили из нее, приводя к самым разным результатам.

В наши дни в разговорах о мозге и электричестве сразу всплывают либо Франкенштейн (автор книги о нем, по крайней мере отчасти, вдохновлялся именно демонстрациями Альдини), либо произведение Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». «Первое, что я подумала: “Чем это отличается от электрошока, применявшегося 50 лет назад?”, — призналась гонщица на сверхдлинные дистанции на горном велосипеде Ребекка Раш, которая первой в тот день побывала в “кресле дантиста”. — Интересно, что они собираются делать с моей головой?». Однако технология, которую имели в виду Эдвардс и Путрино, известна как транскраниальная стимуляция постоянным током, или tDCS. Это совсем не то, что применялось раньше, поэтому Раш в конце концов согласилась, получив заверение, что она больше узнает о своих скрытых резервах, на которые может рассчитывать на гонке. «Если за вами гонится лев или машина падает на ребенка, вы находите скрытые силы, — сказала она. — Мне кажется, что мы подбираемся к вопросу: “Как этому можно научиться?”»

С функциональной точки зрения мозг представляет собой гигантскую электрическую цепь — огромную сеть взаимосвязанных нейронов, взаимодействующих друг с другом и испускающих разряды. Относительно сильный ток, применяемый в электрошоковой (или, как ее теперь называют, электросудорожной) терапии, активирует одновременно все пораженные нейроны, вызывая судороги. В tDCS ток в 500–1000 раз меньше, он слишком мал, чтобы напрямую возбудить нейроны. Данная технология действует иначе: непрерывное воздействие небольшой силой тока в течение 10–20 минут меняет чувствительность нейронов — они становятся более восприимчивыми к возбуждению (или, если вы запускаете ток в противоположном направлении, чуть менее восприимчивыми). Ток сам по себе ничего не делает, но заставляет мозг реагировать иначе на всё, что происходит дальше.

Метод до смешного прост в применении, и это даже слегка тревожит: вы подключаете источник напряжения (подойдет 9-вольтовая батарея) к двум электродам, расположенным на противоположных сторонах головы. Точное их расположение определяет, через какие области вашего мозга протекает ток. И нет сомнений в том, что у tDCS будет реальный эффект. Только в период с 2013 по 2016 год ученые опубликовали более 2000 исследований, изучающих возможность применения метода для достижения самых разнообразных целей: улучшения обучаемости, борьбы с зависимостями и депрессией, а также улучшения способности ходить у пациентов с неврологическими заболеваниями. В одном отчете описано значительное улучшение «скорости полета» в танго[388] у 79-летнего аргентинца с умеренным проявлением симптомов болезни Паркинсона; согласно другому отчету, солдаты стали лучше обнаруживать снайперов[389] в симуляторе виртуальной реальности.

Однако также нет сомнений, что ажиотаж вокруг tDCS уже давно не связан с тем, что исследователи (или энергичное сообщество людей, самостоятельно применяющих tDCS) на самом деле продемонстрировали, вызвав скептическую реакцию. На конференции в 2016 году Дьердь Бужаки из Нью-Йоркского университета представил результаты исследования трупов, показавшие, что только около 10% электрического тока, приложенного к черепу, попадает в мозг. После чего один исследователь tDCS назвал эту область «морем дерьма и лженаукой»[390]. Поэтому, наблюдая за происходящим в Red Bull, я фильтровал впечатления через завесу скептицизма. Да, казалось разумным, что электричество может изменить функцию мозга, однако для повышения выносливости нужно было точно знать, какая часть мозга устанавливает физические пределы.

Через несколько недель после лондонской Олимпиады 2012 года я был в Цюрихе, где освещал Weltklasse — традиционные соревнования по легкой атлетике, завершающие сезон. За годы их проведения было поставлено более двадцати мировых рекордов. Я пропустил утреннюю пресс-конференцию Усэйна Болта и других звезд, а вместо этого сел на трамвай и отправился в северный пригород, в отделение Цюрихского университета. Там у меня была назначена встреча с Каем Лутцем — нейропсихологом, который одним из первых использовал новый подход для изучения выносливости. Многие годы такие ученые, как Ноукс, размышляли: что происходит в мозге, когда человек устает? Лутц 15 лет занимался продвинутой нейровизуализацией, и у него возникла, казалось бы, радикальная идея: почему бы не заглянуть внутрь и не выяснить это?

Заглянуть внутрь мозга во время тренировки сложно, даже сейчас это можно сделать только в очень специфических — и, как сказали бы критики, неестественных — условиях. Показанный мне Ноуксом аппарат, объединяющий велосипед и МРТ-томограф (предполагается, что испытуемый лежит на спине в магнитном тоннеле и крутит педали), пока не дал существенных результатов. Лутц, чей интерес к пределам выносливости был изначально спровоцирован исследованиями нейровизуализации применительно к тайнам зубной боли, выбрал более осторожный и методичный подход. Этот дотошный немец с мягким голосом, переехавший в Швейцарию после получения докторской степени, начал с относительно простого эксперимента, где участников тестировали на силу сжатия кисти[391]. Волонтеры сделали серию мышечных сокращений по тринадцать секунд с заданной силой, причем усилие подбиралось таким образом, что примерно в половине случаев испытуемым не удавалось его удерживать. Функциональная МРТ показала, что во время неудачных попыток наиболее активны две области мозга: островковая кора и таламус. Результаты понятны, поскольку островковая кора головного мозга контролирует поступающие сигналы от всего остального организма, что показали описанные в предыдущей главе исследования устойчивости к стрессу Мартина Паулюса. «Это не просто сигналы от мышц, — замечает Лутц. — Островковая кора мозга участвует и в эмоциональном отклике на стук сердца и так далее».

На МРТ-сканировании прекрасно видно, какие области мозга вовлечены в ту или иную деятельность, но оно не так хорошо показывает, что происходит в каждой из этих областей. Основная проблема в медленной скорости сканирования МРТ: чтобы получить приличное разрешение, нужно сканировать головной мозг две-три секунды. Кроме того, это основной косвенный показатель мозговой активности, поскольку демонстрирует изменения кровотока в разных областях мозга, возникающие уже после того, как вы использовали эту часть мозга. Для непосредственного фиксирования электрической активности мозга в режиме реального времени можно использовать ЭЭГ, хотя она выдает более запутанные и трудные для интерпретации данные. «В первом исследовании мы использовали МРТ, чтобы выяснить, где искать», — объяснил Лутц. Это позволило ученым сосредоточиться на более детальном исследовании с помощью ЭЭГ.

В ходе исследования ЭЭГ[392] участники надевали что-то вроде шапочки для душа, усеянной 128 серебряными электродами для измерения мозговой активности, а потом в течение 30–40 минут крутили велотренажер до полного изнеможения. Им нужно было как можно меньше шевелить головой, глядя перед собой на лист бумаги с крестиком (чтобы избежать движений глаз, которые могли бы помешать измерениям ЭЭГ). Благодаря возможности ЭЭГ фиксировать изменения, происходящие в короткие промежутки времени, картина вышла очень выразительной. Незадолго до того, как велосипедисты сдавались, происходило усиление связи между контролирующей внутреннее состояние островковой и моторной корой, выдававшей конечные команды мышцам ног. Иными словами, мозг до того, как велосипедисты достигали предела, знал, что ноги спортсменам вот-вот откажут. Так, видимо, работала упреждающая регуляция Ноукса.

Докторант Лутца, руководивший исследованием, отправил Ноуксу электронное письмо, в котором, по сути, говорилось: «Смотрите, мы нашли “центральный регулятор”!»

Для всех, кто интересуется стимуляцией мозга с точки зрения возможности применения ее в спорте, результаты Лутца, опубликованные в конце 2011 года, обозначили яркую мишень на двух областях мозга: островковой и моторной коре. Нужно подавить возбудимость нейронов в островковой коре — месте «центрального регулятора», определенного Лутцем, — и вы сможете отключить тормозной сигнал, позволяя моторной коре управлять мышцами немного дольше. Или наоборот: повышайте возбудимость моторной коры, и вы сможете позволить нейронам игнорировать сигнал торможения и продолжать возбуждение.

Последний подход, в котором стимулировали моторную кору, уже был изучен в ходе относительно малоизвестного исследования, опубликованного четырьмя годами ранее одним из пионеров tDCS, ученым из Миланского университета Альберто Приори[393]. Он обнаружил, что десятиминутное воздействие tDCS на моторную кору повышает выносливость примерно на 15% при длительном сокращении сгибателей локтя (мышц, которые вы используете при сгибании руки, качая бицепс) по сравнению с тем, когда добровольцы получали фиктивную стимуляцию. Это подтверждает, что стимуляция мозга усиливает результат работы моторной коры в состоянии утомления.

Вскоре после публикации результатов Лутца исследователи попытались стимулировать островковую кору головного мозга. В 2015 году бразильская группа ученых под руководством Александра Окано из Федерального университета Rio Grande do Norte опубликовала результаты эксперимента со стимуляцией мозга у десяти лучших велосипедистов страны[394]. На этот раз воздействие при помощи tDCS оказывали в течение 20 минут на височную и островковую кору спортсменов. Височная попала под действие электрического тока вследствие строения мозга: ток неизбежно должен пройти через височную область, чтобы попасть в островковую. Велосипедисты крутили педали, постепенно увеличивая мощность, до отказа. При этом, если их мозг подвергался воздействию tDCS, а не фиктивной стимуляции, применяемой как плацебо, они увеличивали пиковую мощность примерно на 4%. Удивительно то, что оценка воспринимаемого усилия была ниже с самого начала теста — это находка, согласующаяся с идеей, что островковая кора контролирует сигналы со всего организма и оценивает их значимость.

Есть искушение рассматривать эти результаты как кусочки головоломки, которые вписываются в целостную картину того, как мозг контролирует выносливость. Даже сам факт, что островковая кора то и дело появляется в этих исследованиях, наводит на размышления. Но полная картина, скорее всего, куда сложнее. Например, у испытуемых Окано наблюдались и изменения частоты сердечных сокращений, свидетельствующие о том, что стимуляция изменила функцию центральной нервной системы. По сути, tDCS — грубый инструмент: невозможно ограничить стимуляцию одной областью мозга, поскольку ток идет от одного электрода к другому через несколько областей. Когда я спросил Приори, как он интерпретирует свои результаты, он тоже не захотел нарисовать простую картину использования tDCS: либо подавление входящего сигнала, либо усиление выходящего. По мнению ученого, скорее всего, важно и то и другое.

Поэтому пока воздержимся от выводов о том, как именно может работать предполагаемый «центральный регулятор». Первоначальные результаты обрисовали некоторые перспективные направления исследований, которые будут продвигаться по мере совершенствования технологии визуализации и стимуляции мозга. При этом в дальнейшие исследования регуляции выносливости уже вовлечены другие области мозга: префронтальная кора[395] (которая, похоже, испытывает недостаток кислорода по мере приближения физического истощения) и передняя поясная (тесно связанная с восприятием усилия). Для Кая Лутца, чьи исследования ЭЭГ четко указали на островковую кору, все эти направления не исключают друг друга. Он рассматривает мотивацию, усилие и боль как отдельные, но взаимосвязанные факторы, влияющие на выносливость через отдельные «циклы обработки» между разными областями мозга. В конце концов, самый однозначный вывод из исследований Приори и Окано — простое, но не менее мощное доказательство следующего принципа: когда дело доходит до манипулирования мозгом для повышения выносливости, что-то, так или иначе, кажется, работает. И этого, что неудивительно, оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание спортивного мира.

«Если я правильно посчитал, сейчас к моему организму прикреплено по меньшей мере 17 устройств, — сказал Джесси Томас, триатлет, выступающий на длинные дистанции, прилетевший для участия в проекте Red Bull из Орегона. — И это не считая того, что на голове: там еще 30 проводов». Томаса окружила толпа ученых и техников, готовящих его к очередной серии тестов на максимальную физическую нагрузку, кульминацией которых должна была стать четырехкилометровая гонка на велотренажере на время в полную силу. В дополнение к стимуляции мозга научная команда Red Bull собрала ошеломляющее количество данных — от образцов крови и мочи до мозговых волн, углов расположения ног и уровня насыщения кислородом мышечных клеток. «Если представить себе, что ты паришь над всем этим и смотришь вниз, получится забавно, — признал Томас. — Как так вышло?»

Red Bull везде сопровождает дух экстремальных приключений и стремление преодолеть границы; это относится и к их высокоэффективной исследовательской программе, и к рекламе со спортсменами (и всё это, конечно, переплетено). Рекордный прыжок Феликса Баумгартнера с парашютом из стратосферы, в котором он достиг сверхзвуковой скорости 1342,03 км/ч (833,9 мили в час), был прекрасной иллюстрацией того, как компания любит смешивать трюки и науку. Кроме того, стало уже традицией собирать вместе лучших представителей разных видов спорта и мотивировать их к занятиям чем-то новым. Например, отправлять серферов, лыжников и сноубордистов на Гавайи, чтобы они учились там фридайвингу и навыкам задержки дыхания. Точно так же лагерь стимуляции мозга был одинаково нацелен и на научные открытия, и на то, чтобы убедить спортсменов, что они способны на большее, чем им кажется.

Однако австралийские нейробиологи Эдвардс и Путрино были полны решимости воспользоваться возможностью собрать уникальные данные и при этом подчеркнуть связь между спортивными тренировками и физической реабилитацией при травмах головного и спинного мозга; именно это составляет основной предмет их исследовательского интереса. «Реабилитация и высокоинтенсивные тренировки не настолько разные, как обычно считается, — сказал Путрино. — И высококлассный спортсмен, и пациент, борющийся с синдромом “запертого человека[396]”, имеет дело с одними и теми же ограничениями мышечной усталости». Исследование использования tDCS для помощи в длительном и трудном процессе обучения ходьбе парализованных пациентов было частично спровоцировано исследованием стимуляции моторной коры, проведенным Приори в 2007 году. Эдвардс и Путрино решили опробовать аналогичный протокол на спортсменах. «Наш мозг посылает сигналы мышцам, когда мы устаем; они становятся всё слабее, — объяснил Путрино. — Мозг делает выбор. Но его мнение не всегда верное».

Одним из ключевых моментов эксперимента было то, что лишь в половине случаев спортсмены получали реальную стимуляцию мозга. В течение четырех дней они участвовали в шести четырехкилометровых заездах сначала в контролируемой лабораторной среде в штаб-квартире Red Bull, а затем на велодроме. Перед каждым заездом спортсмены проходили все процедуры, но в половине случаев ток отключался через минуту. Для демонстрации эксперимента Эдвардс надел на меня неопреновую шапочку с восемью электродами и увеличил ток. Я на мгновение ощутил, как тысячи очень маленьких муравьев поползли по моей голове, но ощущение было слабым и быстро исчезло. Вскоре я уже не мог точно определить, включен ток или выключен (даже после того, как я снял шапочку, мне продолжало казаться, что я чувствую муравьев). Таким образом, в каждом конкретном заезде спортсмены не знали, шел ли в мозг ток или нет. Теоретически это мог определить только секундомер.

В марте 2016 года тяжелый форвард баскетбольной команды Golden State Warriors Джеймс Майкл Макаду[397] опубликовал в Twitter свою фотографию в спортзале, где он щеголял парой изящных наушников. На картинке не было видно встроенные в дугу, соединяющую наушники, небольшие площадки с миниатюрными пластиковыми шипами. Те мягко давили на череп и посылали в мозг электрические импульсы. Наушники, представленные стартап-компанией Halo Neuroscience из Кремниевой долины, обещали «ускорить прирост силы, увеличить взрывную силу мышц и ловкость» с помощью запатентованной методики «нейрозаправка» (neuropriming) — слегка модифицированной версии tDCS. «Спасибо @HaloNeuro, что дали их попробовать мне и моей команде, — написал Макаду в Twitter, — с нетерпением жду результатов!»

Баскетбольный сезон был в разгаре, и Warriors с небывалой легкостью обыгрывали соперников, установив даже новый рекорд регулярного сезона — 73 победы и всего 9 поражений. Никто не приписывал этот успех наушникам Halo с технологией tDCS (с которыми, как подтвердил тренер команды, экспериментировало неопределенное количество игроков), но высокотехнологичное устройство вписывалось в техноутопическую сюжетную линию команды. С тех пор как в 2010 году тогдашнюю корявую франшизу Warriors купила группа венчурных капиталистов из Кремниевой долины, они приобрели репутацию «технологичной команды», следуя занудному числовому подходу венчурных инвесторов Сэнд-Хилл-роуд. Warriors охотно применяли и более ранние технологии, начиная от «интеллектуальных масок для сна», помогающих при смене часовых поясов, и заканчивая надетыми на тело датчиками, которые определяют давление на колени и лодыжки. Теперь они были одними из первых, кто попробовал стимуляцию мозга, — и, как не могли не заметить их соперники (не говоря уже о болельщиках и спортсменах-любителях), выиграли много матчей.

Halo в 2013 году основали Дэниел Чао и Брет Уингиер, которые ранее работали в другой компании, использовавшей иную технологию для стимуляции мозга с целью лечения эпилепсии. Предложенные ими наушники работают примерно так же, как методы, применяемые Red Bull к велосипедистам (и не случайно Энди Уолш — директор компании Red Bull, отвечающий за спорт высших достижений, — состоит в списках консультантов на сайте Halo): электроды расположены так, чтобы пропускать ток через моторную кору. При этом пользователь может менять настройки так, чтобы сосредоточиться на областях мозга, связанных с мышцами либо верхней части организма, либо нижней, либо обеих, в зависимости от предполагаемой активности. Компания утверждает, что нужно надеть наушники на 20 минут во время разминки, активировать их с помощью соответствующего приложения, и мозг научится подавать «более сильные и синхронные» сигналы мышцам.

Исследования Приори и Окано вызвали всплеск интереса к tDCS для спорта, но дальнейшие результаты были неоднозначными. В начале 2017 года изучающая выносливость исследовательская группа из Кентского университета во главе с Алексисом Може проанализировала имеющуюся литературу о влиянии tDCS на выносливость[398] (которую они определили как непрерывную физическую нагрузку продолжительностью более 75 секунд). Из обнаруженных ими исследований десять были опубликованы не ранее 2013 года, а использованные в них протоколы поражали разнообразием: различное время стимуляции, разный ток, размещение электродов, упражнения и т. д. Восемь из двенадцати найденных исследований показали улучшение результатов, четыре не дали никаких изменений. Компания Halo провела свои неопубликованные экспериментальные исследования, в том числе с лыжной сборной США. Исследователи заявили о невероятных улучшениях движущей силы лыжников-прыгунов после многократного использования стимуляции на тренировках, но отсутствовала должным образом замаскированная контрольная группа, к которой применялось плацебо. Компания заявляет о намерении предоставить исследования рецензируемым журналам, но в первоначальной стратегии опиралась на знакомый сценарий Кремниевой долины, распространяя устройство среди известных спортсменов — таких как Макаду — и надеясь на сарафанное радио.

Поэтому трудно вынести обоснованное суждение о наушниках Halo. Когда я писал о них для журнала New Yorker, то пришел к выводу, что в худшем случае они функционируют как технологическое плацебо. Гаджет имеет под собой реальную (хотя и спорную) научную базу, а все его достоинства предположительно живут в вашей голове. Как раз в это время Golden State Warriors пытались завоевать второй подряд титул чемпиона НБА, однако проиграли Cleveland Cavaliers Леброна Джеймса. Но когда мне позвонили из Halo и предложили на пробу пару наушников на месяц, я, несмотря на свою давнюю нелюбовь к субъективным обзорам новых продуктов, согласился. Подключив к себе GPS-часы, монитор сердечного ритма и высокотехнологичный многоосевой акселерометр для анализа параметров шага, я решил, что смогу определить, оказывает ли стимуляция мозга какое-либо заметное влияние на мой бег.

Поясню: будучи журналистом, освещающим спортивную науку и технику, я почти ежедневно получаю предложения попробовать новые продукты — начиная от энергетических батончиков с вкусными названиями и заканчивая безумно сложными электронными футболками / беговыми тренерами / анализаторами шага. Я всегда отказываюсь, потому что моя цель — писать о том, работают ли вещи, а не о том, нравятся ли они лично мне; первая задача решается легче, если у меня нет четкого мнения по второму вопросу. Мне нужны данные, а не чувства. Поэтому согласие на испытание наушников Halo было для меня серьезным отступлением от собственных принципов, следствием необычайно сильного интереса к идее стимуляции мозга. Меня пленила перспектива просто и безболезненно мобилизовать скрытые резервы выносливости организма, всего-навсего пропустив несколько электронов через тщательно выбранную область мозга. Это было похоже на кульминацию поисков, длившихся более двух десятилетий, начиная с той ночи в Шербруке, когда недоразумение каким-то образом раскрыло мой потенциал бегуна на 1500 м.

Только это было не совсем безболезненно. Наушники идут в комплекте с тремя электродными подушечками — каждая с 24 маленькими шипами из пеноматериала, — которые нужно замачивать в физиологическом растворе перед каждым использованием, чтобы обеспечить хороший электрический контакт с головой. И чтобы этого контакта добиться, мне приходилось так сильно продавливать наушниками закаленную суровым канадским климатом кожу моей лысой головы, что вокруг макушки образовались глубокие отметины. Иногда мне вообще не удавалось добиться включения зеленого огонька, сигнализирующего об установке контакта, а когда получалось, включение тока вызывало сильное жжение даже на самых низких режимах. В тех редких случаях, когда удавалось выдержать 20 минут «нейрозаправки», мне становилось так плохо и неприятно, что я чувствовал себя еще хуже, чем в момент, когда наконец-то выходил на пробежку. Это именно тот субъективный опыт, который не говорит нам о том, работает ли техника. Но я был рад, что не потратил на наушники 750 долларов.

Что же произойдет, если окажется, что стимуляция мозга и правда работает? Я спросил Александра Окано о последствиях его исследований, и он признал, что, очевидно, она будет считаться допингом для мозга. По его словам, метод приведет к «преимуществам, сравнимым с использованием наркотиков». И «нет никакого известного способа достоверно определить, подвергался ли человек стимуляции мозга в последнее время». Считается, что риски tDCS минимальны (хотя некоторые ученые указывают на отсутствие долгосрочных исследований, особенно на развивающийся мозг молодых людей), но об этике вопроса стимуляции мозга наверняка еще будет масса дискуссий. Лично я нутром чую, что антидопинговое законодательство запретит этот метод, прежде чем он получит широкое распространение, просто потому, что мне неловко представить себя шестнадцатилетним подростком, отчаянно стремящимся к любому спортивному преимуществу и играющим с электродами на голове. Но я понимаю, что другие могут не согласиться с запретом на явно безопасный[399] и неинвазивный способ повышения результатов.

Для таких ученых, как Алексис Може, метод tDCS интересен скорее как исследовательский инструмент, чем как возможная помощь в соревнованиях. Точно так же в своих ранних исследованиях он использовал обезболивающее для повышения выносливости, чтобы продемонстрировать важную роль боли. Метод tDCS представляется беспрецедентным инструментом для исследования роли различных ощущений и областей мозга в регуляции выносливости. И на практическом уровне самое последнее исследование Може намекает на потенциальный методологический прорыв, а также пытается дать объяснение нынешнего хаоса кажущихся противоречивыми результатов. В большинстве исследований tDCS оба электрода помещаются на череп, и вы повышаете возбудимость нейронов под отрицательным электродом, но подавляете под положительным. Таким образом, преимущества, которые дает один электрод, может отнять другой, в зависимости от того, где именно он размещен. В качестве альтернативы Може поместил положительный электрод на плечо вместо черепа[400], одновременно стимулируя моторную кору. Результаты сразу обнадежили: снижение воспринимаемого усилия сопровождалось 23%-ным увеличением времени до отказа на велосипеде с плечевым электродом по сравнению с отсутствием изменений в обоих параметрах, когда оба электрода находились на черепе.

Однако перевод лабораторных исследований в условия реальных соревнований остается серьезным препятствием. Об этом я подумал на четвертый день пребывания в Калифорнии, когда велосипедисты Red Bull, сопровождаемые свитой ученых, направились на велотрек StubHub для заключительного раунда испытаний. Вдали от контролируемой среды лаборатории и бесполезных велотренажеров было легче связать сухие клинические разборы «максимального произвольного сокращения» и «провала задания» с запутанной реальностью соревнований, где отсутствовали какие-либо опоры. В первом четырехкилометровом заезде на время лучший результат — 5:20 — показал Тим Джонсон, чемпион по велокроссу. Джесси Томас, триатлет на сверхдальних дистанциях, отстал от него всего на две секунды. Несколько часов спустя, после очередного раунда стимуляции мозга, Томасу удалось сократить свое время до 5:10, а затем он стоял у полотна трека, подбадривая Джонсона в его попытке вернуть себе трон и наблюдая, как колеса соперника идеально ровно идут по контуру крутых виражей трека.

Когда Джонсон финишировал, секундомеры остановились на 5:17. «Я его догнал?» — гонщик тяжело дышал, когда через мгновение вернулся к финишной черте. Томас рассмеялся, наслаждаясь своим триумфом: «Это первое, что я спросил, когда закончил. Мы мыслим одинаково». Он оглядел расставленное на участке оборудование стоимостью в сотни тысяч долларов, ноутбуки и передатчики, датчики и провода, торчащие из его велосипедных шорт. «Можно возиться со всем этим барахлом, но всё сводится к тому, что два парня пытаются обогнать друг друга на велосипедах».

С тех пор я много думал о стимуляции мозга: о ее потенциале как инструмента исследования, ее поспешной и (по крайней мере в том, что касается моего черепа) преждевременной коммерциализации, ее вероятном влиянии на приемлемые границы спортивного самосовершенствования. При этом из моей головы не выходили комментарии Томаса. Ведь на следующее утро после его дуэли с Джонсоном, прежде чем отправиться в аэропорт, я загнал в угол одного из ученых и попросил взглянуть на протокол рандомизации. Оказалось, в каждой из двух гонок победитель получал фальшивую стимуляцию, а проигравший — настоящую. Нельзя сделать выводов о том, «работает» ли tDCS, из одного такого случая, но это было похоже на ведро холодной воды, выплеснутое на горячее поле обсуждений.

Может быть, подумал я, электроды тут ни при чем? С точки зрения Red Bull, цель объединения спортсменов в подобных лагерях — будь то стимуляция мозга или тренировки с задержкой дыхания — в том, чтобы показать участникам, что они способны на большее, чем себе представляют. Стимуляция мозга может оказаться или не оказаться эффективным способом раскрытия резервов, но спортсмены почти наверняка вернулись из лагеря, убежденные, что эти резервы существуют. В конце концов, когда дело доходит до двух парней на велосипеде, возможно, это и есть настоящее секретное оружие: вера в то, что у вас есть еще одна передача.

Глава 13. Убеждение

Вечер перед забегом Cherry Blossom 10-Mile Run[401] в 2003 году я провел, размышляя над списком сильнейших участников. В списке мужчин было более двадцати имен, большинство из них — кенийцы. Все они претендовали на денежный приз в размере 30 000 долларов, щедро предоставленный хозяином мегагонки, почтенным городом Вашингтоном. До этого я много участвовал в забегах на стадионе и в кроссах, но сейчас готовился сделать первую серьезную попытку попробовать на вкус мир, где крутятся большие деньги, — забеги на шоссе. Первые двенадцать финишеров получали свою долю, и, дочитав список имен до конца, а потом поискав в интернете описание их побед, я предположил, что окажусь в довольно щекотливом положении.

На следующее утро я в компании пятнадцати тысяч бегунов стартовал с усаженной цветущими деревьями Национальной аллеи. Элита быстро оторвалась, оставив позади толпу, но настоящая борьба еще не началась. Первые три километра все ждали и присматривались, укорачивая шаг и прислушиваясь к шумному дыханию соперников. В конце концов кенийцы Джон Корир и Ройбен Черуйот, которые по очереди выигрывали предыдущие три Cherry Blossom, вырвались вперед. Темп нарастал, плотная группа бегунов создавала всё большее нервное напряжение: началась настоящая гонка.

В определенном смысле каждый шаг на дистанции во время соревнований требует микрорешения: нужно ли ускориться? Или замедлиться? Или сохранить текущий темп? Однако одни решения более значимы, другие менее. Когда Корир и Черуйот превратились практически в точки, оставив позади горстку преследователей, мне нужно было решить, как быстро бежать. Я не думал ни о темпе, ни о времени. За последние десять лет я достаточно побегал по лезвию ножа, чтобы научиться нутром чуять: вот этот темп выдержу, а этот нет. Я был в лучшей форме и, честно говоря, хотел денег. При этом я организован и практичен. Когда окружающие меня бегуны внезапно перешли на темп, который мне казался почти спринтом, я начал равномерно ускоряться, надеясь выйти на тот максимальный темп, который я смог бы поддерживать оставшиеся 13 км. Вскоре все двадцать пять бегунов в лидирующей группе удалились на приличное расстояние. Однако я не терял надежды увидеть еще раз кого-нибудь из них.

В моей памяти до сих пор живы воспоминания о второй половине дистанции: трепет сродни тому, что испытываешь на охоте, когда я одного за другим стал нагонять и обгонять отставших. Некоторые довольно сильно упирались, другие еле бежали. Можно было практически разглядеть метафорическое облако черного дыма, клубящееся над их перегретыми двигателями. Ближе к финишу я догнал кенийца Саймона Роно, который несколькими годами ранее победил со вторым в истории забега результатом, и переместился на двенадцатое место. Я выиграл деньги! Когда до финиша оставалось несколько сотен метров, мои стоявшие на обочине друзья с криками и улюлюканьем показали на другого плетущегося к финишу кенийского бегуна. Опустив голову и бросившись в атаку, я обошел его перед самым финишем, и моя доля увеличилась с 200 до 250 долларов.

Я потом долгие годы хвастался этой историей, считая ее скромным триумфом собственной проницательности. Умение рассчитать темп, знание своих пределов и способность бежать, не выходя за них, позволили мне победить половину элитных бегунов. Остальные, как я полагал, были просто быстрее меня, я бы не обогнал их ни при каких обстоятельствах. И уже почти десять лет спустя, пробежав много похожих забегов, я наконец начал сомневаться в том, чем так гордился.

В ночь перед марафоном в Торонто в 2011 году Рейд Кулсит лежал на кровати в гостинице, уперевшись ногами в изголовье; сна не было ни в одном глазу[402]. На следующее утро на аллее вдоль озера, где сейчас завывал сильный ветер, ему предстояло выполнить квалификационный норматив для участия в лондонской Олимпиаде. Шестеренки мозга беспокойно вращались, просчитывая арифметику временных отрезков на километр при разных темпах и разных сценариях гонок: 2:11:29, чтобы пройти квалификацию; 2:10:09, или 3:05 на километр, чтобы побить канадский рекорд Джерома Дрейтона, продержавшийся 36 лет. На тренировках он вдалбливал этот темп в свой мозг и приучал к нему ноги, а в итоге научился держать его автоматически.

Так же как и в забеге Cherry Blossom, в группе лидеров в основном были бегуны из Восточной Африки — по большей части из Кении и Эфиопии, — и они должны будут бежать на несколько минут быстрее рекорда Дрейтона. Но они ничего не значили для Кулсита. Его единственным соперником, будь то с точки зрения исполнения олимпийской мечты или получения бонуса в размере 36 000 долларов за побитый рекорд, был секундомер.

Но что-то не давало ему покоя. Наконец он вытащил наушники, вылез из кровати и спустился в бар гостиницы, где пил пиво его тренер Дэйв Скотт-Томас, с которым он работал много лет. «Я хочу завтра бежать с лидерами, — сказал Кулсит. — И нужно, чтобы ты сказал мне: безумство это или нет». Скотт-Томас тренировал Кулсита с 1998 года, помогая ему постепенно продвинуться от заурядного любителя, взятого в университетскую команду «для массовки», до бегуна мирового класса. Фундаментом отношений между тренером и спортсменом стали методика планирования и реалистичное целеполагание. Кулсит казался нерешительным, но Скотт-Томас почувствовал, что за этим скрывается кровью заработанная уверенность. «А почему бы и нет? — сказал он, кивая. — Вперед!» Внезапно выбросив из головы месяцы планирования, Кулсит поднялся в номер, заполз обратно в постель и за несколько минут мирно заснул.

На следующее утро тысячи бегунов рванули через стартовую линию и побежали по Университетской авеню. Забег, как обычно, начался оживленно: будто лава хлынула из давно потухшего вулкана. Я высунулся из окна автобуса для прессы, ехавшего в 40 или 50 м впереди участников, наблюдая, как первые бегуны начали объединяться в группы: впереди спортсмены из Восточной Африки, затем олимпийские надежды Канады, следом лучшие среди женщин, дальше лучшие региональные бегуны и т. д. Километры летели один за другим, и в какой-то момент мы начали обмениваться озадаченными взглядами с другими репортерами и удивленно поднимать брови. Группа лидеров из одиннадцати человек по форме напоминала неровный наконечник стрелы поперек дороги. Десять из них были выходцами из Кении и Эфиопии, но в глубине группы отчетливо виднелась копна густых рыжих волос. Когда бегуны пронеслись мимо отметки «5 км», Кулсит взглянул на часы, нажал кнопку и побежал дальше вместе с лидерами. Мы поняли: быстрый старт не был ошибкой, Кулсит отказался от тщательно составленного плана, о котором рассказал на пресс-конференции за несколько дней до гонки, и бежал, чтобы выиграть.

К этому времени я уже привык к тому, как обычно проходили шоссейные забеги: впереди атакующие камикадзе из Восточной Африки, за ними — осторожные и хладнокровные участники из Северной Америки. Я предположил, что эти различия — если, конечно, делать широкое, но не универсальное обобщение — можно отнести к простой экономике. Однажды я общался с бегуном, в прошлом чернорабочим, по имени Джозеф Ндериту[403], который рассказал мне о своем первом опыте участия в забегах в Северной Америке, когда он вернулся домой с 600 долларами в кармане. На эти деньги можно было купить двух телят. На следующий год, после еще более удачного сезона, он купил небольшой участок земли за 2500 долларов, построил пятикомнатный дом и приобрел еще одну корову. «Первую дойную корову в моей семье», — сказал он мне гордо. Для человека вроде меня победой в забеге (где призовой фонд полагался первым пяти) считалось даже шестое место, если удавалось улучшить личный рекорд. Для Ндериту самореализация была плохой заменой наличности.

Но для тех, кто провел достаточно времени в Кении и познакомился там с легионами начинающих бегунов, это объяснение не отражает всей правды. Кулсит, например, регулярно проводил несколько месяцев в году в Кении, тренируясь с местными жителями в условиях разреженного горного воздуха. Даже на тренировках, где спортсмены не получали ничего, кроме гордости, он заметил, что менталитет кенийских и западных бегунов заметно различается[404]. Кенийские новички просто бежали с лидерами — часто международными чемпионами — как можно дольше, а затем, когда уже не могли за ними угнаться, отставали и бежали трусцой. Кулсит и остальные иностранцы, напротив, поддерживали равномерный темп, который смогут выдержать до конца. В какой-то момент он позвал друзей посмотреть знаменитую еженедельную тренировку — фартлек[405] в горах в районе Итена. Мимо зрителей, подняв облако красной пыли с грунтовой дороги, пронеслись более двухсот бегунов, и около трети из них выбыли еще до середины дистанции.

Послушав множество подобных историй, я наконец начал обдумывать очевидный вопрос: результаты кенийских бегунов позволяют предполагать, что есть смысл подражать им, а не высмеивать. В конце концов, изначально поклоняясь идее «размеренного темпа», мы ограничиваем себя. Если вы пробежали гонку в идеально ровном темпе, это означает, что в первые ее минуты вы приняли разумное решение о том, в каком темпе закончите дистанцию. У вас нет возможности удивить себя неожиданно хорошим результатом: вы изначально установили себе потолок в тот момент, когда услышали выстрел стартового пистолета. Поэтому такой подход может дать в среднем лучшие результаты, но менее вероятно, что он приведет к колоссальному скачку: невероятно быстрому (или медленному) результату.

Оглядываясь назад на свой результат в гонке Cherry Blossom, я понимаю, что обогнал лучших из лучших, таких как Саймон Роно — бывший чемпион, который никогда бы не проиграл мне, если бы придерживался более консервативного стиля. При этом я проиграл значительно менее великим спортсменам — например, другому кенийцу Фрэнсису Кому, который обычно выступал примерно на том же уровне, что и я. Отличие истории выступлений Кому от моих в том, что он время от времени превосходил себя, как в тот день в Вашингтоне, когда опередил меня на полторы минуты. И за это надо благодарить его агрессивную манеру бега. Вместо стройного ряда неплохих результатов, среди, прямо скажем, так себе забегов выделяются несколько выдающихся. И когда я размышлял о беге, мне показалось, что такая динамика неплоха. Казалось, что Кулсит на марафоне в Торонто в то ветреное утро 2011 года вел себя именно так: лидеры прошли половину дистанции, в темпе, предполагавшем время на финише 2:08, что было более чем на две минуты быстрее канадского рекорда и почти на три с половиной минуты быстрее лучшего результата Кулсита. Однако канадец при этом не отставал.

Допустим, дело не только в деньгах. Откуда взялась эта манера бега у кенийцев? Режиссер и бывший классный бегун Майкл Дель Монте во время съемок документального фильма «Преодолевший границы» (Transcend) — о карьере ставшего политиком марафонца Уэсли Корира — провел несколько месяцев в самом сердце кенийского бегового сообщества. И, по его словам, всё сводится к уверенности. Даже самый скромный кенийский бегун, как заметил режиссер, просыпается каждое утро с твердой уверенностью, что сегодня наконец его день. Они бегут с лидерами, поскольку уверены, что могут обогнать их. Если суровая реальность доказывает, что это не так, они собираются с силами и делают еще одну попытку на следующий день. И эта уверенность, подкрепленная многолетними победами поколений кенийских бегунов на мировой арене, программирует будущее и становится самосбывающимся пророчеством.

Для спортивных ученых в академической среде плацебо — ругательство. Эффект плацебо искажает результаты их экспериментов и позволяет шарлатанам разбогатеть, торгуя пустышками, никак не влияющими на производительность. Но для тех, кто работает с элитными спортсменами в реальных условиях, картина иная. В 2013 году физиологи из Австралийского института спорта Шона Хэлсон и Дэвид Мартин[406] написали статью в журнал International Journal of Sports Physiology and Performance, где аргументировали различие между плацебо и «эффектом веры» — ценными средствами повышения производительности спортсмена, которые стоит вводить и использовать, а не подавлять. В конце концов, если метафорическая «таблетка глюкозы» делает вас быстрее и позволяет выиграть гонку, кого волнует, что всё у вас в голове?

На самом деле, как утверждали Хэлсон и Мартин, граница между «настоящими» эргогеническими (повышающими производительность) средствами и «поддельным» эффектом веры гораздо более размыта, чем осознаёт большинство, даже ученые. Они процитировали наблюдение спортивного ученого Трента Стеллингверффа, тренирующего спортсменов, в том числе и свою жену Хилари — участницу забегов на 1500 м на двух летних Олимпиадах. На конференции в 2013 году Стеллингверфф отметил широкий спектр добавок и тренировочных методов, дающих улучшение результата на 1–3%, — от кофеина до свекольного сока и тренировок на высоте. Теоретически при сочетании всех этих подходов можно подготовить непобедимого бегуна, но на практике исследования, где используются несколько методов, применяемых элитными спортсменами, как правило, показывают общее улучшение на… 1–3%. Если 1 + 1 + 1 = 1, значит, различные «проверенные» средства в сочетании, по крайней мере частично, действуют на одну и ту же цель: мозг.

Стеллингверфф подчеркивает, что это не аргумент в пользу «таблеток глюкозы». «Для меня плацебо — прямой обман, поскольку спортсмену дают инертное вещество и утверждают, будто это что-то другое. Я никогда этого не делал, разве что в исследованиях». При этом использование эффекта веры не предполагает обмана. Скорее, это средство способствует «очень стратегически и медленно развивающемуся максимальному доверию, убеждению и получению конкретных результатов для спортсменов и тренеров». По его словам, в идеальном сценарии вы предлагаете советы с подтвержденными фактами физиологическими преимуществами, не забывая о том, что «слова, которые вы выбираете, количество предоставляемой вам информации и то, как вы это описываете, определяют конечное влияние этого вмешательства на результат».

Рассмотрим предполагаемые преимущества ледяной ванны после тренировки[407], которая, по мнению некоторых специалистов, предотвращает воспаление и ускоряет восстановление мышц. Спортсмены всех уровней клянутся, что так и есть. Исследователи тем временем опубликовали сотни статей, описывающих эффекты ледяных ванн, с результатами, которые в лучшем случае неоднозначны. Если вы будете опрашивать спортсменов, насколько сильно у них болят мышцы на следующий день после тренировки, то по результатам можно сказать, что ледяные ванны, судя по всему, помогают. Если же вы изучите анализы крови, чтобы найти объективные признаки снижения мышечного повреждения, то доказательств будет уже не так много.

Конечно, трудно провести «плацебо-контролируемое» исследование влияния ледяной ванны[408], поскольку нельзя имитировать процесс погружения в ледяную воду. Но специалисты из австралийского Университета Виктории в исследовании 2014 года нашли способ обойти эту проблему. Они сравнивали эффект погружения после велотренировки на 15 минут в холодную воду, теплую или теплую с добавлением специального «восстановительного масла». «Масло добавляли в воду на глазах у участников исследования, — вспоминает ведущий автор Дэвид Бишоп, — и мы дали спортсменам яркую выжимку выдуманных исследований о научно доказанных преимуществах “восстановительных масел”».

В следующие два дня исследователи проверяли силу мышц ног своих подопечных; это самый важный результат восстановления. Конечно, эффект ледяной ванны значительно превосходил эффект теплой в течение всего двухдневного периода восстановления. Однако масло было не хуже, а возможно, и немного лучше ледяной ванны, хотя на самом деле это было жидкое мыло «Нежное очищение кожи Cetaphil». Можно подумать, этот факт развенчивает ценность ледяных ванн, за исключением того, что спортсмены, принимающие ледяные ванны и ванны с маслом, и правда казались сильнее в течение двух дней после тренировки. Как и Стеллингверфф, Бишоп рассматривает «эффект веры» как необходимый инструмент для тренеров и спортивных ученых. Уловка с жидким мылом не продлится долго (в конце концов спортсмены начнут замечать, как нехарактерно приятно пахнут их товарищи по команде). Ледяные ванны, играющие правдоподобную физиологическую роль в борьбе с воспалением, можно рекомендовать с чистой совестью.

Если вам кажется, что всё это рационализированный самообман и нечто подобное можно услышать от какого-нибудь торгующего зельями гуру альтернативной медицины, будьте уверены: я с вами. Я написал десятки статей об исследованиях ледяной ванны и до сих пор не знаю, как правильно к этому относиться. Сейчас мое мнение таково: если вы любите ледяные ванны и чувствуете, что они помогают вам, нужно их принимать. Если они вам не нравятся или вы их не пробовали, нет веских причин начинать. Гораздо резче я отношусь к криосаунам — небольшим комнаткам, где на несколько минут вы погружаетесь в облако переохлажденных паров азота. Неоднозначность в исследовании сходна, но тратить десятки тысяч долларов на плацебо кажется мне менее оправданным, хотя я признаю противоречивость своей позиции.

Стоит отметить еще одну особенность подобных исследований: плацебо может давать измеримые биохимические изменения. Пример[409] приведен в исследовании 1978 года, проведенном Калифорнийским университетом в Сан-Франциско, где участвовали люди, восстанавливающиеся после стоматологической операции. Пациентам для блокировки боли вводили внутривенно сильнодействующее средство или обычный физиологический раствор. Как и ожидалось, в плацебо-группе[410] наблюдалось снижение боли, хотя ее участники получали подсоленную воду. Затем исследователи добавили препарат «Налоксон», который противодействует передозировке наркотиков, блокируя опиоидные рецепторы организма. Это тут же отключило болеутоляющее действие физиологического раствора; возможно, что его болеутоляющая сила была результатом всплеска эндорфинов.

И дело не только в эндорфинах: дальнейшие исследования показали много различных сигнальных путей, запускающихся с помощью плацебо, включая выброс эндоканнабиноидов и работу иммунной системы. Координирует все эти реакции система предвкушения и поощрения мозга, которая зависит от нейротрансмиттера дофамина. Существует ген COMT (координирующий катехол-О-метилтрансферазу), который влияет на то, сколько дофамина доступно в префронтальной коре мозга. В зависимости от версии этого гена, у одних людей в три-четыре раза больше дофамина, чем у других. Исследователи, принимавшие участие в программе изучения плацебо от Гарвардской медицинской школы, используя фиктивное иглоукалывание для лечения синдрома раздраженного кишечника[411], обнаружили, что люди с версией этого гена, обусловливающей более высокий уровень дофамина, гораздо более склонны сильно реагировать на плацебо. Это еще одно доказательство того, что люди, действительно реагирующие на него, не просто воображают себе этот эффект.

Но какое всё это имеет отношение к пределам выносливости? Если вы действительно верите, будто что-то поможет вам бежать быстрее, часто так и случается. Крис Биди, исследователь из Кентерберийского университета Крайстчерч в Великобритании, изучающий плацебо в спорте, однажды заставил группу велосипедистов пройти серию десятикилометровых заездов на время. Испытуемым сказали, что они будут получать разные дозы кофеина перед каждым заездом, но дозу им не называли. Как и ожидалось, велосипедисты ехали на 1,3% быстрее[412], когда думали, что получили умеренную дозу, на 3,1% быстрее после якобы высокой дозы и на 1,4% медленнее, когда думали, что получили плацебо. На самом деле все таблетки были плацебо. Повышение производительности и связанные с этим изменения в ощущении боли и воспринимаемом усилии во время заездов полностью зависели от их ожиданий.

Подобные эффекты убеждения также проявляются без таблеток. Например, опросы показали, что чем выше у вас интерес к спорту, тем более вы суеверны. Заинтригованный рассказами о суеверных суперспортсменах (таких как Майкл Джордан, который на протяжении всей своей профессиональной карьеры носил под униформой старые студенческие шорты), немецкий исследователь Линн Дамиш из Кельнского университета решила проверить, действительно ли работают подобные талисманы[413]. Проводя исследование, она обнаружила, что даже простая фраза: «Вот тебе мяч. Он всегда приносит удачу» — повысила эффективность игры в гольф на 33% по сравнению с теми, кому сказали: «Вот обычный мяч, им тут все играют». В других заданиях испытуемые, у которых были талисманы, изначально ставили более высокие цели и до того, как опустить руки, работали усерднее. Это свидетельствует о том, что явление, которое психологи называют самоэффективностью, или верой в собственную компетентность и успех, изменило поведение участников исследования, включив механизмы самореализации, как в случае с агрессивной тактикой бега у кенийских бегунов.

Так что уверенность в себе помогает работать усерднее, но иногда она действует не так прямо. Если уверить бегунов, что они выглядят расслабленными[414], они сжигают значительно меньше энергии, чтобы поддерживать тот же темп. Если после игры разбирать с регбистами матч[415], фокусируясь на том, что они сделали правильно, а не на ошибках, эффект держится на неделю дольше, поскольку у участников группы с положительной обратной связью выше уровень тестостерона и они лучше работают в следующей игре. Даже совершая доброе дело[416] — или представляя себя творящим добро, — вы можете повысить свою выносливость, укрепив чувство собственной значимости: в исследовании, где участники жертвовали доллар на благотворительность, они смогли удерживать гирю весом 2,5 кг на 20% дольше. Тревогу вызывает тот факт, что, когда они воображали себя совершающими зло, сил у них прибавлялось больше. Это подтверждает теорию, давно обсуждаемую на посвященных бегу онлайн-ресурсах: высокий результат на дистанции 800 м подпитывается «чистой ненавистью»[417], [418].

Это не значит, что перед следующей гонкой вам нужно ограбить магазин. Большинство примеров сами по себе не более чем дешевые трюки. Но если посмотреть издалека, становится видна более масштабная схема. Когда я был в гостях у Тима Ноукса в Кейптауне, я спросил его: а что его теория о роли мозга в выносливости может рассказать нам о тренировках? Если есть «центральный регулятор», можно ли его натренировать? Он мне в ответ рассказал историю из жизни. Когда Ноукс был гребцом в команде южноафриканских университетов в начале 1970-х, экипаж регулярно делал упражнение, выполняя шесть заездов по 500 м с максимальным усилием. «Однажды мы сделали шестой заезд и уже развернулись, чтобы грести обратно к эллингу, где хранились лодки, и тут тренер говорит: “Нет, давайте снова на старт. Еще один заезд”. И мы прошли еще 500 м. Тогда он снова велел нам возвращаться. И мы сделали еще четыре таких заезда. И знаете, никто из нас бы не поверил, что мы можем это сделать, если бы нас спросили перед той тренировкой». Этот урок, по воспоминаниям ученого, застрял в его голове, и он его вспоминал сначала как спортсмен, а затем как ученый: «В какой-то момент вы должны научить спортсменов, что они могут сделать больше, чем себе представляют».

Это очень похоже на то, как однажды описал «абсолютную, без сомнения, лучшую в мире беговую тренировку, которую вы можете себе устроить» бывший победитель Бостонского марафона и давний редактор World Runner Амби Берфут[419]. Он рассказывал об исследовании Йельского университета, в котором у участников снизился уровень гормонов аппетита после напитка, поданного как «вкуснейший» высококалорийный молочный коктейль. Но он остался прежним, когда группа выпила «правильный» низкокалорийный коктейль, хотя эти два напитка были идентичны. Берфут пришел к выводу, что организмом управляет мозг, и в результате составил свою супертренировку: сначала спортсмен должен пять раз пробежать милю (1,6 км) в максимально возможном темпе, а затем по указанию тренера — еще одну в том же темпе. «После такой тренировки вы навсегда усвоите, что способны сделать гораздо больше, чем думаете, — писал он. — Это самый важный урок бега».

Множество спортивных исследований подтверждают эту идею: людей по-разному вводят в заблуждение[420], чтобы заставить работать интенсивнее и дольше, чем они обычно могут. Если установить термометр, занижающий температуру, то прекращается влияние некоторых негативных для выносливости эффектов перегрева. Можно ускорить или замедлить секундомер, сообщить спортсмену ложные сведения о пройденной дистанции, и это, в зависимости от конкретных условий, либо улучшит его результат, либо ухудшит. В ряде исследований ученые использовали системы виртуальной реальности: записывали разные выступления спортсмена и какие-то из записей принимали за эталон. А потом в виртуальной реальности спортсмен соревновался с собой, будучи при этом уверенным, что ему по силам повторить свою предыдущую удачную гонку. Так и выходит, даже когда виртуальный эталон втайне от испытуемого ускоряется. Но это работает только до определенного момента. Вот что показало проведенное французскими учеными в 2017 году исследование: соревнуйтесь с самим собой, ускоренным на 2%, и вы удивитесь результату[421]; попробуйте погоняться с виртуальным собой, чьи результаты подкручены на 5%, — и вы очень скоро впадете в уныние, осознав, что никак не можете успеть за собой.

Однако обман работает только до определенного момента. Даже если ваш тренер любит подшучивать над вами, вы несколько раз попадетесь на старый добрый «дополнительный интервал», а потом начнете слегка сдерживаться на каждой тренировке. В системе Берфута реальная роль обмана более общая. Обман, по его словам, «не главное в этом феномене — он просто создает убедительные истории с неожиданными концовками. Главное — сильное убеждение».

Вскоре после преодоления половины дистанции Кулсит начал отставать от лидеров. Когда он исчез из нашего поля зрения, мы понимающе покачали головами. Уверенность — это отлично, но марафон наказывает слишком уверенных по суровым ветхозаветным законам. Представьте, каково было наше удивление, когда через несколько километров Кулсит снова появился в поле зрения пассажиров грузовика прессы. Опустив голову, сжав зубы, он упрямо догонял группу лидеров, в которой к отметке 30 км насчитывалось шесть человек. В прямом эфире в интервью, взятом на месте, его тренер объяснил временный провал: «Ему пришлось остановиться на двадцать втором километре, чтобы сходить по-большому».

После тренировок с кенийцами Кулсит был твердо уверен, что может тягаться с ними. Через несколько месяцев после забега в Торонто, вернувшись в Итен — тренировочную Мекку, расположенную высоко в горах Большой рифтовой долины, — он снова присоединился к еженедельному фартлеку по пыльным горным дорогам с двумя сотнями кенийских спортсменов — как с неизвестными новичками, так и с признанными звездами. Задача была проста: чередовать две минуты быстрого бега с одной минутой легкого, и так двадцать раз. Как и на соревнованиях, все старались изо всех сил и держались как можно дольше. Никто не хотел быть позади одинокого мзунгу, но Кулситу всё же удалось удержаться и финишировать недалеко от лидеров. Когда он трусцой побежал обратно в город, покрытый потом и красной пылью, несколько бегунов разразились аплодисментами. Ему сказали, что он был готов бежать в темпе 2:05[422]; это невероятное доверие, дающее массу энергии и сравнимое с эффектом от вагона таблеток с кофеином.

Такого рода авторитетная вера, когда мы говорим себе: «Смог он, значит, смогу и я», работает в спорте на самых высоких уровнях. Почему мировые рекорды почти в каждом испытании выносливости человека продолжают снижаться? Можно решить, что у нас появляется всё больше знаний о тренировках, питании, гидратации, восстановлении и т. д. наряду с причудливыми технологиями, такими как криосауны. Но все знания и технологии с тем же энтузиазмом применяются не только там, где соревнуются люди, но и в таких состязаниях, как скачки и собачьи бега. К тому же, благодаря своей легальности, финансовые ставки в скачках затмевают ставки в соревнованиях людей на выносливость. Поначалу так и было: в первой половине XX века породистые животные и люди улучшали свои результаты в гонках примерно с одинаковой скоростью. Но, согласно анализу 2006 года, проведенному исследователем Университета Ноттингема Дэвидом Гарднером, победные результаты на крупных скачках — в Кентукки или Эпсоме[423] — оставались неизменными примерно с 1950 года. За тот же период время, с которым побеждали в марафонских забегах на крупных соревнованиях — например, Олимпийских играх, — постепенно снизилось более чем на 15%.

И чемпион-марафонец, и чемпион-лошадь — физиологические уникумы. Разница в том, что марафонец может заглянуть за пределы текущего момента. Рекорд скакуна по имени Секретариат на Kentucky Derby — 1:59,4 — не побит с 1973 года. Почти тридцать лет спустя, в 2001 году, конь Монарх стал всего лишь вторым, кто преодолел дистанцию быстрее двух минут, оторвавшись от преследователей на пять корпусов. Мог ли он улучшить результат Секретариата? Возможно, если бы Секретариат был в тех же скачках перед ним. Но только человек может мыслить абстрактно и соревноваться с виртуальным соперником: если вы знаете, что кто-то где-то преодолел определенную дистанцию за 1:59,4, вы понимаете, что можно пройти ее за 1:59,3. Соответственно поставленной задаче вы можете корректировать тренировки и планировать темп на соревнованиях.

Конечно, верить в то, что вы можете пробежать марафон за 2:05, — совсем не то же самое, что сделать это. Философы различают обоснованные и истинные убеждения[424]. У вас может быть веская причина верить во что-то (например, в то, что ваша машина в гараже), даже если это неправда (потому что кто-то украл ее). И наоборот, вы можете поверить в то, что окажется правдой (что вы вытащите туза), без веской причины. Знание, согласно некоторым философским учениям, требует обоснованной истинной веры. Для спортсменов самый простой способ приобрести обоснованное истинное убеждение относительно своих способностей — проверить их: вы можете сделать снова всё то же, что и раньше, и даже немного больше. Но вот каков вопрос, поднятый Ноуксом, Маркорой и другими: не преуменьшают ли для большинства из нас такие обоснованные убеждения наши истинные способности? Чтобы продвинуться на неизведанную территорию — скажем, улучшить рекорд марафона на три минуты, а не на три секунды, как надеется Элиуд Кипчоге, — нужен творческий подход.

Как раз перед отметкой «35 км», когда бегуны поднимаются на небольшой холм, Кулсит выходит вперед. На данный момент в лидирующей группе всего четыре бегуна. По мере того как канадец продвигается вперед, марафонец Никсон Мачичим, имеющий результат 2:08, начинает всё больше отставать от группы и позже сходит с дистанции. Оставшуюся часть гонки бегунам приходится сражаться с порывистым встречным ветром. Квадрицепсы Кулсита горят, шаг начинает казаться медленным и отрывистым. Наконец, когда до финиша чуть больше 3 км, два его оставшихся соперника, с лучшими результатами на марафонской дистанции 2:07 и 2:05, начинают отрываться. Ветер сбивает Кулсита, и уже очевидно, что национальный рекорд он сегодня не поставит; но пассажиры автомобиля прессы всё равно возбужденно гудят. Несмотря на ужасные условия, спортсмен прибегает третьим с временем 2:10:55, показывает второй в истории результат среди канадских бегунов и получает место в олимпийской сборной. Однако я помню не время, а то, как он этого добился.

Эта книга — не руководство по тренировкам. Однако невозможно исследовать человеческие пределы, не задаваясь вопросом о том, как лучше их раздвинуть. В конце концов, лучшие способы поменять ограничения очень просты — настолько, что мы лишь вскользь упомянули о них. Если вы хотите бежать быстрее, нельзя дать совет лучше, чем хайку физиолога клиники Мэйо Майкла Джойнера, опубликовавшего в журнале 1991 года статью, которая положила начало погоне за двухчасовым марафоном:

Бегать много миль

Быстрее, чем в гонке,

Отдыхать нужно[425].

Джойнер — один из ведущих мировых экспертов по физиологии выносливости человека, но он в шутку называет себя «технарем-нудистом». На конференцию, посвященную будущему спортивных технологий и повышению результатов, Джойнер принес в качестве реквизита свою старую боксерскую скакалку 1972 года. Все великие достижения современной спортивной науки — высотные палатки, приборы для отслеживания отклонений сердечного ритма, спортивные напитки, разработанные биоинженерами, и т. д. — сводятся к незначительным манипуляциям по сравнению с более элементарной задачей: заставить разум и тело работать на тренировках, день за днем, в течение многих лет.

По сути, полная беспристрастность, обещанная спортивными технологиями, иногда оказывается самоограничением. Стремление крутить педали велосипеда на определенной целевой частоте сердечных сокращений или с определенной мощностью похоже на поддержание слишком ровного темпа: это снижает вероятность провала, но лишает возможности прорыва. Как писал элитный тренер по бегу Стив Мэгнесс[426], технологические усовершенствования, такие как бег с GPS-часами, «ослабляют связь между восприятием и действием». Экопсихологи часто в качестве иллюстрации приводят езду на мотоцикле. Вы можете контролировать свою скорость, чувствуя под собой мотоцикл и ощущая ритм, когда мир проносится мимо, а можете посмотреть на спидометр. Последнее точнее, но для экспертов, по крайней мере, это не лучший способ оценить, насколько безопасно вы двигаетесь. А если при езде на велосипеде вы смотрите на прибор измерения своей мощности, прежде чем решить, ускоряться или замедляться, вы совершаете дополнительный когнитивный шаг, ориентируясь на несовершенную внешнюю оценку того, как вы должны себя чувствовать, а не на само ощущение.

Итак, если основы настолько просты и всем понятны, разве исследования скрытых резервов мозга учат нас чему-то новому? «Я думаю, что все великие тренеры всегда работают с мозгом», — сказал мне Тим Ноукс. Но не у всех есть великий или вообще хоть какой-то тренер. Думаю, большинство из нас может гораздо лучше работать с этими «скрытыми резервами». В частности, это относительно неиспользованная область, в которой способны расти те, кто уже тренируется на высоком уровне и, возможно, выходит на максимум своего потенциала ради физических достижений. Возможно, такие подходы, как тренировка и стимуляция мозга, будут успешными и обеспечат предсказуемый прорыв в спортивных результатах, который можно будет повторить. Или нам придется полагаться на более простые способы непосредственной борьбы с убеждениями, такие как самовнушение.

Безусловно, часто достоинства силы убеждения слишком преувеличены. Возьмем хотя бы книги по самосовершенствованию, которые утверждают, что пробежать милю за четыре минуты стало легко после того, как Роджер Баннистер доказал, что это возможно. Но в любом честном расчете тренировка — торт, а убеждение — вишенка, хотя часто именно она и играет главную роль. С тех пор как исследование, проведенное в 2014 году Сэмюэлем Маркорой, показало, что умение вести с собой мотивационный разговор продлевает время работы в велосипедном тесте, несколько других исследований подтвердили, что эта техника меняет соотношение между темпом и восприятием усилия. Эксперимент, проведенный британскими исследователями в полевых условиях, показал, что тренировка с элементами самоубеждения повышает производительность в утомительном ночном шестидесятимильном (95,6 км) ультрамарафоне[427]. Исследование Стивена Чойна, о котором я писал в главе 8, показало, что велосипедисты лучше переносят жару 35°C после самоубеждения, специально направленного на то, чтобы справиться с жаркой погодой. Если бы я мог вернуться назад во времени и поменять ход собственной беговой карьеры (разумеется, после того, как я уже десять лет пишу о последних исследованиях в области тренировки на выносливость), я бы дал молодому себе главный совет: проводить мотивационные тренировки для самоподготовки — без дураков, прилагая максимум усилий.

Как я понял в конце концов, то, что пленило меня в новой волне исследований выносливости, ориентированных на мозг, так это не возможность улучшить результат. Для миллионов людей во всем мире испытания на выносливость — нечто среднее между хобби и зависимостью, форма изнурительной самопроверки, ничего не дающей для здоровья. Зачем они это делают? Если бы гонки на самом деле были просто возможностью измерить пределы — понять, чьи сосуды могут доставить больше кислорода и перекачать больше крови, — они были бы скучны в своей однозначности. Вы участвуете в гонке один раз, и вы знаете свои пределы. Но это работает не так.

Когда я только пришел в команду колледжа по легкой атлетике, у меня состоялся неприятный разговор с девушкой из баскетбольной команды, на которую я надеялся произвести впечатление. Ей скоро предстояла игра, а мне — соревнования, и мы обсуждали, как сильно мы нервничаем. «Почему ты переживаешь? — спросила она. — Это же совсем не то, что пытаться сделать штрафной бросок перед орущей толпой. Тут просто раздается выстрел, все бегут, и побеждает тот, кто быстрее всех, разве нет?» Я пытался объяснить ей, что хорошее выступление в беге требует преодоления своих физических пределов. Если я бегу 800 м в полную силу на тренировке, то получается 2:10; на соревнованиях я могу пробежать эту же дистанцию за 1:55. Доступ к этим скрытым резервам не бывает предрешенным, и ожидание того, насколько глубоко мне удастся копнуть, добавляет гонке одновременно волнения и страха. (И свидания с ней у меня так и не случилось.)

Сейчас страх по большей части (хотя и не полностью) исчез. Когда я стою на старте перед забегом, то напоминаю себе, что моим самым яростным противником будет защитная схема моего мозга, выстроенная с благими намерениями. Этот урок я впервые усвоил в своем прорыве на 1500 м в Шербруке более 20 лет назад, но выводы, сделанные позже, продолжают меня удивлять. В ближайшие годы я хочу узнать больше о том, на какие сигналы реагирует мозг, как они обрабатываются и — да — можно ли их изменить. Но пока достаточно знать, что, когда наступает момент истины, наука подтверждает то, во что всегда верили спортсмены: результат будет лучше, если вы готовы в это поверить.

Два часа: 2 мая 2017 года

Двухчасовой марафон, придуманный специалистами Nike, невероятно скучен: он протекает равномерно и без каких-то неожиданных событий и отклонений от четко составленного сценария. Если всё идет как задумано, в забеге не будет ускорений, отрывов и попыток преследователей догнать лидеров, не будет даже малейших изменений темпа: только три человека, «наконечник стрелы» и секундомер. Однако кажется, что гонка Breaking-2 стала самым горячим неофициальным событием в Италии, хотя она и закрыта для публики. Сэмюэль Маркора, выросший в городке Бусто-Арсицио в 40 км от Монцы, взял длительный отпуск в Кентском университете, сидит дома и ухаживает за своей матерью. Я использую все свои связи, чтобы он получил аккредитацию в качестве комментатора, поскольку мне не терпится услышать его мнение об этом испытании в режиме реального времени. Только в 4 часа утра в день гонки, за 1 час и 45 минут до старта, я наконец-то могу отправить ему сообщение, подтверждающее, что всё готово. Он немедленно отвечает: «Я не спал, ждал твоего сообщения. Не мог уснуть!!!»

В предрассветном сумраке суета последних приготовлений на трассе «Формулы-1» кажется сюрреалистичным шорохом. После долгого и бессонного полета поздним рейсом, целого дня за написанием срочных отчетов и всего какой-то пары часов отдыха я как-то переборол усталость и кайфую от адреналина и круассанов с шоколадной пастой. В Twitter меня спрашивают о прогнозах, и я пишу, что у Кипчоге и прочей компании от 1 до 10% шансов на успех. А когда я не пишу о шансах, то отправляю GIF-изображением «Клаббера» Лэнга из фильма «Роки III», который говорит: «Что тебя ждет? БОЛЬ!» Я испытываю слишком знакомое чувство в животе и свинцовую тяжесть в ногах — ощущения не физические, а психологические, я знаю это из своего богатого опыта. Боль вызвана сочувствием к Кипчоге, который собирается добровольно прыгнуть в пропасть неизвестной глубины.

Гонка очень быстро входит в размеренный, вроде бы не требующий усилий ритм. После провала полумарафона автомобиль Tesla оснастили лазерами, которые высвечивают зеленые линии на трассе, очерчивая клин в 6 м позади автомобиля и показывая пейсерам, где именно бежать. Выбранные на этот забег пейсеры — тридцать из числа лучших бегунов в мире — целую неделю репетировали перестроения во время бега. В конце каждого круга в 2,4 км (1,5 мили) трое из шестерых уходят назад, а трое новых встраиваются в наконечник стрелы. Вместе с Кипчоге, Тадесе и Десисой, бесстрастно и неизменно прячущимися позади, перестановка пейсеров на высокой скорости и с реальным риском споткнуться и устроить катастрофу становится главной достопримечательностью гонки. Зрелище напоминает восхитительно гипнотический, хотя и несколько минималистский балет.

Но перемены наступают достаточно скоро, гораздо раньше, чем все надеялись. Всего через 16 км Десиса снова начинает отставать, затем, на полпути, Тадесе тоже постепенно отваливается. В гонке против времени, подобной этой, практически нет шансов, что они смогут нагнать отставание. Какое бы чудо ни пыталась сотворить компания Nike, всё внезапно оказывается очень шатким: победит Кипчоге или никто? Причем последний вариант выглядит всё более вероятным. За последние недели я прочел множество статей, объясняющих, почему цель пробежать марафон за два часа смехотворна и как много бегуны заплатят за свое высокомерие, если попытаются поддерживать такой головокружительный темп. Я боюсь бесконечных «я же вам говорил», которые услышу после неудачи.

Но когда пейсеры и их единственный оставшийся ведомый проходят половину пути за 59:54, ко мне приходит ободряющая мысль. «С каждым новым шагом Кипчоге преодолевает дистанцию, которую никто в истории не пробегал быстрее него», — пишу я в Twitter со своего телефона. За вторую половину гонки я не сделал в блокноте ни одной записи. Вместе со всеми остальными на стадионе и миллионами людей, смотрящих прямую трансляцию в интернете, я зациклился на Кипчоге: расплывшееся пятно вместо ног, отсутствие напряжения на лице, сверхъестественно спокойный взгляд. Сначала мы просто надеемся, что он сможет продержаться так достаточно долго, чтобы заслужить всеобщее уважение. Но по мере того, как он пробегает круг за кругом и секундомер тикает, появляется четкое осознание того, что мы — свидетели чего-то выдающегося. И как бы ни закончился забег, Кипчоге показывает, на что способны люди. Примерно через девяносто минут я нахожу Маркору в толпе, сгрудившейся у линии финиша. Он удивленно поднимает брови, я тоже, и мы оба молча поворачиваемся к дорожке. Мне больше нечего сказать.

Именно во время выступления моего гостя в кабине радиовещания я наконец позволяю себе подумать. Да. Не исключено, что он действительно сможет.

К тому времени, как я пробегаю через лабиринт коридоров и по лестнице спускаюсь на трассу, до финиша остается ровно два круга по 2,4 км, и почти незаметно шаг Кипчоге начинает сбиваться. Его лицо застывает от напряжения, и его улыбки на деле оказываются гримасами. Тугой наконечник стрелы пейсеров начинает распадаться, поскольку им приходится решать, следовать ли за автомобилем в темпе двухчасового марафона или замедлиться, чтобы продолжать защищать от ветра Кипчоге, который отстал от намеченного темпа чуть более чем на десять секунд.

Величайшие спортсмены на выносливость в мире, напоминаю я себе, имеют одну общую черту с 11-летними учениками Доминика Миклрайта (я писал о нем в главе 3): у них всегда есть финишный рывок. Ноги Кипчоге становятся тяжелее, количество метаболитов в мышцах растет, запасы топлива истощаются — организм говорит ему, что он достиг своего предела и больше не может поддерживать этот темп. Но есть ли в мозге последний резерв, который он высвободит, когда финиш будет в пределах досягаемости?

Это еще не конец; Кипчоге не дошел до предела, как Тадесе и Десиса, которые теперь отстают на шесть и четырнадцать минут соответственно. Но ему не удается восстановить скорость. Борясь до самого финиша, он пересекает линию в 2:00:25, делает короткую паузу, а затем бежит к своему тренеру Патрику Сангу, который молча обнимает его. Затем Кипчоге осторожно опускается на землю, ложится на спину и закрывает глаза. Вокруг меня люди обнимаются, бьют друг друга по ладоням и кричат от переполняющих их эмоций. Кипчоге не разменял два часа, и из-за пейсеров результат не станет официальным мировым рекордом, но я не сомневаюсь, что стал свидетелем переломного момента в стремлении к достижению человеческих пределов. Будущее марафона станет совсем другим после того, что сейчас произошло.

Несколько недель будут идти дебаты о причинах прорыва Кипчоге. Насколько помогли ему новые кроссовки, да и помогли ли вообще? Кипчоге в последнюю минуту решил использовать экспериментальный шведский спортивный напиток[428], который инкапсулирует углеводы в специальный гидрогель для облегчения всасывания. Помогло ли это бегуну не выдохнуться на гонке? И разве автомобиль Tesla с громоздкими часами на крыше не обеспечивал дополнительную защиту от ветра? «Они хотели знать, в чем секрет, — сокрушается бегун на милю, герой книги Джона Паркера — младшего Once a Runner, — они тысячей разных способов хотели узнать Тайну».

Даже Nike не может ответить на эти вопросы, и не столько потому, что ответы конфиденциальны (это правда), сколько потому, что они почти недостижимы. На конференции в Денвере несколько недель спустя исследователи из Университета Колорадо Ваутер Хугкамер и Роджер Крэм представили результаты испытаний кроссовок Vaporfly[429]. Они действительно повышают экономичность бега в среднем на 4%. Очевидно, что это не соответствует непосредственно улучшению времени на марафонской дистанции на 4%, если, конечно, вы не считаете, что Кипчоге в обычной обуви — просто парень, пробегающий марафон за 2:05. При этом ученые бурно спорят о том, насколько велико реальное влияние новых кроссовок. Мои приблизительные расчеты говорят о том, что обувь принесла Кипчоге около минуты, и это можно считать психологическим преимуществом, которое он получил, зная, что бежал в самых быстрых кроссовках в мире.

Однако сразу после забега у меня возник прямо противоположный вопрос: насколько быстрее мог бы бежать Кипчоге, если бы на последних двух кругах у него был соперник? В конце концов, мы знаем, что соревнование даже против виртуального соперника повышает производительность на 1–2% по сравнению со временем, которое спортсмен показывает, соревнуясь только с секундомером. Мог бы у Кипчоге в борьбе с равным получиться финишный рывок, который часто удается тем, кто ставит мировые рекорды? Однако, поразмыслив, я прихожу к выводу, что это маловероятно. Особые обстоятельства забега Nike — заданный темп, малое количество участников, отсутствие тактических соображений — позволили Кипчоге полностью раскрыть свои возможности. Не имея соперников, которых можно остерегаться, он бежал, не занимая голову ничем посторонним, пока ноги его несли. Полумарафон в марте, как утверждал бегун, был преодолен всего лишь на 60% усилий; теперь ситуация была иной.

«Сегодня всё было на сто процентов, — подтверждает он, улыбаясь, через несколько минут после окончания гонки, — но ты же знаешь, что мы люди».

Именно человеческая уязвимость сделала забег Кипчоге таким захватывающим зрелищем для всех, кто поздно лег или встал специально, чтобы посмотреть трансляцию. И это связывает всех нас, когда мы сталкиваемся с собственными ограничениями на велодорожках и горных тропах по всему миру, с теми, кто преодолевает границы возможностей нашего вида. Ничто не предопределено; ничто нельзя определить простым математическим расчетом. Я подумал, что Кипчоге только что подошел ближе всех остальных к тому, чтобы по-настоящему прикоснуться к внешним границам своих физических возможностей. И это стало причиной моего сильного воодушевления по поводу будущего: как утверждает Кипчоге, в приятной суматохе, царящей на стадионе в Монце, дело не только в нем. «Миру сейчас, — говорит он, — осталось преодолеть всего двадцать пять секунд».

Благодарности

За этой книгой стоит труд ученых, о чьих работах я здесь писал. Я глубоко благодарен всем, кто реагировал на мои электронные письма, по много раз отвечал на звонки, а иногда даже принимал меня в своей лаборатории. Этих людей слишком много, чтобы перечислять всех, хотя многие имена фигурируют на страницах книги: Росс Такер поделился со мной данными для графика в главе 3; Тим Ноукс, Сэмюэль Маркора, Алексис Може, Гийом Милле, Стивен Чойнг, Джон Хоули, Лори Хаазе, Мартин Паулюс, Кай Лутц, Роджер Крэм и особенно Марк Бернли читали черновик этой книги, чтобы в ней было как можно меньше неточностей. Ошибки, которые остались, на моей совести, но без помощи этих людей их было бы гораздо больше.

Именно благодаря участию и терпению моего литературного агента Рика Бродхеда, а также Питера Хаббарда из издательства William Morrow это настоящая книга, а не длинный нечитаемый пост в блоге. Я также благодарен редакторам журналов, которые помогали мне писать репортажи, в частности Кристине Феннесси, Джереми Кину, Энтони Лидгейту и Скотту Розенфилду. Некоторые отрывки из этой книги ранее появлялись в журналах Runner’s World, Outside, New Yorker, Walrus и Globe and Mail. В подавляющем большинстве случаев материал существенно изменился, но есть несколько мест, где первоначальные предложения, которые я написал, были лучшим объяснением, которое я мог придумать.

Синди Слейтер из Центра физической культуры и спорта имени Х. Дж. Латчера Старка при Техасском университете в Остине нашла для меня малоизвестное исследование советской эпохи, а Геннадий Шейнер любезно перевел его с русского языка. Мой дядя, Вольф Расмуссен, по телефону переводил мне немецкие журналы XIX века. Флора Цуй сделала мой отличный фотопортрет (уж поверьте на слово).

Мои представления о выносливости (и почти обо всем остальном) сформировались в результате бесконечных бесед с коллегами и наставниками, среди которых не только журналисты. Хочу особо поблагодарить Амби Берфута, Майкла Джойнера, Дэвида Эпштейна, Кристи Ашванден, Стива Мэгнесса, Брэда Штулберга, Джонатана Вая, Терри Лафлина и Скотта Дугласа. Я мог бы закончить книгу быстрее, если бы не отвлекался на разговоры с вами, но она была бы короче!

И, наконец, что важнее всего, я не смог бы написать эту книгу без своей семьи. Мои родители, Мойра и Роджер, предложили мне помощь в исследованиях, а также с детьми; на более фундаментальном уровне именно их неизмеримая и постоянная поддержка на протяжении всей моей жизни и позволила мне построить карьеру писателя. И спасибо моей жене и ближайшей подруге Лорен и нашим детям, Элле и Натали: благодарю вас за всё и люблю.

Послесловие

Марафон из двух часов все-таки состоялся.

Уже после выхода этой книги, 12 октября 2019 года в Вене в рамках проекта «Ineos 1:59 Challenge», Элиуд Кипчоге преодолел дистанцию 42 км 195 м за 1 час 59 минут и 40 секунд. Этот забег был в целом похож на забег в Монце, но стоит отметить несколько особенностей, которые в той или иной степени сыграли свою роль в успехе:

• только один участник — Элиуд Кипчоге — пытался преодолеть барьер;

• число пейсмейкеров было увеличено до 41, изменена схема их построения на дистанции;

• трасса забега проходила по городу, и большое количество болельщиков поддерживало бегунов;

• Кипчоге бежал в еще более усовершенствованных кроссовках.

Этот результат, как и результат, показанный в Breaking-2, не стал мировым рекордом из-за несоответствия условий проведения забега правилам World Athletics. Но мировой рекорд сейчас тоже принадлежит Кипчоге. Он также был установлен после выхода этой книги: на Берлинском марафоне 16 сентября 2018 года Кипчоге показал результат 2:01:39.

Иван Нечаев, главный тренер клуба «Бегущий человек», научный редактор книги

МИФ Здоровый образ жизни

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/zd-letter

Все книги по здоровому образу жизни на одной странице: mif.to/health

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Главный редактор Артем Степанов

Шеф-редактор Ренат Шагабутдинов

Ответственный редактор Светлана Мотылькова

Литературный редактор Ольга Свитова

Арт-директор Алексей Богомолов

Верстка обложки Наталия Майкова

Верстка Вячеслав Лукьяненко

Корректоры Екатерина Тупицына, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Конечно, нельзя точно оценить число зрителей, но, по официальным подсчетам компании Nike, 13,1 млн человек смотрели прямую трансляцию гонки через Twitter, Facebook и YouTube. Еще 6,7 млн посмотрели ее в записи в течение следующей недели, и сюда не входит Китай, где аудитория довольно большая, но ее не отслеживают.

2

В момент написания книги мировой рекорд в марафоне составлял 2:02:57 и был установлен 28 сентября 2014 года. 16 сентября 2018 года Элиуд Кипчоге улучшил рекорд, доведя его до 2:01:39. Прим. науч. ред.

3

Modeling: Optimal Marathon Performance on the Basis of Physiological Factors // Journal of Applied Physiology. 1991. Vol. 70. № 2.

4

Фраза, а также другие подробности взяты из разговоров с Джойнером, но эту цитату он повторил тут: Joyner M. Believe It: A Sub-2 Marathon Is Coming // Runnersworld.com, 6 мая 2017 г.

5

Joyner M. et al. The Two-Hour Marathon: Who and When? // Journal of Applied Physiology. 2011. Vol. 110. P. 275–277; 38 ответов были опубликованы в этом же номере журнала.

6

What Will It Take to Run a 2-Hour Marathon? // Runner’s World, ноябрь 2014 г.

7

В рейтинге Forbes Fab 40 — сорок самых дорогих брендов в спорте — стоимость Nike оценили в 15 млн долл., он значительно опережал находящийся на втором месте ESPN.

8

Одна миля — единственная неметрическая дистанция, на которой официально регистрируются мировые рекорды; здесь и далее, где речь идет о беговой дистанции, миля равна 1,609 км. Прим. перев.

9

Название главы, как и эпиграф, взяты из стихотворения Редьярда Киплинга «Если» (в некоторых переводах «Заповедь»), перевод С. Я. Маршака.

10

Игры Содружества — международные комплексные спортивные соревнования стран Содружества наций, которые проводятся раз в четыре года с 1930 года; за время существования несколько раз меняли название, с 2002 года — Игры Федерации Содружества наций. Прим. перев.

11

В статье Коу (Coe S. Landy the Nearly Man // Telegraph, January 26, 2004) идиома nearly man означает «быть почти победителем», «без пяти минут победителем».

12

Цитата из книги: Bascomb N. The Perfect Mile. London: CollinsWillow, 2004. Это наиболее полный отчет, где можно найти информацию и о последующих соревнованиях Лэнди.

13

Lansing A. Endurance. New York: Basic Books, 1959.

14

Маркора упоминает «познавательный процесс, требующий усилий», опираясь на определение выносливости из статьи Роя Баумайстера и коллег: Baumeister R. et al. The Strength Model of Self-Control // Current Directions in Psychological Science. 2007. Vol. 16. № 6.

15

Корк Гейнс: «Леброн Джеймс провел на поле НБА больше, чем кто-либо, с 2010 года, к его результату никто даже не приблизился» (Business Insider, June 4, 2015); Том Уитерс: «Леброн Джеймс довел себя до полного изнеможения, выиграв у Хокс» (Associated Press, May 25, 2015); Крис Манникс: «Действуй, Леброн, ведь у настоящих воинов достаточно сил, чтобы выиграть в финале НБА» (Sports Illustrated, June 12, 2015).

16

Lee J. From the Archives: Maximal Speed and Deceleration (March 17, 2010); Usain Bolt 200 Meter Splits, Speed Reserve and Speed Endurance // SpeedEndurance.com, August 21, 2009; Graubner R., Nixdorf E. Biomechanical Analysis of the Sprint and Hurdles Events at the 2009 IAAF World Championships in Athletics // New Studies in Athletics. 2011. Vol. 1. № 2.

17

«Ускорение» Болта в конце дистанции можно частично объяснить тем, что он достигает более высокой максимальной скорости; и даже если его относительное замедление на последних 20 м будет таким же, как у остальных, то он все равно будет продолжать удаляться от соперников. Но эксперты сходятся во мнении, что он, как никто другой, умеет «поддерживать скорость» в конце дистанции.

18

Halperin I. et al. Pacing Strategies During Repeated Maximal Voluntary Contractions // European Journal of Applied Physiology. 2014. Vol. 114. № 7.

19

В реальности в 1954 году быстрее четырех минут милю пробежали два бегуна — Баннистер и Лэнди, в 1955 году рубеж преодолели еще три спортсмена, в 1956-м — еще пятеро. Прим. науч. ред.

20

Для сравнения см. статью Dorotik-Nana C. The Four Minute Mile, the Two Hour Marathon, and the Danger of Glass Ceilings // PsychCentral.com, May 5, 2017. Противоположные взгляды изложены в статьях: Johnson R. The Myth of the Sub-2-Hour Marathon // LetsRun.com, May 6, 2013; Tucker R. The 2-Hour Marathon and the 4-Min Mile // Science of Sport, December 16, 2014.

21

Согласно списку Национального союза статистики в легкой атлетике (the National Union of Track Statisticians): http://nuts.org.uk/sub-4/sub4-dat.htm.

22

http://youtube.com/watch?v=8dSLUVmK1Ik (пожалуйста, не смотрите это видео; это был не самый приятный момент в моей жизни).

23

Heald M. It Should Be Mathematical // Propeller, Summer 2012.

24

Подробности экспедиции Уорсли 2009 года и Шеклтона 1909 года взяты из книги «По следам Шеклтона» (In Shackleton’s Footsteps), написанной Уорсли в 2011 году; других источников на данный момент нет.

25

Часто пишут не «180 км» (112 миль), а «156 км» (97 миль), потому что Шеклтон (как и Уорсли) указывали расстояния в морских милях, которые на 15% длиннее привычных сухопутных. Все расстояния в этой книге приводятся в километрах и сухопутных милях, если не указано иначе.

26

Есть версия, что Шеклтон сам быстро отправился домой (фактически сбежал), чтобы организовать свою экспедицию раньше следующей экспедиции Скотта. Прим. перев.

27

Из архива интервью BBC Newsnight от 26 января 2016 года: http://youtube.com/watch?v=O3SMkxA08T8.

28

Noakes T. The Limits of Endurance Exercise // Basic Research in Cardiology. 2006. Vol. 101. P. 408–417. См. также Noakes in Hypoxia and the Circulation / Ed. R. C. Roach et al. New York: Springer, 2007.

29

Fletcher W. M., Hopkins F. G. Lactic Acid in Amphibian Muscle // Journal of Physiology. 1907. Vol. 35. № 4.

30

Gladden L. B. Lactate Metabolism: A New Paradigm for the Third Millennium // Journal of Physiology. 2004. Vol. 558. № 1.

31

Эту историю приводят во многих современных учебниках (например, The History of Exercise Physiology, ed. Charles M. Tipton, 2014), однако ее появление сложно отследить. Берцелиус впервые опубликовал свои исследования молочной кислоты, извлеченной из мышц убитых животных, в 1808 году (в книге на шведском Fӧrelӓsningar i Djurkemien, с. 176), но многие химики не поверили ему. Когда немецкий химик Юстус фон Либих попытался приписать себе заслугу этого открытия в 1846 году, Берцелиус написал возмущенный ответ, указав 1807-й как год наблюдения (Jahresbericht über die Fortschritte der Chemie und Mineralogie, 1848, с. 586). Но сам Берцелиус никогда не публиковал утверждения о том, что количество молочной кислоты зависело от тяжести физической нагрузки перед смертью. Наблюдение, приписываемое Берцелиусу, впервые появляется в учебнике 1842 года Lehrbuch der physiologischen Chemie (Carl Lehmann) на с. 285. В 1859 году физиолог Эмиль Дюбуа-Реймон написал Леману письмо с просьбой найти источник утверждения. Леман ответил, что получил личное письмо от Берцелиуса, где тот рассказывал, что в мышцах загнанных животных больше молочной кислоты, чем в мышцах в обычном состоянии, при этом животные, чьи ноги были обездвижены в районе малой берцовой кости перед гибелью, содержат еще меньше молочной кислоты (описано в Journal für praktische Chemie, 1859, с. 240; перепечатано в книге 1877 года Gesammelte Abhandlungen zur allgemeinen Muskel- und Nervenphysik со сноской на переписку на с. 32).

32

Часто цитируемый эталон — определение Сванте Аррениуса, приведенное в продолжении работы, которая принесла ему Нобелевскую премию по химии 1903 года.

33

Взгляды Берцелиуса на витализм были неоднозначными и со временем менялись, как сказано в статье Jørgensen B. S. More on Berzelius and the Vital Force // Journal of Chemical Education. 1965. Vol. 42. № 7.

34

Needham D. Machina Carnis. Cambridge: Cambridge University Press, 1972.

35

Geddes L. Wearable Sweat Sensor Paves Way for Real-Time Analysis of Body Chemistry // Nature. January 27, 2016. Пока неясно, однако, насколько уровень лактата в поте соотносится с тем, что происходит в кровотоке и мышцах.

36

Thorne C. Trinity Great Court Run: The Facts // Track Stats. 1989. Vol. 27. № 3. Существуют разные философские подходы к тому, как «правильно» бежать по стадиону, поэтому то, что Флетчер срезал углы, не должно влиять на ваше отношение к нему.

37

Hill L. Oxygen And Muscular Exercise as a Form of Treatment // British Medical Journal. 1908. Vol. 2. № 2492.

38

Больница Лондона (The London Hospital), в настоящее время Королевская больница Лондона, — крупное многопрофильное медицинское учреждение, также играющее роль в подготовке медиков и научно-исследовательской деятельности. Прим. науч. ред.

39

Речь о трамваях на конной тяге, или конках, распространенных в конце XIX века. Прим. перев.

40

Jabez Wolffe Dead: English Swimmer, 66 // New York Times, October 23, 1943.

41

Clouson T. S. Female Education from a Medical Point of View // Popular Science Monthly, December 1883, p. 215. Цитируется Джоном Хоберманом в статье Athletic Enhancement, Human Nature, and Ethics (New York: Springer, 2013), с. 263.

42

Van der Kloot W. Mirrors and Smoke: A. V. Hill, His Brigands, and the Science of Anti-Aircraft Gunnery in World War I // Notes & Records of the Royal Society. 2011. № 65. P. 393–410.

43

Hill A. V., Lupton H. Muscular Exercise, Lactic Acid, and the Supply and Utilization of Oxygen // Quarterly Journal of Medicine. 1923. Vol. 16. № 62. Подробности, приведенные в следующих абзацах, также взяты из его статьи, если не указан другой источник.

44

Hill A. V. Muscular Activity. Baltimore: Williams & Wilkins, 1925.

45

В журнале 1923 года Хилл описывает эксперименты, которые он проводил на «травяной дорожке длиной по окружности 84,5 м». Хью Лонг, его соавтор и участник экспериментов Хилла во время работы в Манчестерском университете, вспоминает, как «бегал вверх и вниз по ступенькам или по кругу в саду у профессора, когда тот брал из руки анализ крови»; цитата из статьи: Archibald Vivian Hill. 26 September 1886 — 3 June 1977 // Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society. 1978. Vol. 24. P. 71–149.

46

Hill, Muscular Activity, p. 98.

47

Скорость потребления кислорода отстает от энергетических потребностей мышц, поэтому вначале они покрываются из других источников. В начальной фазе мышечной работы в мышцах формируется кислородный дефицит. После окончания работы этот дефицит должен быть покрыт за счет дополнительного потребления кислорода, которое называется «кислородный долг». Прим. науч. ред.

48

Hill A. V. The Physiological Basis of Athletic Records // Nature. 1925. October 10. О том, что Хилл писал по поводу вязкости мышц, см. Muscular Movement in Man (New York: McGraw-Hill, 1927). Подробнее о системе тайминга с помощью полотна пилы можно прочесть в статье Хилла Are Athletes Machines? // Scientific American, August 1927.

49

Эффект называется «гало». Точнее — паргелий, один из видов гало. Прим. перев.

50

Hatfield S. This Is the Side of Antarctic Explorer Henry Worsley That the Media Shies Away From // Independent. 2016. January 31.

51

Evans E. South with Scott. London: Collins, 1921.

52

Halsey L., Stroud M. Could Scott Have Survived with Today’s Physiological Knowledge? // Current Biology. 2011. Vol. 21. № 12.

53

Подробности одиночного путешествия Генри Уорсли по стопам Шеклтона взяты из ежедневного аудиодневника, который он публиковал здесь: http://soundcloud.com/shackleton (удалены файлы за последние 5 дней). Другие сведения о его путешествии можно посмотреть на сайте http://shackletonsolo.org.

54

Hill, Muscular Movement in Man.

55

См. заметки автора к статье Hill A. V., Long C. N. H., Lupton H. Muscular Exercise, Lactic Acid, and the Supply and Utilization of Oxygen // Proceedings of the Royal Society. 1924. Vol. B 96. P. 438–475.

56

C. Tipton, ed. History of Exercise Physiology. Champaign, IL: Human Kinetics, 2014.

57

Bassett D. Jr. Scientific Contributions of A. V. Hill: Exercise Physiology Pioneer // Journal of Applied Physiology. 2002. Vol. 93. № 5.

58

Кларенс Демар (1908–1988) — американский бегун-марафонец. В период с 1911 по 1930 год семь раз становился победителем Бостонского марафона. До сих пор является самым возрастным победителем (41 год). Также был бронзовым призером в марафоне на Олимпийских играх 1924 года в Париже. Прим. науч. ред.

59

Wrynn A. The Athlete in the Making: The Scientific Study of American Athletic Performance, 1920–1932 // Sport in History. 2010. Vol. 30. № 1.

60

Robinson S. et al. New Records in Human Power // Science. 1937. Vol. 85. № 2208.

61

Статья The Power of Exercise and the Exercise of Power: The Harvard Fatigue Laboratory, Distance Running, and the Disappearance of Work, 1919–1947 // Journal of the History of Biology. 2015. Vol. 48. P. 391–423.

62

Hopkins A. D. Hoover Dam: The Legend Builders // Nevada, May/June 1985; Dunbar A., McBride D. Building Hoover Dam: An Oral History of the Great Depression. Las Vegas: University of Nevada Press, 2001.

63

Tucker T. The Great Starvation Experiment. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006.

64

Longstreet Taylor H. et al. Maximal Oxygen Intake as an Objective Measure of Cardio-Respiratory Performance // Journal of Applied Physiology. 1995. Vol. 8. № 1.

65

Leary W. P., Wyndham C. H. The Capacity for Maximum Physical Effort of Caucasian and Bantu Athletes of International Class // South African Medical Journal. 1965. Vol. 39. № 29.

66

Hill, Muscular Movement in Man.

67

Hill A. V., Long C. N. H., Lupton H. Muscular Exercise, Lactic Acid, and the Supply and Utilization of Oxygen — Parts IV–VI // Proceedings of the Royal Society. 1924. Vol. B 97. P. 84–138.

68

Из интервью с Майклом Джойнером; см. также Caesar E. Two Hours. New York: Penguin, 2015.

69

Джоанна Уорсли, вдова Уорсли, предположила, что ее муж умер от лопнувшей язвы, которая вызвала инфекцию: Rowley T. Explorer Henry Worsley’s Widow Plans Antarctic Voyage to Say a ‘Final Goodbye’ // Telegraph. 2017. January 7.

70

Homer J. Henry Worsley and the Psychology of Endurance in Life or Death Situations // Guardian. 2016. January 26.

71

Hill, Muscular Movement in Man.

72

Цитаты из записей моего визита в лабораторию Ноукса в Кейптауне в 2010 году.

73

Забег Mountains-to-Sea Trail подробно описан в статье Havey L. Running from the Seizures // Atlantic. 2014. December 12; а также Gragtmans C. Diane Van Deren’s Record-Setting MST Run // Blue Ridge Outdoors. Историю ее жизни можно прочитать в статьях: Donahue B. Fixing Diane’s Brain // Runner’s World, February 2011; Branch J. Brain Surgery Frees Runner, but Raises Barriers // New York Times. 2009. July 8; Kotb H. Ten Years Later. New York: Simon & Schuster, 2013.

74

Трейлраннинг — в последние десятилетия набирающая популярность дисциплина соревнований на выносливость, в которой соревнующиеся преодолевают длинные дистанции (30 км и более) по природному ландшафту, часто по сильно пересеченной местности или горам. Трасса обычно не готовится специально, и участникам часто приходится преодолевать труднопроходимые участки: броды, заболоченные места и т. д. Прим. науч. ред.

75

Большая часть подробностей биографии Ноукса взята из интервью с ним, а также из мемуаров «Смелые убеждения» (Challenging Beliefs), написанных в 2012 году (совместно с Майклом Влисмасом).

76

The Marathon: Physiological, Medical, Epidemiological, and Psychological Studies: протоколы конференции были опубликованы в томе 301 издания Annals of the New York Academy of Sciences в 1977 году.

77

Первый доклад Ноукса, Comrades Makes Medical History — Again, появился в журнале SA Runner в сентябре 1981 года. Впервые случай описан в научном журнале в 1985 году: Noakes T. D. et al. Water Intoxication: A Possible Complication During Endurance Exercise // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1985. Vol. 17. № 3.

78

Точное количество смертей из-за гипонатриемии во время физической нагрузки на выносливость трудно установить, но одно исследование 2007 года насчитало восемь подтвержденных и четыре предполагаемых случая: Rosner M., Kirven J. Exercise-Associated Hyponatremia // Clinical Journal of the American Society of Nephrology. 2007. Vol. 2. № 1.

79

Рики Робинсон — бегун, выступавший за ЮАР; пробежал милю за 3:59,9 в 1981 г. и затем в 1983 г. улучшил результат до 3:58,95. Прим. науч. ред.

80

Исавель Рош-Келли — южноафриканская бегунья, двукратная победительница Comrades, первой из женщин преодолела дистанцию быстрее семи с половиной, а затем и быстрее семи часов. Прим. науч. ред.

81

Noakes T. D. Implications of Exercise Testing for Prediction of Athletic Performance: A Contemporary Perspective // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1988. Vol. 20. № 4.

82

Книга переиздавалась много раз. В четвертом издании, опубликованном в 2002 году, 944 страницы.

83

Challenging Beliefs: Ex Africa Semper Aliquid Novi // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1997. Vol. 29. № 5.

84

Recovery from the Passage of an Iron Bar through the Head // Publications of the Massachusetts Medical Society. 1868. Vol. 2. № 3.

85

Цит. по Havey, Running from the Seizures.

86

Цит. по 900+ Miles Later, Diane Van Deren Reaches Jockey’s Ridge // http://greatoutdoorprovision.com, 2012.

87

Цит. по Kotb, Ten Years Later.

88

Цит. по Minarcek A. Going the Distance // National Geographic, December 2009/January 2010.

89

А вот краткое содержание басни. Черепаха и заяц спорили, кто из них быстрее. Назначили они для состязания время и место и разошлись. Но заяц, полагаясь на свою природную резвость, не старался бежать, а улегся возле дороги и заснул. А черепаха понимала, что двигается она медленно, и потому бежала без передышки. Так обогнала она спящего зайца и получила победную награду. Прим. науч. ред.

90

Впервые ультрагонку Comrades Marathon бежали в 1921 году; она была занесена в Книгу рекордов Гиннесса в 2010 году, когда на ней стартовали 16 480 участников, 14 343 из которых финишировали, уложившись в 12 часов. В 2000 году, до зафиксированного рекорда, в пределах лимита времени финишировало более 20 000 человек, согласно официальным результатам на сайте http://comrades.com.

91

В статье Maximal Oxygen Uptake: ‘Classical’ versus ‘Contemporary’ Viewpoints: A Rebuttal // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1998. Vol. 30. № 9 Ноукс пишет: «Предложена новая физиологическая модель, в которой участие скелетных мышц определяется центральным регулятором для предотвращения развития прогрессирующей ишемии миокарда, которая предшествовала бы развитию анаэробиоза скелетных мышц во время максимальной физической нагрузки».

92

См., например, Noakes T. D., St. Clair Gibson A., Lambert E. V. From Catastrophe to Complexity: A Novel Model of Integrative Central Neural Regulation of Effort and Fatigue During Exercise in Humans // British Journal of Sports Medicine. 2004. Vol. 38. № 4.

93

См., например, Anticipatory Regulation and Avoidance of Catastrophe During Exercise-Induced Hyperthermia // Comparative Biochemistry and Physiology — Part B. 2004. Vol. 139. № 4.

94

Nielsen B. et al. Human Circulatory and Thermoregulatory Adaptations with Heat Acclimation and Exercise in a Hot, Dry Environment // Journal of Physiology. 1993. Vol. 460. P. 467–485; González-Alonso J. et al. Influence of Body Temperature on the Development of Fatigue During Prolonged Exercise in the Heat // Journal of Applied Physiology. 1999. Vol. 86. № 3.

95

Tucker R. et al. Impaired Exercise Performance in the Heat Is Associated with an Anticipatory Reduction in Skeletal Muscle Recruitment // P flügers Archiv. 2004. Vol. 448. № 4.

96

Noakes T. D. Evidence That Reduced Skeletal Muscle Recruitment Explains the Lactate Paradox During Exercise at High Altitude // Journal of Applied Physiology. 2009. Vol. 106. P. 737–738.

97

Carter J. M. et al. The Effect of Carbohydrate Mouth Rinse on 1-h Cycle Time Trial Performance // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2004. Vol. 36. № 12.

98

Beis L. et al. Drinking Behaviors of Elite Male Runners During Marathon Competition // Clinical Journal of Sports Medicine. 2012. Vol. 22. № 3.

99

Mauger A. R. et al. Influence of Acetaminophen on Performance During Time Trial Cycling // Journal of Applied Physiology. 2010. Vol. 108. № 1.

100

Tucker R. et al. An Analysis of Pacing Strategies During Men’s World-Record Performances in Track Athletics // International Journal of Sports Physiology and Performance. 2006. Vol. 1. № 3.

101

Эти и другие подробности — из разговора с Миклрайтом на конференции Endurance Research Conference в Университете Кента в сентябре 2015 года.

102

Micklewright D. et al. Pacing Strategy in Schoolchildren Differs with Age and Cognitive Development // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2012. Vol. 44. № 2.

103

Allen E. et al. Reference Dependent Preferences: Evidence from Marathon Runners // Management Science. 2016. Vol. 63. № 6.

104

Noakes T. D. Testing for Maximum Oxygen Consumption Has Produced a Brainless Model of Human Exercise Performance // British Journal of Sports Medicine. 2008. Vol. 42. № 7.

105

Shephard R. The Author’s Reply // Sports Medicine. 2010. Vol. 40. № 1.

106

Gifford B. The Silencing of a Low-Carb Rebel // Outside. 2016. December 8.

107

Рубен Люциус Голдберг (1888–1970) — американский карикатурист, скульптор, писатель, инженер и изобретатель. Голдберг более всего известен серией карикатур, в которых фигурирует так называемая машина Руба Голдберга — чрезвычайно сложное, громоздкое и запутанное устройство, выполняющее очень простые функции. Прим. науч. ред.

108

http://youtube.com/watch?v=L8SghDfyo-8; Fontes E. B. et al. Brain Activity and Perceived Exertion During Cycling Exercise: An fMRI Study // British Journal of Sports Medicine. 2015. Vol. 49. № 8.

109

Hilty L. et al. FatigueInduced Increase in Intracortical Communication Between Mid/Anterior Insular and Motor Cortex During Cycling Exercise // European Journal of Neuroscience. 2011. Vol. 34. № 12.

110

Чтобы услышать, как сам Маркора рассказывает истории о своем путешествии, послушайте подкаст на радио Adventure Rider Radio Motorcycle Podcast от 15 мая 2015 года: http://adventureriderpodcast.libsyn.com/.

111

Я писал об этой поездке и о том, как потом встречался с Маркорой по поводу тренировок мозга на выносливость, в октябрьском номере журнала Runner’s World в 2013 году.

112

Bakalar N. Behavior: Mental Fatigue Can Lead to Physical Kind // New York Times. 2009. March 9. Об исследовании написано в статье Marcora S. M. et al. Mental Fatigue Impairs Physical Performance in Humans // Journal of Applied Physiology. 2009. Vol. 106. № 3.

113

Borg G. Psychophysical Bases of Perceived Exertion // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1982. Vol. 14. № 5.

114

Money Versus Pain: Experimental Study of a Conflict in Humans // Journal of the Experimental Analysis of Behavior. 1986. Vol. 46. № 1.

115

Marcora S. M., Staiano W. The Limits to Exercise Tolerance in Humans: Mind over Muscle? // European Journal of Applied Physiology. 2010. Vol. 109. № 4.

116

Abbiss C., Laursen P. Models to Explain Fatigue During Prolonged Cycling // Sports Medicine. 2005. Vol. 35. № 10.

117

Англоязычный перевод книги «Усталость» (La Fatica) 1904 года доступен по ссылке: http://archive.org/details/fatigue01drumgoog. Более подробно проблема описана в статье Di Giulio C. et al. Angelo Mosso and Muscular Fatigue: 116 years After the First Congress of Physiologists: IUPS Commemoration // Advances in Physiology Education. 2006. Vol. 30. № 2.

118

Тим Ноукс утверждает, что идеи Моссо были вытеснены идеями А. В. Хилла: Fatigue Is a Brain-Derived Emotion That Regulates the Exercise Behavior to Ensure the Protection of Whole Body Homeostasis // Frontiers in Physiology. 2012. April 11.

119

Joyce N., Baker D. The Early Days of Sports Psychology // Monitor on Psychology, July/August 2008.

120

The Dynamogenic Factors in Pacemaking and Competition // American Journal of Psychology. 1898. Vol. 9. № 4.

121

Strack F. et al. Inhibiting and Facilitating Conditions of the Human Smile: A Nonobtrusive Test of the Facial Feedback Hypothesis // Journal of Personality and Social Psychology. 1988. Vol. 54. № 5.

122

de Morree H. M., Marcora S. M. The Face of Effort: Frowning Muscle Activity Reflects Effort During a Physical Task // Biological Psychology. 2010. Vol. 85. № 3; Frowning Muscle Activity and Perception of Effort During Constant-Workload Cycling // European Journal of Applied Psychology. 2012. Vol. 112. № 5.

123

Huang D. H. et al. Frowning and Jaw Clenching Muscle Activity Reflects the Perception of Effort During Incremental Workload Cycling // Journal of Sports Science and Medicine. 2014. Vol. 13. № 4.

124

Maule T. It’s Agony, Upsets and Hopes // Sports Illustrated. 1959. June 15.

125

Blanchfield A. et al. Non-Conscious Visual Cues Related to Affect and Action Alter Perception of Effort and Endurance Performance // Frontiers in Human Neuroscience. 2014. December 11.

126

Blanchfield A. et al. Talking Yourself Out of Exhaustion: The Effects of Self-Talk on Endurance Performance // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2014. Vol. 46. № 5.

127

Wardenaar F. C. et al. Nutritional Supplement Use by Dutch Elite and Sub-Elite Athletes: Does Receiving Dietary Counseling Make a Difference? // International Journal of Sport Nutrition and Exercise Metabolism. 2017. Vol. 2. № 1.

128

Mischel W. et al. Delay of Gratification in Children // Science. 1989. Vol. 244. № 4907; Casey B. J. et al. Behavioral and Neural Correlates of Delay of Gratification 40 Years Later // PNAS. 2011. Vol. 108. № 36.

129

Pageaux B. et al. Response Inhibition Impairs Subsequent Self-Paced Endurance Performance // European Journal of Applied Physiology. 2014. Vol. 114. № 5.

130

Martin K. et al. Superior Inhibitory Control and Resistance to Mental Fatigue in Professional Road Cyclists // PLoS One. 2016. Vol. 11. № 7.

131

Мой полный отчет о подготовке компании Nike к гонке Breaking-2 был опубликован в статье Moonshot в июне 2017 года в журнале Runner’s World. Дальнейшие комментарии и отчеты собраны на сайте http://runnersworld.com/2-hour-marathon.

132

Имеется в виду вот эта инсталляция: https://www.google.com/url?sa=i&url=https%3A%2F%2Frecoupfitness.com%2Fblogs%2Fnews%2Fis-breaking2-cheating&psig=AOvVaw3Mui_mFKjEHfksnor8D0bC&ust=1602629812508000&source=images&cd=vfe&ved=0CAIQjRxqFwoTCPj-_sOTsOwCFQAAAAAdAAAAABAZ. Также можно найти здесь: https://blacklistedbarbell.wordpress.com/portfolio/breaking2/. Прим. науч. ред.

133

Исследование проводила группа Роджера Крама: Hoogkamer W. et al. New Running Shoe Reduces the Energetic Cost of Running; оно было представлено на ежегодной встрече Американского колледжа спортивной медицины в Денвере 31 мая 2017 года.

134

Создание Nike, а потом и другими производителями новых моделей кроссовок с использованием сверхтолстых подошв и пластин из углепластика и вызванная этим в мировом беговом сообществе ожесточенная дискуссия подтолкнули World Athletics к изменению пунктов правил, касающихся беговой обуви. Некоторые из моделей кроссовок не могут использоваться в соревнованиях. Прим. науч. ред.

135

Davies C. T. Effects of Wind Assistance and Resistance on the Forward Motion of a Runner // Journal of Applied Physiology. 1980. Vol. 48. № 4.

136

Pugh L. G. C. E. The Influence of Wind Resistance in Running and Walking and the Mechanical Efficiency of Work Against Horizontal or Vertical Forces // Journal of Physiology. 1971. Vol. 213. P. 255–276.

137

С момента написания книги мировой рекорд в марафоне у женщин был улучшен: Бриджид Косгеи 13 октября 2019 года пробежала Чикагский марафон за 2:14:04. Прим. науч. ред.

138

В момент написания книги у Шалейн Фланаган был второй в США результат за всю историю. В момент подготовки этого издания к печати она уже на третьей строчке. Прим. науч. ред.

139

Дэвид Эпштейн обратил внимание, что Фланаган и Холл тренировались на высоте с раннего возраста, в книге «Спортивный ген» (The Sports Gene, New York: Current, 2013).

140

Согласно правилам World Athletics, для бега по шоссе (http://worldathletics.org) «вода должна быть доступна в удобном месте, примерно каждые 5 км».

141

Pryde K. Marcel Kittel Wins Opening Stage of Tour de France // Cycling Weekly. 2014. July 5; Fogarty M. ‘Now I Am Officially the Biggest Climber in the Tour de France’ — Jens Voigt // http://firstendurance.com. 2014. July 6.

142

Майка «горного короля» — джерси, или майка в красный горошек, надеваемая текущим лидером горной классификации на Tour de France. Прим. перев.

143

The Origin of ‘Shut Up, Legs!’ // Bicycling, http://bicycling.com/video/origin-shut-legs.

144

Jens Voigt: The Man Behind the Hour Attempt // Cycling Weekly. 2014. September 17.

145

Freund W. et al. Ultra-Marathon Runners Are Different: Investigations into Pain Tolerance and Personality Traits of Participants of the TransEurope FootRace 2009 // Pain Practice. 2013. Vol. 13. № 7.

146

Гран-тур — так называют три наиболее престижные в шоссейном велоспорте многодневные велогонки: «Джиро д’Италия» (итал. Giro d’Italia), «Тур де Франс» (фр. Tour de France), «Вуэльта Испании» (исп. Vuelta a España). Прим. науч. ред.

147

Из Voigt J. Shut Up, Legs! London: Ebury Press, 2016.

148

Hutchinson M. Hour Record: The Tangled History of an Iconic Feat // Cycling Weekly. 2015. April 15. См. также Hutchinson M. The Hour. London: Yellow Jersey, 2006, где он подробно рассказывает о собственной попытке поставить рекорд.

149

Mulholland O. Eddy and the Hour // Bicycle Guide, March 1991; Fotheringham W. Merckx: Half Man, Half Bike. Chicago: Chicago Review Press, 2012; Brady P. The Greatest Season Ever // Peloton, February/March 2011.

150

Usborne S. As Sir Bradley Wiggins Attempts to Smash the Hour Record — Our Man Takes On the World’s Toughest Track Challenge // Independent. 2015. May 30.

151

Scott V., Gijsbers K. Pain Perception in Competitive Swimmers // British Medical Journal. 1981. Vol. 283. P. 91–93.

152

Morris M. et al. Learning to Suffer: High — But Not Moderate — intensity Training Increases Pain Tolerance: Results from a Randomised Study; статья представлена на ежегодной встрече в Американском колледже спортивной медицины в Денвере 2 июня 2017 года.

153

Thomas J. Damage Control // Triathlete. 2015. August 12.

154

Mauger A. R. et al. Influence of Acetaminophen on Performance During Time Trial Cycling // Journal of Applied Physiology. 2010. Vol. 108. № 1.

155

Пенни-фартинг — тип велосипеда, распространенный в конце XIX века, отличительными признаками которого было очень большое переднее колесо, непосредственно на котором крепились шатуны с педалями, приводящие его во вращение. Прим. науч. ред.

156

Цит. по The Economics of Professional Road Cycling / ed. D. Van Reeth, D. J. Larson. Cham: Springer International, 2016.

157

Существуют разные версии истории о Ривьере; например, см. Brownlee N. Vive le Tour! Amazing Tales of the Tour de France. London: Portico, 2010.

158

Amann M. et al. Opioid-Mediated Muscle Afferents Inhibit Central Motor Drive and Limit Peripheral Muscle Fatigue Development in Humans // Journal of Physiology. 2009. Vol. 587. № 1.

159

По сюжету чешской сказки «Златовласка», после того как герои съели волшебную змею, они стали понимать язык животных и птиц, приобрели сверхчеловеческую способность. Прим. перев.

160

Fatigue is a pain — the use of novel neurophysiological techniques to understand the fatigue-pain relationship. May 13, 2013.

161

Astokorki A. H. et al. Transcutaneous Electrical Nerve Stimulation Reduces Exercise-Induced Perceived Pain and Improves Endurance Exercise Performance // European Journal of Applied Physiology. 2017. Vol. 117. № 3; Astokorki A. H. et al. An Investigation into the Analgesic Effects of Transcutaneous Electrical Nerve Stimulation and Interferential Current on Exercise-Induced Pain and Performance. Статья представлена на Конференции по исследованию выносливости 2015 года в Университете Кента.

162

Первый метод одобрен в РФ. Прим. науч. ред.

163

Staiano W. et al. The Sensory Limit to Exercise Tolerance: Pain or Effort? Статья представлена на Конференции по исследованию выносливости 2015 года в Университете Кента.

164

Angius L. et al. The Effect of Transcranial Direct Current Stimulation of the Motor Cortex on Exercise-Induced Pain // European Journal of Applied Physiology. 2015. Vol. 115. № 11.

165

Аллюзия на цитату из романа «Анна Каренина»: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Прим. перев.

166

Квотербэк в американском футболе — игрок нападения, чаще всего лидер команды, организующий атаку. Прим. науч. ред.

167

Epstein D. The Truth About Pain: It’s in Your Head // Sports Illustrated. 2011. August 8.

168

Сайлас Вейр Митчелл лечил солдат в специальной больнице для людей с «ампутированными конечностями и нервными заболеваниями» и сделал важные наблюдения о синдроме фантомных конечностей и связанных с нервами болях. См., например, его биографию на сайте Американского физиологического общества http://the-aps.org/fm/presidents/SWMitchell.html.

169

По терминологии, принятой в нашей стране, понятие «критическая мощность» имеет другой смысл: это наименьшая мощность, при которой потребление кислорода достигает максимального уровня. Прим. науч. ред.

170

Huicochea A. Man Lifts Car off Pinned Cyclist // Arizona Daily Star. 2006. July 28; подробнее см. Wise J. Extreme Fear: The Science of Your Mind in Danger. New York: Palgrave Macmillan, 2009.

171

Альп-д’Юэз — горнолыжный курорт во Французских Альпах на высоте от 1860 до 3330 м над уровнем моря на территории коммуны Юэз. Именно в этом месте завершается один из труднейших подъемов «Тур де Франс». Прим. перев.

172

Исторический обзор вы найдете в статье Gandevia S. C. Spinal and Supraspinal Factors in Human Muscle Fatigue // Physiological Reviews. 2001. Vol. 81. № 4.

173

Ikai M., Steinhaus A. Some Factors Modifying the Expression of Human Strength // Journal of Applied Physiology. 1961. Vol. 16. № 1.

174

Hurst F. The German Granddaddy of Crystal Meth // Der Spiegel. 2013. May 30; Ulrich A. Hitler’s Drugged Soldiers // Der Spiegel. 2005. May 6.

175

Halperin I. et al. Pacing Strategies During Repeated Maximal Voluntary Contractions // European Journal of Applied Physiology. 2014. Vol. 114. № 7.

176

Можно (и нужно) посмотреть соревнования самых сильных мужчин в мире 1983 года, видео есть на YouTube: http://youtube.com/watch?v=u8DECs72W4E.

177

Есть много разных стандартов рекордов в зависимости от использования спортивного инвентаря, например кистевых лямок, и ни одному из них не соответствует результат Мэги, когда он поднял сыр. На сегодняшний день рекордом, зафиксированным Международной федерацией пауэрлифтинга, считается 397,5 кг (876 фунтов); англичанин Эдди Холл поднял 500 кг (1102 фунтов) на Всемирном чемпионате по становой тяге в 2016 году, но упал в обморок от разрыва кровеносных сосудов в голове.

178

Первая модель Camaro в 1967 году весила 1324,5 кг; к 2010 году масса полностью снаряженного автомобиля была уже 1695 кг. Martin M. Model Bloat: How the Camaro Gained 827 Pounds Over 37 Model Years // Jalopnik. 2009. January 28.

179

Zatsiorsky V. M. Intensity of Strength Training Facts and Theory: Russian and Eastern European Approach // National Strength and Conditioning Association Journal. 1992. Vol. 14. № 5.

180

Hansen T. E., Lindhard J. On the Maximum Work of Human Muscles Especially the Flexors of the Elbow // Journal of Physiology. 1923. Vol. 57. № 5.

181

Merton P. A. Voluntary Strength and Fatigue // Journal of Physiology. 1954. Vol. 123. № 3; McComas A. J. The Neuromuscular System // Exercise Physiology: People and Ideas / ed. Charles Tipton. Oxford and New York: Oxford University Press, 2003; Rothwell J., Glynn I. Patrick Anthony Merton. 8 October 1920–13 June 2: Elected FRS 1979 // Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society. 2006. Vol. 52. P. 189–201.

182

Злосчастные приключения Куло на Tor de Geants описаны в его блоге: http://stephanecouleaud.blogspot.com: Tor de Geants 2001 — Edizione 2–11/14 sept, October 4, 2011. Некоторые данные о Куло были в презентации Гийома Милле Fatigue and Ultra-Endurance Performance на Конференции по исследованиям выносливости, которая проходила в Кентском университете в сентябре 2015 года, где он рассказал и о собственном опыте участия в гонке. Полное описание результатов научного исследования опубликовано в статье Saugy J. et al. Alterations of Neuromuscular Function after the World’s Most Challenging Mountain Ultra-Marathon // PLoS One. 2013. Vol. 8. № 6.

183

Frøyd C. et al. Central Regulation and Neuromuscular Fatigue During Exercise of Different Durations // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2016. Vol. 48. № 6.

184

Men’s 800m: Anyone’s Race and a Discussion of 800m Pacing Physiology // Science of Sport. 2008. August 22.

185

Сairns S. P. Lactic Acid and Exercise Performance // Sports Medicine. 2006. Vol. 36. № 4. В абсолютном выражении самый высокий уровень лактата может наблюдаться через несколько минут после функциональной тренировки продолжительностью 30–120 секунд; см. Goodwin M. et al. Blood Lactate Measurements and Analysis During Exercise: A Guide for Clinicians // Journal of Diabetes Science and Technology. 2007. Vol. 1. № 4. Но с точки зрения спортсмена, на самом деле не важно, что произойдет после окончания гонки.

186

Kolata G. Lactic Acid Is Not Muscles’ Foe, It’s Fuel // New York Times. 2006. May 16.

187

Pollak K. A. et al. Exogenously Applied Muscle Metabolites Synergistically Evoke Sensations of Muscle Fatigue and Pain in Human Subjects // Experimental Physiology. 2014. Vol. 99. № 2.

188

Distance Runner Rhiannon Hull // Sports Illustrated. 2012. March 12.

189

Видеозапись эфира, который транслировали по TVNZ, можно посмотреть по ссылке: http://tvnz.co.nz/one-news/sport/other/full-dive-watch-kiwi-william-trubridge-set-new-free-diving-world-record. Также см. Trubridge Breaks World Free Diving Record // Radio New Zealand. 2016. July 22.

190

Hyslop L. Kiwi Freediver William Trubridge Fails Record Attempt // Stuff.co.nz. 2014. December 3.

191

Hewitson M. Michele Hewitson Interview: William Trubridge // New Zealand Herald. 2014. October 25; Rossier N. One Breath: The Story of William Trubridge // Huffington Post. 2012. September 6.

192

Цитата из короткометражного фильма One Breath — The Story of William Trubridge, снятого в 2012 году Николасом Россье.

193

В книге Джеймса Нестора Deep: Freediving, Renegade Science, and What the Ocean Tells Us About Ourselves, вышедшей в 2014 году, дается отличный экскурс в историю, физиологию и культуру фридайвинга.

194

Есть разные версии подробностей погружения Бучера; информация взята из книги Нестора Deep.

195

Whelan S. Herbert Nitsch Talks About His Fateful Dive and Recovery // DeeperBlue.com. 2013. June 6.

196

Leray C. New World Record Static Apnea (STA) // Freedive-Earth // http://freedive-earth.com/blog/new-world-record-static-apnea-sta.

197

Whelan S. Incredible New Guinness World Record — 24 Minute O2 Assisted Breath-Hold // DeeperBlue.com. 2016. March 3.

198

Maurice L. Séphane Mifsud recordman du monde d’apnée: ‘Là où la vie s’arrête’ // Le Républicain Lorrain. 2015. April 2; Mollaret G. Onze minutes en apnée pour Mifsud, l’homme poisson // Le Figaro. 2009. June 9.

199

Richet C. De la résistance des canard a l’asphyxie // Journal de physiologie et de pathologie générale. 1899. P. 641–650.

200

A Dictionary of Hallucinations, Jan Dirk Blom. New York: Springer, 2010.

201

Scholander P. F. The Master Switch of Life // Scientific American. 1963. Vol. 209. P. 92–106.

202

Из 87 погружений в исследовании тюленей Уэдделла 86 длились, если грубо, 45 минут или меньше, а одно, судя по всему, 82 минуты. Castellini M. et al. Metabolic Rates of Freely Diving Weddell Seals: Correlations with Oxygen Stores, Swim Velocity and Diving Duration // Journal of Experimental Biology. 1992. Vol. 165. P. 181–194.

203

Olsen C. R. Some Effects of Breath Holding and Apneic Underwater Diving on Cardiac Rhythm in Man // Journal of Applied Physiology. 1962. Vol. 17. № 3.

204

Он зафиксировал пульс, равный 27 ударам в минуту при тренировке на суше, хотя при этом не измерял аналогичные показатели во время погружений (из личных бесед).

205

Panneton W. M. The Mammalian Diving Response: An Enigmatic Reflex to Preserve Life? // Physiology. 2013. Vol. 28. № 5.

206

Milton S. Go Ahead, Vent Your Spleen! // Journal of Experimental Biology. 2004. Vol. 207. P. 390.

207

Baković D. et al. Spleen Volume and Blood Flow Response to Repeated Breath-Hold Apneas // Journal of Applied Physiology. 2003. Vol. 95. № 4.

208

См. Panneton, The Mammalian Diving Response.

209

Гипоксическая палатка — портативное оборудование, основными составляющими которого являются герметичная палатка и компрессор, создающий разрежение. Проводя некоторое время (например, ночной сон) в гипоксической палатке, спортсмен до некоторой степени моделирует условия среднегорья или высокогорья, достигая соответствующих физиологических сдвигов — повышения выносливости. Прим. науч. ред.

210

Об истории высотной болезни можно прочесть в книге West J. High Life: A History of High-Altitude Physiology and Medicine. New York: Oxford University Press, 1998.

211

Расчеты Нортона представлены в книге Рейнхольда Месснера Everest: Expedition to the Ultimate, опубликованной в 1979 году и посвященной восхождению с Хабелером.

212

Climbing Mount Everest Is Work for Supermen // New York Times. 1923. March 18.

213

Цит. по книге Месснера Everest.

214

Точное количество покорителей вершин Эвереста зависит от того, кому верить. Это число включает трех альпинистов из китайской экспедиции 1960 года (к чьим заявлениям тогда многие отнеслись скептически); оно не включает Мика Берка, которого в последний раз видели в нескольких сотнях метров от вершины в 1975 году, а потом он пропал.

215

Цит. по West, High Life.

216

Wetzler B. Reinhold Don’t Care What You Think // Outside, October 2002.

217

Основное отличие альпийского стиля в том, что группа, выходя на восхождение, берет все необходимое с собой. При «осадной тактике» (гималайский стиль) заранее устанавливается цепочка лагерей, куда заносятся продукты и снаряжение, а также кислород, если он есть. Прим. перев.

218

Все не так страшно: перед восхождением Месснер поднялся на самолете на 9000 м без кислородной маски, так что самоубийцей он не был. Прим. перев.

219

Sokolov R. A. The Lonely Victory // New York Times. 1979. October 7.

220

Цит. по книге Arnette A. Everest by the Numbers: 2017 Edition // AlanArnette.com. 2016. December 30.

221

The Physiological Challenge of Climbing Mt. Everest // Annals of the New York Academy of Sciences. 2000. Vol. 889. P. 15–27.

222

Например, см. Siebenmann C. et al. ‘Live High-Train Low’ Using Normobaric Hypoxia: A DoubleBlinded, Placebo-Controlled Study // Journal of Applied Physiology. 2012. Vol. 112. № 1.

223

Gore C. J. et al. Increased Arterial Desaturation in Trained Cyclists During Maximal Exercise at 580 m Altitude // Journal of Applied Physiology. 1996. Vol. 80. № 6.

224

Constantini K. et al. Prevalence of Exercise-Induced Arterial Hypoxemia in Distance Runners at Sea Level // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2017. Vol. 49. № 5.

225

Londeree B. The Use of Laboratory Test Results with Long Distance Runners // Sports Medicine. 1986. Vol. 3. P. 201–213.

226

Vollaard N. et al. Systematic Analysis of Adaptations in Aerobic Capacity and Submaximal Energy Metabolism Provides a Unique Insight into Determinants of Human Aerobic Performance // Journal of Applied Physiology. 2009. Vol. 106. № 5.

227

Aerobic Capacity and Fractional Utilisation of Aerobic Capacity in Elite and Non-elite Male and Female Marathon Runners // European Journal of Applied Physiology and Occupational Physiology. 1983. Vol. 52. № 1.

228

Thomas Haugen et al. // International Journal of Sports Physiology and Performance. September 5, 2017.

229

Stokes S. If All Goes to Plan, Big Future Predicted for Junior World Champion Oskar Svendsen // Velonation.com. 2012. September 25; Fredagsvik J. Oskar Svendsen tar pause fra syklingen // Procycling.no. 2014. September 18.

230

Gore C. J. et al. Reduced Performance of Male and Female Athletes at 580 m Altitude // European Journal of Applied Physiology and Occupational Physiology. 1997. Vol. 75. № 2.

231

Longman J. Man vs. Marathon: One Scientist’s Quixotic Quest to Propel a Runner Past the Two-Hour Barrier // New York Times. 2016. May 11.

232

Billaut F. et al. Cerebral Oxygenation Decreases but Does Not Impair Performance During Self-Paced, Strenuous Exercise // Acta Physiologica. 2010. Vol. 198. № 4; Santos-Concejero J. et al. Maintained Cerebral Oxygenation During Maximal Self-Paced Exercise in Elite Kenyan Runners // Journal of Applied Physiology. 2015. Vol. 118. № 2.

233

Millet G. Y. et al. Severe Hypoxia Affects Exercise Performance Independently of Afferent Feedback and Peripheral Fatigue // Journal of Applied Physiology. 2012. Vol. 112. № 8.

234

Dill D. B. Life, Heat, and Altitude. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1938; West, High Life; Tracy S. W. The Physiology of Extremes: Ancel Keys and the International High Altitude Expedition of 1935 // Bulletin of the History of Medicine. 2012. Vol. 86. P. 627–660.

235

Evidence That Reduced Skeletal Muscle Recruitment Explains the Lactate Paradox During Exercise at High Altitude // Journal of Applied Physiology. 2009. Vol. 106. P. 737–738.

236

MacInnis M. J., Koehle M. S. Evidence for and Against Genetic Predispositions to Acute and Chronic Altitude Illnesses // High Altitude Medicine & Biology. 2016. Vol. 17. № 4.

237

Смерть Макса Гилпина и последующий судебный процесс над Джейсоном Стинсоном получили широкое и часто противоречивое освещение в СМИ. Ключевые источники, на которые я опирался в этой книге: Daugherty R. Factors Unknown: the Tragedy That Put a Coach and Football on Trial. Morley, MO: Acclaim Press, 2011; Lake T. The Boy Who Died of Football // Sports Illustrated. 2010. December 6; и судебные документы, собранные и опубликованные в интернете (http://datacenter.courier-journal.com/documents/stinson/) и журнале Louisville Courier-Journal, где журналисты вели репортаж об инциденте и его последствиях.

238

Цит. по статье Lake.

239

Цит. по статье Lake.

240

Цит. по книге Daugherty.

241

2009–2010 High School Athletics Participation Survey // National Federation of State High School Associations.

242

Schwarcz J. Monkeys, Myths, and Molecules. Toronto: ECW Press, 2015.

243

Benedict F., Cathcart E. Muscular Work: A Metabolic Study with Special Reference to the Efficiency of the Human Body as a Machine. Washington, DC, 1913.

244

Deaths from Exposure on Four Inns Walking Competition, March 14–15, 1964 // Lancet. 1964. Vol. 283. № 7344.

245

Young A., Castellani J. Exertional Fatigue and Cold Exposure: Mechanisms of Hiker’s Hypothermia // Applied Physiology, Nutrition, and Metabolism. 2007. Vol. 32. P. 793–798.

246

Charkoudian N. Skin Blood Flow in Adult Human Thermoregulation: How It Works, When It Does Not, and Why // Mayo Clinic Proceedings. 2003. Vol. 78. P. 603–612.

247

Более подробный обзор можно найти здесь: Cramer M., Jay O. Biophysical Aspects of Human Thermoregulation During Heat Stress // Autonomic Neuroscience: Basic and Clinical. 2016. Vol. 196. P. 3–13.

248

Périard J. D. et al. Adaptations and Mechanisms of Human Heat Acclimation: Applications for Competitive Athletes and Sports // Scandinavian Journal of Medicine and Science in Sports. 2015. Vol. 25. № S1.

249

Исторический обзор см.: Tipton C. History of Exercise Physiology. Champaign, IL: Human Kinetics, 2014.

250

Dreosti A. The Results of Some Investigations into the Medical Aspect of Deep Mining on the Witwatersrand // Journal of the Chemical, Metallurgical and Mining Society of South Africa, November 1935.

251

Robinson S. et al. Rapid Acclimatization to Work in Hot Climates // American Journal of Physiology. 1943. Vol. 140. P. 168–176.

252

González-Alonso J. et al. Influence of Body Temperature on the Development of Fatigue During Prolonged Exercise in the Heat // Journal of Applied Physiology. 1999. Vol. 86. № 3.

253

Hutchinson A. Faster, Higher, Sneakier // Walrus. 2010. January 12.

254

Siegel R. et al. Ice Slurry Ingestion Increases Core Temperature Capacity and Running Time in the Heat // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2010. Vol. 42. № 4.

255

Morris N. B. et al. Evidence That Transient Changes in Sudomotor Output with Cold and Warm Fluid Ingestion Are Independently Modulated by Abdominal, but Not Oral Thermoreceptors // Journal of Applied Physiology. 2014. Vol. 116. № 8.

256

Castle P. C. et al. Deception of Ambient and Body Core Temperature Improves Self Paced Cycling in Hot, Humid Conditions // European Journal of Applied Physiology. 2012. Vol. 112. № 1.

257

Tucker R. et al. Impaired Exercise Performance in the Heat Is Associated with an Anticipatory Reduction in Skeletal Muscle Recruitment // P flügers Archiv. 2004. Vol. 448. № 4.

258

Marc A. et al. Marathon Progress: Demography, Morphology and Environment // Journal of Sports Sciences. 2014. Vol. 32. № 6.

259

Advantages of Smaller Body Mass During Distance Running in Warm, Humid Environments // P flügers Archiv. 2000. Vol. 441. № 2–3.

260

Речь об американском футболе, где игроки носят специальную экипировку, включающую шлемы, каркасы, толстые перчатки, футболки и шорты с защитой, а правила, в свою очередь, подразумевают более жесткую игру. Прим. перев.

261

Лайнмен — позиция игрока в американском футболе, задача которого, в зависимости от того, в нападении он играет или в защите, защитить своего игрока, владеющего мячом, или не дать игрокам соперника сыграть задуманную комбинацию. Лайнмены играют против игроков соперника, практически никогда не прикасаясь к мячу. Прим. науч. ред.

262

Grundstein A. J. et al. A Retrospective Analysis of American Football Hyperthermia Deaths in the United States // International Journal of Biometeorology. 2012. Vol. 56. № 1.

263

Cheung S., McLellan T. Heat Acclimation, Aerobic Fitness, and Hydration Effects on Tolerance During Uncompensable Heat Stress // Journal of Applied Physiology. 1998. Vol. 84. № 5; Wallace P. J. et al. Effects of Motivational Self-Talk on Endurance and Cognitive Performance in the Heat // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2017. Vol. 49. № 1.

264

Bouchama A., Knochel J. Heat Stroke // New England Journal of Medicine. 2002. Vol. 346. № 25.

265

Heat Stroke: Role of the Systemic Inflammatory Response // Journal of Applied Physiology. 2010. Vol. 109. № 6.

266

Fotheringham W. Put Me Back on My Bike. London: Yellow Jersey Press, 2002.

267

Manning J. L. Daily Mail, July 31, 1967, Цит. по Australian Associated Press in the Age, August 2, 1967.

268

Castell L. Obituary for Professor Eric Arthur Newsholme, MA, Dsc. (PhD, ScD Camb) // BJSM Blog. 2011. April 7; Roelands B., Meeusen R. Alterations in Central Fatigue by Pharmacological Manipulations of Neurotransmitters in Normal and High Ambient Temperature // Sports Medicine. 2010. Vol. 40. № 3.

269

Romain Meeusen at the Nestlé Nutrition Institute Sport Nutrition Conference, Canberra, Australia, 2010.

270

Wolfson A. PRP Player Who Died Wasn’t Dehydrated, Experts Say // Louisville Courier-Journal. 2009. March 8.

271

Grundstein A. Retrospective Analysis; Zuvekas S., Vitiello B. Stimulant Medication Use among U.S. Children: A Twelve-Year Perspective // American Journal of Psychiatry. 2012. Vol. 169. № 2.

272

Цит. по статье Lake.

273

Статья McGee W. J. Desert Thirst in Disease // Interstate Medical Journal. 1906. Vol. 13. P. 1–23 перепечатана в Journal of the Southwest (1988. Vol. 30. № 2), а также с комментариями: Broyles B. W J McGee’s ‘Desert Thirst as Disease’. Также этот случай обсуждается в книге: Noakes T. Waterlogged: The Serious Problem of Overhydration in Endurance Sports. Champaign, IL: Human Kinetics, 2012.

274

Пиноле — смесь молотых жареных кукурузных зерен с сахаром, специями или какао; используется и как кушанье, и как заменитель кофе. Прим. перев.

275

Kenefick R. et al. Dehydration and Rehydration // Wilderness Medicine / ed. Paul Auerbach. Philadelphia: Mosby Elsevier, 2011; Cheuvront S. et al. Physiologic Basis for Understanding Quantitative Dehydration Assessment // American Journal of Clinical Nutrition. 2013. Vol. 97. № 3.

276

Осмос (от греч. «давление») — процесс, при котором молекулы одних веществ могут проникать через «полупроницаемую» мембрану клеток, а других — нет. Прим. перев.

277

Beamte vergaßen Hӓftling in der Zelle: Verurteilt // Hamburger Abendblatt. 1979. November 6; Guinness World Records, 2003.

278

Цит. по книге Noakes T. Hyperthermia, Hypothermia and Problems of Hydration // Endurance in Sport / ed. R. J. Shephard and P.-O. Astrand. Oxford: Blackwell, 2000.

279

Burfoot A. Running Scared // Runner’s World. May 2008.

280

Расшифровка записей: Dr. James Robert Cade, Oral History Interview with Samuel Procter, April 22, 1996, Samuel Proctor Oral History Program Collection, University of Florida; Burnett R. Gatorade Inventor: My Success Based on Luck and Sweat // Orlando Sentinel. 1994. April 16.

281

Rovell D. First in Thirst: How Gatorade Turned the Science of Sweat into a Cultural Phenomenon. New York: American Management Association, 2005.

282

Convertino V.A. et al. American College of Sports Medicine Position Stand. Exercise and Fluid Replacement // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1996. Vol. 28. № 1.

283

Noakes, Waterlogged.

284

Kolata G. New Advice to Runners: Don’t Drink the Water // New York Times. 2003. May 6.

285

Rothstein A. et al. Voluntary Dehydration // Physiology of Man in the Desert / ed. E. F. Adolph. New York: Hafner, 1948.

286

Издана на русском языке: Физиология человека в пустыне / под ред. Э. Адольфа. М.: Издательство иностранной литературы, 1952.

287

Wyndham C. H., Strydom N. B. The Danger of an Inadequate Water Intake During Marathon Running // South African Medical Journal. 1969. Vol. 43. № 29; Costill D. L. et al. Fluid Ingestion During Distance Running // Archives of Environmental Health. 1970. Vol. 21. № 4.

288

Craig E. N., Cummings E. G. Dehydration and Muscular Work // Journal of Applied Physiology. 1966. Vol. 21. № 2.

289

Epstein D. Off Track: Former Team Members Accuse Famed Coach Alberto Salazar of Breaking Drug Rules // ProPublica. 2015. June 3.

290

В сентябре 2019 года Альберто Салазар решением Антидопингового агентства США был дисквалифицирован на четыре года по обвинениям в применении запрещенных методов, вмешательстве или попытке вмешательства в процесс антидопингового контроля, владении и проведении исследований с запрещенным веществом (тестостерон). Он ушел с поста главного тренера орегонского проекта Nike, и сам проект был вскоре закрыт. Необходимо при этом отметить, что ни один из спортсменов, участвовавших в проекте, ни разу не был уличен в нарушении антидопинговых правил. Прим. науч. ред.

291

Salazar A., Brant J. 14 Minutes: A Running Legend’s Life and Death and Life. Emmaus, PA: Rodale, 2013.

292

После марафона выяснилось, что дистанция была короче на 148 м. Прим. перев.

293

Salazar A. Dick Beardsley, and America’s Greatest Marathon. Emmaus, PA: Rodale, 2006. Впервые гонку так назвал Нил Эмдур в первом предложении своей статьи в New York Times: Salazar Wins Fastest Boston Marathon, April 20, 1982.

294

Armstrong L. E. et al. Preparing Alberto Salazar for the Heat of the 1984 Olympic Marathon // Physician and Sportsmedicine. 1986. Vol. 14. № 3.

295

Boswell T. Salazar Sets Record in Boston Marathon // Washington Post. 1982. April 20.

296

Цит. по статье Nash H. Treating Thermal Injury: Disagreement Heats Up // Physician and Sportsmedicine. 1985. Vol. 13. № 7.

297

Фремингемское исследование сердца, длящееся почти 65 лет, является одним из самых продолжительных эпидемиологических исследований в истории медицины. Результаты помогли установить главные факторы риска сердечно-сосудистых заболеваний. Прим. перев.

298

The Colin McEnroe Show, WNPR, May 26, 2016. Аудиозапись можно послушать по ссылке: wnpr.org/post/how-much-water-do-you-need.

299

Beis L. et al. Drinking Behaviors of Elite Male Runners During Marathon Competition // Clinical Journal of Sports Medicine. 2012. Vol. 22. № 3.

300

Zouhal H. et al. Inverse Relationship Between Percentage Body Weight Change and Finishing Time in 643 Forty-Two-Kilometre Marathon Runners // British Journal of Sports Medicine. 2011. Vol. 45. № 14.

301

Anley C. A Comparison of Two Treatment Protocols in the Management of Exercise-Associated Postural Hypotension: A Randomised Clinical Trial // British Journal of Sports Medicine. 2010. Vol. 45. P. 1113–1118.

302

Sawka M. N., Noakes T. D. Does Hydration Impair Exercise Performance? // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2007. Vol. 39. № 8.

303

Cheuvront, Physiologic Basis.

304

Nolte H. et al. Trained Humans Can Exercise Safely in Extreme Dry Heat When Drinking Water Ad Libitum // Journal of Sports Sciences. 2011. Vol. 29. № 12.

305

Цит. по книге Nolte, Trained Humans.

306

Maughan R. J. et al. Errors in the Estimation of Hydration Status from Changes in Body Mass // Journal of Sports Sciences. 2007. Vol. 25. № 7; Tam N. et al. Changes in Total Body Water Content During Running Races of 21.1 km and 56 km in Athletes Drinking Ad Libitum // Clinical Journal of Sports Medicine. 2011. Vol. 21. № 3.

307

Hoffman M. et al. Don’t Lose More than 2% of Body Mass During Ultra-Endurance Running. Really? // International Journal of Sports Physiology and Performance. 2017. Vol. 12. № S1.

308

Dugas J. P. et al. Rates of Fluid Ingestion Alter Pacing but Not Thermoregulatory Responses During Prolonged Exercise in Hot and Humid Conditions with Appropriate Convective Cooling // European Journal of Applied Physiology. 2009. Vol. 105. № 1.

309

Goulet E. D. Effect of Exercise-Induced Dehydration on Endurance Performance: Evaluating the Impact of Exercise Protocols on Outcomes Using a Meta-Analytic Procedure // British Journal of Sports Medicine. 2013. Vol. 47. № 11.

310

Cheung S. S. et al. Separate and Combined Effects of Dehydration and Thirst Sensation on Exercise Performance in the Heat // Scandinavian Journal of Medicine & Science in Sports. 2015. Vol. 25. P. 104–111.

311

Двойной слепой метод заключается в том, что не только испытуемые, но и экспериментаторы остаются в неведении о важных деталях эксперимента до его окончания. Двойной слепой метод исключает неосознанное влияние экспериментатора на испытуемого. Прим. науч. ред.

312

Figaro M. K., Mack G. W. Regulation of Fluid Intake in Dehydrated Humans: Role of Oropharyngeal Stimulation // American Journal of Physiology. 1997. Vol. 272. № 41.

313

Arnaoutis G. et al. Water ingestion improves performance compared with mouth rinse in dehydrated subjects // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2012. Vol. 44. № 1.

314

Hutchinson A. How Much Water Should You Drink? Research Is Changing What We Know About Our Fluid Needs // Globe and Mail. 2015. May 31.

315

Hutchinson A. Haile Gebrselassie’s World Record Marathon Fueling Plan // Runner’s World. 2013. November 8.

316

Brown G. ‘Dehydration Could Make You Climb Faster’ Says Top Team Medical Consultant // Cycling Weekly. 2016. December 5.

317

Hutchinson A. The Latest on Low-Carb, High-Fat Diets // Outside. 2016. March 9; Hutchinson A. Canadian Race Walker Evan Dunfee Taking Part in Study on High-Fat Diets // Globe and Mail. 2017. January 26.

318

Friel J. Fast After 50. Boulder, CO: VeloPress, 2015.

319

Burke L. et al. Low Carbohydrate, High Fat Diet Impairs Exercise Economy and Negates the Performance Benefit from Intensified Training in Elite Race Walkers // Journal of Physiology. 2017. Vol. 595. № 9.

320

Здесь автор использует аллюзию на Батаанский марш смерти (97 км, 1942 г.) на Филиппинах после окончания битвы за Батаан; во время марша военнопленные подвергались немотивированно жестокому обращению, такому как убийства, запрет пить и др. Прим. перев.

321

Hamzelou J. Maxed Out: How Long Could You Survive Without Food or Drink? // New Scientist. 2010. April 14.

322

Stewart W. K., Fleming L. W. Features of a Successful Therapeutic Fast of 382 Days’ Duration // Postgraduate Medical Journal. 1973. Vol. 49. P. 203–209.

323

Clayton D. J. et al. Effect of Breakfast Omission on Energy Intake and Evening Exercise Performance // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2015. Vol. 47. № 12.

324

Tucker, The Great Starvation Experiment.

325

Kato H. et al. Protein Requirements Are Elevated in Endurance Athletes After Exercise as Determined by the Indicator Amino Acid Oxidation Method // PLoS One. 2016. Vol. 11. № 6.

326

Coggan A. Metabolic Systems: Substrate Utilization // History of Exercise Physiology, ed. Tipton.

327

O’Brien M. J. et al. Carbohydrate Dependence During Marathon Running // Medicine & Science in Sports & Exercise. 1993. Vol. 25. № 9.

328

Bergstrӧm J., Hultman E. Muscle Glycogen after Exercise: an Enhancing Factor localized to the Muscle Cells in Man // Nature. 1966. Vol. 210. № 5033; см. также Hawley J. et al. Exercise Metabolism: Historical Perspective // Cell Metabolism. 2015. Vol. 22. № 1.

329

Rapoport B. Metabolic Factors Limiting Performance in Marathon Runners // PLoS Computational Biology. 2010. Vol. 6. № 10.

330

Food and Macronutrient Intake of Elite Kenyan Distance Runners // International Journal of Sport Nutrition and Exercise Metabolism. 2005. Vol. 14. № 6.

331

На момент подготовки книги к изданию на русском языке (ноябрь 2020 года) кенийским марафонцам принадлежало 49 из 100 лучших результатов за всю историю, а эфиопским — 42 (по информации официального сайта World Athletics). Прим. науч. ред.

332

Beis L. et al. Food and Macronutrient Intake of Elite Ethiopian Distance Runners // Journal of the International Society of Sports Nutrition. 2011. Vol. 8. № 7.

333

Gilder W. Schwatka’s Search: Sledging in the Arctic in Quest of the Franklin Records, 1881; Savitt R. Frederick Schwatka and the Search for the Franklin Expedition Records, 1878–1880 // Polar Record. 2008. Vol. 44. № 230.

334

Инуиты — этническая группа коренных народов Северной Америки, проживающая на около 1/3 северных территорий Канады. Входит в более многочисленную группу коренных народов севера «эскимосы». Прим. науч. ред.

335

Bryson B. In a Sunburned Country. New York: Random House, 2001.

336

Gilder, Schwatka’s Search.

337

Schwatka F. The Long Arctic Search, ed. E. Stackpole, переиздана в 1965 году; цит. по Phinney S. Ketogenic Diets and Physical Performance // Nutrition & Metabolism. 2004. Vol. 1. № 2.

338

Stefansson V. Adventures in Diet (Part II) // Harper’s Magazine, December 1935.

339

McClellan W. S., Du Bois E. F. Prolonged Meat Diets with a Study of Kidney Function and Ketosis // Journal of Biological Chemistry. 1930. Vol. 87. P. 651–668.

340

Kark R. M. Defects of Pemmican as an Emergency Ration for Infantry Troops // June 1945, цитата из краткого обзора в Nutrition Reviews, октябрь 1945 года.

341

Phinney S. D. et al. The Human Metabolic Response to Chronic Ketosis Without Caloric Restriction: Preservation of Submaximal Exercise Capability with Reduced Carbohydrate Oxidation // Metabolism. 1983. Vol. 32. № 8.

342

Rapoport, Metabolic Factors.

343

Volek J. et al. Rethinking Fat as a Fuel for Endurance Exercise // European Journal of Sport Science. 2014. Vol. 15. № 1.

344

Havemann L. et al. Fat Adaptation Followed by Carbohydrate Loading Compromises High-Intensity Sprint Performance // Journal of Applied Physiology. 2006. Vol. 100. № 1; Burke L. M., Kiens B. ‘Fat Adaptation’ for Athletic Performance: The Nail in the Coffin? // Journal of Applied Physiology. 2006. Vol. 100. № 1; Stellingwerff T. et al. Decreased PDH Activation and Glycogenolysis During Exercise Following Fat Adaptation with Carbohydrate Restoration // American Journal of Physiology — Endocrinology and Metabolism. 2006. Vol. 290. № 2.

345

Jentjens R. L. et al. Oxidation of Combined Ingestion of Glucose and Fructose During Exercise // Journal of Applied Physiology. 2004. Vol. 696. № 4.

346

Ø rtenblad N. et al. Muscle glycogen stores and fatigue // Journal of Physiology. 2013. Vol. 591. № 18.

347

Rollo I. et al. The Influence of Carbohydrate Mouth Rinse on Self-Selected Speeds During a 30-min Treadmill Run // International Journal of Sport Nutrition and Exercise Metabolism. 2008. Vol. 18. P. 585–600.

348

Carter J. M. et al. The Effect of Carbohydrate Mouth Rinse on 1-h Cycle Time Trial Performance // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2004. Vol. 36. № 12.

349

Chambers E. S. et al. Carbohydrate Sensing in the Human Mouth: Effects on Exercise Performance and Brain Activity // Journal of Physiology. 2009. Vol. 587. № 8.

350

Ataide-Silva T. et al. CHO Mouth Rinse Ameliorates Neuromuscular Response with Lower Endogenous CHO Stores // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2016. Vol. 48. № 9.

351

Kindler D. Paleo’s Latest Converts, June 18, 2013.

352

Volek J. S. et al. Metabolic Characteristics of Keto-Adapted Ultra-Endurance Runners // Metabolism. 2016. Vol. 65. № 3.

353

Hutchinson A. The High-Fat Diet for Runners // Outside, November 2014.

354

Whitfield: What Do You Eat? // SimonWhitfield.com, August 1, 2008 // simonwhitfield.blogspot.ca/2008/08/glo.html.

355

Burke L., Desbrow B., Spriet L. Caffeine and Sports Performance. Champaign, IL: Human Kinetics, 2013.

356

С 2019 года спортивная ходьба на 50 км среди женщин также включена в программу Олимпийских игр и других крупных международных соревнований. Прим. науч. ред.

357

Burke, Low Carbohydrate.

358

Marquet L. A. et al. Enhanced Endurance Performance by Periodization of Carbohydrate Intake: ‘Sleep Low’ Strategy // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2016. Vol. 48. № 4; Marquet L. A. et al. Periodization of Carbohydrate Intake: Short-Term Effect on Performance // Nutrients. 2016. Vol. 8. № 12.

359

Ранее более известна как Мак-Кинли (Маккинли). Прим. перев.

360

Stephenson M. How Adrian Ballinger Summited Everest Without Oxygen // Men’s Journal. 2017. May 27; McCall K. Everest No Filter: The Second Ascent // Strava Stories. 2017. June 7.

361

Have At It, Mark Twight, пресс-релиз, вышедший после восхождения по маршруту «Словакский директ» в 2000 году: marktwight.com/blogs/discourse/84295748-have-at-it.

362

Hutchinson A. Did the Tesla Pace Car Aid Eliud Kipchoge’s 2:00:25 Marathon? // Runner’s World. 2017. May 24.

363

Bannister R. The Four-Minute Mile. New York: Dodd, Mead, 1955.

364

Messner R. Everest: Expedition to the Ultimate. New York: Oxford University Press, 1979.

365

Longman J. Do Nike’s New Shoes Give Runners an Unfair Advantage? // New York Times. 2017. March 8.

366

Njenga P. Marathon King on a Mission to Break ‘Impossible’ Record // Daily Nation. 2017. February 12.

367

Kenyan Star Prepares ‘Crazy’ Sub-2 Marathon Bid // Agence France-Presse, April 3, 2017.

368

St. Clair Gibson A. et al. The Conscious Perception of the Sensation of Fatigue // Sports Medicine. 2003. Vol. 33. № 3.

369

Теория великого объединения — модель в физике элементарных частиц, в которой при высокой энергии три калибровочных взаимодействия стандартной модели, которые определяют электромагнитные, слабые и сильные взаимодействия или силы, объединяются в одну силу. Если великое объединение реализуется в природе, существует вероятность эпохи великого объединения в ранней Вселенной, в которой фундаментальные силы еще не различны. Прим. перев.

370

Tucker R. The Anticipatory Regulation of Performance: The Physiological Basis for Pacing Strategies and the Development of a Perception-Based Model for Exercise Performance // British Journal of Sports Medicine. 2009. Vol. 43. № 6.

371

Это очень интересный физиологический вопрос, но он имеет мало практического смысла для исследований, обсуждаемых в книге. Упражнение с уставшими мышцами выполнять сложно либо потому что они посылают сигналы бедствия обратно в мозг, либо потому что тот должен посылать более сильные исходящие сигналы, чтобы получить ту же мышечную реакцию. Результат в большинстве случаев один и тот же. Я думаю, что это работает и в том, и в другом направлении. Подробнее см.: Amann M., Secher N. H. Point: Afferent feedback from fatigued locomotor muscles is an important determinant of endurance exercise performance // Journal of Applied Physiology. 2009. Vol. 108. № 2; de Morree H., Marcora S. Psychobiology of Perceived Effort During Physical Tasks // Handbook of Biobehavioral Approaches to Self-Regulation. New York: Springer, 2015.

372

Phillips E. The Best God Joke Ever — and It’s Mine! // Guardian. 2005. September 29.

373

Впервые я писал о посещении Кентского университета и опыте участия в исследовании тренировки выносливости мозга в статье How to Build Mental Muscle // Runner’s World, October 2013.

374

Mauger A. R., Sculthorpe N. A New VO_2max Protocol Allowing Self-Pacing in Maximal Incremental Exercise // British Journal of Sports Medicine. 2012. Vol. 46. № 1.

375

Beltrami F. G. et al. Conventional Testing Methods Produce Submaximal Values of Maximum Oxygen Consumption // British Journal of Sports Medicine. 2012. Vol. 46. № 1.

376

Wagstaff C. R. Emotion Regulation and Sport Performance // Journal of Sport and Exercise Psychology. 2014. Vol. 36. № 4.

377

Staiano W. et al. A Randomized Controlled Trial of Brain Endurance Training (BET) to Reduce Fatigue During Endurance Exercise // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2015. Vol. 47. № 5S.

378

Simons D. et al. Do ‘Brain-Training’ Programs Work? // Psychological Science in the Public Interest. 2016. Vol. 17. № 3.

379

Впервые я написал про Исакович и исследования Паулюса в статье Cracking the Athlete’s Brain // Outside, February 2014.

380

Haase L. et al. Mindfulness-Based Training Attenuates Insula Response to an Aversive Interoceptive Challenge // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2016. Vol. 11. № 1.

381

Paulus M. P. et al. Subjecting Elite Athletes to Inspiratory Breathing Load Reveals Behavioral and Neural Signatures of Optimal Performers in Extreme Environments // PLoS One. 2012. Vol. 7. № 1.

382

Haase L. A Pilot Study Investigating Changes in Neural Processing After Mindfulness Training in Elite Athletes // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2015. Vol. 9. № 229; см. также Hutchinson A. Can Mindfulness Training Make You a Better Athlete? // Outside. 2015. September 15.

383

Цит. по Johnson C. Mindfulness Training Program May Help Olympic Athletes Reach Peak Performance // UC San Diego News Center. 2014. June 5.

384

Я писал о проекте компании Red Bull «Выносливость» в статье Your Body on Brain Doping // Outside. 2014. August 2.

385

redbull.com/ru-ru/training-and-fitness-pro-challenges.

386

Sarmiento C. I. et al. Brief History of Transcranial Direct Current Stimulation (tDCS): From Electric Fishes to Microcontrollers // Psychological Medicine. 2016. Vol. 46. № 3259.

387

Parent A. Giovanni Aldini: From Animal Electricity to Human Brain Stimulation // Canadian Journal of Neurological Sciences. 2004. Vol. 31. P. 576–584.

388

Kaski D. et al. Applying Anodal tDCS During Tango Dancing in a Patient with Parkinson’s Disease // Neuroscience Letters. 2014. Vol. 568. P. 39–43.

389

Clark V. et al. TDCS Guided Using fMRI Significantly Accelerates Learning to Identify Concealed Objects // NeuroImage. 2012. Vol. 59. № 1.

390

Underwood E. Cadaver Study Casts Doubts on How Zapping Brain May Boost Mood, Relieve Pain // Science. 2016. April 20.

391

Hilty L. et al. Limitation of Physical Performance in a Muscle Fatiguing Handgrip Exercise Is Mediated by Thalamo-Insular Activity // Human Brain Mapping. 2011. Vol. 32. № 12.

392

Fatigue-Induced Increase in Intracortical Communication Between Mid/Anterior Insular and Motor Cortex During Cycling Exercise // European Journal of Neuroscience. 2011. Vol. 34. № 12.

393

Cogiamanian F. et al. Improved Isometric Force Endurance After Transcranial Direct Current Stimulation over the Human Motor Cortical Areas // European Journal of Neuroscience. 2007. Vol. 26. № 1.

394

Okano A. et al. Brain Stimulation Modulates the Autonomic Nervous System, Rating of Perceived Exertion and Performance During Maximal Exercise // British Journal of Sports Medicine 2015. Vol. 49. № 18.

395

Robertson C. V., Marino F. E. A Role for the Prefrontal Cortex in Exercise Tolerance and Termination // Journal of Applied Physiology. 2016. Vol. 120. № 4.

396

Синдром «запертого человека» (синдром изоляции, синдром деэфферентации, псевдокома) — синдром, который характеризуется отсутствием адекватной реакции больного на внешние, в том числе словесные, стимулы из-за паралича черепной, мимической и жевательной мускулатуры. Проявляется полной потерей речи (афазия), параличом при полной сохранности сознания и чувствительности. Прим. перев.

397

Hutchinson A. For the Golden State Warriors, Brain Zapping Could Provide an Edge // New Yorker. 2016. June 15.

398

Angius L. et al. The Ergogenic Effects of Transcranial Direct Current Stimulation on Exercise Performance // Frontiers in Physiology. 2017. February 14.

399

Antal A. et al. Low Intensity Transcranial Electric Stimulation: Safety, Ethical, Legal Regulatory and Application guidelines // Clinical Neurophysiology. 2017. June 19.

400

Angius L. et al. Transcranial Direct Current Stimulation Improves Isometric Time to Exhaustion of the Knee Extensors // Neuroscience. 2016. Vol. 339. P. 363–375; Angius L. et al. Transcranial direct current stimulation improves cycling performance in healthy individuals // Proceedings of The Physiological Society. Vol. 35. № C03.

401

Cherry Blossom 10-Mile Run — ежегодный забег на 10 миль (16 км), проходящий в Вашингтоне с 1973 года; забег проводится в первое воскресенье апреля и по времени совпадает с цветением сакуры, подаренной в 1912 году городу мэром Токио. Прим. перев.

402

Я писал о марафоне Кулсита в The Race Against Time // Walrus, July/August 2012.

403

Hutchinson A. Any Race, Every Weekend // Ottawa Citizen. 2006. May 28.

404

Trampled Under Foot // reidcoolsaet.com. 2013. February 9.

405

Фартлек (швед. fartlek — скоростная игра) — разновидность интервальной тренировки с произвольным набором темповых и восстановительных участков; нагрузка варьирует от анаэробного спринта до аэробной медленной ходьбы или бега трусцой. Часто ассоциируется с бегом, но может относиться к другим циклическим видам спорта: велогонкам, гребле и плаванию. Прим. перев.

406

Halson S., Martin D. Lying to Win — Placebos and Sport Science // International Journal of Sports Physiology and Performance. 2013. Vol. 8. P. 597–599.

407

Leeder J. Cold Water Immersion and Recovery from Strenuous Exercise: A Meta-Analysis // British Journal of Sports Medicine. 2012. Vol. 46. № 4.

408

Broatch J. R. et al. Postexercise Cold Water Immersion Benefits Are Not Greater than the Placebo Effect // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2014. Vol. 46. № 11.

409

Levine J. D. et al. The Mechanism of Placebo Analgesia // Lancet. 1978. Vol. 2. № 8091.

410

Reddy S. Why Placebos Really Work: The Latest Science // Wall Street Journal. 2016. July 18.

411

Hall K. et al. Catechol-O-Methyltrans ferase val158met Polymorphism Predicts Placebo Effect in Irritable Bowel Syndrome // PLoS One. 2012. Vol. 7. № 10.

412

Beedie C. J. et al. Placebo Effects of Caffeine on Cycling Performance // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2006. Vol. 38. № 12.

413

Damisch L. et al. Keep Your Fingers Crossed! How Superstition Improves Performance // Psychological Science. 2010. Vol. 21. № 7.

414

Stoate I. et al. Enhanced Expectancies Improve Movement Efficiency in Runners // Journal of Sports Sciences. 2012. Vol. 30. № 8.

415

Crewther B. T., Cook C. J. Effects of Different Post-Match Recovery Interventions on Subsequent Athlete Hormonal State and Game Performance // Physiology & Behavior. 2012. Vol. 106. № 4.

416

Gray K. Moral Transformation: Good and Evil Turn the Weak into the Mighty // Social Psychological and Personality Science. 2010. Vol. 1. № 3.

417

«Чистая ненависть» (англ. pure hate) — устойчивое среди американских бегунов выражение. В русскоговорящей беговой среде ближе всего к нему «спортивная злость». Прим. науч. ред.

418

К такому выводу приходит классическая дискуссия на сайте Letsrun.com Running the 800 on Pure Hate, November 17, 2008.

419

Burfoot A. Milkshakes, Mile Repeats, and Your Mind: A Delicious Combination // Runner’s World. 2011. June 12.

420

Williams E. L. Deception Studies Manipulating Centrally Acting Performance Modifiers: A Review // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2014. Vol. 46. № 7.

421

Ducrocq G. P. et al. Increased Fatigue Response to Augmented Deceptive Feedback During Cycling Time Trial // Medicine & Science in Sports & Exercise. 2017. Vol. 49. № 8.

422

You Were Springing Like a Gazelle // reidcoolsaet.com. 2012. January 27.

423

Gardner D. S. Historical Progression of Racing Performance in Thoroughbreds and Man // Equine Veterinary Journal. 2006. Vol. 38. № 6.

424

Gettier E. Is Justified True Belief Knowledge? // Analysis. 1963. Vol. 23. № 6.

425

Джойнер прислал мне это хайку 3 февраля 2016 года, и с тех пор я везде его цитирую.

426

A Case for Running by Feel — Ditching Your GPS Because of Ecological Psychology // scienceofrunning.com. 2016. February 8.

427

McCormick A. et al. The Effects of Self-Talk on Performance in an Ultramarathon // Endurance Research Conference, University of Kent, September 2015.

428

Hutchinson A. After a Near Sub-2 Marathon, What’s Next? // Runner’s World. 2017. May 6.

429

Hoogkamer, New Running Shoe.

Content

Алекс Хатчинсон
Выносливость. Разум, тело и удивительно гибкие пределы человеческих возможностей. Предисловие Малкольма Гладуэлла

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Предисловие Малкольма Гладуэлла

* * *

Два часа: 6 мая 2017 года

Часть I. Разум и мышцы

Глава 1. Неумолимая минута

Глава 2. Человек-машина

Глава 3. Центральный регулятор

Глава 4. По собственному желанию

Два часа: 30 ноября 2016 года

Часть II. Пределы есть

Глава 5. Боль

Глава 6. Мышцы

Глава 7. Кислород

Глава 8. Жара

Глава 9. Жажда

Глава 10. Топливо

Два часа: 6 марта 2017 года

Часть III. Пределов нет

Глава 11. Тренировка мозга

Глава 12. Допинг для мозга

Глава 13. Убеждение

Два часа: 2 мая 2017 года

Благодарности

Послесловие

МИФ Здоровый образ жизни

Над книгой работали

Примечания