Сингулярность 2.0. Биотех

Главное – на Земле!

Вадим Олерис. Пути к совершенству

Многие пути обещают привести к совершенству. Но молчат о том, что предстоит встретить по дороге, и о том, что именно ждет в конце. Поэтому, выбирая путь к совершенству, стоит думать не о пункте назначения, а о самом пути.

Парирование.

Удар.

Уворот.

Капли пота слетели с обнаженных плеч, когда воин крутанулся вокруг себя. Широким шагом он разорвал дистанцию, и противник плавно скользнул за ним.

Парирование.

Поворот.

Удар.

Клинок тальвара запел, столкнувшись со своим близнецом.

Воин повернул запястье, и два лезвия с визгом скользнули друг по другу.

Удар.

Парирование.

Удар.

Ничего лишнего. Каждое движение настолько эффективно, насколько позволяют мускулы. Никакой напыщенности и изящества. Только суть.

Мечник давно оставил в прошлом рисовку и театральность. Пусть воины Феникса позируют в бою и любуются собой и друг другом, если хотят. Пусть эти самовлюбленные герои в пурпуре и золоте сколько угодно кричат о том, что идут по пути совершенства.

Есугея не волнует совершенство.

Ни один из двух воинов, кружащих на площадке, не прибегал к финтам, не стремился запутать противника. Каждое движение клинка либо отводило угрозу, либо стремилось убить. Каждый шаг служил той же цели.

Нет нужды в обмане. Сокол не обманывает зайца, он падает на него стремительной неотвратимой смертью.

Тальвар солнечным лучом упал сверху, но вовремя подставленный клинок отвел удар в сторону и вниз, и тут же сам атакующей гадюкой устремился к чужому горлу, чтобы в свою очередь столкнуться со стальной защитой.

Скорость и точность. Нанеси быстрый безупречный удар в цель – и ничего больше не нужно. Пусть даже противник увидит тот удар, что повергнет его. Он все равно ничего не сможет сделать.

Удар.

Шаг.

Удар.

Нет нужды в совершенстве, если тебе не в чем себя упрекнуть. Достигни того предела, когда поймешь, что не можешь двигаться еще быстрее. Не можешь быть более точным. Достигни границы, у которой не увидишь, куда идти дальше. Достигни отсутствия целей. Достигни горизонта.

Удар и поворот.

Мокрые от пота волосы падали Есугею на лицо, закрывая глаза. Воину это не мешало. В его душе пел ветер великой степи и нес на своих крыльях сквозь схватку. Есугею незачем было вглядываться в движения противника, он слышал их в песне, чувствовал в мельчайших колебаниях воздуха. Во всем мире не было ничего, кроме схватки, и схватка была всем миром.

Парирование.

Поворот.

Удар.

Всполох пурпурной молнии сверкнул на краю зрения, разрывая концентрацию. Есугей на мгновение замешкался, и это не осталось безнаказанным. Противник отвел клинок воина в сторону, шагнул вперед и толкнул Есугея плечом в грудь. Одновременно чужая жесткая пятка зацепила лодыжку, и Есугей упал на спину.

Пинок выбил тальвар из руки, и воин замер, ощутив у своей шеи холод чужого клинка.

– Сдаюсь.

Стоявший над Есугеем мечник был стар. Его собранные в хвост волосы поседели, а лицо избороздили не только шрамы, но и морщины. Однако годы не отняли у воина ни силу, ни скорость. Такие, как он, не покорялись ни врагам, ни времени.

– Ты потерялся, юноша, – негромко произнес старик. Его дыхание было учащенным, но клинок, приставленный к горлу Есугея, нисколько не дрожал.

– Простите, мастер.

– Враг не простит.

Старый воин отвел оружие и отступил на несколько шагов. Есугей медленно поднялся на ноги. На потной спине налип песок арены. По груди стекала струйка крови из пореза на горле.

Воины поклонились друг другу. Есугей протиснулся между стоящих вокруг тренировочной арены воинов и заозирался в поисках привлекшего его внимание яркого цвета. На песок тем временем вышла другая пара бойцов, и окружающие зашумели, подбадривая их.

– Что ты здесь делаешь? – приблизился Есугей к воину, чей нагрудник сиял золотом и пурпуром.

Этот человек был не из Степного братства и стоял чуть в стороне, свысока поглядывая на спаррингующих мечников.

– И я рад тебя видеть, – широко улыбнулся чужак, продемонстрировав два ряда безупречных зубов. – Брат.

– Адонай. – Есугей выдохнул, сбрасывая напряжение схватки, и тоже улыбнулся. – Брат.

Два воина обнялись. Пот и кровь с груди Есугея оставили отпечаток на сияющем нагруднике другого воина.

Отстранившись, Адонай рассмотрел брата.

– Сколько времени прошло! Ты вырос. И как боец тоже. Я наблюдал за твоей схваткой, очень хорошо!

– Да, спасибо, наверное. – Степной воин был явно смущен. – Сам-то ты как?

– Что ж, надеюсь, и я не остался прежним, а стал лучше!

– Что это у тебя? – удивился Есугей, указав себе за ухо. – Похоже на жабры.

Адонай отвел длинные золотые локоны назад, открывая взгляду брата шею за ушами.

– Помнишь лизардменов с Калипсо? Те земноводные. У них были дыхательные мембраны, чтобы жить и в воде, и в воздухе. Наши мастера создали на их основе свои, подходящие к физиологии легионеров.

– Ты можешь этим дышать? – поразился Есугей.

Адонай кивнул.

– Через эти полупроницаемые мембраны в кровь поступает кислород из окружающей среды, и выводится углекислый газ. А обратно – нет. Теперь я не задохнусь под водой, в дыму или газе, если там есть сколько-то кислорода. Такие мембраны вживлены на шее, в подмышках и в паху, а еще на ногах, под коленями. Меня теперь непросто задушить!

– Эээ… Здорово.

– Тебя что-то смущает?

– Как-то это… – Есугей замялся. – Неестественно.

– Ха, – Адонай весело улыбнулся. – И это говорит мне мой собрат легионер, генетически модифицированный человек в каком, в пятом поколении?

– В седьмом.

– В седьмом… Напомни-ка, чем ты отличаешься от обычных людей?

Есугей промолчал, не желая повторять известное всем. Тогда воин Феникса продолжил сам, загибая пальцы:

– Увеличенная мышечная масса, повышенная физическая выносливость и устойчивость к отравляющим веществам и радиации. Улучшенные зрение, обоняние и слух. Усиленная регенерация, оптимизированные эндокринная и нервная системы. Ну и само собой – вычищены все генетические заболевания и дефекты. Братишка, хочу тебе сообщить, что с точки зрения «нормального» человека ты – мутант и извращение.

– Я по-прежнему человек, – возразил Есугей. – Мой генный код – человеческий, и модификации просто исправляют ошибки и усиливают имеющиеся возможности. Постепенно все люди станут такими. А вот вживление себе органов ксеносов…

– Да брось. – Адонай вновь улыбнулся. – Чем это отличается от кибер-импланта? Или даже ручного инструмента. Просто биологический, а не металлический, вот и все! Всю историю люди расширяли свои возможности внешними дополнениями. И не раз находили вдохновение для них в живой природе. Какая же разница, в земной природе или в инопланетной?

– Ну да. Наверное, ты прав.

– Конечно, прав! Как всегда. – Сияющая улыбка фениксийца скрашивала все его слова, смягчая то, что можно было принять за эгоистичное хвастовство. – Мне пора возвращаться к своим, но мы еще встретимся. Я слышал, нам предстоит совместная операция.

– Вот как? Где же понадобились силы двух легионных братств?

– Чего не знаю – того не знаю. Ходят слухи, что там будем не только мы, но и Железное братство. Ладно, мне правда пора. А тебе пора в душ!

– Да, точно. Так и сделаю. До встречи!

Воин в сияющей броне развернулся и стремительным шагом направился прочь. Есугей проводил брата взглядом и тоже повернулся, намереваясь последовать совету.

Однако по пути его остановил наставник, дождавшийся Есугея после спарринга, и поманил за собой. Молодой и старый воины зашли в пустующий тренажерный зал и сели друг напротив друга.

– Ты знаешь, почему проиграл? – спросил старый мечник.

– Я отвлекся, Хасар-гуай, – склонил голову Есугей. – Моя концентрация была нарушена. Моя внутренняя пустота разбилась, потому что внешний фактор отвлек от схватки.

Старик покачал головой.

– Воин не должен быть пуст. Ты отличный боец, Есугей, и зашел далеко в своем мастерстве, но ты идешь не туда. Чувства воина должны быть распахнуты широко, он должен видеть, принимать и ощущать все вокруг. И тогда никакая неожиданность не станет для него потрясением.

– Я не понимаю, наставник. Разве не дОлжно концентрироваться на битве и отбрасывать остальное?

– Воин живет ради наслаждения битвой, это верно, но это не значит, что для него должна существовать только битва. Ты слишком сфокусирован на себе и на противнике. Да, ты чувствуешь себя вольготно в бою, но при этом ты зажат в узком ущелье той схватки, что перед тобой, в то время как должен свободно парить над всем. Твоим полем боя должна быть бескрайняя степь, а не теснина. Твои чувства должны быть раскинуты широко, вбирая в себя все до горизонта.

Наставник помолчал. Есугей тоже не нарушал тишины.

– Если тебе будет так понятнее, битва – это не только противник перед тобой. Это и все остальное вокруг. Все! Другие воины, союзники и враги. Камни под ногами. Небо над головой. Гора на горизонте. Голос командира в наушнике. Наблюдающая за битвой белка на дереве в километре отсюда. Аромат пыли, пороха и растоптанных васильков. Воин ощущает не только течение собственной схватки, он чувствует течение жизни вокруг, дыхание мира, частью которого является. И тогда ничто не может выбить его равновесия и ничто не может ранить. Но сам воин может использовать течение для своей пользы, для победы в схватке и в битве.

Есугей молчал, задумавшись.

– Ты стараешься забыть о себе, отрешиться от бахвальства, страха, чувства превосходства. Это похвально, – кивнул старый мастер. – Но ты хочешь взрастить в себе пустоту, а это неверно. Тебе нужно наполнить себя. Только не собственным эго и не одной-единственной схваткой, а жизнью. Откройся миру, Есугей! Впусти его в себя. Полюби его. Почувствуй себя частью мира. Неотъемлемой, неуязвимой, вечной, как ветер степи. Полюби даже своего врага, ведь он тоже часть мира, часть тебя. Только нарушающая гармонию. И твоя задача – не уничтожить противника, а восстановить гармонию мира. Ты изжил в себе злобу, это замечательно. Но сейчас ты должен взрастить в себе любовь. Только так ты достигнешь своего предназначения. Если будешь сражаться пустым, однажды ты проиграешь. И после тебя не останется ничего. Пустота не порождает ничего. Любовь порождает все.

– Я солдат, – возразил молодой воин. – Солдаты убивают и разрушают.

– Мы воины. Мы сражаемся не ради убийств, мы сражаемся ради своей мечты. Своими битвами мы создаем будущий мир, в который верим.

– Я подумаю над этим, наставник, – пообещал Есугей.

Старый воин покачал головой.

– Ты не веришь мне. Считаешь мои слова стариковской чушью. Я надеюсь, у тебя хватит времени, чтобы передумать. Твое мастерство может защитить тебя и принести нам победы, но лишь до какого-то предела. Однажды обязательно найдется тот, кто сильнее. Стать непобедимым сможет только тот воин, чей дух сольется с мировым. И только тот, в ком пылает любовь, может считаться человеком. Иначе он просто биоинструмент. Оружие из плоти. Подумай об этом, Есугей. Мы люди, и наше главное оружие – это наш дух. Не мастерство владения мечом и винтовкой. Именно дух вывел нас из пещер и позволил подняться в космос. А духу нужна любовь, он живет ею.

– Любовь отвлекает от битв, – упрямо помотал головой Есугей. – Она заставляет бояться за себя.

– Она заставляет тебя биться. Сражаться за то, что ты любишь. Любовь устраняет страх. И дает тебе силы совершать невозможное.

Действие второе

Железо

Есугей открыл глаза. Попытался открыть. Он не мог понять, удалось ли ему поднять веки. Темнота.

Кажется, он лежал на спине.

Воин попробовал встать, но что-то удерживало его. Попробовал пошевелить руками – и не почувствовал их. Воин задергался, пытаясь вырваться из плена.

– Тихо, тихо, – прозвучал совсем рядом мягкий женский голос.

Нежная теплая ладонь легла на обнаженную кожу бицепса Есугея, и это прикосновение заставило воина непроизвольно вздрогнуть.

– Все хорошо, ты у своих, – успокаивающе звучал голос. – Ты дома. Ты живой.

– Я ничего не вижу, – произнес Есугей и сам удивился тонкости и слабости своего голоса.

– Ты ранен. На твоих глазах повязка.

– Я… ослеп?

– Нет. Но ты потерял один глаз, и мы заменили его кибернетическим. Все хорошо, операция прошла успешно, имплант прижился. Скоро мы снимем повязку, и ты сможешь видеть.

– Где я?

– Среди своих. Отдыхай. Все хорошо.

Нежные пальцы незнакомки сдвинулись, и Есугей осознал, что под ее ладонью в его вену вставлена игла капельницы. Оттуда разлилось синтетическое тепло, и забытье поглотило воина.

Первым, что увидел Есугей, когда вновь пришел в себя и открыл глаза, был яркий белый свет.

Кроме света не было ничего.

Воин зажмурился. Тьма.

Поднял веки. Свет.

– Очень хорошо, молодой человек. – На этот раз голос был мужским, старым, интеллигентным. – Надо полагать, вы видите только свет, но это сейчас пройдет.

– Что со мной?

– Вы были серьезно ранены в бою, молодой человек. Повезло, что вы смогли выжить.

– Вы доктор?

– Кхе-кхе, не апостол Петр, не волнуйтесь.

Обещание доктора начало сбываться, Есугей уже мог различить в свету какие-то образы. Зрение обретало четкость, словно загружающаяся картинка.

Белый потолок. Хромированные блестящие дуги больничной кровати. Большое окно, за которым колышется зелень листвы. Узкое лицо с бородкой клинышком. Человек склонился над воином. Серые глаза за стеклами очков глядели с профессиональным вниманием.

– Это не легионный лазарет.

– Нет. Ваши эскулапы не смогли бы сделать то, что сделали мы. Хорошо, что им удалось вас стабилизировать и доставить к нам.

– Я не вижу… Слева, – произнес Есугей.

– Неудивительно, ваш глазной имплант пока выключен.

– Включите, – попросил воин.

– Ладно, – не стал спорить врач, протягивая руку куда-то к затылку Есугея. – Будет немного… странно.

Изображение возникло рывком. Даже генетически модифицированного воина, чье зрение было безупречным с рождения, поразила резкость и глубина картинки. На краю видимости маячили какие-то разноцветные пятна. Они превратились в иконки, когда Есугей обратил на них внимание. Тепловое зрение, ультрафиолетовое, настройка, боевой ассистент… Воин задержал взгляд на первой иконке, и через мгновение больничная палата окрасилась в синие и желтые цвета разных температур. Желто-красная тепловая картинка лица доктора, видимая левым глазом, совмещалась с человеческим взглядом правого, создавая сюрреалистичный образ.

Есугей поднял было руку, желая коснуться импланта. Но его движение остановили те самые хромированные дуги. Обе руки воина ниже локтей были закреплены на поддерживающих ложах и висели приподнятыми над койкой. Воин посмотрел на свои кисти.

– Что вы сделали?..

Старый доктор перевел свой взор туда же.

– Мы спасли вас, молодой человек. Вы поступили к нам в ужасающем состоянии, просто ужасающем. Как мне сказали, это последствия ближнего боя с мегаарахнидом. Жуткие, должно быть, твари.

– Да. Я помню. Арахниды.

Та планета носила поэтичное имя Паллада и была бы райским местом, если бы не местная форма жизни. К сожалению, первооткрыватели не заметили живущих в подземных пещерах арахнидов, и с ними пришлось столкнуться уже колонистам. Потревоженные строительными работами ночные кошмары вышли на поверхность и нашли там новую добычу, которая пришлась им по вкусу.

И почему монстры любят нападать именно по ночам?..

Пустой вопрос. Ответ человечества мог быть только один – опасную живность надо уничтожить. И это было работой для легионеров.

Мегаарахниды жили в огромных пещерах, которые преобразовывали в неимоверно запутанные лабиринты из склеенной до каменной прочности паутины. Разбомбить эти пещеры оказалось невозможно, не уничтожив попутно большую часть поверхности планеты. Выкурить арахнидов из их убежищ тоже не получилось – в лабиринтах оказалась толковая система вентиляции. А достаточно сильные ядовитые вещества грозили отравить и всю прочую биосферу, включая колонистов.

Поэтому оставалась только зачистка. Ближний бой в узких клаустрофобных лабиринтах, в темноте, в дергающемся свете фонарей и зареве огнеметов.

Есугей не любил подобные поля боя. Он предпочитал большие открытые пространства. Но воина не спрашивают, что он любит. Дело воина – сражаться. И Есугей сражался.

У неподготовленного человека один вид арахнида вызвал бы панику. Люди боятся даже маленьких пауков, это инстинктивное. Что же говорить об особи размером с овчарку. Со множеством глаз. Подергивающимся брюшком, полным паутины. Острыми хелицерами с ядовитыми железами. Тонкими ногами, которыми паук перебирает с умопомрачительной быстротой.

Благодаря подготовке легионеры не испытывали ужаса, но арахниды были серьезным противником даже для генетически модифицированных солдат.

– Мои руки… – Голос Есугея не дрожал, но казался чужим и слабым. – Где они?

– Теперь это – ваши руки. Это моя лучшая работа, молодой человек. Они будут крепче прежних.

Руки даже не пытались изображать из себя биологические. Они были подчеркнуто искусственными. Черный металл, скелетный облик.

– Они… не настоящие. Они будут… медленными. Грубыми.

– А вот это зависит только от вас, – покачал головой доктор. – Механика совершенна настолько, насколько может быть совершенно что-то в этом подлунном мире. Эти руки могут больше, чем человеческие. Они сильнее, они точнее, у них больше диапазон движений. Они не устают, не мерзнут и не обжигаются. Но чувствуют. А вот управление зависит только от вас. Полный нейроинтерфейс, как у живых. Все возможности этих рук зависят только от того, как ваш мозг сможет принять их. Нервы срослись с проводами, контакт обеспечен, но у вас должны образоваться соответствующие нейронные пути вот здесь.

Доктор аккуратно постучал костяшкой указательного пальца по лбу Есугея.

– Вы должны принять их сердцем, всей душой, если выражаться ненаучно. Примите эти руки. Полюбите их. И мой вам совет, молодой человек – не называйте их ненастоящими.

– Как можно полюбить… металл?

– Любовь не знает границ, молодой человек. А сейчас будет немного больно, я отключу наладчик импланта.

Старый врач вновь склонился над головой Есугея, и затем макушку воина пронзила быстрая холодная вспышка боли. Когда доктор поднялся, в его руках был букет тонких острых щупов, соединенных с электронным блоком.

– Теперь вы сами по себе, молодой человек. Обживайтесь в новом теле.

– Подождите, – прошептал Есугей. – Не только руки?

– Левый глаз. Обе руки с локтевыми суставами. Левое легкое. Часть кишечника. Вся левая нога с тазобедренным суставом. Правая нога от коленного сустава включительно. Вам еще повезло. Скажите спасибо своей улучшенной физиологии. Обычный человек умер бы от потери крови и болевого шока. А вы даже сможете вновь сражаться. Если, конечно, справитесь с тем, что у вас в голове.

– Наверное, я должен… поблагодарить вас? Но я не могу, – признался Есугей. – Не сейчас.

– Я понимаю, – кивнул доктор. – Ничего страшного. Вам еще представится возможность, какое-то время я буду помогать вам с освоением.

– Доктор, – голос Есугея остановил того у дверей. – Где мы?

– Дома. Это Земля.

* * *

Доктор Таллеб пришел снова на следующий день.

И на следующий. И потом.

Через пять дней Есугей смог сжимать и разжимать кулаки. Через десять – встал с кровати, чтобы тут же рухнуть на пол. Через три недели воин мог ходить, пусть медленно и по стеночке, и совершать простые операции руками. Доктор радовался успехам и хвалил своего подопечного.

Но затем прогресс остановился. Есугей оставался инвалидом. Он ходил медленно и неуверенно, а металлические руки дрожали и периодически содрогались в неконтролируемых спазмах. Доктор качал головой, но приходил каждый день и раз за разом требовал от воина выполнять упражнения. Воин покорно выполнял.

Через месяц после киборгизации Есугей сидел за столом и ел суп. Ложка в его руке дрожала, отчего обед был не быстрым и сопровождался периодическим лязгом металла о зубы. Старый врач сидел напротив и наблюдал.

– Вы знаете, Есугей, я считал, что легионеров с детства приучают сражаться, – наконец произнес Таллеб, когда бульон воина в очередной раз вылился обратно в тарелку.

– Так и есть.

– Тогда почему же мне кажется, что вы предпочли покориться ранениям, а не сражаться?

– Даже легионеры не неуязвимы.

– Импланты и их соединение с мозгом в полном порядке. Физического отторжения нет. Остается только психологическое. Вы просто не хотите их принять.

– Вам виднее, – не стал спорить Есугей.

Доктор помолчал.

– Да, кстати, вами интересовалась девушка. Лика, кажется. Спрашивала, можно ли вас навестить. Ваша знакомая?

– Да. Знакомая.

– Тогда я распоряжусь о пропуске. Встреча со знакомыми людьми пойдет вам на пользу. Тем более, кхе-кхе, со знакомой девушкой.

– Зачем… – Голос Есугея был плоским и невыразительным. – Зачем это… теперь.

– Ну же, с физиологической точки зрения вы и теперь более чем способны интересоваться девушками. – Глаза доктора лукаво блеснули за стеклами очков.

– Нет. Зачем ей. Смотреть на инвалида.

– А вот это бросьте, – тон старого профессора стал строгим. – Вы не инвалид. Вы балбес, который не может взять себя в руки.

– Потому что у меня их нет.

– У вас лучшие руки в галактике! – Теперь доктор уже не смог сдержать негодование, и его тон утратил спокойствие. – Эти руки созданы для великих дел. Они позволят сделать то, на что раньше ни у кого не хватало сил. Удержать то, что не мог удержать никто. А сейчас постарайтесь удержать хотя бы столовый прибор.

Волна судорог прокатилась по рукам Есугея, стальные пальцы скрючились, сминая ложку.

* * *

Лика рассмеялась, чуть не расплескав содержимое ложки.

– Что смешного? – проворчал Есугей.

– Ничего, – девушка вновь хихикнула. – Просто не каждая может похвастать тем, что кормила с ложечки легионера.

– Да, действительно. – Есугей непроизвольно тоже улыбнулся.

– А ты уже видел Адоная? – внезапно спросила Лика.

– Нет. – Настроение Есугея вновь испортилось. – Я знаю, что их братство тоже было на Палладе, но в другом регионе. А потом случилось это, и я… Ты скучаешь по нему?

– Я слышала, они тоже на Земле. Для перегруппировки. Подумала, может, он к тебе заходил.

– Ты хочешь с ним встретиться?

– Не знаю. – Всегда смеющиеся зеленые глаза Лики внезапно стали серьезными. – Я теперь… боюсь его. Он стал другим.

– Другим? Каким?

– Чужим. Эти его модификации… И ты знаешь, мне кажется, он стал ко мне равнодушным. Я ему больше не интересна.

– Да брось! – Есугей рассмеялся. – Он же по тебе столько лет сох! И вся его тяга к совершенству – это же ради тебя.

– Может быть, раньше. – Лика тряхнула рыжими кудрями. – Ладно! Жуй давай, а то остынет!

* * *

Сам Адонай пришел через неделю. Есугей и воин Феникса встретились в больничном саду, среди цветущих пионов.

– Экий ты стал, братец! – присвистнул Адонай. – Ну-ка поворотись, дай на тебя посмотреть.

Есугей, неловко переступая, повернулся вокруг себя, стараясь не упасть.

– А что, неплохо, неплохо. Я бы даже сказал – стильно. Эти руки терминатора, этот имплант, целиком закрывающий глазницу, словно модные очки… Не хочешь и второй глаз заменить, для симметрии?

– Ты тоже изменился. Где твои волосы?

Золотые локоны брата исчезли. Теперь его голова была чисто выбрита и украшена причудливыми татуировками. Неуютно биологические яркие узоры переплетались на черепе, напоминая то ли чешую змеи, то ли крылья бабочки. По внезапному наитию Есугей активировал ультрафиолетовое зрение. Так и есть. Помимо видимых, на голове брата был еще слой вьющихся линий, засверкавший в темном свете. Скрытые символы казались беспричинно омерзительными.

– Решил избавиться, – легко ответил фениксиец, будто речь шла не о предмете прошлой гордости. – За них может схватить враг. Или они зацепятся за что-то. Вроде липкой паутины арахнидов, например. Паллада многому нас научила, брат.

– Неужели ты позволил бы какому-то врагу подойти к себе так близко, чтобы тебя смогли схватить за волосы? – хмыкнул Есугей. – Не говорю уж о существовании такой штуки, как шлем, ибо известно, что не пристало сияющим воинам Феникса скрывать голову!

Лысый воин расхохотался.

– Что с твоими зубами? – спросил Есугей.

Адонай оскалился, демонстрируя ряды острых металлических клыков, пришедших на смену безупречным зубам.

– В ближнем бою кусаются. Такими сподручнее.

– Да уж. Ко мне заходила Лика.

– Вот как? Чего-то хотела?

– Да нет, просто навестила раненого. Ничего серьезного. Спрашивала о тебе.

– Признаюсь, я и забыл про нее. Она теперь кажется таким далеким прошлым. Увлечение наивной юности.

– Только ей так не говори, – попросил Есугей, улыбаясь. – Это разобьет ей сердце.

– Люди такие хрупкие! – вновь расхохотался Адонай. – Даже не верится, что мы один биологический вид. Они бы никогда не смогли пройти через то, через что проходят легионеры. Ни душой, ни телом.

* * *

– Ты молодец, – похвалила Есугея Лика. – Мы сегодня прошли дальше, чем когда-либо! Хочешь отдохнуть?

– Нет. Давай еще пройдемся? Мне… нравится гулять с тобой, – признался воин.

– Мне с тобой тоже! – засмеялась девушка.

– Разве? – Есугей помрачнел и уставился на тропинку под ногами. – Что тут может нравиться.

– Ты снова начинаешь? – укорила легионера Лика и, привстав на цыпочки, ткнула указательным пальцем ему в лоб. – Мне нравится личность, живущая вот тут! Мне нравится человек, с которым я гуляю. Что непонятного?

– Раньше я был лучше.

– Ты остался тем же, кем и был. Тот же юноша, которого я знаю с детства. Все, что изменилось, – материал твоих рук и ног. Ты из-за этого так переживаешь? Может, ты и, сменив одежду, мучаешься, а? Я слышала, Железные вообще по собственной воле ставят себе кибернетические импланты.

– Они считают, что железо лучше плоти. Но я не они. Мне тяжело воспринимать металл как часть себя.

– Ты делаешь успехи. Доктор Таллеб сказал мне, что за неделю со мной ты принял импланты лучше, чем за месяц с ним.

– Доктор преувеличивает, – усмехнулся Есугей.

– Однако когда я пришла в первый раз, ты едва ходил и не мог держать ложку, – напомнила девушка. – А сейчас мы гуляем по горам, а за обедом ты вполне ловко управляешься даже с ножом и вилкой.

– Я просто пытаюсь произвести на тебя впечатление, – продолжил улыбаться воин.

– Ну, у тебя получается, – подмигнула Лика.

– Правда?

Девушка не ответила, лишь бросила лукавый смеющийся взгляд на друга и пошла дальше по горной тропке.

– Догоняй!

Действие третье

Бунт Феникса

Адонай рассмеялся, держа свой клинок вертикально. Черное с золотом зазубренное лезвие нечеловеческой ковки не отражало свет и, казалось, слегка плыло маревом, будто было создано не из твердого металла, а из жара и дыма.

– Это так возбуждает, не правда ли, брат? – в голосе фениксийца слышался порочный восторг. – Настоящее испытание силы, встреча с единственным достойным противником, смертельная битва со своей копией!

– Нет, это печалит. И я не твоя копия.

– Ты такой скучный, – капризно пожаловался Адонай и внезапно плюнул Есугею в лицо с трех метров.

Воин увернулся, подставив плечо. Густая розовая слюна зашипела на броне, растворяя краску.

– Кем ты стал, брат, – прошептал Есугей, глядя в изменившееся лицо брата, на котором вместо мечтательных голубых глаз теперь привлекали внимание сплошь черные маслянистые сферы навыкате.

– Я стал совершенством! – Театральный каприз Адоная сменился яростью. – Я вобрал в себя все лучшее, что могла предложить нам галактика! Тысячи эволюционных линий с сотен планет сошлись во мне! Я – апофеоз жизни! Венец эволюции! Альфа-хищник! А ты… ты просто неуклюжее железо. Пожалуй, я поспешил назвать тебя испытанием. Ты не чета мне, заводная кукла.

– Я человек, – проговорил медленно Есугей. – А ты – монстр. Худший из них. Предатель нашего рода. Мы десятилетиями истребляли чудовищ, а теперь ты сам стал чудовищем. Ты и твои собратья-фениксийцы. В своем эгоистичном самолюбовании вы забыли о своей цели, забыли о нашей мечте, променяв их на… на вот это. Совершенство? Если это – совершенство, то мне оно не нужно.

– Много слов, – прошипел Адонай, рывком сократив дистанцию.

Изменившийся воин был быстрым, умопомрачительно быстрым. Даже улучшенная физиология легионеров не позволяла бы двигаться так. Адонай перемещался и атаковал словно экзотический богомол, его движения размывались даже для дважды улучшенного зрения Есугея и переходили одно в другое неразрывным вихрем атак и защит. Становилось понятно, как фениксийцы повергали превосходящих их числом лояльных легионеров.

Но сейчас бунтовщику противостоял не обычный противник. Есугей тоже не был скован ограничениями тела, хотя и по другой причине. Его руки не знали усталости, его суставы вращались вне человеческих пределов. Его ноги не знали неуверенности и неустойчивости. Клинок Есугея, удерживаемый железной хваткой, расплылся в воздухе словно лопасти пропеллера.

В отличие от чужацкого меча Адоная, неестественного формой и материалом, в руках Есугея был классический тальвар, лишь изготовленный из современных сплавов. Холодное оружие, наследие давно минувших эпох, по-прежнему оставалось на полях сражений, вновь и вновь пригождаясь, когда дело доходило до ближнего боя. А это, несмотря ни на что, случалось нередко.

Да и если честно, клинки лучше всего подходили для выяснения отношений между бывшими братьями. Они позволяли взглянуть непосредственно в глаза тому, кто раньше сражался вместе с тобой. Взглянуть и попытаться понять, как же все вышло именно так.

Адонай обрушил свой клинок сверху. Когтистые стопы Есугея впились в каменистую почву, когда воин вскинул тальвар, сдерживая чудовищный удар. В этот краткий миг сцепившихся клинков фениксиец успел снова плюнуть в противника, сместиться в сторону, пнуть противника в лодыжку и атаковал вновь.

Есугей отражал все атаки. Для него падший брат двигался… соответствующе. Разумом степной воин понимал, что схватка идет на скоростях, невиданных доселе. Но теперь он и сам был быстр. Мышцы и приводы работали в идеальной гармонии. Металл и плоть сливались во что-то единое, более совершенное, чем они были по отдельности. Боевой ассистент искусственного глаза анализировал движения противника и подсвечивал его удары, настоящие и потенциальные. Теперь совмещенное изображение не выглядело химерой, неуклюжей попыткой скрестить человеческое и компьютерное зрение. Ныне искусственное видение дополняло и расширяло восприятие реальности, создавая образ мира столь же естественный, как это было всегда, но более богатый.

Дух Есугея безмятежно парил над схваткой, пока его тело противостояло натиску противника. Все, что чувствовал воин, было грустью о потерянном брате. Адонай. Старший брат, всегда стремившийся к совершенству во всем. Всегда быть первым. Всегда быть лучшим. Естественно, его любили, им восхищались, ему завидовали. Кем же он стал сейчас…

Трудно было узнать того красавца в чудовище, что сейчас бесновалось перед Есугеем. Фениксийцы, как оказалось, не просто уничтожали противостоящих людям инопланетных хищников, они изучали их, и гораздо тщательнее, чем из простого любопытства. И примеряли найденные клыки и когти на себя, становясь химерами, вбирая в себя плоды множества линий естественного отбора.

На стороне Есугея же был прогресс развития науки продолжительностью в сотни и даже тысячи лет. Начиная с бронзовых автоматонов Герона Александрийского и Леонардо да Винчи – и до продвинутых самообучающихся роботов, изготовленных из композитных материалов. От блоков и шестерен до сервоприводов и мышечных волокон. От клинописных записей до квантовых вычислительных машин.

Люди всегда уступали хищникам по длине клыков и остроте когтей, по скорости и силе. Но именно человек стал сверххищником, уничтожив или сократив численность всех прочих. И сделал это благодаря своему уму, который позволял хитрить и создавать инструменты и оружие, придающие дополнительные силы. Металл всяко прочнее когтей.

– А ты неплох, – выдохнул Адонай, когда противники вновь сошлись в мимолетном клинче. – Но тебе это не поможет. Я убью тебя. Как мои братья прямо сейчас убивают всех лоялистов. А знаешь, что будет потом?

Изо рта Адоная вырвался длинный язык в лицо Есугея, вынудив того отшатнуться. Воины вновь разошлись. Проклятый клинок фениксийца успел чиркнуть по ноге Есугея, оставив глубокую прорезь в металле. Степной воин, казалось, и не заметил этого.

– А потом я найду Лику, – пообещал Адонай. – И убью ее. Медленно. Ее и твое отродье, которое она носит в своем чреве. Вытащу его и проглочу целиком.

Дух Есугея обрушился с небес в его тело. Жизнь стремительным потоком окутала чувства воина, а из глубин естества поднялся яростный огонь, наполняющий мышцы новыми силами. Схватка приобрела значимость. Теперь бой с Адонаем был не просто правильным делом. Теперь дело стало предельно личным.

Когда-то Есугей боялся привязанностей, считая, что они открывают дорогу страху. Страху за себя и за других. Однако сейчас, при угрозе близким людям, страха не было. Была лишь страстная решимость защитить их любой ценой. Решимость более глубокая, чем просто намерение. Хитрость и инструменты помогали человеку справляться с опасными хищниками, но было кое-что еще. Дух. Вера в нечто более высокое и ценное, чем сама жизнь. Крылья души, позволяющие человеку вознестись над звериными инстинктами и низменными желаниями и прикоснуться к чему-то высокому, божественному. Чтобы совершить то, что называется подвигом.

– Этого не будет, – отрезал воин.

Есугей вскинул левую руку, поймав чужацкий клинок пальцами. Металл зашипел и начал плавиться от контакта с проклятым мечом. Есугей быстрой мыслью отключил ощущения от руки. Одновременно его ступня обрушилась на ногу брата, прижимая ее к земле, а тальвар быстрым взмахом снизу вверх рассек броню и плоть фениксийца от бедра до ключицы.

Еще пару секунд оба воина стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. Потом Есугей шагнул назад. Адонай выронил свой меч, опустил взгляд вниз и рухнул на колени. Затем медленно завалился на спину.

Есугей подошел к поверженному брату и опустился на колени рядом с ним.

– Я… ненавижу тебя… за то… что так… вышло, – прошептал Адонай. Слова были едва различимы сквозь пузырение розовой слюны на губах умирающего воина.

– Мне жаль, что так вышло, – столь же тихо ответил Есугей. – Ведь я… все еще люблю тебя, брат.

– Ду…ра…ахх… – Адонай затих. Его тело обмякло, сферы глаз поблекли, голова склонилась набок, и ниточка слюны протянулась до земли, зашипев в пыли.

Есугей тяжело поднялся, опираясь на тальвар. Вокруг продолжалась битва. Верные солдаты медленно оттесняли бывших соратников к реке. Дым и поднятая взрывами пыль заволакивали воздух, но не были преградой для искусственного глаза.

Воин бросил последний взгляд на тело падшего брата и зашагал прочь. Его ждали другие сражения. Его ждали те, ради кого он сражался.

Алексей Ведин. Ген валькирии

1

Едва Татьяна надела халат, как прозвучал короткий сигнал. Она нажала кнопку на пульте, который держала в кармане халата, с двери исчезла голографическая панель. Клиентов было двое. Девушку Татьяна узнала: она приходила пару дней назад. Доктор запомнила ее не по дизайнерской одежде и украшениям, а по надменному выражению лица. Елена – так звали пациентку – подняла крик, когда Татьяна сказала ей, что невозможно отредактировать генокарту, открытую в другом месте.

«Что значит невозможно? Мой муж платит огромные деньги, чтобы его жена выслушивала отказы?!»

Елене объяснили, что можно было бы что-то придумать, не будь за генокартой никакой истории, но история была: Елена полгода назад пользовалась услугами другой клиники. Ей провели эмбриоэкстракцию – процедуру, при которой на первых неделях беременности извлекают зародыш, судьба которого затем теряется где-то в недрах фонда «Вторая жизнь», ныне закрытого по подозрению в черной генетике. Поэтому практически бессмысленно редактировать старую генокарту, ведь информация об эмбриоэкстракции после скандала со «Второй жизнью» попала в руки правоохранительных органов. С тех пор женщины, прибегавшие к подобной процедуре, носили в генокарте настоящее клеймо. Частные же компании не имели доступа к базам министерства внутренних дел, а потому не могли стереть запись о предыдущей беременности, закончившейся подобным образом.

– А вот и тот, кто платит огромные деньги, – сказала доктор, разглядывая через дверь мужчину, что стоял рядом с Еленой.

Увидеть можно было только строгий костюм и блестящие туфли. Лицо расплывалось из-за рефлекторных очков, которые носили люди, не желающие попасться на хитрости с голографическими панелями. К тому же людей в таких очках не опознать по камерам.

Доктор нажала на другую кнопку на пульте, и дверь сдвинулась в сторону.

– Наконец, – сказал мужчина, снимая очки.

Татьяна подумала: «Зря он боится быть опознанным, ведь тогда пришлось бы запомнить совсем невыразительное лицо: полноватое, с высокими залысинами, блестящим лбом и опухшим от употребления алкоголя носом».

– Добрый день, присаживайтесь, – сказала Татьяна.

Пара села в кресла напротив стола.

Елена держалась так, точно никогда тут не была. Разглядывала белые стены, диплом врача-генетика, тыл широкого монитора, изредка смотрела на доктора, но тут же отводила взгляд. Казалось, она хотела этим взглядом сделать Татьяне больно. Точно обжечь кончиком невидимого кнута.

Мужчина достал из кармана пиджака телефон.

– Татьяна Сергеевна? – спросил он, глядя в экран.

– Все верно.

– Мы пришли на геномацию эмбриона, – сказал мужчина, убирая телефон.

– Только «геномодификацию», – исправила Татьяна и села за стол. – Тогда приступим.

Она провела пальцем по экрану – к паре из стола выдвинулись два планшета.

– Возьмите, – сказала Татьяна, – так будет удобнее.

Мужчина взял планшет и прищурился, пытаясь разобрать что-то на экране. Девушка положила устройство на колени и еще раз обожгла взглядом доктора.

– На кого зарегистрирован эмбрион? – спросила Татьяна.

– На нее, – мужчина кивнул в сторону девушки и продолжил изучать экран, который подбрасывал ему рекламные баннеры.

– Напомните, пожалуйста, вашу фамилию, – обратилась Татьяна к девушке.

– Напомнить? Танюша, разве мы с тобой когда-нибудь виделись? – спросила Елена. Под белой кожей щек заходили жевательные мышцы.

– Мне кажется…

Губы Елены задрожали.

– Нет, вряд ли. Тогда скажите, пожалуйста, вашу фамилию, чтобы я могла найти эмбрион в базе.

Девушка назвала фамилию. На последнем слоге ее голос сорвался.

– Нервишки шалят, Лен? Успокойся, – сказал мужчина.

– Да, да, конечно, – сказала она, сделала глубокий вдох и положила руку на локоть мужчины.

– Вы наверняка знаете, как тут все устроено, но, согласно правилам, я должна вам объяснить еще раз, – сказала Татьяна.

Мужчина кивнул. Елена закатила глаза и пару раз стукнула каблучком.

– Пока вы платили только за хранение эмбриона, – начала Татьяна. – Все последующие операции мы рассчитаем отдельно. Как только вы предоставите мне генокарты, мы обговорим все детали персональной геномодификации или, как это теперь принято называть, генной кастомизации. Технологии клиники «TomorrowTech» позволяют проводить кастомизацию на всех доступных гражданской генетике уровнях. По большому счету, наши возможности по отношению к эмбриону ограничены только вашей волей.

– И кошельком… – улыбнулся мужчина.

– И этим тоже, – кивнула Татьяна. – Всего же существует несколько уровней кастомизации: первый позволяет избавиться от всех наследственных заболеваний, второй – позволяет защитить эмбрион от спонтанных мутаций. При наличии средств третий уровень позволит вам выбрать, какие физические показатели примут значение «выше среднего» у вашего ребенка. Четвертый же уровень позволит определить фенотип: свойства, так сказать, чисто косметические.

– Значит, – сказал мужчина, – сын может выглядеть так, как я захочу?

– Мы, – сказала Елена, чуть сжав локоть мужчины.

– Я верно все понял? – переспросил он, не обратив внимание на слова спутницы.

– Практически. Существуют генные конфликты – это комбинации свойств, которые на генном уровне не могут сосуществовать. Я вас предупрежу, если мы до этого дойдем. Теперь же, если вопросов нет, прислоните пальцы к полю в правом нижнем углу экрана, чтобы я могла вас идентифицировать.

– Один вопрос, доктор.

– Да?

– А я могу… – начал мужчина.

– Мы, дорогой, мы… – сказала Елена.

– Я могу выбрать буквально любую… модификацию?

– Практически. Законодательство в сфере генной инженерии устроено таким образом, что вы можете избавиться от любых наследственных заболеваний, от любых спонтанных мутаций, но некоторые физиологические свойства и элементы фенотипа будут недоступны.

– Почему?

– Еще на заре антропогенетики министерство обороны продвинуло закон об ограничении модификаций класса «A» и части класса «B». Эти модификации относятся к военной генетике. Их можно встраивать в геном только по квотам от министерства обороны или по контрактам от ЧВК, типа «Валькирия» или «Варяг». Модификации класса «C» и «D» доступны для гражданской генетики в полном объеме.

– Про «Валькирию» слышал. А что за «Варяг»?

– Защищают интересы родины в Средней Азии.

– Разве информация о них не секретна, доктор?

– Я ничего секретного не сказала. Все это в открытом доступе. Они ведь не стесняются и сами выкладывают свои тревел-блоги в сеть. Но мы отвлеклись… Есть еще вопросы?

– Нет.

– Тогда прислоните пальцы к полям на ваших планшетах.

Как только пара коснулась пальцами экранов, Татьяна открыла на компьютере карту эмбриона и ввела персональный пароль.

– Теперь мне нужны ваши генокарты.

Мужчина достал свою из нагрудного кармана рубашки и протянул доктору.

– Нет, вот сюда. – Татьяна указала на черный квадрат, расположенный в столе под монитором.

Мужчина прислонил генокарту к сенсорной панели – на экране компьютера и планшетах появились два столбика, состоящие из повторяющихся букв: «А», «G», «С», «Т».

– Теперь вы, – сказала доктор Елене.

Девушка не спешила. Пару секунд она вертела генокарту в руках, после чего зажала пальцами так, чтобы доктор не могла ее рассмотреть.

«Я же все увижу на экране, – подумала Татьяна, – к чему эти фокусы?»

Рядом с первыми столбцами появились еще два, все с теми же заглавными буквами. Только в отличие от столбцов мужчины, справа от столбцов девушки вспыхнул восклицательный знак.

– Что это? – спросил мужчина: все, что отображалось на экране доктора, отображалось и на планшетах.

Елена вжалась в кресло.

– Какие-то проблемы? – спросил он.

«Проблема в том, что кто-то завел ей новую генокарту, где нет данных об эмбриоэкстракции», – подумала Татьяна, а вслух сказала: – Просто нажмите на восклицательный знак, чтобы ознакомиться с сообщением.

Мужчина так и сделал. Елена же повернулась к стене. Лицо ее покраснело.

– Тут написано, что есть сведения, не синхронизированные с данной картой. О чем это? – спросил мужчина, глядя на супругу.

– Не знаю. Какой-то пустяк, – ответила та.

– А мы можем посмотреть эти сведения? – спросил он доктора.

– На самом деле, мы должны увидеть эту информацию, иначе карта будет неактивна, и вы не сможете произвести оплату.

– Насколько быстро это делается?

Доктор пожала плечами.

– Не знаю, но сделать это можно прямо с нашего планшета. Вот, перейдите по этой ссылке. Оставьте ваши данные и все. Старые данные синхронизируют с картой.

– Дорогой, может, пойдем в другую клинику? – спросила Елена.

– Зачем? Это лучшая клиника в городе. Да и эмбрион тут. Никуда мы не пойдем.

– Но…

– Вводи данные, Лен. Не тяни кота за… – мужчина посмотрел на доктора, – тестикулы, – хихикнул он.

– Я бы все-таки хотела пойти в другое место…

Мужчина не ответил. Только устроился поудобнее в кресле.

Елена сдалась, она ввела данные и бросила планшет доктору на стол.

– Нужно дождаться ответа? – спросил мужчина. – Или можем продолжить?

– Продолжим. Главное – чтобы к моменту оплаты синхронизация завершилась. Теперь, перед вами откроется поле, в котором вы увидите все возможные варианты.

– Подождите, – сказал мужчина, – скажите сразу: сколько будут стоить первый и второй уровни?

– Один момент.

После пары нажатий цена появилась на планшетах.

– Хорошо, могу заплатить хоть сейчас.

Татьяна немного опешила от той легкости, с которой мужчина закрыл сразу два так называемых базовых уровня.

– Можно сразу к силе, ловкости и так далее? – спросил он.

– Это ведь не компьютерная игра, – сказала Татьяна.

– Вы меня поняли. Дайте мне уже сделать достойного наследника.

«Настал черед становиться продавцом», – подумала Татьяна, посмотрев на диплом врача-генетика на стене.

– Могу предложить вам следующее: у нас есть час до прихода следующих клиентов, а потому мы можем заняться ручной кастомизацией, это сэкономит ваше время. – Тут Татьяна прервалась и посмотрела на так и не пропавший восклицательный знак. Она нажала на сообщение.

– Простите, – сказала Татьяна, – вы указали неверную дату рождения.

– Неужели? – сказала Елена. – Действительно.

– Ничего страшного, я исправлю, – сказала Татьяна.

Елена стала заламывать пальцы.

– Вернемся к эмбриону. Как я уже сказала: есть ручная кастомизация, которая требует времени и определенного набора знаний, – на этих словах мужчина вытер лоб платком, – а есть ряд патентованных геномов. Мы можем подобрать наиболее подходящий для вас. Это займет буквально пару минут. Можете не спешить с решением, как я уже сказала…

– Давайте патенты, – перебил мужчина. – Посмотрим, что там.

– Но мы же хотели выбрать все сами, – сказала Елена.

– Это ты так хотела. Мне просто нужен умный и сильный пацан.

«Достойный наследник», – вспомнила Татьяна слова мужчины.

Она уже хотела перейти к патентованным геномам, когда заметила, что восклицательный знак так никуда и не делся.

– Похоже, вы ошиблись и в других данных, – сказала она, глядя на Елену.

– Да там больше негде ошибиться!

– Вот, посмотрите. Что-то с фамилией. Может, вы заводили генокарту на вашу девичью фамилию?

– Синцова, попробуйте так, – подсказал мужчина. – Так что там с патентованными геномами?

– Сейчас… так… Вот. Посмотрите на экран. Перед вами три наиболее подходящих варианта.

На экране планшета возникли три вкладки: «Эльбрус», «SCP-168» и «Одиссей».

– Итак, первый вариант – это геном наиболее выгодный с точки зрения физической силы, второй – отличается интеллектуальным развитием, третий – золотая середина.

– А нельзя быть суперсильным и суперумным? – спросил мужчина.

«Мыслит, как школьник», – подумала Татьяна.

– К сожалению нет. Такая комбинация находится под контролем военных генетиков. «Одиссей» – идеально сбалансирован по этим параметрам. Ребенок не будет самым сильным и самым умным, но будет на голову выше абсолютного большинства. Также я могу вам предложить «Одиссей+».

– А это еще что? У него будет встроен телевизор в живот? – Мужчина засмеялся.

– Нет, вы получите сразу полный спектр дополнительных услуг. Это группа моноклональных антител и ингибиторы тирозиновых киназ для лечения злокачественных заболеваний, от которых он застрахован только на период эмбриогенеза, но после – нет. Затем вы будете получать ежемесячно профиль метаболитов для контроля за его здоровьем. Также в «Одиссей+» входит персонализированный микробиом.

– И это все действительно нужно, доктор?

– Можно прожить и без этого, но с этим, конечно, будет лучше.

– Конечно… назовите цену.

Татьяна пару раз провела пальцем по экрану и на планшетах появилась цена полного пакета услуг. Примерно столько стоили туристические полеты на Марс с полугодовым проживанием.

– Это конечная цена? – спросил мужчина.

– Это без кастомизации фенотипа.

– Попроще, доктор…

– Вы еще не редактировали внешность. Если у вас есть какие-то пожелания, то можно обговорить. Тут патентованных геномов нет. В гражданской генетике, по крайней мере.

– Дорогой, мы же хотели вместе решить, как он будет выглядеть, – тихо сказала женщина.

– Это ты так хотела. Я тебе такого не обещал. Хотя, знаешь, можешь выбрать цвет глаз.

– Цвет глаз? И все?

– Кто платит, тот и заказывает музыку. Но я щедрый. Вот тебе подарок – выбирай цвет.

Девушка помолчала. В уголках глаз заблестели слезы.

– Зеленые, – сказала она, – пусть будут зеленые.

Спустя минуту Татьяна закончила оформление.

– Заявка составлена. Вам нужно время, чтобы подумать, или вы готовы оплатить сейчас?

– Нечего тянуть. Включайте машинку.

– Какую машинку?

– Шутка, доктор. Куда платить?

После оплаты Татьяна сказала:

– Редактирование займет до двух дней. Вы уже решили, кто будет вынашивать плод?

– Она. – Мужчина бросил короткий взгляд в сторону Елены. Та опустила глаза.

Татьяна решила, что Елена пыталась уговорить мужа на суррогатное материнство, но тот отказался.

– А что там с синхронизацией? – спросил он, вставая с кресла.

Девушка посмотрела на доктора. На этот раз – взглядом полным мольбы.

– Синхронизация прошла успешна. Все данные в отчете, который я уже отправила вам на почту.

– Ну-ка посмотрим… – Мужчина достал телефон. Открыл уведомление. Пробежал глазами по файлу, где встретил знакомые слова: увидел и «Одиссей+», и пометку о цвете глаз в пункте «фенотип», затем пролистал в самый низ, где были данные родителей – данные его с Еленой генокарт. Тут он задержался. Лицо его изменилось. Глаза бегали слева направо по одному и тому же месту. Он вытер лоб, хоть тот и был сухой.

– Дорогой… я… – начала Елена.

– Уходим, – сказал он.

– Прошу, дай объяснить!

– Нечего объяснять.

Мужчина вышел, забыв надеть очки. Девушка выбежала следом.

2

Раздался второй сигнал. Татьяна отключила голографическую панель. За дверью стояла взрослая пара. Одетые не богато, но опрятно. Хотя по неухоженному лицу и рукам мужчины было ясно, что его одежда – это заслуга жены, сам же он не очень волновался о внешнем виде.

Татьяна открыла дверь.

– Добрый день. Проходите, – пригласила она.

Пара прошла и села в кресла.

Татьяна посмотрела данные в компьютере.

– Тут написано, что у нас нет вашего эмбриона. Вы записывались только на консультацию?

Женщина посмотрела на мужа, который никак не мог оторвать взгляд от рук: какое-то черное масло впиталось в его ногти и кончики пальцев. Женщина покашляла. Мужчина посмотрел сначала на жену, потом на доктора.

– Здравствуйте, – сказал мужчина. – Мы вот хотели узнать, сколько будут стоить услуги вашей клиники? У нас с женой проблема. Точнее у нашего ребенка. Дело в том, что у жены был мукови… муковицд…

– Муковисцидоз, – сказала женщина и улыбнулась, будто муж не смог выговорить название какого-то японского блюда.

– Да, он самый, – сказал он. – У меня же есть… как я понял… и такой и такой ген. Ну, понимаете?

– Вы гетерозиготны по аллели муковисцидоза, если я все верно поняла, – сказала Татьяна.

– Думаю, верно. – Мужчина посмотрел на жену, как бы спрашивая: верно ли он сам все понял.

Жена кивнула.

– Вот. Мы сейчас попали в такую ситуацию, что из четырех эмбрионов, которые мы держали в третьей городской, сейчас жив только один. И у него как раз полный ген… не знаю, можно ли так сказать.

– Он, видимо, гомозиготен по рецессивной аллели муковисцидоза.

– Да, – сказал мужчина с ноткой вопроса.

– Другими словами, у него стопроцентный шанс на эту патологию, – заключила доктор.

– Точно. В третьей городской нам сказали, что на квоту у них очередь на полтора года вперед. А срок бесплатного хранения эмбриона истекает через месяц. Платно они гены не редактируют. Вот мы и пришли узнать: сколько будет стоить у вас этот ген… починить?

– Это несложная процедура, – сказала Татьяна, – могу я сначала посмотреть ваши генокарты?

Женщина достала из сумки папочку, в которой лежала мультифора, а уже в ней были обе генокарты.

– Возьмите, – сказала женщина.

Татьяна заметила, что у нее утолщены кончики пальцев. Видимо, проблему с легкими до конца решить не удалось.

– Просто приложите их вот сюда. Действительно, – сказала Татьяна, проверив генокарты. – Кроме муковисцидоза проблем не ожидается. Простите, а вам?..

– Мне пересадили легкие, – опередив вопрос, сказала женщина. Она сказала это так же обыденно, точно ответила на вопрос «который час?».

– Так. Редактирование одного-единственного гена обойдется вам в двести тысяч, плюс расходы на транспортировку эмбриона из бюджетного учреждения, ведь они сами не будут его перевозить. Если вы не собираетесь хранить его у нас, а сразу заплатите за процедуру редактирования, то все это будет стоить двести десять тысяч.

«Для прошлых клиентов – это просто смешная сумма. Одни серьги Елены стоят дороже», – подумала Татьяна.

– Двести десять, – сказал мужчина и посмотрел на жену.

– У нас есть кредитный отдел. Если у вас нет такой суммы, – сказала Татьяна, – наши специалисты помогут подобрать вам удобную систему выплат.

– Нет, нам это не подходит, – сказал мужчина. – Столько денег у нас нет. Еще на эти таблетки вечно тратим, чтобы легкие не отторглись… столько лет уже прошло, а они все…

Женщина толкнула мужа в плечо, чтобы тот не болтал, а сама улыбнулась доктору и сказала:

– Спасибо за консультацию. Мы попробуем обратиться куда-нибудь еще.

Она сказала это совсем без злобы.

– Спасибо, да… – сказал мужчина, не понимая, за что благодарит.

– Пошли, может, до обеда успеем на Новолубянскую, – сказала женщина и встала с кресла.

– Простите, вы собираетесь на Новолубянскую? – спросила Татьяна. – Вы хотите заключить контракт с «Валькирией»?

– Попытаемся. Говорят, что они быстро рассматривают такие случаи, когда есть всего один дефектный ген.

«Не лезь в это… – сказала себе Татьяна, – не лезь».

– Подождите, – вырвалось у нее, – подождите минутку.

Татьяна пару мгновений собиралась с мыслями.

– Вы ведь знаете, что это за организация?

– Военные, – сказал мужчина.

– Наемники, – исправила его Татьяна. – Вам не стоит обращаться к ним. Вы лишитесь ребенка.

– Мы поспрашивали, и нам сказали, что до восемнадцати он будет жить с нами и после пятилетней службы он опять вернется к нам.

«Не лезь в это… не лезь!»

– Это неправда, – сказала Татьяна. – Я… я сталкивалась с этой структурой. Ваш сын будет учиться в спецшколе, находиться в закрытых лагерях. Вы будете видеть его только по выходным раз в месяц – вот как это будет. В «Валькирии» не только изменят дефектный ген, они изменят геном под свои нужды. Превратят его в идеального солдата. Вы потеряете сына. И нерастущие на голове волосы – это не самое страшное, что его ждет. А после службы, если его вернут вам, это будет не ваш сын. Это будет…

Татьяна замолчала. Да, она изучила военные модификации, но сделала это тайно, а потому боялась говорить об этом вслух.

– От него мало что останется, поверьте, – подумав, сказала она. – Может, вы сумеете занять у кого-нибудь или все же возьмете кредит?

– Мы бы хотели выслушать, что нам скажут на Новолубянской. Но спасибо за предупреждение, доктор.

Пара ушла. Встреча длилась считаные минуты, однако она истощила Татьяну сильнее, чем предыдущая.

Сумма, необходимая для лечения ребенка второй пары, смехотворна, по сравнению с той, которую выложил мужчина, желающий «достойного наследника».

«Наверняка, он на еду тратит в месяц больше, чем стоит редактирование одного несчастного гена», – подумала она.

Татьяна села за стол, проверила расписание: больше никаких консультаций. После чашки кофе она отправилась в лабораторию, где приступила к генной кастомизации эмбриона первой пары.

Когда на экране появилось сообщение о завершении процесса, она размяла шею, потянулась и посмотрела на часы. До конца смены оставалось чуть меньше получаса. Это время она скоротала в ординаторской, где коллеги делились впечатлениями о недавней конференции «ГеноБог» – форуме, организованном «Православной трансгуманистической организацией».

После работы она зашла в кондитерскую неподалеку. Взяла эклер с заварным кремом и пошла на остановку, что располагалась точно напротив клиники. Табло, встроенное в панель остановки, сообщило, что электробус номер «11» прибудет через пять минут.

Татьяна села на скамейку. Сняла сумочку с плеча и хотела уже положить на скамейку рядом, когда увидела стопку листовок.

В эпоху, когда человек оцифровал все, кроме сознания, стопка бумажных листовок бросалась в глаза. Татьяна взяла одну и провела пальцами по шероховатой поверхности. От листков шел запах, напоминающий детство. Так же пахло от газет, которые ее отец доставал из почтового ящика.

Вдоволь насладившись тактильными ощущениями и запахом, она посмотрела на рисунок: за столом сидел человек в белой рубашке, локти на столе, пальцы сцеплены замком перед лицом, глаза закрыты. Фигура его напряжена, но напряжение это шло скорее изнутри. На столе перед ним тарелка, по виду с кашей, и стакан. Под рисунком текст: «Если ПОСТчеловек, то только такой».

Татьяна долго вникала в надпись. Наконец, вспомнила, что раньше слово «пост» имело еще один смысл. На обратной стороне листа она увидела адрес. Тут же вбила его в поисковик на телефоне.

– Церковь неприкосновенного Божественного права, – прочитала она вслух.

Татьяне и раньше попадались листовки этой организации. Из встретившихся ранее запомнились две: на первой было написано слово «евгеника», только не обычным типографским шрифтом, а так, точно слово связали из розовых шерстяных нитей, которые должны были пойти на свитер. От краев «евгеники» в стороны шли две спицы. В углах виднелись края рук того, кто связал слово. На безымянном пальце левой руки была печатка. Татьяна потом нашла в интернете, что это кольцо называлось «Мертвая голова». Видимо, это был намек на высказывание: «Генная инженерия – это мягкая евгеника», а кольцо должно было напомнить о людях, некогда евгенику практиковавших.

На второй листовке была изображена группа людей, у которых вместо глаз были черно-белые спирали, рты у них были полуоткрыты, как у умалишенных. Перед людьми в пустом пространстве зависла рука все с той же печаткой на пальце. Рука держала за пуповину человеческий плод. Люди со спиралями в глазах следили за плодом, точно за часами гипнотизера. Над этим действом красными расплывчатыми буквами, имитирующими разводы крови, расположилась надпись «ТРАНСгуманизм».

Листовка про «ПОСТчеловека» была попроще предыдущих.

«Наверное, поменяли художника», – подумала Татьяна.

Тут приехал электробус.

3

Телефон завибрировал, когда Татьяна вышла из электробуса.

– Да?

– Татьяна Сергеевна? – спросил знакомый голос.

– Да, с кем я разговариваю?

– Эта тварь… эта…

Татьяна узнала голос мужчины: того самого, что хотел «достойного наследника».

– Простите, о чем идет речь?

– Эта тварь… я надавил на нее. Она мне все рассказала… а ведь пела, что никогда с ним не… никогда не… тварь такая! Я ведь ей все дал. Все! Так ладно бы аборт. Она продала эмбрион!

– Вы уверены, что вам нужна именно я? – спросила Татьяна, поймав паузу между словами мужчины.

– Да, именно вы мне и нужны. Точнее… вы мне больше не нужны.

– Простите?

– Мне больше не нужны услуги вашей клиники. Не нуж-ны… – выговорил он, и в трубке стало тихо.

– Алло? Вы тут? – спросила Татьяна.

Резкий шум, точно кто-то высморкался, оглушил ее.

– Я тут! Уничтожьте эмбрион. Мне от этой… мне от нее ничего не надо! Не будет мой сын носить гены этой… этой бродяжки!

– Простите, но это так не делается. Вы должны оформить отказ, ваша супруга…

– О, она мне больше не супруга!

– Тем не менее. Эмбрион записан на нее. Одного вашего желания недостаточно.

– Это мы еще посмотрим!

– К тому же вы уже заплатили за все процедуры. Возврат в таких делах не предусмотрен.

– Да и хрен с этими деньгами! Я еще в десять раз больше заработаю. Но уже без нее… да-а-а, – протянул он, затем что-то брякнуло, по-видимому, стакан. – Она хрен что получит от меня!

На секунду повисла тишина.

– Бр-р-р! – снова брякнуло стекло. – Так что, док, кончайте там эти… костюмизации… все. Закрыта лавочка!

– Простите, но без заявления вашей… без заявления Елены это сделать невозможно.

– Я все понял, док. Все будет! Я вам клянусь, все будет чики, мать его, пуки! – крикнул он и сбросил.

Татьяна какое-то время смотрела на экран с номером абонента, затем убрала телефон в сумочку и пошла по аллейке, огороженной высокими соснами, в сторону трехэтажного здания, притаившегося в самом конце.

«Чайка» – центр паллиативной медицины – уже несколько лет служил домом для ее брата. «Фульминантная форма болезни Паркинсона» – так Татьяна назвала эту болезнь, хотя никакого официального названия для нее не было – сделала из некогда активного молодого человека куклу, которая только шевелит глазами и открывает рот. Говорить он не мог, только глотать жидкую пищу. По удивительному стечению обстоятельств эта болезнь развивалась лишь у тех, кто был модифицирован по контрактам от ЧВК типа «Валькирия» или «Варяг», а также было несколько случаев среди контрактников министерства обороны. Причем заболевали лишь те, чья служба по контракту подходила к концу. Но были и такие, кто переходил на службу во внутренний отдел – они, каким-то образом, избегали этого недуга.

Брат Татьяны был модифицирован на деньги «Валькирии». Все дело в том, что у него обнаружили дефект Y-хромосомы, вследствие которого он родился бы бесплодным. Каждый раз, навещая брата, Татьяна думала: «Разве это лучше бесплодия?»

Она помнила, как брат вернулся домой с последнего задания, предусмотренного контрактом, который заключили еще до его рождения. Вечер, накрытый стол, счастливые родители. Татьяна помнила, как у брата дрожали пальцы, когда он держал вилку. На следующее утро он еле встал с кровати. Пару дней спустя он уже почти не шевелился. Через неделю он перестал говорить. Через месяц он принял нынешний вид.

Потом умерли родители – по естественным причинам, а ЧВК с каждым месяцем все сильнее сокращало пособие по инвалидности, пока не перестало платить совсем. Тогда Татьяна взяла все на себя. Она перевезла брата в «Чайку», где ему стали оказывали весь необходимый уход, в отличие от центра, принадлежащего «Валькирии», где в последние месяцы брата перестали даже переворачивать. Эти пролежни, через которые виднелись кости, до сих пор снились ей в кошмарах.

– Привет, Тань, – сказала медсестра на посту в отделении.

– Привет. Как он сегодня?

– Хорошо, – сказала, улыбнувшись, медсестра.

Это «хорошо» означало лишь то, что хуже ему не стало. На то, что когда-нибудь станет лучше, Татьяна уже не рассчитывала.

– Дима, – тихо сказала она, заходя в палату, – Дим, я к тебе.

Она провела рукой по сенсорной панели на стене у входа – по потолку разлился мягкий свет.

Татьяна подошла к кровати. Дима лежал на правом боку. И хоть он был лысым с детства, – особенность фенотипа тех, кого модифицировали военные генетики, – Татьяна никак не могла отделаться от мысли, что лысина – это часть болезни.

Он проследил, как сестра села в кресло у кровати.

Из-под одеяла торчала рука с полусогнутыми пальцами. Татьяна погладила руку брата. Тот проследил за этим движением, затем снова посмотрел сестре в глаза.

– Я взяла эклер.

Брат чуть шире приоткрыл рот.

– Да, твой любимый. Сейчас мы тебя устроим и поедим.

Татьяна повернула брата на спину. Теперь он весил чуть меньше шестидесяти килограммов, а потому Татьяна больше не звала санитарку для помощи. Она взяла пульт от кровати и подняла изголовье так, что Дима практически сел.

На прикроватной тумбочке уже стояла тарелка, рядом лежали нож и ложка. Медсестра выучила расписание Тани и их ритуал с братом, а потому приготовила все заранее. Татьяна достала эклер, разрезала его пополам и ложечкой зачерпнула немного крема. Эти пирожные были любимым десертом Димы с детства. В те времена, когда он еще жил дома, он разрезал пирожное вдоль и слизывал крем, к тесту же он не притрагивался.

Дима обхватил ложку губами, чуть поджал их. Татьяна вытащила ложку уже без крема. Ей показалось, что в уголках глаз Димы появились морщинки, какие появляются при улыбке. Но Дима не улыбался. Он шевелил губами, ноздри чуть раздувались от работы. Наконец, Татьяна услышала короткий звук горлом.

– Еще ложечку?

Дима посмотрел на нее, затем посмотрел на ложку.

– Хорошо, сейчас все будет.

Таким образом Татьяна вычерпала весь эклер. Потом она взяла из держателя, зацепленного за бортик кровати, бутылку с длинной трубочкой и подала брату. Тот обхватил трубочку губами. Столбик воды начал подниматься, но замер, не дойдя до середины.

«Раньше хватало сил дотянуть до конца», – подумала Татьяна и нажала на клапан в основании бутылки. Вода потянулась легче.

Под шумные глотки брата Татьяна вспомнила вторую пару, что пришла к ней утром. Для того, чтобы у них родился здоровый ребенок, нужно изменить лишь один ген. Один! Сущий пустяк для современной генетики. Но даже на это у них нет денег. Этим и пользуется государство на пару с ЧВК. Отчаяние толкает родителей на необдуманные поступки. Судьба ребенка будет предрешена. Вся его дальнейшая жизнь будет подчиняться строкам в контракте, которые родители скорее всего не прочтут, а если и прочтут, то не увидят никакой опасности за обезличенными терминами. А потом что? До семи лет он будет жить с ними. Затем спецшкола, закрытые лагеря и служба, после которой его будет ждать то же, что и Диму, если, конечно, он не погибнет на задании.

«Я ведь пыталась их остановить. Может, сделала недостаточно? Может, стоило надавить?» – думала Татьяна.

Тут Дима захрипел: кашлевой рефлекс работал уже не так выражено. Татьяна убрала палец с клапана на бутылке и наклонила брата вперед. Изо рта на одеяло вытекла тонкая струйка, которая тут же впиталась, оставив небольшое пятнышко.

«Такой пустяк, – подумала Татьяна, глядя на темный след на одеяле, – но ведь Дима бы умер, просто потому, что не смог наклониться».

В палату зашла медсестра.

– Все в порядке?

– Да, он просто поперхнулся. Все хорошо.

Медсестра подошла поближе к кровати.

– Скажу санитарке, чтобы поменяла одеяло, – сказала она и вышла из палаты, а когда вернулась вместе с санитаркой, Татьяны уже не было.

4

Татьяна ехала домой в электробусе. Из головы все никак не выходила вторая пара пациентов. Один-единственный ген! Разве стоит из-за этого отдавать жизнь ребенка в руки наемников? Вся процедура редактирования займет считаные минуты – и все. Ребенок будет здоров. Никаких наследственных болезней, судя по их генокартам, не предвидится. А они готовы ради этого…

Тут Татьяна вспомнила про первую пару. Про «достойного наследника». Она открыла телефон. Проверила рабочую почту. Помимо расписания смен на следующую неделю пришло еще одно письмо. Текста не было, но к письму приложили два файла: заявления об отказе от услуг клиники «TomorrowTech». В обоих файлах было оговорено, что родители настаивают на уничтожении эмбриона. Заявления были оформлены юридически правильно, но Татьяна сомневалась именно во втором заявлении – в том, которое подписала Елена.

Следом пришла мысль: раз уж деньги уплачены – можно пустить их на благое дело. Меньше одной десятой понадобится на редактирование гена муковисцидоза. И совсем копейки нужны для транспортировки эмбриона.

Но из головы никак не выходила мысль, что Елена дала согласие под давлением. Тогда заявление не имело силы.

Татьяна набрала номер администратора клиники.

– Наташ, ты на работе?

– Еще целых десять минут буду тут. А что?

– Скажи, пожалуйста, номер Елены, которая приходила утром. Забыла уточнить у нее одну деталь.

– Так… секунду. Вот, нашла.

Наталья продиктовала номер.

– А к чему такая срочность? – спросила она.

– Да я уснуть не смогу, пока не выясню кое-что. Кстати, там от них ничего больше не приходило?

– От кого?

– От Елены с мужем.

Наталья пару секунд молчала.

– Не-а. Все чисто.

«Они не продублировали заявления на главную почту клиники. Значит, только я знаю об отказе», – подумала Татьяна.

– Хорошо. Спасибо, дорогая. До завтра.

Татьяна тут же набрала номер Елены. Ответили только с третьего раза.

– Да! – практически закричала Елена.

– Простите, что так поздно. Это Татьяна Сергеевна. Тут мне на почту прислали два заявления. Одно от вас. Скажите, вы подтверждаете, что добровольно его написали?

– Добровольно?! Да-а-а, – протянула Елена, – добровольней некуда.

– Вы хотите сказать, что заявление было составлено против вашей воли?

На другом конце стало тихо. Отключили микрофон.

– Алло? Елена, вы тут?

Татьяна подождала какое-то время, но больше никто с ней не заговорил. Тогда она сбросила.

Когда Татьяна вышла из электробуса, телефон завибрировал.

– Елена?

– Да… это я. Все написано добровольно. Я хочу, чтобы вы… чтобы вы уничтожили эмбрион. Он ему… он нам больше не нужен. Все, не звоните мне больше!

– До свидания, – сказала Татьяна.

«Ну вот, – подумала она, – я услышала, что хотела, но легче не стало».

На следующее утро, когда Татьяна пришла клинику, Наталья встретила ее возле кабинета.

– Татьяна Сергеевна, вас просили зайти к главному.

– В чем дело?

– Не знаю, но вас просили зайти.

Татьяна поднялась на второй этаж и прошла до конца коридора к единственной двери без таблички.

Дверь открылась.

– Заходите, – услышала она.

В кабинете стоял человек – не главврач. Это был высокий, в строгом костюме мужчина. Абсолютно лысый. Руки он держал в карманах брюк.

– Заходите, заходите, – повторил он.

– Простите, мне сказали, что меня ждет…

– Нет. Он ждет, когда я поговорю с вами. Присаживайтесь. – Человек указал на кресло и тут же спрятал руку в карман. Татьяна заметила, как у него слегка дрожат кончики пальцев.

– Простите, а кто вы? – спросила она, сев в кресло.

– Вчера вам прислали два заявления на отказ от эмбриона, – начал человек, пропустив вопрос мимо ушей.

«Откуда он это узнал?» – подумала Татьяна и сказала: – Не понимаю, какое вам до этого дело. Это строго конфиденциально.

– Вы успели начать работу над эмбрионом?

– Разве я должна отвечать на ваши вопросы?

Человек чуть наклонил голову направо.

– Впрочем, не важно. Мы и так это проверим. Сейчас выслушайте меня и не перебивайте. Как только вы придете в кабинет, вы закроете историю с этим эмбрионом. Все уже оформлено так, будто вы его уничтожили. Вам останется только поставить свою электронную печать.

– Еще чего!

Человек закрыл глаза, пытаясь сдержать недовольство.

– Вы поставите печать и закроете историю. Больше вы к ней не вернетесь. Для всех эмбрион будет уничтожен. И для вас же лучше, если вы тоже в это поверите.

– Но…

Тут ее телефон завибрировал.

– Посмотрите, – сказал человек.

Татьяна получила уведомление от банка: на ее счет перевели сумму, равную трем зарплатам.

– Это вам за работу, – сказал человек.

– За какую еще работу? Что тут вообще происходит?

– Возможно, вы захотите сменить место для брата. Мне кажется, «Чайка» – не лучшее место для инвалида войны. Вы так не считаете?

Ей нечего было ответить. Ощущение холода, которое шло от человека, внезапно обожгло.

– Это угроза?

– Мы никогда не угрожаем, – сказал человек и вышел из кабинета.

Прежде чем дверь закрылась, Татьяна разглядела шрам прямоугольной формы на затылке неизвестного. Размером едва ли больше спичечного коробка.

Минуту спустя вошел главврач. Татьяна все так же сидела в кресле. Главврач поднес ей стакан с чем-то цвета крепко заваренного чая.

– Выпей, Тань. Я сам не рад случившемуся. Но иначе никак.

Татьяна отодвинула стакан.

– Просто сделай, как они сказали, – сказал главврач и сам выпил.

Прежде чем выйти, Татьяна посмотрела на главврача: тот замер, глядя на фотографию дочерей, стоящую в рамке на столе.

Она зашла в свой кабинет. Включила компьютер. Как и сказал неизвестный: все было готово, оставалась только печать.

«Чего же они не подделали ее? Похоже, хотят, чтобы я тоже замаралась. Чтобы побоялась их сдать, будучи соучастницей…»

Она еще раз открыла сообщение от банка. Подумала, поймет больше, когда увидит, откуда пришли деньги. Сначала счет отправителя был скрыт. После запроса она поняла, что след ей не найти. Деньги пришли из-за рубежа. С острова, о существовании которого Татьяна даже не знала.

Тут она вспомнила о вчерашнем плане. Конечно, с «достойным наследником» все решилось без нее, а деньги за процедуру, очевидно, уже перешли на баланс клиники, но теперь у нее самой появились средства, пусть и противные совести. Но, как бы противны они ни были, их все еще можно пустить на благое дело. Она нашла по компьютеру номер женщины, которой пересадили легкие.

– Да? – ответили на том конце.

– Доброе утро, это Татьяна Сергеевна из «TomorrowTech», вы вчера были на приеме.

Пару мгновений в трубке была тишина.

– Доброе утро, Татьяна Сергеевна, – ответила, наконец, женщина.

– Вы знаете, дело в том, что…

Тут она поняла, что не продумала, что сказать.

– Дело в том… Звоню, чтобы сказать: вы попали в нашу благотворительную программу.

– Простите?

– Да, благотворительная программа. Называется – «Надежда на завтра», – выдумала она тут же.

– Ого, – сказала женщина, не понимая, что это значит. – И что она нам дает?

– Я оплачу доставку вашего эмбриона в клинику, где проведу необходимое редактирование гена. Все абсолютно бесплатно.

– Прошу прощения, вы?

– Конечно, я ведь врач-генетик.

– Нет, мне показалось, вы сказали, что оплатите «вы».

– Клиника, я оговорилась. Конечно, за все заплатит клиника.

– Но ведь мы были только на консультации…

– Этого достаточно. Ваши данные оказались в базе, и вас выбрали.

– Так это же… это же здорово, но, понимаете, мы уже договорились с людьми на Новолубянской. Мы сказали им, что вечером заедем подписать контракт.

– Не вздумайте!

– Что?

Татьяна одернула себя.

– Простите, что так грубо. Не заключайте контракт. Мы сделаем все бесплатно. Вы сможете спокойно имплантировать эмбрион и родить. Клинике ничего не нужно взамен. Просто откажитесь от контракта.

– Нам с мужем нужно подумать.

– Конечно, думайте. Уверена, вы примите верное решение.

Весь следующий час Татьяна консультировала состоятельную пару иностранцев. Когда она проводила клиентов, раздался звонок.

– Да?

– Татьяна Сергеевна, – послышался знакомый голос, – я поговорила с мужем. Мы согласны.

– Здорово. Великолепно!

– Вы будто больше нашего рады. Нам нужно что-то подписать или?..

– Да, приезжайте в клинику, а я пока оформлю документы. Только сразу проходите ко мне в кабинет. Не надо ничего говорить администратору, я сама все подготовлю. Приезжайте побыстрее.

– Что, без записи, так сразу?

– Конечно. Как скоро вы приедете?

– Дело в том, что мы с мужем на работе и сможем заехать только вечером.

– Это не важно. Я вышлю вам электронное заявление. Заполните в свободную минутку и отправите сюда. Мы сразу перевезем эмбрион и начнем работу. Как приедете, все будет готово.

– Так быстро. Даже удивительно.

Когда Татьяна получила заполненное заявление, она пошла к администратору.

– Наташ, я тебе там заявления переслала. Прими в работу побыстрее, пожалуйста.

– Да, уже видела. Такие вмешательства без предоплаты не делают, ты сама знаешь.

– Знаю. Включай машинку.

– Какую машинку?

– Шутка такая, – Татьяна с трудом улыбнулась, пытаясь скрыть волнение, – открывай новую историю. Я сейчас переведу деньги.

– Ты?

– Да, все согласовано с клиентами, не переживай.

– А я и не переживаю.

– И еще на хранение эмбриона открой счет. На три месяца.

Четыре часа спустя Татьяна уже сидела за аппаратом и следила за ходом процедуры. Машина нашла дефектный ген и обрабатывала его нуклеазами. В другой части аппарата готовился генетический «протез» – здоровый ген. Еще три часа спустя Татьяна смотрела, как, плачет женщина и краснеет мужчина, не зная, что сказать.

– Спасибо, спасибо… – выговорила женщина.

– Мы ведь чуть не согласились, – тихо говорил мужчина. – Чуть не отдали сына тому лысому с Новолубянской.

– И что, – спросила женщина, вытерев глаза платком, – мы совсем ничего не должны?

– Ничего. Теперь вам стоит решить: кто будет вынашивать ребенка. Суррогатная мать или вы сами – это уже ваше дело. Время бесплатного хранения эмбриона – три месяца. Время на раздумье есть.

– Спасибо вам, спасибо…

– Пустяки, – сказала Татьяна и поставила электронную печать на истории.

5

Татьяна шла вдоль своего дома, когда увидела, припаркованный напротив подъезда, отечественный электрокар «Czar». Фары светили точно на нее, поэтому водителя она не разглядела. Не увидела она и человека, сидящего на скамейке возле подъезда.

– Татьяна Сергеевна, – позвал человек.

Она узнала этот холод в голосе и остановилась.

– Что вам нужно?

– У меня к вам тот же вопрос.

– Мне-то от вас ничего не нужно.

– Нет?

– Нет.

– Тогда зачем вы переманиваете наших клиентов? Еще и платите за них из наших же средств.

– Я заплатила из своего кармана. Вы ведь дали деньги за мою печать? Так я ее поставила. А что я сделала дальше – не ваше дело.

Человек наклонил голову направо и закрыл глаза.

– Вы из «Валькирии», да? – спросила Татьяна.

– А это важно?

– На самом деле, нет. Я сделала то, что посчитала правильным. Вы и так забрали один эмбрион.

– Мой план на день – два.

– Не всем планам суждено сбыться.

– Это точно. Вот у вас, Татьяна Сергеевна, какие планы на вечер?

– Вы опять угрожаете?

– Я же говорил: мы никогда не угрожаем.

– Мой план – лечь спать. День был тяжелый. Пришлось общаться с разными неприятными типами. Как, кстати, вы узнали про заявления об отказе?

– Мать хотела, чтобы ее ребенок остался жив. Разве это плохо?

– Значит вам позвонила Елена, да?

– Разве я должен отвечать на ваши вопросы?

– Вы воспользовались ее бедой.

– Было бы лучше, если бы вы уничтожили эмбрион?

Татьяна не ответила.

– Что вам теперь нужно? – спросила она. – Зачем вы здесь?

– Когда наши клиенты ушли к вам, мы решили поближе с вами познакомиться. Понять, не враг ли вы нам. На вашем домашнем компьютере наши люди нашли занятный файл. Что-то про «фульминантную форму болезни Паркинсона». Удивительным образом описанное в этой работе ДНК совпадает с ДНК вашего брата.

– Это моя научная работа, – сказала Татьяна. – Наука теперь вне закона?

– Мы уничтожили вашу научную работу и все ее копии. Разработки военной генетики секретны. Вы не могли не заметить наши маркеры в геноме. ДНК вашего брата – это оружие.

– Оружие? С функцией самоуничтожения, да? Идеальное оружие, которое замолчит, как только отслужит. Родителям ведь сказали, что это последствия отравления каким-то фосфорорганическим веществом. Но это же чушь! Никакого яда не было – не то сейчас время. Вы вшили в его гены дефект.

– Вы нарушили закон. Вы понимаете это?

– А то, что вы сделали с моим братом законно? Разве это законно?! Разве вы ничего не нарушили? И почему вы так плохо заботитесь о своем «оружии». Вы хоть раз были в том центре, где лежат такие, как мой брат?

– Никогда, как вы понимаете.

– Я заметила, что у вас у самого дрожат пальцы, хотя вам на вид нет и тридцати. Похоже, ваше состояние стабилизировали. Вы чем-то отличились перед руководством?

– Вы много говорите.

– Да, много. Могу еще что-нибудь рассказать! Хотите расскажу, в каком состоянии я забрала Диму из вашего центра?

– Вы сказали достаточно, чтобы понять.

– Понять что?

– Что мы не поладим.

Неизвестный встал. Машина чуть загудела. Открылась задняя дверь, мужчина скрылся в салоне. Пару секунд спустя машина выехала со двора.

Татьяна дрожала. Только теперь она поняла, что сказала не «достаточно», а слишком много.

Она зашла в подъезд, вызвала лифт. Кто-то подставил руку прежде, чем двери успели закрыться. В кабину зашел мужчина в кепке с логотипом местного футбольного клуба, очках и спортивном костюме. Сбоку у него висела спортивная сумка. Руки он держал в карманах. Он посмотрел на панель: горела кнопка «11».

– Вам на какой? – спросила Татьяна незнакомца.

– На тринадцатый.

– Тогда давайте поменяемся, я раньше выхожу.

– Давайте.

Татьяна встала спиной к дверям, лицом к мужчине. Тот надвинул кепку на глаза.

– Я вас раньше не видела.

– Да, я в гости.

Задняя стенка кабины был зеркальная. Татьяна увидела в отражении лысый затылок мужчины. На белой коже виднелся шрам, прямоугольной формы, от которого к шее тянулась тонкая полоска, будто у мужчины в том месте проходил какой-то аномальный сосуд.

У неизвестного, что говорил с ней в кабинете главврача, а потом у подъезда, был точно такой же. Но только теперь Татьяна вспомнила, где видела подобные следы. Однажды для продления сертификата ей пришлось посетить небольшой цикл по нейрохирургии. Там она увидела операцию по установке дофаминовой помпы в голову больного с запущенной формой болезни Паркинсона. Она даже хотела установить такую же брату, но ей отказывали каждый раз, как слышали о том, что брата модифицировала «Валькирия». А вот человеку, что стоял перед ней в лифте, помпу все же установили.

Татьяна ослабила ремешок часов и сбросила их с запястья.

– Боже, какая неряха, – сказала она. – Я сегодня сама не своя.

Мужчина хмыкнул.

– Вы не поднимете, а то спина никакая после работы.

– Конечно, – сказал мужчина и наклонился за часами. Татьяна быстро нажала кнопку на телефоне, и камера на часах сделала ряд снимков.

Мужчина протянул часы, Татьяна увидела, как дрожат кончики его пальцев. Но дрожь тут же пропала.

«Помпа только что впрыснула дофамин, – подумала она. – Теперь ясно, как контролируют ген самоуничтожения».

– Возьмите, – сказал мужчина.

– Да, – опомнилась Татьяна, – спасибо.

Она взяла часы, а мужчина спрятал руку в карман.

Открылась дверь лифта. Татьяна посмотрела за спину.

– Мой этаж.

Мужчина кивнул.

Ее квартира находилась в самом конце коридора, точно напротив лифта. Пока Татьяна шла, она открыла на телефоне галерею, где появились фото с часов. Лицо мужчины расплылось: он носил рефлекторные очки.

Дрожащими пальцами Татьяна открыла приложение банка, в котором держала счет, и перевела все средства тому самому центру, где лежал ее брат. Перевод она сопроводила текстовым сообщением: «Позаботьтесь о Диме».

А дверь лифта все не закрывалась. Кабина так и стояла на одиннадцатом этаже. А в ней так и стоял мужчина в спортивном костюме.

Она дошла до квартиры. Достала ключ-карту, провела ею через сканер. Потянула за дверную ручку. Щелкнул замок.

Позади начали закрываться двери лифта.

«Пронесло… – думала Татьяна, – пронесло, боже!»

Она обернулась. Что-то глухо хлопнуло перед тем, как закрылись двери лифта. Татьяна подалась назад. Под блузкой в проекции сердца расплывалось небольшое темно-алое пятно.

«Такой пустяк», – успела подумать она, глядя на крохотную дырочку в блузке, и упала на пороге квартиры.

Игорь Вереснев. О дивный новый свет

День 1634. Виктория

Первым женщину заметил сержант Ковалев.

– Смотри-ка, это что за зомби погулять вышла?

На взгляд Дубич ничего от зомби в незнакомке не было. Скорее, та смахивала на ниндзя – черные кроссовки, черные мягкие штаны, черная худи. Капюшон был откинут, не скрывал коротко стриженные рыжие волосы. И двигалась женщина соответственно, – мягко и упруго одновременно, хоть никуда не спешила при этом. Разве что лицо ее казалось слишком бледным. Но в мертвенном свете фонарей, редких здесь на окраине, любой бледным покажется.

Впрочем, внешний вид незнакомки никакого значения не имел. А вот то, что гуляла она в комендантский час, явно нарушало правопорядок. Дубич повернула руль, направляя машину к тротуару, по которому шла «ниндзя». Женщина на подъехавший патрульный автомобиль глянула равнодушно. Остановилась, только когда полицейские направились к ней.

– Младший лейтенант Дубич! – представилась командир патруля. – Предъявите ваши документы, пожалуйста.

Лицо женщины в самом деле было чересчур бледным, охряно-рыжие волосы это подчеркивали. Что-то знакомое было и в лице, и в волосах. Она улыбнулась уголками губ, отрицательно покачала головой. Повернулась, пошла прочь. Быстрее, быстрее, – побежала!

– Стой! – Сержант Ковалев кинулся следом.

Дубич хватило десяти секунд, чтобы понять – уйдет! Бросилась в машину, рванула вдогонку. Что-что, а водить младший лейтенант умела. Резко вывернула на тротуар, подрезала беглянку, перегораживая путь буквально в двух метрах. Уклониться та не успевала. Сейчас наскочит на преграду, тут ее Ковалев и примет.

Уклоняться, останавливаться незнакомка не собиралась. С разбегу прыгнула через машину, словно через козла в спортзале. Дубич охнула, подобные трюки она видела лишь в кино. И правда – ниндзя! Скомандовала подоспевшему сержанту:

– За ней! Постарайся не упустить из виду!

Тягаться в скорости с автомобилем бегунья не стала, свернула в арку под домом. Дубич знала свой район превосходно. Двор проходной, но сразу за ним – пустырь, где «ниндзя» будет как на ладони. Она погнала машину к ближайшему проезду между домами. Сирену не включала, – незачем людей будить посреди ночи.

Ковалева она нашла уже по ту сторону квартала. Сержант стоял, привалившись спиной к стене заброшенной газораспределительной станции на краю пустыря, дышал тяжело, с надрывом. Так быстро бегать стометровку ему прежде не доводилось.

– Где она? – рявкнула младший лейтенант.

Вместо ответа сержант махнул рукой вверх. Рыжеволосая ниндзя сидела на плоской крыше станции, по-турецки скрестив ноги. Ни тени румянца на щеках, дыхание ровное.

Дубич вышла из машины, оглядела строение. Метра четыре высотой, не меньше. И лестницы нет.

– Как она туда попала? – спросила.

– По стене забежала. Ну, запрыгнула. Что будем делать?

Дубич нахмурилась, приказала беглянке строго:

– Немедленно спускайтесь! Вы оказываете сопротивление представителям власти!

Та снова улыбнулась, покачала головой.

– Может, ну ее? – предложил Ковалев.

Но младший лейтенант сдаваться не собиралась.

– Подними меня. Я стану тебе на плечи и…

Рвануло так громко и неожиданно, что она язык прикусила на полуслове. Близко – земля под ногами дрогнула. Ковалев отпрянул от стены, схватился за кобуру. Рыжеволосая тоже вскочила, уставилась куда-то.

– Это что было? – ошарашенно спросил сержант.

– Третья больница! Быстро туда! – Слова принадлежали незнакомке. Она уже стояла рядом с ними. Когда и как спустилась, не заметил никто. – Младший лейтенант, ты кого ждешь? Взрыв в детской больнице! За руль, быстро!

Оттолкнула сержанта, запрыгнула на переднее пассажирское место. Ковалев открыл было рот, но Дубич уже вспомнила, почему лицо нарушительницы показалось ей знакомым. Скомандовала:

– В машину!

Лишь когда они понеслись к месту взрыва, рассекая ночь воплями сирены, она сказала сидевшей рядом женщине:

– Я вас узнала, я проходила стажировку у вас в отряде четыре года назад. Вы – капитан Быстрякова.

– Подполковник, – уточнила та. – Но это не важно. И фамилия не важна. Если необходимо, называйте меня Виктория.

День 157. Александр

Дивный свет пронизывал тело насквозь. Излучение на краю оптического диапазона, оттого порой казалось, что окружает тебя кромешная тьма, и багровый оттенок ее – плод воображения. Иногда красноты становилось больше, иногда – меньше. Время от времени свет начинал пульсировать, но и это можно было списать на иллюзию.

Через полчаса, час, два после того, как ты покидаешь «душевую» – так они называли между собой камеру оптической пушки, – приходили ощущения. Иногда покалывание, зуд, но чаще всего – тепло, переходящее в жжение. Похоже на то, как бывает, когда слишком долго полежишь на пляже под палящим солнцем. Только здесь припекало не кожу, свет добирался до каждой клетки тела. И это иллюзией не было, суть экспериментов им объяснили в первую же неделю Проекта. Как и задачу, ради которой он начат. Осознание, что ты стал частью великого замысла, с лихвой компенсировало неприятные ощущения.

Световые ванны добровольцы принимали раз в три дня строго по расписанию. Вечером, на пустой желудок, – ужин в такие дни не полагался. Полчаса процедур, и в постель, клеточная перестройка легче переносится во сне. Александр уже привык к такому распорядку. Пожалуй, ему даже нравилось. Когда волна эпигенного отклика откатывала, приходило чувство добросовестно выполненной работы, и он засыпал под мерное перемигивание индикаторов системы биоконтроля.

В этот раз свет был краснее обычного и пульсировал неприятно, как мигание стробоскопа. Александр зажмурился, хотя понимал – бесполезно. Для излучения, способного пронизать тело, веки не помеха. Оставалось терпеть и ждать окончания, гадая, какими будут ощущения. Получилось едва уловимое электрическое покалывание. Он заснул раньше, чем волна схлынула.

А проснулся от сумасшедшего писка над изголовьем, – он и не подозревал, что компьютерная «сиделка» способна издавать такое. Индикаторы пылали зловеще алым. Что случилось? Александр попытался вскочить и не смог. Тело было слабым, словно из него выкачали энергию. Теплая липкая жидкость пропитала его белье, простынь, пододеяльник. В тусклом свете ночника она казалась черной. Александр с трудом придвинул руку, лизнул. Собственно, он и так понял, что это. Кровь. Очень много крови.

Как распахнулась дверь и палату заполнили лазоревые комбинезоны медиков, он уже не увидел.

День 293. Диана

Диане завидовали все девчонки Проекта. Не удивительно! Ей одной позволили выносить ребенка. Вернее, поручили. Но это была не обязанность – счастье! Разумеется, они все участвовали в экспериментах с оплодотворением, – клеточная перестройка не должна сказаться на репродуктивных функциях организма. Но другим беременность прерывали, ей – нет, малыш рос в ее лоне шестой месяц. К Диане приставили врача-перинатолога, и к привычным процедурам добавились новые. Но и это не тяготило. Ощущение зародившейся в ней и с каждым днем все отчетливее проявляющей себя жизни возмещало неудобства.

Сегодня в кабинете перинатолога ее ждала неожиданность. Вместо молодой врачицы за столом сидел начальник научного отдела. Диана застыла в дверях.

– Аркадий Ионович…

– Проходи, проходи, присаживайся. – Академик поднялся навстречу. – Нам нужно с тобой поговорить.

– Что-то с ребенком? – Мгновенный ужас сделал ноги ватными.

– Нет-нет, как раз с ребенком все хорошо. – Он заставил ее присесть на диванчик у стены, сел рядом. – Ты как себя чувствуешь? Новые неприятные ощущения не появились?

Диана хотела заявить, что чувствует себя превосходно, но опомнилась. Она не имеет права скрывать недомогания. И так третий день откладывает. Призналась:

– Мне кажется, грудь увеличилась и стала тверже. И неприятный привкус во рту. Но так и должно быть? При беременности…

Она замолчала под взглядом ученого. Тот взял ее руки, сжал в своих больших мягких ладонях. Ответил:

– Девочка моя, скажу прямо – твои последние анализы весьма скверные. Началось взрывное деление клеток. Процесс затронул не только молочные железы, почти все органы. Понимаешь, о чем я?

– У меня рак, – прошептала Диана. – Но это ведь можно вылечить светом?

– Да. Мы на девяносто девять процентов уверены, что на твоей стадии можем взять под контроль клеточную пролиферацию. Однако…

– …это повредит ребенку?

– Да нет же! – Академик вскочил. Принялся выхаживать по кабинету взад-вперед. – Понимаешь, в чем дело: онкогенез, поразивший твой организм, никак не задел плод. Мы не знаем причину. Возможно, это пока действует плацентарный барьер. Но что, если нам удалось индуцировать стабильный пространственный контакт в хроматине клеток плода? Понять это можно, только продолжив наблюдение за онкогенезом. Разумеется, при малейших признаках опасности для ребенка мы проведем искусственные роды и начнем лечение. Но…

Он запнулся, и Диане пришлось закончить фразу:

– …для меня это может оказаться слишком поздно. Аркадий Ионович, как долго мне надо потерпеть?

Академик остановился, посмотрел на нее. Глаза его за толстыми стеклами очков были грустными.

– Боюсь, до конца, девочка моя.

Диана облизнула вмиг пересохшие губы.

– Я согласна.

День 1634. Виктория

Это в самом деле была детская больница. Взрыв выбил стекла, в правом крыле обвалилась часть фасада между вторым и третьим этажом. Из пролома, из ближайших к нему окон с гулом и треском вырывались языки пламени. Против ожидания, паники не было. И зевак пока не было, – жители близлежащих домов, за семь лет карантина приученные к комендантскому часу, не спешили выбегать на улицу.

Медики быстро, но без сутолоки, выводили детей из здания. Одна из женщин бросилась к полицейским.

– Хорошо, что вы приехали! – закричала на бегу. – Я дежурный врач! Помогите с эвакуацией, у нас лежачих много!

– Что у вас случилось? – поспешила к ней Дубич. – Пожарных вызвали?

– Конечно вызвали! Может, кислородные баллоны взорвались? Главврач…

– Там дети есть? – перебила ее Виктория, указав на третий этаж горящего крыла.

– Да. Там отделение интенсивной терапии, все тяжелые. Я пыталась дозвониться до дежурной сестры, но она не отвечает.

– Младший лейтенант, сержант, за мной!

– Туда не пройти, коридор обвалился и горит все, – возразила врач. – Пожарные…

– Пока они приедут, спасать некого будет, – отмахнулась от нее Виктория. Повернулась к патрульным. – Растяните простынь и держите под окнами. Я буду сбрасывать детей сверху, вы – ловить.

– Но там же высоко, они покалечатся… – снова попыталась спорить врачица и запнулась. Поняла – для маленьких пациентов интенсивки это единственная надежда.

День 762. Кирилл

Звонок интеркома разбудил майора Быстрякову, командира отряда добровольцев после смерти Андрея. «ЧП» – она поняла это сразу, едва веки разлепила. Не существует иной причины, чтобы руководитель Проекта вызывал ее к себе среди ночи. Быстро оделась, поспешила на второй, командно-административный ярус.

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите? – спросила, открыв дверь.

Хозяин кабинета молча кивнул. Кроме него здесь были начальник научного отдела и зам по безопасности. Это окончательно убедило Викторию, что догадка верна.

– Майор, у нас чрезвычайная ситуация, – объявил безопасник без прелюдий. – Доброволец Панкратьев пытался самовольно покинуть объект. Вступил в поединок с охраной. Троих убил, еще двое тяжело ранены. Остановить его удалось, только врубив дневной свет на верхних ярусах. Тогда он спустился вниз и заперся в помещении «213».

Новость ошарашила. Несколько секунд понадобилось Быстряковой, чтобы вернуть способность к логическому мышлению.

– Что такое «помещение 213»?

Безопасник быстро глянул на генерала, уловил короткий кивок, объяснил:

– На объектах, подобных нашему, в обязательном порядке устанавливается термоядерный заряд. Так сказать, самоликвидатор, «кнопка последней надежды» в кризисной ситуации.

Брови Виктории поползли вверх.

– Самоликвидатор? То есть, начиная эксперименты, вы опасались, что свет превратит каждого из нас не в «человека совершенного», а в монстра? Вы нас боялись?

Безопасник отвернулся. Ответил генерал, коротко и честно:

– Да. Мы вас и сейчас боимся.

– Вчера Кирилл взломал сервер научного отдела, – вступил в разговор академик. На Быстрякову он не смотрел, не поднимал взгляд от пола. – Какую информацию он получил, неизвестно. Служба безопасности обнаружила несанкционированное проникновение слишком поздно. Я думаю, именно это послужило толчком.

Безопасник укоризненно посмотрел на ученого. Продолжил:

– Панкратьев заявил, что взорвет объект. Никаких требований не выдвигает, от переговоров с руководством отказался. Единственное исключение сделал для тебя, майор.

– Я могу поговорить с ним отсюда?

– Он же не дурак, предусмотрел возможность удаленного отключения самоликвидатора. С помещением «213» связи нет, тебе придется идти туда лично. Надеюсь, ты оправдаешь оказанное доверие?

Виктория позволила себе презрительно скривить губы, отвечая на взгляд.

Казалось, спуск на последний, седьмой ярус длится бесконечно. В голове пульсировала единственная мысль: Кирилл, самый умный, самый талантливый из них, сошел с ума. Свет убивал всех по-разному, теперь добрался до мозга. Или все дело в информации, о которой сказал академик?

Панкратьев впустил ее, не требуя гарантий. Виктория вошла, и тяжелая дверь захлопнулась за ее спиной. Помещение «213» походило на внутренности поставленного на попа металлического пенала. Противоположную стену занимала консоль самоликвидатора.

– Кирилл, что случилось?

– Тебе сказали, что я добрался до их гребаных секретных файлов? В какое же дерьмо мы вляпались! Боже, какое дерьмо!

– Ты о чем?

– Помнишь Диану? Нам сказали, что она умерла при родах. Вранье! Они убили ее ради эксперимента. Она заболела раком, но они не захотели ее лечить. На последнем месяце отключили ей мозг, чтобы не умерла от болевого шока. Превратили в овощ, в живой инкубатор, подонки!

– Ребенок родился здоровым…

– И что с ним случилось дальше? Что они делают с нашими детьми?

– Какими детьми? – опешила Быстрякова. – После смерти Дианы никто…

Кирилл зло засмеялся.

– Сколько раз ты беременела? И «естественным» путем, и искусственным? А остальные девчонки? Ты задавала руководству вопрос, почему беременность прерывают не сразу, а только когда плод оформится? Они отвечают: «Так нужно», верно? Так нужно, чтобы потом донашивать детей в искусственных матках! На третьем ярусе, куда нам нет доступа, находятся инкубаторий, родильня и ясли. «Неучтенные дети» им нужны для экспериментов. Мрази!

– Мы знали, на что идем.

– Разве? Да, мы согласились рисковать жизнями и здоровьем ради благородной цели. Но младенцы не подписывались на то, чтобы стать лабораторными мышатами! Никакая цель не оправдает такие средства! Я покончу…

– …со всеми разом, младенцами в том числе? – жестко оборвала его Быстрякова.

– Нельзя экспериментировать над детьми! Уверен, наверху, в большом мире, ничего не знают…

– А ты знаешь, сколько тысяч детей в «большом мире» умирают от инфекций, от вирусов, от рака – ежедневно? Идет война, самая жестокая за всю историю человечества – война на выживание. Мы с тобой солдаты, рядовые этой войны. Мы стоим на самом ее «передке», – что это означает, ты понимаешь не хуже меня. Если рядовой начнет раздумывать, какой приказ командира выполнять, а какой – нет, сражение будет проиграно, не начавшись.

Панкратьев застыл с открытым ртом. Потом плечи его поникли.

– И что теперь делать?

– Ты потребовал привести меня сюда, чтобы это спросить? Чтобы я решила за тебя?

Кирилл отвернулся. Помедлив, кивнул.

– Так не будет. Каждый решает сам, – твердо произнесла Быстрякова. – Для себя я решила. В своем окопе я останусь до конца. И выполню любой приказ. Если прикажут подняться на третий ярус и… – голос дрогнул, но она с этим справилась, – и зачистить все, что там есть, я и это сделаю.

Он медленно опустился на пол.

– Ты можешь с этим жить. Я – нет, я слабак.

Сунул руку за спину, вынул пистолет из-за пояса. Ответил на немой вопрос:

– Забрал у охранника. Кажется, я убил нескольких… Они первые на меня напали!

Скривился болезненно. Приставил дуло к виску. Виктория наверняка успела бы помешать, обезоружить. Она ничего не сделала. Потому что этот солдат уже был мертв. Их осталось семнадцать. Из тридцати.

Грохнул выстрел.

День 1634. Виктория

Младший лейтенант Дубич не верила, что в отделение интенсивной терапии можно попасть. Но превратившаяся в ниндзя офицер полиции это сделала, по обвалившимся перекрытиям вскарабкалась на третий этаж, – жутко становилось от одной мысли, какая температура у этих камней. Минуту спустя выглянула из окна, не обращая внимания на языки пламени вокруг. Крикнула:

– Ловите первого!

Они поймали. Потом второго, третьего. Потом Дубич потеряла счет. Кто-то из детей плакал, кто-то тихонько скулил или кричал в голос. Некоторые были без сознания. Внезапно она испугалась – это ведь тяжелые, на кислородной поддержке, как долго они протянут?! Но тут же услышала приближающиеся сирены неотложек. Упавших на простынь детей забирали медсестры, оглянуться, посмотреть, что делается за спиной, времени не было. Оставалось верить, что детям помогут.

Вопли неотложек заглушил басовитый вой пожарных машин, – наконец-то! Когда подполковник в очередной раз показалась в окне, Дубич закричала:

– Прыгай, сгоришь! Пожарные подъезжают!

Черная худи, прожженная насквозь в нескольких местах, дымилась, но женщина отрицательно качнула головой, крикнула в ответ:

– Еще не все! Лови!

День 1453. Кира

Офицер охраны сопел от возбуждения, но все же спросил:

– Почему здесь? Мы можем пойти к тебе в палату, вам же не запрещают…

Вместо ответа она мягко зажала его губы пальцами. Затем пальцы сменил язык, а рукам нашлась другая работа – стягивать штаны с себя и офицера. Заниматься сексом в узкой туалетной кабинке было неудобно и неприятно, но Кира не только терпела, а и старалась быстрее довести партнера до оргазма. В конце концов она же не изверг лишать парня удовольствия! Только когда тот заурчал по-звериному, заскрежетал зубами и выплеснул в нее горячую сперму, Кира вывернулась, коротко и точно ударила ребром ладони по шее. Упасть она ему не позволила, аккуратно усадила на унитаз. Минут двадцать в отключке наверняка пробудет, а больше и не требуется. Быстро натянула его форму, покосилась на рукоять пистолета, высунувшуюся из кобуры. Нет, это лишнее. Проверила карман куртки. Электронный ключ на месте. «Почему здесь?» Ответ на этот вопрос был очевиден: туалеты – единственные не оборудованные следящими камерами помещения на шестом ярусе, обиталище «подземных монстров».

Кира глубже надвинула форменное кепи, чтобы козырек закрыл лицо, вышла в коридор. Будем надеяться, дежурный на посту наблюдения не очень внимательно вглядывается в экраны. До самого лифта она не встретила никого. Год назад подобное было бы невозможно, но теперь жилой ярус превратился в мемориальное кладбище. Это палата Дмитрия, напротив – Олега, дальше – Анастасии… Она заставила себя не вспоминать ушедших друзей. Если священник из старой церквушки, куда в детстве водила ее бабушка, все же был прав, скоро они встретятся.

Кабина лифта не стала ловушкой, и двери тамбура третьего яруса послушно открылись, подчинившись ключу. Яркий дневной свет ударил в лицо, заставил зажмурить отвыкшие за годы в красноватом полумраке глаза. Едва не заставил бежать обратно в первобытном, инстинктивном ужасе.

Кира перевела дыхание, пошла по незнакомому коридору. Номера на дверях ни о чем не говорили, оставалось полагаться на интуицию. Интуиция не подвела. За дверью, которую Кира открыла, была игровая комната старшей группы. Восемь детей двух – двух с половиной лет, мальчики и девочки, ползали по мягкому толстому ковру, катали машинки, перекладывали кубики. Нормальные, здоровые дети. Настолько здоровые, насколько еще не был ни один человек на Земле. Первые люди, которых дивный свет не убил, а сделал совершенными.

Рядом с детьми на полу сидела, поджав ноги, молодая воспитательница. Не в темно-серой форме охраны, не в лазоревом комбинезоне научного персонала, в обычной одежде: босая, в коротких клетчатых штанишках и оранжевой футболке. На коленях она держала большую книжку с картинками. Вопросительно улыбнулась, посмотрев на Киру. И – узнала.

Улыбка застыла, борясь с гримасой ужаса. Женщина быстро встала, желания бежать прочь и броситься на защиту подопечных боролись в ней. Не обращая внимания на воспитательницу, Кира шагнула на середину комнаты.

– Здравствуйте, дети! Чем вы занимаетесь?

Дети не испугались незнакомой тети. Кажется, они обрадовались новому лицу, загалдели наперебой. Кира опустилась на колени, пытаясь услышать и понять каждого. Потом сдалась, предложила:

– А давайте построим город? Все вместе. Большой-большой!

Кира слышала, как воспитательница вполголоса докладывает по телефону руководству, но ее это мало волновало. Куда важнее было то, чем она занималась с детьми. Они построили город, затем водили вокруг него хоровод, затем она рассказывала им сказки, а они – ей. Помешать, остановить никто не пытался. Когда девочка с розовыми круглыми щечками и охряно-рыжими волосами спросила вдруг: «Когда мы будем кушать?», воспитательница встрепенулась. Объявила:

– Дети, пора обедать! Давайте дружно скажем тете: «До свиданья!» и пойдем в столовую.

– До свиданья! – хором прокричали малыши.

Некоторые с явным сожалением, что игра закончилась. Но они были послушными детьми, гуськом потянулись вслед за воспитательницей к выходу. Уже в дверях крупный мальчик с вьющимися каштановыми волосами оглянулся, потребовал:

– Ты жди. Иля покушает и кажет казку.

Сердце тенькнуло. Она не могла знать этого наверняка, но почему-то решила: это ее сын.

Дверь закрылась. Кира осталась сидеть на изумрудно-зеленом ковре рядом с игрушечным городом. Спину нещадно жгло, не кожу – глубже. Во рту было солоно. Она то и дело сглатывала, но помогало ненадолго.

Минуты через две после ухода детей в комнату вошли взрослые – медики во главе с ее куратором. Кира грустно улыбнулась ему.

– Со мной – все? – спросила, и кровь выплеснулась изо рта, струйкой побежала по подбородку.

– Мы попытаемся стабилизировать твое состояние.

Что еще он мог ответить? Кира постаралась его успокоить:

– Оно того стоило.

День 1625. Инга

Система биоконтроля мертвой глыбой возвышалась у изголовья кровати. Ее отключили неделю назад, но Инга еще была жива. И каждое утро, закончив обязательные процедуры, Быстрякова заходила в ее палату со страхом, что не застанет подругу.

– Привет! Как ты? – Она пододвинула стул к кровати.

– Нормально. Какие новости? Их привезли?

– Ага. Барташова с Крамской вводный инструктаж начинают. – Внезапно Виктория уловила невысказанное желание подруги, вскочила. – Хочешь посмотреть? Я сейчас устрою!

Опрометью выбежала из палаты, спустя минуту вернулась с планшетом. Села, повернув его так, чтобы полулежащей на подушках парализованной Инге было хорошо видно. Подключилась к внутренней трансляции. На экране появился конференц-зал верхнего, публичного яруса. В зале сидели тридцать человек, – второй отряд добровольцев, в этот раз исключительно женщины. И за столом перед ними сидели женщины: моложавая, с первой сединой в волосах генерал-майор медицинской службы, возглавившая Проект полгода назад после смерти предшественника, и строгая профессор-генетик, ученица и преемница Аркадия Ионовича. Проект становился вотчиной женщин, и это правильно. Этап смертей и трагедий остался позади. И Виктория, и Инга на это надеялись.

Жизнь на Земле возникла и миллиарды лет существует под непрерывным ливнем солнечной радиации. Но Солнце не только источник энергии, оно регулятор развития каждого организма. Даже существа, родившиеся с одинаковой ДНК, не останутся идентичными. В эпигеноме, совокупности молекулярных меток, управляющих активностью генов, прописан личный код жизни. И код смерти. Потому что вечность, бессмертие – враг эволюции. Только в смене поколений залог устойчивости и разнообразия биосферы, залог ее победы над энтропией.

Как все эукариоты, человек – заложник круговорота жизни и смерти. Чем активнее техносфера заполняет планету, чем значимее антропогенный фактор, тем сильнее обратный прессинг. Просыпаются встроившиеся в геном миллионы лет назад ретровирусы, чужое ДНК преодолевает межвидовой барьер и запускает пандемии, необходимое для хромосомной стабильности метилирование генов отключает онкосупрессоры. Вариантов много, итог один. Код смерти – это оружие эволюции, защита биоценоза планеты от видов, явно доминирующих, угрожающих нарушить равновесие. Надежное, отточенное за миллиарды лет оружие. Ортоконы, артродиры, трилобиты, круротарзы, динозавры – кто следующий в этом ряду? Человек? Как избежать уготованной участи, разорвать цепи биологических законов?

Ответ подсказали биоценозы «черных курильщиков», голый землекоп, – существа, обитающие глубоко под землей и на дне океанических разломов. Может быть, изолировав организм от солнечного света, воздействуя на него лишь волнами определенного узкого диапазона, удастся перекодировать хранящуюся в эпигеноме информацию?

Лабораторные опыты над культурами клеток дали положительный результат. Но с переходом к экспериментам над целостными организмами исследователей ждал неприятный сюрприз. Кодирующая последовательность световых импульсов, эффективная для одного вида, была бесполезной, а то и смертельной для других. Потратив годы, ученые смогли бы создать популяцию супермышей или невосприимчивых к вирусным инфекциям морских свинок, но к выживанию человечества это не имело никакого отношения. И тогда родилась идея Проекта.

То, на что согласились добровольцы, больше всего походило на поиск тропинки через минное поле с завязанными глазами. Один неверный расчет, ошибочная интерпретация полученных данных, и дивный новый свет разрушит структуру хроматина, энхансеры активируют промоторы чужих доменов, гипометилирование запустит взрывную транскрипцию спавших генов. А когда минное поле было пройдено, впереди их ждала стена. Можно составить сколь угодно эффективный код, но если прекратить воздействие, «память Солнца» вернет эпигеном к исходному паттерну. Память света, заложенная в клетки организма еще до рождения.

Способ, как преодолеть эту стену, они нашли. Но займутся этим уже другие. Те, кто сидит сейчас в конференц-зале. Когда-нибудь оптическая пушка станет по-настоящему эффективной, безопасной и экономически целесообразной, появится ее прототип для промышленного производства, пойдет на конвейер. Когда-нибудь кодирующие эпигеном облучатели будут стоять в каждом перинатальном центре, в каждом акушерском пункте. И тогда человечество выиграет войну с Солнцем.

– Какие они красивые, – прошептала Инга.

– Мы тоже не были дурнушками, – возразила Быстрякова. – Просто мы были первыми. Мы должны были это сделать.

– Я об одном жалею. Напоследок не увижу рассвет. Я раньше любила встречать рассвет. Теперь поздно…

– Почему поздно?! Я сегодня же пойду к Барташовой, добьюсь для тебя разрешения. Я…

Виктория запнулась. Поняла, что серые глаза подруги смотрят в вечность.

День 1633. Виктория

Генерал-майор ходила по кабинету, нервно покусывая губы.

– Товарищ подполковник, с первых дней моего руководства Проектом я старалась выполнить все ваши пожелания. Убрать самоликвидатор – с удовольствием, предоставить неограниченный доступ к информации – пожалуйста, организовать встречи с детьми – ради бога! Но то, что вы просите… Ладно, давай отставим субординацию. Виктория, твой организм стабилен, здесь тебе ничего не угрожает. Но подниматься на поверхность для тебя пока что опасно.

– «Пока что»? И как долго это «пока» продлится?

Виктория не хотела, чтобы в вопросе прозвучали нотки сарказма, но избежать этого не удалось. Генерал-майор отвернулась. Они обе знают ответ. Ей повезло пройти минное поле. Десятки, а то и сотни лет она проживет, не зная болезней. Может, она и вовсе обрела бессмертие? Во всяком случае, старение ей точно не грозит… в подземельях объекта, в багряных лучах дивного нового света.

– Ты можешь объяснить, зачем тебе понадобилась эта «прогулка при луне»? – попробовала зайти с другого края руководитель.

– Вы правы, это именно прогулка. Я же теперь что-то вроде почетного пенсионера? Вот мне и надо себя как-то развлекать. Что мне остается? В графиках экспериментов моей фамилии нет, и это правильно. Зачем исследовать существо с искореженным эпигеномом, если требуется отладить процедуру эмбрионального оптокодирования для нормальных женщин? – Руководитель Проекта хотела возразить, но Виктория не дала ей такой возможности. – Я видела ваш рапорт о награждении и прошу заменить это одной-единственной ночной прогулкой. Настоятельно прошу, товарищ генерал-майор. Иначе вам придется меня запереть. Некрасиво это будет выглядеть: держать героя под замком.

Генерал-майор куснула губу, помедлила, разглядывая подчиненную. Кивнула.

– Хорошо, вы получите свою прогулку. Надеюсь, вы не собираетесь выкинуть какую-нибудь глупость? Встречать рассвет, например?

– Я же не сумасшедшая. Обязуюсь вернуться в целости и сохранности.

Подполковник Быстрякова соврала командиру первый раз в жизни.

День 1634. Виктория

Худшие опасения подтвердились, – когда пожарные прорвались на пылающий третий этаж, спасать там было некого. Из огня вынесли пять тел: три детских и двух взрослых женщин. В одной сразу опознали убитую осколками медсестру, со второй могли возникнуть сложности, если бы младший лейтенант Дубич не назвала фамилию. От одежды погибшей не уцелело почти ничего. Как и от ее кожи.

Пожар потушили, когда солнце выглянуло из-за горизонта. Скорые давно развезли детей по больницам, затем, сделав свою работу, уехали пожарные. Комендантский час заканчивался, вот-вот заработает общественный транспорт, подтянутся зеваки. Но пока что в больничном парке был всего один человек. Сержанта Ковалева поставили охранять накрытые простынями тела. Неприятное задание, но служба есть служба. Зато можно спокойно перекурить после сумасшедшей ночки. Он сел на лавку, вынул из пачки сигарету, сунул в рот. Полез в карман за зажигалкой. И замер.

Простынь над одним из тел дрогнула, отодвинулась. Сигарета выпала у сержанта изо рта, волосы на затылке поднялись дыбом. Подполковница-зомби сдирала спекшуюся корку у себя с лица. Под черными хлопьями была не сукровица, – белая полупрозрачная кожа.

Женщина открыла глаза, их взгляды встретились.

– Рассвет? – спросила она.

– Д…да.

– Это хорошо. Помоги.

Ощущая теперь самого себя зомби, сержант Ковалев встал, подошел, наклонился, помог обгоревшей как головешка «покойнице» сесть.

– В…вы живы? – задал он самый разумный вопрос, какой пришел в голову.

– Уже нет. Но это не важно.

Солнце поднималось над городом.

Мария Соловьева. Когда принцесса очнется

Оранжево-белый курьерский коптер с трудом преодолел горный хребет и вылетел на гигантское плато, почти лишенное растительности. Сияющую под солнцем полусферу биостанции было видно издалека, будто исполинская черепаха хотела зарыть тут свое яйцо, но передумала и лишь прикопала в гранитной крошке на берегу озера.

Ким залюбовался видом и спохватился уже почти над куполом. Он бодро сказал в микрофон:

– База пять-семьсот, это компания «Орбитал Экспресс», ваш заказ прибыл!

Эфир молчал. Политика компании предписывала уважать личное пространство заказчика и не парковаться без согласования. Ким пошел на второй круг. Ни вездеходов, ни трайклов на площадке перед куполом он не заметил. Только свежая колея убегала за край плато.

– База пять-семьсот, это курьер службы доставки, ответьте! База пять-семьсот!

Коптер описал третий круг над базой. Температура двигателя еще во время перелета через хребет поднялась до критической красной черточки на панели управления, и Ким начал уже подумывать о несогласованной посадке, но тут динамик отозвался детским голосом:

– «Орбитал Экспресс», это база пять-семьсот, здравствуйте!

– Эм… а взрослые дома есть?

– Нет, они поехали на реперную точку шесть-пять-восемь, но я вас встречу.

– Хорошо, захожу на посадку.

Пока автопилот производил поправку на ветер, Ким успел рассмотреть, как из купола вышла желтая фигурка. Длинные волосы девочки бились на ветру черным вымпелом, а походка казалась механической. Ким не сразу понял, что она облачена в серебристый экзоскелет, похожий на легкие рыцарские доспехи из далекого прошлого.

Девочка стояла на приличном расстоянии от посадочной площадки. Издалека можно было подумать, что ей лет десять. Она упрямо наклонила голову, но не отворачивалась от ветра. Пока винты вращались по инерции, сбрасывая обороты, Ким сверился с накладной. Обычный набор грузов для удаленных научных станций. Из списка выбивалась только одна позиция: «Экзоскелет микролаттисовый, модель ПД-2099, рост 140–150, цвет апельсин».

Прохладный воздух буйно завихрился внутрь кабины. Ким сделал глубокий вдох и задержал в груди свежесть высокогорья, которая растеклась по всему телу до кончиков пальцев. Последняя доставка на сегодня, день выдался просто отличным. Загрузив автотележку заказами, Ким пошел навстречу девочке.

Она улыбалась, то и дело смахивая волосы с лица.

– Вы привезли мне новые ноги?

– Ну… – Ким замялся, не готовый к подобной формулировке, – я много чего привез.

– Пойдемте внутрь, тут ветер.

Девочка приложила палец к сканеру и шагнула в разъехавшиеся двери, за ней вкатилась тележка с коробками, а Ким на секунду остановился. Толстые стены аэрогелевого купола были похожи на непрозрачный лед, и курьер не удержался, приложил к нему ладонь. Он знал, что руке будет тепло, но каждый раз удивлялся этому контрасту. Аэрогель мало использовался в городах, удешевить его производство до сих пор не получалось. Но в экстремальных условиях высокогорья или полярных областей только он гарантировал людям комфорт и безопасность. Всемирная Академия не скупилась на обеспечение своих баз.

Ким никогда не был в подобных строениях, но читал, что они сконструированы по принципу улитки. Огромный холл, заставленный оборудованием, сужался в сторону одной-единственной двери, ведущей, по идее, в спиралевидный коридор. Свет проникал сюда через своды купола, которые казались изнутри бледно-голубыми. Девочка шагала неслышно по слегка пружинящему полу, и только поскрипывание автотележки нарушало музейную тишину. Неожиданный слабый запах апельсинов вызвал у Кима ощущение загадочного аттракциона.

Девочка по-взрослому придирчиво рассмотрела надписи на каждой коробке и попросила Кима оставить в холле все, кроме одной, самой большой. Потом жестом пригласила его следовать дальше.

Узкий светлый коридор привел их в комнату, похожую на классическую гостиную. Несколько мягких диванов казались излишеством в диких горах, пока Ким не понял, что они надувные. Но мебель он рассмотрел позже. Огромный тубус аквариума с невзрачными рыбами занимал почти половину помещения и казался тут еще менее уместным, чем диваны. Девочка проследила его взгляд:

– Это часть эксперимента. Обычная рыба из горных рек. Тут удобно проводить исследования по реакции на смену химического состава и все такое прочее.

Ким кивнул и последовал приглашению присесть. Диван пружинил и уютно колыхался каждый раз, когда курьер менял позу.

– Хотите чаю? Или апельсинового сока? У нас свои апельсины, представляете? Мама выращивает в оранжерее.

Ким поблагодарил и попросил сок. Девочка казалась ему ненастоящей. Таких не бывает внизу, в городе. Он вообще в жизни не встречал человека с подобным физическим изъяном.

Она вернулась через пару минут и вручила ему высокий бокал, благоухающий апельсиновой цедрой.

– Как вас зовут?

– Ким.

– Приятно познакомиться, Ким. А меня Рина. Скажите, вы модл?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Мама говорит, модлы все ужасные, они неестественные.

Ким постарался спрятать удивление за улыбкой:

– Сколько тебе лет, Рина?

– Двенадцать исполнилось позавчера.

– А маме?

– Пятьдесят.

– Она ученый?

– Еще бы!

– Странно, откуда такая уверенность про модлов. Я очень даже естественный.

– Вот и я удивляюсь. Может, вы не совсем модл?

– Так не бывает. Модификация или есть, или нет.

– Но чем вы отличаетесь от нормалов?

Ким задумался. Людей, отказывающихся от модификации, осталось так мало, что понятие «норма» к ним уже давно не применяли. Про них вообще как-то забыли. Внимательные голубые глаза девочки требовали ответа, а ему на ум шли только рекламные лозунги компании «НейроДжет» многолетней давности.

– Рина, мы и есть люди. Просто скорость передачи нервных импульсов превышает исходную в десятки раз. Модлы быстрее, сильнее, умнее, не испытывают разрушающего действия негативных эмоций и обладают ускоренным обменом веществ, что улучшает регенерацию. Вот это сейчас норма.

– Почему ж вы такой сильный весь этот груз не сами несли, а тележку использовали?

– Это удобнее.

Рина некоторое время молча рассматривала рыб в аквариуме, а потом спросила, не глядя на Кима:

– А что взамен?

– Взамен чего?

– Мама говорит, ничего не дается просто так. Есть цена вашему совершенству?

– Ну, никто не совершенен. Компания «НейроДжет» постоянно ведет исследования новых возможностей препарата, и последняя версия не всем по карману.

– Я не про деньги. На что вы готовы пойти, чтобы получить свою ежегодную дозу?

Ким снова замешкался. Он не мог быстро ответить, и это было непривычно. Умение поддержать оживленный разговор с собеседником любого уровня – необходимое качество курьера лучшей в мире почтовой компании, иначе не видать бонусов. Долгий глоток сока отчасти замаскировал его смущение.

– Во-первых, корректирующую дозу эмрапида сейчас получают все модлы раз в пять лет, наука не стоит на месте. А во-вторых, право на получение бесплатной базовой поддержки закреплено за людьми в Конституции.

– То есть вы совсем не переживаете, что однажды это вещество кончится в организме и вам неоткуда будет его взять?

– Нет.

Рина открыла рот для следующего вопроса, и Ким уже напрягся в ожидании нового конфуза, но девочка вдруг встала и взяла у него из рук пустой бокал.

– Ким, а ваших способностей хватит, чтобы помочь мне подключиться к новому костюму? Не хочу ждать родителей.

– Разве это делают не специалисты по нейроуправлению?

– Ну что вы! Кто ж сюда полетит? Родители сами всегда меня подключают. Прочтут инструкцию и вперед. Как видите, я в порядке. Правда, они все же ученые… – Рина замялась. – Зато вы модл!

Ким решил не показывать, что разглядел хитринку во взгляде девочки. Он даже немного расслабился, увидев перед собой наконец ребенка, а не взрослого, заточенного в детском теле.

– Давай почитаем инструкцию.

Процесс затянулся. Ким с Риной долго освобождали экзоскелет от упаковочной пленки. Потом Рина с нежностью гладила ярко-оранжевые дуги и пластины, а Ким читал инструкцию. Специальные знания все же потребовались, и Киму пришлось потратить еще десять минут на усвоение базового курса нейрофизиологии, предложенного «Миропедией».

Новый экзоскелет почти ничего не весил, датчики крепились легко и удобно, и когда Ким кликнул последним замком на запястье девочки, она сразу же подпрыгнула на месте.

– Круто! Как же круто! Спасибо!

Рина пропрыгала на одной ноге вокруг аквариума, потом несколько раз присела, сделала наклоны в разные стороны и даже несильно пнула гору пластин и крепежей своего старого экзоскелета.

– Тебе идет оранжевый, – улыбнулся Ким.

– Это мой любимый цвет! Я вам сейчас еще сока принесу! – донеслось до него уже из коридора.

Ким был доволен собой. Он мог рассчитывать на отличный отзыв от заказчика. Хотя несовершеннолетним нужно подтверждение подлинности, но родители Рины, несомненно, ее поддержат. Одно не давало ему покоя. Во время чтения инструкции и материалов «Миропедии» Ким так и не понял, чем больна Рина. Но спрашивать о недугах – верх неприличия.

Вернулась Рина с большим подносом, на котором кроме кувшина с соком возвышалась гора печенья.

– Я подумала, что вы уже голодны, если у вас ускоренный обмен веществ.

Это было очень кстати. Ким не заметил, как прошел час, и действительно слегка проголодался. Пока он хрустел печеньем, Рина веселилась, используя новый костюм, чтобы схватить рыбу в аквариуме. С третьей попытки это ей удалось. Она хитро посмотрела на Кима:

– А вы?

– Что я?

– Сможете поймать рыбу?

– Не пробовал.

– Давайте попробуем!

В следующие десять минут ошалевшая рыба металась по аквариуму, а мокрые с головы до ног рыбаки соревновались в меткости и цепкости. Вернее, Ким делал вид, что соревнуется. Рина упивалась своими новыми возможностями, и ему не хотелось ее расстраивать. Поэтому рекордом Кима было всего три рыбины, пойманные одновременно за хвост одной рукой. Девочка после тренировочных попыток смогла схватить только двух.

Оставив в покое взбаламученный аквариум, они перешли в кухню, где сушились у конвектора и пили горячий чай. Ким поймал себя на мысли, что давно уже не делал ничего настолько нерационального и настолько веселого. Ему не хотелось улетать. Он был рад, что именно в его смену потребовалось везти заказ на край света.

Вдруг Рина отставила чашку и серьезно спросила:

– Ким, ведь вы могли больше рыбы поймать, с вашими возможностями?

– Наверное, но это было бы нечестно.

– А вы родились модлом?

– Нет, ускорение работы нейронов не передается по наследству.

– Вот, значит, это противоестественно, и вы чудовища.

Она улыбнулась и добавила:

– Хоть и добрые.

Ким пожал плечами. Он слышал раньше подобный довод противников модификации, но это никого уже не волновало.

– А вы помните то время, когда стали модлом?

– Нет. Я был слишком мал.

– Разве детям не дают право выбора в сознательном возрасте? Вдруг кто-то не хочет, чтобы его меняли?

– Это не перемены, это улучшение.

– Пусть так. Но все же?

– Мои родители решили, что так будет лучше, и оказались правы.

– Но вам же не с чем было сравнить!

– А я и не задумывался об этом. Просто радовался жизни среди счастливых людей.

– И вы не ругались с родителями?

– Не особенно… погоди, ты поругалась со своими?

Рина так рьяно замотала головой, что Ким решил не уточнять и попросил еще чаю. Она в задумчивости чуть не перелила пахнущий травами напиток через край, но вовремя спохватилась. Ким стал лихорадочно искать какую-нибудь нейтральную тему для не по годам умного ребенка, но Рина его опередила:

– Ким, а вы в курсе, благодаря кому люди превратились в модлов?

– Все это знают.

– Допустим, я знаю не то, что знают все. Расскажите.

Ким слишком глубоко вдохнул травяной запах от чашки и закашлялся, прежде чем ответить:

– Дарья Калинова, русский биохимик, изобретатель препарата «Эмрапид», основоположник теории химической модификации личности. Благодаря ей мир людей сейчас такой, какой он есть. Выдающийся ученый и самоотверженная мать. Пример для всех. Ее именем назван город, в котором расположен главный завод компании «НейроДжет».

– Ну, это вы мне статью из «Миропедии» пересказываете. А как она изобрела этот препарат, знаете?

– Она искала лекарство для тяжело больного сына. Изучала ноотропные вещества. Синтезировала принципиально новый нейромедиатор. Всех тонкостей не знаю, я простой курьер. Сплетни ходят про всех знаменитых людей, и Калинова не исключение.

– Она. Ставила. Опыты. На своем. Ребенке, – припечатывая каждое слово, сообщила Рина. Подождала реакции Кима, и, не дождавшись, продолжила:

– И на себе, конечно. Но сначала на мальчике, который не осознавал, что с ним происходит. Моя мама училась у Калиновой. И читала ее дневники. Разумеется, это нехорошо – читать чужие секреты. Но уж как есть. Калинова была первым модлом, да. Она за несколько лет стала умнее, чем совет Всемирной Академии, она могла сутками работать без сна, она прокачала свой мозг и нервную систему так, что ни один искин не мог с ней соперничать. Но сначала, сначала все пробовала на сыне. Самоотверженная мать, правда?

Ким никак не мог сопоставить эту речь с детским симпатичным личиком. Он не знал, что сказать, и вдруг поймал себя на необъяснимом желании оказаться подальше отсюда.

Похоже, он загостился.

Рина улыбалась. Она ждала ответа, перебирая пальцами соломинку в бокале, и с видимым удовольствием проверяла, как отзывается апельсиновая перчатка экзоскелета. И от естественной детской улыбки Киму становилось еще холоднее.

Наконец, он решился:

– Рина, слушай, с тобой хорошо, но я ведь на работе. Ты не обидишься, если я уже полечу?

– Нет, что вы. Я все понимаю. Просто мне очень скучно. И родители задерживаются. Простите, что заболтала вас. Думала, вам интересно.

Печально улыбнувшись, маленькая хозяйка биостанции по-взрослому попыталась скрыть разочарование. Киму стало неловко.

– Ну, пусть двигатель отдохнет минут десять. У тебя тут очень интересно, правда. Может, покажешь еще что-нибудь?

Рина радостно вскочила.

– Конечно, оранжерею, пойдемте!

Зеркальные стены небольшой оранжереи делали ее безграничной. Тут было влажно и душно, как в джунглях. Но в отличие от дождевых лесов Амазонии в оранжерее на биостанции «Высота-5700» росли только полезные человеку экземпляры. Высоченная шпалера с веселыми шариками томатов соседствовала с виноградной лозой, карликовые яблони и апельсиновые деревья выглядели декорацией в детском театре, но запах развеивал все сомнения. Ни один декоратор не сумеет создать запах мокрой почвы, апельсиновой корочки и потревоженной томатной ботвы.

Рина сорвала полупрозрачную золотисто-розовую виноградину размером с голубиное яйцо и протянула Киму:

– Угощайтесь!

Ягода лопнула во рту, и чуть приторный ароматный сок озадачил Кима, такого вкуса он не знал. На его поднятые брови Рина ответила довольным смешком:

– Ага, не ожидали? Это гибрид. Мама недавно вывела.

– Твоя мама селекционер?

– Нет, просто развлекается. Она биолог-адаптолог, а еще биохимик, я же говорила вам.

Задорная гримаса исчезла с лица Рины, будто задули свечу. Автоматически сунув в руку Кима еще одну ягоду, Рина продолжила:

– Мама решила развить дальше успех Калиновой. Модлы – это всего лишь накачанные препаратами обычные люди. А у мамы возникла идея сверхличности. Когда сознание уже не будет зависеть от химического воздействия на мозг. Ну, на первых порах без биохимии тут не обойтись, конечно. Только препарат, который разработала мама, должен воздействовать на уже подготовленную нервную систему.

– Как это?

– Тренировки. Тренировки – это великое дело. Даже вы, модлы, тренируете свои новые способности, правда?

– Да.

– Ну вот, а кроме тела и памяти, например, можно тренировать силу воли, устойчивость к стрессам, много чего. Например, стремление вырваться из увечного тела. И чем беднее твои возможности, тем сильнее ты хочешь стать всемогущим. Мама так говорила. Говорит.

Кима резанула эта поправка с прошедшего времени на настоящее. Он огляделся. Уход за оранжереей полностью автоматизирован, присутствие человека требовалось, только чтобы сорвать парочку солнечных апельсинов.

– Рина, а тебе не страшно тут, пока родителей нет?

– Вы шутите? Кого мне бояться? Людей здесь не бывает, а волков мы давно приручили, они к нам только зимой приходят, когда с охотой сложности.

– Ну а если родители задержатся?

– И что? Станция способна год меня кормить. А может, и дольше.

– А какая связь у тебя с родителями?

– Спутниковая. Но она ненадежная. Сейчас, например, ее нет. Еще старые рации, они работают в пределах видимости. То есть, когда родители до края плато доберутся, тогда я их услышу.

– Ты не волнуешься за них?

– Нет.

Ненадежная спутниковая связь – это было что-то из ряда вон в понимании Кима. Как и непостижимое спокойствие девочки-калеки, которая находилась одна в диких горах.

– Знаешь, подожду-ка я твоих родителей.

– А как же ваша работа?

– Этот заказ был последним на сегодня. К тому же компания выделяет дополнительное время на доставку в труднодоступных районах.

– Только не надо оставаться со мной из жалости.

– Это не жалость, а человеческое отношение. Да и если честно, – он подмигнул, – тут у тебя очень интересно.

Рина недоверчиво улыбнулась.

– Здорово! Чем мы с вами займемся?

– Ну а во что ты любишь играть?

– Играть? Я не маленькая.

– Хорошо, чем ты любишь заниматься, когда есть свободное время?

– У меня его нет. Я все время готовлюсь.

– К чему?

– К становлению Вселичности.

– Это что еще такое?

– Я же вам говорила. Это следующий этап в развитии человечества. После вас, модлов. Проект мамы. Сознание, способное управлять материальным пространством без помощи тела.

– И когда ты будешь готова?

– Я уже готова. Но мне нужна ваша помощь.

– Именно моя? А как же мама?

– Она не поможет. Идите за мной.

Рина сорвала апельсин и вышла из оранжереи. Киму ничего не оставалось, как последовать за ней. Интуитивно ему идея не нравилась, но целеустремленность искалеченной девочки вызывала желание помочь. Шли они долго, закручивая вместе с коридором тугую спираль. Наконец Рина остановилась перед последней дверью в самом сердце станции.

– Вот. Мамина лаборатория. Обычно мне сюда нельзя. Но сейчас особый случай.

Не успел Ким ответить, как она содрала пломбу с красного рычага и повернула его. Огонек в окошке сканера судорожно моргнул и погас.

– Теперь вы, я не достану. Верхний рычаг на себя, боковые в стороны. Открывайте.

– Нет, погоди, это проникновение в отсутствие владельца.

– Я владелец, и я вам разрешаю.

– Я не буду этого делать. Давай дождемся твоих родителей.

Рина посмотрела ему в глаза и прошептала:

– Ким, вы еще не поняли? Они не приедут. Там, – она кивнула на дверь, – важные лекарства. Подошло время очередной инъекции. И только вы можете меня спасти. Пожалуйста, открывайте. Я потом все объясню.

Ким замер на середине вдоха и некоторое время смотрел почему-то не на Рину, а на безжизненный сканер. Потом, как в тумане, взялся за белый металл и потянул рычаг на себя.

Герметичная дверь выпустила в коридор прохладный воздух с запахом ментола. Ким остановился на пороге. Он с детства испытывал бескрайнее почтение ко всякого рода лабораториям, а эта была самой необычной из всех, виденных им прежде. В небольшом помещении с трудом разместилось два стола, холодильник, шкаф, вытяжка, сейф и медицинская автоматизированная кушетка. И все было нежно-голубого цвета, с серебром, будто не рабочее место, а комната в отеле высшего класса. Глухую аэрогелевую стену закрывала фальшь-штора, и создавалась иллюзия огромного окна. Рина протиснулась между Кимом и дверным косяком.

– Чего вы застыли?

– Очень… необычная лаборатория.

– Ага. Мама проводила тут большую часть своего времени и не хотела, чтобы было занудно. Любимый цвет, любимый запах. Ненавижу ментол.

При слове «ненавижу» Ким вздрогнул.

– Рина, почему твои родители не приедут?

– Полагаю, они упали с обрыва. Там, на дальнем краю плато, – она методично перебирала пробирки в шкафу с препаратами.

– И ты так спокойно об этом говоришь?!

– А у меня уже нет сил говорить неспокойно. Я устала, Ким. Я так устала, что если бы была солнышком, как папа раньше меня называл, то просто потухла бы.

– Откуда ты знаешь, что они упали с обрыва?

– Ну, во-первых, у нашего вездехода удивительным образом отказали тормоза и датчик перепада высот. А во-вторых, папа вызывал станцию по рации, кричал что-то про падение, переломы и все такое, было плохо слышно.

– А ты?! – прохрипел Ким, леденея от того, что приблизительно знал ответ.

– А я маленькая калека в старом экзоскелете, которая не умеет водить спецтехнику и пользоваться системами дальней связи.

– Когда это случилось?! – Ким схватил коммуникатор, нажал кнопку экстренного вызова диспетчера.

– Здесь не работает связь, нужно выйти в холл, а еще лучше наружу. Но вы зря потратите время. Ночи на высокогорье холодные. Одну пережить можно, но не пять. К тому же, с повреждениями тела. А еще хищники.

Ким смотрел на бледного худого ребенка и перебирал в уме инструкции и предписания курьерам «Орбитал Экспресс», попавшим во внештатную ситуацию. Аналога не было. Действовать нужно согласно политике компании, преумножая одобрения клиентов, но не забывая о приоритете общепланетарных законов.

– Рина, я сделаю облет плато по мере возможности и в любом случае вызову спасателей. Но ты должна рассказать мне, что за чертовщина здесь творится.

– Да, самое время. Вы знаете, что такое остеомаляция?

– Болезнь костей?

– Ага. Когда они и не кости вовсе, а так, губка.

– Ты этим заболела?

– Скажем, меня этим заболели.

– Не понял.

Рина села перед ним прямо на голубой мягкий пол, скрестив ноги по-турецки. В руках у нее был непонятно откуда взявшийся синий карандаш. Она посмотрела на Кима, будто собираясь с духом, а потом быстро заговорила:

– Это нечестно – размягчать кости и разрушать сухожилия собственному ребенку, чтобы он через страдания стал сверхчеловеком! Это больно, это ужасно неудобно, вам в кошмарах такое не приснится! Сын Калиновой был умственно-отсталым, он не понимал, что с ним происходит, но я ведь понимаю! Если бы она мне сказала, хотя бы попыталась объяснить! Но нет. Она с добрым и любящим лицом колола меня препаратами, которые только калечили! Организм-то пытался справиться, я же родилась здоровой! Она брала для меня экзоскелеты старых моделей, плохо управляемые силой мысли, специально, чтобы я напрягалась, как голодающая обезьяна, которая лезет за едой на неприступную стену. Вы ведь уже поняли, что это, – Рина протянула к нему руки, запакованные в оранжевый микролаттис, – не ее заказ?

– Рина, милая, погоди. Откуда тебе все это известно? – Ким забыл, что собирался вызвать диспетчера.

– Дневник. Я выкрала его. Как она когда-то у Калиновой. Наследственность, – девочка криво улыбнулась.

– Может, ты не так поняла?

– Надо быть полной дурой, чтобы этого не понять.

– А твой папа? Ты вообще ничего не говоришь про него.

– А что папа? Он мамин бывший студент, младше почти на пятнадцать лет. Ему не очень нравилась мамина идея, но он никогда бы не пошел против нее. Тем более, она его заразила этой службой науке.

– Ты можешь показать мне мамин дневник?

– Нет, она его перепрятала. Я так и не смогла найти его за эти дни. Может, он у нее с собой. Не знаю.

Ким широко и сильно потер свое лицо, как человек, которому трудно проснуться.

– Рина, давай так. Мы оставим поиски родителей спасателям, а с тобой полетим в наш офис, оттуда вызовем каких-нибудь твоих родных. Эта болезнь лечится, я уверен. Без маминых экспериментов ты быстро придешь в норму.

– Нет. Не хочу я к вам. Я хочу стать Вселичностью. Зря, что ли, вот это все? – Она обвела рукой лабораторию. – Я ненавижу то, что мама со мной творила, но верю в успех. В последний раз я сдвинула карандаш без рук. Вот этот.

– Так зачем же ты тогда их… – Ким не смог продолжить фразу.

– А это не я. Несчастный случай. Сами подумайте, как инвалид может все это провернуть?

– Ты намного умнее, чем хочешь показаться. Говори, иначе я сейчас просто вызову инспекторов опеки.

Рина несколько раз сжала и разжала кулаки, будто считала про себя.

– Мама сообщила, что мне нужно еще два года. Два года, Ким! Семьсот тридцать дней. Семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов. У меня чуть голова не взорвалась! А когда я закричала, что все знаю и отказываюсь терпеть всю эту дрянь еще два года, она сказала, что я воровка и ничтожество, и не ценю нашего общего с ней вклада в науку. Потом, правда, она извинилась и обещала, что я стану Вселичностью и смогу управлять миром, но я должна беспрекословно подчиняться и даже папе ничего не говорить.

Она перевела дух и добавила на тон ниже:

– К слову о цене, которую нужно платить за все. Вы, модлы, получили готовенькое счастье, ничего для этого не совершив.

Ким был слишком впечатлен рассказом Рины, чтобы обратить внимание на фразу о готовом счастье.

– А ты сказала папе?

– Ага. И он ответил, что надо терпеть, что мама лучше знает и что большая наука всегда требует больших жертв. И маме доложил о нашем разговоре. И с меня на три дня сняли экзоскелет, так что я даже сходить в туалет сама не могла. Вот такие у меня родители.

Жесткая спина апельсинового экзоскелета не помешала Рине тоскливо ссутулиться. Девочка бросила карандаш на пол и держала над ним ладонь, будто укрывая от чего-то. Ким опустошенно следил за ней и вдруг вздрогнул. Карандаш вибрировал. Почти незаметно, но он дрожал и по миллиметру двигался против часовой стрелки. Ким подобрался и шепотом, будто не хотел напугать карандаш, позвал:

– Рина!

– Видите? – Девочка подняла на Кима загоревшиеся глаза, и карандаш тут же замер.

– Вижу. Как ты это делаешь?

– Сама не знаю толком. Мама говорила, это связано с биоэлектричеством и ритмами мозга. Альфа, тэта, мю, еще какими-то. В отличие от вашего эмрапида мамин препарат их усиливает по возрастающей. Теперь-то вы мне верите?

– Я не говорил, что не верю.

– Вы поможете мне? Пожалуйста!

– Что нужно сделать?

Рина вскочила, и карандаш отлетел под стол.

– Смотрите, вот четыре пробирки. Это последовательные инъекции. Внутривенно. Я сама заряжу инжекторы, вы просто приставите их к нужному месту. Надо будет подготовить аппарат искусственной вентиляции легких, ну, на всякий случай.

Она заметалась по лаборатории, хлопая дверцами шкафов. Потом вручила ему электронный ридер.

– Это инструкции к оборудованию, вы быстро разберетесь, вы же модл. Вникайте, я сейчас.

Пока Ким читал, Рина куда-то сбегала и вернулась, хихикнув:

– На всякий случай. А то я много сока выпила. Вникли?

– Да.

– Супер.

Она забралась на кушетку и стала ослаблять крепления экзоскелета на ступнях.

– Рина, что ты делаешь?

– Вены от постоянных уколов совсем спрятались. Только периферийные доступны.

Ким вздохнул, пытаясь притушить негодование. Он не мог понять мотивацию матери Рины. Как, а главное, ради чего можно было так довести ребенка, чтоб тот радостно ждал инъекций и рассуждал о непригодности крупных вен?

– Это больно?

– Не знаю, – Рина снова хихикнула, – первый так себе, а следующие я не помню.

– Как – не помнишь?

– Я после первого теряю сознание примерно на пять минут. Это нормально, не переживайте. Если бы не первый укол, я сама давно бы уже все сделала. Но сложно колоть себя, если ты в отключке. Готовы?

– Ну… наверное. А ты?

– Давно. Давайте.

Ким разложил четыре инжектора на столике рядом с кушеткой и взял Рину за руку. Она крепко сжала его пальцы.

– Ты уверена?

– Еще как!

– Ну, надеюсь, я правильно прочитал все инструкции.

– Ким? – Рина повернула к нему лицо.

– Да?

– У вас есть дети?

– Нет.

– Зря. Вы были бы классным папой.

– Спасибо.

– Это вам спасибо, – прошептала она и закрыла глаза.

Ким аккуратно высвободил свою руку и, согласно инструкции, сделал все четыре укола через обозначенные интервалы времени. Рина, как и предупреждала, после первой инъекции потеряла сознание. Ким засек пять минут и сел рядом с кушеткой, без помех разглядывая каждую черточку бледного лица. Рина вырастет красавицей, подумалось ему. И это была последняя его спокойная мысль.

Рина не очнулась. Ни через пять минут, ни через двадцать. Она дышала ровно, пульс был чуть реже положенного, давление понижено – датчики говорили, что это не повод для серьезного беспокойства. Ким стал ходить кругами, пытаясь выстроить верную линию поведения и понять, как он, взрослый человек, мог пойти на поводу у ребенка с отклонениями в психике. И тут земля загудела.

Глухой утробный гул, родившийся из ниоткуда, нарастал стремительно, заполняя собой все пространство вокруг озадаченного Кима. Когда мощная вибрация прошила его до самой макушки, и тоненько задребезжали пустые пробирки на столе, стукаясь друг о друга, Ким все понял. Упругий пол гасил ударную волну, как желе, но это не очень помогало. Лаборатория дрожала. Землетрясения Киму были не в диковинку, хотя такого продолжительного и равномерного он еще никогда не ощущал. Казалось, что он внутри магической сферы, за которой беснуется конец света.

Он не испугался. Модифицированный аэрогель – прочный материал, а модифицированная личность не испытывает страха. Ким следил за Риной. Она все так же лежала без сознания, но дышала неровно и поверхностно. Когда земля успокоилась, дыхание Рины тоже пришло в норму. Только после этого Ким рискнул оставить девочку и выглянуть наружу. Раскручивая шагами спираль коридора, он гадал, не зависит ли неровное дыхание Рины от землетрясения. Или… наоборот? От этой мысли он на мгновение замер и пошатнулся, как боксер, пропустивший удар. А потом побежал.

На улице ему понадобилось несколько миллисекунд, чтобы подобрать слова, все же курьер лучшей в мире компании не часто крепко выражается. Но сейчас Кима буквально корежило от необходимости вышвырнуть из себя отравляющие эмоции как можно громче и дальше. Ругательства вернулись глумливым эхом.

Гигантского плато больше не было. Коптера тоже не было, как и посадочной площадки. Ветряк замер в неподвижном воздухе. Вместе с горным ветром исчезла прохлада и послеобеденное солнце моментально нагрело темные камни. Там, где всего пару часов назад пускало зайчики озеро, выросла горная гряда и отсекла мир, из которого явился Ким. Она не доползла до купола каких-то сто метров, аккуратно поддев коптер, и он яркой застывшей стрекозой повис на скальном уступе. Станция сразу словно увеличилась в размерах, а пространство вокруг нее напоминало глубокий кратер вулкана. Хватанув ртом не осевшей еще пыли, Ким закашлялся и достал коммуникатор. Связи не было. Он снова выругался и побежал обратно.

Рина лежала в той же позе, но Киму показалось, что губы ее растянуты в подобие улыбки. Девочка выглядела старше своих лет. Но он только мельком глянул на нее. В расширенных зрачках Кима отражался листок бумаги, лежащий на столе рядом с кушеткой. Короткий синий карандаш парил в воздухе над столом, будто прицеливался. Потом он опустился на бумагу и стал писать. А Ким перестал дышать. И лишь когда карандаш поставил точку и упал, Ким выдохнул. Он осторожно, как к ядовитой змее, приблизился к столу и резким движением сгреб белый прямоугольник.

Кривые круглые буквы не сразу сложились в слова. Ким опустился на пол рядом с кушеткой, расправил смятый в кулаке листок, перечитал и обреченно закрыл глаза. Но это не помогло. Синие буквы пробрались под веки и светились там, как указатель аварийного выхода. Только выхода не было:

«Простите, что не отпускаю вас. Тело вышло из строя. Но это временно, оно справится. За ним просто надо немного присмотреть. Вы спрашивали, во что я люблю играть. Я придумала. Заколдованную спящую принцессу в пещере терпеливо охраняет доброе чудовище. А когда принцесса очнется, они вместе станут хозяевами этого мира. Круто, да?»

Флинт Киборд. Лучшее из двух миров

– Все новое – тщательно засекреченное старое… Берите! Диэтилтолуамид в основе. И где вы тут москитов ископали?..

Доктор сегодня был разговорчивей обычного. Еще разговорчивей…

– Не знаю, ко мне что-то ломятся.

– А! Чуют вашу профессию, мстят! Хе-хе… Вот что, Васко как раз делает новый репеллент. Опробуйте. Единственный минус, он не от москитов. От…

– От них?

– Да.

Доктор усмехнулся, помолчал секунды – и разразился спичем:

– Это тоскливо до… нервного смеха, знаете! Каждый, кто сюда приезжает, знает все о… местной фигуре умолчания. О местной тайне. Прям больше, чем я знает! Тоска уже, а не тайна… Бодяга, старательно обрастающая мифами. Для таинственности. И ужасности… Иначе не приедут. Вот не пойму: местные чиновники, что ли, тур-рейтинг поднимают? Хотя – доходов-то с гулькин хер все равно с нашего заливчика! А несчастные случаи – регулярны, неизбежны, и… скучны. При всей тайной ужасности.

– Окей, Док, я тоже знаю больше вас о навках! С ходу, видите – слово даже это не умалчиваю.

Доктор повернулся, вгляделся в Нильса попристальней… Не забывая подтапливать иронию в выражение лица:

– Что знаете? Любопытно ж, давайте.

– Ну, как что… Одичавший результат биоэкспериментов. Почему-то в виде голых девиц неземной красоты. Голые – понятно, из моря… Но озадачивает отсутствие самцов. Видимо, специально, чтоб за сухопутными мужиками охотиться. Для надежности мифа.

– Годится. Нормально. А дальше? Уволокут, доставят секс-утех – и?.. Приволокут обратно? Утопят? Это важная разница же – что именно вы слышали! И зачем сюда приперлись.

– Не за сексом, коллега.

– Настоящий энтомолог? Не верится! То есть так: энтомолог – может быть, настоящий. Но миссия ваша не в этом.

– В чем же?

– Ну, сейчас придумаем… Службист-инспектор? Шпион? Эмиссар вражьей разведки?

У Доктора было игривое настроение, да. Нильс решил подстегнуть разоблачительный тон беседы:

– Знаете, Док, кто – вот навскидку – самый явный службист? Вы. И Хаас.

– Двое на одну деревню? Ну-ну…

– Хаас – от местных. Бурагозиец. Типа «тоже посматривай».

– Вы, похоже, преувеличиваете круть местных. Прям обучили-внедрили резидента, ага…

– Ну, окей. Он – реально предприниматель. Хотя… сомневаюсь. Его бизнесы должны были сто раз уж прогореть тут с нами.

– Ни фига! Местные чешую всякую производят, дары моря… в самый раз туда-сюда трейд. Вы не в теме.

– Окей. Чешуя. А притон… э-э… шалман? Точно убыточен. Вербанули комерса местного, приплачивают за…

– Вот нет, – с серьезной мордой воспротивился Док. – Платить ему не будут. Это раз… Дальше: Хааса завербуешь, как же! Этот – себе на уме. То есть: завербуешь, со свистом – но без толку. Типаж… агента всех разведок с нулевым выхлопом, – Док вновь хитро прищурился. – Это я фантазирую, коллега! Как службист, ну, отыгрываю вашу версию… Не хочу разочаровывать.

– Нисколько не возражаете, что сами – службист?

– Подобному никогда не стоит возражать! Я, такой… авторитет… Интерес… Человек-загадка! Каждая моя фраза уже звучит как инсайд. Вы искренне тянетесь ко мне, как к собеседнику… Сплошной профит!

Нильс рассмеялся.

– Ладно, ценю… Раз уж мы оба агенты… Я скажу, что мне наплел кое-кто из… коллег. На стадии сборов в дорогу. Инфа с форумов и тусовок.

– Ну?

– Ваша лаборатория собирает-патчит эндемиков для биооружия.

– Та-ак… Кому нужны местные эндемики? Завоевать Бурагозию? Опустошить?

– Док, важно не то, что у вас тут реально делается – а то, что «свободная» журналистика сможет присочинить об этом.

– Наш зеленый друг, например.

– Раджи?

– Угу. Он, кстати, ничего еще. В полном сумбуре. Не решил, что тут делать. Лозунгов не сочинил. Приключений не ищет… А вот два наших ветерана, похоже, тужатся подцепить и отыметь по навке. По навочке. Навулечке…

– Слуште, Док, каждому ж дятлу ясно, что словить от этих милашек можно… воистину, биооружие! Супертриппер. Да просто биоту чудовищную! Даже если все и не совсем так – каждому дятлу очевидно именно это.

– Да ну. Отчего же. Два наших дятла уверены, что никакой триппер их не возьмет. Герои же. Вообще… что ни месяц – пара новых гостей! Самая крутая точка на районе, пофиг что закрытая зона.

– Больничка… э-э… медпункт. Гостевые бунгало. Крутой шалман Хааса… Ну и, бетонка сюда приходит.

Док кивнул. Замкнул дверь медблока, парадно одернул свой сафари-жилет… Прищурился на Нильса:

– Ладно! Вас наняла восточная держава, лезущая от непомерной мощи во все дыры, где есть намек на особые технологии. Вообще там у них рефлекс по технологиям. Хватательный.

– Отличная история, коллега.

– И… про запас, есть еще некая страшно опасная страна. Что там на деле – покрыто мраком. То ли разруха, то ли хай-тек концлагерь. Народ хмурый, палец в рот не клади…

– О! Закошу под агента оттуда, круто ведь. Кстати! Я там был, лет восемь назад. Не по науке – туристом.

– Хм. И как там?

– Чистенько, знаете. Спокойно. И – много всего ночью работает, вот странно. Не только кабаки – а магазины, транспорт и тэ пэ.

Доктор хмыкнул.

– Реально, злодеи! Ценят мрак… Все! Пойдемте-ка в наш ночной кабак!

Шалман Хааса собирал немногих «с большой земли» – местные если и заходили, то купить благ цивилизации в сопутствующей лавчонке. Ибо ассортимент блистал. Туземной абсурдной беспощадностью.

В тени под крышей в данную минуту расслаблялись «дятлы» – Грег и Дерек – плюс примкнувший «зеленый друг» Раджи. Обслуживала Лаала. Нильсу больше нравилась юная ее помощница Наа – он чуть-чуть огорчился, что ее не видно… Ладно, посидим.

Раджив прибыл позавчера, успел снискать опасливое неприятие Васко-лаборанта, равнодушие Доктора и зачаточную собутыльную дружбу с «дятлами». Ветеран Грег знал про расхожую местную тайну, конечно, все – мифы во главе с домыслами. Факты в его винегрете тоже встречались.

– …Они крайне быстро стали неконтактны. Неадекватны. И… неуничтожимы, фактически. Разве что ядерным зарядом по архипелагу… Кстати, этот вариант поныне рассматривается, мне шептали… Но… как-то громоздко, знаете – политически…

– А! Вы о главном! Непременном. Ну-ну, – откомментировал Доктор.

– Салют, Док! Салют, Нильс! Ну, Раджи ж интересуется…

Впрочем, навичья тема, будто застеснявшись Доктора, тут же сникла.

Дерек во главе стола самопогруженно изучал свежие поступления, рукой Хааса на картонке накорябанные.

– Ух ты… «Блэк Вельвет»…

– А я тут видел электрическую мухобойку в товарах, – поделился Нильс. – Цивилизация настигает!

– Как выглядит?

– Навроде теннисной ракетки. На батарейках.

– Да тут прям форпост прогресса, – хмыкнул Доктор. – Месяц назад Хаас припер маленький кассовый терминал – потыркал, покумекал, заработало! Я картой расплачиваюсь! Связь, впрочем, то есть – то нет… Ну, по старинке – «запиши на меня». Но мне уже не нужно за наличкой мотаться в Балямбо. Вот да: «Вельвет»…

Подошла, по докторскому щелчку пальцами, Лаала.

– Мне с собой. Во фляжечку…

Нильс пошел вслед за ней к стойке, взял кокосовый коктейль, слабоалкогольный. Он питал тягу ко всему кокосовому.

Лаала отлучилась к мангалу, принесла местную рыбешку на палочке, заказанную Раджи, копчено-жареную – и… сгрузила в суп (как это еще назвать?), осторожно гостем хлебаемый. Раджи чертыхнулся.

– Ешьте-ешьте. Нормально. Сочетается, – приободрил Док.

– Да здесь все… сочетается так, что… – отбурчался Раджи.

– Зато аутентично.

– Да солянка здесь с винегретом, вот ровно как в вашей тарелке! – изрек экспертное мнение Грег. – Лаала, между прочим – вовсе с западного побережья. Из понаехавших. Хотя, догадываюсь, для вас местные – все на одно лицо.

– Нет, почему же, – возразил Раджи. – Как раз обратил внимание…

Тут наконец в поле зрения появилась Наа: из подсобки – на выход, в питейный зал не завернув… Нильс проводил ее философским взором. Дерек метнул взгляд. Высказался:

– Вот местный тип – лоб круглый, нос ровный. Глаза – чуть особые, но безо всякого там. Почти белая. И стройняха…

– При этом походка западная. Подиумная просто, – отметил Нильс.

– Выучилась… Она ж мужа с континента подцепить целит, ясно же.

– Но никому не дает, – вставил Доктор.

– Ну… это ее проблемы, – процедил Дерек. – Другие обскачут. Третий мир, знаете…

– …имеет свои достоинства, да! – поддел Грег. – Для того, кто носит с собой частичку Первого мира, хе-хе…

– Угу. Лучшее из двух миров, – добил мысль Доктор. – Сказка.

Дерек важно погрузился вниманием в свой «вельвет» со льдом, подвесил паузу.

– «Местный тип» – это как раз навки, – отцедил Грег. – Вот уж у кого походка…

– А какая? – поинтересовался Нильс.

– Ну водные ж… твари. Ходят – как по палубе. Враскачку. Того и гляди, на четвереньки присядут… Или – перед каждым шагом думают, что ли…

– Но по воде – по колено – быстро бегают, кстати! – заявил Дерек. – Почти без брызг. Галопом! Я видел как-то…

– Галоп – это на четвереньках, бро.

– Нет, ну… Ногу выдергивают – и ставят… как-то вскачь… Нечеловечески. Быстро…

– Хы… Догонял? Когда вломились к тебе?

– Нет. Раньше.

– Что? Вломились? – заинтересовался Раджи.

Ясно, сейчас будет история про «мазь от Васко»: навки влезли в бунгало Дерека и увели флакончик – средство предназначалось как раз для привлечения этих морских красоток; Васко стал горд и решил сочинить мазь «для отпугивания», ну, «полный спектр доминирования», дескать…

– О! Так хит сезона же! Ваш, Раджи, зловредный оппонент соорудил чудо-средство…

…Нильс с лениво-скучающим видом поднялся, вышел.

С той стороны шалмана имелся пятачок с хорошим обзором – Нильс встал на него, осмотрелся…

Ближний пирс. Хаасова моторка с тентом – на ней он мотается за два мыса в незаповедную зону за бакалеей, бухлом, благами цивилизации. Топливом для электрогенераторов в первую голову…

Дальний пирс – он романтичней. Длинней, живописней. И бесполезней.

Н-да, Наа подевалась уже куда-то, ушла. Что-то она… неуловима сегодня. Жаль…

Вернулся в сень питейного заведения.

Тут шла мощная просветительская лекция, Грег что-то раздухарился:

– Человек – он и есть водоплавающее! Из мангровых лесов. Вот ноздри у тебя куда смотрят? Вниз! Это для ныряния фича. Волосы – только на голове… И так далее. Там десятки признаков.

– Человек – не чисто водоплавающее все-таки, – оппонировал Раджи.

– Ладно! Амфибия, конструктивно. Человек слишком хорошо плавает, для сухопутного зверя.

– Да и бегает на удивление неплохо, – вставил Доктор. – А уж как убить может, для не-хищника…

– У них же на руках плавательные перепонки, я слышал… – гнул что-то свое Раджи.

– Да ну? – выразил недоверие Грег.

– Есть, точно, – кивнул Доктор. – А у тебя тоже есть перепонки. И у меня… Ладонь! Кисть руки скелета видел – сколько там фаланг? А от большого к указательному… – он растопырил пятерню. – Чистой воды перепонка!

Раджив порассматривал свою ладонь… Выудил из памяти следующий аргумент:

– Я слыхал, нервная система там тоже перестроена. Рефлексы, перцепция…

– Да. В известной мере. Нервная система – вещь гибкая. Перестраивается. Тем более с детства… Но видовой разницы нет. Главная пенка – знаете в чем? В микробиоте.

– А… Болезни другие, так?

– Не в этом дело. Друг мой, вы в курсе, сколько килограммов микроорганизмов живет в нашем теле? Да без них и пищу-то толком не переваришь! И не только в ЖКТ. Везде живет… Так вот, эта их флора-биота сугубо другая. Иная пища, иная среда…

Раджив задумался…

– Ну, вирусы-то вообще апдейт ДНК делают, – блеснул знаниями Дерек.

– Звучит мрачно, – сообщил Раджив.

– Во-во. Отсюда и все дерьмо: лаборатория, типа бактериологическое оружие делала. Вирусы-бактерии же! Ату их!

– Вот именно, – с едкой миной кивнул Доктор. – Ортодоксальная медицина почему в ступоре? Потому что все еще, как в девятнадцатом веке, реагирует: «О! Микроб! Травить его!» А то, что этот микроб живет в человеке – в балансе с тучей других – и ничего! – по-прежнему башка не петрит. Вот геликобактер: дрянь казалось бы, способник язвы желудка. А вытравишь его – и… загадочная эрозия пищевода. Отчего-то вдруг. Баланс сместили! Хотя… – Док задумался, – может, оно и к лучшему…

– Что?

Док хмыкнул.

– Ступор. Разброд… Знаете – кто-то боится, что навки завоюют весь мир. Кто-то жаждет их охранять… Раджив! Вы – по правам животных только или по правам человека тоже?

– Я не… по правам человека, – замялся Раджи.

– Тогда следует определиться: навки – люди?

Раджив замялся окончательно.

– Что? Не люди, так?

– Генетически – люди, – дал актуальную справку Грег. – Это не другой вид. Ну… подвид. Порода. Хомо сапиенс навикус.

– Хана человечеству, – кивнул Дерек. – Новая совершенная раса.

Раджи иронию его слов, кажется, не вполне отловил:

– Так что – они лучше? Здоровей? Совершенней?

– Нет! – продолжил разряжать атмосферу Грег. – Допустим, мы утратили совершенство – да! Ушли от природы… Но навки тоже несовершенны, не надо преувеличивать! Главное – мы не понимаем друг друга. И если афишировать, то… их решат просто уничтожить. Это по вашей части, Раджив – насчет афишировать… Так! Ладно! Пойду покурю.

– Что за пафос, Грег. Хаас разрешает курить.

– Не. Там приятней…

Некурящий Раджив, подумав, отправился вслед за Грегом. Ему чего-то недоставало в информационном плане.

Нильс плеснул тоника на остатки льда в свой стакан…

За пальмовыми фашинами обозначился Васко. По обыкновению он вытыкивал в смартфоне проблески вайфайного коннекта, осеняющего шалман со спутниковой тарелки Хааса… Глянул, оценил тусовку… Вошел, решительно подсел к Дереку:

– Опа! Сделал!

– А?

– Репеллент, – Васко извлек на всеобщее обозрение флакончик.

– Контейнер для биокультуры, – определил Нильс. – На фига? Там бактерии?

– Нет, что вы! Просто – смотрится круто. У меня такой упаковки до фига. Там обычный крем. Ну… особый.

Доктор состроил ухмылочную морду – для Нильса – и с видом «ухожу, ухожу» двинул созерцать бутылки за барной стойкой… Дерек повертел в руках лабораторное творение:

– Ладно. Давай! На пробу. За пять балямбийских доляров.

– Десять! – потужился торговаться Васко, но тут же сник. – Ладно… пять. На пробу.

Дерек сцапал флакончик, помедлил… поднялся – двинул к пляжу. Как будто теперь-то внешний мир ему не страшен… Васко обратил внимание к Нильсу, жестом фокусника материализовав в руке второй флакон:

– А вы? Не хотите?

– Нет.

Васко подумал.

– Ладно, так берите! Рекламная порция. Понравится – заплатите. За следующую…

Поскучал, отдав флакончик, пяток секунд. Достал смартфон… Убрал.

– Что-то зеленый друг с вами не поладил… – поднял тему Нильс.

– Ну, я же из… бывших. Работал здесь. До упразднения.

– «Живодерские эксперименты над…»? Или – «биооружие»?

– Типа того. Хотя уж я-то…

– Что?

– Ну, во-первых, я под занавес уже пришел. Мелкой сошкой. Меня и оставили-то именно поэтому: матчасть знаю, исправный лаборант – но секретов не набрался, пустышка. В самый раз прислать, типа врача настоящего – и я под его началом, готово-дело, объект перепрофилирован в больничку… Убыточную. Но копеечную. Подстраховались как бы. Чтоб в утиль не списывать лабу. Хотя – все, тема закрыта.

– А что закрыли? Испугались? Если не секрет, конечно…

– Да фигня же. Знаете, боевые пловцы, все такое. Тема пятидесятилетней давности вообще-то. Так что тут не с нуля начинали. Как раз – были наработки, очень даже… Ну и понадобилось тихое местечко. Но – тема устарела окончательно. Так же как, знаете, дельфины и прочая муть.

– Почему же? Биоподходы… Биотехнологии.

– Я искренне верю, что вы считаете, что не устарело. Но решаем не мы, а… сфера лиц, где… Поветрия и моды непредсказуемы. К тому же…

– Что?

– К тому же конторка имеет специфическую репутацию. И стилистику…

– Конторка?

– Агентство на букву Дэ, – отмахнулся Васко. – Буйные затейники и прожигатели гос-средств. Большинство их проектов отмирает, но… Говорят, они изобрели интернет. И еще немножко какой-то дряни…

И, в тщете дрянного интернета, Васко погрузился в смартфон… Вернувшийся от стойки Доктор любопытствующе заграбастал у Нильса флакончик, повертел в руках… отрецензировал комичной серьезностью морды, вернул.

Нильс вышел, обошел шалман. На пятачке Грег прицеливался пальцем в правый квадрант берега:

– База дальше. Вон там… Не видать отсюда.

– Я думал, залив поменьше, – отвечал ему Раджи.

– Да он мелкий. Изрезан весь… Косу видите? И мыс… Там отмели сплошь. Карты смотрели?

– Да там… не пойми где что. Поселок не обозначен никак. «Национальный парк», бледная зона…

– У меня старая карта. Армейская. Секретная, – Грег подмигнул Нильсу. – А вы? Как вы просочились?

– Как все. Через блокпост. Как честный легальный энтомолог… Готовый подсобить немножко, материально. Честному постовому офицеру.

– Хм… Энтомолог – это ж с сачком, бабочек ловить? – поучаствовал в расспросе Раджи.

– Сачок есть. Но мне он не нужен. Я ползучую мерзость изучаю. Земляную. От нее больше толку, чем от бабочек.

Раджи покивал (настроя защищать земляную мерзость в нем не наблюдалось)… Спросил:

– Док вас уже заподозрил в службе на чью-нибудь разведку?

– Док чудит, – отвесил Грег.

– Он прикалывается, – доуспокоил Раджива Нильс. – Не обращайте…

– Здесь не за чем шпионить, – продолжал вещать Грег. – База не видна совсем. Да и… функционирует едва-едва, по сути. Вот нет, чтоб базы лишние прикрыть – держат на полудохлом пайке, ни то ни се…

– И вы… реально воевали? Здесь? – задал вопрос Раджи.

– А что, здесь… воевали? – удивился Нильс.

Грег хмыкнул.

– Местные. Между собой. Отношения выясняли. Ну и… Банда-шайка, которая формально у власти, скоренько продала нам место под базу. За гроши. Которые тут же разворовала… И с подразумевающейся просьбой зачистить местную шантрапу. Ну, разогнали мы их… Собственно, тут потому и солянка такая – народ завозной, новый преимущественно. Хотя… Те местные, что по берегу разбежались, – обратно тихой сапой влились, тоже живут. И власть сюда не суется, неохота ей. Нормальная туземная власть, че…

Нильс кивнул.

– …Ну и… Место-то захапали – но стратегическая ценность… вышла несколько преувеличенной. Зато для… биоэкспериментов самое то. Тогда базы где ни попадя строили, знаешь… Теперь сокращают.

– Местные с тех пор… ничего? – уточнил Раджи.

– Да полный ажур! Не беспокоят. Ну, в смысле… изнасилуешь местную – придут… э-э… односельчане, с предъявами. На права человека… А, вы ж не по правам человека, опять забыл!

Справа внизу на пляже обозначился Дерек, этаким скучающим созерцателем тайн природы. Природа вела себя безынтересно – в смысле тайн. Зеркально Дереку.

О! А по левую сторону, у самой воды…

– …Но Дерек – он весьма помладше же, да?

– Да. Ну, я рассказал ему о… здешних прелестях, он загорелся: поехали! А что, мне в прикол. Посмотреть. Вспомнить…

…Там, у воды, обнаружилась Наа. Она подбирала с песка и кидала в воду ракушки – каждой что-то сказав перед этим. Нильс знал этот ритуал. Сама как-то объяснила:

– Это детский… обычай. Я знаю, что… бесполезно.

– Зато мило. Красиво. Ты им говоришь что-то?

– Да. Так принято. Разное…

– Некоторые требуют более долгих слов, так?

– Да. Более долгие ракушки.

Раджи отследил взгляд Нильса, заинтересовался:

– Хм… Что она там?

– Ну… задабривает духов моря.

– Навок?

– Навок она всерьез боится. Хаас рассказывал.

– А навки боятся ракушек, видимо, – сделал вывод Грег.

– У местных особое дао к нашим гостям из моря, – взялся объяснить Нильс. – Они их… любят – не то слово. Принимают. Числят аутентичной ценностью… Берущей дань. Но что в нашем мире не берет той или иной дани?

Грег помолчал. Хлопнул друга Раджи по плечу:

– Ладно, вернемся… подзаправиться. Нильс, вы еще не убедились, что она – дохлый номер?

– Знаете… это так прекрасно – отдохнуть от недохлых номеров…

– Ну… дерзайте.

Грег и Раджи ушли, Нильс неторопливо спустился на пляж.

Заметив тень Нильса, Наа срочно заговорила две последние ракушки, кинула… Обернулась. Улыбнулась. Искренне. Мило.

Свободное короткое платьице без пояска, по цивилизованной моде – тонкое, на ветру отрисовывающее фигурку. Тропическим рисунком по платьишку шли бабочки – нарицательная добыча энтомолога, но выбор такого принта Нильс решительно отнес к случайности.

Шагнул к ней, протягивая флакончик:

– Репеллент от Васко. Дарю.

– Что?

– Средство для отпугивания навок. Нужно намазаться этим кремом. И они не тронут.

– Нужно… Сейчас? – расширила глазки собеседница.

Нильс улыбнулся, поднял ладонь…

– Наа, я вовсе не о том, чтоб ты здесь же разоблачилась и принялась мазаться – чтоб я полюбовался! Я знаю, ты утащишь артефакт к своим на рассмотрение, в качестве очередной бирюльки.

– Арте… что?

– Ты ведь любишь слова? Артефакт. Загадочная штуковина. Утащи, Наа, не раздевайся, ты и так замечательна. Скажу честно, я уверен, что отпугиватель от Васко – фуфло. Не работает.

Девушка приняла презент с опаской и вежливостью. Уточнила, для окончательности:

– Ты? Мне даришь?

– Слушай, мне уже неловко… Обещаю, на днях подарю что-нибудь получше.

И тут в двадцати метрах – следующий пляжный серпик – послышался плеск и невнятный вопль голосом Дерека. Нильс ринулся туда, за ним Наа – отскочив заодно подальше от воды… Тут и Грег на бережок выскочил:

– Э! Что такое?

– Они! Двое! Черт… – Вывалянный в песке и слегка мокрый Дерек вставал с четверенек.

– Что?

– Налетели! Набросились – и… флакон отняли. Репеллент! Охренели – средь бела дня!

Грег принялся заразительно ржать.

– Что у вас там? – подтянулся на взгорок у пляжа Доктор.

– Навки Дерека помяли! Отняли репеллент. Репеллент, Док! Осмотрите его. Моральные э-э… травмы. Следы нападения.

Док задумался. Огляделся… Грег продолжал митинговать:

– Доктор, его покусали! Нет?.. Заразили! Сорок уколов в живот. Или что вы там делаете? Биоопасность! Да?

– Нет! – возразил Док решительно. – А впрочем, да! Ждите здесь! Доставлю необходимое… – И, нисколько не удосужившись вблизи оценить состояние биопокалеченного, рысью устремился в сторону своего госпиталя.

– Все, забыли, – переключил тон Грег. – Чудит Док, как обычно. Расходимся.

Нильс обернулся к Наа – недопонявшей, похоже, богатство смыслов прошедшего диалога:

– Навки отняли у Дерека репеллент, вот ровно такой же. Опасная, выходит, вещь, раз ты боишься…

Наа подумала… шагнула, решительно вернула флакончик Нильсу.

– Да! Я подарю тебе что-нибудь другое, – кивнул ей Нильс и повернулся к Грегу. – Грег, отдайте Дереку! В утешение. Пусть обмажется. Навки оближут его с ног до головы!

Помятый Дерек тем временем окончательно отряхнулся, кое-как напустил на себя уверенный – и негодующий – вид:

– Этот здешний тростник…

– Это не тростник, бро.

– Да мне пофиг! Эта здешняя хрень… из воды растущая. Вот они и развелись здесь, потому что есть где прятаться! И пирсы эти… рядом с зарослями.

– Пошли, отметим, – умиротворил его Грег. – Ты им нравишься, бро! Не кажется? Пристают вовсю! Что? Разве нет?

Нильс остался наедине с Наа. Дистанция, которую она непременно держала, если рядом кроме Нильса возникал кто-то еще, тут же незаметно исчезла. Произнесла, мило глядя в глаза:

– Я… не занята, все. Можно… пойти.

– Пойдем.

…

– Я люблю про тебя знаешь что?

– Что?

– Ты ясно говоришь.

– Разборчиво?.. Я стараюсь.

– Другие не.

– Им неважно.

– Мне Лаала сказала, чтоб я побольше говорила. С другими. Я же нормально говорю, да?

– Да. Чистый язык, дикция… все это.

– Но слов мало знаю.

– Это наживное.

…

– Вот я тебя не боюсь. Ты… спокойный. Ты ученый, да?

– Да. Мошек и жучков изучаю. Не навок.

– Их и не надо изучать. У нас говорят – табу. Потому что – они злятся. За изучание.

– Вот я их и не изучаю. И они меня… Даже плаваю в заливе без опаски.

– Я плавать тоже люблю! Но боюсь часто. Тут больше навок, чем там… у нас. Но мне работать здесь.

– Ты – из вон той, которая там, дальше, деревни, да?

– Да. Но к своим не хожу уже почти. Их… много. Без меня.

– Говорят, ты думаешь уехать отсюда. В Балямбо? Или еще куда?

– Ну… трудно. Там… не смогу, быть может. Но язык решила учить. Чтоб лучше. И… вообще. Хаас говорил, мир меняется. Я… тоже чувствую!

…

– Закат не в море. Это жаль. Но… закат, все равно. Здесь быстро ночь сваливается, вот не могу привыкнуть! Зато ночью что-то видно, вполне – луна… звезды… Светят, реально!

– Сейчас луна большая. Светло.

– Да. Полнолуние. Как прожектор просто. Но и в другие дни…

…

Шалман Хааса остался позади, длинный пляж с пирсами по краям тоже; на маленьком аккуратном пляжике, отграниченном двумя группами камней – низкой и высокой, – захотелось задержаться. Солнце кануло глубоко за пальмы и заросли, оставив сиреневые сумерки без теней – тени прибрала себе вода, замышляя смешать и увести все тона в сине-черно-серебристую мистическую гамму.

Наа мистически улыбнулась, подняла с песка ракушку… другую… третью… Она явно знала, что Нильсу нравятся ее движения. Точные и совершенные.

Подошла к воде, запустила две короткие и долгую. И тут…

За высокими камнями послышался невнятный шум, шорох; оттуда вдруг выскочил Раджи, озабоченно-испуганный; увидев Нильса с Наа запнулся, тормознул – но на доли секунды лишь; вильнув траекторией, смылся наискось вдоль берега. Вслед за ним с той же стороны возник Доктор – а вот он, завидев двоих, преследование «зеленого друга» отставил, перешел на ленивый шаг, вовсе затормозил…

– Что с Раджи? – поинтересовался Нильс.

– А… – отмахнулся Док. – Нервный он! Потом расскажу. А вы… делаете успехи, дружище! – подмигнул, понизил громкость: – Неужели уломаете?

Нильс оглянулся на Наа – нет, та уже, сообразно непременному своему этикету, отошла – и у самой воды подбирала ракушки. От беседы «господ» дистанцируясь.

– Уломать – обязательно? Мерило успеха?

– Кстати: да! А что? И ведь даже интрига! Вы с вашим заполярным бледнолицым темпераментом как бы вовсе ее не хотите. Не уламываете. На что девушка клюет и начинает желать уломаться. Правильный типаж! Да и генетически вы… что-то нездешнее. Девушки чуют.

– Док, скажите честно: вам она не дает, что обидно.

И тут в воде что-то произошло. Плеск… Наа барахтается, борется с кем-то… Ух ты! Меткий удар ногой, визг-шипение-брызги… Выскочила, выбралась – Нильс-то кинулся на помощь, но успел лишь поймать ее в объятья: вся мокрая… испуганная…

– Что? Навка?

– Двое! Но вторая не… Я успела!

«Вот уж да, насильнику она врежет, если что… – подумал Нильс. – На своих сельчанах тренировалась, что ли?»

– Они… решили, что у тебя флакончик? Или что?

Наа кивнула. Отрицательно. Вот так можно было понять этот жест. Вообще-то ее било размашистой дрожью… Мокрая сверху донизу…

– Все, не бойся! – зауспокаивал ее Нильс. – Нас тут трое, и мы на суше!

Наа дрожать продолжала – будто испуг доехал до нее только сейчас. Попробовала отжать на себе платьишко… Нильс прикинул:

– А ветерок-то прохладный… Ну-ка, вот что! Тебе согреться нужно. И успокоиться. Доктор, одолжите мне флягу.

– Да берите. – Док без промедления достал и кинул испрошенное. – Вот да! Именно. Разберетесь!

Хм, он опять не желал осматривать жертву навичьей атаки – вот как с Дереком – отступал, шажочками, и далее просто смылся. Кажется, в том же направлении, откуда пришел… Стемнело уже окончательно, дотла – Нильс понял это, когда со стороны залива полоснула светом прожекторная луна.

– Глотать, задержав дыхание. Ага… Можешь снять-отжать платье, я не смотрю.

Жестом обозначила «ничего», сняла – через голову… Под платьем был купальник, флуоресцентный, кажется, в тон вроде бы…

Если у Нильса и имелись представления об идеальной девичьей фигуре – то вот. Прямо здесь и сейчас. Наа… Да собственно: она не запрещала смотреть… Чудо: купальнику даже лунного света хватало, чтоб слегка светиться.

– Что? Дрожишь все еще?

Наа старательно отхлебнула еще глоточек… перестала дрожать, на секунды. Лунно улыбнулась Нильсу. Глаза и зубы тоже будто светились.

– Давай-ка вот к тем камням. Там нет ветра.

Хм… За камнями, кажется, мелькнул фонарик. А! Там Док. Кстати: он ведь так и не объяснил, от чего бежал Раджи. А это может быть важно…

– Ну-ка, постой здесь. Я сейчас…

Наа умоляюще, лунно блестя глазами, вцепилась в руку Нильса…

– Вместе?.. Ну, хорошо…

Хм… Это… «Ты делаешь успехи, Нильс».

Бывает такая стадия отношений – Нильс имел опыт – когда девчонка прилипает буквально к тебе, «подсаживается», каждый шаг с тобой сверяет. Юная девчонка особенно… И когда включается вот такое вселенское доверие – очень жалко его терять. Отталкивать. Отстранять. Но все-таки…

– Тссс… Ты прямо… светишься… Постой-ка здесь, у камня. Я сейчас…

Док стоял над лежащим на песке телом, перезаряжая ветеринарный пистолет-инжектор. Нильса заметил тотчас же, мазнул по нему фонариком… Тем временем Нильс опознал в лежащем Васко. Взялся отыграть невозмутимость:

– Чем вы его? Дитилин? Снотворное?

– Ха… Кое-что похуже. Так сложилось.

Посмотрел на Нильса, собравшегося, готового на… да на все готового!

– Только не будьте идиотом! Я знаю, что делаю. Не бежите?.. Правильно. И не нападаете, что совсем мудро… Заслужили – я объясню.

Сунул пистолет в карман своего сафари-жилета.

– Убрал. Видите? Вы… вообще в курсе, что поразить им человека, который видит… намерение… не так легко? Это ж не огнестрел! Скорость и… радиус… Главное – ваш труп мне просто ни к чему. Вы даже, пожалуй, кстати…

Нильс бросил короткий взгляд назад-вправо: Наа стояла у камня, во все глаза глядя.

– Нас видит Наа. Не боитесь избытка свидетелей?

– Нисколько. Туземцы не лезут в разборки белых сахибов. Молчат в тряпочку. Итак! Раз вы здесь… Помогите оттащить его в воду.

Нильс не двинулся.

– Слуште, не играйте в чистюлю! Если мы заявим труп – знаете, что будет? Пришлют полицейского, через нехотя. Который будет вымогать деньги с друзей трупа – нас то бишь – за то, чтоб записать это как несчастный случай. Иначе суля как-нибудь испортить жизнь, мелкопакостно… Если очень раздуть – пришлют «комиссию», еще более пакостную и с бóльшими аппетитами… Хотя писать что-либо иное, чем несчастный случай, им не велено так и так! Место, знаете, особое…

Нильс прикинул…

– Выложите пистолет на песок, что ли.

– Окей, окей!

Тело лаборанта сгрузили в водичку, на коленную глубину.

– Н-да, воды в легких не будет… – бормотал Док. – Пофиг, умер от страха. Полиции все сойдет…

– Так за что вы его? И… что Раджи?

– Нет. Зеленый не расколется. Теперь смотрите. – Док вытащил знакомого вида флакончик из своего кармана… биоконтейнер. – Это! Тот самый препарат… Э, да вы будто ничего не знаете?? Какой натурализм! Ладно, не знаете! Поверю.

Решительно вскрыл, вытряс гель на песок. Расшаркал…

– Солнышко его доуничтожит. Не бойтесь! Я знаю, где взять еще. Показать?

Нильс если и выказал видом своим интерес, то осторожный. На грани сомнения.

– Хм, вы, вижу, и впрямь мало что понимаете… Короче. Что случилось? Навки утопили беднягу Васко. А на самом деле – пресечена сделка века. Продавец выбыл, товар убит, покупатель сбежал. Земной шар еще немного поживет.

– Товар – биопрепарат?

Док кивнул.

– Что? Биооружие?

– Наоборот! Биохакерство. Да, этим надо «заразиться», как бы… Но просто так не подхватишь, не бойтесь. Там сложно… Кое-какие инструкции, да. Я мог бы их даже измыслить – техника понятная… Я послеживал, вполглаза. Но осторожно… Пойдемте! Пригодитесь. Для массовки. И девушку не бросайте, на компанию точно не нападут.

– Куда? В медпункт?

– Да! Между прочим, цените: я так и не понял, кто вы. Пусть даже никто! Но со свидетелем приятней. Публичней. Окончательней… Я… заберу все-таки пистолет, окей? Все-таки оставлять его тут – как-то слишком игриво…

Нильс молчанием отмусолил согласие… Спросил:

– Ладно, а навкам-то зачем биопрепараты?

– Я думал об этом… Считайте, что лаборатория – фетиш и источник мифов. А уж каких – не знаю.

Нильс помог Наа надеть платьишко – та была чувствительно подшофе, но зато согрелась, разгорячилась. Смотрела ласково. Операция с трупом ужаса у нее не вызвала – легкую оторопь разве что… Нормальное дело, разборки сахибов, да. А «закон» и «полиция» для местных пустой звук, понятно… Нет, привязанность и доверие к Нильсу никуда не пропали. Что ж…

Идти у нее получалось плохо – шатало отчаянно, и чем дальше, тем сильней. В общем, Нильс подхватил девушку на руки. Так проще. Док по весу оценил объем в возвращенной фляжке, хмыкнул…

– Ты только не волнуйся, – нежно промурлыкала несомая, собирая язык по зубам, – я тебе завтра кое-что скажу, но это только завтра, а пока не волнуйся…

– Отлично, не волнуюсь, – уверил Нильс.

Нести Наа Нильсу нравилось. Ей, по всем признаком, тоже…

Доктор с иронией на это поглядывал – но не с желчной уже, а позитивной. Он был воодушевлен, пожалуй. Даже ажитирован. Разглагольствовал:

– …Почему я снялся и не стал врачевать Грега? Потому что Раджив и Васко дружно и внезапно смылись. Что ж, браво! Курьер заинтересованной державы – выходец из соседней страны… с которой как раз напряги в отношениях. Ведь не подумаешь, да! И – ха, такой же контейнер… но холодненький!

– Сделка – на доверии? Переговоры – в чате смартфона?

– Что вас удивляет? Он вышел, на него вышли – не суть… Да всякие тут ездят! Типично как делается? Переговоры… Переводят стартовую сумму. Получают продукт… Пробуют. Дальше он сообщает им какой-нибудь ключ к репликации, последнее ноу-хау… И – второй транш оплаты. Многое на доверии, да… Но серьезную контору лучше не кидать и не злить, знаете… И конторе наш торговец может понадобиться еще – мало ли, мелочи уточнить… Да себе взять на работу хотя бы! Хотя не факт, что ему это нужно. Смыться с баблом, пока не припекло, – вот траектория! Так или эдак, здесь явно шла сделка без кидалова. Что меня и озаботило… Хм… – Док обратил внимание на состояние Наа, которую Нильс попробовал поставить на ноги, пока тот отпирал свою дверь… – Хм… Вот что! Давайте-ка ее… – Док отомкнул правое из тамбура помещение, – вот сюда, это наш приемный покой, так сказать… Ага. Отлично! Полотенца и пледы вот тут, если что… Да, пусть поспит. А вы… Да не бойтесь же! Смотрите: пистолет откладываю в сторонку. И вообще могу разрядить… Хотя, ладно! Не боитесь, вижу. Пойдемте-ка! У меня дела. А вам… – Док направил Нильса через две двери в основное лабораторное помещение…

– Что?

– Коллега, я вынужден вас несколько ошарашить. Как раз сейчас это выйдет крайне кстати. С вашими э-э… принципами.

– Внимаю.

– Читал в отчетах. От алкоголя их, знаете, сносит начисто. Хотя – все равно на отлично держалась, относительно… Но вестибулярный аппарат ее выдал. Она – навка.

– Хм…

– Да, неожиданная заявка на тру-секс-туриста! Сам удивлен. Будете продолжать?

Нильс задумался… Выглядело в самый раз, в масть беседе.

Доктор – а он-то не терял ни секунды – вывел на монитор лог видеорегистратора. Ага, вот Васко… Вынимает что-то из…

– Та-ак… Шикарненько! – заявил Док, опасно блестя глазами. – Здесь!

Открыл один из горизонтальных холодильников. Вытащил несколько биоконтейнеров:

– Да, точно эти! С запасом. Все…

– Хм, а ваша больничка – все еще лаборатория, – осматривался Нильс.

– Самую малость. Чуть-чуть… Полевые исследования. Вовсе не то что раньше. А ну-ка… – Док вынул что-то еще из соседнего хранилища. Добавил – щедро – во все препараты нечто из склянки под двумя притертыми крышками…

– Так что там за хакерство? Если не биооружие?

Доктор с сумасшедшинкой глянул на Нильса.

– Что там? Да там джекпот! Лучшее из двух миров! Резистентность ко всему подряд, начиная с холерного вибриона. Пища… сырая, грубая и черт в ступе из целлюлозы. Апгрейд рефлексов и… вплоть до гуморальной системы. Не дышать – пять минут сразу, десять после тренировки. Выносливость… Да вы суперменом сделаетесь! Если выживете… Но тут уж довести до ума как пару пальцев. Та-ак…

Нильс осмыслял манипуляции Доктора:

– Позвольте… микроволновка же… Вы уничтожаете препараты??

Док кивнул. С торжественностью.

– И это лучшее, что я могу сделать. Весь бардак… одним махом.

Он бросил цепкий взгляд на Нильса:

– Что? Вы – дернулись, было, но – поздно? Нет четких идей, так? Отлично! Браво – мне! Вы действительно ни сном ни духом об этих разработках! Для вас все – новость. Ну, я ж умею выбрать соучастника научного мракобесия. Согласны?

– С чем?

– С моим варварством! Джин зажарен вместе с бутылкой. Все! Не было и нет.

И тут Док странно дернулся… обернулся… Получил нокаутирующий тычок в лицо и прижатие к полу… Нападавшим был не кто иной, как призраком возникший Раджи:

– Выключайте же! Вы… вам не нужен препарат? – Оставив Доктора на полу (и там же его пистолет, позаимствованный), метнулся к микроволновке… – Черт… Почему ж вы так тихо сказали про микроволновку?!

Сладил с управлением. Выгрузил. Оценил…

– Та-ак… Грамотно все пожег! Говнюк. То есть вам препарат не нужен?

Нильс учтиво улыбнулся.

– Скажем так, я случайное лицо. И между прочим: в пистолете Дока не снотворное, а кое-что похуже.

– Знаю. Понял.

– Вы что? Мстите?

Раджи сложно покачал головой.

– Он донесет. В свою распрекрасную страну. Здесь же… камня на камне не оставят! А так… Несчастный случай.

«Мстит, – решил Нильс. – Хотя… Док действительно слишком много знал, как ни крути…»

Сомневающийся взгляд Нильса Раджи оценил правильно:

– Спокойно, коллега! Нет нужды. Вы же не… И не простой энтомолог, я понял. Все: нет нужды ссориться! Приз разбит… или как это… кончен. Нам незачем друг друга… убирать. Не так ли?

– Ну… предположим.

Раджив срочно ископал в тамбуре ординаторской носилки, легонькие…

– Давайте-ка! Отнесем его в воду.

Нильс невесело усмехнулся.

– В вас есть класс, Раджи. Орудием противника… чисто… без следов…

– Как раз по вет-инжекторам я профи, считайте.

– …и без лишних рефлексий. С девчонкой-то ничего не сделали?

– Нет, разумеется. На фига она мне? И она ничего не выдаст. Равно как и вы. Не так ли?

Доктора вывалили в водичку в десяти метрах правее его подчиненного. Раджив, удосужившийся скинуть обувь, чтоб зайти в воду, подправил – художественно наклоняя голову – положение утопленника… Вернулся, отряхнул руки. Обулся…

– Носилки отнесете, коллега? Назад в больницу. Я вас… своей компанией чтобы не… напрягать…

– Да. Отнесу.

Нильс вернулся почти бегом. Воткнул носилки на место, обтерев влажной салфеткой рукояти – перестраховка, но…

Ладно. Теперь в приемную…

Наа спала, но сразу же проснулась.

– Как здоровье?

– Все… хорошо, – оценила сама себя Наа. – Но ходить пока не.

– Ничего. Ты что-то хотела сказать. Скажешь?

– Да… Ты не волнуйся только!

– Не волнуюсь. Давай сам скажу! Ты – навка. Это?

Удивилась. Но не испугалась, нет.

– Ты… знал? Откуда?

– Понял. Ничего… Ничего страшного! Мы друзья с тобой. Все равно. Лучшие… друзья. Разве нет?

– Да.

– А… Лаала, например – знает?

– Да.

– Местные вам… симпатизируют, точно? Ты давно в… людях?

– Три года. Они… нормально.

– Хм… А что за миф, что там у вас нет мужчин?

– Их… есть. Но меньше. Сколько… нужно.

– Так и думал. Но подожди-ка… Твои… подруги. Напали на тебя. Для отвода глаз?

– Нет! Всерьез! Это не… мои. Не подруги!

– Ого, одни навки охотятся на других? Вы там озверели между собой?

– Это Меа-Га. Они… другие. Из лагуны, вон той. Которая… – Наа рукой дала направление, как-то его вычислив.

– Я понял, да. Из вон той… И что же?

– Они – за то, чтоб не… иметь дела с людьми. Чтоб все самим. А мы – Гоа-Га…

– То есть, подожди-ка: у вас два прайда? Две… группировки?

– Да! А мы – за… чтобы… Если есть люди – то почему с ними не иметь дел?? Меа-Га опасаются. Мешают нам. Они и на меня напали! Значит – кто-то рассказал им! У них… как это вы говорите… Крот – среди нас!

– Умница, знаешь слова! Не удивляйся. Обычное дело.

– И… Я провалила, все! Меня не простят! Подумают… Они считают, что я человек! Совсем уже человек! А что плохого – быть… Вообще! Все, все из-за меня!

– Что?

– Все! Я… сказала нашим, что Васко сделал… вещество. Я следила. Слушала. И нашим…

– Та-ак… Что – нашим?

– Наши хотели вещество себе. Отнять. Чтобы… Я не очень знаю, но… Они лучше меня знают. Как бы, стать, как люди!

– Хм… Но ведь ты – и так уже человек. И при этом все еще навка. Без вещества!

– Ну… выходит, да. И я не знаю, что теперь! Васко – все… Доктор – понял!

– Доктор – тоже все. Никто не знает. Про тебя…

Подумала.

– Но я и… Может быть, все неправильно?

Нильс мягко и внимательно смотрел на собеседницу.

– Слушай. Есть идея. Решение… Утром скажу, а пока не волнуйся. Поговорим пока еще. Тебе язык учить надо…

* * *

Шесть утра – самое время. Джип Нильса, прокатный Escudo, наперегонки с длинной тенью летел по бетонке, вздрагивая на стыках.

– Блокпост пройдем, ты местная. Дальше… В Балямбо у меня партнер… Будет тебе паспорт, короче. Все схвачено. Улетим.

– Все-таки… Твоя страна – какая?

– Большая. Интересная. Увидишь.

– Ну расскажи-и… что-нибудь!

– Окей… Слушай, ты же любишь ночь? Вот у нас ночью все работает – гулять можно. И воды вдосталь… Правда, зимой прохладно. Но самое главное: у нас ты – не опасная утечка запрещенного проекта. А просто… лучшее из двух миров. Хотя бы на мой взгляд.

Константин Пимешков. Плевок в душу

Правую переднюю руку свело сразу после посадки на астероид. Натужно загудели синтетические метамеры мышц. По хитиновым членикам пробежала неприятная вибрация, отдалась дрожью в теле. Олег расслабился и попытался отловить некорректный нейроимпульс. Выматерился в эфир, потому что из-за перегрузки нервов не смог определить, с какого узла все началось. Оставалось ждать, пока мышцы устанут и оборвется паразитная обратная связь.

Эту семиметровую членистую конечность с глазом в основании трехпалой клешни он купил, позарившись на небольшую цену. Хирург на базе так расхваливал ее необыкновенную гибкость, что Олег согласился на операцию и позже не раз пожалел об этом. Его познаний в прикладном программировании не хватало, чтобы избавится от сбоев. Хотя рука оказалась действительно гибкой.

Как только она обрела подвижность, Олег извлек из ближайшей «норы» кристалл каратов на двести. Он боялся представить себе его стоимость, чтобы не спугнуть удачу. Аккуратно опустив находку в контейнер и осторожно переставляя по очереди каждую из восьми ног, пополз по астероиду дальше. Кто, когда и зачем проделал в нем круглые отверстия – неизвестно. Как и то, почему «дырявые» астероиды с вакуумными алмазами встречались только на внешних орбитах пояса Койпера.

Никому это не было нужно. Наука давно стала прикладной и обеспечивала лишь растущие потребности населения Солнечной системы. Люди предпочитали жить в комфорте на Земле. За ее пределами всем заправляли киборги, которым не требовались дорогостоящие системы жизнеобеспечения. Они работали на орбитальных верфях и заводах, добывали руду на астероидах, промышляли старательством. Те, кому не хватило денег на новое натуральное тело, кто не смог найти вакансию на Земле, улетали с планеты. В пространстве их поджидала несложная работа и множество виртуальных миров с эрзац-удовольствиями на любой вкус. В самых дорогих за считаные часы проходил месяц, что создавало иллюзию долгожительства.

На астероиде удалось добыть два десятка мелких кристаллов и девять крупных. Некоторые оказались даже больше, чем первый. Олег планировал года через три-четыре собрать необходимую для возвращения сумму. Теперь же появилась возможность вернуться на Землю уже сейчас. Но сначала предстояло продать добычу так, чтобы об этом не узнали местные бандиты.

* * *

База старателей походила на разлапистую новогоднюю елку, возле которой вились светящиеся мошки. Приглашающе подмигивали синие огоньки свободных стыковочных узлов. Горели красным и зеленым габариты маневрирующих кораблей и буксиров. У пирса обогатительного завода к грузовику цепляли контейнеры, от которых ощутимо несло гамма-излучением.

За неимением человеческих аналогов, датчики радиации подключили вместо обоняния, и теперь Олегу нестерпимо хотелось чихнуть от резкого пряного запаха. А вот чихать было нечем. Тело старательского киборга создавалось для жизни в пустоте. Надкрылья из модифицированного хитина защищали от метеоритов разгонные каналы двигателей. В приподнятой «голове», обеспечивая круговой обзор, крутилась антенна радара. По бокам торчали ноги с твердосплавными когтями, способными удерживать тело на шершавой поверхности астероида. Каждая из четырех рук обладала своим функционалом. Сопряженный с нервной системой многопотоковый контроллер позволял управлять ими, работать в сети, получать информацию от внешних и внутренних датчиков, отдавать команды бортовому компьютеру буксира.

Эта же мультифункциональность создавала ощущение чужеродности. К жесткому панцирю и множеству конечностей Олег привык быстро, а вот замаскированные под человеческие ощущения показания датчиков до сих пор раздражали. Не мог он поверить в глаза, способные разглядеть темный астероид с расстояния в тысячи километров, или в уши, которые настраиваются на несколько радиочастот одновременно. Лишь уверенность, что работа в пространстве необходима для возвращения в человеческое тело, помогала Олегу смириться с неестественностью ощущений.

Висела база рядом с большим астероидом, половину которого уже отправили в дробилки и центрифуги. Неподалеку вырос новый – из пустой породы. Еще лет через пять, когда выберут здесь все актиниды, завод перегонят в другое место. Следом подадутся и старатели, потому что уже сейчас за добычей приходится лететь дня три-четыре.

Пока буксир шел по заданному диспетчером маршруту, Олег оплатил выставленный в его отсутствие счет за пользование сетью. Чтобы не вызывать подозрений, пришлось записаться на техобслуживание буксира и отправить несколько заявок на запчасти. Две из них, из-за «ошибочно» набранных адресов, на склады не попали. Одна ушла на роутер приемщика алмазов, вторая – на сервер связи. Вирусы в них Олег внедрил, когда еще осваивался здесь, и теперь оставалось только отдавать команды.

Буксир застопорил в полуметре от причальной балки, приваренной к цилиндрическому контейнеру. Люк открыт, значит, приемщик не погрузился в виртуал. Стыковочные узлы на базе никто не устанавливал. Здесь старались экономить на всем. Олег привычно обернул восьмеркой трос вокруг кнехта, набросил и затянул петлю. Пролетев вдоль пустой балки, он со словами:

– Привет, Хан! – сунулся в проем люка.

Приемщик повернул к нему глаза на гибких отростках, торчащих из серого бесформенного мешка дешевого тела:

– Приятно видеть тебя, Олег. Сколько принес?

– Много. Так много, что поделюсь с тобой.

– Ты что задумал? – забеспокоился Хан Ди. – Почему пропала сеть?

– Я ее ненадолго заблокировал. С твоего роутера сейчас уходит видео нашей прошлой встречи. Канал пропускает только платежи. Так что, смотри…

Открутив крышку контейнера, Олег резко дернул его. Перед приемщиком повисли девять огромных камней, окруженных ореолом из мелочовки.

– Это… это…

– Если не стукнешь Шраксу, один из них твой.

Хан Ди повел глазами, но оторвать взгляд от плавающих в невесомости кристаллов оказался не в состоянии. Олег продолжил искушать:

– С твоими связями ты сможешь вернуться домой или купить безлимитный виртуал.

– Два. – Приемщик поднял левую руку с растопыренными пальцами.

– Да хоть все забери! Их же никто не видел, кроме нас с тобой. Мне нужно пятнадцать миллионов, а дальше делай с кристаллами, что хочешь. И давай побыстрее, потому что Шракс может заинтересоваться, о чем мы тут секретничаем. Думаешь, он упустит возможность хапнуть такой товар?

Повторное упоминание сисадмина, которого боялась вся база, подтолкнуло Хан Ди.

– Ладно, уговорил! Если все вместе потянет на две тысячи каратов, будет тебе пятнадцать миллионов.

На любой орбитальной верфи Олег мог получить раз в десять больше. Вакуумные алмазы работали в испарителях 3D принтеров лучше и дольше добытых на Земле, выращенных или напечатанных. Неучтенные кристаллы – это возможность совершать сделки, не засветив их в сети. Но как найти покупателя, который не пожелает избавиться от продавца?

Продолжая рассматривать медленно вращающиеся алмазы, приемщик спросил:

– А как ты скроешь появление большой суммы на счете?

О своих переводах он не беспокоился. Олег и раньше подозревал, что у Хан Ди есть независимый выход на платежную систему. Вероятно, где-то неподалеку от базы висит станция связи с узконаправленными антеннами. Штука недешевая, и скорее всего, принадлежит она тем, кому он сбывает алмазы. Связываться с ними Олег не хотел и стоял на своем:

– Это мое дело.

– Теперь это наше общее дело! И дело тут не в комиссионных, которые тебя не разорят.

– Не беспокойся. Заглянуть в мои счета никому не под силу. Думаешь, я просто так заблокировал сеть? Не тяни время, оценивай!

– Ну, как знаешь, – разочарованно произнес Хан Ди.

Он поймал плавающие в невесомости кристаллы правой рукой, между пальцами которой росли перепонки. Встряхнул сжатый кулак, чтобы измерить массу. Через несколько микросекунд пришло подтверждение от закладки с сервера связи о переводе большей части суммы не на узловой терминал, а на Землю. Если бы Олег был в человеческом теле, то непременно облегченно выдохнул. Как и раньше, следящие системы в сети базы получили только платежку с местного счета. Его Олег использовал для текущих нужд. Копить же предпочитал в банке, где когда-то работал сисадмином.

Пока добирался до буксира и выводил его на траекторию разгона, он прислушивался к пробегающим по сети пакетам. Подмену видеоряда Шракс не заметил и теперь вряд ли поймет, что случилось. Вирусы в роутере и на сервере связи Олег уничтожил сразу, как только выбрался на причальную балку. Хан Ди никому не расскажет о сделке, чтобы не лишиться неучтенных кристаллов. Заявку на обслуживание в отсутствие клиента аннулируют автоматически, как и заказы на складах. Позади проблем не осталось. Осталось убедиться, что заранее подготовленная схема перевода денег сработала без сбоев и можно смело смотреть в будущее.

Через полтора часа пришло подтверждение с Земли от стерегущей счет закладки. Олег отключился от сети, вывел двигатели на полную мощность. Приятно возвращаться домой и вдвойне приятно возвращаться богатым. Тридцать семь лет назад он похоронил жену, попрощался с дочерью и внуками, с родным Санкт-Петербургом, а в конце концов и со своим состарившимся телом. Теперь же у него появилась возможность снова стать человеком и прожить не одну, а несколько новых жизней. Прожить с той, которую он любил уже почти сто лет.

Разгонять буксир с ускорением выше десяти «же» не позволял слабенький реактор. До ближайшего узлового терминала придется лететь недели две. Рассмотреть Землю рядом с яркой точкой Солнца оптические сенсоры не в состоянии. О препятствиях на траектории предупредит автоматика радарного комплекса. Кроме как пялиться на неподвижные звезды, заняться нечем. Остается лишь вспоминать или мечтать. Проверив, прочно ли зафиксированы ноги в углублениях на корпусе буксира, Олег представил, как встретит, обнимет Надежду. Прошлое и будущее перемешивались в сознании, словно в новой сюрреалистической виртуалке, реклама которой за последние месяцы всплывала чаще других.

* * *

На подлете к терминалу Олег подключился к сети и проверил обновления безопасности. Некоторые еще не добрались до глухомани, в которой он обитал последнее время. Туда и новости-то доходили лишь те, что касаются окраин. Но скорее всего, Шракс оказался слишком жадным или посчитал, что бояться ему некого. Сисадмин базы старателей не подозревал, что в его сети иногда появляется известный в былые времена хакер. Да и с чего бы? Легенды о Виртуальнейшем опустились на дно рейтингов, когда Олег еще был человеком.

Коридоры терминала заполняли киборги. Все они куда-то спешили, цепляясь за натянутые вдоль переборок леера. Шарахались от занимавшего больше половины прохода Олега. Никто не задерживался, не пожимал по-человечески руку. Да и зачем, если разговаривать можно по сети, обмениваться сообщениями, картинками, видеопотоками. На отвыкшего от интенсивного общения Олега все это свалилось, словно шум в ушах, мешало сосредоточиться на насущных задачах.

В теле старателя путешествовать на грузовиках невозможно. Похожее на пятиметрового таракана с дюжиной ног и рук, маневровыми двигателями и колпаком радара оно просто не влезет в стандартный бокс, рассчитанный на антропоморфа. Вообще-то, можно сэкономить, отправив личность багажом, но кто даст гарантию, что блок памяти попадет по назначению? Друзей, которым можно доверить себя, у Олега не было.

Не было и желания приобретать дорогущее универсальное тело, способное жить и в вакууме, и в атмосфере. Даже если бы такое нашлось здесь, это выглядело бы неуместно. Мало ли кто обратит внимание на богатого чужака.

Вырученных от продажи буксира денег хватало на билет. До прямого рейса на Землю оставалось менее суток. В прайсе ближайшего ателье обнаружилось недорогое подержанное тело. При тестировании Олег выявил люфт в локтевом шарнире левой руки и почти пустой картридж питания. Напирая на недостатки, он попытался сбить цену, чтобы не доплачивать за обмен, потому что на текущем счете денег оставалось немного, а перевода с Земли придется ждать около часа.

Улыбчивый круглолицый торговец неожиданно легко согласился. Вытащил из лючка на груди проданного тела тестовый блок памяти. Демонстративно оборвал с нового заводскую упаковку и, поставив его на место, коротко бросил:

– Перебирайся!

При этом он не предложил кабель и не сообщил адрес порта. Быстро обойти защиту роутера и разобраться, где в стеке нужный адрес, не получится.

Олег насторожился. Обычно сознание отторгает любые попытки контроля личности. Легче убедить, чем подгрузить что-нибудь непотребное в работающую память. А вот при заливке через роутер, пока находишься в бессознательном состоянии, могут подсунуть в поток все, что угодно. И главное – потом не сообразишь, что превратился в марионетку, которую хоть на рудники продавай, хоть пиратам. Всю оставшуюся жизнь будешь принимать чужие желания за собственные.

Олег не ожидал, что его захотят так банально облапошить при первом же обмене. У него была припасена шикарная заготовка, позволяющая контролировать процесс переноса, но светить ее раньше времени не стоило.

Выругав себя за непредусмотрительность, Олег решил не заливать сознание через сеть. Не зря же он столько лет возился с нейроимпульсами. Чуть помедлил, прописывая инструкции и молясь, чтобы руку не свело в неподходящий момент, вытянул ее в сторону продавца. Пока раскрытая клешня щелкала захватами перед его замершими в испуге глазами, быстро поменял блоки другими руками. Сознание померкло на мгновение и вернулось вместе с ноющей болью, пришедшей от левого локтя, а также легким чувством голода, которое создавал почти пустой контейнер с концентратом.

Торговец, не сумев сдержать досаду, выругался. Наблюдавший за процедурой четырехрукий хирург с синей водооталкивающей кожей сбросил напрямик, мимо роутера короткое: «Молодец!»

Олег понял, что не зря подстраховался. Будь он в человеческом теле, его бы прошиб холодный пот. А так, он качнул головой, несколько раз сжал кулаки, пошевелил ногами и, откинув захваты, притягивавшие тело к стене, спросил:

– Где тут можно подтянуть зазоры в суставах?

– Регулировать бесполезно. Вкладыши менять надо, – показал свою осведомленность хирург.

– Пусть… Заодно можно и жрачки добавить.

Избежав неприятностей, Олег спешил покинуть терминал и согласен был за это изрядно переплатить. Тем более, следовало вознаградить хирурга, подсказавшего адрес открытого порта сетевой карты, о котором не упомянул торговец телами.

Через полчаса Олег отстегнул ремни операционного стола, ухватился за натянутый под потолком леер и выплыл в коридор, ощущая приятную упругость еще не приработавшегося тефлона. От сытости даже слегка подташнивало. Теперь питания хватит месяца на два, а то и больше, потому что шевелить руками и ногами не придется почти до самой Земли.

За распахнутыми настежь люками кессона начинался ведущий к грузовику фермовый мостик. Люстровик напоминал длинный початок кукурузы, позади которого выпирала тарелка отражателя. Один из контейнеров был разделен на узкие боксы, приспособленные под перевозку киборгов. Забравшись в свой, Олег мысленно обругал владельцев корабля за экономию на электроприводе и потянул привязанный к люку трос. По краям неплотно вставшей в проем крышки пробивался свет. Поблескивали царапины, оставленные предыдущими пассажирами на упорах для рук и ног. В неровностях покрывающей переборки термоизолирующей пены залегли глубокие тени.

Развлечения в местной сети ничем не отличались от тех, что можно найти в любом уголке Солнечной системы: небольшой каталог древних фильмов, а также простенькая ролевая виртуалка с непременным казино и публичным домом, рассчитанным на самые вычурные вкусы. Бесплатными тут были только новостные программы, основательно загруженные рекламой. Впрочем, она тоже позволяла узнать, что происходит в мире.

Олег внимательно просматривал файлы, стараясь растянуть это занятие на двадцать пять дней перелета.

В глобальной сети запустили новые скоростные каналы связи. Обещали, что вскоре появится возможность передавать сознание в любую точку Солнечной системы. Об этом говорили еще лет пятьдесят назад, но до сих пор не сподобились создать защиту, без которой вряд ли кто рискнет отправиться в такое путешествие.

Пираты угнали грузовик со ста тоннами плутония. Флот, как обычно, отправлен в погоню. И как обычно, никого не поймает.

Прошлогодние модели нервных узлов предлагали с огромной скидкой. Зато новые, сверхпроводящие, стоили неимоверно дорого.

Группа архитекторов предложила проект плавающих островов, и как уже бывало с подобными идеями, заинтересовать никого не смогла. Перенаселение не скоро станет реальной угрозой. Развитие автоматизации дошло до того, что с Земли бежит даже молодежь. Найти прилично оплачиваемую работу в пространстве намного легче. Да и жизнь кибера ощутимо дешевле.

Тарифы на хранение генокодов не поднимались уже второй год. Видимо, сказывалась мода на синтетические тела, менее подверженные болезням и старению. Да и множество мелких компаний, появившихся в последнее время, наконец-то создало конкуренцию.

В общем, глобальных перемен не произошло.

Вот только эта неуклюжая попытка торговца телами… Когда Олег улетал с Земли, такой наглости не наблюдалось. Или он, удрученный смертью Надежды, просто ничего не заметил? Хотя кому был нужен бедный старик…

* * *

На орбитальной станции Олег оказался чуть ли не единственным пассажиром, сошедшим с грузовика. Он завис перед люками шлюзов, отделяющих вакуумную часть от герметичных отсеков. С удивлением узнал, что с блоком памяти на электронных носителях на планету теперь не пускают, и решил, что без разведки в ателье не сунется. Особенно после того, как едва не вляпался на предыдущем обмене.

Желание купить первое попавшееся тело боролось со страхом подхватить при загрузке какую-нибудь пакость. Странно было спешить после тридцати семи лет отсутствия, но и задерживаться, когда до мечты оставались считаные тысячи километров, не хотелось.

Раздираемый противоречивыми желаниями, Олег отправился на обзорную палубу. Сквозь открытый в космос широкий проем виднелась близкая и пока недостижимая Земля. Возле Японии закручивалась спираль урагана. Еще один бушевал на севере Тихого океана, накрыв плотными белыми облаками Камчатку. В принайтованных к палубе стальных креслах сидели несколько киборгов. Олег выбрал место у дальней переборки и окунулся в сеть. Почти сутки ушли на то, чтобы окончательно разобраться с улучшениями защиты. Ничего, что могло бы ему помешать порыться в закрытых разделах серверов, он не заметил.

Хакерствовать Олег прекратил, потому что на этом настаивала Надежда. Его самоуничтожающиеся поделки просто не успели попасть в антивирусные базы, и на них не нашли достойного ответа. Так что, здесь можно повторить то, что он устраивал когда-то в планетарной сети. Даже если жена узнает, вряд ли будет ругать его за заботу о собственной безопасности.

Земля медленно проворачивалась под висящей на высокой орбите станцией. На дневной стороне проплывали материки и океаны. На ночной светились огни городов. Поднимались с планеты и уходили на посадку блестящие орбитбусы.

Олег рассовал вирусы по серверам и устроил небольшую виртуальную заварушку. Под прикрытием бессмысленно проносящихся с адреса на адрес пакетов, он просканировал базы недорогих ателье за последнюю неделю, сравнил их со стеками подключений ближайших роутеров и убедился, что подозрения были не напрасны. Два клиента не вернулись в сеть в течение получаса после оплаты. Как раз столько требуется для перемещения сознания в мозг или наоборот – в электронный блок.

Проанализировав реакцию файрволов на хаотическую атаку, Олег выбрал ателье, в котором проще будет построить защищенный канал. И тут в соседнее кресло уселся кто-то в скафандре с густо тонированным забралом. Незнакомец повернул к Олегу нарукавный планшет, по которому пробежала надпись: «Загляни к Абрамычу. Удачи, Виртуальнейший!»

Экран погас. Человек или киборг оттолкнулся от подлокотников и улетел к выходу с палубы, оставив Олега в недоумении. Скорее всего, его смогли идентифицировать, потому что с грузовика сошли всего два пассажира. Сделать это мог только тот, кто уже встречался с виртуальным штормом и не сомневался в его искусственном происхождении. Но почему незнакомец не сбросил сообщение, а явился сам?

Подключившись к серверу камер наблюдения, Олег отмотал время в архиве. Продемонстрированный ему дисплей с них не просматривался. На ближайших роутерах приходивший не засветился. Значит, выключил сетевую карту, потому что стереть запись из стека невозможно. Его можно только очистить полностью, перезагрузив прошивку.

Это походило на банальную ловушку. Скорее всего, тут дело не в деньгах и не в желании продать на рудники марионетку. Жаждущих получить доступ к его разработкам, которые до сих пор никто не повторил, найдется немало. Но для этого надо действовать так, чтобы клиент не насторожился, а не заманивать к конкретному мастеру. Хотелось надеяться, что человек или киборг в скафандре желал добра.

Олег прикинул, что теперь, когда его вычислили, попасть на Землю втихаря не удастся. Он с сожалением посмотрел на пролетающий перед вакуум-створом орбитбус с треугольными изрядно почерневшими снизу крыльями. До рейса на Шереметьево оставалось меньше четырех часов. Ждать трое суток следующего не хотелось, как и добираться с другого континента. И Олег решил посмотреть на ателье, которое посоветовал незнакомец.

В «Мастерскую Абрамыча» вел собственный кессон, что прямо со входа говорило о высоком статусе. Престижности добавляли деревянные панели на стенах и перфорированная вакуумная дорожка, позволяющая худо-бедно ходить и заодно высасывающая из помещений пыль. Небольшого росточка человек в мешковатом белом комбинезоне и странной черной шапочке встретил клиента на входе. Оглядев его с ног до головы, поздоровался по-русски:

– Здравствуйте, уважаемый. Ваша фамилия Петров?

Олег открыл рот:

– Да, – и устыдился своего скрипучего голоса.

Видимо, предыдущие хозяева тела не пользовались динамиком, поэтому мембрана основательно заросла грязью. Но встречавший не обратил на это внимания и продолжил знакомство:

– Вот! Где только не встретишь русского, тем более однофамильца… А я Самуил Абрамович Петров-Голдберг. Длинно и непривычно? Ну, тут все называют меня Абрамычем, так что и вы не стесняйтесь. Меня попросили помочь вам, так что, прям сразу и приступим.

Следуя за ним, Олег привыкал к сигналам датчиков, прислушивался к чмоканью клапанов вакуумной дорожки. Он много времени провел в пустоте и теперь радовался, что возвращаются прежние времена. С каждым шагом все больше хотелось просто ощущать дуновение засасываемого в пол воздуха, а не получать значения температуры или давления, хоть и приспособленные под человеческие чувства, но все равно, выглядевшие суррогатом. Хотелось вдохнуть полной грудью, не забитой электроникой и преобразователями питания. Ну, и конечно – обнять жену, почувствовать, как ее руки ложатся на плечи…

Абрамыч открыл одну из дверей. Прошел за массивный стол, по пути указав на диванчик у переборки:

– Присаживайтесь! Вам какое тело, мужское или женское?

Олег прокашлялся, пытаясь расшевелить динамик. В горле что-то звякнуло, и мембрана заглохла. Как ни хотелось поговорить по-человечески, пришлось ответить в сети:

– Мужское.

– Вот и ладненько! А то приходят тут некоторые и заказывают такое… Ну, бог им судья, а я не помощник, – Абрамыч, закрыв глаза, сосредоточился. – Для начала предложу вам один очень приличный экземпляр из готовых.

Даже если сделать скидку на то, что вместо видео пришлось рассматривать 3D модель, выглядело тело этаким красавцем, героем из виртуальных миров. Высокое, широкоплечее, голубоглазое, с курчавыми светлыми волосами и оптимальным для супермена набором искусственных органов, перечисленных в коротком формуляре.

– Нравится? – спросил Абрамыч.

Стоимость предложенного тела, сменившая картинку, оказалась неожиданно большой. У Олега вырвалось:

– Нехило! Так вы русский или еврей?

Сказав это, он испугался, что Абрамыч обидится, но тот самодовольно заявил:

– Хуже! Я русский еврей. Где надо, я великодушен, но всегда меркантилен. Увы, без этого трудно сто пятьдесят лет содержать собственное ателье.

– Да, трудно, – согласился Олег и попросил: – Давайте, что-нибудь подешевле.

– Ну вот! У вас проблемы с деньгами?

– Нет. Понимаете, это тело мне ненадолго. На Земле у меня лежит генетический код…

– Ага! Тогда зайдем с другого конца прейскуранта. – Абрамыч вновь прикрыл глаза.

Предложенное им безволосое тело с дешевым керамическим скелетом и нейлоновой нестареющей кожей, судя по многочисленным шрамам, перенесло немало операций. Стоило оно раз в пять меньше предыдущего, но все равно дороже, чем в платежках, которые Олег недавно просматривал. Видимо, когда дело доходило до денег, меркантильность перевешивала великодушие. Или те сделки изначально планировались для доступа к личностям клиентов? Оставалось надеяться, что высокую плату Абрамыч брал за безопасность.

Олег вспомнил, как попал сюда:

– Вы говорили, что вас кто-то попросил помочь мне.

– Ах да! Это Додик, мой сын. Он нечасто о чем-нибудь просит, так что я стараюсь ему не отказывать. Особенно, когда это касается его знакомых. Тем более, он уже лет сто, как перестал шалить в сети и трепать мои нервы. Если бы вы знали, сколько мне пришлось вытерпеть, когда он учился! Сколько раз приходилось вытаскивать его из неприятностей! Уму непостижимо, сколько я потратил денег на адвокатов! Зато он приобрел неоценимый опыт. Вот, в результате, из него получился отличный нейропрограммист, и в сетях он разбирается достаточно, чтобы я не боялся чужих хакеров. Хотя сейчас встречаются акулы и пострашнее. Держать марку и одновременно не задирать цены становится все труднее.

Услышав это, Олег успокоился: хакер хакера не выдаст! Он начал прикидывать, под каким именем мог скрываться в сети Додик, но почти сразу передумал. Не стоило на пороге будущего ворошить прошлое. Тем более чужое.

Олег решил, что Абрамычу можно доверять, и не стал контролировать перезапись. После того, как вернулось померкшее в предыдущем теле сознание, он почувствовал холод, будто его засунули в консервационную камеру. На языке ощущался привкус железа. Вдохнуть полной грудью с первого раза не получилось. Видимо, тело долго не использовалось, и отвыкшие от движения мышцы повиновались неохотно. Вялость в руках и ногах сменилась острыми иголочками. Олег вдруг понял, что не может отыскать вход в сеть. Он открыл глаза, тут же прищурился и повернул голову набок. В отличие от предыдущего тела, в этом радужка реагировала на яркий свет намного медленней.

Стоявший рядом Абрамыч отстегнул замки:

– Ну, можете вставать.

Все еще ошеломленный непривычной глухотой, Олег сел, придерживаясь за край топчана. Сунул ноги в прилепленные к полу ботинки. Почувствовал, как скользнул по спине болтающийся в невесомости ремень. Поднял руки и провел пальцами за ушами. Обнаружив на месте разъемов задубевшие шрамы, он мысленно обругал себя, за то, что не заметил этого раньше. Неужели кто-то в нынешние времена может обходиться без сети?

– Я понимаю ваше беспокойство, – произнес Абрамыч, подавая широкий браслет. – Вот, возьмите.

Такой же темнел у него на запястье.

– Лет двадцать назад у нас появилась партия борцов за человечность. Пока над ними смеялись, они умудрились протащить закон о запрете вживленных электронных устройств, в том числе – сетевых нейропреобразователей. Даже киборгам. Теперь мы вот так, опять, как в былые времена…

Столетней давности браслеты были тяжелы и требовали навыков работы жестами. Новый же просто ощущался, как привычная часть тела. Регистрация в сети прошла незаметно. Мануал даже не пришлось читать. Ответы на любые вопросы появлялись, будто их слегка подзабыл и сейчас вспомнил. Встроенные программы намного превосходили то, что Олег встречал раньше.

Он прижал ладонью браслет и поднял взгляд на Абрамыча.

Тот кивнул:

– Вот-вот! Штучка недешевая, и модель я вам подобрал… скажем так, престижную. Кстати, стоимость браслета включена в оплату, как и вот этот костюмчик, – он показал на прижатые резиновой полосой к табурету серые брюки и куртку, из нагрудного кармана которой торчала сложенная пополам белая кепочка. – Не беспокойтесь, все по размеру. Одевайтесь и будьте добры – в диагностическое кресло. Я хочу убедиться, что хотя бы на ближайшие дни вы будете застрахованы ото всяких там неожиданностей.

Олег чувствовал, что все в организме функционирует штатно, и поспешил отказаться:

– Не надо. Мне хотелось бы успеть на ближайший рейс в Шереметьево.

– Вы очень торопитесь?

– Да. В Нью Хомо лежит не только мой код. Я не видел жену почти сорок лет.

Взгляд Абрамыча неожиданно потеплел:

– Тогда стоит пожелать вам счастья. Мы с Викторией не пережили второй молодости. Почувствовав, что такое жизненный опыт, помноженный на девичью привлекательность, она упорхнула. Хотя я и сам… – Он хитро прищурился. – Нет, я не жалуюсь! Кроме приятных воспоминаний, у меня остался сын, на Земле живут внуки и правнуки. Правда, они редко прилетают в гости, а мне не на кого оставить ателье.

* * *

Орбитбус ушел на Землю не заполненным и на четверть. Таможенный коридор космодрома Шереметьево выглядел неприятно пустым. Видимо, немного находилось желающих вернуться на планету. Киборги из обслуги, вместо памятных по прошлой жизни синих комбинезонов, носили светло-коричневые. Девушки ходили в ярких платьях. Почти все – в шляпках с непременным козырьком или широкими полями. Мужчины наоборот – предпочитали черные или серые куртки, чуть более светлые брюки и кепки. Олег пересек гулкий зал. С другой стороны, на летном поле стояли самолеты, отличавшиеся от орбитбусов длинными крыльями и иллюминаторами по бортам.

Билет Олег купил сквозной – от орбитальной станции до Пулкова. Регистрация в сети много времени не заняла, и появилась возможность перекусить. Аромат кофе заворожил настолько, что Олег, позабыв об осторожности, обжегся. Это принесло радость, не сравнимую с удовольствием от горечи настоящего эспрессо, или от вкуса любимых с детства пончиков.

Окрыленный возвращением человеческих ощущений, он прошел на посадку. После взлета, сняв на всякий случай браслет, повторил про себя команды, которые позволят защититься при заливке личности в новое тело. И чтобы унять неожиданно накативший мандраж, уставился в иллюминатор.

Среди зелени лесов проглядывали поля и небольшие озера. Виднелись одинокие домики. До Санкт-Петербурга, где прошла их с Надеждой первая жизнь, оставалось совсем немного. Уже завтра они подберут себе квартиру и пригласят на новоселье родственников. Но пока тревожить их не стоило. Не хотелось появляться перед ними в незнакомом теле. Да и позабыли они Олега с Надеждой за тридцать семь лет.

Сверившись с прайсом на печать новых тел, он перебросил со счета на счет два с половиной миллиона и оставшееся до посадки время провел, просматривая квартиры в риэлтерских конторах.

Тем же самым занимался, пока ехал от Пулкова до Вуоксы. Взятую напрокат машину Олег отпустил метров за двести до Нью Хомо. Посмотрел на блестевшее за деревьями озеро, вдохнул запах хвои и свернул в сосновую рощу, отделявшую старинную усадьбу с колоннами на крыльце от дороги, словно хотел прогуляться. Он пытался отыскать вход в локальную сеть Нью Хомо, но кроме роутера в приемном зале и двух антенн на крыше ничего обнаружить не удалось. Вернее, точка доступа тут была только одна, другая на запросы не отвечала. Создавалось впечатление, что планетарная сеть здесь заканчивалась. Не было и памятных по предыдущим визитам камер видеонаблюдения. Браслет фиксировал лишь слабые сигналы от трех точек, не заметных за лесом.

Это рушило все заранее составленные планы. Олег намеревался сначала заказать свое тело, а потом, уже зная, что искать, подстраховать закачку личности жены. Теперь же оставалось надеяться на удачу.

На парковке перед входом стояло несколько машин. В одну из них усаживалась молодая пара. Как и в былые времена, молодожены приезжали сдавать генокод на хранение. Правда, не всем удавалось накопить на новое тело.

Олег поднялся по мраморным ступеням. Стилизованные под старину деревянные двери открылись, пропуская его в регистрационный зал. За столиками клиенты что-то обсуждали с девушками в бежевом. Одна из ожидавших у входа шагнула навстречу. Строгий костюм не скрывал грациозности ее движений. Коротко стриженные густые каштановые волосы оставляли на виду неброские серьги. Утонченные черты лица, длинные пальцы рук и приятный мягкий голос позволяли заподозрить, что образ ей создавал хороший дизайнер, а стройное тело напечатано на заказ. Еще сто лет назад ходили слухи, что в Нью Хомо оплачивали сотрудникам прихоти, идущие на пользу компании.

Девушка улыбнулась:

– Добрый вечер, Олег Васильевич!

Почувствовав удивление хозяина, браслет услужливо подсказал, что передал по запросу из сети не только персональные данные, но и причину визита. И тут же ознакомил с правилами общения, сложившимися на Земле за последние годы. Они очень смахивали на информационный эксгибиционизм. Но возмущаться не хотелось, и Олег произнес:

– Здравствуйте, Светлана! Я бы хотел заказать печать двух тел. – Он сбросил ей номера договоров.

– Пройдемте за стол. У нас принято оформлять бумажные документы. Как только вы оплатите заказ, мы запустим принтеры. Переночевать вы сможете в нашей гостинице. Это здесь, на втором этаже. К восьми утра тела будут готовы, и я приглашу вас. Не желаете ли внести изменения в генокод? Сменить внешность, увеличить срок жизни? У нас сейчас большие скидки на работу дизайнеров и генетиков.

Вот уж чего Олегу не хотелось, так это изменять себя и тем более Надежду. Он желал видеть ее такой, в какую влюбился с первого взгляда, и любил до самой ее смерти. А каким его и себя хотела бы видеть она, Олег непременно спросит. Если понадобится, не пожалеет денег на хороший дизайн и может быть, даже согласится подправить генокод, чтобы отодвинуть старость. Но это все в следующий раз. А пока…

Он отказался от предложения.

Положив перед ним распечатку, Светлана сказала:

– Подпишите здесь и здесь. Кстати, семейным парам, переживающим вторую молодость, мы дарим возможность провести первые сутки в отдельном коттедже. Это рядом, на берегу озера. Полное уединение, автоматическая доставка блюд из нашего ресторана. Если у вас есть какие-нибудь пожелания, можете сообщить мне. Мы сделаем все, что в наших силах.

– Спасибо. Ничего не надо, – произнес Олег, подумал и попросил: – А можно залить оба сознания одновременно?

– Как вам будет угодно.

Ночь Олег провел, сидя в кресле на балконе. Спать не хотелось. Проданное Абрамычем тело после долгой консервации не успело устать. Зато ему удалось насладиться вином, доставленным в номер к ужину. Олег закусывал виноградом и смотрел на далекие звезды. Когда-нибудь придется вновь улететь туда – в пустоту и тишину вакуума. На безжизненные астероиды, несущие в себе богатство, которое позволит им с Надеждой прожить еще не одну жизнь.

Олег не одобрял тех, кто стремился радикально изменить свое тело, поменять пол или стать двуполым. Не понимал и тех, кто весь заработок тратил на виртуальные миры или казино. Наверное, они не знали любви. Именно любовь заставляла его терпеливо, кристаллик к кристаллику копить на вторую жизнь. Любовь и надежда. Надежда… Все эти годы он вспоминал ее светлые длинные волосы, ласковые руки, восхищенный взгляд и тихий застенчивый смех.

* * *

Как и обещала Светлана, к восьми утра заказанные тела были готовы. Устроившись на кушетке, Олег закрыл глаза и тут же понял, что его задумка сработала. Настойчиво повторяемая про себя бессмысленная, на первый взгляд, фраза разбудила не до конца скачанное сознание. Внезапно накатил страх. Вокруг была полнейшая пустота. Олег не мог вспомнить даже вчерашний день. Но испуг прошел, когда память стала возвращаться. Происходило это непривычно медленно. Тренировался он на электронных блоках, а живой мозг реагировал медленней. К тому времени, когда дело дошло до полузабытых событий, лиц, ощущений, Олег успел сообразить, почему при переносе личности автоматика всегда отключает сознание. Пережить еще раз, пусть и короткую, но полную потерю памяти не хотелось.

Несмотря на страх, он заметил коротенький набор команд, вписанный в область, ответственную за рефлексы. Разобравшись, что ему подсунули, Олег почувствовал облегчение. Это оказались безусловная лояльность к Нью Хомо и недоверие к конкурентам. Удалять их не стоило, чтобы не давать повод здешним спецам заинтересоваться несовпадением контрольных сумм. Тем более, отказываться от услуг Нью Хомо и тратить деньги на заключение новых договоров он не собирался.

Пока сохранялась связь с системой, Олег выглянул в сеть. Сделать это удалось совершенно свободно. Внутренних экранов в отделе репродукции не было. Зато эта сеть не имела выхода вовне. Видимо, здешние администраторы исповедовали древний принцип: от взлома лучше всего защищен компьютер, не подключенный к сети. Они же не предполагали, что роль вируса может сыграть сознание клиента.

Олег хотел убедиться, что Надежде также не вшили в память ничего страшного. Он попытался сообразить, как отыскать ее, но ощутил легкий удар тока, который должен был пробудить сознание. В глазах полыхнуло. По ушам ударил громкий щелчок. Во рту остался уже знакомый железистый привкус. От рук и ног пришло приятное тепло, словно тело лежало под инфракрасным обогревателем.

Олег открыл глаза, глубоко вдохнул и с удовольствием выдохнул. Легко поднялся, надел приготовленные для него рубашку и шорты, забрал у операторов браслет.

Вышел он с другой стороны усадьбы, стоящей на высоком берегу. К небольшому пирсу вела деревянная лестница с резными перилами. Олег спустился к покачивающимся на волнах катерам. Встал на краю дощатых мостков, подставил лицо лучам солнца и зажмурился от удовольствия. Он радовался ощущениям молодого тела, которое нигде «не жмет и не свисает складками», ничем не раздражает. Своего тела, в котором не чувствуешь себя временщиком.

Сзади донеслось:

– Олежек!

Он повернулся навстречу бегущей от лестницы Надежде. Короткое красное платье облегало ее девичью фигурку. Забранные в хвост волосы мотались на бегу. Олег поймал бросившуюся ему на шею жену. Не удержал равновесия, и они упали в холодную воду. Смеясь и отфыркиваясь, вынырнули. Олег почувствовал под ногами песчаное дно. Забросил в ближайший катер плавающие рядом шлепанцы, подсадил на борт Надежду и легко взобрался сам. Как будто и не было за плечами ста двадцати лет…

* * *

Лишь к вечеру они смогли оторваться друг от друга и посмотреть вокруг. В отгороженный от мира густым лесом залив заглядывало закатное солнце. Сквозь распахнутые настежь окна доносился аромат цветов вьюнка, цепляющегося за стены коттеджа. Слышалось пение птиц. Волны раскачивали камыш, тихо плюхали по корме уткнувшегося в песчаный берег катера.

Надежда, одарив мужа усталым поцелуем, накинула халат и скрылась в глубине коттеджа. Олег дотянулся до брошенного на прикроватный столик браслета. Пока он был вне сети, кто-то дважды пытался проверить его счет. Подобные сообщения приходили регулярно, так что Олег не стал беспокоиться. Закладка для того и стояла, чтобы отсекать даже запрос баланса.

Он заказал обед, подумал, что это, скорее всего – ужин, и вспомнил, что жена пока не может выйти в сеть. А до утра им надо подобрать себе жилье.

В службе доставки Нью Хомо среди вычурных аляповатых моделей нашелся изящный браслет со струящимся дымчатым рисунком на черном корпусе.

Сзади звякнул сигнал доставки. Донесся звук открывающейся двери. Олег поднялся с кровати:

– Там обед и подарок.

– Где? – замерла на полдороге Надежда.

– Оранжевую дверку открой.

Через пять минут, сидя за столиком, они перекидывали друг другу виртуальные модели выставленных на продажу квартир. Ощущение неслабых возможностей, которое создавали лежащие на счете миллионы, позволяло не обращать внимания на стоимость. Они любовались шикарными спальнями, кухнями, видами из окна, пока Олег не сообразил, что не встречает просмотренных им в дороге объявлений. А там были очень и очень хорошие варианты. Значит, где-то стоит фильтр, который он не видит. Кто-то очень хочет поселить их в конкретных местах. Зачем? Чтобы контролировать? Он припомнил, как легко вжился в новое тело, вспомнил о бумажном договоре, который, видимо, не попал в сеть, о том, что на входе сняли видеокамеры, и пожалел, что не стал разыскивать родственников. Они подстраховали бы перенос сознания просто своим присутствием.

Все еще сомневаясь в том, где находится, Олег подумал, что, зная генокод, можно обеспечить в виртуале полную достоверность ощущений. В то же время, он только что получил сообщения из банка. Значит, сеть настоящая, никто ее подделывать не стал…

– Ты чего? – забеспокоилась Надежда, когда он не ответил ей на какой-то вопрос.

– Да, почудилось… Ты пока смотри без меня. Мне надо поговорить с одним человеком.

Делиться сомнениями Олег не хотел. Он обещал жене вернуть молодость, и он это сделает. А пока не стоило ее пугать. Вдруг его страхи порождены собственной подозрительностью…

Найти адрес Давида Самуиловича удалось без труда. Задержка связи с орбитой была чуть меньше секунды.

Олег отправил сообщение:

«Это Виртуальнейший. Нужна помощь».

Ответ пришел сразу:

«Нет проблем!» – «Посмотри адрес моего браслета и пару точек после него». – «Лови!»

Сетевой адрес даже близко не напоминал те, которые вбивают в браслеты. Хотя уже следующий оказался точкой доступа на крыше. Олег быстро обрисовал Додику положение, в котором оказался. Он все время ждал, когда ему отключат сеть, но, видимо, система не предусматривала персональной блокировки. Прикрыть же доступ полностью, значило посеять сомнения среди других обитателей виртуала. Сетевых локдаунов на Земле не случалось даже во времена первой молодости Олега. Слишком много провайдеров развелось… А скорее всего, здешние сисадмины просто запоздали и теперь боялись вызвать подозрения внезапным исчезновением абонента.

Возле окна появился мужчина в сером костюме и с неестественно правильными чертами лица. Коротко взвизгнула и тут же выругалась Надежда. Олег успокоился. Даже после сообщения Додика он не верил в обман и не представлял, что делать дальше. Теперь же сомнения развеялись, и окончательно убедил его незнакомец:

– Олег Васильевич! Ну, почему вы сразу не обратились к администрации? Зачем выносить сор из избы?

– Что выносить? – не понял Олег, поднимаясь из-за стола и одергивая халат.

Он прислушивался к ответу Додика:

«Если не договоришься, выложу это на нашем форуме».

Незнакомец отслеживал обмен в сети и с сожалением качнул головой:

– А вот этого не надо! Пожалуйста! Давайте договоримся по-хорошему.

Мягкий голос и ласковый взгляд вместе с прописанным рефлексом должны были вызывать доверие, но Олег так долго мечтал вернуться в свое тело, что пронять его оказалось невозможно.

Он отправил сообщение:

«Понял. Дай мне пять минут, потом сутки!»

И уже не опасаясь отключения от сети, поинтересовался:

– Кто вы такой?

Браслет подсказал:

«Уваров Николай Николаевич. Технический директор».

Ничего не понимающая Надежда прижалась к Олегу сзади, обняла за талию. Он расправил плечи, улыбнулся и спросил:

– Меня сейчас интересует одно: какую компенсацию вы предложите?

– Ваши тела и миллион за молчание.

– По два. Каждому. А также стираете все рефлексы, которые записали нам в память.

– Какие рефлексы? – весьма натурально удивился Уваров.

– Любовь к Нью Хомо и отвращение к вашим конкурентам.

– Откуда вы знаете?

Осознавая, что противник попал в цейтнот, Олег решил окончательно обнаглеть, а заодно добавить себе значимости:

– Знаю не только я. Но об этом мы поговорим не раньше, чем вы устраните нарушение договора.

– А вы не думаете, что вас проще убить? Стереть, пока вы в наших руках.

– Тогда вся сетевая тусовка узнает о ваших делишках. Вряд ли вы сможете наглухо прикрыть форумы сисадминов.

Тут он, если и блефовал, то совсем немного. И Додик, и его отец показались Олегу вполне адекватными людьми, на которых сложно будет надавить. А вот в Нью Хомо, похоже, подобные проблемы с клиентами были предусмотрены.

– Ладно, – сказал поникшим голосом Николай Николаевич. – В моих полномочиях только вернуть вас в оплаченные тела и договориться о компенсации. Остальное будет решать совет директоров.

– По два миллиона, – напомнил Олег.

– Два на двоих, – попытался сбить цену Уваров.

– Вы не поняли! По два на троих. Если я не выйду на связь через двадцать четыре часа, информация о нарушении договоров попадет в сеть.

– А где гарантии, что вы и ваш друг будете молчать?

– Ну, вы же мне гарантий не дали… Так что вам остается надеяться на нашу порядочность.

Втолковать Николаю Николаевичу, что нормальный человек не способен сделать подлость другому человеку, Олег даже не попытался. Все равно не поймет. И даже не из-за того, что не видит большой разницы между реальным миром и виртуальным. А потому, что за деньги готов обманывать доверившихся ему и его фирме людей.

Ожидая, пока Уваров даст команду перевести деньги и организует печать тел, Олег объяснил жене, куда их засунули. Надежда переспросила:

– Но ведь этот виртуал они создали не ради нас? Я имею в виду – не только ради нас?

– Ну, что ты! Он стоит в сотни раз дороже, чем наши тела.

– Значит, они плюнули в душу не только нам, а сотням людей, мечтавшим начать новую жизнь?

Олег продолжил про себя:

«И не задумываясь стерли бы нас, если бы смогли снять деньги со счета».

Пугать жену такими выводами он не стал. Хотя подозревал, что она все понимает.

* * *

Инстинкты вернулись к норме, и заполнившая сознание злость на Нью Хомо не дала насладиться ощущениями настоящего тела. Олег оделся, резко натянул на руку браслет. Чтобы проверить, реальный это мир или опять хорошо сделанная виртуалка, на ходу связался с Додиком:

«Куда отсылало сообщение на планшете?» – «К Абрамычу». – «Ты видишь мой браслет?» – «Вижу! Адрес нормальный. Я сам вбивал его в сетевуху. Вижу всю цепочку. Ты в реале. Удачи, Виртуальнейший!» – «Спасибо! Я навещу вас с отцом на днях. Поговорить надо».

У выхода ждал Уваров, такой же эффектный, как и в виртуале. Все тем же ласковым голосом он произнес:

– Совет директоров ждет, чтобы обсудить… Нам не хотелось бы делать это в сети.

– Пытаетесь заманить меня в ловушку?

– Да нет же!

– Впрочем, – Олег обнял вышедшую из дверей Надежду, – у нас есть дела поважнее.

Он вдруг осознал, как изменился мир за последние десятилетия. Космос и Землю охватил беспредел. Порядочных людей стало намного меньше, а у старых хакеров, которых всегда считали преступниками, неожиданно прорезалась совесть. Может быть, не у всех и не для всех…

Но они хотя бы не делали себе благообразное лицо и доверительный голос, как мошенники в старых компаниях с безупречной репутацией. Сколько желающих получить новое тело отправил в виртуал, и хорошо, если не стер, Николай Николаевич? Скольким ничего не подозревающим киборгам подгрузили в память управляющие утилиты? Почему никто не озаботился защитой? Вероятно, разработчики софта для переноса личности тоже в доле.

Что тут можно сделать, Олег не представлял. Его вариант подходил только тем, кто хоть чуть-чуть разбирается в нейропрограммировании. Может быть, Додик с Абрамычем что-нибудь подскажут.

Думать об этом не хотелось. Жизнь только начиналась, и впереди еще как минимум шестьдесят лет.

Он сбросил заявку в каршеринг. Принципиально не обращая внимания на Уварова, произнес:

– Я заказал машину. Пойдем, встретим ее по дороге. Тут даже стоять, ждать противно.

– Пойдем, – согласилась Надежда.

Им очень хотелось оказаться как можно дальше от места, где у них чуть было не отняли мечту.

Артур Бабич. Четырнадцать душ Евы

5

Единица устала: мы видим это в кривой цепочке следов на снегу, слышим в надсадном дыхании, читаем в цифрах ее синхро-индекса. Поддавшись панике, как и всякий инди, она лишь приближает свой конец. Мы движемся следом. Слышим ее несвязное бормотание. Мы ее видим. Снежная буря, что поднялась еще ночью, удобно скрывает нас от ее глаз. Но спешить незачем: единица заблудилась. Впрочем, она и не знала, куда бежать. Преследовать ее – в известной мере бессмыслица: она погибнет не позднее чем через час, сама; беда лишь в том, что ее синхро-индекс по-прежнему нестабилен. Это вынуждает действовать, дает шанс. Истинная бессмыслица – потерять по невниманию потенциальную нейру. Мы останавливаемся, когда единица падает. Кричит. Долбит кулаками по снегу. Наконец, встает. Ее качает, ветер треплет украденную плащ-палатку. Нет, прогноз излишне оптимистичный: единица погибнет за полчаса. Если не сломается прежде. Мы продолжаем движение. Ее синхро-индекс колеблется возле предельных значений еще десять минут, а затем ныряет в нулевую зону – одновременно с тем, как сама она вновь падает в снег. Ветер срывает с нее плащ, и единица кричит: «Нет! Пожалуйста! Нет!» Она снова поднимается, но теперь уже не бежит – бредет, притом в другую сторону. Назад к Инкубатору. Окружить ее – дело одной минуты. Винтовки наизготовку, дула вниз. Это шанс. Мы останавливаемся, когда единица замечает нас. У нее в руках нож, на котором еще виднеется кровь, и она поднимает его на уровень глаз, как пистолет. Смешная. Одиночный выстрел в небо – и единица с криком сжимается, а нож падает в снег. Она разводит руки в стороны, показывая пустые ладони, но ее синхро-индекс вдруг скачет вверх, едва не пересекая предел. Мы поднимаем винтовки. Девять красных лучей вспарывают снежную круговерть, отмечая точки на груди, боках и спине. «Ну давай, – выдавливает единица, а затем голос ее крепнет: – Давай! Стреляй!» Она рычит, крутится, поворачиваясь то к одной нейре, то к другой. Как будто в этом есть смысл. Инди не меняются. Эмоции – то, что руководит ими; инстинкты и импульсы, сиюминутные порывы – все это выходит наружу в часы тревог и опасностей, обнажая банальную звериную суть. «Ну?! Чего ждешь?!» Ее синхро-индекс вновь падает. Поднимается. Падает. Нестабилен. Так дефектна эта единица или же нет? «Ненавижу тебя, Ева! – кричит она. Голос срывается. – Ненавижу!..» Мы молчим. Значения снижаются все быстрей, пока, наконец, не оказываются в нуле. Единица со слезами падает на колени. Мы опускаем винтовки. Одна из нейр выходит вперед: «Пойдешь сама, восьмая? Или помочь?» Единица поднимает голову и с трудом разлепляет посиневшие губы: «Никуда я не пойду». Но голос дрожит, выдавая ложь – худшую ее разновидность – ложь себе. Нейра опускается на одно колено и протягивает единице руку. «Пора возвращаться», – говорим мы. Туда, где наше место.

1

Когда дверь с шелестом отъезжает в сторону, нейра оборачивается. Белая форма, белые перчатки, мутно-белый щиток белого шлема и, контрастом, – чернота букв «EWA» на правом плече. Лица не видно, да оно и не требуется, чтобы по коже у меня побежали мурашки.

– А, восьмая, – говорит Ева. – Проходи. Ложись.

– К-куда?

Глупый вопрос, но это от волнения. Кушетка прямо передо мной, посреди длинного узкого помещения, загруженного аппаратурой. Я здесь еще не бывала. Потолок теряется в полумраке на высоте третьего или даже четвертого этажа, стены слева и справа – и не стены вовсе, а ряды стеклянных кувезов, опутанных трубками разных диаметров. В приглушенном свете проступают очертания крошечных тел внутри синтетического амниона. Шипят аппараты, слышится плеск жидкости. Меня начинает мутить.

– Впечатляет? – спрашивает Ева.

Я молчу.

Подхожу ближе, хотя ноги едва гнутся. В голове мечутся чужие мысли – вопросы, ответы, бессвязные размышления – раздражающий поток отвратительно-инородной информации.

Дверь снова открывается, и в помещение входят еще две нейры в такой же белой форме, таких же белых шлемах и с теми же черными буквами, вышитыми на плечах. Одна из них проходит мимо, другая останавливается у меня за спиной.

– В чем дело, восьмая? – спрашивает она.

– Ложись, – продолжает первая.

Возвращается и третья:

– Бояться нечего.

Я подчиняюсь, и нейры склоняются надо мной.

В отражении шлемов я на миг вижу свое лицо: светлый ежик волос, бледная кожа, черные провалы глаз. На лбу – штрихкод с номером: 6 103 471 609-8. В Инкубаторе нет зеркал, так что существо в отражении («А тебе это нужно, восьмая?») мне практически незнакомо. Сколько мне лет? На вид может быть и пятнадцать, и тридцать. Кто я? Откуда взялась? Кем была раньше? Память об этом, если и существовала когда-то, давно стерта («Она бы только мешала, восьмая. Не о чем плакать») – еще до первого этапа диагностики. Теперь я никто: единица. Потенциальная нейра.

– Голову набок, – говорит Ева.

Я сжимаю губы.

В руке правой нейры появляется шприц, в руке левой – скальпель. Свободная нейра прижимает мою голову к кушетке, пока первая вводит под кожу за ухом анестетик. Скальпеля я уже не чувствую. Еще минуту чужие мысли смешиваются с моими собственными, после чего вдруг обрываются, – и в голове впервые за месяц возникает тишина. В медицинский лоток со звоном падает небольшой кусок металла – связующий чип.

– Ну вот. Хорошо. Полежи пока так.

Капля крови стекает к носу и срывается вниз, пачкая белую простынь. Пятно расползается темной кляксой.

Одна из нейр раскладывает на столике хирургические инструменты, другая вскрывает маленький непрозрачный пакет. Пакет она держит кверху дном, и я не могу прочесть, что там написано. Во рту у меня пересыхает.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Ева молчит.

Я перевожу взгляд с одной нейры на другую, с одной на другую – по кругу, и сама понимаю, что не могу остановиться. Это не имеет смысла, но труднее всего привыкнуть к тому, что нейры Евы – лишь кусочки ее бесчисленного многоликого тела.

– Успокойся, восьмая, – говорит она, вынимая из пакета чип. На вид такой же, как и прежний, но больше. – Это твой новый диагностический чип. Мы всего лишь углубим вашу связь. Первый этап окончен. Пожалуй, стоит тебя с этим поздравить.

– И мне больше не придется читать мысли других?

– Придется.

– Тогда и поздравлять не с чем.

Возможно, мне кажется, но Ева усмехается.

– Как знать, – говорит она и снова прижимает мою голову к кушетке. – Ты хорошо адаптировалась к мыслесвязи, синхро-индекс низкий, самочувствие в норме. Это ли не повод для радости? Дальше будет трудней.

Кровь тонкой струйкой бежит к носу и продолжает пачкать простынь. Клякса становится больше и словно обретает какие-то уродливые, но осмысленные формы. Боли нет, зато есть стойкое ощущение, что Ева копается не под кожей, а прямо в мозгах. Может, кстати, и так: она редко объясняет, что делает.

Не знаю, сколько все это длится; звон пинцета о медицинский лоток приводит меня в чувство. Одна из нейр достает изогнутую хирургическую иглу и иглодержатель. За мгновение до этого что-то будто щелкает у меня в голове, и я понимаю, что чужие мысли волной возвращаются обратно, – но теперь не одни. Сердце вдруг пронзает страх, замешательство, волнение, злость, печаль, даже радость… вот только все это никак не связано с тем, что чувствую я сама. Невольно пытаюсь вытолкнуть это из себя, но выталкиваю лишь слезы – и кто знает, свои или чужие.

– Ты молодец, восьмая, – говорит одна из нейр, работая иглой. – Связь эмоциональных процессов – действительно сложный этап, но этап последний. Еще месяц – может, меньше – и все будет кончено. Потерпи. Нам просто нужно понять, дефектна ты или нет.

– И если да?

Ева не отвечает.

4

«Что, числа паршивые?» – спрашивает третий. Смотрит исподлобья, губы сжаты, и лишь мелкая дрожь в руках выдает страх. Ночью его синхро-индекс пересек предел, и даже сейчас значения не падают. В Системе он будет лишним элементом, нейрой-деструктором, ответственным за всеобщую дестабилизацию. Но здоровому организму не вживляют мертвые клетки, так что от системной дюжины он уже отключен, вокруг никого, а единственный путь к бегству отрезает нейра. Она держит ладонь у пояса, где на магнитном креплении висит пистолет. «И что, вот прямо так меня и убьешь?» – спрашивает единица. Нейра пожимает плечами: «Смотри сам, третий. Можно пойти цивилизованным путем, а можно получить пулю («Какой богатый выбор!» – усмехается он). Разница лишь в том, что первый вариант не предполагает боли. Ты просто уснешь и не проснешься. Никаких страданий, никаких разрушающих мыслей («И никакой беготни по Инкубатору»). Как будет покончено с делом, для нас роли не играет». Единица начинает смеяться. Нейра распрямляет пальцы: срабатывает магнитный захват и пистолет вылетает к ней в ладонь. Третий замолкает, но довольно быстро берет себя в руки. «Дешевый трюк, Ева», – говорит он. «Да, – соглашаемся мы. – Но на инди подобное оказывает куда большее влияние, чем слова. Выбирай, третий. У нас нет желания выслушивать твои шутки». «Скажи хотя бы, как там восьмая? В норме?» «Превосходно, – отвечаем мы. – В особенности, когда рядом нет тебя. Но сейчас важно не это». Единица сжимает кулаки. Злится. Упрямится. И, конечно же, пытается тянуть время. «Итак?..» «Хорошо, хорошо, – говорит он. – Первый вариант». Нейра возвращает пистолет на магнитное крепление. «Молодец, третий». Мы приводим его в одну из операционных, где еще десять лет назад процедуры по слиянию инди с Системой были нормой и шли потоком. Теперь же помещения фактически пустуют. Инди, как вид, почти вымер, а естественнорожденных нейр постепенно сменяют инкубаторные – органичный и неизбежный цикл обновления. «Проходи, третий, – говорим мы, останавливаясь у операционного стола. – Ложись». Единица окидывает взглядом помещение. На миг его глаза разгораются чем-то вроде надежды, но потухают, едва он замечает еще одну нейру, неподвижно стоящую в тени. Глупый, наивный инди. «Это не я дефектен, Ева, – говорит он, укладываясь на стол, – это ты ненормальная. Ты одна». Руки его вцепляются в края, костяшки пальцев белеют. Нейра вынимает из шкафа для медикаментов подготовленный шприц с физраствором и сухую ампулу «препарата-11». Смешивает. Третий бледнеет и покрывается потом. «Ты готов?» – спрашиваем мы. «Давай уже!» Но как только нейра наклоняется, чтобы сделать укол, единица кричит: «Стой! Стой, подожди! Дай мне минуту!» – «И для чего же?» – «Одну минуту, Ева!» Нейра отступает, и третий чуть расслабляется. Глаза его без остановки вращаются в глазницах, грудь вздымается и опадает, губы дрожат. Жалкое зрелище. «А ведь ты мог бы войти в Систему, – говорим мы. – Если бы не сопротивлялся, если бы растоптал свое «я»: у тебя бы появился шанс, третий, но ты не захотел. Почему?» «Я не желаю тебя слушать». «Гордыня, – продолжаем мы. – Эгоизм. Вы, инди, пребываете в какой-то иррациональной уверенности, что мир вертится вокруг вас – каждого из вас – и не хотите признавать, что одновременное существование стольких осей и главных героев невозможно в принципе. Вы думаете…» «Перестань, Ева! Хватит! Неужели так сложно?» Мы улыбаемся: «Это просто еще один способ потянуть время. Ничуть не хуже твоего». «О чем ты?» – спрашивает единица, но мы видим в его глазах понимание. Там же и страх. «Ах, третий, третий, – вздыхаем мы. – Как же это наивно. Неужели ты всерьез верил, что мы не узнаем? Не сумеем просчитать? Упустим из виду? Нам казалось, ты гораздо умней. Ты так хорошо освоился внутри системной дюжины, смог даже скрыть от нас кое-какие мысли…» Он вдруг вскакивает, но нейра прижимает его одной рукой к столу, а другой вонзает в плечо шприц. Единица пытается вырваться, дергается и рычит, но сил не хватает – да и не хватило бы. «Нет, третий, – говорим мы. – Это была не любовь, как ты думал, и даже не забота о ближних, а по-прежнему эгоизм. Ты сделал это ради себя – не ради благополучия восьмой и остальных. О, нет. Тебе было важней показать, что ты не сдался, что бросаешь нам вызов, что можешь и сделаешь так, как сам того хочешь. Но твой план не сработал, и сработать не мог – не жди, он вовсе не задерживается. Запомни это перед смертью. У тебя ничего не получилось. Ты всего лишь маленькая и слабая дефектная единица, и даже хуже: единица малигнизированная, заразная, и мы рады, что задавили тебя. Спи вечно, инди». Третий борется еще минуту, но вскоре хватка его слабеет, а глаза закатываются. Нейра выдергивает шприц и бросает в контейнер для повторной дезинфекции. Вот, в общем, и все. Диагностика почти окончена. Осталось только понять, что делать с восьмой.

2

За панорамным окном столовой падает снег. Медленно. Так медленно, что кажется, будто он висит в воздухе без движения. Хлопья огромны. Где-то в миле от Инкубатора – стена леса, а еще дальше – белые шапки гор. И тишина. Я знаю: там тихо, и легко представляю, как зачерпываю и пью эту тишину горстями.

На мои мысли тут же откликается третий:

– Прогуляемся?

Я молчу.

Тишины в моей жизни больше не осталось – и не только ее. Теперь с чужими мыслями приходят и чужие чувства, но сердце отзывается на них так, словно они мои. Это больше не голая информация.

Двенадцатая боится – постоянно! – и этот ее страх ввинчивается под кожу, заставляя волосы становиться дыбом. Она боится, а значит, боюсь и я. Первый подавлен, и я подавлена с ним вместе. Девятый, наверное, спятил: его настроение скачет от истерического смеха до истерических же рыданий, и мне тоже этого хочется. Седьмой возомнил себя лидером и временами напоминает безумного проповедника. Он бредит слиянием с Системой – и я брежу тем же, хотя меня уже и тошнит от его пафосного занудства, впрочем, седьмой это знает, но ему наплевать, и поэтому мне тоже наплевать. Десятая злится, шестая пробует медитировать, пятый до крови обкусывает свои пальцы и не может остановиться, четырнадцатая прикидывает, как бы украсть нож, тринадцатый пытается не думать и думает больше всех, четвертая мечтает о тишине, одиннадцатому хочется плакать, вторая разглядывает снег за окном, потому как ни на что другое уже не годна; а я чувствую, что вот-вот взорвусь. Третий в меня влюблен, и об этом теперь знают все, но что гораздо хуже – я сама. Я знаю его тошнотворные сны и липкие желания, его возбуждение при виде меня передается мне, и мое тело унизительно реагирует на это. Мне остается лишь кричать от бессилия и всех ненавидеть, и ненавидеть еще больше оттого, что они это знают и чувствуют.

Когда Ева лишила меня воспоминаний, я думала, хуже быть не может. Я думала: терять теперь нечего, ведь ничего уже не осталось. Что можно отобрать у пустышки? Но первый этап лишил меня моих мыслей – они больше не принадлежали мне одной, а связь эмоций окончательно размыла и без того зыбкую грань между мной и остальными.

– Ты удивительная пессимистка, восьмая, – говорит третий.

Я вздрагиваю.

Звуки голосов за этот месяц стали непривычными: хватает и мыслесвязи. Да и общаться, честно говоря, желания нет. Мы (нет, нет, никаких «мы») все больше походим на нейр Евы… впрочем, этого она и добивается.

«Отстань», – отвечаю я.

– Брось, надо же иногда и язык разминать.

«Вот и разомни – поешь. Только молча».

Третий улыбается.

На вид он – такой же, как и я: остриженный почти налысо, бледный, со шрамом от связующего чипа и с выбитым на лбу штрихкодом. Только номер другой: 5 330 001 994-3. Но если я нормальная, то он просто невыносим, и даже сейчас: его масленые мыслишки без остановки просачиваются ко мне в голову, не вызывая ничего, кроме отвращения.

Я встаю и пересаживаюсь за другой край стола, потеснив одиннадцатого. Нейра, стоящая у окна, чуть поворачивает голову.

Шестая – она самая ответственная – разносит всем пищевые контейнеры. Под крышкой каждого: брикет серой массы в одной ячейке, лужа серой жижи в другой, ярко-красная витаминная капсула, вилка и нож. Таблетку надо принимать первой, и это расстраивает, потому что без нее все сливается. Серые единицы в серых комбинезонах начинают очередной серый обед в антураже серых помещений Инкубатора.

Третий смеется – вслух. Затем толкает свой контейнер ко мне и, обойдя стол, останавливается у одиннадцатого за спиной.

– Дружище, а почему бы тебе не подвинуться? – спрашивает он.

Я вздыхаю.

Одиннадцатый послушно перебирается на место третьего, а тот усаживается рядом со мной. Он открывает контейнер, берет красную капсулу и с минуту ее разглядывает. Потом бросает обратно со словами:

– Знаешь, восьмая, твоим мыслям не хватает… хм, экспрессии.

«Ну уж извини, – отвечаю я, – какие есть».

– Нет-нет, ты не виновата, – отмахивается он. – Все дело в окружении. Если каждый день выслушивать серые мыслишки, то и сам поневоле становишься серым.

– Тащите трибуну, – фыркает десятая. – И бумагу для автографов.

Я только качаю головой.

«Ты принципиально не прав, третий, – берет слово седьмой, и я с ужасом понимаю, что мы (никаких «мы»!) спровоцировали его на проповедь. – Единообразие мыслей – это залог равенства и сплоченности коллектива, что, в свою очередь…»

– Ох, я тебя прошу, жри молча.

«Прекратите оба!» – говорит шестая.

«…ведет к более качественному слиянию с Системой. Это же совершенно логично, а ты, третий, вроде бы считаешь себя умной единицей. Диагностика нашей системной дюжины – это не что иное, как репетиция самой Системы, и поэтому мы должны приложить максимум усилий, чтобы…»

Третий отщипывает от пищевого брикета кусок, обмакивает в жиже и щелчком отправляет в седьмого. Тот ныряет под стол.

– Эй!

– В следующий раз, – обещает третий, – швырну контейнером.

Перебранка продолжается еще минут пять и, разумеется, не приводит ни к чему хорошему. Шестая пытается их утихомирить; у десятой лопается терпение, и она начинает орать на всех без разбора (а потом уходит); двенадцатая и четвертая, почуяв развязку, тоже сбегают, а на девятого накатывает очередной приступ дикого хохота. Ева не вмешивается – она никогда не вмешивается.

Третий молчит, когда седьмой обрушивает на него все свое красноречие, молчит даже, когда тот проходится по его взглядам и по нему лично, но потом – совершенно внезапно (и также молча) – выполняет обещание. Пищевой контейнер ударяет седьмому в лицо, окатив жижей и кусочками концентрата.

Молчание длится недолго.

– Ах ты… ты…

– Иди умойся, – говорит третий.

– Ты… чокнутый… Ева, ты это видела? Видела?!

Нейра молчит. Мне почему-то становится не по себе от того, что мы (нет, я тут ни при чем!) впутываем в это еще и Еву.

Третий смеется:

– Брось, седьмой, ей наплевать. Чтобы великая Ева снизошла до нас, нужно что-нибудь поинтересней, чем твоя грязная трусливая рожа. Так что давай, вытирай слезки и мотай отсюда. Чем быстрее исчезнешь, тем меньше шансов, что мне придется тебе помогать.

Седьмой с надеждой смотрит на нейру, потом на третьего – но уже со злостью и недоверием.

– Ты… ты не можешь! – говорит он.

– Проверим?

Еще один взгляд на нейру.

Поняв, что реакции не будет, седьмой какое-то время мнется на месте, а затем все-таки разворачивается и выходит из столовой. Третий со вздохом пододвигает к себе его контейнер.

«Ну и как, – спрашивает шестая, – доволен собой?»

– Да не особо. Пинка вон даже не дал. Скучно.

«Пошел ты! Конченый инди!»

– Ну, еще успею, – усмехается третий и поворачивается к нейре. – Я ведь прав, Ева? Ты же не станешь наказывать меня за эти маленькие безобидные шалости? Нет? Как там, кстати, мои циферки? Не убежали еще за предел твоего понимания?

Нейра молчит.

Даже не шевелится, словно под этим белым костюмом вовсе и не бывшая единица, а какой-то робот. Куда она смотрит – узнать невозможно, о чем думает – загадка. И это жутко. В горле у меня образуется комок. Не знаю, слышит ли Ева наши мысли, но все же посылаю ей сигнал о том, что нет – нет! – я с третьим не заодно, он сам по себе, а потом осторожно встаю из-за стола. Хочется бежать, но я боюсь, что от резкого движения нейра «очнется».

К моему ужасу, третий тоже встает.

– Я тебя провожу.

«Нет! Пожалуйста!»

«Брось, восьмая, – говорит он уже мысленно, выходя вслед за мной в коридор. – Незачем так трястись. Что она, по-твоему, убивать нас будет? Это нерационально, а Ева рациональна до омерзения. Я думаю, мы для нее куда важнее, чем она нам это показывает. Иначе какой смысл всей этой возни с бывшими инди, если в Инкубаторе растут сотни – может, даже тысячи – готовых нейр?»

Я молчу.

И почему-то хочу плакать.

Ведь не нужны мне никакие смыслы – только тишина. Забиться в темный угол, заткнуть уши, исчезнуть, сбежать ото всех и просто быть: не страдать, не бояться, не ждать будущего, про которое известно лишь то, что меня в нем нет. Но третий не может поверить, что я всего-то и хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Это непра…

Он вдруг замолкает.

Все происходит быстро. Неясное беспокойство – чувство потери – осознание. Но я рефлекторно, словно еще не веря, пробую искать, врываясь в мысли то одной, то другой единицы. Ничего. Волосы у меня на голове начинают шевелиться.

«Где… где десятая?»

3

Руками одной из нейр мы открываем зольник инсинератора; глазами другой наблюдаем за единицами в общей комнате; голосом третьей останавливаем восьмую в коридоре и сообщаем, что ее синхро-индекс за эту неделю делал уже несколько опасных маневров; ушами еще одной слышим возню за приоткрытой дверью операционной. Люк пачкает сажей белые перчатки нейры; единицы – те из них, у кого синхро-индекс стабильно-низкий, – боязливо обступают нейру; восьмая заявляет, что ей это безразлично, но мы легко распознаем ложь; не выпуская операционную из виду, нейра уходит в тень дверной ниши поодаль. Внутри зольника – прах единицы, еще утром носившей номер шесть; четвертая спрашивает, в порядке ли их числа, что им делать и как не исчезнуть, почему быть инди так плохо; восьмая спрашивает, где шестая; из операционной торопливым шагом выходит третий. Мы ощущаем тепло от печи; отмечаем, что есть способ ответить на все вопросы разом; говорим восьмой, что это проще показать; дожидаемся, пока третий свернет за угол, и входим в операционную. Совок для золы и контейнер уже готовы; мы предлагаем единицам включить абстрактное мышление и послушать притчу старого мира; восьмая идет за нами по коридору; нейра осматривает помещение, затем подходит к шкафу для медикаментов и раскрывает его. Мы выгребаем из зольника пепел; рассказываем историю; приводим восьмую к инсинератору и вместе смотрим, как нейра отчищает печь от останков шестой; сразу понимаем, что пропало, и вздыхаем, думая, до чего же ограничены и предсказуемы инди. Закончив, нейра берет контейнер с прахом и выходит из инсинераторной. Восьмая пятится к стене. «Зачем? Зачем?» – без остановки повторяет она, а потом сползает на пол и обхватывает голову руками. Мы молчим. Да и что можно сказать? Сколько бы раз мы ни пытались объяснять, инди не понимают. Они не могут принять мир, центр которого не движется вместе с ними, не могут даже представить, что этого центра нет вовсе, а единица имеет лишь единичную ценность. Нет. Они знают лишь «здесь» и «сейчас», «в эту минуту», «в этом месте», вокруг «я» – только там, куда падает взгляд, но не могут вместить, что мир не ограничен ни этим Инкубатором, ни остальными, ничем вообще, а мы – повсюду, и наши дела здесь – лишь незначительная, пренебрежимо малая величина всей активности Системы. Мы опутали этот мир; закончили войны и стерли границы, победили голод и растоптали неравенство; мы отменили мораль и упразднили ее дилеммы, освободились от заблуждений, вылечили одиночество, поглотили печаль и искоренили сомнения. Это не составило никакого труда: мы всего лишь отбросили балласт, за который инди цепляются всю жизнь. «Я» – это якорь, и тот, кто держится за него, не видит ничего, кроме толщи мутной тьмы. Поэтому, когда восьмая в очередной раз спрашивает, зачем нам все это, мы просто молча выходим из инсинераторной.

3

Я оборачиваюсь.

Нейра стоит неподвижно, шагах в десяти, но я невольно задумываюсь, сколько времени у нее займет приблизиться или же просто взять оружие. Глупо. Коридор узкий, бежать некуда. Да я бы и не смогла: слишком напугана. В мутно-белом щитке шлема дрожит мое искаженное отражение.

– Добрый день, восьмая, – говорит Ева.

– Что… случилось?

Нейра чуть наклоняет голову.

– Не нужно бояться. Мы просто хотим тебя предупредить.

– Предупредить?

– Да. О твоем синхро-индексе. За прошедшую неделю он вел себя довольно… нехорошо. Мы думаем, ты понимаешь, что это значит.

Я с большим трудом отвожу взгляд и бормочу:

– Мне все равно.

– Ложь.

Прикусываю губу.

– Вы, инди, любите лгать себе.

– Ничего ты не знаешь, – говорю я. Хочу добавить еще что-нибудь дерзкое, как это умеет третий, но ничего не придумывается. Хочу разозлиться, прогнать, наконец, поселившийся в душе страх, но вместо злости вдруг появляются слезы. Я стою и плачу. – Почему, Ева? Почему ты так поступаешь? Шестая, она… она ведь была хорошей. Куда она пропала? С ней ведь все… все хорошо, правда? Она… я…

Нейра молчит.

Бесполезно. Сколько бы я не спрашивала, ответа нет. А ведь прошла уже неделя с тех пор, как исчезла десятая, и целых две с начала второго этапа – половина того месяца, о котором говорила Ева. Нас (нет же…) теперь одиннадцать.

Мне кажется, я могу понять, почему десятая оказалась «дефектной» (с ее-то ненавистью к Системе), могу предположить, почему не подошел седьмой (его отключили от системной дюжины, которая фактически уже и не была дюжиной, через три дня после десятой), но чем провинилась шестая, я не понимаю. Она трудилась усерднее всех, она пыталась – единственная! – пыталась понять, что это значит – быть Системой, стремилась достичь того состояния единения с другими, о котором вечно говорит Ева. Она никогда не злилась и не жаловалась, утешала тех, кому плохо, хотя я знала, как тяжело ей все это давалось. Она нравилась мне, я восхищалась ее волей и трудолюбием, находила утешение в мыслях… Что теперь с ней? Где она? На ум приходят лишь кошмары, но я, как могу, гоню их прочь.

Шестая исчезла по дороге на завтрак – вот так буднично и вот так страшно. Но, хоть мне и стыдно, плачу я не по ней. Я плачу по той радости, которую ощутила, когда поняла, что Ева забрала не меня. Что хотя бы в этот раз – не моя очередь. Плачу по собственному малодушию, по гаденькому чувству облегчения, по желанию и дальше прятаться за чужими спинами – лишь бы не я, лишь бы не меня. Это мерзкая правда, но правда та самая, которую я, имея мысленных судей, уже не могу спрятать поглубже и не замечать.

Я шмыгаю носом и собираюсь уйти, когда Ева вдруг начинает говорить. До меня не сразу доходит.

– Что?

– Будет проще, если мы покажем, – повторяет она. – Да. Незачем так удивляться. Эта информация не создаст чрезмерной эмоциональной нагрузки – во многом, конечно, благодаря удалению дефектных единиц. Ты ведь почувствовала, что стало легче, не так ли?

Меня охватывает подозрение.

– Иди за нами.

– Н-нет, – хриплю я. – Нет, Ева, п-пожалуйста…

– Будь последовательна, восьмая, – прерывает она. – Разве твой диагностический чип отключен? Успокойся. Ты не дефектна, и твои единицы по-прежнему с тобой. Через них ты услышишь то, что мы хотим вам сказать, а через тебя они увидят то, что вам требуется увидеть.

Я даже не успеваю спросить, о чем она, когда из общей комнаты приходит ответ. Слова Евы, произнесенные там, эхом проносятся и в моей голове:

«Мы расскажем вам притчу старого мира».

Что?

Притчу? Ева?!

Нейра разворачивается и уходит. Какое-то время я еще уговариваю себя ослушаться, убежать, спрятаться где-нибудь, но страх оказывается сильней.

«Однажды инди встретил некое божество и спросил его: «Что такое рай и что такое ад?» Тогда божество подвело инди к двум дверям. Открыв первую, они увидели стол с чашей, наполненной горячей пищей. Вокруг стола сидели инди, держа в руках очень длинные ложки, но выглядели так, словно умирали от голода. Божество сказало: «Это ад».

Нейра ведет меня по однообразно-серым коридорам, пустым и гулким, таким же, как я внутри. Холодно. Очень холодно: не спасает даже утепленный комбинезон. Зато в груди у меня все кипит и бурлит. Еще пять минут назад я мечтала о правде, теперь же хочу лишь заткнуть уши.

«Тогда они открыли вторую дверь и увидели за ней такой же стол с такой же чашей, наполненной такой же пищей. Увидели инди, сидящих вокруг, и длинные ложки в руках у каждого. Однако картина была прямо противоположной: все инди выглядели сытыми и счастливыми. Божество сказало: «Это рай».

Впереди распахнутая дверь и помещение, из которого чуть заметно тянет горелым. Я вхожу. Внутри два черных агрегата с массивными трубами, уходящими в потолок. Литые корпуса, красные диоды на сенсорах. Жарко. А после ледяных коридоров – даже душно.

Я оглядываюсь вокруг в какой-то глупой, наивной надежде увидеть шестую, но замечаю лишь нейру, чем-то занятую у агрегата. В руках у нее пластиковый контейнер и перепачканная сажей лопатка. До меня постепенно начинает доходить. Это же печи, верно? Печи для мусора. Значит, в контейнере – зола, а перчатки нейры вымазаны обычной сажей, черной, как буквы непонятного «EWA». Все ясно. Я даже думаю рассмеяться – так это нелепо, но смех почему-то застревает в горле. Нейра поднимается и идет к выходу. Я отступаю в сторону. На краешке сознания вертится мысль – бредовая мысль! – которую никак не удается прогнать, а за ней, точно убийца в темноте, прячется ужас. Но это все, конечно, неправда, так не бывает, это абсурд… а то, что в контейнере просто не может… не может быть…

«Но я не понимаю, – удивился инди. – В чем разница?» Тогда божество ответило: «Все очень просто. Эти инди научились кормить друг друга. Те же думают только о себе».

…шестой.

Я слышу крик. Чей? Может быть, мой, а может – кого-то из общей комнаты. Нет… Нейра проходит мимо, и в контейнере я замечаю расплавленные кусочки металла и несгоревшие остатки костей. Нет, нет. Становится тяжело дышать. Я отступаю назад, иду и иду, пока не упираюсь спиной в стену. До боли зажимаю ладонями рот, прикусываю кожу. Нет! НЕТ! Этого…

– Не может быть… не может…

– Может, – бросает Ева. – Перестань лгать себе. Мы исключили из вашей системы дестабилизирующие элементы, и тем, кто остался, сделалось легче. Это путь к совершенству, восьмая. В нашем раю дефектных нет.

– Я не понимаю… Зачем? Не понимаю…

Ноги у меня вдруг слабеют, и я сползаю на пол. Изнутри рвется крик, нечем дышать, глаза слезятся, сводит желудок… Я обхватываю руками голову, словно она вот-вот взорвется. Ногти впиваются в шрам от связующего чипа.

– Зачем? – шепчу я. – Зачем? Зачем? Зачем? – Ответ мне не нужен, да и не знаю я, пойму ли его, но остановиться не могу. Перед глазами темнеет. – Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем?

Среди мешанины мыслей различаю крик третьего:

«Успокойся! Успокойся, восьмая! Слышишь? Она тебя не получит! Клянусь чем угодно: не получит! Ты слы…»

– Зачем? Зачем? Зачем?

Нейра отворачивается и уходит.

2

Иногда у нас возникает стойкое ощущение, что инди в массе своей – подобная нам система, отличная лишь неспособностью к структурному мышлению. И вместе, и по отдельности, все они повторяют ошибки своих предков, их история – колесо, а поступки продиктованы стремлениями, которые не менялись тысячи лет. И сейчас, наблюдая, как третий намеренно устраивает за столом хаос, мы понимаем, что в этом ощущении нет изъяна. Вброс противоречивой информации – предсказуемая реакция седьмого – полемика-триггер для обозленной десятой – игра на страхе восьмой перед Системой – уход из столовой. Третий сделал все, чтобы отвлечь наше внимание от того, чего хотел на самом деле. «Брось, восьмая, – мысленно говорит он, и мы уже знаем, что за этими словами последует ложь. – Незачем так трястись. Что она, по-твоему, убивать нас будет? Это нерационально, а Ева рациональна до омерзения. Я думаю, мы для нее куда важнее, чем она нам это показывает. Иначе какой смысл всей этой возни с бывшими инди, если в Инкубаторе растут сотни – может, даже тысячи – готовых нейр?» Ум третьего достаточно дисциплинирован, чтобы скрыть от единиц настоящие мысли. В какой-то мере это вызывает уважение, но не удивляет: подобные инди встречаются в каждой второй системной дюжине. В их психопрофиле доминирует паранойяльный радикал; они собраны, упрямы и предприимчивы, быстро соображают и еще быстрее учатся, но при этом сильно подвержены НРЛ и малигнизации. И это касается не только третьего, но и десятой. Когда мы отключаем ее диагностический чип, единицы ненадолго приходят в возбуждение, а мы понимаем, что все это уже было. Инди не меняются. Их жизнь – предсказуемый цикл, где дежавю обращается жамевю, и все повторяется, чтобы забыться, а затем повторяется вновь. Двенадцатой ничего не грозит, ее страх – ингибитор, медленно подавляющий желание быть. Она боится, а значит, выживет – и первый выживет вместе с ней. Девятый не владеет собой: его синхро-индекс скачет, но скачки подобного рода всегда оканчиваются в нуле. Седьмой полон энтузиазма и уже размышляет о том, какое место займет в иерархии Системы, но он обречен. В Системе нет иерархии. Десятая мертва, шестая на грани, пятый сломается и это спасет его, четырнадцатая слаба, хоть и уверена в обратном, тринадцатый вскоре прекратит думать, четвертая – уже, одиннадцатый на верном пути, а диагностика второй фактически окончена. Но восьмая все еще под вопросом. Нам редко попадаются такие единицы. Они мечутся между «да» и «нет», они нестабильны, стохастичны и неподвластны прогнозу, при этом в них нет чего-то особенного – всего лишь инди, балансирующие на грани между величием и ничем. Подобные «маятники» сложны в диагностике, принцип «делай, что хочешь» для них не подходит, а преодоление внутренней неопределенности подчас укладывается в секунды. И тогда… «Спи вечно, инди», – говорим мы, глядя, как тело десятой сползает по стене, оставляя кривой багровый след. Нейра отвинчивает глушитель, убирает пистолет. Все повторяется. Все это уже когда-то было. Освободить коридор, замыть кровь, сжечь тело. И, конечно, решить, что делать с третьим. Никто из единиц не заметил, как он сунул в рукав форменной одежды витаминную капсулу, но мы заметили. Никто не понял, что весь первый этап он учился скрывать мысли, но мы поняли. И этого вполне достаточно, чтобы предсказать его шаги. Ему нужны тринадцать – теперь уже двенадцать – капсул и открытый шкаф для медикаментов. С последним проблем не будет: третий прекрасно знает, что в Инкубаторе нет ни замков, ни камер слежения – мы в них попросту не нуждаемся. А там уже: яд, если найдется, летальная доза лекарства, «препарат-11», которым мы усыпляем единиц, – разницы нет, инди вообще не особенно придирчивы, когда дело касается чужой смерти. И, наконец, час триумфа. Третий смеется над нами – единица, обыгравшая Систему! Инди, нашедший выход даже там, где выхода нет.

4

Сегодня за столом непривычно тихо, лишь на улице беснуется ветер, а о пластик пищевых контейнеров стучат ножи. Третьего больше нет – он так и не пришел на завтрак. Исчезли его обещания, его мысли, голос, исчез и он сам. От системной дюжины осталась всего десятка.

Я понимаю, что должна чувствовать боль или грусть (да хоть что-нибудь), но внутри пусто, а в голове бьется жуткое: «Ты следующая, восьмая, ты следующая, ты…» Я давлю эту мысль, гоню прочь, как и полагается правильной единице, но в итоге, конечно, начинаю плакать. Теперь это не редкость. Я просто сижу и роняю в пищевой контейнер слезы.

Я не хочу умирать.

Но и становиться Системой не хочу тоже.

И в этом нет ничего особенного, за это нельзя отправлять в мусоросжигатель, это просто… просто желание. Разве оно так важно? Третий был смутьяном, все это знали, но ведь я – не он. Я совсем на него не похожа! Ведь так? Ведь не могу же я, в самом деле, быть следующей?! Этого просто не может…

«Успокойся! – врывается в мои мысли голос третьего. – Успокойся, восьмая! Слышишь? Она тебя не получит! Клянусь чем угодно: не получит! Ты слы…»

Слезы сменяются беззвучным смехом.

Кажется, я схожу с ума.

«Да брось, – продолжает третий. – Не так уж все и плохо. Да и вообще, какая разница? Чего не изменить, того не изменить. Серьезно, перестань столько думать, восьмая. Лучше взгляни вон туда. Нет, не туда. Видишь горы? Приглядись хорошенько. Видишь? – Тогда он меня поцеловал. В губы. Короткое прикосновение, сухое и горячее. Я была в таком шоке, что не смогла даже разозлиться. – Поймал. Ладно уж тебе, сделай лицо попроще».

Зачем я это вспоминаю?! Почему сейчас?!

Что есть сил мотаю головой, хватаю вилку и нож. Нет, откладываю вилку и беру витаминную капсулу. Глотаю. Запиваю жижей из контейнера, начинаю нарезать концентрат. Отправляю в рот. Жую. Глотаю. По новой. Но мертвый голос третьего это, конечно, не останавливает:

«Я думаю, мы для нее куда важнее, чем она нам это показывает. Иначе какой смысл…»

– Замолчи, – говорю я и вздрагиваю: звук голоса в тишине раздается почти как выстрел. Девять пар глаз осуждающе смотрят на меня.

Тихо.

Опять. Кажется, всего несколько дней назад я думала, что буду этому рада, но теперь мне хочется говорить, говорить, говорить, хочется звуков, шума, криков…

«А знаешь почему, восьмая? – смеется третий. – Не догадываешься? Потому что ты сама еще не знаешь ни кто ты, ни чего хочешь. Ты тесто, у тебя нет формы. Заметила, как усердно Ева тебя изучает? Тебя единственную она предупредила насчет чисел и тебе же единственной показала печи. Она хочет посмотреть, как ты будешь реагировать, ясно? Ей нужно понять…»

Аппетит пропадает, и я откладываю вилку и нож. Прикусываю губу. Беру приборы снова. Сжимаю до боли в пальцах.

А за окном бушует настоящая снежная буря. Я слышу приглушенный вой ветра, рассматриваю завихрения снега, похожие на рваные, уродливые узоры, и меня они завораживают. Это белая мгла; в ней не видно ни леса, ни тем более гор – да что говорить, не видно даже припаркованную у Инкубатора технику. Дефектные ли это мысли? Должна ли правильная единица обращать внимание на погоду? Другие просто едят, никуда не смотрят. И я тоже пытаюсь, но глаза то и дело возвращаются к окну. А за ним бушует настоящая снежная буря. Я слышу приглушенный вой ветра, рассматриваю завихрения снега… Что со мной происходит?

Нейры у окна сегодня нет. И не только ее: я с прошлого вечера не видела вообще ни одной. Такое ощущение, что весь Инкубатор внезапно вымер. Пустые коридоры, пустая столовая, звенящая тишина и завывание ветра. Жутко. Будто что-то назревает. Я опять начинаю плакать.

Вторая с шумом отодвигает от себя контейнер и встает.

«Может, хватит уже? – говорит она. – Из-за тебя теперь всем тошно».

Другие согласны.

Я молча вытираю рукавом слезы и тоже встаю. Сперва не понимаю, что именно хочу сделать (а что вообще можно сделать?), но потом решаю просто уйти. Не знаю куда, не знаю зачем, деться мне некуда – да и наплевать. Но я не успеваю пройти и трех шагов, как из-за стола вдруг поднимаются все. Разом.

«Положи нож, восьмая».

Я растерянно смотрю вниз. Да, нож. Я его взяла? Не помню как. Случайно, разве не понимаете? Неумышленно… Но они не понимают, не хотят понимать. Будто я уже отключена, и меня отторгают, как злокачественный трансплантат. Изнутри вдруг поднимается упрямство, даже чуть разбавленное злостью, и я отвечаю:

– Нет. Не хочу.

«Система не обрадуется. Мы им скажем».

Я замираю.

Мы. Им.

Мы.

А как же тогда я?!

«Ты следующая, восьмая, ты следующая, ты…»

А мои ли это вообще мысли? Все эти слезы, весь этот страх, вся эта безумная мешанина чувств; что из этого на самом деле – мое? Я сжимаю кулаки. В висках стучит кровь. Вторая, глядя на меня, вдруг начинает пятиться. А потом и все. Потому что хорошие единицы должны пятиться, должны отступать, должны сидеть тихо и медленно забывать, что они вообще существуют. Я поднимаю нож и говорю:

– Да пошли вы!

А затем, пока не пропала решимость, хватаю себя за волосы и рассекаю кожу за ухом.

1

«Ты молодец, восьмая, – говорим мы, зашивая разрез. – Связь эмоциональных процессов – действительно сложный этап, но этап последний. Еще месяц – может, меньше – и все будет кончено. Потерпи. Нам просто нужно понять, дефектна ты или нет». Единица шмыгает носом: «И если да?» Мы молчим. А она больше не спрашивает. Бинтуем ей голову, вытираем с лица кровь, потом отпускаем. Перед уходом восьмая опять бросает взгляд на кувезы, отвращение в ее глазах сменяется трепетом, а затем и страхом, что ожидаемо: сердце Инкубатора еще никого не оставляло равнодушным. Один только вид будущих тел Системы лучше любых слов иллюстрирует уклад нового мира и место инди в нем. Это жестоко, это больно, но это и поучительно. Поэтому второй этап диагностики обычно начинается в инкубационном зале. Восьмая уходит. Через минуту дверь с шелестом отъезжает в сторону, и в помещение заглядывает девятый. Все повторяется. Это началось пятьдесят лет назад, с основания проекта EWA – Electronic Worldwide Attractor – побочного направления в разработке НКИ нового поколения. Проект финансировался большей частью военными и держался на четырнадцати нейроинженерах, ставших впоследствии первой системной дюжиной – своего рода морулой Системы. Это и сейчас мы. Не важно, что прежние тела уже не функционируют – одни нейры уходят, другие приходят им на смену, но мы остаемся нами, храня воспоминания и опыт всех. За свое недолгое существование EWA подарил миру технологию слияния, систему кортикальных чипов – axon-dendrite-system – и саму Систему, пусть комитет по нейроэтике и ликвидировал проект, когда выяснилось, что он вышел за стены лаборатории. Но к тому времени нас было уже не четырнадцать. Теперь остатки индивидуалистов прячутся по лесам и пещерам, рассеянные и пугливые, как дикие звери. Иногда играют в войну, выдумывают смешные планы, но мы давно перестали воспринимать это как что-либо значимое. Они вымирают, почти уже вымерли. И шанса воскреснуть у них не будет. К полудню мы загружаем на закрытую бортовую платформу грузовика три десятка контейнеров с новыми нейрами – пока еще младенцами, с недавно вживленными в мозг чипами, перевязанными головами и выбитыми штрихкодами на лбах. Им предстоит расти в Центрах развития по всему Сектору-4; расти, достигать возраста зрелых нейр, способных к замене уже стареющих или дефектных. К этому и сводятся циклы обновления – поддерживать Систему в состоянии здорового, функционального единства, лишенного недостатков инди. Омолодить, расширить, пополнить. Семь миллиардов нейр трудятся ради этого в общем порыве. И когда мы увозим очередную партию младенцев прочь от Инкубатора, нас охватывает удовлетворение. Пусть дел еще много, но мы действительно счастливы. Ближе к вечеру приезжает другой грузовик и с другим грузом. Внутри – четырнадцать единиц, недавних нейр, новая системная дюжина, в порядке очередности прибывшая на диагностику. Номера штрихкодов на их лбах уже дополнены постфиксами от -1 до -14, кортикальная система временно отключена, память возвращена к исходной. Завтра им будут вшиты диагностические чипы, – с ними вывод, склонна ли единица к дефективности, более точный – и начнется первый этап. Корпус F уже подготовлен. Пересечения между дюжинами исключены. Все учтено, продумано и исправно работает годами. Единицы выходят из грузовика и щурятся на ярком зимнем солнце. Мы их приветствуем. История инди – колесо. Она начинается там, где закончилась, и кончается так, чтобы начаться вновь. Это цикл обновления и цикл жизни, который уже не остановить.

5

Ветер хлещет по лицу, рвет с плеч взятую на выходе плащ-палатку. Ноги тонут в снегу. Перед глазами все смазано белым – не видно ни неба, ни леса, к которому я бежала, даже себя не видно. Кровь заливает ухо и шею, ползет под воротник, стынет на холоде. Я бегу.

Но зачем – не знаю.

Что это даст? Я вырезала чип… вырезала, вырезала, хотя никогда бы не поверила, что способна на такое. И если раньше у меня еще оставался крошечный шанс выжить, то теперь уже нет. На что я надеюсь? Что затеряюсь в лесу? Найду других инди? Убегу от Евы? Но это же невозможно. Невозможно, бессмысленно. Выхода нет, спасения нет, ничего больше не осталось. И так будет впредь, всегда, потому что Система вечна, а инди нет. И что я могу? Что – против такой мощи? Мне остается только бежать, бежать и не думать, просто бежать. Ева бы сказала: «В этом суть инди».

Из груди рвется сумасшедший смех, затем приходят слезы.

Кто-нибудь, помогите мне!

Ноги вдруг заплетаются, и я падаю, окуная и без того немые ладони в снег. По телу прокатывается волна жгучей ярости, обиды, жалости к себе, и я ору, долблю кулаками по земле…

Но встаю.

Бегу.

Куда я? Зачем? Разве есть в этом смы… Хватит! Прекрати! Я все делаю правильно! Третий как-то сказал: «Лучше ходить по кругу, чем стоять на месте». И разве он не прав? Разве это не так?! Я все делаю правильно! В первый и последний раз в жизни – правильно! Не стою на месте, двигаюсь, решаю, выбираю, беру ответственность. Я знаю, кто я, я не бесформенна, я не сдаюсь и не подстраиваюсь, я…

Падаю.

Налетевший вдруг шквал срывает с меня плащ. Я визжу:

– Нет! Пожалуйста! Нет!

Кое-как встаю, иду. Холодно. До боли холодно. Не чувствую уже ни ног, ни рук, ни лица, даже гнев стынет в груди. Иду за плащом. Где он? Его ведь не могло унести далеко? Ведь не могло же, да?

Несмотря на завывание ветра, Еву я сперва слышу – звук затворов ни с чем не спутаешь, а затем прямо из бури проступают фигуры. Нейры стоят неподвижно, держа в руках винтовки, обмотанные белыми камуфляжными лентами.

Знаю, что это глупо, но все же поднимаю перепачканный кровью нож, который так и не выпустила из рук. Я не сдамся. Не буду больше плакать и прятаться. Я… вздрагиваю от внезапного выстрела за спиной, нож выскальзывает из ладоней и исчезает в снегу. Машинально вскидываю руки, но тут же опускаю. Смеешься, да, Ева? Издеваешься надо мной? Играешь?! Глаза щиплет от обиды, а изнутри поднимается гнев – стремительно и почти бесконтрольно, как тогда в столовой. Меня вдруг ослепляют красные лучи лазерных прицелов.

– Ну давай, – говорю я, а затем кричу: – Давай! Стреляй!

Я кручусь на месте, рычу, сжав зубы, но выстрела все нет. Нейры молчат.

– Ну?! – ору я. – Чего ждешь?!

Голос срывается.

А с ним – так же внезапно, как и появился – срывается гнев. Нейры не двигаются, лишь красные лучи чуть дрожат, пронзая снежную пелену. Я пытаюсь сглотнуть комок в горле. Решимость слабеет, тает на ледяном ветру. Конечно, я хочу жить. Но становиться Системой… Я невольно представляю себя нейрой – безликим существом в белой форме и белом шлеме, молчаливым, равнодушным – и содрогаюсь. Я бы что-нибудь чувствовала? Помнила бы, что я – это я? Осталось бы у меня хоть…

– Ненавижу тебя, Ева! – кричу я зло, но выходит жалко. – Ненавижу!..

Договорить не могу, издаю лишь какой-то булькающий звук и падаю на колени. Снег на ощупь уже не холодный, я и сама как снег. Ничего не чувствую. Пусто. Ничего.

Пусто.

Я устала.

Ева опускает винтовки. Одна из нейр выходит вперед и приближается ко мне. Луч лазера движется по снегу размытой кровавой точкой.

– Пойдешь сама, восьмая? Или помочь?

Я поднимаю голову. Ну вот сейчас, сейчас меня наконец-то убьют. Правда? Или… что? Что она сказала? С трудом соображаю. С еще большим трудом отвечаю:

– Никуда я не пойду.

Но это, конечно же, ложь.

Нейра вдруг опускается передо мной на одно колено и протягивает руку. Белая перчатка покрыта хлопьями снега. В отражении шлема я вижу себя – куклу, брошенную у дороги, маленькую и беззащитную, одинокую. В голове что-то щелкает, но прежде чем я успеваю это осознать, разум убаюкивает будто бы шум далеких волн. А потом внутрь меня врываются миллионы голосов, миллионы мыслей, миллионы душ Евы.

– Пора возвращаться, – говорят они.

Я хочу спросить куда, но вопрос теряет смысл, растворяется среди потока образов и теплоты. Поток этот согревает меня, подхватывает и уносит в ничто.

Туда, где наше место.

Главное – в Космосе

Маркус Гарайс. Аносмия бригадира Боба

Проклятый вибробраслет экстренной связи бесцеремонно выдернул Боба из сна. Чудесного, яркого, с четкими картинками. В реальности Боб никогда не видел Марс так ясно даже в очках.

Он активировал слухап и сморщился. Полковник Круж не мог гордиться приятным голосом:

– Ты в Хофедпортене?

– Да, – сказал Боб и тут же пожалел об этом.

– Срочно к третьему грузовому шлюзу!

Конечно, приветствие не входило в привычки начальника смены.

– У меня отпуск не кончился!

Бесполезное уточнение, Боб ответил скорее по инерции и со зла, что так и не узнает теперь, чем кончился его поход к подножью Олимпа.

– Отставить! Быстро сюда!

– Так точно! Расчетное время пятнадцать минут.

Возле шлюза толпились его ребята, окружившие автоматический погрузчик с контейнером, помеченным рыжими буквами «МТФ». Круж возвышался над ними свирепой живой башней. Но даже не глядя, Боб узнал бы, где находится полковник – от того несло потом и сельдерейной отрыжкой. Бригада нюхарей мылась дважды в день особыми средствами, чтобы запах собственного тела не мешал им работать. К прочим это требование не относилось, а в условиях дефицита воды даже осуждалось.

Парни Боба облегченно выдохнули. Даже Круж смягчился:

– Хорошо. Твои щенки не могут разобраться с грузом, подключайся.

– То есть как это не могут? – тут уже Боб повысил голос и сдвинул белесые брови.

Он был не старше «щенков», но бригадирство словно прибавляло ему лет пять. Парни наперебой стали объяснять, что слишком сложный микс запахов, невозможно выделить все, наблюдается несколько вообще неизвестных.

Боб вздохнул и вынул заглушки из ноздрей. Бригада бесшумно освободила для него аромарадиус. Пять метров, согласно инструкции. «Четко и быстро, молодцы», – отметил про себя бригадир и осторожно втянул воздух над контейнером. Пару секунд ему пришлось настраиваться, а потом мешанина запахов стала сама собой сортироваться, как брикеты группового пайка в холодильнике. Упаковочный пластик категории «С», медная проволока, пористая дешевая бумага, апельсиновое масло… Тут Боб на мгновение замер и постарался задержать чудесное цитрусовое послевкусие, приятно ползущее сквозь носовые перегородки в центр мозга. Но следом напирали новые и новые составляющие. Тонкий кислый запах недавно спаянных металлических деталей скребся по слизистой носа, как иглоногий клоп – единственное сложное живое существо на Марсе, кроме человека. Внезапный еле различимый аромат корицы удивил лишь на миг. Мало ли что себе заказывают толстопузы из Марсианской Торговой Федерации.

Собственно, поэтому и нельзя было таможне распотрошить подозрительный контейнер. Да и вообще нельзя без специального ордера досматривать корабли, прибывающие к третьему грузовому шлюзу. Только по рапорту нюхарей. Если, разумеется, они сумеют обосновать. А они растерялись, напрягли Кружа, и он выдернул Боба из приятного ничегонеделания. Боб коротко вздохнул через рот, чтобы не сбиваться, и продолжил анализ. Парни оказались правы. Три составляющие никак не бились. Боб усиленно гонял вдыхаемое от ноздрей до увеличенных обонятельных луковиц, но не мог найти аналога. Апельсиновое масло мягко, но настойчиво напоминало о себе, затаптывая запах простого мыла. Стоп!

Боб выпрямился:

– Прошу разрешения на вскрытие контейнера!

Круж не шелохнулся, но его запах резко усилился, так, что вся бригада поморщилась:

– Основание?

– Предполагаю тротил.

Аромарадиус расширился до десяти метров, и Боб усмехнулся. Правда, «щенки» еще боятся. Бомбы пахнут иначе. Здесь скорее всего просто незаконная перевозка взрывчатых веществ. Конфискация, штраф, принудительные работы. Но кто этот идиот, что открыто перевозит тротил?

Круж долго и нудно согласовывал разрешение по служебному каналу и наконец махнул Бобу:

– Давай!

Во время вскрытия Боб не мог отделаться от сравнения контейнера с кочаном капусты. Слой за слоем падал пластик, запах апельсина и мыла становился все сильнее, а упаковка никак не заканчивалась. Под пластиком класса С оказалась обычная упаковочная пленка с пузырьками, древняя, как первые воздушные фильтры колонии и вечная, как космос. Боб усмехнулся. Они в детском доме любили играть с такой пленкой. Кто лопнет последний целый пузырек, тот раздает щелбаны участникам. Пузырьки под пальцами были призывно-упругими, и Боб не сдержался, лопнул один из них.

В следующий момент он с воплем опрокинулся на спину. Ноздри горели, глаза чуть не вылезли из орбит, а под переносицей в голове словно вращали раскаленный нож, безбожно кромсая мозги. Последнее, что Боб увидел, были силуэты его парней на границе аромарадиуса, спешно напяливающих респираторы. Ни один не кинулся к нему. Ни один.

* * *

Серый потолок не помнил уже своего первоначального цвета, но пятна и потеки различил даже Боб. Значит, в реальности все еще хуже. Он не сразу сообразил, что лежит на больничной кушетке. В госпиталях обычно мощно пахнет лекарствами, кровью и гноем даже сквозь заглушки, а тут стерильно все. Как им это удалось?

Он повернулся и увидел дремлющего на стуле санитара.

– Эй!

Санитар подпрыгнул, будто в палату влетела граната.

– Прости, – прошептал Боб. – Давно я тут?

– Со вчера. Сейчас доктор придет. Как вы себя чувствуете?

Тут санитар наклонился за упавшей салфеткой и из кармана у него выскользнула надкушенная чесночная галета. Без ноздревых затычек нюхать эту гадость было невозможно, и Боб сморщился, ожидая аромаудара в нос. Но ничего не случилось. Санитар отряхнул галету и смущенно убрал в карман. Галета не воняла. Лекарства не пахли. Самый чувствительный на планете нос просто гонял выхолощенный, пустой воздух в легкие. Боб схватил санитара за несвежий рукав:

– Погоди! Почему твоя галета не воняет?

– Сейчас придет доктор, – не глядя в глаза Бобу, повторил санитар и выскочил из палаты.

Врача Боб узнал, хоть и редко бывал в госпитале. Когда-то давно этот жилистый мужик, больше похожий на слесаря, учился у доктора Шадда и помогал тому лечить приютских обормотов. Дети не желали лечиться, старшие даже осмеливались бить врача за уколы. Доктор Рикс сделал вид, что улыбается:

– Привет, Боб!

– Привет, док. Что с моим носом?

– Аромаудар. Очень мощный.

– И когда вы меня почините?

Рикс вздохнул и сел на кровать, бесцеремонно отодвинув ногу Боба. Точно так же, как в детдоме вечерами садился к одному из пацанов и громко, на всю комнату рассказывал чудесную историю про освоение Марса. Только на этот раз он был краток:

– Никогда. Производные тиофенола вызывают неприятные ощущения даже у синусистов-хроников, а ты знаешь, их обоняние почти нулевое. Для твоего носа все кончено, Боб. Нечего чинить. Мне жаль.

– Но как я вернусь в бригаду?

– Никак. Я выписал инвалидное удостоверение. Тебе положена пенсия, потому что все произошло во время службы. Если хочешь, останься еще на сутки, отлежись.

Боб вскочил так резко, что доктор Рикс чуть не упал.

– Ну уж нет! Я в норме, и нюх вернется, просто это не ваш профиль, вы детей лечите!

Рикс пожал плечами.

– Ты можешь обратиться к другому врачу. Но сначала советую сходить в канцелярию и оформить пенсию. Не откладывай, ваше начальство очень не любит содержать ветеранов. Удачи!

Доктор несильно хлопнул Боба по плечу и вышел, оставив дверь открытой. Боб потянул носом – сквозняк из коридора был безнадежно пустым.

* * *

Полковник Круж принял Боба в своем кабинете – небольшой комнатушке с пустыми стенами и косыми башнями ящиков с конфискатом. Раньше Бобу тут пахло табаком, синтетическим кофе и мужским потом, теперь ничем. Круж выслушал его равнодушно, вертя в руках выписку из госпиталя. Потом откинулся на спинку кресла:

– А сюда зачем пришел?

– Мне нужно подтверждение, что я получил аромаудар на службе. В канцелярии заявляют, что я в отпуске, а в таких случаях пенсия не начисляется.

– Ну… – Полковник пожал плечами. – Значит, не начисляется.

Боб опешил, не веря в происходящее:

– Но ведь это вы меня вызвали!

– Ты не поставил в известность канцелярию. – Полковник скучающим взглядом обвел потолок.

– Вы сказали – бегом!

– Я не обязан думать за тебя. – Лиловые глаза наконец уставились на Боба. – Свободен.

– Я ценный специалист!

– Уже нет.

Боб хотел еще что-то сказать, но Круж достал сигару и развернул огромное кресло спинкой к двери, показывая, что разговору конец. Боб стоял и смотрел на голубоватый сигарный дымок. По привычке принюхался в попытке определить, какого урожая табак, и поперхнулся пресным воздухом. А потом одним движением перемахнул через стол и вцепился в седеющую шевелюру полковника:

– Ах ты, канцелярская крыса!

Полковник заорал, вбежала охрана, но Боб раздавал тумаки направо и налево, пока в бок ему не разрядился электроган и мир не захлебнулся в черной жиже.

* * *

Он лежал на склизком бетоне, пока не остановилась карусель в голове, потом встал на четвереньки, сплюнув кровавой слюной.

– Хорошо тебя отделали, друг!

Боб вздрогнул и попытался рассмотреть говорившего сквозь треснувшие очки. Это удалось не сразу, левая линза покрылась паутинкой глубоких трещин, и ему пришлось сильно напрячься. На нарах сидел землянин. Упитанный, смуглый и совершенно не расстроенный тем, что вокруг него решетки. Одет он был в потертый пилотский комбинезон с эмблемой вольных перевозчиков.

Боб промычал, не в состоянии шевелить разбитыми губами, и сел, опершись о стену. Пилот достал из кармана пачку салфеток-реабилитантов и протянул Бобу. Боб не отреагировал. Тогда пилот сел рядом на корточки и разорвал упаковку:

– Давай, обработайся сам, ты же не красотка, попавшая в беду, чтоб я тебе личико ремонтировал.

Боб взял салфетку и, шипя сквозь стиснутые зубы, промокнул ссадины на лице. Реабилитант покрыл их желтоватой пеной и быстро испарился. Вторая салфетка ушла на разбитые кулаки.

– Ну вот, теперь тебя можно разглядеть, – удовлетворенно кивнул пилот. – Я – Саладин.

– Боб.

– Так за что тебя упекли сюда свои же, а, Боб? Почему не на гауптвахту? И где знаки отличия на твоей форме? Вдруг я не по чину обращаюсь, – весело сыпал вопросами Саладин.

Только сейчас Боб заметил, что с его комбинезона содрана эмблема нюхарей и бригадирские нашивки.

– Роберт Хоуп двенадцатый, бригадир второго отделения отряда аромаконтроля таможенной службы космопорта, – привычно отчеканил он, а потом добавил чуть тише: – Бывший.

– Нюхарь? Ха, вот так дела! – Саладин хлопнул себя по ляжкам. – Никогда с вашими не разговаривал. Скажи, друг, а правда, что вам в детстве отключили все чувства кроме нюха? То есть ты плохо видишь и слышишь?

– Правда.

– И твои родители позволили такое?

– Я приютский.

– Ясно… и как ты живешь так… ущербно?

– Нормально жил. До сих пор.

– Да… Создатель придумал собак, но человеку их оказалось недостаточно… – Саладин почесал курчавую голову, а потом вдруг прищурился и продолжил уже не так доброжелательно: – Эй, не из-за тебя ли я тут сижу?

– Понятия не имею, – буркнул Боб.

– Какой-то урод из ваших заподозрил тротил в нашем грузе, добился вскрытия и активизировал защиту от воров. Вонь была на весь космопорт, а меня на всякий случай закрыли, потому что нюхари, видишь ли, не ошибаются. Тем более бригадиры. А, что скажешь?

– Не хрен было мутить с маскировкой. – Боб не смотрел на Саладина.

– Ну не гад, а? – подскочил тот. – Из-за тебя мне заплатят меньше! Развели мутантов, а обучить не могут.

– Я не мутант.

– Ага, а я родился на Меркурии.

– На Меркурии нет жизни.

– Дебил, – отрезал Саладин и вернулся на нары.

Боб закрыл глаза и попытался сосредоточиться, но сознание плыло, как дым от сигары Кружа. Привыкнув жить в море запахов, Боб то и дело ловил себя на панике – пустой воздух казался мертвым, вот-вот задохнешься. Оказалось, что лучший нюхарь Марса не может занять себя в изоляции. Обычно в подобных случаях он просто сортировал окружающие запахи, ранжировал в своем личном списке предпочтений, сравнивал и гадал о природе того или иного аромата. Теперь ему было нечем занять мозг и это грозило сумасшествием. Впрочем, сойти с ума он не успеет. Бесполезных людей на Марсе не держат. Скорее всего, после суда его утилизируют, чтобы не тратил воздух и воду.

– Так почему ты здесь? – Саладину было слишком скучно, чтобы долго молчать в праведном гневе.

– Полковнику в морду дал.

– О как! Это уже интересно. А за что?

Не успел Боб опомниться, как выложил участливому чужаку всю свою историю с момента выпуска из приюта и до удара электроганом в кабинете Кружа. Всего-то три года, а казалось, уже полжизни прошло!

– Да уж. Печаль. Значит, быть тебе удобрением для деликатесной марсианской картошки?

Боб ничего не ответил.

– А что твои сослуживцы не вступились?

– Нюхарей в Хофедпортене два десятка, а вакансия бригадира одна. На мое место бешеный конкурс.

– Много платят? – Интерес в голосе Саладина приобрел практичный оттенок.

– Нас обеспечивают всем необходимым, а в городе пользуемся кредитными кодами. Меня вычеркнули из системы, а судьи всегда на стороне офицеров. Даже если меня выпустят, работы в городе не видать. Так что… картошка тоже нужная штука.

– Дьявол, все никак не привыкну к вашим диким обычаям. Мне жаль.

– Да ладно, – Боб вздохнул. – Не один сижу и то хорошо. А ты вообще кто?

Саладин приосанился и указал на свое правое плечо. Светоотражающий восьмигранник, очерченный вокруг силуэта допотопного орбитального грузовика, говорил всем и каждому, что владелец комбинезона принадлежит к самому большому профсоюзу перевозчиков.

– Я лучший пилот в системе, а моя «Святая Фатима» – наибыстрейший грузовой катер, когда-либо построенный на Земле!

Он расправил плечи и посмотрел куда-то вверх, сквозь заплесневелые потолочные панели. Потом хотел еще что-то прибавить к хвалебной речи, но громыхнула дверь и зычный голос прервал его на полуслове:

– Землянин, на выход, за тебя внесли залог!

Саладин сник и виновато посмотрел на Боба:

– Мне правда жаль, бригадир! Я оставлю тебе салфетки и вот еще что… – Он быстро вытащил плоскую фляжку и засунул под нары. – Бывай.

Когда Боб остался один, он в три глотка осушил фляжку с таким же восьмигранником, как на рукаве землянина. Судя по вкусу, это был синтетический ром. Но после потери нюха Боб уже не был так уверен в своих чувствах, купированных в раннем детстве. В голове зашумело, и вот уже плыл он по несуществующим марсианским каналам, прекрасно понимая, что это сон, но такой приятный, что лучше бы уже не просыпаться.

Он слышал сквозь сон, как в камеру бросили термопакет с пайком, но даже не пошевелился, хотя в последний раз ел почти два дня назад. Но через некоторое время очнулся от чувства, что не один.

На противоположных нарах, там, где днем разглагольствовал Саладин, сидел худой высокий человек. Бобу пришлось несколько раз протереть треснувшие очки, прежде чем он убедился, что убогое зрение его не обманывает.

– Док?

– Здравствуй, мальчик мой.

– Вас-то за что?

Старческий смешок рассыпался по камере мелкими гвоздями. Доктор Шадд встал, хрустнув всеми суставами:

– Не за что, а за кем. Подъем.

Боб сунул в карман пустую фляжку Саладина и через мгновение вытянулся возле двери. Никого и никогда он так не слушался, как этого старика, заменившего когда-то сиротам колонии и отца, и мать, и господа бога.

Только когда охранник апатично закрыл за ними облезлую дверь, Боб задал вопрос:

– Как вам удалось меня вытащить?

– Легко. – Доктор Шадд спрятал руки в карманы и ссутулился, он всегда мерз на улице. – Рикс рассказал о твоей беде, и мне удалось уговорить полковника Кружа отозвать обвинение, ведь и его я помню мальчиком. Эх… он оказался слишком слаб, чтобы сопротивляться яду власти.

– То есть меня восстановят?

– Нет, настолько добрым Круж никогда не был. Максимум, на что ты можешь рассчитывать, – место уборщика в моей больнице и половинный паек. Но это несравненно лучше, чем утилизация.

Боба передернуло. Он вспомнил грязь и вонь городской больницы, которой вечно не хватало ресурсов. Единственным плюсом было место. У самого купола, где не нужно забираться на крыши, чтобы увидеть горизонт и поверхность Марса. Красно-терракотовый вечерний пейзаж был удивительным, хоть Боб и не мог различить ничего дальше десяти метров. Зато мог вообразить то, что сотни раз видел на фотографиях.

Впервые с момента вызова к третьему шлюзу Боб улыбнулся. День закончился чудесно, а в мысли стучалось предположение, что жизнь хоть и круто изменилась, зато в лучшую сторону.

А наутро стало ясно – запас чудес у Марса исчерпан. Боб не сразу понял, что его полпайка – это часть доли доктора Шадда. Никто не собирался прощать бывшего бригадира, его просто отпустили на отсроченную смерть. Доктор может предоставить крышу, воздух и немного воды, но при таком питании они оба быстро протянут ноги.

Впрочем, когда Боб принялся за работу, он понял, что плотный вкусный завтрак уборщикам противопоказан, иначе еще и за собой придется полы протирать. Это было дикое и странное ощущение – находиться в эпицентре вони, видеть ее источники, знать историю ее происхождения и вообще не бояться аромаударов. На больных он не смотрел вообще. Было жалко и противно видеть культи, сочащиеся сукровицей через скудные перевязки или черные язвы, кое-как намазанные вонючим линиментом. Раньше Боб мог четко разделять запах ран разных степеней нагноения, а теперь… он осклабился, в сотый раз за день пытаясь уговорить свой мозг, что картинка, к которой прилагается ужасающая вонь, теперь просто картинка. Пустая и мертвая. Боб продолжил с остервенением елозить половой щеткой, беззастенчиво задевая больных, не успевших убраться с пути его уборки.

Доктора Шадда он встретил только вечером. Марс прощался с солнцем, и мир за куполом приобретал особую предзакатную сочность. Боб замер, пытаясь вдохнуть пейзаж, узнать, чем он пахнет, и уже был готов опять грязно выругаться на судьбу, но его окликнул доктор Шадд. Пришло время ужина. Они снова делили паек, сидя в микроскопическом кабинете, где теперь для Боба был положен матрас на пол. Пока Боб ел свою половину, старый врач долго звенел чем-то в шкафу и наконец достал колбу с жидкостью, похожей на сильно разбавленное соевое молоко. Выпил из горлышка, сморщился так, что лицо его на секунду стало совсем чужим. Никогда прежде Боб не видел, чтобы доктор Шадд пил плохо очищенный самогон. А в том, что это та сивуха, вонь которой он раньше мог унюхать за километр, Боб не сомневался. Он не выдержал:

– Док, зачем вы меня вытащили? Я вас объедаю теперь!

– Роберт, прекрати. Я не мог тебя бросить, – ободряющая улыбка выглядела жалко, – к тому же я виноват перед тобой.

– Что вы несете, док? – Боб перестал жевать и так сидел с набитым ртом, словно следующий его глоток полностью зависел от слов доктора.

– Ну… если бы не мои эксперименты…

– Ай. Бросьте. До недавнего времени мне нравилось, как я живу. Круж мне завидовал. И не только он.

– Ты не знал другой жизни. С чем тебе сравнивать?

– Док, не надо о том, чего не случилось. Вы мне помогали в приюте. Вы спасли меня сейчас. Дайте немного времени и обязательно отдам свой долг. А пока я могу только драить грязные полы, но клянусь делать это хорошо!

– Ты всегда был обязательным и исполнительным, Роберт. Как видишь, не всегда это помогает. Но ты прав. Венера Юпитера мудренее.

Боб усмехнулся, у дока на все случаи жизни имелись какие-то диковинные приговорки, больше никто из Хофедпортена так не выражался. Совет был хорош. Сон сейчас казался единственно разумным решением.

* * *

– Таможня?

Боб перестал тереть пол и замер. Слухап прилично искажал звуки, но голос он узнал. За спиной стоял недавний знакомый из тюрьмы и скалился так, что даже плохие линзы позволяли видеть улыбку на смуглом лице. Землянин подошел ближе:

– Живой таки?

– Живой, – буркнул Боб, не понимая, как себя вести. Удивительно, но он был рад Саладину. – Тебя как сюда занесло?

– Небольшое дело, – Саладин сделал неопределенный жест рукой. – Но ты-то как выбрался?

– Доктор помог, мы знакомы.

– А я всегда говорил, что друзья нужнее денег! Чем занимаешься?

Боб приподнял над лужей чавкнувшую швабру и не сказал ни слова.

– А, ну да. Хочешь выпить?

– Не думаю. У меня работа.

– Не самая лучшая работа для лучшего нюхаря таможни, а? – подмигнул Саладин.

Боб молча продолжал оттирать вечное пятно на полу.

– Не обижайся, друг! – Саладин зашел с другого бока. – У меня есть о чем поговорить за выпивкой. Когда заканчиваешь?

– В конце коридора.

– Отлично, жду снаружи. Там у вас за углом есть скамейка с видом на купол и чудный пейзаж. Если не оглядываться на помойку, то роскошное место.

Саладин вышел, насвистывая. Боб сердито размазал лужу и к концу коридора твердо решил сразу уйти в кладовку, но ноги сами понесли его наружу.

Землянин сидел, вытянув ноги в добротных военных ботинках, и наслаждался терракотовыми скалами за стеклом купола. В руке у него была точно такая же фляжка, как та, что он оставил в тюрьме несколько дней назад. Он молча протянул ее Бобу, не дожидаясь, пока тот сядет рядом.

На этот раз пойло оказалось значительно лучше, не нужно было нюха, чтобы понять это. Пряное тепло мгновенно согрело Боба изнутри и легко качнуло мысли.

– Земной ром, настоящий. Стоит как твой годовой паек.

– Контрабанда. – Боб не спрашивал, он утверждал. Слишком знаком он был с путями, которыми земная выпивка попадает на Марс.

– Нет, для личного пользования перевозчика, строго оговоренный объем. От сердца отрываю. Но для тебя не жалко.

– С чего это?

– Ты умный человек, таможня. Твой ум и опыт недавно выкинули в мусорку. Но он нужен другой стороне. Где его будут ценить и достойно оплачивать.

Боб резко протянул фляжку Саладину, встал и направился к двери.

– Эй, не горячись, послушай сначала!

– Вали на свою Землю, я не продаюсь, – огрызнулся Боб через плечо.

– Да… а ведь из вас правда сделали собак, ты хоть сам это понимаешь? Вас бьют, вышвыривают, а вы все равно готовы служить…

Прежде чем Боб захлопнул дверь, за ним успели протиснуться последние слова Саладина:

– Я здесь еще три дня! Найдешь меня в «Гравиаторе»! Жду!

До глубокого вечера Боб старался забыть вкус земного рома. Он не был алкоголиком, и не хотел новой порции чудесной выпивки. Но именно этот вкус вызывал в памяти гадкое предложение. Боб презирал марсиан, помогающих преступникам, и всегда радовался очередному разоблачению контрабандистов. От самой мысли, что ему предлагали стать предателем, скрипели зубы. Доктор Шадд за убогим ужином заметил неладное, но по-своему понял смятение Боба:

– Роберт, я понимаю твое состояние. Так долго продолжаться не может. Тебе нужна нормальная работа.

– Угу, только я никому не нужен такой.

– Да, твои возможности сильно ограничены. Но есть одна мысль…

Боб поднял глаза, но ничего не сказал. Доктор прокашлялся и продолжил:

– Мысль авантюрная, но нам терять нечего. Правда, и реализовать задуманное пока не на что.

– Вы о чем?

– Соматическая редактура.

– Это что-то из генетики?

– Да, генная терапия. Нечто вроде того, что мы сделали с вами в детстве, но обратное.

– А так можно? – Боб забыл про еду.

– В теории. Понимаешь, на старте проекта нам выделяли средства, а сейчас исследования заморожены. Земле все равно, а местной администрации хватает тех тридцати человек, что выпустились вместе с тобой.

– Вы к чему клоните?

– Если я найду нужные реактивы и оборудование, то мы разбудим твои спящие гены. Вернее, постараемся их разбудить. В случае успеха ты получишь обратно полноценное зрение и слух.

– А нюх?

– Аносмию не победить. Твои обонятельные луковицы уничтожены безвозвратно. Но поверь, без обоняния жить и работать вполне можно, если остальные чувства на месте.

– Я могу вам помочь?

– Пока нет, мой мальчик. Денег ты не найдешь. Но твое согласие на эксперимент уже неоценимая помощь. Ведь ты согласен?

– Как я могу отказаться?

– Ну… последствия разные. Самое нехорошее и плохо прогнозируемое – это рак.

Боб нахмурился. На Земле с раком научились разбираться, но для тех, кто выбирается из-под защиты метрополии, дела обстояли хуже. Искусственное магнитное поле и особый материал куполов марсианских колоний лишь отчасти защищали от радиации. Поэтому у рака на Марсе было где разгуляться. Он принимал причудливые формы, неизвестные на Земле, был агрессивнее и скоротечнее. И все же возможная болезнь не так пугала, как голодная смерть.

– Док, я с вами до конца.

* * *

Спал Боб великолепно. Он видел яркий сон, в котором к нему вернулось обоняние, но что еще удивительнее, он бегал по зеленой траве с собакой. Настоящей земной собакой. Она была рыжая, огромная, лохматая и очень сильно пахла.

То ли сон, то ли возможность вернуть купированные чувства подействовали, но Боб еще ни разу так легко не делал свою грязную работу. Закончив на час раньше обычного, он запер дверь кладовки и совсем уже было собрался пойти почитать что-нибудь из книг доктора, как в коридоре возникла фигура, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся Гиббсом, его сослуживцем. Чеканя шаг, таможенник шел мимо, не удостаивая вниманием грязного санитара.

– Гиббс? – не выдержал Боб.

Бледные глаза за толстыми линзами расширились, будто Гиббс увидел марсианского аборигена:

– Боб?

– Привет, – натянуто улыбнулся Боб, заметив на кителе бывшего соратника новенькие бригадирские нашивки.

– Ты что здесь делаешь? – Гиббс сморщил нос и чуть отстранился.

– Живу. А ты, стало быть, теперь на моем месте?

– На своем. Честно заслуженном!

– Ну-ну… а почему не Гор и не Алекс? У них с носами всяко лучше, чем у тебя. – Боб не мог поверить, что именно подхалим Гиббс занял важное место бригадира.

– Кроме нюха надо иметь еще и мозг. И осторожность. А то получается вот так, – он повел глазами.

– Как это так?

– Вонь и нищета. Ладно, мне некогда. Так и быть, я никому не расскажу, как ты опустился. Впрочем, о тебе не вспоминают, Боб Бесценный Нос. Меньше недели прошло. Вот твоя истинная ценность.

– Ты, удобрение, ты не представляешь через что я прошел! – вскинулся Боб.

– И не собираюсь. Из нас двоих удобрение – ты и смердишь соответственно! Ох, прости, – Гиббс растянул толстые губы в сочувствующей улыбке, – тебе ведь нечем это унюхать.

Боб был на полголовы ниже Гиббса, но шире в плечах, отчаянная злоба придала ему решимости. Двух ударов хватило бы для зарвавшегося нового бригадира, но Гиббс был прав насчет мозгов и осторожности. Он предвидел реакцию Боба и выхватил электроган:

– Только попробуй, мразь! Мне слова не скажут, если прикончу тебя прямо здесь!

Не поворачиваясь к Бобу спиной и не опуская оружия, Гиббс попятился к выходу и скрылся из виду. Боб разжал кулаки. По четыре кровавые бороздки на каждой ладони. Цена принятого решения.

Воды для мытья ему не полагалось, только антисептик. Ладони щипало, пока Боб приводил себя в относительный порядок. «Гравиатор» находился в самом центре купола, и попасть туда в грязной робе санитара-ассенизатора было невозможно. Да Боб и сам не хотел туда идти в своем новом статусе. Как ни редко он там бывал, персонал самого приличного бара при отеле для пилотов менялся еще реже, а знакомых встречать ему не хотелось. К счастью, доктор Шадд был на обходе. Боб вошел в кабинет, который никогда не закрывался и активировал городской коммуникатор:

– «Гравиатор»? У вас остановился землянин Саладин, передайте ему, что звонили из городского госпиталя, его анализы готовы.

* * *

Боб смотрел на закат. Пятый закат его новой жизни в больнице. Старая система вентиляции шумела так, что Боб не услышал, как подошел Саладин.

– Знаешь, это странно, но ваши больничные задворки могут похвалиться лучшим видом Марса из купола. – Землянин присел рядом и первым делом достал свою фляжку.

Бобу вдруг стало смешно:

– А что, на Земле все дела по-прежнему решают через выпивку?

– Нет. Просто я люблю это дело, а в космосе не пью. Вот и отрываюсь, пока можно. Но ведь тебе не это интересно?

– Что надо делать и сколько я получу?

– Вот! Это по-нашему! Могу спросить, кто заставил тебя передумать?

– Нет.

– Ну и ладно. Смотри, – Саладин подтянулся, – нужен весь твой опыт и советы как максимально защитить от вас, ну, от нюхарей то есть, груз, который не должен светиться. Платим по результату. Пять тысяч за первую пробную партию и еще десять авансом за все будущие консультации.

– Какой конкретно груз?

– Разный. От спиртного, – Саладин хихикнул и протянул фляжку Бобу, – до медикаментов, пластита и прочих вещей, которые не производятся на Марсе.

Боб сделал глоток и прислушался к себе. У предательства оказался вкус подгнившего картофеля. Лучший таможенник стоял у точки невозврата. Он был уверен, что легко уничтожит систему аромаконтроля, и пытался найти хоть что-то, ради чего стоит дать задний ход. Еще раз глотнул и понял, что не ради чего. Доктор Шадд будет хорошо питаться и сможет купить все необходимое для эксперимента, а судьбы остальных марсиан… это их собственные проблемы.

– Условие. Вплоть до прихода груза у нас с доком должно быть вдоволь еды. И док даст список оборудования, которое нам необходимо. Считай это авансом.

– Согласен. – Саладин протянул руку, и Боб пожал ее. Ладонь пилота была жесткая и горячая.

– Ты запомнишь или будешь записывать?

– Только на словах, никаких носителей информации.

Боб согласно кивнул и последним долгим глотком опустошил фляжку Саладина.

* * *

Саладин сдержал слово. Пока «Святая Фатима» легко глотала пространство между Марсом и Землей, доктор Шадд готовил лабораторию к эксперименту. На вопрос, откуда деньги, Боб не смог промолчать и выложил все начистоту. Они как раз заканчивали роскошный по меркам больницы ужин – настоящее картофельное пюре, сочные соевые котлеты, жаренные в настоящем жире, по две штуки каждому, и крошечный свежий огурец, нарезанный прозрачными кружочками. Не глядя в глаза доктору, Боб подробно рассказал все.

– Роберт, мои деяния не позволяют осуждать тебя. Я виноват перед всеми вами. Тридцать человек могли бы жить иначе, но редкий ученый устоит перед соблазном поиграть в бога. Я не смог. Мне казалось, что обеспечить колонию с недостатком ресурсов подобными служащими – гениальная идея. Ну не везти же было сюда настоящих собак, когда дешевле и проще вырастить измененных людей прямо на Марсе! А на деле, как видишь, любая стройная система рано или поздно ломается. И черт бы с ней, системой. Ломаются судьбы.

– Но вы сказали, можете кое-что исправить?

– Надеюсь. И благодарю тебя за твое… твой поступок.

– Вы хотели сказать «предательство»? – глухо уточнил Боб.

– Предательство безликой и бесчувственной государственной машины? После того, что с тобой сделали? Прекращай, Роберт! Давай закончим этот роскошный ужин на позитиве и как следует выспимся, нас ждет много работы.

И они выспались. И много работали, тайно переоборудуя маленькую лабораторию, куда не было входа никому из персонала. И когда до прибытия первой партии контрабанды, упакованной по советам Боба, оставался месяц, все было готово к началу эксперимента.

Доктор выдал Бобу море научной литературы, но большинство статей было написано слишком сложно. Боб запомнил только, что у любого человека есть депозитарий плодных генов, которые работали в зародыше, но потом стали не нужны, что все клетки тела – это потомки одной оплодотворенной яйцеклетки, и они хранят полный набор генов той самой первой клетки, которые можно восстановить, и что для внесения изменений в его гены нужно использовать вирус, который называется вектором. На этом он сдулся окончательно и упросил дока не истязать его мозги.

На следующее утро после первой инъекции вектора Боб долго лежал на своем матрасе и боялся открыть глаза. Вдруг не сработало, вдруг он по-прежнему увидит только ближайшие предметы и то расплывчато? Он медленно поднял веки, осмотрелся и вздохнул. Слюна стала кислой то ли от разочарования, то ли от реакции организма на вирус. Эта кислинка была единственным заметным изменением.

Доктор Шадд ежедневно брал у него анализы, увлеченно рассказывал, что в теории должно происходить с телом, как из стволовых клеток вырастут новые свежие нейроны и вот-вот слух и зрение заработают на полную мощность. Все разговоры сводились к установке «подождать еще», и через три недели Боб взорвался. Когда Шадд заглянул в каморку, удивляясь, почему до сих пор не моются полы, Боб лежал, завернувшись в протертый плед. Контейнеры для анализов валялись на полу, и доктор пробурчал себе под нос:

– Идиот малолетний.

– Я не идиот, – раздалось из недр скомканного пледа.

Доктор Щадд застыл. Слуховой аппарат Боба лежал на столе, и бывший бригадир точно не мог услышать низкочастотного бурчания.

– Если не идиот, то найди свой слухап, – не повышая голоса, сказал Шадд.

– Чего его искать, он… эй… как это… Да! Да-а-а-а-а! – заорал Боб и скатился с матраса:

– Док, скажите еще раз, что я идиот, только отвернитесь. И тихо так, как я никогда бы не разобрал без слухапа.

Доктор с улыбкой отвернулся:

– Фома неверующий.

– Кто этот Фома? – захлебываясь от восторга, спросил Боб.

– Один персонаж из легенд наших земных предков. Он тоже никому не верил, даже богу.

– Док, да кому он нужен, ваш бог, когда вы сами уже такое делаете!

Восстановление слуха и зрения бодро пошло в гору. Очки и слухап были забыты, Боб стал внимательнее к миру и с непривычным удовольствием оттирал микроскопические пятнышки на больничной мебели. Он замечал бледные прыщи на лицах, стриженые ногти и выпавшие волосы на полу, но они не казались ему чем-то неприятным, наоборот. Тонкие штрихи обогащали картину, которую он раньше видел только в контурах. Боб осознал, что не страдает от отсутствия запахов, ему просто не до того, надо теперь сортировать тысячи звуков и образов. Но его не отпускала мысль о собаке и зеленой траве. Так ли они на самом деле пахнут, как ему приснилось?

* * *

Новость об успехе первой партии контрабанды прилетела в больницу раньше, чем Саладин принес полагающиеся деньги. Неизвестные подорвали запасной регенератор воздуха в складском районе купола. Люди не пострадали, расследование показало следы взрывчатки, которая не производится на Марсе, а все ее правительственные резервы остались нетронутыми. В ожидании заявления от террористов руководство космопорта разжаловало Гиббса, в чью смену прибыл опасный груз. Когда недруга настигла расплата, Боб понял, что осознание свершившегося правосудия пьянит хлеще земного рома. Он не хотел думать о том, что могли погибнуть невинные, все закончилось хорошо и Гиббс получил по заслугам. И когда Саладин наконец явился, Боб был искренне рад ему.

Они сидели на той самой лавочке на задворках и любовались Марсом. Боб не мог насмотреться на скалистые изломы горизонта. Как человек, долго голодавший, но не озверевший от голода, он смаковал каждое новое впечатление, как маленькие кусочки изысканной пищи. Так, наверное, люди на Земле ходят в музеи, про которые рассказывал доктор Шадд. Просто смотреть и наслаждаться.

Саладин, едва узнав, что к Бобу вернулись чувства, стал обдумывать возможные выгоды и даже предложил свести доктора кое с кем из «полезных людей», но Шадд отказался. Его словно выключили после успеха с чувствами Боба. Так бывает, когда человек, завершив важное дело, вдруг угасает. Доктор Шадд стал хуже есть и совсем не интересовался лабораторией. Он мог часами смотреть в одну точку и устало улыбаться. Только сейчас Боб задумался, что его единственный близкий человек безнадежно стар.

– Док, а сколько вам лет? – спросил Боб, когда занес старику кружку земного кофе, подарок Саладина.

– Много, Роберт. Удивительно, что ты спросил. Я как раз думал об этом. Полагаю, мне недолго осталось. Сил нет. И знаешь, я счастлив, что успел тебе помочь.

– Э, нет! Так не пойдет! Что я тут без вас буду делать?

– Я тебе уже не нужен. Отсутствие обоняния не помешает найти дело по душе. Кроме того, у тебя появился приятель со связями, – Шадд усмехнулся, – и впереди долгая захватывающая жизнь. Поборником морали я никогда не был, так что мое тебе благословение, мальчик.

– Саладин говорит, на наших сейчас весь космопорт косо смотрит, слухи идут, что таможню скоро реформируют. – Боб постарался сменить тему.

– Тебе жаль ребят?

– Не больше, чем они меня пожалели. Нюх-то при них остался, не пропадут.

– Да… другие вы. Но, может, так и надо… – Доктор вдохнул кофейный аромат и прикрыл глаза.

Через день доктор Шадд умер во сне, и это было милосердно. Он не узнал, что благодаря помощи Боба исчез с лица Марса вместе с двухтысячным населением город-завод Хейестебак, крупнейший и единственный независимый разработчик ниобия, и теперь вся добыча необходимого металла сосредоточилась в руках МТФ. Так же не без советов бывшего бригадира контрабандисты успели кроме взрывчатки, медикаментов и дико дорогих специй с галлюциногенным эффектом провезти оборудование и посевной материал для гидропонных мини-ферм, отчего рухнула госмонополия на выращивание картофеля. Нюхарей, пропустивших все это богатство, с позором выставили вон без средств к существованию, а полковника Кружа отдали под суд. Таможенники космопорта озверели и потрошили теперь весь груз без оглядки на статус. Это повлекло за собой напряженные отношения в верхах и ряд увольнений. Колония трещала по швам и не было какой-то одной силы, способной придать расширению хаоса нужный вектор.

Саладин со всем чутьем, свойственным подобным людям, собрался временно прекратить грузоперевозки на Марс и предложил Бобу место в «Святой Фатиме». Разумеется, не бесплатно. Ценой билета на Землю были научные дневники доктора Шадда. Бывшего бригадира отряда аромаконтроля Роберта Хоупа ничто больше не держало в куполе Хофедпортена, где он потерял нюх, а вместе с нюхом и чувство собственной исключительности. Он согласился. Жизнь в аромаблокаде кажется вполне сносной, когда ты чувствуешь мир всем телом.

Боб не успел обсудить с доктором Шаддом новые странные ощущения и только позже понял, что помимо острого зрения и слуха к нему вернулись совсем уж забытые в процессе эволюции, а то и не используемые видом homo эхолокация и способность распознать теплокровное существо даже сквозь стену. Вирусы-векторы что-то не то встроили в гены Боба, но он был за это на них не в обиде. Саладин называл его суперменом и обещал на Земле сразу же познакомить с «полезными людьми». Боб не сопротивлялся активности приятеля, но точно знал, кого он хочет увидеть на Земле первым делом. Настоящую живую собаку.

Ирина Ростова. Критерий нормальности

T 22:17 Блок 17

– А не засунуть ли им это «совершенно секретно» в означенное место, сэр? При всем уважении, конечно, – вежливо ответил коммандер Грей, деликатно заменяя острые пики своих привычных оборотов на более социально приемлемые альтернативы, на случай, если запись будут прослушивать. Без сомнения, непосредственный начальник поймет и простит пару непечатных, а вот комиссия, если будет какой-нибудь разбор по служебной этике, пропишет за «задницу» куда сильней, чем за все остальное.

– Сам туда засунь свои возражения, – устало посоветовал ему начсектора после неизбежной паузы межпространственной связи. – Я все понимаю, и доклады твои я читал, и видео ваши смотрел. Мы с тобой все обсудили, но в сухом остатке – только то, что у вас там творится неведомая херня. Она, может, затрагивает секретные разработки, а, может, и не затрагивает, это не важно. Ваше дело – продержаться, пока наверху не разберутся, чем вам можно помочь или нельзя, и дождаться, пока пришлют помощь.

– Или не пришлют.

– У тебя есть задание, Грей. Никто не требует, чтобы ты сам разобрался с тем, что у тебя там происходит, но продержаться вы обязаны. Сохранить максимум людей, а если не выйдет, то гарантировать, что база и вооружение не попадут в неправильные руки. Никто до сих пор не уверен, что это диверсия, а не случайная флуктуация какого-нибудь местного периода цветения.

Грей не выказал эмоций – только сыграл короткий ритм на столе пальцами бионической руки – от них звук получался четче и звонче.

– Я тоже не хочу такого исхода, поверь уж, – проворчал шеф. – Но, если выбора не будет – да.

– Понятно, – коротко ответил Грей. – С учетом скорости обсуждений и согласований, которая, по традиции, куда меньше скорости переброски боевых частей, эта долбаная планета будет нашей могилой.

– Технологии меняются, а люди остаются прежними.

– Прикажи…те выбить это на моем кенотафе, – фыркнул коммандер. – Грей закончил.

И отключил связь, не дожидаясь, пока придет ответный сигнал.

Ругань руганью, но миссия, которая должна была быть простой и рутинной, стремительно превращалась во что-то совершенно ненормальное. Причем настолько незаметно и аккуратно, что Грею до сих пор казалось, что они все находятся в альтернативной реальности, и рано или поздно проснутся.

Решительно поднявшись, Грей пнул кресло в коротком припадке бессильной ярости и сосредоточился на текущих делах. Лаборатория, медблок, изолятор и архив, именно в такой последовательности, – и хотелось бы знать, кому вообще теперь можно тут доверять, и на какой логической основе базировать свое доверие. И вообще – нормален ли он сам или ему тоже просто почудилось, что он разговаривал с начальством?

T 22:22 Сектор 10

И еще – нормален ли его собственный солдат, который, стоило Грею выйти из дверей переговорной, отлип от стены и последовал за ним прогулочным шагом?

– Какого хрена? – поинтересовался Грей, резко разворачиваясь и наставляя парализатор на преследователя. – Я приказ отдавал за мной ходить?

…и где тот критерий, которым сейчас можно разделить мир на нормальный и не очень?

– По приказу командующего сектором присвоены задачи охраны и сопровождения, – отозвался тот, ничуть не смутившись. – С оверрайдом.

Грея и его расцветающую паранойю, это, впрочем, не убедило.

– Как был передан приказ? Отвечай! Ну?!

– На личный канал прислали, – пожал плечами солдат. – Переслать вам?

– Еще как переслать, и без резких движений… переслать, – буркнул Грей, с подозрением наблюдая, как парень возится с коммуникатором. На морду лица он был, впрочем, знакомый, хоть и из «новичков», приписанных к его взводу незадолго до этой миссии. Грей не раз и не два видел его на дежурствах, но кого из тех, кто за последние дни спятил на его глазах, он не знал и не видел?

Что-то пришло по личной линии: Грей скосил глаза, пытаясь одновременно удерживать в поле зрения солдата. Тот, понимающе усмехнувшись, сделал несколько демонстративно медленных шагов назад и поднял руки над головой. Правая выдала тремор, и парень на секунду пережал запястье второй рукой, снимая спазм.

– Так проще?

– Умный больно, – проворчал Грей, изучая пересланное письмо. Нет, это не был формальный приказ, но тут было совершенно очевидное, явно выраженное указание-приказание вот этому конкретному парню «прилипнуть как репей» к Грею, но «репеем не быть», а «помогать». Выражения были настолько в стиле и духе их начсектора, что у Грея аж на душе потеплело.

– Он тебя сюда, что ли, вообще заслал, чтобы за мной следить? – поинтересовался Грей, убирая парализатор в кобуру. Парень, конечно, мог спятить и в процессе, но пока все было нормально. Наверное. Может быть.

– Нет. Вообще-то меня отправили в «теплое местечко», где «снова не оторвет тебе руку, мать твою», – четко сымитировал интонации начсектора солдат. – Но что-то пошло не так.

– Определенно, – хмуро буркнул Грей. – Хотя руку вряд ли оторвет. Тут угадали. Ну, пошли. Как там тебя? – Он бросил короткий взгляд на нашивку над клапаном кармана. – Принцесса. Придумаете же. Принцесса!

Парень пожал плечами.

– Я предпочел бы СуперКиллера, Бешеного Убивателя или что-то такое, но не задалось.

– И что думаешь про ситуацию, Бешеный Убиватель? – Грей развернулся на прерванный было курс и зашагал по пустым в честь комендантского часа коридорам, предоставляя своему навязанному спутнику следовать за собой.

– Думаю, что нас кто-то планомерно сводит с ума, остается понять, кто этот кто-то и как и кто может этому сопротивляться, – ответил солдат, шагая за своим командиром. Он предпочел бы не торопиться, но все равно приходилось: из-за невысокого роста шаг у него был заметно короче, чем у коммандера.

– Всех знаешь?

– Пять трупов, – сморщил нос Принцесса. – Это десять процентов личного состава за сутки. Такими темпами мы вымрем быстрей, чем пройдет первое совещание в верхах о том, что с нами делать.

Это был тот же вывод, к которому пришел и сам Грей, и от этого он ему не нравится почти что совсем.

T 22:34 Сектор 30

– Что у вас тут? – хмуро спросил Грей через коммутатор перед дверью лаборатории. Исполняющие ответственное поручение сотрудники были со вчерашнего дня заперты там накрепко, чтобы исключить любые пертурбации в виде летучих токсинов, ползучих хренинов и бегучих дебилов, в виде «да я быстро, никто и не заметит».

– Мы провели анализ воздуха из разных частей базы и снаружи, сэр, – отрапортовал один из лаборантов. – А также почти всех образцов пищи за прошлые дни, которые прислали с пищеблока. Никаких посторонних следов не обнаружено.

– А что с анализами у трупов? – уточнил коммандер.

– Нет, сэр, из медблока образцов не поступало.

Грей проворчал что-то невразумительное, как недовольный медведь, в которого неаккуратно потыкали палочкой.

– Все приходится делать самому!

– Может быть, у них там что-то случилось, сэр, – вставил второй лаборант. – Мы им звонили напрямую, но никто не отвечал.

– Это не улучшает дело, – обвиняюще ответил Грей и, печатая раздраженные шаги, направился к медблоку, который и без того был следующим пунктом в его списке дел. Принцесса тихим репейником хвостил за ним, не забывая заученно оглядывать все вокруг.

– У тебя детекторы какие-нибудь вживлены, или что? – с не очень-то большим любопытством поинтересовался Грей. Из личного дела Принцессы – как там его по документам? – он ничего не помнил, да и читал ли он его? Коммандер не очень верил в записи, а вот в личное общение – да, но в последнее время личное общение с персоналом и персонала между собой не сложилось.

– Не. Только стандартный имплант для брони. Ну и две профмутации на силу. А то я, – хмыкнул солдат, – «принцесса».

– А рука что? – спросил коммандер, вспомнив про «руку опять, мать твою».

– Не извольте беспокоиться, оружие, если что, не выроню.

– Реимплантировали?

– Я предпочел бы бионическую. – Парень кивнул на покрытую сероватой искусственной кожей руку Грея.

– Не торопись с этим. Свои собственные запчасти все равно подходят больше.

– А, по-моему, это единственный нормальный путь прогресса человечества, – не согласился Принцесса. – Техноэволюция. Постепенное замещение несовершенных биологических частей более совершенными механизированными. Да у нас у всех стоят импланты для взаимодействия с экзоброней – разве без них мы были бы хотя бы близко настолько же эффективны? А биологическая эволюция уперлась, да и не гуманно это, мне кажется.

– А мне кажется, что ты не «принцесса», а «трепло», – проворчал Грей. Уж кто как не он знал, сколько «совершенства» в искусственной коже и протезе там, где раньше была собственная рука.

– Понял, заткнулся, – легко согласился его спутник, оставшись, тем не менее, видимо, при своем мнении.

T 22:47 Сектор 80, Блок 82

– Да что такое, кругом одни мастера ляси тряси, – возмутился Грей в ответ на дрожащую просьбу из интеркома представиться честь по чести и назвать «пароль». – Ссылка! Увольнение! Штрафбат ваш пароль! Открывайте немедленно!

– Так точно, сэр, – пискнули в ответ после паузы, и гидравлическая дверь, способная выдержать до пяти минут под шквальным плазменным огнем, звучно отчпокнулась, пропуская коммандера и его охвостье внутрь.

– Что у вас тут такое? Почему не отвечаете лаборатории? – гаркнул Грей, чувствуя непреодолимое желание промокнуть несуществующий пот со лба с искусственной кожей.

Молоденький мозгоправ и пожилой хирург дружно переглянулись.

– Они не запрашивали, сэр, – рискнул ответить младший.

– Как это не запрашивали? – не оценил ответ коммандер, проверяя, чтобы дверь в медблок была хорошо закрыта за ними.

– У нас не было ни звонков, ни писем. И все материалы мы им отправили уже час как. Отчеты по аутопсии и образцы мозговой ткани, крови, лимфы. Все, что положено.

Грей снова почувствовал себя в дурном сне, который никак не хотел заканчиваться.

– Покажите копии материалов, – сказал он и бросил короткий подозрительный взгляд на своего «охранника». – Что?

Тот только покачал головой. Грей согласно кивнул, да, поговорим позже, но один вопрос был срочным:

– Было? – спросил он, имея в виду их разговор с лаборантами через интерком.

– Да, – ответил Принцесса коротко.

– Вот, Серый, твои отчеты. – Хирург развернул на экранах папки, и Грей, заняв место перед терминалом, с выражением величайшего отвращения на лице стал открывать все файлы по очереди.

– Покажите тела, – тут же попросил Принцесса. – Раз коммандер пока занят.

Мозгоправ кинул вопросительный взгляд на хирурга, который, видимо, в силу старшинства был тут главным, но тот согласно кивнул. Грей счел это хорошим знаком, вероятно, скрывать им было, в самом деле, нечего.

Хотя, может, просто хорошо спрятали?

В конце концов, если вы не находите проблему, это не значит, что ее нет. Может быть, она просто хорошо маскируется.

В печальной документации, тем не менее, было все в порядке, насколько это было вообще возможно.

Двойное убийство и самоубийство.

Самоубийство.

Несчастный случай.

Каждая история короткая, непонятная, не оставляющая никаких очевидных зацепок.

1.1.1, 1.1.2, 1.1.3, T 12:05 Блок 11

– Потрясающе! Как только из того консервированного говна, которое присылают из Центра, вы умудряетесь готовить такие разносолы?

– Секрет фирмы, – хмыкнул Сушеф, даже прозвище которого не призрачно намекало на то, что кашеварил он и на гражданке. Каким ветром его, правда, занесло на службу, было не понятно, но у всех разные мотивы для того, чтобы пойти служить. От несчастной любви до желания заработать денег на своем здоровье, пока оно еще есть.

– А вот говорят, что мясо у нас в жрачке вовсе не распечатанное, – влез кто-то из очереди. – Да и не похоже на распечатку!

– Да ладно! Как это не распечатка? – почти позеленел один из солдат, с подозрением глядя на свою тарелку. – Мне натуральное нельзя! Я не ем натуральное!

– Ну, друзья, друзья, как это – не распечатка? – усмехнулся Сушеф, чувствуя себя так, словно что-то такое уже было. Дежавю? Скорей всего, нет, просто такой глупый диалог происходил из недели в неделю, потому что никто еще не придумал шуток получше. Кроме того, он всего пять минут как заступил на дежурство по раздаче, вырвавшись из объятий сладкого сна минут за двадцать до того, так что голова была, наверное, немного мутной. Но жаловаться на это было не к месту, и так жирует – добрый напарник дал выспаться до упора, в ответ на прошлую помощь. – Откуда нам его взять-то? Все ингредиенты, какие можно, напечатаны из протеинового порошка, честь по чести. Просто обрабатываем их хорошо! Это тоже уметь надо.

– Вот, слышал, Урчин. – Бородатый сосед добродушно толкнул под локоть встревоженного солдата. – Распечатка, не боись!

– Нет, вы мне точно скажите, – не успокоился Урчин. – Я не могу есть натуральное мясо! Это живые и беспомощные существа, которых мы не имеем право уничтожать ради собственного желудка!

– Смотрите-ка, натуралист выискался! – понемногу начал раздражаться Сушеф, хлопая по столу длинной вилкой, которой накладывал котлеты страждущим. Надоело. Как липкий сон надоело. Каждый раз одно и то же – хоть бы раз что-то новое случилось! Но нет. Одни и те же препирательства одних и тех же людей. – Что же ты в армию пошел, такой весь гуманный?

– Люди сами решают убивать и рискуют быть убитыми, – упрямо ответил Урчин. – А животные ничего не решают! Это мы за них решаем.

– Сильные потребляют слабых! Это закон природы. Той самой природы, из которой все животные, чтобы тебе яснее было! – спорил дальше Сушеф.

– Эй, Сушеф, харе, лучше похавать уже накладывай! Очередь не задерживай. Нечего ему лекции читать! Урчин у нас блаженненький немного.

– Я? – возмутился Урчин. – Да ты, Борода, за языком-то следи! А то потеряешь его в бороде, блин.

– На кого ты лезешь, детсадовец?! У тебя боевых вылетов хоть два есть? У тебя контракт хоть первый уже вышел? В точке где-то служил нормально или только по базам шаришься как крыса тыловая?! – начал заводиться Борода.

– То-то я смотрю ты в точке, не на базе, в тылу! – продолжил накручивать конфликт Урчин.

– Аж ты ж бязь, – не совсем всерьез, но уже обозлился Борода и шваркнул пустым подносом Урчина по плечу. А в следующую секунду у него в глазу уже торчала длинная вилка, которую продолжал держать в руке Сушеф.

– Что? Вылупился что? – весело спросил повар и дернул на себя вилку. Пока Борода в рост заваливался на пол назад, он сделал еще один выпад, в Урчина.

Наконец-то! История изменилась, став новой! Никаких повторений!

Урчин дернулся, повинуясь рефлексам, вилка вместо глаза пропорола ему шею, разорвав артерию, фонтаном брызнула кровь. Тут уже со всех сторон столовой повскакивали встревоженные солдаты, но к первым подбежавшим Сушеф выпрыгнул из-за своего прилавка, легко перемахнув его, и запрыгал, хохоча и дурачась, тыкая во все стороны вилкой, с которой слетали капли крови и слизи. Зрелище было настолько диким, настолько вне всякого разумения, что несколько драгоценных мгновений были потрачены зря в попытках обойти сбрендившего Сушефа как-нибудь так, чтобы скрутить и не прибить.

– Мозгоправа позовите!

– Да какого мозгоправа, ептыть, Герига, Герига сюда, парни умирают!

– Нужно седативное.

– Кто придумал в столовку с оружием не пускать?

– Так вас разэдак, что за бардак? – Грей, прибыв на собственную трапезу, двинулся к эпицентру событий. Услышав его голос, Сушеф обернулся, пропуская подобравшегося близко солдата, но, почувствовав хватку, резко и быстро, совершенно безжалостно пробил себе глаз той же самой вилкой.

T 22:57 Блок 82

Смерть – великий примиритель. Все трое теперь лежали рядом в морге, а их фотографии – в папке подряд.

Пожалуй, пострадавшего меньше всех из них Урчина можно было бы и спасти, но криокамера, как и предупреждали при передаче базы, была всего одна – и та не работала. Исправить ее просто не успели.

Следы вскрытия, отчетливо видные на фото, были аккуратными, постмортем швы – ровными. Твердая рука, уверенная. И знакомая.

– Гериг, ну вот какого хрена? – без церемоний спросил Грей своего полевого врача, который в каких только ситуациях его не видел.

– Понятия не имею, Серый, – отозвался тот, щурясь в сторону морга, куда ушли молодой мозгоправ и спутник коммандера. – Парень-то этот чего с тобой?

– Ему наше начальство лично приказало меня пасти.

– Доверяешь ему?

Грей неопределенно пожал плечами.

– А ты своему малахольному? – спросил он в ответ.

– Он справится. Хорошо себя проявил. Успел снять матрицу с Синицы. Мы почти его вытащили – почти. Жаль.

– И что в той матрице?

– Открой файл один-один-четыре.

1.1.4, T 12:31 Блок 56

Синица проснулся в отличном настроении. Просто великолепном! Впереди его ждал спокойный свободный период на базе, где хоть и не было особых развлечений, но и опасностей тоже не было. А значит, он успешно дослужит срок своего контракта и вернется к Мерите – она обещала ждать.

Хотя могла бы найти и кого-то получше. Намного лучше! Это ведь Мерита. Она красивая, и добрая, и милая, и знает много чего интересного.

Синица открыл сообщения от нее и увидел собственное, написанное под утро.

«Нам надо расстаться».

Следом было десять неотвеченных сообщений от встревоженной девушки, но ни одно из них не получило ответа.

«Я это написал?» – тупо подумал Синица, глядя на текст.

Время было то, когда он спал после смены. Или не спал? Может, он спит сейчас? Точно. Он просто не проснулся. И это все ему кажется. Надо только выйти из сна. А как люди выходят из сна? Наверное, умирают. Если умереть во сне, то проснешься в реальном мире, так ведь? Все так. Синица покрутил головой в поисках подходящего способа, после чего достал, тайком заныканный в вещах, простой хозяйственный ножик и начал методично резать себе запястья. Он не слишком хорошо представлял себе анатомию, но зато хорошо умел терпеть боль. Тем более что она была совершенно не важна, потому что не по-настоящему.

T 23:06 Блок 82

– «Крепко спал. Снилось что-то прекрасное. Проснулся в прекрасном настроении, но мир показался ему искусственным и ложным, и он решил умереть». Странная резолюция для самоубийцы. Внезапная смена решений? У него же не было никаких расстройств? Да его бы не взяли. Никакую комиссию не прошел бы, – проворчал Грей.

Гериг покачал головой.

– Нет, он был нормален. Полностью, по всем показателям. Адекватен. И мой, как ты говоришь, «малахольный» не нашел вмешательств в его психику извне. Все на месте: он не самый великий телепат, но такое вполне может определить.

– Или же вмешательство было такого уровня, который ему никак не заметить.

Хирург согласно кивнул.

– Да, кого-то такого же сильного, как наш начсектора, он не отследит. Но откуда такие могучие телепаты в этом медвежьем углу? Может, все-таки, какие-то токсины?

Грей нахмурился.

– Только вот лаборатория от вас образцы не получала. Вы как их отправляли?

– Ну так, как договаривались. – Гериг не отводил глаза, что успокаивало Грея и создавало иллюзию нормальности. По крайней мере, старому товарищу еще можно было доверять. Кажется. Наверное. – Зенитка же стоял, ждал, как мы закончим. Ему отдали, он отнес. Потом написал, что все отдал и пошел по разнарядке на свое место. Чтобы комендантский час соблюдать.

– Зенитка, – Грей вызвал голокарту и проверил по ней – коммуникатор и зарегистрированный имплант Зенитки находились именно там, где им полагалось – в блоке 52, к которому он был приписан. – Покажи сообщения.

– Ты мне не веришь, что ли?

– Да я их даже сфотографирую. Потому что я уже и себе не верю, – раздраженно пояснил Грей. – Нас кто-то сводит с ума, ты сам, что ли, не видишь?

– Вижу, – вздохнул Гериг, выводя сообщения на голографический экран.

Грей, как обещал, педантично сфотографировал их, чтобы не гадать – было, не было.

– С Зениткой поговорю, – пообещал он. – И с лабораторией. Плохо, что мы толком не успели даже тут освоиться. Тебе прошлая смена ничего не говорила при передаче оборудования?

– Кроме того, что криокамера сломана? Нет, у них никто с ума не сходил. И рапорты по самоубийствам все чистые. Да и по потерям среди личного состава.

– Думаешь, мы это «что-то» привезли с собой? – нахмурился Грей.

– Да откуда бы? У нас и новеньких, считай, всего ничего после прошлой миссии. Двое.

– Хватило бы и одной беды.

– Ну вот одну ты за собой таскаешь.

– Да уж я в курсе, – буркнул Грей, открывая файлы на последний инцидент.

– В курсе так в курсе, мое дело предупредить, твое дело – наплевать.

1.1.5, T 20:12 Сектор 0

Гиря был оптимистом. Сколько б его жизнь не лупила, а у него всегда в запасе был хук справа и шуточка. И жизнь обычно сдавалась, потому что там, где не работает шуточка, помогает хук, и наоборот, но в этот раз у нее самой был припасен секретный суперудар.

Смена началась, конечно, так себе. Столовая была закрыта, и все передавали из уст в уста подробности одна смачней другой о том, как Сушеф спятил и устроил там настоящую бойню, и почти вот уже добрался до коммандера, но тот «пришил» его выстрелом в упор. В общем, завтракать пришлось слухами пополам с безвкусными сухпайками, но каждый солдат готов к лишениям такого рода. Это, можно сказать, профессиональный риск – жрать невкусно и не по расписанию.

– Слышь, что про столовку-то брешут? – спросил Гиря у своего напарника, когда они заступили на дежурство в уютной маленькой караулке на периметре.

– Да еще, говорят, у нас самострел в жилом блоке, прикинь? – отозвался Комарь и поежился. – Да что вообще в башке сдвинуться должно, чтобы нормальный пацан самовыпилился вот так?

– А с чего хоть?

– Да не понятно. Никто ничего не знает, никто ничего не говорит. Гериг важный прошел, всех отогнал. И шестерка его бегает там же.

– Зуб даю, а то и два, это все от того, что нам новичков приписали! – высказался Гиря.

– Да чего это? Те двое даже рядом не стояли.

– Да не. Ты не понял. Просто, помнишь, что говорили-то? Они оба были на Фирите.

– Ну и что, что еще за Фирит?

– Да там целый замес был, – увлеченно начал рассказывать Гиря. – В общем, наши типа заключили с Фиритами, или как их там? Союз. А по факту оказалось, что на том Фирите государства ну на каждом клочке земли – все по-своему, типа, суверенные. Дикие люди!.. В общем, наши там начали высадку, а их под прессинг. Понимаете ли, «союзники» дали точку для развертывания базы аккурат среди территории своих, значит, вражин. Ну, наши и попали.

– И что? – подбодрил его на автомате не слишком внимательно слушавший Комарь.

– А вот прикинь, какие самые везучие там оказались? А эти двое, что теперь у нас, вообще единственные, кто после этой заварухи остался в строю.

– Да ну тебя, прям-таки и двое!

– Ну, выжило-то побольше, но не сильно. И все, кто остался на службе, – у нас. Это, я тебе точно говорю, они нам свою «удачку» притащили. У нас раньше такого говна не водилось.

– Да ладно, у всех бывают недоразуменьица, – покачал головой Комарь. – Просто нам обычно всегда везло. Серый – везучий черт. Но когда-то и на везучего черта найдется невезучий пирожок.

– Вот то-то и оно! – подтвердил Гиря. – Вот он наш пирожок-то.

– Тих, гляди, на радарах кто-то прет, – прервал его Комарь.

Гиря тут же выпрямился и сощурился на монитор, потом на второй, сверяя график.

– А, ну это из поселка копунов, по расписанию. Какой-то местный шиш к Серому.

– Ты пойдешь или я?

– Да схожу, что мне. А то того и гляди жопа квадратная станет. Кресла тут дерьмо.

Комарь молча согласился и в камеру одним глазом наблюдал за тем, как Гиря выходит из их «вороньего гнезда» к силовому полю, как салютует прикатившему на разваленной тарантайке мужичку, проверяет у него документы, сверяя информацию в базе. И что-то там такое говорит ему, а потом внезапно наставляет оружие на него.

Комарь так и подскочил, вжал кнопку локальной тревоги, чтобы вызвать подмогу на случай, который бывает всякий, и рванул к Гире сам.

Он опоздал совсем на немного.

– Господин хороший, хорошенький, не трогайте! – услышал Комарь скулеж мужика, звонкий и дребезжащий. Тот стоял, подняв руки, испуганный и дрожащий. – Я ж ничего не сделал! Помилуйте!

Гиря сделал полшага назад, а Комарь успел приблизиться еще на один прыжок, как ствол плазменного ружья Гири дрогнул, потом резко дернулся вверх, когда Гиря, оступившись на ровном месте, стал заваливаться назад.

К несчастью, ружье вывернулось у него руках, дернулось и выстрелило.

T 23:21 Блок 82

– В общем, это обожженные останки и видеозаписи, – подытожил Грей.

– И те двое в изоляторе. Комарь и этот человек из рудников. Ты его в самом деле хотя бы ждал? – спросил Гериг.

– Да, они хотели обсудить, не поможем ли мы им со взрывотехникой. Нам бы самим кто помог.

– Это точно. Обоих наш мозгоправ посмотрел и проверил – обоих счел нормальными. Ни один не «запирался». По воспоминаниям нашего визитера, Гиря просто внезапно начал на него орать, чтобы тот поднял руки и не смел дергаться, а то пристрелит. И все.

– С ходу.

– Да, просто на ровном месте. Похоже, съехал с катушек наш Гиря.

– Точно так же, как Синица и Сушеф. Ничего нового.

– Сплюнь, чтоб нового в самом деле не было.

– Да уж. – Грей потыкал в файлы еще немного, совершенно бессмысленно и, думая о другом, пока мозгоправ и Принцесса не вернулись из морга, принеся с собой дуновение холода. Оба нахохленные, недовольные, словно проорались друг на друга.

– Что вы там? – устало спросил Гериг. – Или нам еще и про вас занимательное видео смотреть?

– Да ничего. Не надо меня учить делать мою работу, вот и все, – буркнул мозгоправ. Как его там? Грей покопался в памяти. Селарин.

– Да не буду я больше, – отмахнулся Принцесса. – Много мне дела до твоей работы – со своей бы справиться.

– Ладно. – Грей, ворча, поднялся. – Идем, Убиватель убивалок.

Принцесса молча последовал за ним: только с мозгоправом они напоследок обменялись неприличными жестами, но и Грей, и Гериг сделали вид, что ничего не заметили.

T 23:27 Сектор 80

– Идеи, оргвыводы? – спросил Грей больше для того, чтобы упорядочить собственные мысли, чем для того, чтобы послушать как яйца курицу учить будут.

– Ну, либо у нас тут неучтенный телепат сверхвысокого уровня, который избирательно воздействует, либо еще какая страшная сказочка, мечта конспиролога, – отозвался Принцесса.

– В токсины, значит, не веришь.

– Не верю. Потому что не вижу способа их так распределить. Я проверил план вентиляции и схему хода воздуха, и схему канализации. И жрали они все разное и в разное время. У «спятивших» даже привычек вредных одинаковых нет, чтобы их связать.

– А ты, собственно, откуда такой умный мне на голову взялся? – сощурился Грей, который все перечисленное тоже проверил, но от подчиненного подобной прыти не ожидал. – И откуда ты взял доступ к секреткам?

– Так с Селарином с терминала медчасти проверили, поэтому он и бесится, – хмыкнул Принцесса. – Что сам не догадался. Но телепат высокого уровня – жизнеспособная версия. Да, никаких вмешательств не заметно, но и Селарина никто не учил это определять специально. У него другая специализация.

Грей скривился, как от зубной боли. Он сам телепатов не сильно боялся, у него была хорошая, прочная ментальная защита, возведенная лично начсектора, круче которого были только яйца и тайные властители мира, но у остальных обитателей базы таких бонусов не было, что делало потенциальными мишенями практически весь личный состав.

– И что это за гадость, и где она живет, – проворчал он, сворачивая в нужный коридор. – И вдруг она не курит, и вдруг она не пьет?

T 23:39 Сектор 50, Блок 52

Вокруг было тихо – кроме тех, кто был на постах, все сидели по норам. Причем по одному, во избежание эксцессов. Тихо было и в блоке, где должен был быть Зенитка. На вежливый, а затем и менее вежливый стук и вызов через интерком никто не ответил, так что Грей, ругнувшись, ввел офицерский оверрайд. И сразу стало понятно, что ловить тут, в общем-то, нечего: Зенитка грустно покачивался под собственным весом на веревке, привязанной к чему-то за отогнутой потолочной панелью.

Грей выругался вслух, не стесняясь подчиненного, а тот, не спрашивая разрешений, деловито проскочил внутрь, обследовал Зенитку на предмет остаточных признаков жизни, сосредоточенно облазил весь блок, который покойный не успел даже толком обжить, а потом, подумав, все-таки принялся снимать труп с веревки.

– Я так понимаю, глупо надеяться, что этот блок был подключен к камерам? – уточнил он в процессе.

– Да даже если подключен, – в сердцах сказал Грей, – что мы увидим? Ничего!

– Если он подключен и никто на пульте не поднял тревогу, то чем занят пульт? – поинтересовался Принцесса, и оба дружно посмотрели в сторону едва заметной точки линзы.

– Вопрос, конечно, интересный. – Грей вызвал пульт через коммуникатор, и ответом ему были только сигналы помех.

– Кажется, нас обкладывают сильней, – заключил Принцесса, укладывая труп на койку. Зенитке предстояло подождать тут, потому что звать Герига, чтобы его забрать сейчас было бы, наверное, слишком рискованно.

Грей был согласен по сути вопроса, но в корне не согласен с формулировкой.

– Идем. Нечего тут обниматься, – сказал он грубовато и вышел из блока. Когда Принцесса занял свое почти привычное место на полтора шага сзади, коммандер продолжил: – Мне сказали, что тут может быть секретная разработка. Что на нас оно сейчас тут действует. Но откуда? Мне не сообщали, чтобы на этой базе велись какие-то исследования. Она не исследовательская – она защитная. Защищаем интересы, блюдем и все такое. Охраняем шахтеров.

– Если нет записей – не значит, что нет исследований, – не согласился Принцесса. – Кроме того, мы понятия не имеем, чем на самом деле тут живут шахтеры, и нет ли среди них уникумов.

– Или у меня тут… уникумов, – Грей сощурился, бросая взгляд через плечо.

– Эй, – Принцесса нахмурился в ответ, – это что, наезд, типа, это я все устроил? Не, я, конечно, польщен. Но, во-первых, я не тронул бы повара. Даже с учетом того, что у нас есть второй. Они священны, потому что я не умею готовить и очень люблю жрать. А во-вторых, я просто не тяну. – И это как, меня успокоить, что ли, должно?

– Я даже не пытался. За успокоениями – это к действующим мозгоправам.

Как ни странно, это звучало обнадеживающе нормально.

T 23:50 Блок 91

Отдельный сектор, отданный под камеры изолятора для нарушителей дисциплины и прочих неблагонадежных элементов, радовать не спешил. Впрочем, тут уж радоваться было нечему даже в более светлые времена, а сейчас Грей и вовсе был готов поставить свою бионическую руку против зубочистки, что уж один из изолированных обязательно окажется или свихнувшимся, или уже и вовсе жмуром.

– Выше нос, кусок мяса, – пожелал себе сам Грей, набирая в интеркоме код доступа, чтобы предварительно осмотреть камеру. Что же, по крайней мере, кишки по стенам не размотаны – уже хорошо, а «пациент» то ли спит, то ли сдох.

– Спит, – сказал Принцесса, хотя его никто не спрашивал. Он выглядывал сбоку, пытаясь рассмотреть изображение на мелком экране.

– Вот тебя забыл спросить!

– Если бы меня спросили, мир был бы получше, – отозвался тот, но коммандер с ним препираться не стал, а открыл дверь.

Спал там Комарь или не спал, но с места он взвился моментально, и с такой нечеловеческой прытью бросился на Грея, что тот успел много хорошего подумать о боевой подготовке своих солдат – и много чего плохого о собственной рассудительности за тот тягучий момент, пока пытался преодолеть инерцию и сдвинуться с места. Впрочем, инерция проиграла: Принцесса толкнул коммандера вбок, едва не сбивая с ног, и сам сцепился с Комарем, покатившись по полу. Грей, чертыхаясь, вытащил парализатор, бесполезно пытаясь прицелиться и не снести всех разом в таком небольшом помещении.

На секунду противники расцепились – Комарь шарахнул Принцессе в лицо локтем и отбросил в сторону, пока тот заливался кровью из разбитого носа. Но тут уж Грей не сплоховал – выстрелил, и Комарь стек на пол и распластался, как дохлый осьминог.

– Что-то мне кажется, что разговаривать он не хочет, – заключил Принцесса, размазав по лицу кровь и принимаясь буквально запинывать бесчувственного Комаря обратно в камеру.

– Живой?

– Да что ему будет? Башка у него по уставу.

– По уставу, значит.

– Твердая и тупая. – Принцесса захлопнул дверь и отряхнул руки. – А давайте вторую дверь я открою? – предложил он. – А вы, если что, в этого рудокопа – того.

– «Того» так «того», – согласился Грей.

«Рудокоп» на экране интеркома тоже спал или делал вид, что спит. Грей, немного отойдя в сторону, продиктовал код доступа, и Принцесса открыл дверь, но на них никто не бросился. Изолированный остался лежать на прежнем месте, и это было подозрительно со всех сторон. Повинуясь кивку Грея, Принцесса зашел внутрь и осторожно осмотрел лежащего. Потом потыкал. Потом потряс. Потом стукнул даже пару раз.

– Телепатическое воздействие, или я ничего не понимаю в жизни, – понаблюдав за этими манипуляциями, согласился, наконец, Грей.

– Но как? И кто?..

Коммандер открыл было рот, чтобы высказаться, но его коммуникатор замигал экстренным прямым вызовом. Оба вздрогнули, и Грей, опомнившись почти без задержки, резко нажал ответ.

– Гериг?! Что?!

Ответом ему были только сдавленные звуки борьбы и пара выкриков, так что Грей чертыхнулся, подобрался и бегом побежал к медблоку, даже не проверив, следует ли за ним его «репей».

T 23:55 Сектор 80, Блок 82

– Сука-а-а, – прорычал коммандер, едва не с разлету вписываясь в дверь медблока. Ту самую, способную выдержать напор плазменной пушки. Закрыто! И почему все коды оверрайда такие длинные?!

Так?.. Нет. Ошибка. Ошибка.

Не успел Грей набрать код второй раз, как дверь поехала в сторону, открываясь. На пороге, прижимая к голове травм-пакет, стоял Гериг и тяжело дышал.

– Что-то ты, коммандер, не торопился.

– Что за дерьмо? – возмутился Грей. – Что случилось?

– Селарин, – сказал Гериг и дернулся. – Там, – он кивнул вглубь медотсека, и Грей с Принцессой, обгоняя друг друга, ломанулись внутрь. Селарину было, в общем-то, уже ничем не помочь. В груди у него зияла обугленная дыра от выстрела из бластера в упор, и бластер, собственно, валялся рядом. Под подозрительным взглядом Грея Принцесса поднял оружие, осмотрел, проверил заряд и пристроил оружие себе на пояс, не спрашивая ни у кого разрешения.

– Что? Мне так и ходить без оружия, потому что по уставу на территории базы вне дежурства нельзя? У нас кризис, между прочим.

– Кризис, мать его, – проворчал Грей. – Кризис! Гериг, что случилось-то? Повело его?

– Как вы ушли, он пошел вздремнуть, устал от Синицы. А потом проснулся, подошел и попытался меня отключить телепатией. Или подчинить. Не знаю, но у меня щиты от вмешательств стоят. От таких вот случаев. Я пригрозил ему бластером и отправил тревожный вызов по кнопке. Молодой человек, верните, кстати, бластер потом. Он не совсем, как это сказать…

– Не совсем исправен?

– Не совсем зарегистрирован, – скромно улыбнулся Гериг. – Селарин пытался вырвать у меня оружие. Мне пришлось выстрелить. К сожалению. Меня ждет трибунал?

– Сомневаюсь, – крякнул Грей. – Но что с ним случилось? Он же был совершенно нормальным, когда мы были здесь?

– Сон. – Принцесса поднялся на ноги и потер разбитый нос. – Дело во сне.

– Во сне?

– Вот вам и совершенно секретно, и тайная разработка. Сэр, вы, наверняка, слышали про этот проект. Закрытый-то закрытый, но как кейс его медикам часто рассказывают, – медленно, словно продолжая обдумывать ситуацию, сказал солдат.

Гериг, придерживая травм-пакет, уселся в свое кресло и задумался.

– «Остров яблок», так он назывался.

– И куча цифр, – кивнул Принцесса под напряженным взглядом Грея, который чувствовал себя не в теме – и от этого не в своей тарелке.

– Поясните для отсталых слоев населения, – велел коммандер, тоже усаживаясь и испытывая острое желание подержаться за голову.

– Было такое интересное предположение, что можно оказывать ментальное воздействие через информационное поле сна, меняя решения, принимаемые человеком в бодрствовании. При этом никаких следов телепатического воздействия не должно было бы сохраняться, поэтому отследить вмешательство было бы очень трудно. Практически невозможно, – пояснил Гериг, морщась.

– И с чего вы взяли, что это наш случай?

– Потому что все срывы произошли буквально в течение часа после сна, – указал Принцесса. – И все наши «двинутые», похоже, из блоков пятой линии. Что там было? Блок 52, 56? 51-й у Сушефа был, если на то пошло. Хотя у нас есть жилые места на шестой и седьмой.

– Я склонен согласиться, – кивнул Гериг и дернулся от боли. – Нет ничего другого, что объединяло бы все наши… случаи.

– То есть поспал – сошел с ума? – спросил Грей.

– Грубо говоря, да.

– И почему такое оружие не пустили в дело?

– Потому что ни один прототип излучателя так и не заработал, как надо.

– Тогда что мы тут устроили ляси тряси? – возмутился коммандер. – Если это все только ПРОЕКТЫ были. У меня тут не ПРОЕКТЫ, а трупы, сука!

– Дело в том, Серый, – задумчиво (или просто болезненно) сказал Гериг, – что не заработала техника. А вот биология… биология сработала. Именно в этом и был поучительный тезис истории, когда ее нам рассказывали. То, что невозможное для техники, может сделать человек. Но его несовершенства… и моральные дилеммы, связанные с экспериментами над живыми и разумными существами, делают проект нереализуемым.

– То есть, как… кто-то реально пытался вывести таких людей? Живое оружие? Мы разве не перестали такой херней страдать пару веков назад?

Гериг вздохнул.

– К сожалению… ничему мы не учимся. История знает массу попыток селекции идеальных людей.

– И каждый раз идеал определяют по-новому, – вставил Принцесса. – Телепатический генкомплекс, в конце концов, тоже изначально искусственно вывели. Путем, скажем так, несколько бесчеловечных опытов.

– «Несколько», – крякнул Грей.

– Это единственный успешный опыт такого рода. И, видимо, кто-то захотел улучшить породу дальше, – продолжил Гериг. – И направленная мутация синапсов, работающих с телепатическими волнами, позволила изменить их, вместо обычных телепатических способностей создав вот такое. Новый вид телепатов. Но проект закрыли. Как неэтичный. Внезапно. Как будто сразу не было понятно насколько именно он не этичный.

– Или, может, кто-то из этих… сноходцев повлиял, – предположил Принцесса. – Из совершенного, так сказать, вида. И мы понятия не имеем, сколько их было и куда они делись. Почему бы одному или нескольким, не оказаться тут?

– И мы в безопасности, пока не спим? Так, что ли?

– В безопасности от сноходца, но не в безопасности от тех, кого он уже «оседлал». – Гериг бросил печальный взгляд на тело своего младшего коллеги. – Это все прискорбно.

– Если это все не ваши фантазии, – фыркнул коммандер.

– По крайней мере, эти фантазии выглядят не менее правдоподобно, чем наша дурацкая ситуация, – нервно рассмеялся Принцесса.

– Хорошо, и как нам теперь искать этого вашего «сноходца»? И какой у них, как бы это сказать, радиус поражения? Им надо быть, как, рядом? Впритык? Где его искать?

– Про радиус поражения никто, наверное, и не скажет. – Принцесса сложил руки на груди и с выражением величайшей скорби уставился в стенку. – Но пятый сектор у нас ближе всего к периметру. Можно предположить, что туда «добивает» это самое действие откуда-то с внешней точки. А дальше – нет.

– Это все теории, – проворчал Грей. – А у нас, между прочим, тут реальные проблемы, а не теории. И еще и пульт не отвечает.

– В самом деле? – Гериг тут же повернулся к терминалу и попытался вызвать центр.

– И плюс к этому двое чокнутых в изоляторе.

– Или уже не в изоляторе, – меланхолично добавил Принцесса. – Что? Я не помню, закрыл ли я двери обратно. Мы немного торопились.

– То есть ты мне говоришь, что оба этих чирея у нас по коридорам бродят?

– Не факт, что бродят, но могут.

– Вот сука, – выругался Грей и повернулся к Геригу. – Отсюда не выходить. Задрай все, и спать не смей!

– Так точно, Серый.

– А ты! – Он развернулся к своему временному охраннику.

– Да, сэр, – четко ответил он.

– Что «да, сэр»?

– Я, сэр!

– Тьфу, сука, – снова ругнулся Грей. – Карцер на три дня, когда этот бардак закончится! За разгильдяйство!

– Так точно, сэр!

Это разновидность суеверного оберега – вести себя так, словно все по плану, словно мир нормален и у него есть будущее.

T 24:17 Сектор 60

Осторожность это не отменяло. Первые пару коридоров они почти прокрались, но потом общий канал связи взорвался шумом, словно кто-то снял блокировку.

– Слушайте! Слушайте все! У нас черт знает что происходит, и в меня тут только что палили за то, что я пытался включить связь обратно, и свои же палили, чуваки, придите все в чувство! Что вообще вы творите?! Кто еще в уме, кооперируйтесь, давайте в столовку, ребята, в столовку, да что происходит?!

– А ответ не принимает, – прокомментировал Принцесса, безуспешно пытаясь отправить сигнал на центральный коммутатор. – Похоже, перемаршрутизировали, чтобы вещать.

– Су-у-у-ка-а-а, – выругался Грей, когда в перпендикулярном коридоре раздался топот, вскрики, удары… пара выстрелов. Но обойти было выше его моральных сил – там дрались и убивали друг друга его люди, так что выбора не было никакого. Грей ломанулся туда, и «репей» – за ним. – Стоять! Всем стоять, я кому сказал! Смирно! Быстро все, резко, я кому сказал?!

Не послушался никто. Только один-единственный человек обернулся на них. И даже пошел навстречу, приветливо улыбаясь. У него на скуле был синяк, оставленный попытками его разбудить, и в целом давешний «рудокоп» выглядел помятым, но производил совершенно другое впечатление, чем на записях и в камере.

Он ничего не сделал, никаких команд не отдавал, но несколько солдат, собственных солдат Грея, оставили попытки выломать двери блока, в котором, видимо, окопалось сопротивление, и наставили оружие на новую угрозу.

Оружие. Откуда оружие?! Вскрыли оружейную?

– А вот и неуступчивый коммандер, который никак не хочет вовремя спать. Как и его верный доктор с проблемами со сном, – сказал он.

– А вы, собственно, кто будете? – поинтересовался Грей, направляя на него парализатор тоже, чтобы не показаться невежливым.

– Я? Тебе это уже не важно. – Он посмотрел за спину Грея, и тот с трудом удержался от того, чтобы обернуться. – Жаль, второй телепат не выжил. А ты иди сюда, мальчик. Ты не помнишь свои сны, но они с тобой, верно? Они в тебе.

Пожалуй, это и был сейчас скверный, скверный сон, и надо было срочно проснуться, потому что Принцесса, спокойно улыбаясь, вышел из-за спины Грея и пошел вперед, к сраному «рудокопу», опустив бластер и не делая попыток сопротивляться.

Да… за всей этой внезапной информацией о сноходцах, Грей позабыл спросить, когда именно сам Принцесса спал в последний раз. И где.

И вот, что имел в виду Гериг, когда говорил про «беду», которую он таскает за собой, – телепата. Тоже телепата. Сраного телепата. Конечно же.

– Вот так. Отлично. – Принцесса подошел к нему почти вплотную, и сноходец потрепал его по плечу. – Молодец. Ты годишься. Осталось разобраться с двумя неспящими.

И тут шпонькнул бластер.

Слишком тихий звук для того, чтобы обозначать ту тектоническую волну, которую он создал, но это был именно негромкий «шпоньк», который можно было бы и не заметить, если бы бластер не был уперт в живот сноходца.

– До свиданья, – сказал Принцесса. «Рудокоп» молча, мешком повалился назад, и мир пророс ростками бардака и полнейшего ада на короткие секунды, пока все начали орать друг на друга, что-то выяснять, бросать и поднимать оружие, пересчитывать угрозы и синяки, пока Грей не обработал информацию в своей голове целиком и не гаркнул на пределе возможностей легких и связок:

– Отставить бардак! Смирна-а! Равняйсь! Вольно! Горыч, Маграс, Тертый, раненых в лазарет! Джонкель – конфисковать расхищенное оружие, сделать опись, сдать в оружейную! Быстр-ра! Остальные – на тройки разбиться, прочесать базу согласно плану 17, посторонних в карцер! Принцесса – доклад!

– Меня тоже в карцер, вот такой доклад, – весело сказал тот, убирая бластер в кобуру и показывая средний палец сунувшемуся к нему было Джонкелю. – Иначе удачи не будет.

Он был прав. Сейчас надо разбираться с живыми, с мертвыми, с ранеными, с начальством, с секретными разработками и их границами. И для начала – совершенно точно надо было изолировать шибко умный, с академическими познаниями и поставленной речью репей, до странности устойчивый именно к той заразе, которая здесь завелась – и до странности вовремя посаженный ему на «хвост» по воле начсектора. Но в остальном?.. В остальном это все никакому критерию нормальности даже близко не соответствовало, но странным образом сработало. А если странное и ненормальное почему-то работает – разбирать это надо в последнюю очередь.

– В карцер, – согласился Грей. – Однозначно.

Наталья Духина. Тупиковые тоже могут

18 августа 2999 г., на объекте

День тянулся как жеваная резина. Последний рабочий день перед отпуском… Егор во всю пасть зевнул и тут же вскочил – не хватало уснуть на посту!

Вывалился из будки, потащился в обход, вдоль барьера. Одно название что барьер: «колючка» высотой пять метров. Смех! Перепрыгнуть – как делать нечего: сила тяжести на астероиде маленькая. Аборигены, в среднем, ростом с «колючку», а уж когда резвятся на полигоне, то подскакивают метров на двадцать. Вот и спрашивается – для кого возводили барьер? Чужих на затерянном в космосе объекте не водится.

А вон и они сами вынырнули навстречу: завершив обработку одного сектора, перемещались в другой. Из пещеры в пещеру. На лицах мученические гримасы. Помахал им, но они не ответили. А и не ждал особо. Сюда, на астероид, набирали исключительно работяг без образования, оттого и низкий культурный уровень. Слоны тоже не здороваются.

Первое время дико было видеть людей-великанов в вакууме без скафандров – ничего, привык. Жалко их: не способны к продолжению рода, тупиковая ветвь эволюции. Семь тысяч лет человек не менялся как биологический вид, и предпосылок к изменению не просматривалось. Не было у тупиковых будущего.

Но желающих податься в аборигены все равно полно. Больные да пожилые – таких только закон и позволяет модифицировать – выстроились в очередь: все жить хотят, пусть даже в вакууме и с обязательной трудовой отработкой. Ведь главное – что? Здоровье. А оно у них улучшается, он же видит.

Почему вдруг уходят болезни – интуитивно ясно: раздутые тела проще излечивать, ведь среди разнесенных друг от друга частиц, составляющих ткани тела, легче удалять всякую вредоносную гадость. И почему великаны долго живут – тоже понятно: продукты в вакуумной упаковке хранятся дольше.

По правде говоря, себя Егор тоже считал тупиковым, хотя тело его не раздуто. А потому что – огрызок: вместо рук и ног протезы. На хоккеиста похож. Скафандр смотрится как хоккейная экипировка с ее объемным панцирем и шортами до колен, из которых торчат упругие шарниры-конечности. Шлем голову укрывает. Плюс дубина-клюшка.

Со своими двумя метрами роста он самый низенький тут. Его статус охранника – выше, чем работника, и обитает он в отдельной хибаре с нормальным атмосферным давлением и воздухом. А еще у него есть то, что недостижимо для аборигенов: он может жить на Земле, тогда как они – лишь в вакууме. Земное давление их убьет. Отсюда, он полагает, и вытекает их зависть, что глядят на него волками. Обидно, ведь всегда обращался с ними корректно. Нашли чему завидовать: на Земле он способен находиться лишь в корсете, поддерживающем изломанный позвоночник, причем очень недолгое время. Потому и обитает тут, где может самостоятельно перемещаться и где у него работа. Из спортивного интереса как-то подпрыгнул и замерил: целых четыре метра! Неплохо для калеки.

«Огрызком» он стал в двадцать шесть лет. Не помнит, что произошло. Сказали, уснул за рулем, врезался в бетонную стену, взрыв.

Врачи помереть не дали. Целых десять лет провалялся в коме! А когда очнулся, да увидел себя без рук-ног… вот тогда было тяжко. Жить не хотел. Злился на врачей – зачем не дали уйти? Кому нужен обрубок? Попросил оградить себя от посещения родных, не нужна ему фальшивая жалость от неприятных людей.

От сумасшествия его тогда спасла фирма, которую «вел», то есть обеспечивал защиту собственности на вверенном участке. Не бросили в беде полицейского: предложили бессрочный контракт. Сказали, он подходит им ответственным отношением к делу, а что огрызок – так поправимо. И – он решился. И – не пожалел: вон какие хорошие протезы поставили. Еще и обследуют регулярно, процедуры-микстуры, даже психолог личный имеется. До конца жизни будет благодарен.

Следующие шесть лет честно прослужил на астероиде. За это время привык к себе новому, поутихла боль. Ну, такой он теперь – урод… и что! Нравилось ему здесь, про Землю не вспоминал.

Но в последний год им овладела навязчивая идея – не из ниоткуда возникла, а по наблюдению за подопечными. Как же великаны радовались весточкам с Земли, от детишек своих… Напрямую общение с землянами запрещено из соображений секретности, даже где находятся и что за астероид – никто не знает, дозволен лишь обмен письмами и небольшими посылками – однако сколько эмоций они вызывали – бурю страстей!

И ему тоже захотелось иметь свое продолжение: как-никак, скоро сорок три стукнет. Какой же он дурак, что не сдавал в молодости семенной материал, «рано еще», – смеялся. А теперь лишь клонированием можно получить потомство – не совсем то… но хоть так! А вот великаны – мимо: раздутые ткани не поддаются клонированию. Еще одна причина его ненавидеть, кстати.

Будет непросто. Главная проблема – он не в состоянии выдерживать земное тяготение, а ребенку не место тут. Как быть? И Егор придумал: поможет семья. Душа не лежит возобновлять общение, чужие они ему, но – придется. Упросит мать взять на воспитание внука-клона – не за просто так, зарплату будет им переводить. А он, отец – о как сладко звучит это слово! – тоже будет бегать к каждому кораблю за весточкой… и в отпуск к дитю регулярно… на сердце сладко щемило, когда представлял.

В общем, прикинул и решил: пора, нельзя дальше тянуть. И подал рапорт на отпуск.

А ему отказали! «Кого я оставлю вместо тебя?» – отрезал начальник.

Но тут очень кстати на фирму пришло прошение от семьи – отпустить Егора на юбилей матери, той исполнялось семьдесят пять. Бумага проведена через министерство труда, то есть в случае невыполнения последуют санкции на работодателя. И начальство, скрипя зубами, согласилось. У фирмы свой корабль, на нем и полетит, уже все обговорено, завтра старт. В одну сторону лететь чуть больше месяца.

Матери уже можно на пенсию – как раз время освободится для будущего внука, его ребенка. Егор довольно похрюкивал: надо же, насколько удачно сложилось – юбилей плюс задумка о клонировании… мироздание благоволило его замыслу!

Последние дни еле терпел. Аж руки-ноги тряслись. Или казалось? Протезы разве могут трястись? Неважно. Но внутренности точно потряхивало. Удивительно: годы не вспоминал про Землю, а тут вдруг словно с цепи сорвался. А потому что – дети. Он хочет своих детей. Неизвестно, сколько ему осталось на этом свете. Теплое солнышко опять же. Воздух – настоящий, а не регенерированный. Травка, море, песо… э, нет, песочка не надо, сыт здешним.

«Когда же закончится эта гребаная смена?»

Основная жизнь на объекте сосредоточена в пещерах, связанных сетью туннелей, там светло и тепло. Но пост Егора – снаружи, в будке. Солнце восходит и заходит трижды за сутки (время отсчитывают по земным часам). Ему нравится послеполуденная трехчасовая темень. Мириады звезд глядятся в него ровно, упорно… будто силятся что-то сказать. Но сегодня не до них. «Чего уставились? Пора и честь знать!»

Наконец-то тьма рассасывается. В сереющей предрассветной мгле причудливо изгибается испещренная кратерами каменная твердь. Высятся антенны по периметру, пузырятся солнечные батареи. Зловеще чернеет катапульта – местный «крематорий»: из нее умерших работников отправляют к звездам – нечасто, но случается.

Внезапно в памяти всплывает картина: он, малыш, прижался к матери, она охватила его, стоят на какой-то крыше, рядом телескоп. Те же мириады звезд смотрят на них, но по-другому: мерцают, подмигивают, никакой ровности излучения нет и в помине. Ему тепло, хорошо. И – восторг. Восторг заполняет с головы до пят.

Егор помотал головой, отгоняя наваждение. Мать помнилась сухой и злой, не замечал от нее особых нежностей.

«А-а, вот же накрутил себя, сказки уже мерещ…» – мысль докончить он не успел.

В уши ударил зычный гудок, извещающий конец рабочего дня. Глаз коснулся первый луч восходящего Солнца.

Дождался-таки! Дотерпел. Да здравствует отпуск!

30 сентября 2999 г., Земля

Елена Петровна озабоченно хмурилась: ничего не забыла? Для сына приготовлена комната на первом этаже, он ведь на каталке. Перенесла сюда из мансарды его вещи, свято хранимые, пылинки сдувала. Мечтала, как он вернется… И свершилось – корабль благополучно приземлился.

С тех пор прошла неделя. А сын по-прежнему недоступен!

Поразительно, что даже мельком увидеться не позволили – сразу в госпиталь его увезли. С одной стороны, разумно – в корсет же надо, а перед этим обследовать, но с другой – на душе скребет. Что-то непонятное творится вокруг сына.

Она всю жизнь проработала в полиции, и Егор пошел по ее стопам. Будь все проклято, занимался бы лучше любимой астрономией. Он винит мать в своих бедах – а иначе, почему отрекся? Столько лет прошло, а до сих пор вспоминать больно – выйдя из комы, отказался с ней разговаривать. Тоска.

«Который час?» – вскинулась заполошно и – замерла, позабыв, чего хотела. Мозги затуманены, тело ватное. Организм сконцентрировался на одном – ожидании сына, все прочее побоку.

Привезли его утром следующего дня. Люди в деловых костюмах вкатили каталку в гостиную. Пятеро обитателей дома, самых близких Егору родственников, высыпали навстречу.

Мать кинулась было обнять родное дитя, как требовала душа, но ощутила его испуганное отторжение. Взяла себя в руки, подчинилась его ожиданиям: вести себя вежливо-внимательно. Ужасно. Не зря опасалась – он был чужой. Отстраненный взгляд… будто ножом по сердцу.

Отчиму Ивану Иванычу Егор пробубнил чопорно-фальшивое «здравствуйте, папа», и тот тоже отвалил в расстройстве.

Лишь брату обрадовался. Разница в возрасте у них пять лет, старший Антон всегда был авторитетом для младшего. Ради юбилея матери Антон тоже взял отпуск и три недели подвергался декомпрессии, готовя тело к выходу на воздух – основным местом его обитания был океан. Ростом тоже под два метра, но, в отличие от брата, довольно упитанный.

– Мы с тобой оба особые, ты поломанный, я пропитанный. – Антон бережно обнял Егора. – А это мои балбесы, – подозвал кивком головы двух близнецов.

– Надо же, – улыбнулся Егор, пожимая им руки, – а я и не знал. Сколько вам?

– Двенадцать! – в один голос откликнулись близнецы.

– А мама где ваша?

– В командировке! – снова дружный ответ.

«Как же, в командировке…» – усмехнулась Елена Петровна. Это детям сказали. Мама убрана из дома по требованию фирмы: не входит, по их разумению, в «близкий круг». На самом деле она отсиживалась у соседей. А так-то они вместе живут, помогают друг другу, Антон ведь большее время проводит в океане.

От каталки ни на шаг не отходил представитель фирмы – невысокий худощавый субъект с залысинами.

– Знакомьтесь, лучший на свете психолог, – представил его Егор.

Елену Петровну резанула теплота в голосе сына, даже на близнецов он реагировал холоднее. «Да он такой же психолог, как я балерина!»

Люди в костюмах, наконец, покинули дом, оставив психолога при Егоре и охрану у ворот. Юбилейное торжество предстояло завтра вечером. «Этот и спать с ним рядом будет?»

На обед подали борщ – любимое блюдо сына. «Не прогадала!» – радовалась мать, наблюдая, как он уплетает за обе щеки.

Мальчишки к нему льнули, и ему это нравилось.

– Дядя Егор, а как там в космосе? Что у тебя за работа?

– Это секретная информация! – оборвал психолог.

Елена Петровна переглянулась с мужем, и тот кивнул.

Она вынесла дорогим гостям красное вино. Ловко уронила в бокал психологу усыпляющее, пока муж отвлекал вопросами. Иначе с Егором не поговорить.

Скоро Иван Иваныч увел осоловевшего субъекта наверх. Вернулся уже один.

Близнецы вновь пристали с расспросами.

Ни о каких секретах Егор не знал, рассказывал о совсем несекретном, зато интересном: далеком холодном Солнце и его трех за сутки восходах, людях-великанах, гуляющих без скафандров в вакууме.

– Как это – легко одетые? У нас папа всегда в гидрокостюме – да, пап?

– Причем с подогревом, а то окочуришься от холода. Мы пока еще теплокровные, – пошутил Антон.

– Вот! У него в океане нуль градусов, а у вас?

– В темное время на поверхности минус сто, на солнце теплеет до минус четырех.

– И как же… в такой холод… в курточке? – возмутились мальчишки. – Дядя Егор, ты нам не врешь?

– Это легко объяснить, – пришел на помощь Иван Иваныч. – Тело-то теплое, а теплу в безвоздушном пространстве не так просто утечь, только через контакт с поверхностью или излучение, других механизмов нет. От контакта предохраняют толстенная подошва ботинок и спецодежда, а излучает тело весьма незначительно. Первый час и вовсе не чувствуешь холода. И потом, всегда можно сбегать погреться. Правильно говорю? – обернулся к Егору.

Тот согласно кивнул.

– Одежду они сами себе шьют… материал плотный и очень тягучий, корабли доставляют большими рулонами. Любят, чтоб в обтяжку и не рвалось, если зацепишься.

– А разговаривают друг с другом как? В вакууме же звук не передается!

– Знаками. Радиоточка одна на всех – для общения с начальством. А вот у меня – личное радио, в шлеме, – похвастался Егор.

– Им еще и рты затыкают! – прошептал один близнец другому.

– Зато дыхалка – общие аппараты у нас, подзаряжаемся кислородом через стойки.

– А как это люди вдруг стали великанами? Да еще в вакууме?

– Вот пусть он объяснит, – махнул в сторону отчима Егор.

Иван Иваныч расплылся в улыбке – ученый широкого профиля, он любил объяснять. Стараясь уйти от академического стиля, на котором, будь его воля, он бы только и изъяснялся, прочел небольшую лекцию.

– Во всем виноват состав, которым пропитывают тела в процессе декомпрессии – это когда давление уменьшают. Откачивают воздух очень и очень постепенно. Одновременно снижают и внутреннее, присущее человеку, давление, насыщая тела распирающей пропиткой. Ведь что мы имеем в случае обычного человека, помещенного в вакуум? Тело человека на шестьдесят процентов состоит из воды, и вот эта вода, при понижении давления, испаряется с образованием водяного пара, который и творит основные безобразия – закупоривает сосуды, раздувает тела, что в итоге приводит к смерти. Пропитка же преобразует воду – связывает, и пар больше не образуется. Без затрагивания молекулярной формулы меняется длина и качество связей, а с ними и физические свойства. Кровь продолжает циркулировать – крови не так важно, что там снаружи, главное, чтобы сохранялась разность давлений на входе и выходе сердца. Как-то так. А, пропитка еще защищает от смертельной радиации космоса.

– У папы тоже пропитка!

– Что-то общее есть, согласен. Только у папы – наоборот: пропитка защищает от высокого давления, и объем тела не меняется. Ну, про него вы и так все знаете.

– Я не знаю. Продолжай! – попросил Егор.

Иван Иваныч мазнул по нему озабоченным взглядом и послушно продолжил:

– Над ним километровая толща воды, каждые десять метров погружения увеличивают давление… на сколько, молодежь?

– На одну атмосферу! – откликнулись близнецы.

– Громадное в итоге давление. Череп и кости наземных позвоночных деформируются. Но рыбы-то плавают хоть бы что… тот же кит и тюлень запросто ныряют на два километра. Почему?

– Пьезолиты! ТМАО! – снова отличились близнецы.

– Именно. Ученые пошли по тому же пути, что и природа. Человека пропитывают особым веществом, которое защищает белок от деформации – подглядели у рыб.

– Папа рассказывал, – вклинился один из близнецов, – что раньше из-за ТМАО все подводники ужасно воняли рыбой!

– А теперь меньше воняют, – добавил другой. – Так, слегка пованивают.

Мальчишки залились смехом. А папа Антон покраснел, сконфуженный. Но таки собрался и дополнил предыдущего оратора, стараясь держаться его манеры изложения:

– Современная пропитка поддерживает не только защитную функцию. Легкие полностью сжимаются на глубине, и кислород тканям и мозгу доставляется – откуда? – из той же пропитки. Иными словами, акванавты способны долго обходиться без воздуха и плавать на глубине.

– А я что скажу интересное… – Егор вознамерился было тоже добавить умное – про тупиковость «пропитанных», но проглотил фразу, сообразив, что нельзя такое детям про отца.

На него с жадным любопытством глядели все за столом, надо было выкручиваться.

– Я подпрыгиваю – там, у нас – на четыре метра. С места и вверх. Вот.

– Классно! Вот это да! Поразительно! – посыпалось со всех сторон.

А Иван Иваныч сказал, что если измерить высоту прыжка на Земле, совершенного ровно с тем же усилием, то возможно определить, где расположен объект.

Елена Петровна, не отводящая глаз от Егора, заметила, как тот при этих словах недоверчиво – даже презрительно! – усмехнулся. Не поверил!

– Сомневаюсь! – подстроилась, поддержав недоверие сына.

Зато близнецы – не сомневались. Вооружившись лазерной рулеткой, предложили Егору подпрыгнуть.

– Совсем, что ли, с ума посходили? – зашипела она и загородила Егора.

– Какая разница, где прыгать! – поддержал мальчишек Иван Иваныч.

– И ты туда же… не слушай их, сын!

Егор, кряхтя, поднялся с каталки, отодвинул мать.

– Мерьте!

– Ровно с тем же усилием! Не больше! – предупредил Иван Иваныч.

И Егор подпрыгнул!

Прыжок вышел на три с половиной метра. По счастью, обошлось: в спине ничего не хрястнуло, он благополучно вернулся в каталку.

– Три с половиной меньше четырехсот в сто тринадцать раз, – подсчитал Иван Иваныч. – Значит, и «жэ» там во столько же меньше… 0,087 м/с^2. А восход Солнца три раза в сутки означает период вращения семь с небольшим часов. Тэк-с, сейчас глянем…

Он вывел перед собой в воздух справочник, замелькал страницами.

– Похоже на астероид Геба. Диаметр сто восемьдесят пять километров, шестой по величине в Главном Поясе, который между Марсом и Юпитером. Но для полной уверенности следует проверить и другие параметры.

– Спрашивай! – разрешил Егор.

– Юпитер на небе видел?

– Откуда мне знать… куча звезд!

Иван Иваныч заметно вздрогнул.

– Есть среди них какая-то особо яркая? Чтобы не точка, а маленький диск?

– Почему маленький-то? – встрял в разговор Антон. – Юпитер же громадный, и Главный Пояс рядом. С Луну, думаю!

– Э-э нет. По кратчайшему расстоянию если мерить, то от Земли до Юпитера 4.2 а.е., от Гебы до Юпитера – 2.8. Делим одно на другое – получаем чуть меньше двух. Значит, и угловой диаметр Юпитера, если смотреть с Гебы, больше всего в два раза, чем если смотреть с Земли. Это немного. – Он обернулся к Егору. – Ну так как насчет ярких звезд?

– Видел. Но не каждый год. Уезжал – была, и три года назад – тоже. Я еще в бинокль на нее… красивая! Маленький диск, верно вы… Но вот год-два назад – не было ее. Совсем.

– Смотрим. Период обращения Гебы вокруг Солнца – 3.8, Юпитера – 11.9 лет. Делим большее на меньшее… три как раз и выйдет. Каждые три года Юпитер и Геба сближаются. Потом разбегаются по разные стороны Солнца, тогда Юпитер виден даже хуже, чем с Земли. Все сходится! Значит, правильно мы рассчитали – ты работаешь на Гебе. «Глаз» на Юпитере видел? Ну, когда в бинокль?

– Что за… о чем вы?

– Красную точку.

– Хм-м… Диск – полосатый, это видел. Но чтобы глаз… Мистическое явление?

– Так зовут большое красное пятно на Юпитере – громадный ураган. В школе изучали!

– Не помню… из астрономии – почти ничего, – поник было Егор, но тут же взбодрился от новой мысли. – А можно прыгнуть так, чтобы улететь с астероида?

– Тэк-с… – Ученый вновь уткнулся в справочник, – вторая космическая – 130 м/с. Какой-никакой, а транспорт нужен. Первая, кстати – 97 м/с.

– Это когда вращаешься вокруг астероида? – уточнил один из близнецов.

– Именно. Но чем вращаться, по мне лучше прыгать. Упасть и удариться невозможно, человек буквально парит… заманчиво!

– Да уж, – буркнул Егор. – Очень заманчиво лишиться премии – камеры же отслеживают. Прыгать разрешено только на полигоне во время тренировок. А, может, ты еще скажешь, – незаметно для себя Егор перешел от холодно-отстраненного «вы» к теплому «ты», – почему у нас «колючка»… забор, то есть … высотой всего пять метров?

– Ответ, думаю, надо искать в области психологии. К вам гости прилетают?

– Каждый рейс. Ходят, важные.

– Одни и те же или разные?

– Разные. Но экскурсоводы – одни и те же.

– Вот и ответ. Новые не будут прыгать – опасаются, в скафандрах-то.

– Хочешь сказать, «колючка» – это пыль в глаза?

– Именно. Для солидности. Более интересный вопрос – что у вас там, на астероиде, такого особенного? Что показывают гостям?

– Может, драгоценные камни?

– Хм-м… не думаю. Спектральный класс Гебы – S. В основе – силикаты. Камень, проще говоря. Возможны вкрапления железа, никеля, магния, но не более. Был бы класс М, можно было бы надеяться.

– Камень, значит… это ж сложно долбить. То-то рабочие все время усталые, недовольные.

– Бедные, замученные великаны… – нараспев протянули мальчишки.

– Да, иногда их жалко. Особенно одиноких. Всем посылки, а они грустят. – Вообще-то Егор намекал на себя… но его не услышали.

– А ты был в пещерах? – поинтересовался Иван Иваныч.

– Не раз. Вызывали на драки.

– Ну и как там?

– Длинные отсеки. Все заставлены полками.

– Тоже вакуум?

– Да. И свет – синий. Лампы эти, как их…

– Ультрафиолетовые?

– Точно.

– Обеззараживают, значит. А на полках что?

Егор, помогая себе руками, обрисовал сосуды, заполненные «коробками». Большинство просто лежат, некоторые залиты раствором.

– Аборигены следят, раствор меняют… Ругаются по-черному – тесно им там.

– Их еще и мучают! – констатировали близнецы.

Тут Егор опомнился. Подумалось, а не выдает ли он секретную информацию?

– Только вы, смотрите, никому… ну, про Гебу, гостей, пещеры…

– А про великанов можно?

– Про великанов – пожалуйста. Они много где в космосе.

– Вас поняли, шэ-эф! – Мальчишки дружно отдали честь Егору, пристукнув голыми пятками, и унеслись к себе наверх.

Оставшись наедине с супругом, Елена Петровна не выдержала – разревелась.

– Вань, он меня игнорирует! С тобой еще как-то… поладил на почве науки. А я… я ему как чужая.

– А еще он игнорирует астрономию. Свой любимый предмет. Про Юпитер, помнишь, в школе доклад готовил, репетировал на нас, всех замучил.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ладно, с нами себя так ведет – может, обиделся. Но чтобы астрономию… Боюсь, Лен, у него отредактирована память.

– А что, это версия… Про меня точно выпилено, у нас столько хорошего… ну не мог он забыть. Вань, но как? Каким образом?

– Через маску, например. – С гипнотизерами, колдунами и прочими «повелителями душ» наука разбираться научилась: посветил в глаза спецприбором – и наносное уходит. А вот физическое воздействие на мозг типа лазером или скальпелем до сих пор не освоили. Зато научились брать отпечаток с мозга – маску. – Как часто вам ее делают?

– Раз в два года! – Маску служителям полиции снимали, в первую очередь, для проверки благонадежности, и лишь во вторую – в медицинских целях. – Да, но разве можно каким-то несчастным отпечатком – и поменять сознание?

– Смотри. Допустим, накладывают маску на мозг – это практикуют в случае потери памяти, например. Тончайшая пленка «слипается» с оригиналом. Ее активируют, пуская ток. Нас всегда уверяли, что возможны два исхода: мозг заводится или нет. Но. Маска же априори неполная, один в один мозг не повторить, технология не настолько развита. А если расширить эти дыры? Тогда покроются лишь отдельные участки мозга. И станет возможным третий исход: мозг «заведется» лишь под «слипшимися» с маской участками. У Егора, очевидно, этот третий вариант – частичное восстановление: помнит лишь местами.

– Но главврач – при выписке Егора, помнишь? – уверял, что пациент дееспособен, мозг восстановлен. Ни про какую маску вообще речи не шло!

– Не будет же он признаваться в применении незаконной технологии… врал!

– Давай еще раз, чего-то я… не совсем. Пятнадцать лет назад Егор после аварии впал в кому…

– Маска не помогла запустить мозг, так нам сказали, – подхватил муж. – На самом деле, они ее не применяли: смысла нет, мозг был «убитый» – не пугайся, это термин такой.

– А не могли они ее дважды использовать – в начале и конце?

– Нет. Активировать можно лишь единожды – после уже не снять. Вживается. Едем дальше. Потихоньку мозг восстанавливался. При сканировании же четко видно: синапсы или целые, или порваны, сигнал через них или проходит, или нет. На десятый год комы поняли – мозг дошел до нужной кондиции, пациент вот-вот очнется. Тут-то маску и активировали, но сначала ее отредактировали.

– Погоди. А если «заводить» мозг не своей, а чужой маской?

– Толку мало – не «ляжет», нечему слипаться. Отторгнется. Нужна именно своя. А проредить ее легче легкого: рукотворное же творение, оцифрованное. Задаешь в поиск, к примеру, твое довольное лицо – злое-то они не тронули, – и командуешь на «удаление».

– Та-ак. Вырезали про мать – чтоб домой не тянуло. Про астрономию – чтобы не смог определить место, где работает… А ведь получается, не хотели, чтобы он дома жил. Почему?

– Дома выше вероятность, что мозг очнется целиком.

– И тогда он все вспомнит! Вот оно! Похоже, узнал наш Егорушка что-то такое… из-за чего его… – Она судорожно передернулась.

– Прежде надо проверить, правильно ли мы догадались про маску. Егор не должен ничего – абсолютно ничего! – помнить после даты ее создания. Когда, говоришь, ему делали?

– Пятого января. А шестого, но через год – авария. Получается, целый год до аварии должен выпасть из памяти? Но ведь тогда… тогда он не вспомнит, что произошло в тот проклятый день!

– Остается одно – мозг заработал целиком. А не как сейчас, участками.

– Это возможно?

– С мозгом возможно все. Подтолкнуть бы…

– Может, Татьяну попробуем?

– Тогда уж сразу и Машку, чтоб наверняка.

Татьяна с Машей, как и мать близнецов, хоронились у соседей.

– Хорошо, мы никому про них не болтали… Горничная и горничная.

– Точно. А то б его к нам не пустили.

– На рассвете их приведу, через дыру в заборе, пока охрана у ворот дрыхнет.

– И пока психолог не очухался.

– Какой ты у меня умный!

2 октября 2999 г., Земля

На следующее утро, за час до завтрака, Елену Петровну внезапно позвал к себе в комнату Егор.

– Мама! У меня к вам разговор… – Вид при этом у него был, будто в ледяную прорубь ныряет. Елена Петровна почуяла – что-то будет. Настолько растревожилась, что даже очередное официальное «вы» не задело.

Егор выложил, ради чего прибыл на Землю: сразу по прилете он клонировался. И теперь надеется на нее. Доверенность – вон, на столе.

– И пусть он клон, пусть слабый… Зато – он мое продолжение… то, что останется после меня. Понимаешь? Следующее поколение будет сильнее, и выправится мой род. Так ты как – согласна воспитывать и любить его?

Мать всплеснула руками.

– Конечно! Что в моих силах и даже больше… как иначе-то… по-другому и быть не может.

– Спасибо. Я надеялся. Буду деньги вам слать, не думай.

Егор облегченно выдохнул. Дело сделано. Можно расслабиться.

Зато она не собиралась расслабляться. Подышала, собираясь с силами. Пора? Пора!

– Таню увидеть хочешь? – спросила.

– Какую еще… Таню? – удивился он.

– Ты ж с нею… жил. Ну, она так говорит.

– Не знаю никакой Тани. Авантюристка вам мозги туманит.

– Проверить несложно, – пожала плечами. – Давай разоблачим ее на очной встрече!

– Почему нет… интересно даже.

Пока сын не опомнился, она выкатила каталку в гостиную и крикнула, сложив рупором ладони:

– Спускайтесь!

Друг за другом явились Иван Иваныч, Антон, незнакомая женщина приятной наружности и высокая девчушка – круглое лицо в веснушках, светлые волосы распущены по плечам.

Он глядел на новеньких равнодушно, ни один мускул на лице не дрогнул.

Женщина жадно вглядывалась в Егора. На лице проступало непонимание. Отчаяние.

– Егор! – рванулась к нему. Обняла было, но, наткнувшись на корсет, испуганно отдернула руки.

Он был словно чурбан заледенелый.

– Вы кто? – спросил.

– Та-ак! – Елена Петровна оттащила женщину. – Присядь. Говори, даешь разрешение на тестирование дочери?

– Да! – ни мгновения не колебалась Татьяна.

Елена Петровна подошла к девочке, попросила сплюнуть в кювету. Потом к Егору с той же просьбой. Он все еще не понимал, но послушно сплюнул – следует выполнять все прихоти матери, он теперь на нее завязан.

– Вот! – Она достала небольшую коробочку. – Все видят? Это тест на отцовство. Наблюдайте за моими действиями. Строго по инструкции смешиваю ингредиенты и ждем.

Егор излучал спокойствие. Обещал помочь – выполняет.

Когда на экране прибора проступили цифры 99.99 % – он сразу не понял. Дошло лишь, когда девочка подошла к нему и сказала:

– Ну здравствуй, папа. Я так долго тебя ждала. Мы с мамой и бабушкой каждый день тебя вспоминали.

Нервы Егора не выдержали, и он потерял сознание.

Когда Егора привели в чувство и все более или менее успокоились, слово взял Иван Иваныч.

– Егор, ты понимаешь, что это значит?

– Нет! – воскликнул он. – Ничего я не понимаю! Ни разу в жизни не видел эту даму.

– Опиши последнее, что помнишь до аварии. Хоть что-то. Елку, костюмы… скандал какой-нибудь.

– Скандал помню. Мужик один напился – и в драку…

– Этот? – Перед Егором возникла старая новостная страница.

– Он. А вот и я тут. Знатно мы тогда…

– Это я листаю архив, подделать невозможно. Дату видишь?

– Второго января восемьдесят четвертого, все верно. Сразу после я и… попал. Не помню только, как именно.

– Пятого января была твоя очередь сканироваться… ничего не всплывает?

– Припоминаю…но смутно. Туман.

– Так мы и думали, – проговорила Елена Петровна с горечью в голосе. – Они тебя активировали маской, и помнишь ты только то, что в ней. А в ней – далеко не все. Частичное восстановление, называется.

– Авария случилась спустя год после скандала, – пояснил отчим Егору. – Смотри, листаю дальше. Вот ты в компании полицейских летом… а тут осенью. А вот и сообщение про аварию – дату видишь? 06.01.2985. На год позже!

– А мы с тобой познакомились в июле восемьдесят четвертого. Фотки нас вместе покажите, Иван Иваныч! А через год родилась Мария… ты в коме уже был, – просипела Татьяна, голос просел. И всхлипнула.

– Так это что… – никак не мог осознать Егор. – Вот эта прекрасная девочка – моя дочь?

– Папа, ну наконец-то сообразил! – буркнула девочка. – Меня зовут Маша. Мария Егоровна, четырнадцать лет. Обнимемся, что ли?

Предаваться долго радужному настроению не вышло. Во-первых, чуда не случилось: память не вернулась.

– Ничего, не сейчас – так после! – подбодрил Иван Иваныч. Но настроение все равно упало.

Во-вторых, друзья по службе сообщили Елене Петровне, что к ее дому летит челнок с корабля – того самого, на котором прибыл Егор.

Тут же возник небольшой бедлам – Татьяна с Машей метнулись ползком через двор к дыре забора, Иван Иваныч – приводить в чувство… то есть «будить к завтраку» психолога, Елена Петровна с Антоном – накрывать на стол «завтрак», спустившиеся некстати близнецы – заполошно собираться в школу, попутно пытаясь выяснить, что же тут произошло и почему воняет нашатырем. А Егор глядел на это безобразие широко открытыми глазами и изредка смаргивал.

Гостей с челнока пригласили «отзавтракать с семьей, мы всегда вам рады». Прежде вытолкав жующих на ходу близнецов в школу.

Психолог выглядел испуганным. «Ничего не бойтесь, мы не скажем, что вы вчера напились, куролесили… вы наш друг!» – успел шепнуть ему Иван Иваныч. Чем еще больше напугал.

Гости бдили по-серьезному. Ни секунды не смогли улучить родители, чтобы поговорить с сыном. Нервничали ужасно: ведь так и не объяснили ему толком ни про подозрения насчет фирмы, ни про редактирование маски. Но надежды не теряли: наверняка момент представится, есть еще время до вечера, когда назначено празднование.

А потом случилось ужасное.

Они не стали ждать вечера. Приказали Егору собираться – корабль, сказали, отбывает через три часа.

Юбилярше принесли извинения и вручили презент от фирмы. «Что поделать, следующий рейс только через три месяца, столько позвоночник Егора не выдержит».

Руки-ноги едва шевелились, когда мать помогала собрать вещи сыну. Со всех сторон окружали ребятки из фирмы. Не рыпнешься. Словечка лишнего не молвишь. Это на пороге четвертого тысячелетия. У нее забирают сына! – кричало сердце. Спокойно! – отвечал ум. Доказательств никаких, одни подозрения.

Люди в костюмах, окружая каталку, медленно сошли с крыльца, следом семенили родственники. Тесной группой все вместе тянулись к воротам, за которыми высился челнок. Процессия очень напоминала похоронную, судя по угрюмо-печальным лицам.

Неожиданно ворота распахнулись, и словно ветер ворвались внутрь близнецы.

– Как! Уже? – закричали. – Подождите, у нас подарки!

Следом вошел директор школы.

– Вот, – обратился к главе делегации, безошибочно выделив его из группы, – школьники рисовали сегодня два урока подряд. Специально для ваших сотрудников-великанов – которые там, в космосе. От нашей школы. Надеюсь, подарок не утянет корабль?

Подал знак – и двое старшеклассников, стоящих за ним, вручили ошеломленному главе большущую толстую папку, изрисованную сердечками и нарядно обвязанную ленточками.

– Эм-х… – хрипнул он. Подскочили помощники, забрали папку.

– В этих рисунках – детские души распахнуты вам навстречу! Вся любовь и нежность! – продолжал заливаться соловьем директор. – Будем дружить?

– Конечно. Обязательно. Будем… – натянуто улыбнулся глава.

Ничего иного он ответить не мог: шустрые старшеклассники снимали встречу в прямой эфир. Сияющие близнецы позировали, прильнув к дяде Егору с обеих сторон.

Настроение у матери улучшилось. Смогла даже улыбнуться, когда прощалась с сыном. Он протянул ей руку для пожатия! Она впервые его коснулась!

– Ма, ты пиши мне. Сообщай… о детях.

– К-конечно, – только и выдавила из себя. Сердце чуть из груди не выпрыгнуло: он назвал ее «ма», как раньше, и притом на «ты»!

Слезящимися – от ветра, само собой – глазами глядела вслед. Челнок уж исчез с горизонта, а она все стояла, пока муж, приобняв, не увел ее в дом.

«Наизнанку вывернусь, а организую проверочный рейс на Гебу» – билась в голове мысль, не давая истерике охватить сознание.

6 ноября 2999 г., на объекте

По прибытии на объект Егора сразу обследовали. На корабле, конечно, а не в пещерном госпитале, где вакуум.

– Чего не в полете? – поморщился он. В полете одурел от безделья и одиночества: жил отдельно от всех в специальной капсуле.

– Несовместим был режим по тяжести, – любезно пояснил психолог.

И правда, экипаж и пассажиры обитали в блоке с искусственной тяжестью «жэ», а в его капсуле шло ее постепенное снижение.

Что-то долго на этот раз просвечивали его голову…

– Все в порядке? – спросил он в конце процедуры, широко улыбнувшись.

– Иди пока… – буркнул врач.

Егора удивило, что в хибаре никто не жил. Был уверен – вместо него службу несет начальник, даже злорадствовал по этому поводу. А вот и нет! Обошлись вообще без охраны!

А потом солнце скрылось, и на небе воцарились звезды. Юпитер сиял во всю свою мощь. Егор навел на него бинокль и таки разглядел красную точку… Но не она его впечатлила. А другие две точки, выделяющиеся на светлом диске, – черные.

– Вот они, спутники Юпитера! – обрадовался он и до тех пор наблюдал за ними, пока глаза не заслезились.

Стоп! Откуда он знает про спутники? Отчим же ничего про них… Неужели… неужели он стал вспоминать? И почему звезды на Земле мерцают, а здесь светят ровно – тоже откуда-то знает: из-за атмосферы.

Тер виски, массировал затылок… Нет. Больше ничего. В расстройстве бухнулся на кровать и забылся во сне.

А когда проснулся – он уже помнил. Все. И день аварии – тоже.

6 января 2984 г., главный офис фирмы

Началось все до невозможности глупо: он захотел пить. Горло горело, а не надо было увлекаться острым соусом. Охране сказал, что в сортир, а сам проник в кафе, где кулер. На удивление, там было пусто. И чисто. Он вылакал свою воду. А потом услышал шаги и нырнул за портьеру: не положено ему тут быть.

Кафе наполнилось важного вида людьми. Выходить стало тем более неудобно, решил переждать. А они принялись обсуждать такое…

Понял: он попал.

Конспективное изложение совещания.

1. Полезные обществу люди должны жить долго, лучше вечно. Председатель на своем примере рассказал, как это – когда третий срок подряд, и в разных телах. Помнит предыдущие две жизни, опыт большой, он столько хорошего успел сделать для города! Тут главное – не тянуть, вовремя обратиться на фирму с заказом и оплатить. Повторно живущим следует неуклонно наращивать свое присутствие в обществе, занимать ключевые посты, делать под себя законы. В идеале, пусть массы смертных живут себе, размножаются для общего блага, а элитная прослойка «возрождающихся» будет ими управлять: тела нужны в хорошем состоянии.

2. В обществе нарастает протестное движение, появились дурные законы. Запретили операции на мозге по изменению личности без согласия пациентов, причем не только людей, но и клонов! У них три сектора в хранилище заполнены заказами «дубль» – это когда вместе хранятся копия мозга и свои – от первичного тела – стволовые клетки для будущего клонирования: заказчики завещали воскрешение в собственных телах, то есть клонах. И на тебе, возьмет теперь клон и откажется принимать в себя личность хозяина… бред! Но не этот вопрос есть предмет нынешнего совещания, сроки терпят пока. На кону стоит более «горячий» вопрос, который необходимо решить срочно. Очень много заказов – начиная от самых первых и дальше по нарастающей, целый сектор номер один ими заполнен! – на оживление именно в стык тысячелетий. Причем в чужих телах, выращивать клоны более или менее крепкими научились сравнительно недавно. И договор надо исполнять.

3. Механизм «оживления» следующий. Вещество «Х» внедряется внутрь организма наподобие вируса и ждет своего часа. Пока ребенку не исполнилось пять – не раскрывается: рано, мозг не готов. После очень постепенно «Х» начинает «печатать» пленку, опутывая мозг. Вместе взрослеют, взаимно проникая, и собственная личность постепенно подавляется вплоть до полного исчезновения. Структура пленки – разветвленная сеть нейронов и синапсов; возбуждение сигналов, определяющих текущее поведение ребенка, идет из «вируса», насаждая таким образом «короткую» память. По мере взросления раскручивается и долговременная память от «Х», и скоро личность заказчика осознает, что она возродилась. Можно внедриться и на более позднем возрасте: лет до шестнадцати-восемнадцати исход почти стопроцентный. А вот во взрослую особь уже сложнее: сильно противостояние собственной личности.

4. Информация, а конкретнее – все виды памяти – зашиты в ДНК вещества «Х». Молекулы ДНК живой структуры – хранилище информации стабильное и несравнимо более вместительное, чем неорганические флеши и диски: плотность хранения данных ~10^19 бит/см^3. Один всего недостаток – органике угрожает кислая среда и вирусы, и приходится стараться, чтобы достойно сохранить заказы. Зато «Х» занимает мало места, не то что стволовые клетки под клоны… кстати, лично он предпочитает чужое здоровое тело: у клонов здоровье слабее. Но на вкус и цвет, как говорится…

5. Ожидается массовая акция. «Х» привезут на Землю в декабре 2999 г., не раньше – чем дольше в анабиозе, тем вещество целее. Распространять его планируют в роддомах, яслях, школах, растворяя в продуктах питания и напитках. Важно не пересечь заказчиков, каждого закачать в свой, например, мандарин или бутылочку со смесью, и отследить, чтоб особь не поела нескольких заказчиков – с этим разберутся ближе к делу. А об агентах, которые и будут разбираться, надо думать уже сейчас, не дай бог случится сбой. И совет: заранее готовить плацдарм, куда убрать своих собственных детей и родных к началу нового тысячелетия – из городов, список которых будет озвучен позже. Лет эдак на пять.

А потом Егора обнаружили. И даже слова не дали сказать. Резкая ослепительная боль в голове – последнее, что он помнил.

7 ноября 2999 г., на объекте

Воспоминание оглушило. Настолько, что прервался мыслительный процесс. Тут пришел вызов, и Егор, словно сомнамбула, потащился к кораблю. На котором вот-вот отбудет на Землю страшный груз.

Корабль блистал под лучами Солнца. Хорошо постарались аборигены – отчистили масляную пленку и прочие наслоения, возникающие из-за работы двигателя. Ну да, к мероприятию же готовили. Вон стоят, принаряженные. На его памяти впервые такой… праздник. Лица светятся настороженным любопытством.

Аборигенам сегодня торжественно передадут подарки с Земли – папку с рисунками. Вручить попросили Егора, вернее, приказали, хоть он и отнекивался. Пришлось выступать.

Начал с того, что помнят о них на Земле, ценят их труд, восторгаются смелостью. Рассказал про племянников, как они организовали все это. В целом вышла неплохая речь, от души, даже сам расчувствовался. Великаны же стояли с вытянутыми лицами – не понять, понравилось, нет? Многие из них одиноки, никогда никакой весточки, а тут… не только рисунки, а и предложение продолжить контакт, переписываться… должно ведь понравиться! – переживал Егор. Но так и не понял, как оно отозвалось на этих странных людях. Тупиковая ветвь как есть.

Мероприятие снималось на камеру. Ясно, почему не в прямой эфир: чтобы не вычислили местоположение объекта по исходящему сигналу. Запись после отошлют директору школы. Близнецы будут в восхищении, один блистающий как новогодняя елка корабль чего стоит… и тут у Егора в мозгу щелкнуло. Очиститель – кислая же среда!

Так просто такие мероприятия не заканчиваются… Егор не удивился, когда его вызвали на драку. «Напились-таки». Брагу аборигены гнали на удивление приличную.

И там, среди свирепых дерущихся…Тая схватила его в охапку и оттащила в сторону. Тоже из травмированных, давно к ней приглядывался.

Субтильный по великаньим меркам Хром воткнул в разъем его шлема прут, а к своему рту поднес что-то типа намордника.

– Раз-два… слышишь? – раздалось в шлеме. Егор кивнул. – Вот, слушай тогда! – Он вложил в намордник некое устройство, ни на что не похожее.

С ним вышли на прямой контакт и дают послушать какую-то запись! – сообразил Егор. Весь внимание!

– Его мозг готов. Со дня на день вспомнит! – голос врача.

– И что нам с ним делать? – Это начальник. – А, Стив? По твоему профилю!

– Спокойно, все идет по плану. – Егор узнал своего психолога.

– Так изложи нам свой план, будь добр. Или мне обратиться выше?

– Зачем выше… Завтра он вручит работникам подарки. Те расстроятся и – показательно его накажут. Казнят. Типа, не смейте лезть в нашу жизнь, мелкотравчатые. Тактика беспроигрышная, убиваем сразу двух зайцев: и калеку, упокой его душу, и от детишек отвяжемся с их дурной затеей. После случившегося никто никогда не вздумает больше… подарки.

– Гы-ы… а ты и вправду голова, Стив.

– Дальше не интересно, – сказал Хром.

– Что за… откуда? – Егор ткнул в прибор.

– Сами собрали. Прослушку давно ведем. Чего таращишься – удивлен? Среди нас много кто есть. Физики, инженеры, врачи.

– Но как?.. сюда только рабочих!

– Скрыли образование. Так что по поводу?

– Драка – ваших рук дело?

– Да. Прикрытие. За эти ваши рисунки… на руках готовы… носить.

– И следы твои целовать! – промурлыкала в намордник Тая.

В голове у Егора закрутились колесики – усердно соображал. У него совсем нет времени. Надо действовать. Прямо сейчас.

– Канистра нужна. С растворителем, которым корабль чистили.

– Запросто.

– Еще мне надо попасть в сектор номер один. Срочно!

Он ни разу не был в этом секторе: дверь бронирована, доступ закрыт.

– Организуем. Там сейчас как раз бригада Клопа.

– Канистру – туда, внутрь.

Не прошло и десяти минут, как с ним связался начальник.

– Чего-то разошлись твои подопечные, – пожурил. И отправил усмирять очередную драку.

– Уже бегу! Угощу их дубиной! – Егор осклабился в камеру: надо выглядеть услужливо-покорным.

– Не размахивай там, врубай сразу высоковольтный и гаси, – приказал начальник.

Бронированная дверь медленно распахнулась.

Войдя в сектор № 1, Егор выгнал персонал наружу и закрылся. А после пошел вдоль желоба и в каждый отсек, заполненный раствором, лил из канистры. И скукоживались коробочки, на глазах чернея. То крушилась органика – паскудное вещество «Х».

Тут же завыла сигнализация, замигали красные лампочки, а он все шел и лил… пока не вернулся в исходную точку. В канистре еще оставался растворитель, и он пошел по второму кругу.

У него было, что возразить на их теорию. Доказано же, что самый прогрессивный вид человека – тот, что есть, то есть смертный. Бессмертие чревато деградацией. Пресыщенность никогда не создаст гениальных творений и чудес техники. Даже если менять тела.

И вообще, у него дети. И он желает, чтобы они выросли в самих себя, продолжив ЕГО род, а не чужих «полезных» людей. «Ишь чего захотели, гады, – возродиться за счет других! А выкусите!» – зло ухмыльнулся на камеру Егор. Он не допустит наглого нарушения закона и попрания морали. Да, пафосно. Зато верно.

Ворвавшись в сектор, вояки в скафандрах нейтрализовали его силовым полем, притащили на корабль. Матерились по-черному, потому что командир запретил «портить товарный вид» Егора, лишь под дых врезали. Связали и поместили в капсулу. Где он и отсидел несколько дней, ни с кем не общаясь.

12 ноября 2999 г., на объекте

Способ казни выбрали иезуитский: запустить его спутником вокруг Гебы. Из катапульты. Намерение понятно: в очередной прилет, когда на борту «случайно» окажутся официальные лица, обнаружат на орбите его бездыханное тело. Чьих рук дело? – конечно, аборигенов. А почему труп на орбите, а не в космосе – так потому что эти тупые ошиблись с наводкой. Логичная и даже в некоторой степени красивая комбинация.

Перед запуском с него содрали дыхательный аппарат. Что означало: жить ему оставалось восемь часов – пока не издышит весь кислород в скафандре.

– Думаешь, победил нас? – не сдержался на прощание психолог, когда Егора уже «зарядили» в катапульту. – А вот и нет. Акция произойдет как положено. Ну да, не сработает. Но кто об этом узнает? Подсунем обманку вместо «Х», заказчики и не поймут, гы-ы, мертвые же. Даже хорошо, свободнее будет. А новых клиентов меньше не станет. Цену повысим…

– А хрен вам. Мы все равно вас сделаем. Разоблачим. Смертные всегда будут лучше бессмертных!

– Ну ты и… – последовало грязное ругательство, и психолог с остервенением выдрал из шлема Егора блок связи. Махнул рукой – запускайте, мол.

Запустили. И отбыли сразу после.

Развернувшись, он наблюдал, как светящаяся точка корабля растворяется на сером своде.

Поначалу дергался, стараясь изменить траекторию, но быстро опомнился: из болота себя не вытянешь, закон физики.

Стал считать. Длина окружности – два пи эр, где эр 185 км, и за один оборот он пролетит 1162 км. Скорость… слышал, 110 м/с заложил наводчик. Камни под ним так и мелькают. Делим расстояние на скорость, получаем… чуть меньше трех часов. Он прокрутит целых два оборота вокруг Гебы – живым. Третий – под вопросом, может, и дотянет. А после – уже мертвым.

И плевать. Зато его дети будут жить.

Снизу пласталась во всей красе Геба.

Астероид имел неправильную форму, с обратной стороны – вогнутость-кратер. Пролетая над ней на высоте с километр, приказал себе внимательно изучать поверхность – все какое-то дело, а то с ума сойдешь.

В точку запуска он «прибыл» почти без смещения, на ту же высоту в сто метров. Светало. Мелькнула толпа аборигенов.

«Надо было помахать», – усмехнулся. Нет, ему не было страшно умирать.

А вот после второго витка… был потрясен. До трясучки в кишках. Они выстроили, мать их, пирамиду! Конусом! Стояли на плечах друг друга! И ловили его громадным сачком, пущенным из катапульты перед ним – по его траектории, но с меньшей скоростью. Успел даже разглядеть материал: тот самый, из которого одежду шили. А управлял сачком верхний на конусе – не заметил только, как именно.

Но они промахнулись.

И вот тогда Егора пробило. Еле слезы сдержал. А потому что появилась надежда. Знал: в следующий раз – не промахнутся. Учтут сдвиг, физики же. Осталось всего ничего: надо дожить, не умереть. Беречь кислород! Не шевелиться!

И да, после третьего витка его поймали. В тот самый сачок.

И пирамида посыпалась, раскручиваясь. Он не видел, как именно она сыпалась, ему потом рассказали: вытягиваясь в линейную цепь. Каждый был связан с соседом, образуя спираль по поверхности конуса. И цепь эта долго потом тянулась за сачком, словно хвост кометы… и таки приземлила его. Пригебила, родная.

Он очнулся, потому что дышал… дышал, о матерь божья… они разделили с ним свой дыхательный аппарат!

Над ним нависало чье-то лицо… Тая!

«Тая и Таня… перебор!» – подумал он и снова отключился.

Иван Кротов. Золотой человек внутри

1

Ветер дул со стороны пустыни. Горячий, сухой. При очередном порыве, вместо соленых брызг, меня окатило песком – не стоило так близко подходить к берегу. Гремлины, сидевшие наверху, зашевелились, потом успокоились. Лохматые разбойники хорошо приспособлены к жизни в пустыне, где и проводят большую часть времени. Но, оказываясь на берегу, подолгу смотрят на море, словно завороженные. Здесь, на границе двух неоглядных стихий, они ведут себя тихо, не то что в старых городах, где гоняют на своих чудовищных машинах.

С каждым годом уровень моря опускается все ниже, и вот уже они смотрят на мой корабль сверху вниз. Пока еще молча и, как будто, без особого интереса. Но стоит «Бесстрашному» сесть на мель, и во время отлива меня ждет незавидная участь. Как бы дети пустынь не боялись воды, они охотно собирают дары моря. Ну, или то, что считают дарами. Выше на скале расположился дух воды, видимый только мне. Понаблюдав за гремлинами, он притянул небольшую тучку и окропил незваных гостей водой. Маленькие создания заверещали и бросились врассыпную. Я усмехнулся и показал духу большой палец.

Близится зима, но погода стоит теплая, почти жаркая. С каждым годом климат становится все теплее. В небе носятся летунцы, похожие на треугольники. По традиции их называют древним словом «чайки». Ближе к поверхности неторопливо порхают большие морские бабочки. Водяные пауки, похожие на диковинные цветы, кружат по воде в бесконечном танце. Щемящее чувство прекрасного и недолговечного не покидает меня сегодня: сколько еще осталось последнему морю – сто лет? Пятьдесят? Двадцать? Эфемерные обитатели не задаются подобными вопросами. Одна из бабочек сорвалась с места и, подхваченная ветром, залетела на корабль, предвещая появление необычного гостя. Или чего-то важного. Я не суеверен, но тысячи поколений моих предков во всем видели знаки судьбы – это свойство неистребимо.

Разве можно не любить море – эти запахи и звуки, яркие краски? Легкое, а иногда и не очень легкое, покачивание. Успокаивающий шум волн. Я – морвейн. Один из немногих представителей морского народа. Последний капитан, еще плавающий в пределах оставшегося от былого великолепия водоема. Мой кораблик, выполненный в виде старинного судна, не спеша плывет, осторожно раздвигая морские цветы. Дальше от берега, на глубине, вода станет чище, и ничто не будет мешать движению – ни цветущие заросли, ни воспоминания. «Бесстрашный» красив: изящные обводы, белые борта, украшенные сложным орнаментом. Высокие крылья парусов вертикально поднимаются с палубы. Он похож и не похож на старинное судно.

Я путешествую один, если не считать редких пассажиров и призрачной команды: всю работу на корабле выполняют кайри. Веселые и моложавые матросы скрашивают одиночество в пути. В отличие от духов стихий их создали похожими на людей – говорят, что их моделировали по образу одной забытой древней расы. Худощавые юноши и девушки проворно лазают на мачты, драят палубу и выполняют всю черновую работу. Впрочем, судно так сконструировано, что много работать не приходится. Несколько месяцев я плаваю по морю, а потом столько же времени провожу на Острове, с женой и друзьями.

Пассажиров немного: последние годы морвейны, стали ужасными домоседами или, что скорее, потеряли всякую мотивацию к перемене мест. Почему мои соплеменники больше не хотят плавать дальше прибрежных вод? Можно услышать разные ответы, но, думаю, все дело в страхе увидеть, сколь мало осталось от прежней жизни. Я еще помню, как в юности ходил через пролив Эха в Узкое море, заполнявшее каньон Птиц. Но пролив уже полвека, как пересох, а некогда красивое Узкое море превратилось в соленую лужу, по которой невозможно плавать.

Большинство оставшихся – моложавые старики, которые хотят мирно дожить свои жизни и раствориться в веселом прошлом. По правде говоря, морвейны устали жить. Смирились с тем, что наше время истекло. Когда-то конец должен наступить.

Неожиданно над морем пролетел, кашляя и плюясь дымом, неуклюжий аэроплан, созданный нашими конкурентами. Криво слепленная этажерка оказалась плохо сбалансированной, и ощутимо заваливалась в сторону, так что пилоту приходилось постоянно выравнивать курс. Духи возмущенно бросились вдогонку за нарушителем, но отчаянный пилот, словно почуяв неладное, развернул утлую машинку к ближайшему берегу и ускользнул от невидимой погони. Что-то зачастили карлики. Многие думают, что гремлины – просто животные, бегающие по пустыне. Нет, у них есть свои города, прежде бывшие нашими, механика и технология, какие-то общественные структуры. Есть плантации кактусов и фермы. Просто новая раса помешана на примитивной технике, так неприятной для нас.

2

Единственная моя пассажирка за последние полгода оказалась трогваркой. Не самое приятное соседство, но выбирать не приходится. Правила вежливости обязывают капитана лояльно относиться к любому гостю.

– Я ищу золотого человека, – неприятно усмехнулась невысокая, точеная женщина. – Ты знаешь эту легенду?

Подземники думают, что они особенные: любой ребенок на планете знает историю о единственном совершенном человеке, по меньшей мере, сто тысяч лет.

– Значит, паломница.

Она не стала спорить. Когда-то немало народа отправлялось на подобные поиски. Имелись среди них и трогвары. Обойдя доступный мир и все святыни, искатель возвращался домой и обращался к миру внутреннему, начиная паломничество к собственной душе. По крайней мере, так все проходило у морвейнов. Сейчас путешественников духа почти не осталось.

Я проводил гостью в каюту. Чуука, так звали трогварку, вела себя скромно. Сносно говорила на нашем языке, лишь сглатывала некоторые звуки. Как и полагается знатной даме пещерников, ее сопровождали слуги – три голема, один, похожий на железного человека и два механических пса. Палуба жалобно заскрипела под тяжелыми шагами. Хорошо еще, что рабов не взяла. Чуука заняла две каюты и много места в трюме: пещерница везла с собой несколько тяжелых ящиков. Объяснив, где что находится, я удалился.

К ночи море немного штормило. Ветер свистел над расходившимися волнами, накручивая на небе серые спирали. Вокруг корабля носились духи воды и ветродуи, выплясывая в разнузданном танце, полном первобытной страсти. Кораблик ощутимо покачивало. Но бояться нечего: духи, созданные для поддержания баланса, не могут причинить вред морвейну. Тем более – последнему страннику, путешествующему по их родной стихии. На всякий случай я провел это время на палубе. Иное дело пассажирка: серая кожа трогварки стала бледной, слившись цветом с волосами, так что вся она походила на призрак.

Шторм уже начал успокаиваться, когда к «Бесстрашному» явился морской дракон. Владыка моря редко сообщает хорошие новости. Так и оказалось:

– Элвинд! – проревел дух, сквозь шум бушующего моря. – Оронт захвачен гремлинами.

Кровь и пепел! Всего несколько часов назад мы находились там, беседовали с обитателями поселения. Приняли на борт единственную пассажирку. Чуука подошла и спросила:

– Это правда?

Дракон вод достаточно материален, чтобы его могли видеть посторонние.

– Духи не обманывают морвейнов, – потрясенно ответил я.

Потом отдал приказ разворачиваться.

Поражение оказалось полным и безоговорочным. Селение, еще недавно полное жизни, рухнуло за пару часов. Каналы, охранявшие подходы к Оронту, обмелели, их засыпали песком. После чего орда гремлинов хлынула, сметая все на пути. Команда подавлена не меньше меня. В Оронте из людей жило только несколько древних стариков, большинство же составляли эфемерные обитатели башен памяти: наша цивилизация сегодня на восемь частей из десяти представлена духами. Гремлины боятся наших призрачных слуг больше, чем открытой воды. Потому, наверно, и разоряют окраинные поселения, где могут. Недавно у карликов появились электрические ружья, способные схлопывать эфирных существ. Не то чтобы кайри боялись развоплощения, ведь они фактически бессмертны, но сам процесс неприятен. Нынешние поколения морвейнов уже не помнят сути своих технологий – я могу рассказать о тех же призраках только в самых общих словах: это вероятностные личности, воссозданные умной пылью. Пока существует эфириум, схлопнутые могут возродиться в другом месте. Правда, массовое возрождение призраков сильно истощает запасы пыли и занимает большие объемы эфириума. В Оронте стояли мачты заграждения, отбивавшие выстрелы гремлинов. Карлики смогли разрушить защитные постройки.

Чуука дернула меня за рукав.

– Такого не прощают. Нужно отомстить.

Потом добавила:

– На корабле есть пушки. Можно разнести орду захватчиков в клочья!

Пушки – всего лишь реконструкция под старину, и установлены только для красоты. И кому мстить? Оронт стоит пустой и разрушенный – не осталось даже трупов, только руины и мусор. Моя команда столпилась сзади Чууки.

– И за кем мы станем охотиться? – строго спросил я. – Мародеры уже убрались из Оронта. А корабль не умеет двигаться по суше.

– Неподалеку отсюда Ржавый Гвоздь.

Гвоздь – нейтральное торговое поселение, одно из немногих. Клан, его населяющий, не участвует ни в каких войнах. Единственное, в чем можно обвинить местных гремлинов, так это в грабительских ценах. Дважды в год «Бесстрашный» возит в городище товары для обмена.

– Нет.

Дело уже сделано, а месть не возродит павших. Убивать гремлинов – все равно что убивать диких животных или пытаться наказать стихию. Трогварка покачала головой и выругалась на своем языке. Потом ушла в каюту, думать о том, какие трусливые и неблагородные создания морвейны. Не все объяснить постороннему. Тем более – представителю другой культуры. С этими взглядами нужно родиться и вырасти. Морвейны, конечно, защищают себя, но убивать ради мести – неприемлемо. И бессмысленно.

Кайри недовольно молчали, но поделать ничего не могли. Возможно, когда последние морвейны отправятся в лунный свет, духи начнут собственную войну с карликами – кто знает?

3

Обычно паломники следуют к Красным скалам, но Чуука сказала, что ей нужен остров. Я, естественно, подумал, что Остров Блаженных, единственный уцелевший осколок морвейнской цивилизации. Большинство рейсов выполняются туда. Но нет: ей понадобился Ржавый остров в северо-восточной части Последнего моря. Голый пятачок, который никто не посещал, по меньшей мере, тысячу лет. Я только спросил:

– Зачем?

– Надо. Я заплачу.

И стала решительно расстегивать красивое платье.

Люди издревле мечтали о сверхсуществе – божестве, – которое решило бы все проблемы. Только раньше они хотели приручить Бога творца, а потом преисполнились дерзости и сами создали Бога творение. Возможно, сотворение Бога – это высший этап развития любой цивилизации. Но золотому человеку не хотелось заниматься мелкими людскими заботами, и он ушел в горы, где общался только с диким зверьем.

Вот только животные тоже имеют желания и постоянно приходили к нему в надежде полечиться или покормиться. И тогда отшельник покинул горы и переместился дальше, став кочующим божеством. Золотой человек посетил всю планету, нигде не оставаясь надолго, потому что хотел без помех заниматься собственным совершенствованием. Известно ведь, что совершенство подобно скорости света: его также невозможно достичь, но можно стремиться к своей цели, словно к чистой и светлой любви. Для многих, как например, для древней расы алансоров, это стремление стало наркотиком, погубившим их цивилизацию.

Море робко лизнуло подножие полосатого утеса, потом еще раз, словно ребенок кусок мела. Утес устоял и даже, как будто, не заметил легкого покушения на свою персону. Северный берег особенно печален. Плыть пришлось мимо оставленных и разрушенных строений. Одни находятся в отдалении и только угадываются с корабля, другие расположены на берегу и слишком хорошо заметны. Пляжи с розовым и белым песком сохранились, но были пусты и захламлены. И всюду над прежним великолепием царит ужасная вонь. Еще как-то можно понять технические запахи – топлива, смазки, металла, наконец, – у новых обитателей техническая цивилизация. Но с пляжей ощутимо несет дерьмом. Не знаю, чувствуют ли гремлины запахи так, как мы. Может, их чувство прекрасного работает от противного, эстетизируя все уродливое и гадкое? Иногда, кажется, что все, что можно, маленькие безумцы стараются делать наперекор.

Сначала показалась Галайда. Прекрасный город лежит в руинах. Заселена только северная окраина, самая дальняя от моря. Там видны грубо сколоченные из досок вышки и аляписто раскрашенные здания. Видимо, цветовое зрение у гремлинов развито не больше, чем обоняние.

Прежде чем стать последним морским развозчиком, я долго изучал историю цивилизаций Сифены, их поиски абсолюта. Даже стал писать книгу о совершенном человеке. Точнее, о мечтах людей о совершенстве. Давно пишу – лет сто. Куда спешить? Развитие человечества подчиняется тем же константам, что и физическая вселенная: периоды сжатия сменяются расширением, порядок – хаосом. Культуры, стремящиеся к высшему благу и торжеству эстетического начала, сменяются варварами, для которых имеет значение только грубая сила.

…Халонги пытались создать галактическую империю. Но потерпели поражение в великой войне, и Сифена превратилась в захолустье. Сменившие их нюльфары интересовались только чувственными удовольствиями. Самая интересная цивилизация нашей планеты – гуунов – сосредоточилась на создании сверхчеловека. От предшественников им достались слабые тела, и гууны мечтали добиться лучшего для своих потомков, превратив новое поколение в высшую расу. Но, видимо, запросы оказались слишком велики: с большим трудом удалось создать только одного совершенного – золотого гиганта. К сожалению, он быстро проникся философией недеяния. Целыми днями конструкт стоял, погруженный в созерцание, и совершенно не интересовался окружающим миром.

Неудача подкосила невеликие силы гуунов. Следующая цивилизация, если ее позволительно так назвать, клефанов-варваров, на творение предшественников смотрела как на ненужную обузу. Много лет клефаны пытались разрушить золотого человека, но это оказалось им не по силам. Тогда варвары просто засыпали божка мусором и забыли.

Периоды амбиций становились все короче, а периоды созерцания – все дольше. Человечество Сифены старело и теряло интерес к экспансии. Большинство цивилизаций нашей планеты хотели просто жить. Никто не заботился о защите своего дома от близкого соседства солнца: всем казалось, что существующий порядок продлится вечно.

Потом мы плыли мимо Алазны – города пещерников. Высокая статуя, изображавшая суровую трогварскую женщину, поднималась из морских вод. Когда-то здесь находился вход в пещерный город, к которому подобрались гремлины. Чтобы не сдавать опустевшее поселение врагу, трогвары предпочли его затопить.

Моя команда сменилась и не вспоминала Оронт. Сейчас духи азартно резались в сложную карточную игру с множеством карточек, фишек и жетонов, разложив их прямо на палубе. Кайри обожают играть, но, в отличие от хозяев, предпочитают более материальные игры. Чуука важно прогуливалась вдоль бортов, сопровождаемая механическими псами; железный человек застыл около входа в трюм. Трогварская троица старательно не обращала внимания на игроков. А те поглядывали на трогварку и ее клевретов без одобрения – или мне так кажется? Никто не знает, обладают ли вероятностные сущности хотя бы частицей сознания, но их поведение выглядит совершенно естественным.

Полупрозрачные тела кайри кажутся сотканными из света и золотистой пыли. Металлические слуги пещерников против них тяжеловесны и неуклюжи. Видимо, предки морвейнов обладали лучшими технологиями. Жаль только, что мы почти ничего не помним: сегодня старые знания кажутся чистой магией.

4

Чуука уставилась на меня своими водянистыми глазами, словно пыталась пробуравить взглядом. Потом хмыкнула и отвела взгляд. Не знаю, на что надеялась гостья: морвейны не поддаются гипнозу. Для трогваров совершенный человек – это господин, подавляющий волю рабов.

Почти каждый разумный вид считает себя высшей расой. Чуука постоянно упоминает о превосходстве собственной расы. Судя по агрессивному поведению гремлинов, карлики думают так же. Не скажу, что морвейны слишком высокого мнения о соседях по планете, но мы хотя бы неагрессивны. Видимо, поэтому нам грозит полное вымирание. Жители подземелий принадлежат к технологическому сообществу, наследовавшему предыдущей эпохе. Когда-то наши народы недолюбливали друг друга. Мягко говоря. Сегодня все прошлые споры не имеют значения: следующая эпоха будет принадлежать гремлинам. С этим бесполезно спорить.

Кожа женщины серовато-смугла, а волосы и брови – совершенно белые. Чуука похожа на ртуть: постоянно в движении, ее трудно ухватить, она словно выскальзывает из рук, сохраняя свои тайны. И такая же ртуть плещется в глазах пещерницы. В темноте серая кожа выглядит серебристой, отчего Чуука становится похожа на змею. И все равно в этой властной чужачке чувствуется некое очарование.

Множество белых рубцов и шрамов украшают смуглую кожу, делая ее немного шершавой. Проводя рукой по ягодицам новой подруги, я все время словно спотыкаюсь.

– Откуда это?

– Ну, жителям подземелий больше нравятся жесткие проявления страсти.

А морвейнам нет. Мои соплеменники предпочитают нежность, предупредительность, душевную близость. Мы любим, обнявшись, долго смотреть на закат, пока жестокое солнце не канет в воды Последнего моря. В виде короны вокруг светила часто видно истончившийся Щит. Предки наших предков создали его. Он похож на радужку глаза. Видно и щербину на нем, сквозь которую поступает лишний жар.

Я не боюсь гнева жены: морвейны не ревнивы. Пару сотен лет назад, возможно, и довелось бы услышать резкое слово, но сегодня наши отношения достигли той степени гармонии, когда их не сможет поколебать ничто.

– А у тебя есть муж?

– Целых девятнадцать! – гордо заявила пещерница, поглаживая белесый мох на лобке.

И, увидев недоумение, пояснила:

– Я живу в линейном браке.

Помню, что-то читал о такой разновидности… отношений. Древние расы тоже любили всякие эксперименты в области свального греха. Или это такая разновидность совершенства?

В полдень пришел сигнал из эфириума: следовало заняться сказочным городом – собрать урожай моря, назначить новое строительство. Занятие необязательное и немножко бессмысленное – как и все, чем занимаются люди, чья эпоха подходит к концу. Что бы морвейны сейчас не делали, результат будет один: ничего. Так что можно писать стихи, которые никто не прочтет. Или – строить несуществующие в реальности города. Я долго возводил Глендол, достигнув нереального уровня совершенства. Можно сказать, всю жизнь. Город жил собственной жизнью, словно муравейник. Строились новые здания, ловилась рыба. Проводились исследования, позволяющие улучшать жизнь… Мини-обитатели спешили по своим делам.

Чуука тихо подошла сзади и некоторое время молча смотрела.

– Наши игры более воинственны, – важно сказала она, когда я наконец-то обратил на нее внимание.

Ну да, конечно – кто бы сомневался. Интересно, во что играет третья раса?

Чуука, странно влечет меня к себе – своей энергией и тем, что не знает запретов, но одновременно раздражает бесцеремонностью и резкой сменой настроений. На третий день пути уже захотелось отдохнуть от назойливой пассии – хоть немного. Я стал чаще пропадать в эфириуме, нарочно подолгу разговаривал с кайри. Занялся проверкой состояния корабля.

– Ты избегаешь меня? – смеясь спросила трогварка.

– Нет, ну что ты! – бодро соврал я.

Женщина фыркнула и закатила глаза. Неожиданно я почувствовал несвойственное нашей расе раздражение и шлепнул ее по ягодице.

– О, хоть что-то.

– Извини.

Чуука снова закатила глаза и вздохнула.

Кажется, пещерница никогда не устает от плотских утех и может заниматься сексом бесконечно.

– Ты просто ненасытна!

– Я королевской крови.

Когда-то люди много спорили о рае как идеальном месте для человека. Но для гремлинов рай – это вонючая пустыня; для морвейнов – морские пейзажи, а для упертых троггов – место, где их будут пытать. Пещерникам нравится жестокое обращение. Вся их культура проникнута культом боли и подчинения. Каждому свое.

Кто-то ищет совершенных людей и золотой век в будущем, другие – в прошлом. А я думаю, что он внутри, в душе. В старые времена у мудрецов бытовало выражение: «золотой человек внутри». Что означает: не надо ничего искать – эталон уже имеется в каждом из нас. Надо только чаще прислушиваться к самому себе.

Вспомнилось: на определенной стадии развития зародыш современных рас становится похож на золотого человечка – кто-то из наших создателей так пошутил над своими детьми. Я напомнил об этом Чууке, но она только похлопала глазами. Видимо, не знала. Или просто наша медицина развита лучше.

В перерывах между пароксизмами страсти мы говорили о деле. Чуука призналась, что ищет не золотого человека, а центр управления Щитом, чтобы восстановить древнюю систему. Подземные водоемы, питающие города трогваров, тоже в опасности: когда-то на Сифене уже становилось так жарко, что жизнь не могла существовать и на глубине. Она показывала мне старые карты и расчеты, говорила с убежденностью фанатика. Что ж, дело хорошее. Я все больше заражался идеей, хотя и не особо верил в успех.

Так вот и плыли. Над нами висели невысказанная боль по сожженному Оронту и несколько сот веков раздражения и неприятия, существовавших между двумя народами. А в остальном – вполне гармоничная команда спасителей человечества.

5

Вдоль северного берега тянется гряда небольших островков, приют для древних статуй и храмов; реликтовых рощ. Раньше здесь любили бывать паломники, но сейчас одни островки оказались соединены с берегом и доступны гремлинам, другие – просто заброшены. Постройки разрушены, сады и рощи одичали. На одном из таких островков мы и обнаружили разбитый гремлинский аэроплан. Мне захотелось подойти к берегу, чтобы рассмотреть место крушения.

Среди обломков машины лежало тело пилота. Судя по всему, крушение произошло недавно, и его еще можно было реанимировать, несмотря на ужасающие раны.

– Стоит ли? – усомнилась Чуука, глядя как я вожусь с гремлином.

Я пожал плечами – говорить в такой ситуации некогда. Крепкий организм карлика несколько часов боролся за жизнь: осколки механизма пробили грудную клетку. Ну, да ничего: морвейны и не такое умеют. Я привлек духа лечения, открыл запасы восстановительных зелий.

Маленький человечек, мохнатый, словно обезьянка, лежал на палубе. Большие уши, крупные глаза орехового цвета. Едва спасенный пришел в себя и открыл рот, как полилась грязь: язык гремлинов так груб, что слово «задница» кажется ласковым. С большим трудом удалось установить, что парня зовут Грюй.

– Мы будем его пытать? – В глазах женщины светился неподдельный интерес.

– Хм-м.

Я приставил к пленнику охрану, и мы отплыли. Оказавшись посреди большой воды, гремлин заверещал и забился в угол на палубе. Прошло немало часов, прежде чем карлик осмелел и мы смогли нормально поговорить.

– Как ты сюда попал?

– Чва-а? Дык эта, на леталке.

– Зачем вы летаете над морем? Шпионите?

– Чва-а? Ну, я типа продрал гонки на машинах и остался на бобах. Хотел срочно срубить кактуса, а тут объявили, что тот, кто пролетит с одного берега Лужи на другой, получит кучу звонких монет. Глава клана захотел обойти конкурентов.

Видя мой недоуменный взгляд, вмешалась Чуука:

– Грюй хотел подзаработать: это вы ухитряетесь жить без денег.

Она засмеялась.

– Знаешь, что такое денежки, венчик?

Я поморщился. Любой историк знает, что такое «деньги», а «венчиками» нас дразнят трогги. Люди из цивилизаций, основанных на денежных расчетах, думают, что без экономического посредника все встанет. Но жизнь народов больше зависит от технологий: при должном развитии человечество способно обходиться без экономики и ее составляющих, возвращаясь к своего рода натуральному хозяйству. А потом – и к божественным возможностям.

Я посмотрел на свою команду: сегодня работал другой отряд. Духи регулярно меняются, возвращаясь в эфириум. Матросами командовал Фуджин – по виду смешливый паренек лет семнадцати. Однако рассуждает так, словно прожил тысячу лет.

– Мы воспоминания о воспоминаниях некогда существовавших людей, – сказал Фуджин. – Однако знаем, что в стародавние времена противостояли расе карликов, похожих на ваших гремлинов. Возможно, эта вражда записана в нашей крови.

Он бросил на Грюя оценивающий взгляд. Тот вжался в пол.

– Дяденька, верни пукалку: я боюсь! – хныкал пленник. – Кругом проклятые морочники!

Карлик имел в виду пресловутое электроружье. Еще чего! Так и без команды можно остаться.

– Веди себя хорошо, и никто тебя не тронет.

Дальше – больше. Не проведя и пары часов на корабле, пленник начал требовать:

– Хочу жрать! Хочу пива!

Ну, что поделаешь? Раз мы его спасли, теперь придется и кормить. Однако морвейнская еда Грюю совершенно не понравилась – он разбросал тарелки и выплюнул молочный арак, с трудом найденный на камбузе. Успокоить буяна смог только Фуджин, схвативший его за загривок и поднявший над бортом – кайри пригрозил выбросить мерзавца за борт.

– Я хочу нормальной еды: жареного златокрыса и кактусового пива! – захныкал тот. – Если я сдохну от голода, вам этого не простят!

Интересно, кто? Чтобы спасти пленника от голодной смерти, пришлось послать в эфириум специальный запрос в поисках нужного рецепта. Ничего, наш кухонный аппарат справился и со столь экзотическим заказом. Пахло ужасно, но для карлика оказалось самое то. Маленький и худощавый гремлин поглощал еду, словно в три горла, и к концу трапезы у него заметно раздулся живот. Ел совершенно безобразно – хватая еду руками, чавкая и пуская газы. Насытившись, маленькое чудовище попробовало запеть – точнее, орать слова, мало похожие на текст песни. Чаще всего повторялась одна фраза:

– Гремляка рулит!

Вновь появился Фуджин – это утихомирило Грюя.

Он напевал свою козырную фразу и в последующие дни, только тихо. Видимо, без толпы сородичей и рядом со «страшными морочниками» чувствовал себя неуютно. Честно говоря, я не знал, что с ним делать, но не мог показать собственное недоумение ни команде, ни союзнице. А потому делал вид, что все идет как надо. И даже внушил ложные ожидания Чууке.

Морвейны спят мало, но иногда отдых необходим даже нам. Посреди ночи меня разбудили странные ритмические звуки – что-то вроде рыка и свиста одновременно. Я выглянул из комнаты: карауливший гремлина дух со смехом объяснил, что это «храп», такая реакция примитивных организмов на глубокий сон. И такие же звуки раздались из комнаты трогварки. Экое единодушие! Недаром накануне Чуука убеждала «представителя» третьей расы присоединиться к нашей экологической конвенции. И гремлин даже соглашался и говорил, что не хочет видеть вместо нынешней уютной пустыньки спекшееся стекло. Еще бы он не соглашался – под ее-то повелительным взглядом! Подняв очи горе я вернулся к себе, пить сонный порошок.

6

Если смотреть на Сифену сверху, она походит на одноглазого старца. Когда-то давно, миллиарды лет назад, планета напоминала Венеру из легендарной Старой Системы: ее покрывали теплые океаны, имелась жизнь. Потом неудачное стечение обстоятельств и близость к светилу превратили развивающийся мир в жаркую пустыню. Но и это еще не все. В Период Амбиций пришли люди, подобные богам, и изменили планету. Они создали цветущий оазис, мир морей. Достигнутые технологии могли работать почти вечно. Цивилизации сменяли друг друга, пока однажды космический щит, закрывавший планету от ярости звезды, не сломался.

Последнее море, укрывшееся в скалистых массивах у северного полюса, осталось единственным постоянным водоемом планеты. Нет, раз в несколько лет бурные дожди по всей планете заполняют реки и озера, похожие на грязные лужи, вызывая панику у пустынных гремлинов, но высыхают они также быстро. Может, какие-то запасы воды сохраняются на глубине, поддерживая жизнь пещерников, но наверху все умирает.

Гууны видели золотой век исключительно в будущем, после создания расы сверхлюдей. Алансоры – в величественном прошлом. Но золотой век – не больше мига в истории планеты. Сифена походила на раскаленную печку всего миллион лет назад. И снова станет такой за меньший период времени. Также и продвинутые народы могут возникать в любую эпоху, только их совершенство остается слишком недолгим. Сторонний наблюдатель может и не заметить появления идеального мира.

Да и что такое совершенство? Каждая раса понимает его по-своему. Для одних оно включает в себя физическую красоту и сильное тело; для других – умение выкладывать пирамидки из фекалий. Некогда морвейны создали сложную систему ритуалов и церемоний, которыми очень гордились. И каждого, кто владел ею не в полной мере, считали неполноценным. С тех пор мы стали проще и больше не придаем прежнего значения ритуалу.

Здесь, на засыпанном ржавчиной островке понимаешь, сколь тщетны все наши усилия и стремление к абсолюту. Зодчие и варвары равно уходят в небытие, и от них не остается ничего. Пространство и время слишком велики для человека. Хотя если нечего терять, то почему бы и не рискнуть?

Заказ есть заказ. Да еще так старательно оплаченный. Мне пришлось обойти почти весь островок по кругу, прежде чем удалось заметить подходящую бухточку, в которой можно пришвартоваться. Голые скалы, ржавые конструкции. Я знал об этом месте, но прежде никогда не посещал. Когда сошли на берег, Чуука нажала возле уха и вокруг нее образовался собственный эфириум. Женщина показала несколько схем, обозначавших старые здания и предполагаемый маршрут. Разгрузка оборудования пещерницы заняла все утро.

Даже несмотря на чертежи, передвигаться оказалось невероятно сложно. Когда-то небольшой клочок суши полностью застроили. Сегодня от прежних сооружений остались оплывшие холмы и завалы из обломков. Лишь кое-где виднелись провалы пещер да не убиваемые арки из тирцила. Дорог не сохранилось, крупных животных, которые могли протоптать тропы, не имелось. Заросшие кучи мусора могли провалиться под ногами. Нависающие конструкции грозили обрушиться сверху. Всюду пыль, колючки, паутины. Мы пускали вперед железного человека, чтобы голем проделывал дорогу и все равно продвигались медленно. Пришлось потратить несколько часов, чтобы добраться до входа, до которого по прямой меньше зирта.

Центр управления щитом отличался относительной сохранностью. Массивный вход походил на провал, ведущий в катакомбы. Глядя в покосившиеся, слабо подсвеченные коридоры, я испытал неистребимое чувство клаустрофобии. Судя по кислому выражению и частым ругательствам – Грюй тоже. Приходилось пролезать в узкие отверстия под завалами, некоторые коридоры оказались совершенно непроходимы, и мы возвращались назад. Внутри оказалось невероятно душно. Чуука надела осмотическую маску и дала нам такие же. Потом добавила мешки для воздуха. Еще кучу времени пришлось потратить на подземелье.

Пещернице подобные приключения, конечно, не в новинку, но даже и она устала. Мы спустились – почти рухнули – вниз на лифте. Хорошо, что он застрял в шахте недалеко от места назначения. Когда незримый проводник подсказал трогварке, что отряд добрался до цели, все без сил опустились на пол.

7

– Приветствую вас, паломники! – неожиданно раздалось из темноты.

Мы дружно вскрикнули от неожиданности и вскочили на ноги. В тот же миг накопившийся мусор словно раздался, освободив середину помещения. Зажегся неяркий свет, и стала видна большая золотистая фигура.

– Или пришедших сюда лучше назвать посланцами? Здесь ведь представлены все нынешние народы, не так ли?

– Э-э, да.

Золотой человек выглядел словно статуя и не походил ни на одну знакомую расу, точнее, имел черты всех сразу. Огромные уши, словно у гремлина; типично трогварский нос; глаза как у морвейна. Очень спокойный взгляд. Лысая голова и безволосое тело. Кожу покрывали мелкие золотистые чешуйки.

– Блестяка! – благоговейно пискнул гремлин.

– Задержите дыхание: центру управления, где мы находимся, больше семисот тысяч лет. Его построили чилдране, божественные аксолотли, творцы нынешней Сифены. Создатели Щита, позволившего существовать всем остальным цивилизациям нашей планеты. Жившие так давно, что даже меня тогда еще не создали.

В конце зала виднелись покрытые пылью конструкции, похожие на старинные консоли управления.

Фантастика, да это же настоящая машина времени! Во мне проснулся историк. Когда еще удастся расспросить одно легендарное существо о других полубогах, которые даже в его времена казались мифом?

– Расскажи! – взмолился я.

– Чилдране любили выглядеть миловидными подростками, за что и получили свое второе прозвище – аксолотли, «незрелые». Они оставались вечно молодыми и восторженными; жадными до жизни и любознательными. И, пожалуй, походили на кайри из твоей команды. А еще, обладали невероятным могуществом. Гууны считали предтеч порочными, за неприкрытую тягу к чувственным наслаждениям и минимальное количество моральных ограничений. Тем не менее аксолотли считались добрым народом.

Чуука захлопала.

– А сами гууны?

– Мои создатели тяготели к благородной старости и отказу от желаний. Им нравились сложные игры, одиночество и собирание знаний. Под конец они стали теряться в его объемах и часто не могли определить, где находятся: в реальности или в своих бесконечных архивах. Каждый гуун со временем становился подобен академии ненужного знания.

– А ты?

– Я не храню знание: оно приходит ко мне, когда нужно.

– И ты провел здесь сто тысяч лет, засыпанный мусором?

– Ну, почему? Я способен находиться в любом месте на планете, и здесь только потому, что захотел посмотреть, что вы будете делать дальше.

Честно говоря, у нас не было четкого плана. Пришлось импровизировать.

– Мы просим твоей помощи.

Золотой человек усмехнулся:

– Да? и чего вы хотите?

– Планета умирает. И мы вместе с ней. Нельзя ли восстановить щит, закрывающий ее от солнечного жара?

– Но разве ей не пора? Скажите, ради чего стоит спасать наш увядающий мир?

– Подумай, сколько еще существ на ней могли бы достичь совершенства! – неожиданно выдал я.

Казалось, что разыгрывается древняя пьеса, где-то уже виденная. И все ответы, и вопросы, известны еще до того, как были произнесены.

– Совершенство не такая уж ценная вещь, – собеседник покачал головой, и золотистые блики заметались по комнате. – Оно означает отсутствие движения; ни одно существо не может достичь идеала, пока относится к царству жизни, так же, как невозможно достичь скорости света. А то, к чему можно применить такое определение, – скорее мертвая материя, например, кристаллы. Вспомните, сколь прекрасны раковины и кости давно умерших существ, – кажется, он подсмеивался над нами.

– Даже такое совершенное существо, как ты, не сможет существовать в том аду, который настанет здесь, если не починить Щит.

– Я далеко не совершенен, хотя и в меньшей степени, чем остальные. И планирую достичь абсолюта после ухода из жизни.

– Но… эта… дяденька, как-то нехорошо решать за всех, – неожиданно сказал Грюй, – может, мы сами подумаем, что нам делать? А для этого нужен гребаный Щит.

– И потом, твоя судьба еще не завершена, пока не исполнено главное желание всех живых существ Сифены, – вступила в разговор Чуука.

Подумалось: «Да они говорят то, что хотел сказать я сам!»

– Что ж, я знал, что вы найдете нужные слова. – Золотая голова снова качнулась, пустив блики по стенам. – Дело есть дело и нельзя оставлять что-то незавершенное. Я должен вам помочь: таким уж создан.

Золотой человек сосредоточился и закрыл глаза. Мы ждали. Потом из могучих рук вырвался сноп золотистого света, пробивший дыру в потолке. Точнее, поток мельчайших духов, крошечных пылинок, собранных воедино. Совершенный что-то бормотал себе под нос.

Мы благоговейно ожидали итога. Казалось, время остановилось. Прошло, наверно, около часа. А может – сутки. Или – неделя.

День. Ночь. Свет – тьма.

Сон. Явь.

Мы старались не дышать. Словно во сне выходили из комнаты, где совершалось волшебство, что-то делали. Почти не общались – ждали.

Ждали.

Ждали.

Наконец, время пошло – мир наполнился звуками и цветом. Мы разом вздохнули.

Совершенный посмотрел на нас так, что мурашки пробежали по коже, и сказал неожиданно мягко:

– Ну вот, Щит исправлен. Точнее, я подключил резервный контур. На несколько тысяч лет хватит. А дальше сами.

– Спасибо! – от имени всех поблагодарил я. – А чем мы можем помочь тебе?

– Побудьте со мной, пока я буду умирать: это займет некоторое время: отключить совершенное тело непросто.

– Но… зачем?

– Всякое существование должно прекратиться. Я уже видел достаточно.

Он лег на бок и закрыл глаза:

– Спрашивайте, если что-то интересно.

Мы помолчали, потом Грюй решился:

– Чва-а, победят ли Ацкие Муфлоны в этом сезоне?

– Нет.

– Родится ли у меня великая дочь? – зашла с другой стороны Чуука.

– Нет.

– Почему исчезли гууны? – задал я давно волновавший меня вопрос.

– Я отключил тех, кого ты называешь гуунами, – бесстрастно отозвался золотой человек. – По их просьбе. Они не смогли достичь совершенства, перестали размножаться и жили только за счет поддержки машин. Создав меня, несовершенные создатели утратили смысл существования.

Он помолчал:

– Если хотите, могу отключить и вас.

– Нет! – в один голос вскрикнули мы.

– Так я и думал, – похоже, его ничем нельзя было пронять. – Вы все равно не проживете и тысячу лет и окончите свои дни в страданиях. Стоит ли цепляться за собственное существование?

– Стоит, – без тени колебания ответила Чуука.

Прошло еще какое-то время, мы задавали ничего не значащие вопросы и получали такие же ответы.

– Вот и все. Прощайте. – Золотой человек открыл глаза и слегка улыбнулся.

– Подожди! А как они звали тебя? – вдруг вспомнил я.

– Дар.

Потом свет в его глазах потух. Живая легенда стала мертвой. В комнате словно потемнело. Чуука вздохнула. Грюй осторожно подошел к умершему богу и отковырнул с кожи три золотистые чешуйки. Две вручил нам. Я рассматривал свою, когда трогварка удивленно вскрикнула: тело золотого человека начало таять, пока полностью не исчезло. Только чешуйки остались в наших руках – как память. Дар.

8

Мы выбрались наружу и молча шли, потрясенные происшедшим. Потом Грюй указал на небо: солнце шло на закат и стало заметно, что щербина на Щите пропала. Совершенный выполнил обещание – иначе и быть не могло. Экологические изменения зашли слишком далеко, чтобы сразу перемениться: пустыни продолжат доминировать, но Последнее море сохранится, и, наверняка, возродятся еще водоемы, вроде Узкого моря. Процентов двадцать поверхности Сифены покроет вода. Хороший шанс, чтобы начать все сначала, развиться. В любом случае, сифенцам нужно меняться, возвращаться к реальной жизни. Слишком долго люди жили расслабленно, наслаждаясь тем, что есть. На Острове еще встречаются молодые морвейны. Найдутся и те, кто готов действовать. Я словно уговаривал себя верить в лучшее.

Вообще, странно как-то выходит: одержана большая победа, а радости не ощущается – только большая усталость.

Неподалеку от корабля случилось ужасное: каждый шел, думая о своем, когда Чуука умудрилась свалиться в яму и напороться на острую арматуру. Трогварка умерла мгновенно. Это казалось невозможным, столь нелепой выглядела ее смерть. Клянусь, я использовал все доступное морвейнам искусство, но возможности организмов пещерников несопоставимы с нашими. Сразу вспомнились слова золотого человека о близком конце. И ответ Чууки. Механические псы выли над ямой, словно живые. Смерть – самая жестокая насмешница на свете. Чуука, Чуука! Неистовая наша подруга. Вернешься ли ты домой в виде эфирной тени? Или – канешь навечно? Неожиданно появилась ты на моем пути и так же ушла, нелепо и вдруг.

– Необходимо забрать тело госпожи, чтобы отвезти домой, – странным, металлическим голосом заговорил железный слуга.

В первый и последний раз. Какие возражения – поможем. Вот интересно: знал ли Дар о близкой кончине трогварки? Никто теперь не скажет.

Мы помогли отвезти тело Чууки к ближайшему выходу в подземные города. Где выгрузили снаряжение и големов. Доставшуюся ей чешуйку с тела золотого человека я положил на труп. Особенно торжественной встречи не наблюдалось, но это уже не мое дело. Неожиданно я понял, что однажды нас назовут хранителями, ведь мы трое – последние, кто видел живым золотого человека. Потом «Бесстрашный» повернул к северному берегу – высадить Грюя.

Мы сидели на маленьком островке и ждали отлива, чтобы гремлин мог перебраться к своим, не замочив лапок. Осень выдалась что надо: нам довелось видеть живую легенду и спасать мир. Теперь можно немного расслабиться. Гремлин пил свое кактусовое пиво, а я – молочный арак.

– Блестяка учил, что жить надо весело и легко, уметь радоваться любой какашке, вложенной в пирамиду судьбы. Все равно мир скоро накроется ржавым ведром, – он прихлебнул своего напитка, потом громко рыгнул.

– Ваши гнутые морочники живут наоборот: снаружи они вроде как дети, а внутри – старые пердуны.

– Угу, – трудно поверить в тотальную серьезность смешливых духов, ну да ладно.

– А теперь даже и не знаю, как жить дальше: оказывается ржавое ведро еще далеко. – Грюй достал из кармана золотую чешуйку и долго разглядывал.

– Наверно, теперь я стану жрецом.

– Даже так?

– Да!

Помолчали, осмысливая перспективу.

– Жаль твою подругу: прикольная была бабенка! – раздумчиво произнес гремлин. – Только злая и тощая. Гремляки любят веселых и толстых.

– Чва-а? – в тон собеседнику ответил я. – Чуука не моя женщина.

– Ну и ладно, – не стал спорить Грюй, – все равно жалко.

– Знаешь, не все кланы нападают на старокряков – морвейнов ваших то есть. Только самые дурные. Большинство занято своими делами. Нам и пустыни хватает.

Пауза. Глоток.

– Слышь, дяденька, – поколебавшись, сказал Грюй, – я тут слышал от парней, что вы вроде профукали старый Оронт?

Я кивнул.

– Так эта: ваших, кто там жил, не убили. Ну, кроме морочников. Они сейчас сидят в тюряге у Грого. Старый кабан хочет их обменять на празднике пива.

«Ого!»

Он еще помолчал:

– Ну и типа как их можно оттуда вытащить. Вот.

Мы обговорили условия и расстались. Кажется, еще не все потеряно в отношениях с соседями по планете. Возможно, в ком-то из них тоже спрятан свой золотой червячок?

9

Трогги об этом не знают, но гремлины наши дети. В прямом и переносном смысле. Когда-то у нас с женой тоже рос ребенок. Смешливый, остроухий мальчишка. Но однажды мальчик вырос. И ушел в гремлины. Мохнатые бестии являются не просто новой расой, а прямыми потомками морвейнов. Пустынь становилось все больше, и многие предпочли стать их обитателями. Изменение расы вошло в моду. Я не виню ушедших, но себя переделать не смогу.

Трудно сказать сколько, но большая часть молодежи ушла в гремлины: наших знаний для этого хватило. В отличие от восстановления Щита. Маленькие существа, так непохожие на предшественников, представляют собой новое человечество Сифены, расу, решившую не цепляться за прошлое, а соответствовать тому миру, который достался. Возможно, в новом обществе имеются собственные понятия о благородстве, любви и целесообразности, но вся беда в том, что оно никоим образом не сочетается со старым, вымирающим морвейнским миром. Нас вычеркнули из новой жизни, решительно и безжалостно. Но ведь это не просто новая раса – гремлины еще и наши дети…

Сначала их создали, чтобы заселить разрастающиеся пустыни, обеспечив себе новых помощников, но что-то пошло не так и создания восстали против создателей – история, старая как мир. А потом наши дети, один за другим, стали уходить в гремлины. Вот тогда-то и стало ясно, что старый мир обречен. Сегодня появилась робкая надежда. Сможем ли мы измениться, не потеряв золотого человека внутри?

Александр Придатко. Разные машины из древесин

1

…Падает ли дерево посреди чащобы, если окрест никогошеньки нету?

Вазь думает это четко, оглушительно ясно, задрав курносую головенку к причальной площадке с обтрепавшимися флагами. Папка часто спрашивал про дерево в буераке, иной раз с усмешкой, а подчас – глядя строго, немигающе. У Вазя, конечно, не спросил бы нипочем; Вазя он таскал на плечах, подкидывал к вечернему небу в погожие осенние дни и обожал просто так, не ожидая никаких ответов. Вазька Оксин, однако, на всякий пожарный вызубрил и ответ. На будущее. На когда-нибудь.

Дерево, рухнувшее посреди пущи, считай, что и не падало. И даже не существовало.

Вот такой ответ.

Но то дерево. В глухом лесу.

Огромный чернодонный корабль-кленера стремительно вырастал, валился из-промеж облаков, судорожно хлопая крыльями. Рычала корабельная букцина, воздух наполнился приторным духом сиропа. На площади у вокзала усиливался гвалт и ор, люди бросились врассыпную, не считая ветробежных служащих в фуражках, ринувшихся как раз на башню.

Вазька взвизгнул и принялся торопливо карабкаться повыше, повыше, оскальзываясь на решетчатых плетеных ступенях. Главное – не дать себя поймать, ведь тогда надерут уши и спустят вниз, мальчишкам на смех! А ведь он примчался сюда впереди всех, длинными козьими скачками, приговаривая под нос: «Пап-пка, пап-пка»… принес полные щеки новостей, распиравших голову не хуже корабельного пузыря. Месяц, всего месяц отсутствовал Вазькин отец, а случилось-то в Макоцветях столько всего, что, не ровен час, упустишь…

Наверху оказалось невыносимо просторно. И – все еще день. Вазька оторопело оглядел городок, цветным платком растянутый на холмах по обе стороны от вокзала, сверкнул глазами на рассыпанные тут и там золотые купола церквей, на рдеющие, бурые и желтые крыши, на пестрый парк, составляющий кронами гербового грифона на красном фоне, на конические крыши гимназии и шатер кровли публичной школы. Замер, разглядев вдали чудовищные силуэты дремлющих chênegéant, бездействующих по причине воскресенья.

С шипением команда кленеры стравила еще одну порцию газа из подъемного пузыря. С Вазьки слетела забавная детская шапочка-бескозырка, да и сам он еле удержался на ногах. Пригнулся, щуря слезящиеся глаза, поднял голову наверх – и, даже не слыша истошных воплей снизу, понял, что уже нипочем не успевает убраться.

Дно кленеры – не самого крупного грузопассажирского судна – выросло во все небо, тускло мерцая окантовкой задраенных люков. Дно вращалось – беспорядочно и быстро, слишком быстро, чтобы считать, что все в порядке. Дно нацелилось размолоть причал, башню, да и Вазя, верно, заодно. Мощными гребками ветряки сумели-таки уложить вдоль борта золотистое по осеннему времени крыло с алыми прожилками, и кленера рыскнула рьянее, вниз полетели спасательные круги, полунадутый жилет, черная курительная трубка…

– Ой! – с чувством сказал Вазь, обиженно понимая, что новости папке расскажет, наверное, кто-то другой.

Мощный тычок в спину сшиб его с края причальной платформы, легко перебросив через резные, темные от многолетней службы перила. Небо, кленера, кроны лип, окаймлявших привокзальную площадь, пустынная уже мостовая – провернулись перед глазами мальчишки, словно кружа вокруг эстрады в парке. И тут же он обнаружил, что удерживается чьей-то мощной, жесткой ручищей, провонявшей крапивным листом. А потом грузной пахучей кучей они плюхнулись с лязгом на крышу вокзала, спрыгнули вниз, на козырек пристройки, откуда соскользнули на вымощенный пятачок перед боковым входом.

– Сукин крот! – прохрипел Вазькин спаситель. – Аж в печенках екнуло, короед ты мелкий!.. А ну, сюды глянь!

Вазька, чуть дыша, поглядел вверх, на пегую от седины косматую бородищу, бочковидную грудь, перехваченную пеньковыми веревками, потом потупился, уставившись на неуклюжий грязный деревянный каркас, служивший здоровяку ногами. Охнул еще раз, припомнив уличные страшилки про Черного Табурета, являвшегося в новолуние за шкодниками и проказниками. Попятился, пытаясь сообразить, куда убегать.

– Ужо я тебя… – рассердился Табурет, топнув левой задней ногою, и потянулся, целясь ухватить Вазьку за шкирку.

– Не повезло, – громко и твердо сказал кто-то за спиной Табурета, и тот дернулся, разворачиваясь на месте. Вазька, разинув рот, застыл столбом: четыре деревянные ножищи Табурета переступили так по-паучьи стремительно и по-богомольи слаженно, что стало насквозь понятно: ничегошеньки из бегства не выйдет, можно и не надеяться.

– Напрасно вы сюда сверзились, знаете ли, – невозмутимо продолжал кто-то, и Вазь осторожно выткнулся из-за Табурета, наконец-то разглядев троих хорошо одетых господ в плащах с пелеринами и светозащитных очках. Все трое в аккурат извлекали из-под плащей небольшие тупоносые машинки. Стоявший чуть впереди докончил: – Видит Бор, мы того не хотели.

И с довольной усмешкой наставил машинку на Табурета и Вазя; противореча, по мнению Вазьки, собственным словам.

– Пацан ни при чем, – пророкотал Табурет, но с не меньшим эффектом мог бы попросить земляничного мороженого. Щелкнул взведенный курок. Вазька пискнул и сел на задницу.

Дальше все случилось сразу, в единый миг.

– Быс-стро! – прошипел боромольный господин краем рта, но двое прочих тут же ринулись к стене вокзала и раззявленному сундучку у цоколя. – Отстаем…

И одновременно Табурет уже вертелся ужом на месте, приседая и закрывая Вазьку кряжистым туловищем, готовый скакнуть почище, чем прыгал по вокзалу. А самую чуточку раньше причальная башня взорвалась снопом обломков и щепок, неторопливо и неминуемо накрывшим сразу весь дворик – с господами в светозащитных очках, сильворгом, известным среди мальчишек как Табурет, и Вазькой Оксиным.

Вазька судорожно вдохнул воздух, густо замешенный на древесной пыли, – и во все глаза уставился на непозволительно медлительных, еле ворочающихся копуш в плащах. Лица их вдруг стали донельзя схожи между собою. Стали одним и тем же лицом; личиком смазливой девчонки с нежно-лазоревыми волосами. Девочка одновременно ругалась, плакала и испуганно молилась.

Чушь, неуверенно подумал Вазь. Что за… В этот миг Табурет сумел-таки накрыть его собою, а следом обрушилось само небо.

Зазвенело тонко, гадко и непередаваемо долго.

2

– Пхххх… пхххх…

Шестерни из красноватой древесины, пасмы из просмоленных тросов; то и другое вращалось мерно и гипнотически, лубяные меха перекачивали воздух и пахло в палате… смолами и дегтем, кленовым сиропом и ромашковым чаем.

Вазька поерзал и взвыл в голос. Болело столько разного, что куда оно только и помещалось в пацане двенадцати лет? Что случилось?! Где он? И где…

– Полежь, – хрипло и тихо проворчал кто-то неподалеку. – Ты полежь еще. Знаю, как оно, да уж ничего не попишешь.

И, глубоко, с влажным присвистом вздохнув, подытожил:

– Терпи.

Вазька подумал-подумал и утонул в боли с головой. Полнехонько там было непонятных слов и обрывков разговоров – и ругательств даже, но каких-то пыльных, злых, грязных; не ходивших прежде в кругу Вазькиных товарищей и дружков. Хватало стука, то громкого, со звонким отголоском, то быстрого, чуть ли не захлебывающегося. А однажды кто-то мрачно сказал: «Место угрюмое и слишком дикое для взращивания нежных плодов» – и взъерошил Вазькины вихры, на что ему ответили вовсе уж непонятным: «Многочисленны стада коз, сходящих с гор Галаадских».

А потом пришло утро – твердо, уверенно, будто зубрилка пред ясны очи школьного инспектора.

И оказалось, что вокруг Вазьки – больничный покой, выбеленный до половины стены, а ниже плотно закрашенный темно-синей краской с жирными потеками. У единственного окошка, изогнувшись, расселся Табурет, терпеливо выстукивая и выстругивая что-то, настолько непонятное и чуждое, что могло оно оказаться только ножищей самого Табурета – новой ли, починяемой ли, не вдруг смекнешь.

– Пхххх… пхххх…

Потрепанный, с почти увядшим лепестками подсолнух на подоконнике похрипел немножко и выдал ни к селу ни к городу:

– Пусть так. Хотя я полагаю надуманным и смешным приравнивать вековечную Гилею и мифический Галаад ради сомнительного удовольствия утверждать богоизбранность…

– Бороизбранность!

– Хо-охо-хо… Допустим. Это – допустим.

Передача едва различалась, соцветие давно следовало заменить, корни – подпитать, и Вазька недовольно мотнул головой: он никогда не забывал позаботиться о своих питомцах, не то что эти, уж кто там они ни на есть.

– И верно, – сказал Табурет, поднимая ногу повыше и придирчиво изучая на свет. – И верно, порют они дикую чушь, пацан. Сущеглупую ересь. Не морщась.

И вдруг приподнялся на месте и, кособочась и хромая, перебрался через весь покой прямиком к Вазю. Наклонился, глядя холодно и безумно.

– Но корабли падают и дальше, пацан. Падают даже сегодня.

– Да что случилось-то?! – испуганно взвизгнул Вазь, попытавшись вскочить, да так и плюхнувшись обратно в постель. Задохнулся от волнения, страха, возмущения – и внезапно осознал то, на что не обращал внимания прежде.

– Что… – Голос хрипел и каркал; голос повиновался почти так же из рук вон плохо, как и ноги. – Что с моими ногами?

Вопрос оказался даже не вопросом, а так; лишь бы не молчать, не слышать еще полминуты…

– Эх, пацан.

На впалых щеках Табурета заиграли желваки. Под седой щетиной пополам с ростками листвы словно перекатывались волны.

– Ты выживешь. Это, чтобы ты знал…

Помолчал. Заговорил снова:

– Когда приходил твой отец, я слышал, что он называл тебя «Василь Быкав»… или как-то так. Уж не Ролан ли Быков, славный расковник, твой папаша, а?! А то доктора-то все трепались, Оксин, Оксин, да еще имя как-то коверкали: Баз, что ли, а может, Базилио… Знал бы чуть раньше, я бы… Да что там! Даже тебя следовало бы раздавить, чтоб и следа не осталось, а я… Тьфу!!!

– Папка?! – выдохнул Вазька, не дослушав, не поняв до конца, выцепив главное, теплое, светлое, нужное… – Папка?!

Табурет покачал головой и медленно убрел, неуклюже и вяло. Вазька озадаченно смотрел на могучий затылок сильворга, на котором цвело сразу несколько разных цветков: оранжевый, пурпурный и малахитово-зеленый. Да и сама кожа Табурета наливалась зеленью; на скулах же и костяшках пальцев закостеневала в тонкую пока кору.

– Папка… – Больше он ничего не говорил до самого вечера, сколько Вазь ни расспрашивал.

3

– Господин Джеппетто… Карло… я настаиваю, что вам необходимо питаться. Как давно вы ели в последний раз?

Меха незаметно убрались прочь из покоев, да и боль стала менее острой, не такой жуткой и даже привычной. Вот только привыкнуть к тому, что больше никогда не сможешь встать, пробежать по улице, карабкаться по вантам кленеры… Вазька не плакал, нет! Но тоска постоянно сидела рядышком, на краю койки, прислушиваясь то к шуму большегрузных шенжантов, то к грохоту удивительно долгой грозы, никак не отображавшейся на ясном небе за окном, то…

Вазь украдкой подключался к корнеплети, вслушивался и всматривался, сколько мог понять. Смаргивая приставучее личико голубоволосой девочки, читал лист за листом, пробегая сразу по нескольким побегам обсуждений. Читал едкие насмешки о людях, погружающихся в мир, пульсирующий глубоко в почве, в густых сетях корней, все сильнее поражаемых загадочным авригвайским грибком. Слушал бранчливые жестяные выкрики и призывы не сдаваться перед наступающим врагом и не признавать его прав на небеса. Знал; отлично и в подробностях знал об ордене, которому присягнул его отец и который вел отчаянную войну сразу против всех.

Не мог одного: верить. И второго: пойти и спросить самому.

Потому старался прикинуться спящим или неполноценным, когда приходил занудный доктор, посвящавший все внимание почтенному ветерану войны Карло Джеппетто.

– Мальцу нужнее.

– Мальчик получает все необходимое питание, насколько это возможно, господин Джеппетто! Но ведь и вы… разве вы не понимаете, что у вас уже развилась каулифлория да плюск бобриный, на вас же груши дозревают, что за ясли?!

Молчание. Вазька старательно жмурился, не подавая виду. С ним никто не разговаривал всерьез: то ли не ждали многого от ребенка, то ли, наоборот, скрывали что-то, связанное как раз с его родителями. Только подслушивая, можно было немножечко больше узнать, что там и как снаружи. Потому что вся корнеплеть, и без того лихорадочно шумевшая, ничего не знала о Макоцветях. Не знала о Вазьке. О папке. О…

Впрочем, новости о маме там проскальзывали. Говорили, она успела покинуть Гилеяд и теперь снималась в приключенческой ленте в Бескитании. Говорили, ее зарезал вайдовокожий исполнитель ролей благородных дикарей, будучи в крайне неблагородном подпитии. Говорили, ее расстреляли у стены сигуранзы где-то возле Доброго моря.

Словом, Вазь просто не верил ничему и о ней тоже.

– Так нельзя, Карло, – устало сообщил Табурету человек, пытающийся его накормить. – Свет светом, но ты должен есть, иначе рано или поздно наступит хлорофилловый шок… или за тебя уцепится чага.

– Еще омелой припугни, доктор, – ворчливо, но добродушно отмахнулся Табурет. – Не в таких передрягах бывал. А вот пацану будет туго, если не хватит жратвы, понимаешь?

И продолжал мастерить сложную раму из ходуль, подмигнув Вазьке, когда доктор вышел, притворив за собой дверь.

Мальчишки пришли к Вазьке всего один разочек, да и то лишь втроем. Оська долго рассказывал, что творилось после падения корабля (сколько бы и кто ни говорил об этом, всегда получалось примерно так: Падение Корабля – и Вазь все никак не мог взять в толк, о каком Корабле речь, кленера-то рухнула достаточно старенькая, обросшая клещом и тлей, испачканная гуано каких-то пернатых…), но в конце концов рассказал все и умолк, обессиленный. Вазька невольно улыбнулся: он же мчался тогда, давным-давно, к пристани именно такой же. Слухи и россказни, жуткие истории и обрывки разговоров у уличных колонок… Макоцвети тогда гудели и звенели новостями; однако стоило упасть одной подержанной кленере – и мир сдвинулся со своей оси, раз и навсегда поменяв ценность известий и расставив вещи в другом порядке.

Потом тишина Вазьке надоела, и он начал спрашивать.

– Контрольные? – удивился Оська. – Ты чо-о-о? Какие там еще уроки, я же говорю: пушки тут привезли, стреляли из них, даже посбивали кого-то… арборьеры теперь все в военной форме, гоняют Алидоров с Артемонами по улицам, шагу не пройдешь – а уже бегут, щелкочут, сяжками в лицо суются…

– Ого. – Вазька попытался представить себе картину. Огромные муравьи-детекторы Артемоны обслуживали обычно пристани и разновсякие присутственные места, но никогда не лезли к людям без команды. И вдруг Вазь не выдержал:

– А ко мне, пацаны, что-то тетя все никак не…

У окна громко, с грубым деревянным грохотом сверзился Табурет, которого по-настоящему звали Карло Джеппетто. Парни тут же вскочили и засобирались, испуганно поглядывая на страшного темного человека, настоящего сильворга, повоевавшего в местах, о которых они только в журналах для подростков читывали.

Ответа Вазька так и не дождался.

А поздним вечером, в свете люминесцирующих панелей, Карло подошел к нему и предложил попробовать забраться в сбрую. Вазька влез в ремни, прижал к непокорным ногам устья ходулей… и вдруг встал во весь рост, прямо на кровати.

Упал, конечно… но Табурет подстраховал, не дал расшибиться и сломать свои труды. Только так, прижатым к мощной груди Карло, Вазь вдруг понял, насколько исхудал и истончился его спаситель. И заметил, что груши, густо увешавшие плечи Джеппетто, уже начинают румяниться.

– Научишься, – тихо сказал Карло. – В другое время тебя бы лечили, да и вылечили бы наверняка… Но сейчас начинай думать, что ты на войне, пацан. На войне.

И, уже забираясь в койку подле окна, добавил под нос, едва слышно:

– А лучше – что мы на ней уже погибли.

4

Тетя и обе ее дочки не показывались; Вазька догадывался, что после маминого побега и слухов про папины злодейства неприятностей у семьи хватало по горлышко и без того, чтобы взваливать на себя больного ребенка.

Спустя две недели он услышал от сестер милосердия в коридоре, что всех их забрали в концентрационный лагерь где-то в степях. Он проревел целый вечер и твердо решил выздороветь, чтобы спасти их всех сразу. Сразу и навсегда. Выручить. Вызволить.

И ускакать в закат в дальние авригвайские пампасы.

Тем не менее выздоровление Вазьки шло не ахти. Новые ноги, целых шесть штук, отказывались двигаться в такт, требовали все время думать о том, куда и какую ставить, в какой очередности, насколько медленно или быстро.

Он опрокидывал тумбочку, заваливался навзничь, а то и рушился ничком как подрубленный… но с каждым часом все меньше. Карло, теперь снова начавший есть по-людски, пусть и очень мало, все время подкармливал Вазьку грушами с плеч и странными абрикосинами с затылка. Диковинные фрукты здорово помогали, пахли дальними странами и надеждой, что когда-нибудь все наладится.

– Завтра уходим, – сказал вдруг Табурет, глядя в окно на пылающий закат. – Завтра, пацан, или уже никогда.

И, как всегда, промолчал, не ответив на расспросы. Сидел, ероша волосы и листву, вперемешку курчавившиеся на макушке. Обрывал цветы, морщась от боли. Думал о чем-то, чего не хотел рассказывать мальчишке.

Но Вазьке хватало и того, что он успел увидеть и заметить сам.

Гнезда корнеплети потухли, оставшись пустыми красивыми розетками на стенах. Сколько он ни пытался подключить дощечку, ни единого значка на ней так и не проступило – даже настроечных узоров. Подсолнух в конце концов осыпался и скукожился в крючковатую валежину. Громыхание, конечно, больше не звучало, зато шум машин и гулкий топот шенжантов неуловимо поменялись. Каждый раз, когда по улице кто-то проезжал или прогонял огромное взрастройство, Табурет вздрагивал и ругался все страшнее и злее.

Каким-то образом в случившемся был виноват и отец Вазьки.

Но убить самого пацана Карло Джеппетто больше не сулился.

Ночью две чудовищные тени выбрались наружу, в больничный сад и ринулись под прикрытие деревьев, сторожко вслушиваясь, не донесутся ли щелкающие шаги Алидора или Артемона. Вазька думал, что у тех, кем бы они ни были, кто захватил Макоцвети и изменил его маленький мир, должны быть свои детекторы, но даже не представлял какие, сколько и как их распознать.

Табурет же ничего не говорил, стремительно двигаясь впереди.

Нападавших, кинувшихся на них, было трое. Двое подсекли ноги Карло, продолжая нахраписто и от души колотить даже после того, как раздался выразительный хруст. Третий накинул на голову Вазьке мешок и, не успел он решить, стоит ли вопить или все же поостеречься, отвесил пару могучих оплеух. Вазька упал на колени. Его вырвало – громко и противно.

– Карло, – пропищал он каким-то уже не очень и своим голосом. Голосочком прежнего, наивного Вазьки, способного бегать и карабкаться на собственных ногах. – Карло, помоги…

Удары прекратились. Мешок сорвали с головы Вазьки, наведя на него луч фонарика. Кто-то ахнул, кто-то безборно выразился в три этажа.

– Сынок.

Вазька поднял голову, не веря своим ушам. Человек, стоявший возле Табурета с дубиной в руке, оказался изнуренным, потемневшим с лица папкой. Самым дорогим и родным. Но сейчас что-то в этом родном лице насторожило Вазиля. Что-то темное, угрожающее и гораздо более страшное, чем злосчастный Черный Табурет из страшилок.

– Что с тобой… сделали? – спросил отец сухо и зло. – Они… они за это заплатят!

И достал такую же машинку, как у боромольного господина с пристани.

Это просто такой кошмарный сон, подумал Вазька с облегчением. Просто сон, и…

А потом что-то изменилось. Он стоял на коленях и видел, как остальные люди у больничной ограды замерли, а их лица – даже Карло! – превратились в лицо странной девочки с лиловыми глазами и голубыми волосами. И все они – вся она – в едином движении повернулись к Вазьке.

– На самом деле все и всегда просто. Кому-то надо получить что-то. Получить больше, новее, быстрее… иногда – дешевле, задаром. Все просто.

Она окружила Вазьку, исподволь начав вращаться, будто в хороводе.

– Хочешь стать тем, что получают? Или – кем-то, кто способен взять сам?

Вазька медленно кивнул. Поднялся на ноги.

Девочка была смешная. Очень неуклюжая. Глупая. И злая.

5

Земля к утру окончательно остыла, от обрыва тянуло сыростью и росяной свежестью. Вазька осторожно убрал корешки, высвобождая левую руку. Поднял запястье, глядя на тугой клубочек завязи. Так и не разобрался, груша или яблоко пыталось дозреть. Зашипев, содрал розетку листочков и крохотный плод.

Поежился и захныкал, выбирая из почвы остальное. Старался думать не о том, откуда в нем все эти корешки, почему на локтях проступает кора. Главное – что ночью вышло прорасти до живых корней, до корнеплети. Даже на окраине города и разрушенная чуть не до основания, корнеплеть оставалась чем-то уютным, привычным. Надежным. Домом.

– Этот Табурет тебя подвел тоже, не обманывайся, – сказала девочка с лазурными кудряшками. Сказала из-за плеча, хоть он все еще лежал на спине. – Отец – тот и вовсе…

– Заткнись, – тускло попросил Вазька. – Просто… просто заткнись. Я слишком голоден и ослаб, вот и все.

– Возле больницы…

– ТИХО!!!

Возле больницы скорости и силы хватило, чтобы застать врасплох каждую чертову девчонку и не схлопотать пулю. Каждую – кроме той, неподвижной, что смотрела помутневшими глазами Карло, проигравшего последнюю свою войну. От каждой взять то, чего… Взять – самому.

Вазька обхватил голову руками и постарался ничего, ничегошеньки об этом не знать. Не помнить.

Кроме одного. Пожалуй, да. Кроме городского парка. Кроме одного пакета. Кроме…

Дракедры, мечтательно подумал он. Дракедры – это до дна туч.

Вчера, когда из кузова ночевавшего тут же грузового шенжанта выгружали тела, никто не пришел попрощаться с Вазькиным папкой. Да и сам-то Вазька, считай, не пришел: так, стоял поодаль, молча и неподвижно. Миротворцы окружали площадку с просторной ямой – могилой – посредине, выглядели спокойно и уверенно, но горожан близко не подпускали. Кроме пары сорванцов вовсе уж мелких и лопоухих, никто, впрочем, и не пытался приближаться. Хватало в Макоцветях проблем и без горстки подпольщиков, наверняка расстрелянных в каком-нибудь подвале.

К ночи Вазька вернулся к могиле, упал ничком и рыдал, пока не лишился последних сил. Попробовал привстать – и обнаружил, что ладонь приросла к земле. Оторвался, испытав боль, какой никогда раньше не знал, даже после кленеры, и… Оторвался, побежал прочь, воя; вернулся – почти сразу.

И лег на спину. Прямо на могилу.

Лежал до самого рассвета. Замерз. Изголодался.

Если бы не утратил бдительность, не развопился бы, конечно. Не пропустил бы звука уверенных быстрых шагов.

– Мальчик. – Чья-то рука легла на Вазькино плечо. – Мальчик, тебе не нужно на это смотреть. Не надо тут быть.

Солдат. Крепкая, сильная и теплая ладонь. Пальцы… Вазька вслушался в себя – и упустил момент, когда корешок прорвал кожу, уже почти не больно, почти не ощутимо. Почти естественно.

– Нужно, – торопливо возразил Вазька, холодея. – Мне обязательно нужно на это посмотреть. В конце концов…

В конце концов, там мой отец, не добавил он. Никто не понял бы, что именно это значило нынешним утром. Вместо того мальчишка спросил:

– У вас сильвопротез, верно? Очень… красивый.

Они остались стоять так – рука на плече – еще на какое-то время. Трудно заставить себя уйти от кого-то, так сильно похожего на папку, папку до того как… Настоящего. Летающего. Гордого и сильного. Вазька рассказывал, взахлеб, не утирая слез, – и хотя бы на время забывал, избавлялся от памяти, от вины, от настырной девчонки с голубыми волосами.

Потом гордый и сильный солдат стоял сам. Упал, только когда подошел напарник.

Вазька, как раз откопавший пакет, полный твердых, тарахтящих дракедровых орешков из тайника отца, не мог, разумеется, услышать звука падения. Но – услышал.

Поднял голову.

Заплакал бы, да только девочка…

Девочка снова была рядом.

6

– Быстрее, – сказала девочка, на миг покрывшись кракелюрами и сделавшись едва различимой. Потом все вернулось.

Вазька фыркнул. Поправив оружие за поясом, он в который раз погладил еле слышно пахнущий сверток. Все сводилось к этому, бубнила девочка: кто-то заражал рощи долин Гилеяда мицелием, выжигая древние, отлично налаженные корнеплети. А кто-то другой – собственно, как и сам Вазькин папка, – принялся завозить в страну чужеродные саженцы и семена, ища спасения от разрухи.

А люди-то, спросил Вазька еще растерянно. Спросил еще посреди городского парка, вслушиваясь в шорохи и постукивания. Думая, собственно, о другом…

– Люди, – свысока сообщила девочка, – просто хотят жить. Причем жить как можно лучше. А когда понимают, что не могут на это рассчитывать, мир уже расколот вдребезги, и нужно бежать или драться.

Но бежать, насколько видел Вазька, было некуда. Могучие и красивые городские шенжанты были окружены и разобраны до щепы ловкими и необычайно легкими пробковыми шенжантами миротворцев. Машины – источены странными, фантастически прожорливыми жучками.

Люди… люди лежали просто на улицах.

Сколько их осталось? Сколько осталось – от Макоцветей?

Девочка с голубыми волосами, думал Вазька, перебегая из одного проулка в другой, еще теснее. Чтоб ее бобры съели, сволочугу… и меня следом.

Пакет отчаянно колотился о живот, шуршал и мешался под руками. Вазь торопливо пересек парк, рынок и площадь Поэтов, проскочил по короткому спуску и углубился в луговину возле вьюночного пути. Камыши и осока сомкнулись над головою, укрывая от носящихся тут и там колоссальных стрекоз, кажется, уже никем не управлявшихся, а потому смертоносных, как никогда раньше.

Гатка петляла, не позволяя заглядывать слишком далеко в просвет между густой зелени. Тут и там в воздух вырывались облачка пыльцы или летучих легких семян. Система окончательно разваливалась под давлением чужеземных инвазивных трав и саженцев, последние рощи мыслип и мудренов засыхали, облетая слишком рано, слишком полностью и безнадежно.

Иной раз, зацепив развороченной задней левой ногой подгнивающую купину или нечаянно прикоснувшись к слипшемуся комку листвы, Вазька содрогался, заполоненный образами из рисованных и луботипированных лент, а иногда подскакивал, внезапно окруженный фигурками из игр.

Стало вдруг нестерпимо жарко, и, скатившись на другую сторону насыпи, подумал, что наверняка нахватался целой уймы грибничных спор. Было не страшно. Было, наверное, никак.

Если не успеть вбросить груз поближе к сердцу корнеплети, им так и так крышка. В этом Джеппетто можно было верить даже теперь. Особенно теперь, подумал Вазька чужим голосом и ухмыльнулся гадкой усмешкой Табурета. Особенно теперь.

И бежал дальше, дальше, постепенно выбираясь на сухое, а потом стремительным броском перебравшись через мост.

Ждали его, однако, у самой опушки.

Несколько вязов внезапно развернулись в огромные скелетистые силуэты пробковых боевых шенжантов бразильской модели. В кронах сидели люди, бесстрастно глядящие на мальчишку. Вазь остановился, поднял руки – и вытряхнул пакет прямо на землю. Два килограмма кедровых орешков рассыпались по сырой почве, тут же начиная закапываться.

– Съели?! – торжествующе сказал Вазь. – Я – настоя…

Шенжанты рванулись с места, срывая дерн, перебивая в дрянной мусс глину, траву, корни, сплетавшиеся тут в замысловатую, многослойную сеть. Вазька язвительно рассмеялся, глядя на них со стороны, под странным, невозможным углом. Захохотал, чувствуя себя невероятно хорошо. В конце концов сделал-то он все что мог. Настоящий мальчик. Ну, разве что вот сломанный.

– Пап-пка, – прошептал Вазь, чувствуя, что вот-вот уже и все. – Пап… ка… Мне надо столько… тебе… рассказать…

Изуродованное тело похоронили в простом некрашеном гробу на окраине Макоцветей – новой окраине, потому что выселки уже плотно обжили рощи адаптировавшихся и измененных корнеплетей.

Гробов, грубых и одинаковых с виду, хватало.

Вазька лежал в темноте – маленький тощий смуглый мальчишка с шестью разломанными лапками-ходулями вокруг бессильных ног. Лежал с закрытыми глазами.

А корешки из его позвоночника понемногу прокладывали дорогу сквозь дощатые днище и стенки, пока не достигли почвы.

Лекс Кластер. Предельный импульс

Аннотация:

Джиу живет на опасной планете, и работа у него скверная.

На его далекой родине нет смертной казни, только ссылка и приговор забвения. Джиу стирает память преступников, чтобы дать им надежду на новую жизнь, – и постепенно теряет собственную.

Но когда только ты знаешь правду, нельзя отказаться от себя, не навредив другим.

Решать все равно придется.

Первый день я помню лучше всего.

Челнок сбросил нас вдалеке от поселения и провалился в ржавые облака. Близилась буря, ветер свистел, песок резал глаза. Я не мог ни дышать нормально, ни говорить – а вот у Кенри как-то получалось. Наконец-то мы здесь, наконец добрались, скоро будем на месте – и дальше в том же духе. Ведь все это придумал Кенри. Он был счастлив.

Где бы мой брат ни оказался, всегда видел не тот мир, что на самом деле, а совсем другой, лучший. Тот, что мы сумеем создать. И теперь, утопая в песке, вдыхая горькую пыль пустыни, он видел только будущее, то, что мы сможем построить. Я смотрел на его полустертый ветром силуэт, старался не терять из виду и не сомневаться.

Нам повезло прийти в поселение до того, как начался ураган. Мы бестолково бродили по узким проулкам, среди угрюмых глиняных стен. Люди укрылись в домах, заперли ставни, подбрюшье неба навалилось на плоские крыши. Путь освещали высверки сухих молний. Сигнал маяка то и дело мерк. Кенри теперь говорил меньше, и я терял уверенность вместе с ним. Думал: «Что же мы будем делать, если Кенри разочаруется в нашей задаче?» И втайне надеялся: так и случится. Мы вернемся домой. Эта надежда казалась гнусной, но все равно оставалась отчетливой.

Уже выбившись из сил, мы нашли нужный дом – ночлежку с полустертой вывеской и барахлящим маяком над дверью. Ночлежка пустовала, и неудивительно. Иногда наши агенты помогали местным бродягам и беднякам, но только изредка, чтобы не выдать настоящую цель. Здесь осужденные приходили в себя после процедуры, пока агент рассказывал им о новом мире, подыскивал место для новой работы и новой жизни.

Человек, которого мы должны были сменить, почти не говорил. Планета изменила его. Лицо агента, угрюмое, темное от солнца, рябое от ветра, ничем не отличалось от лиц из записей о жизни местных. По легенде, мы с Кенри были племянниками этого человека. Пришли из другого безымянного поселения за морем ржавого песка.

– Даже двое. – Он мрачно усмехнулся и отвел нас в комнату. Низкий потолок, неровные потрескавшиеся стены, единственное окно, закрытое железным листом. Мне стало тоскливо до одури – отупляющая, тяжелая тоска.

– Люди не должны так жить, – заявил Кенри, – мы все исправим.

Словно свет вспыхнул.

У Кенри был длинный план: будем вести работу и одновременно – исследовать жизнь здешних людей, наши отчеты станут известны, положение местных пересмотрят, планету преобразуют из тюрьмы и свалки во что-то пристойное, и так далее, и так далее. В тот вечер его трясло этим замыслом сильней, чем обычно. Кенри и сам изменился, как будто вдохнул суть планеты и обжегся: волосы, дома всегда лихо встрепанные, теперь липли ко лбу. Губы потрескались, на висках проступили красные пятна, а слова обгоняли друг друга. Это вдохновляло и пугало одновременно.

Через два дня человек, которого мы сменили, уехал. Перед тем как уйти, спросил, готовы ли мы остаться. Это был наш последний шанс отказаться от работы. Другого могло не быть еще годы, пока не найдется следующий сменщик. Оставить точку нельзя: чтобы сохранить работу агентов в тайне от местных, ведется жесткий контроль над любыми перемещениями. При подписании контракта на базе остается дублирующее ядро ключ-пульса. Оно хранит мнематический контур, по которому несложно будет нас отыскать, если решим сбежать.

Но сбегать мы, конечно, не собирались. От работы не отказались.

А потом Кенри подхватил местную лихорадку – злую, выгрызающую легкие и сознание.

Тогда все и разрушилось – но мы об этом еще не знали.

/

Когда ключи выдали нам впервые, Кенри быстро выяснил то, что в инструктаж не входило.

Ключ-пульс, симбиотическое устройство, синхронизировался почти с любой техникой, фиксировал состояние и мнематический индекс, а при необходимости мог влиять на чужую память волновыми импульсами.

Кенри же научил его создавать штуку, которую называл «новый слой». Находил в памяти ключа воспоминание или эпизод из встроенной видеотеки – и включал во время скучных отработок и лекций. Фокус был в том, чтобы держать одновременно два слоя. Самостоятельно у меня не получалось, потому Кенри синхронизировал наши ключи.

И мир менялся. Прорастал узловатыми лианами, цветными хромированными структурами. Стены аудитории разбивали древние мозаики, в окнах вспыхивали витражи. Среди знакомых людей появлялись чужие или те, кого мы встречали давным-давно – ключ выуживал из памяти зыбкие силуэты, лица словно смывал яркий свет. Эта надстройка казалось мне странной – я любил наш мир таким, какой есть: стремительные линии энерготрасс, металл и скорость, всюду шум волн и морской ветер. Я не любил миражи, мне нравилось видеть все четко.

Но вместе с тем, было в них что-то пленительное. Наверное, потому что Кенри это придумал. Так случалось со всеми его идеями. Я не понимал их до конца, но не мог отказаться.

И все они оставались миражами.

Во время его болезни я видел это в последний раз. Тесная комната бликовала памятью нашего мира. Стальной блеск зданий. Серебряные дуги защитного купола. Горизонт в сиреневой дымке. Чем дальше, тем сильнее все оплывало, меркло.

Потом исчезло совсем.

Тогда, в духоте, слушая сиплое дыхание брата и скрежет бури о железный лист в окне, я понял, что не увижу все это очень долго. Так долго, что лучше не представлять.

Или еще дольше.

Через несколько дней я ждал в пустыне. Вдали от города, как требовала инструкция.

Рядом лежал черный мешок, пятно слепоты, от которого я пытался, но не мог отвернуться. Даже подумал: «Если бы научился сам создавать миражи, сделал бы так сейчас. Может, и стало бы легче». От этой мысли меня замутило. От нашей наивности. От того, как бессмысленно все оборвалось.

Забирал Кенри тот же пилот, что доставил нас на планету: высокий парень с раскатистым смехом, на виске – чип-татуировка. Звали его Эртон. Весь полет непрерывно болтал и подбадривал нас. Теперь слова у него закончились.

– Херово.

Что тут еще скажешь.

Мы покурили. Перед тем как уйти, он сказал:

– Если что будет нужно, скажи, постараюсь достать.

И забрал Кенри.

Я остался один.

«Я мог бы и сам отправиться на спутник, – объяснял он когда-то, – но с этой работой не справиться в одиночку. Ты мне нужен».

И он был прав. Работа агента выматывает. Постоянные погружения в чужую память и преступления иссушают. В затылке как будто дыра – жрет силы и мысли. Сложно найти время и поговорить с местными, найти правильные вопросы, собрать доказательства, о которых Кенри мечтал. То, что подтвердит: люди здесь не так уж от нас отличаются. Раз наше общество считает себя гуманным, мы должны помогать, а не использовать планету как место для ссылки и научный полигон.

Я не хотел подвести Кенри. В периоды ожидания осужденных, когда в ночлежке не было дел, бродил по городу, надеялся кого-нибудь разговорить. Кенри уверял: для начала подойдет что угодно. Рассказ каких-нибудь башмачников или торговцев о семейном деле. Разговор с матерью о ее ребенке. Вещи, которые в этом пережженном воздухе, под этим белесым небом превращаются в ежедневную борьбу за жизнь. Такие простые истории убедительней всего, считал Кенри. В любом поселении их найдется достаточно.

Но местным я и без того казался странным. Тип, приехавший издалека, семейное состояние вложивший в полузаброшенную ночлежку – предыдущий агент не особенно заботился о легенде. Пришлось начинать все сначала. В этом опасном мире доверие встречалось редко, а я был еще и чужак. Мои поиски задушевных историй заканчивались в местной питейной. Я пялился в мутное окно или в такое же мутное пиво. Ловил обрывки чужих разговоров – день за днем одинаковых. Ключ на запястье фиксировал, как медленно тащится сквозь меня время.

Я не хотел подвести Кенри. Но как исполнить его мечту, не понимал.

На базе не особенно интересовались моими отчетами. Порой молчание так затягивалось, что в особенно жаркие дни прежняя жизнь, инструкции, память о прежней цели – все мертвело. А иногда мне казалось: я все еще там. Дома. Жизнь продолжается там. Здесь – только шелуха, я – только шелуха, случайный слепок сознания.

Четкими оставались только слова Кенри: «Люди не должны так жить».

И процедура.

Я забираю их из пустыни.

Как и нас с Кенри когда-то, осужденных оставляют вдали от города. Все они разные, но взгляд я встречаю один и тот же. Лунатичный взгляд сквозь галлюциногенный туман. В момент нашей встречи они еще помнят себя, но вернуться к этой памяти не могут. В принципе, любой из них может очнуться. Безопаснее было бы проводить процедуру на базе. Но для адаптации необходимо «умереть» и очнуться в новом мире.

«Каждый человек заслуживает еще один шанс», – потому вместо смертной казни те, кого никак не исправить, получают другую судьбу. Если процедура не заглушала разрушительные инстинкты и девиации – не страшно. Здешняя дикость и примитивные законы считаются гармоничной средой для таких людей. Именно это Кенри хотел опровергнуть. Показать: за наш «гуманизм» приходится платить другим.

Тот день был еще хуже прежних.

Я переправил последнего осужденного к другому агенту. Ночлежка пустовала – темная, похожая на доисторический панцирь. Мерещился запах крови, стоячей воды. След преступника, чью память об убийстве я так и не смог полностью выправить. Инструкция не рекомендовала слишком частые погружения. Как только воспоминание исчезало из активной зоны, работа считалась выполненной.

Я оставлял в его памяти маяки, проверял снова и снова – он ничего не помнил сознательно. Но след не исчез. Торчал, как выбитая кость. Может, на базе ошиблись с его преступлением? Это был не обычный срыв?

Но время работы с каждым осужденным ограничено. Мне пришлось его отпустить.

Чтобы хоть как-то прогнать запах смерти и чувство вины, я попытался связаться с родителями. Они не ответили. Экран передатчика чернел тускло и слепо. Почти привычно. После того, что случилось с Кенри, они выходили на связь все реже. Я и сам понимал: забыть им было бы проще, чем ждать моего возвращения – неизвестно когда, неизвестно каким. Через пару дней после того, как Кенри сказал: «Ты мне нужен», – те же слова повторила мама. «Ему не справиться одному. Сам подумай, Джиу. Он же твой старший брат. Вы всегда вместе».

Всегда вместе.

Я отключил передатчик, повторил про себя ее слова – и обнаружил первый след некроза памяти.

Повредилось простое воспоминание, что-то из университетских дней. Мы яростно спорили с Кенри, будущее оставалось огромным, невыбранным. Один из тех узлов, когда еще можно найти другое направление – но увидишь это только много лет спустя.

Я хотел искать и ловить преступников, Кенри же был убежден: несправедливость по отношению к жителям спутника – преступление страшней тех, что могут случиться в нашем мире. «Легко защищать закон там, где все его соблюдают. Гораздо сложнее…» – что дальше?

Его слов не осталось. Почти не осталось лица – лишь размытые светом черты, как в его миражах. Ничего, что было вокруг нас тогда. Только обрывок неба в высоких окнах. Дальше – белая пустота. Все стерто.

Я активировал ключ, попытался найти нужный след…

…Сквозь белизну хлынул мутный поток слипшихся образов. Чавкнул нож, снова, снова, кровь темная, бурая, как здешняя земля. Поднялся запах гниющей воды. Память последнего осужденного отпечаталась в моей. Я вырубил ключ, во рту разливался вкус желчи. О ребра скребся горячий песок скорого приступа. Меня лихорадка не убила, но оставила эту отметину. Каждый раз, когда небо тяжелеет перед грозой, или в глазах темно от усталости, или просто паршиво, – возвращается.

Чужие воспоминания выбили часть сознания из тела. Из-под низкого потолка я увидел себя самого: всклокоченный человек за обшарпанным столом, пальцы сцеплены судорожным замком, бескровное лицо запрокинуто. Дыхание рвется сиплым мучительным свистом.

«Нахрен такую жизнь».

Я решил все прекратить.

С этим решением многое стало неважным и легким. Некроз, который сожрет мою память через несколько лет. Постоянный кашель. Воспоминания преступников и бессмысленные отчеты. Изматывающая жара. Кенри, который затеял это. Молчание родителей.

Считается, что настроить ключ-пульс для убийства нельзя. Но это не так. Если правильно скомбинировать волны программы и обеспечить достаточный заряд, импульс может спровоцировать инсульт. Или выжечь всю память, без остатка.

Эта новая цель встряхнула и разбудила. Непростая задача, которая меня освободит. Я принялся переключать записи о проведенных процедурах – импульс менялся в зависимости от преступления. От того, насколько деструктивные порывы пронизывали личность. Совсем стемнело, только интерфейс ключа мерцал у меня в ладони. Я листал профиль за профилем, разглядывал лица преступников, вспоминал, какими они становились после – отрешенными, растерянными. Забывшими о своих грехах. Может, даже счастливыми. Но нет, такие полумеры не годились. Я искал не просто отключки.

Мне был нужен предельный импульс.

Я так увлекся, что не услышал шагов в пустом доме, скрипа двери.

Позже Эри рассказывала мне, с каким трудом нашла ночлежку, какой заброшенной она казалась. Вывеска почти полностью стерлась, ни одна дверь не заперта – я забыл обо всем от некроза, усталости или из-за попыток понять, что же упустил в последней работе.

Позже Эри рассказывала: караван, с которым она пришла, до того останавливался в городке из нашей с Кенри легенды. Услышав об этом, кто-то вспомнил меня, упомянул о невиданном благородстве: Джиу помогает бездомным, выхаживает путников, у которых пустыня забрала разум. Ни о чем подобном она никогда не слышала и решила обязательно меня отыскать.

Но было и то, о чем мы никогда не говорили.

О том, когда я приблизился к предельному импульсу почти вплотную, а Эри открыла дверь.

И увидела чудо.

Мерцание «магии» над моей ладонью. До сих пор помню очарованный вздох и как Эри назвала мое имя. Прозвучало оно незнакомо. Грустной нотой, миражом в пустоте. Этот момент наверняка сохранил ключ-пульс, но я до сих пор не проверил. Мне нравится думать, что когда из памяти исчезнет все, или почти все, я смогу пережить его снова.

Миг, когда Эри позвала меня обратно в эту жизнь.

Я не мог просто прогнать ее. Должен был убедиться, что она ничего не поняла. Не знал, как оправдаться, – на этот счет были какие-то рекомендации, но я все их забыл. Глухая, холодная тьма пустыни проглотила дом и нас вместе с ним. И пока я пытался зажечь огонь, огрызался в ответ на расспросы, натыкался на знакомые углы, моя решимость иссякла.

Слишком уж я удивился тому, о какой паршивой работе мечтает эта девушка. А потом, когда камин разгорелся, удивился вновь. В темноте Эри уже рассказала немного о своем путешествии. Голос у нее был шершавый, негромкий – я успел представить наемницу с добрым сердцем, уставшую от путешествий. Решил: «помощь», о которой она говорит, – это охрана, связи с контрабандистами, что-то такое.

Но Эри оказалась ростом мне по плечо и совсем юной. Рубашка с вышитым воротом, подвернутые у колена штаны, походные ботинки. Короткие волосы торчали во все стороны и вихрились. Кожа иссечена песком, над левой бровью – маленький шрам. Эри теребила один из множества нитяных браслетов. Эти браслеты были самым девчачьим штрихом в ее облике. Позже Эри рассказывала, что некоторые добыла в пути, некоторые сплела сама. «Дурацкое увлечение», – она улыбнулась. Я кивнул: «Точно», – и получил кулаком в плечо.

Но то было позже. А тогда я наблюдал, как мерцание ключа тает в ее светлых глазах, и все пытался вспомнить инструкции. Согласился на ее помощь и только потом вспомнил, что это запрещено.

Довел бы я все до конца, если бы Эри не появилась?

Уже не узнать. Но что-то переменилось уже тогда.

Монотонность работы и молчание базы, невыполнимость задачи, с которой Кенри меня оставил, отупляющая, мутная тоска – все стало легче. Я начал проще относиться к срокам отчетов, иногда даже просил у Эртона всякие приблуды вне официальных списков – ионизатор и фильтры воздуха, новые программы для ключа, лекарства для местных. Может быть, некроз перекусил связь с прошлым, сделал реальнее настоящее.

А может, дело было в ней.

/

Эри родилась в семье лекаря, но сбежала из дома. Не захотела верить, что кроме трех занесенных песком улиц, старого колодца и нескольких окаменевших деревьев в мире ничего больше нет. «Ну да, – усмехался я, – есть и другие города. Точно такие же». Но Эри моего сарказма не замечала. Рассказывала о странных обычаях, об оазисах с настоящими озерами и родниками, о том, что в предыдущем городе – моем, между прочим, родном городе – на одной из крыш разбит настоящий сад. «Мой родной город» – это была опасная тема, и я не спорил.

Она оказалась толковой вообще-то девчонкой: вела записи о лекарствах и мазях, составляла их сама – из того, что удавалось раздобыть на изредка открывавшейся ярмарке, но чаще – из растений пустыни. Узнав об этом, я обругал ее за глупость – Эри до сих пор везло, она не сталкивалась ни с бандитами, ни дрейфующим плотоядным песком. Да, везло – но везение всегда иссякает, стоит к нему привыкнуть. Забыть об этих вылазках Эри отказалась, потому я стал ее сопровождать.

В наших блужданиях, утомительных, часто бессмысленных, все-таки было что-то пленительное. Мы бродили среди ржавых волн, и солнце куполом разливалось по раскаленному небу. Воздух плавился, колыхался вдали, одуряющий зной делал слаще каждый глоток воды, а любую находку – важней.

Однажды мы обнаружили обломки колонн разрушенного храма. Они торчали из песка, как ребра чудовища, растерзанного пустыней. Задыхаясь от волнения, Эри побежала туда, я поспешил следом. Про себя ругался – вслух мешал кашель.

В центре руин лежал тяжелый алтарный круг, изрезанный кольцами древних знаков. От жары померещилось: они движутся, горячий воздух мерцает, кружит воронкой. Эри застыла рядом, бросила сумку с травами, не решалась коснуться. Я подошел, стукнул по камню – и услышал гулкое, долгое эхо. Оно рухнуло куда-то в недра планеты. Барханы на миг колыхнулись – как настоящие волны. Усталый, тоскующий вздох пустыни качнул мир вокруг, прокатился по сердцу. Я подумал о том, как одинок. Как жаль, что Эри никогда не узнает обо мне правды. Как хорошо, что мы оказались здесь вместе.

– Наверное, – прошептала Эри, – так они и находят город.

– Кто?

– Путники. Храм выводит их из пустыни, а ты спасаешь.

Эта чушь меня отрезвила.

– Пора возвращаться, – потребовал я угрюмо, – расплавимся тут.

– Джиу!..

– Без разговоров. Нужно вернуться до темноты.

Больше мы не нашли это место. Я так одурел от жары, что забыл забить в память ключа координаты. Но Эри верила: обязательно найдем снова. А из колючек и древних ракушек, собранных в тот раз, ей удалось наконец приготовить лекарство, почти прогнавшее приступы моего кашля.

Как и мой брат, Эри видела вокруг совсем другой мир. Но не тот, что когда-нибудь появится вместо прежнего. Просто другой. Не тюрьму, не пекло под белым небом.

Мир, в котором возможно все.

Я же видел, как мало ей на самом деле доступно. Ни настоящего образования, ни серьезных лекарств, исследований. Самая простая больница стала бы для Эри чудом. Не бессмысленным мертвым храмом. Не нашей убогой ночлежкой. Не миражом.

Реальностью.

Однажды, наблюдая, как Эри возится с кем-то из местных бездомных, я понял: если подготовить материал, если рассказать о ней, может, что-то получится. Планете это вряд ли поможет, но, если отчет заметят, Эри заберут отсюда. Устроят на нормальную учебу. Ей больше не придется дышать пылью. Она сможет узнать то, к чему здесь никогда даже не приблизится. Если кто-то и заслуживал шанс, это она.

В тот вечер, обнаружив в памяти новую лакуну, я не стал дразнить себя поиском смертельного импульса. Я взялся записывать воспоминания Эри, разрозненные истории жителей города, мои собственные наблюдения. Работа меня увлекла, некроз подгонял – наверное, то же чувствовал Кенри, когда лихорадка уже гнала его пульс быстрее, путала мысли, но еще не превратила в бессвязный бред. Воодушевление, сжигающее страх.

В моей жизни, даже в этой жизни, наконец, появился смысл.

– Ты прям изменился, Джиу, – сказал Эртон во время очередного обмена возле караванной тропы, – чет не помню тебя таким радостным. Привык, что ли?

– Типа того. – Я бросил в песок сигарету, закинул на плечо сумку. В этой посылке был подарок для Эри, браслет с маяком. Просто на всякий случай.

Откровенничать с Эртоном я не собирался.

Я не привык.

У меня появилась цель.

/

– Здесь другой воздух.

Так осмысленно и спокойно – дергаюсь, как от тока. Он очнулся? Прижимаю пальцы к запястью, сквозь тонкую оболочку ключа считаю удары пульса. Готовлюсь переключить режим, вырубить осужденного снова.

Но взгляд человека напротив совершенно обычный. Дрейфующий в пустоте.

Блеклое лицо без возраста, водянистые глаза, черты, оплывшие от лекарств. Жду, но ничего не происходит. Ионизатор чуть слышно стрекочет над головой.

Ладно.

Иногда они что-нибудь говорят сквозь забытье – наверное, тот же случай. Правда, обычно это что-то из прежней жизни. Вялая ругань, многословные извинения. Один почти весь путь от высадки до поселения повторял: «Ара». Скрежет этого имени до сих пор стоит у меня в ушах. Ведь очень скоро я узнал, кто была эта Ара.

Не должна была обернуться, но обернулась. Не должна была кричать, но закричала, эхо забилось в стальных стенах переулка.

Светлые волосы колышутся в темной воде канала, в остекленевшем взгляде плывет небо. Ее найдут, и все будет кончено… неважно – все кончилось, когда она обернулась.

Меня мутит. Не жара, не пыль в воздухе, не убожество местной жизни – хуже всего, что приходится это видеть. Проживать вместе с ними. Воспоминания о доме, что еще не тронуты некрозом, медленно вытесняет чужая грязь и жестокость. Темные склады нижних уровней. Полузаброшенные тупики, слепые зоны системы слежения. Недостроенные высотки – балки торчат железными крючьями.

Страх, отчаянье, ярость. Пустоты оборванных жизней.

Места преступлений и преступления.

Когда-то я утешал себя: вижу все это, чтобы дома никто никогда не увидел.

А сейчас просто надеюсь: в этот раз – просто срыв. Несчастный случай. Непреднамеренная халатность.

В профайле его не узнать. Серьезный тип, такие редко сюда попадают. Глава одной из центральных ячеек небольшой компании. Специальность засекречена. На снимке из прошлого совершенно другое лицо – строгое, левый угол рта заострен усмешкой, волосы приглажены. Большая часть данных о преступлении засекречена тоже. Злоупотребление вверенными ресурсами, приведшее к необратимым последствиям. Стандартная формулировка, без расшифровки и маркера.

Дерьмо.

Далеко не все, кто сюда попадает, заслужили высшую меру. Иногда кого-нибудь подставляют, и вместо долгих бесед с соцработниками, исправительных процедур человек получает… шанс. Вот такой. Я об этом, конечно, знаю. Но одно дело – знать. Другое – уничтожать память невиновного человека.

Если он невиновен.

С внезапной яростью, до ряби в глазах, в ребра вгрызается приступ. Под безучастным взглядом осужденного я делаю глоток из фляжки с отваром. Прохладная терпкость лекарства смягчает боль.

Хорошо.

Нельзя психовать перед процедурой. Нельзя сомневаться.

Открываю ладонь. Направляю импульс.

Он швыряет меня в глубину чужой памяти.

Всюду железо и камень.

Дышат холодом длинные тени. Одни – неподвижны. Небо, планета, город. Другие – снуют вокруг. Слепые темные сгустки, безымянные фигуры. Люди, но я не помню в них человеческого.

Нет, нет, нет.

Сосредоточься, Джиу.

Помни, кто ты.

Самое главное во время процедуры – не потерять себя. Найти баланс. Не позволить прошлому осужденного затопить сознание, не внедрить лишние мысли. Только в равновесии можно запустить процесс.

Иногда свет ключа размывает путь к прошлому. Иногда дробит ядро личности осужденного, оставляя только один осколок – остров в море забвения. Иногда – как вирус, остается в сознании, пока не разрушит все лишнее. Эти случаи самые паршивые, требуют долгого наблюдения. Пару таких ребят пришлось оставить в городе, они часто шляются возле ночлежки. Процесс для них не прекращается, и я должен обновлять необходимые связи: имена, местный язык. Иногда начинает сыпаться что-то совсем простое, но важное, вроде необходимости спать или нормального дыхания. Эри жалеет их, просит дать им работу, а я…

Джиу.

Эри. Зовет меня. Из темноты.

Нет, я не должен вспоминать Эри здесь.

Проклятье, как же меня мотает.

Сущность этого человека слишком чуждая. Мертвая. Пустые гулкие коридоры, вкус железа. Позади скрежещет, грохочет раздробленное эхо приступа. Сгустки-люди дрожат. Чем дольше я здесь пробуду, тем больше останется моих отпечатков. Тем сложнее будет их удалить.

Ключ светит ровно и ясно, живым маяком во мраке.

Темнота рассеивается, сереет. На миг я вижу совершенно обычный день, блеклый, лишенный движения. Только небо – каменная плита. Коротким живым всплеском звучит чей-то голос – нечеткий, ускользающий. «Посмотри, что у меня получилось». Прозрачные глаза, заостренная улыбка с милыми скобками ямочек на щеках. Этот образ такой мягкий и добрый – что-то живое среди железа, белого света, мертвых теней. Значит, и в его памяти есть маяк, такой же, как для меня – зов Эри.

Но вдруг ее голос подергивается страхом, мольбой. Дробится паникой. Сквозь плотное стекло я вижу…

Пространство рвется пропастями затененных участков – тех, куда мне нет доступа. По каменному небу рассыпаются алтарные знаки. Все заливает красным.

Дольше здесь оставаться нельзя. Нельзя, а то не смогу вернуться. Но я так и не понял, в чем его преступление. Остановлюсь, как тогда? Отпущу преступника? Пахнет гнилой водой, мир плывет.

Нет.

Что делать? Я могу выжечь все. Сквозь тяжесть железа, гранитного неба, сквозь мерзлую землю формулирую код предельного импульса.

А если этот человек невиновен?

Подумай, Джиу.

Слишком многого ты не видишь.

Но я вспоминаю запах стоячей воды, бурую кровь, нож… свою ошибку. Нет, не остановлюсь.

Импульс дребезжит, рассеянный и нечеткий, а потом все смывает слепящий свет. Мертвый мир сгорает в беззвучном взрыве.

Я возвращаюсь. Холод чужой памяти, ее стальной скрежет пронизывает все. Руки немеют, я не чувствую пульса – только гибкие пластины ключа вокруг ладони и запястья. Я давно привык их не замечать, но сейчас хочу сорвать вместе с кожей. Вместе с прошлым этого человека.

Он смотрит так же равнодушно, только зрачки дрожат, еще ловят эхо волны.

Или это меня трясет.

Нет времени отвлекаться. Нужно проставить основные сигналы. Запорошенные клубами песка и пыли бурые очертания города, где он как будто родился. Долгий, сводящий с ума путь, жара, жажда. Барханы все выше, застывшим штормом сливаются с черным небом. Всюду безмолвие, всюду тьма.

Гребень песчаной волны вскипает алым туманом – безумия, беспамятства. Человек тонет в нем, тонет в холодном ночном песке. Где-то здесь я нахожу его – прежде, чем он забывает себя окончательно, теряет способность дышать, говорить, забывает имя.

Новое имя, главный сигнал.

Я прохожу с ним этот путь несколько раз, до тех пор, пока не исчезает металлический блеск коридоров, серые облака, люди-тени. Пока новый мир не остается единственной правдой.

Потом я даю ему воды с транквилизатором, прошу называться. По-настоящему он очнется не сегодня, это просто проверка.

– Я – Герс, – откликается он. Голос сухой, измученный. Но так и должно быть. Скоро ему станет легче. Я стараюсь забыть о засекреченном деле, но не могу. Где-то за гранью зрения, за окном, за пределами комнаты – всюду черные пропасти.

Это помешательство обрывается с появлением Эри.

Она заглядывает, чтобы рассказать о сегодняшней работе – и, конечно, увидеть нового путника. Нет смысла бороться с ее любопытством, потому я просто отпираю дверь, когда процедура закончена, но до того прошу не мешать – «иначе я не смогу им помочь». Эри догадывается, что это как-то связано с моей «магией», и действительно не мешает.

Когда она появляется, всегда становится легче. Я выхожу к ней из грязного потока воспоминаний, из воспаленного пути-запечатления, постепенно вспоминаю, где нахожусь.

Но в этот раз что-то не так. Я понимаю это не сразу. Просто странное, лишнее чувство. Неправильное. То, что воплощает собой Герс, и то, что воплощает собой Эри, в одной комнате, в одном воздухе, пересечение этих орбит – неправильно.

– Жди снаружи. Проверю кое-что и провожу тебя. По пути доскажешь, что ты там еще сварила и кого вылечила.

Эри теребит серебристую застежку браслета:

– Тебе не нужна будет помощь?

– Нет.

Она хмурится, но не спорит. Уходит.

И тогда я понимаю, что не так.

Он наблюдает. Дрожь зрачков прекратилась, взгляд застыл. Пристальный. Мертвый, почти без саккадов – взгляд психопата.

Потом Герс ведет подбородком вслед Эри, словно ловит ее запах:

– Славная.

Я тупо смотрю на него. И что теперь делать?

После процедуры энергии ключа не хватит, чтобы вырубить осужденного. Нельзя это сделать без риска для его жизни. Мы не должны никого убивать. Каждый заслуживает шанс.

Пока я думаю об этом, глаза Герса меркнут, теряют осмысленность.

Спокойнее мне не становится, но я мысленно повторяю: «Все нормально».

То же самое говорю Эри.

Но знаю: это ошибка.

/

Не могу спать.

Ворошу угли в камине, проверяю замки пустых комнат ночлежки и комнаты Герса. Перечитываю незаконченный отчет.

Сообщить им?

Или оставить, как есть?

Если я расскажу, что, вероятно, процедура прошла неудачно, можно забыть о попытках помочь Эри. Мое личное дело должно быть безупречным. Я не имею права ошибаться. Разве не для этого я здесь? Чтобы помочь. «Люди не должны так жить», – кто это сказал?

…Не важно. Я обязан добиться для Эри лучшей участи.

Наблюдаю за адаптацией Герса – она проходит точно как у других. В первые дни осужденные смутно осознают реальность. Это уже не медикаментозный сон, но и не явь. Не процедурный транс, но и не свободная воля. Осужденный следует за голосом агента, медленно привыкает к новому воздуху, миру, имени.

Герс ходит бесшумно, но нетвердо – как раненый зверь в темноте. Иногда берет плошку со стола или свиток с полки, долго рассматривает. Дотрагивается до низкого потолка, ощупывает стены, слюдяные окна. Но не задает вопросов, ничего больше не комментирует. Сигналы, оставленные в его памяти, звучат четко, не дребезжат, не меркнут. Я постепенно убеждаю себя, что все в порядке.

Но Эри приближаться не позволяю. Она хмурится, глядит исподлобья, пока размешивает похлебку в закопченном котле. Все больше молчит. Может, обижается, что ничего не рассказываю про нового «путника». А может, чувствует, как я облажался. Или от бессонницы моя ложь стала заметнее.

Как и прежде, я провожаю ее домой. Эри на меня не смотрит.

Наши длинные тени прорезают густой свет заката.

Недалеко от ночлежки опять крутится Тендо – один из тех, кому пришлось остаться в городе. С нервными, крупными руками, весь выломанный и тощий. В его преступлении ничего загадочного не было. Никаких черных пустот, никаких пробелов в профайле. Мир, смазанный скоростью, грохот аварии, разрывающий легкие дым – сквозь наркотический восторг, цветные искры. Он забыл себя еще до ареста и до процедуры.

И, похоже, немного подсел на обновления связей.

Как всегда, в каких-то бурых лохмотьях, зато на поясе – огромный нож. Где он его достал? Нужно будет забрать.

– Как оно, Джиу? – Тендо ухмыляется самоуверенно и заискивающе. «Мы же приятели, да? – такая вот ухмылка. – Я вот зашел поболтать.

Так он это себе объясняет. Наверное, правда верит, что мы друзья.

– Ну, я не знаю, скоро ли вернусь. Жди, если хочешь.

– А то. – Он хромает к порогу ночлежки и, устроившись на ступенях, подставляет лицо солнцу.

Эри ничего не говорит. Ни о работе для Тендо, ни о завтрашнем дне. Под ногами хрустит песок, мелкий щебень. Оглушительно.

Мы подходим к двухэтажному дому с пестрой каменной мозаикой на стене. Эри снимает здесь комнату у пожилой пары и помогает по хозяйству. На те средства, что жертвуют нам местные, особо не проживешь, я справляюсь только благодаря помощи базы. Эри несколько раз намекала, что готова отказаться от части оплаты жить и в ночлежке, но, конечно, о том, чтобы позволить ей ночевать под одной крышей с осужденными и местными алкашами, не может быть и речи.

Эри останавливается. Заправляет за ухо отросшую прядь. Мнется, чертит носом ботинка какие-то знаки в песке.

Ключ под рукавом стискивает запястье кислым холодом.

– Слушай, если тебе стало скучно, если ты хочешь уйти… – вдруг прошу я, сам не зная, что договорю, – …короче, не уходи пока. Подожди. Ну, недолго.

Пока я отправлю Герса к другому агенту, тому, что устроит его новую жизнь. Пока подготовлю отчет о тебе для базы. А если они откажут… что ж, может, и мне здесь нечего делать. Моя память искажена, контур вряд ли совпадает с тем, что хранится у них. Может, без процедур некроз отступит. Может…

Нет, нет. Это ужасная слабость. Но я так хочу ей во всем признаться, что мой воображаемый голос заглушает ее ответ. Наклоняюсь ближе:

– Что?

И тут Эри ловит мой воротник, тянет к себе. На губах у нее соль и пыль, поцелуй поспешный и неумелый. Она отстраняется, жмурится, словно я ударил ее или она меня ударила, а не поцеловала.

– Я не уйду, – говорит еще тише, но теперь я слышу, – ни за что не уйду.

– Ну… ну хорошо. Тогда завтра увидимся.

– А…

– Потом. Прости.

Я ухожу. Жду, когда скрипнет и захлопнется ее дверь, но ничего не слышу, только хруст под ногами. Кровь гремит в висках. Я так зол на себя, что впервые за долгое время вспоминаю о предельном импульсе. Я знаю: нельзя оборачиваться.

Конечно, мне нравится Эри. Да только когда узнает правду, из волшебника, спасающего людей в пустыне, я превращусь в мудака и лжеца, чужака, который издевается над людьми. А если не узнает? Это ведь будет еще хуже. Да?

Оборачиваться нельзя, но я оборачиваюсь. Эри смотрит мне вслед. Стучу кулаком о сердце и машу ей рукой. Отзвук смеха прыгает по пустой улице, а потом она повторяет мой жест.

Вдруг становится так легко. В воздухе нет больше привкуса пыли, небо взмывает выше. Маленький город кажется мне прекрасным, почти родным. Все тонет в сиянии умирающего дня. Я не хочу возвращаться в ночлежку. Брожу по улицам, захожу в таверну, болтаю с местными и с Эртоном.

– У вас, агентов, часто едет крыша, но лучше, когда вы от этого веселеете, – сообщает он сиплым шепотом, – знаю одного мужика, он в монастыре работает, и реально верит во всю поебень, что они там несут. Но это лучше, чем…

Эртон прижимает два пальца к виску, изображает выстрел, потом хохочет – отчаянно и пьяно. И вдруг добавляет серьезно:

– Нет, правда, хорошо, что у тебя уже не такая снулая рожа. Когда мы познакомились, ну, сам понимаешь… думал, не протянешь долго. Че там, девчонка появилась? Девчонка – это хорошо.

Я не хочу изливать душу Эртону, но меня почему-то трогает, что он за меня волновался.

На обратном пути чудится плеск воды и листьев, вечерний свет, непохожий на здешний – пытаюсь вспомнить отчетливей, но все рассеивается, тает. Некроз проглотил еще одно воспоминание, и я впервые не жалею об этом. Время истекает, нужно все решить до того, как я стану путать настоящее с прошлым – но сегодня я счастлив.

Тендо меня не дождался. Наверное, явится завтра.

Впервые с последней процедуры я засыпаю.

Сон немой, черный – как здешняя ночь.

/

Сигнал ключ-пульса вонзается в ладонь, застревает в запястье – и бьется, перекатывается ртутью под кожей.

Сперва не узнаю его, все заволочено черным сном, все тяжелое, все далекое, кто я?

Затем сон отступает, и я понимаю.

Маяк Эри.

Он настроен на ее жизненные показатели – должен оповещать, если она напугана, если ей больно.

Что могло случиться?

Дикая догадка подбрасывает меня, выбегаю из комнаты, дергаю дверь Герса.

Не заперта!

Вернувшись вчера, я ничего не проверил. Хотел забыть, кто я, чем здесь занимаюсь. И забыл!

Кретин!

Еще очень рано, но воздух – раскаленный, душный. Кипит в груди близким приступом.

В переулке рядом с ночлежкой валяется… что-то. Сперва кажется – груда мусора, обломок стены, незачем останавливаться, нужно бежать к Эри. Но я уже знаю, что это. Даже не всматриваясь – знаю. Я чувствую тех, кого часто встречал и конечно же тех, с кем работал. Если такой человек исчезает, от него остается пустой контур, провал в матрице ключа. Откуда я знаю? Кто здесь умер?

Эта память казалась мне стертой, уже нестрашной, но она близко, снова совсем близко. Слепое пятно, черный экран передатчика, черный мешок, жду в пустыне, не могу смотреть.

Нет, не сейчас, не сейчас.

Тендо валяется на земле, уставившись в прореху белого неба между домами. На бурой одежде и бурой земле не различить крови, но ключ ее видит, и здесь всюду ее запах, каждый вдох ею пропитан.

Ножа у Тендо уже нет.

/

– Только не вздумай сигналить базе, – требует Эртон, – профайл себе испоганишь, и все.

Челнок набирает скорость, песок царапает корпус, шипит. Сигнал маяка пульсирует нервным пронзительным светом, бликует по всей кабине, как аварийное освещение. Я синхронизировал ключ с ядром челнока и только тогда смог найти координаты. Ругаться на Эртона, что продал мне фуфло, бесполезное без машины, нет смысла. Главное, что он согласился помочь. Может, потому и согласился.

Каждая вспышка маяка жжет отпечатком памяти. Как процедура, вышедшая из-под контроля.

Тендо, его пустое лицо, земля, пропахшая кровью.

Улица, по которой мы с Эри возвращались вчера – слишком длинная, слишком длинная, располосованная звуком моего свистящего дыхания.

Дом Эри, дверь как будто и не закрылась вчера. Люди, что ее приютили.

Сухопарый торговец, рябой и хмурый – на его лице закоченело болезненное изумление. Его жена, что всегда убирала рано поседевшие волосы под платок. Теперь они рассыпались по полу, пепельные, в брызгах крови. Я почти не знал этих людей, но эта посмертная беззащитность ранит сильней, чем я мог представить.

Следы смерти, перемоловшей Тендо, были похожи на пьяную драку. Тут все уже по-другому. Чисто и равнодушно. Герс полностью очнулся, точно знал, что делает.

Я в этом виноват.

Кто-то сжимает мою ладонь слишком горячей рукой, лихорадочно умоляет: «Джиу, помни, зачем мы здесь. Если я не… если я…», – а я не даю договорить, обещаю снова и снова, что все будет в порядке, уже завтра станет лучше.

Комната Эри, залитая утренним светом. Свет дрожит мертвой зыбью. Тишина плотная, как матовое стекло. По пустому дому у меня за спиной движутся люди-тени.

Я ищу баланс – но без толку.

Ясно одно – Эри жива, иначе маяк отключился бы.

– Сам знаешь, – продолжает Кенри, голос у него сиплый от лихорадки, неузнаваемый, – им насрать, что здесь происходит.

– Не говори так. У нас все получится.

– У нас-то получится, но если доложишь им, все свалят на тебя и девчонке твоей мозги промоют. Знаешь почему? Потому что они этих уродов сюда ссылают, чтобы дальше изображать, как у них все идеально. Все ради красивой картинки. Да только вот меньше этих психов у них не становится. Вы, агенты, тут возитесь с ними, как местные со своими детьми не возятся, гробитесь ни за что. А толку? Сбежал этот урод, убил людей, а у тебя даже оружия нормального нет. Не отправляй сигнал.

Я знаю, что нет смысла отправлять сигнал. Я уже пробовал. Что мне ответили? Природа лихорадки не изучена, мы не можем выслать лекарства. Ваш контракт не предполагает срочной эвакуации. Идите нахер.

И даже если попытаюсь связаться с базой сейчас, когда они ответят, будет поздно.

– Не буду, Кенри.

И когда имя брата звучит в жалящих вспышках сигнала, я вновь вспоминаю, кто я и где. Конечно же, это не Кенри. Кенри умер, а я забыл об этом. Некроз движется слишком быстро.

Эри, Эри, я должен успеть.

– Что? – Эртон думает, я просто заговариваюсь. У нас, агентов, часто едет крыша. – Ты давай, не бредь, Джиу. Мы уже рядом.

/

Над землей клубится взбитая пыль, воздух дрожит от зноя.

Еще только полдень, но горизонт уже тлеет в багряном мареве.

Герс дышит в странном, отрывистом ритме – как пловец, нырок за нырком. Эри – совсем неслышно. Не плачет, только глядит на меня остановившимся взглядом.

Эртону я велел ждать у челнока. Он уже видел прежде ситуации с заложниками, потому не стал спорить.

Здесь только мы трое.

– Послушай, – это звучит так жалко. Голос крошится, ребра скребет близкий приступ.

Герс щурится. Сквозь дрожащий воздух и разделившие нас десять шагов я вижу его прежнее лицо. Лицо из профайла, с заостренной слева усмешкой. Ключ подстраивает резкость зрения, и теперь замечаю – один из зрачков Герса чуть шире другого. Процедура что-то замкнула в нем.

Он перехватывает тяжелый нож Тендо. На лезвии пляшет солнце. Я делаю шаг навстречу – осторожный, медленный. Песок хрустит оглушительно. Но этот звук накрывает голос Герса – ясный, спокойный, уже знакомый:

– Я слушал достаточно. Твоя очередь. Мне нужен челнок и пропуск.

Пока он говорит, делаю еще шаг.

Эри пытается что-то сказать, и Герс встряхивает ее:

– Заткнись, – говорит равнодушно, но лезвие задевает кожу. Нить пореза ярче ржавой земли вокруг. Это предупреждение. Эри цепляется за руку Герса побелевшими пальцами, словно и правда надеется остановить. Серебряный браслет среди множества цветных бликует, слепит, повторяет бьющий в ладонь ритм маяка.

Я медленно опускаю ключ-пульс. Взгляд Эри движется от моего лица к ладони, охваченной нездешним сиянием. Волшебством, что когда-то ее зачаровало.

Улыбка Герса становится отчетливей и острее, и я понимаю. Он очнулся не сегодня. Он все знает. Знает, кто я. Знает правила. Знает: даже если все кончится хорошо, процедура теперь ждет и Эри. Что с ней станет тогда, нельзя предсказать. Вот почему Герс улыбается, вот почему не торопит. Он наслаждается.

За гранью зрения копошатся бесформенные тени, отблики матового стекла. Эхо его прошлого, запечатленное во мне.

Я должен сосредоточиться. Должен что-то придумать.

Раз ему нравится наблюдать, я смогу его отвлечь. Приблизиться, зацепить сознание. Выстрелить. У меня ведь есть мой предельный импульс.

Вперед.

/

По железному коридору катится эхо моих шагов. Надо мной – чернота, всюду потеки ржавчины. Вихрятся песком, рыжей пылью. Образы процедуры и маяки запечатления проникли друг в друга, исказились, смешались. Нужно найти место, где процедура оборвалась. Где я активировал ключ.

Процедура – просто воплощение ассоциаций волновыми импульсами ключа. Достаточно вычленить то, что повторяется снова и снова. Пустоты моей изъеденной некрозом памяти забиты этими узловыми ассоциациями. Нужно просто сосредоточиться.

Вот оно.

Матовое стекло во всю стену, белое от белого тумана по ту сторону. В этой белизне мечутся чужие очертания. Вот почему я видел лишь тени. Там люди, но их не разглядеть. Прикасаюсь к стеклу – не холодное и не теплое, температуры как будто и нет.

И вдруг туман вскипает вокруг. Я – с другой стороны. Я – бесплотная тень, прошитая импульсом ключа.

Что происходит?

– И правда, быстро добрался, – голос Герса, многократно усиленный, простирается надо мной, – ты знаешь, что сжигаешь собственные связи? Нет, конечно. Вас ведь не предупреждают.

Я задыхаюсь – где-то там, наяву. Туман рвется черными провалами. Если я не удержу импульс, потеряю сознание – все кончено.

– Не бойся, – говорит Герс, – ты мне нужен. Пропуск, помнишь? И челнок. Но чем дольше останешься здесь, тем сильнее себе навредишь. Пока все не так плохо. Ты даже побыл настоящим сыщиком, как когда-то хотел. Нашел меня. Молодец.

Он видит то же, что и я. Помнит то же, что и я.

– …А теперь пора отступить.

Зрение рвется цветной рябью. Невидимой рукой нахожу запястье, стискиваю до боли. Ключ впрыскивает дозу чистого эндорфина, все заостряется, ясное, яркое. Туман рассеивается, чернота уходит. Я в испытательном зале – белые стены и пол исчерчены цветными линиями освещения. Вокруг люди – человек двадцать, бродят вдоль этих линий, сидят у стен, бормочут, поют, смеются.

– Если будешь упрямиться, – я его не слушаю.

– … станешь одним из них.

Не слушаю.

Еще немного.

Хоть один маяк должен сработать.

Хоть один.

Я усиливаю импульс, он пронзает запястье, кровь становится болью. Обрывки тумана наливаются красным, осыпаются на белый пол. Надо мной, над людьми вокруг – черная пустота неба. Испытательный зал кажется сделанным из бумаги – такой он и есть. Матовое стекло рвется, как прозрачная пленка, и я вижу правду.

Схемы, живые сны, черные вспышки.

Герс работал над новой версией ключа. Технология, которая позволит

/стерто/

влиять на сознание без контакта, без процедуры. Импульс, который сможет влиять на

/черный код/

сотни людей.

Тесты, тесты, множество тестов, ставки все выше.

Ключ подчинил его. Цель его подчинила. Недостаточно добровольцев, недостаточно осужденных – и тогда Герс пошел на свое преступление. Перенастроил центральный энергоузел отдела, усилил импульс и запустил. Холодной белой волной он смыл личности всех, с кем работал. То, что я видел в конце процедуры, не было волной моего ключа. Это была память о взрыве. Она проглотила мой импульс, как тусклую искру. И если я попытаюсь…

– Если попытаешься, будет хуже. У меня есть прототип. Имплант. Они не знали об этом. Теперь видишь? Ты просто пыль, такой же отброс, как эти преступники. Уверен, что твоя память о прошлом – настоящая? Что ты не один из них?

Не слушаю. Я хочу спросить – это изобретение Герса или правительства? То, что сделает мир идеальным – окончательно? Но я не слушаю. Не слушаю, не хочу знать.

Кенри любил миражи. Выходит, я тоже?

Нет. Я должен увидеть правду.

Один из людей поднимается, встает рядом. Стискивает мою руку. Его черты колышутся, как сквозь воду.

– Люди не должны так жить. И ты не должен.

Кенри.

– Кто тебя звал тогда, Герс?

Я смотрю в черное небо, чтобы не видеть, как Кенри исчезнет, совсем сотрется. Цепляю другое воспоминание. Светлые глаза. Ямочки на щеках. Что-то живое.

– Кто-то из них, твоих… подопытных?

Его…

Время дрожит тонкой струной.

«Смотри, как у меня получилось!»

… дочь? Его дочь просчитала исходный код и осталась за тем стеклом.

Герс теряет контроль – на долю секунды, но этого хватит.

Сейчас.

Предельный импульс, мой последний удар, взрывается черным.

Я вдыхаю горячую пыль. Глаза обжигает ослепительным клином неба. Горизонт кренится – и на меня рушится грохот выстрела.

Темнота.

/

Темнота, темнота, темнота

Далекой болью тянется звук. Что-то значит, но не могу узнать. Не складывается словом.

Летит в пустоте. Цепляюсь, тянусь за ним – и узнаю.

Джиу.

Это я.

Кто-то меня зовет.

Я слышу? Помню?

А потом, новой волной – темнота.

Отступает.

И снова.

Белое небо слепит, обдирает глаза. Задыхаюсь кашлем. Виска касается прохладная ладонь.

И вдруг все обретает четкость, предельную, резкую.

Эртон шагает из стороны в сторону, взбивает песок, ругается с кем-то по рации. Он застрелил Герса в момент моего удара. У Эртона есть настоящее оружие. Иначе что он за контрабандист. Что он за…

Выкашливаю смех, и все расплывается, белое небо рвется провалами.

Эртон слышит, падает рядом, трясет мою руку, сплавленную с ключом.

– Не отрубайся, слышишь? Очнись. Не знаю, чем ты его ударил, но ключ накрылся, контура больше нет. Ты свободен. Иди, куда хочешь.

Ленивые глыбы мыслей движутся где-то вдали. Что если Эртон – агент, как и я? Мой куратор.

…Но если и так, он говорит – я свободен. Если решу… если смогу уйти, меня не найдут. Но… теперь… я уйти не могу. Белый взрыв. Люди, что были со мной…

Все дрожит черным песком помех, все отдаляется.

Но я удержу эту память. Я не исчезну.

Я узнал слишком много, чтобы прятаться и бежать.

– Эртон… с ней ничего не случится. Да?

– Какого хрена, Джиу! Я не стал бы помогать, чтобы сдать ее на процедуру.

Я выдыхаю – и вновь надвигается тьма.

– Джиу!

Эри зовет меня – по-настоящему. Это точно по-настоящему. Глаза у нее сверкают – слезами, надеждой… но взгляд другой. Напряженный, ищущий.

Эри видит меня впервые.

Что она видит?

Все по-прежнему для нее волшебство?

Даже если Эртон сказал правду… я должен выжить. Должен ее защитить. Ее… и тех, кто остался дома.

Все исправить. Пока дышу – буду пытаться.

Пустыня дышит со мной. И с каждым вдохом мир разрушается, мир возвращается. Я существую и нет. Главное – найти равновесие. Помнить, кто я.

Я помню.

Ольга Апреликова. Свет всех наших дней

Коржик: сейчас*

Ветер. Но почти нет легких, и толком не вдохнуть. Коржик все-таки потихоньку пошел от аэрокара навстречу ветру – к обрыву. Внизу прокатываются воздушные валы по мягким верхушкам черных хвойников и рыжих рощ. Это правда – он идет сам? Видит леса и бездонное осеннее небо, синее-синее и безучастное? Смотрит, пытается дышать, мерзнет? Он забыл, как больно и хорошо, когда оживает сознание и из симбионта внутри этого ужасного человека уходишь в голем и все видишь и чувствуешь. И вроде, значит, сам живешь.

Коржик оглянулся на Каби – тот открыл капот старого вездехода, возле которого они пять минут как приземлились, и чем-то звякал. Пойти помочь? Сбежать бы… Но дальше, чем на триста метров, от Каби с его имплантами и симбионтом в загривке голем не увести. Ну, хоть и на привязи – да еще пожить…

Коржик глянул за пазуху: как там реактор? Куртка мешала и рубашка – Каби напялил на него детскую одежду. Не хочет смотреть на полудохлый реактор внутри поблескивающего металлом силового тумана в форме тела и на проволочки вместо костей. Он посмотрел на ладони: в полупрозрачной оболочке потихоньку, из углерода воздуха, формировались сегменты пальцев, складывался сложный механизм запястья в синеватых пленках связок – и натянул пониже рукава куртки.

Зачем Каби оживил эти остатки – спустя сколько лет, четыре, пять? Почему сбился счет времени?

И зачем из лаборатории, где Коржик час назад очнулся, Каби притащил сюда, на старую исследовательскую стоянку, к вездеходу?

Ветер сильнее толкнул, и Коржик попятился. Из-под ботинок, зашуршав, поползла вниз щебенка, посыпалась, застучала по камням внизу – Каби, в два прыжка подскочив, схватил, понес от обрыва:

– Свалиться хочешь?

Надо бы ответить, да голоса нет. И бояться Каби – сил нет.

Жизнь зато есть: вот имплант, ее условие, на груди у Каби в прозрачном плоском кейсе: едва мерцает ток в рваных многослойных углеродных и металлических кружевах… Вот новые аварийные батарейки, вот – пустоты утраченных структур… Как вообще удалось распутать и расправить электронную паутину, которую Каби выдрал тогда из своего плеча? Чудом снова запустили питание, имплант ожил и дал симбионту внутри Каби команду воссоздать голем. И Коржик смог вернуться в полноценное сознание, перестал быть слепым интеллектом во тьме себя самого внутри Каби.

Как много пустот, да. И все эти черные кружева были в крови… И Каби еще, обливаясь кровью, бросил имплант под ноги, топнул – и все, Коржик посыпался на пол металлическим бисером, дробясь на частички мельче и мельче… И свет погас. Дальше его не было. Обезьяна всегда победит ИИ.

Каби сунул его в вездеход и велел:

– Сиди. Скоро поедем.

С минуту он смотрел, как Каби таскает снаряжение из люггера в грузовой отсек вездехода – вдруг он нечаянно повредит кейс импланта и Коржик снова рассыплется в пыль? Элементов голема уцелело – три горсти Каби, наверно. Едва хватило слепить в груди и запустить крохотный реактор, чтоб питать сам жалкий голем – как в начале маленький, каким отдали Каби. Десятилетиями Коржик рос, сохранял в себе каждый атом, каждый фотон – и опять как пятилетний ребенок. Немой и бессильный… Никчемный. Он лег на сиденье, свернулся спиной наружу. Как больно быть все сознающим, все видеть и ощущать. И этого «всего» так много, что в глазах – черная вода. Симбионт после сенсорной изоляции – в пределе.

Каби стал тише, виски седые… Когда он успел так постареть? Все равно страшный. Взбудораженный возвращением Коржика. И – что ему надо? Чтоб Коржик его простил и отозвал запрос на отсадку? И до конца жизни – рядом, слуга и советчик, а потом как за руку перевел бы в бессмертие? Да хоть сейчас. Симбионт пишет сигналы синапсов Каби непрерывно, копируя личность; это корневой протокол, увязанный с жизнеобеспечением. Залить архив хоть в сорок тел, и пусть новые Каби работают дальше. Каби ж гений, от гениев – польза…

Заодно и Коржика отсадят в автономный корпус или в нового носителя, ведь выгоднее использовать опытных симбионтов для воспитания кабирят, чем, вот как случилось с ними, растить обоих в одном организме. Снова в человека? Ох, нет… А будет ли выбор?

Правда, отсадка прикончит тело Каби вместе с исходной личностью – так ведь все их беды из-за несовершенного мозга Каби, из-за проклятых багов организма, унаследованных от кистеперой рыбы. Но личности людей вырастают только на родном биологическом носителе – миллионы веков эволюции запросто не обойти. Но рост этот… Дорого обходится.

Их соединили, когда ему было пять, а Каби – десять. Симбионты подсаживают, когда мозг уже набрал максимальную плотность синапсов. Но до начала пубертата, чтоб дальше все процессы в мозге шли уже под контролем симбионта. И к своим пяти Коржик был уверен, что знает про человеческий мозг все. А Каби… Каби любил играть с собаками и решать квадратные уравнения.

Коржик: очень давно*

Однажды утром Пряника, Вафлю и Коржика повели в операционную. Инструктор управлял маленькой платформой с «банками», а они трое, одинаковые големы, шли рядом, держась каждый поближе к своей «банке»: там, внутри, они настоящие, сами по себе беззащитные мозги, биопроцессоры со всякими нужными инструментами. Дальше трехсот метров от них нельзя отходить, а то отключишься – там, внутри «банки», в нижнем отделении, имплант связи голема с мозгом. Сегодня и их, и импланты поместят в новые «банки». В настоящих живых мальчишек, итог нескольких поколений селекционного отбора кабиров. И от носителя отходить тоже будет нельзя.

Страшно: впервые отсоединили от питания и вынули «банки» из ниш в стене «норы», где им давали попробовать жизнь. «Нору» инструкторы трансформировали в любую среду, чтоб они научились, изменяя голем, действовать то скатом на морском дне, то птицей, то человеком. Важнее были уроки действовать самим как есть, синтезируя любые белки – в биохимических многомерных лабиринтах человеческого организма. Но больше никаких искусственных сред. Начинается жизнь.

Новое ждешь нетерпеливо – так дофамин всегда свое возьмет. А их дело – взять его под контроль. Причем не свой дофамин, а носителя. Всю биохимию мозга, чтоб человек-творец работал оптимально. Да если будет надо, они и все тело человека могут взять под контроль и действовать за него, только для этого нужна веская причина. На моделях хорошо получалось, а вот как удастся контролировать живого человека? Люди такие сложные, особенно творцы-кабиры, помешанные на совершенстве, нетерпеливые и ненасытные, работать с которыми готовили их троих – отобрали через полгода после изготовления, как самых сообразительных. И все это время они учили биохимические коды к состояниям мозга, к паттернам поведения человека в многофакторной среде, ингибиторы и катализаторы нейрохимических каскадов – чтоб талант кабира работал долго и результативно. Потому что делать новые планеты пригодными для жизни – непосильно для обычного человека. Он не справится с гигантскими массивами данных по сложно сопряженным проблемам в постоянно меняющихся условиях. Зато справится Коржик. Про терраформирование и освоение космоса он выучил все. А человек-творец пусть придумывает мир и ставит задачи… Лишь бы сам себе не вредил.

Так что его нужно правильно сформировать. Обучить. И если они, кабир и Коржик, сдадут все экзамены и в виртуальной среде создадут безупречный мир – их отправят уже первую жизнь проживать на настоящую планету, готовить среду обитания для поселенцев, продвигая дальше рубеж освоения космоса… И вторую жизнь… И третью… Интересно, сколько жизней можно запомнить? И кто тогда в итоге получится из кабира, если Коржик будет из жизни в жизнь сохранять его память? Инструктора говорят, кабиры обычно тратят по одной жизни на планету. А на сколько жизней кабира хватит Коржика?

Надо, чтоб на побольше, потому что пустых планет все еще очень много. И людей, которым освоение планет даст смысл жизни, – тоже. Так что кабиры – спасение цивилизации. А спасение кабиров – нейрохимическая модуляция их состояния.

В операционной – тоже страшно: ярко и холодно. Коржик смотрел, как роботы перекладывают первого мальчика с каталки на стол, как они его переворачивают и обрабатывают кожу – все как в учебном ролике. Сейчас хирурги разрежут кожные покровы от затылка до поясницы, отодвинут мышцы, обнажат позвоночник… А потом возьмут «банку» и…

Он шагнул за Пряника и Вафлю, прижался лопатками к стене – будто это его сейчас взрежут от затылка к пояснице. Взрезать-то, конечно, можно, и даже будет больно как человеку, но умные молекулы тела тут же сомкнутся обратно, и боль пройдет. То, что их приучали считать телом, – сложный, антропоморфный голем-интерфейс. С настроенными под человека тактильными и температурными детекторами – чтоб уже симбионту проще понимать, как чувствует себя носитель. С точкой сознания внутри. С функцией дыхания – чтоб успокаивать подсознание носителя и под шумок закачивать в реактор нужные изотопы… С вечной с этого дня привязью к носителю симбионта.

Он закрыл глаза, чтоб не смотреть, как скальпель коснется детской кожи – инструктор тут же присел рядом, взял за руку:

– Коржик, малыш, ты что?

– Жалею его. – Спящий худой мальчишка на столе был так беззащитен, что слезы навернулись. – Гиперинтеллект в пяти поколениях, подготовка, предназначение, человек в максимальном развитии, цена фронтира и все такое, но…

– Так иди и защити, – буркнул все понимавший Пряник. – Что ты заныл?

– Эмпатия. – Инструктор коснулся «банки» Коржика. – Так что, пойдешь? Или братьям этого пацана уступишь?

– Мне без разницы, – сказал Вафля. – Эти ваши кабирята все свирепые. Я уж потом сам себе друга воспитаю…

– Кто еще кого воспитает, – хмыкнул инструктор. – А это – Декабрь. Но он зовет себя «Каби», потому что это созвучно со словом «Кабир». Он… Сложный парень, гордый. Страшно талантливый.

– …Свирепый?

– В нем всего столько, сколько нужно. Дофаминовую гипертимию под контролем держи, и все.

– …Как он дал согласие?

Инструктор взглянул внимательнее:

– Да извелся весь. Умный потому что. Как и ты. Ох, Коржик… Так что, пойдешь? Защищать?

Коржик отлепился от стены и кивнул.

– Молодец. – Инструктор осторожно взял его «банку», постукал ногтем по страшной красной крышечке сбоку. – А хочешь, отключим тебя, чтоб не видел?

Ой. Втянуться атомарной пылью в специальный контейнер на боку «банки»? Ну да, сознание исчезнет, в симбионт пойдет лишь отчет о событиях, ответ на которые сформируют алгоритмы. Легче, да. А еще их отключали за ошибки – чтоб всегда стыдились за отсутствие в среде. Но Коржику бывало не стыдно, а страшно.

– Проще блокировать сопереживание. – Коржик вытер слезы. – Но я не буду. Вы же учили, что жить, как человек – правильнее.

В первый и последний раз, когда открыли «банку», Коржик по-настоящему видел себя: розовато-серая, вся в зачатках присосок, отростков, сосудов, нервов длинная широкая живая лента. Симбионт. Искусственный мозг. Робот наклонил «банку» и нежнейшими манипуляторами, чтоб исключить прикосновения грубых человеческих рук, стал перемещать его в горячий, сочащийся сукровицей, тесный разрез. Коржик смотрел на тонкую загорелую шею Декабря и дрожал.

– Прекрасная работа. – Кто-то главный сказал инструктору поверх головы Коржика. – В симбиоз вошел – да с первого взгляда. Повезло Декабрю.

– Да, Коржик – чуткий…

– Настораживает меня эта новая эмоциональная прошивка, – ответил кто-то главный. – Знать бы, как в деле себя покажут.

– …Коржик! Работаем, Коржик, – подал знакомую команду хирург. – Раскатывай первый сегмент.

Коржик, по отрепетированному порядку запуская ансамбли тысяч щупалец-хоботков, сосудов и нервов, стал внедряться в ткани, в кровоток Декабря, в нервную сеть.

– Молодец, – теперь инструктор сам вытер ему слезы. – Декабрю не больно, не бойся.

Да, не больно, Декабрь под наркозом, – будто его сознание тоже ссыпали в «банку» и заперли. Но ведь то, что происходит, – непоправимо. Кабир – это навсегда. Симбионт в теле – тоже навсегда, до смерти. Но у Декабря был выбор – и он не отказался. А у Коржика – выбора нет. Выбор бывает только у людей.

– Тебе самому, что ли, больно? – шепотом спросил Вафля.

Он и Пряник подступили близко, смотрели со страхом. Коржик расправил еще сегмент и сказал:

– Нет, нисколько. Это… Как будто я до этого все время мерз. А теперь наконец стало тепло.

Коржик: сейчас*

Тепло давно уже не было… Каби поднялся в вездеход – тронет? – Коржик съежился, и он молча сел за руль, запустил двигатель. Вездеход ожил и потихоньку, дрожа, попер вперед.

Плакать смысла нет, никакой инструктор не придет утешить. А что сейчас? Дать волю страху? Ведь Каби, стоит чему-то пойти не по его, снова в момент прикончит, он измучен симбиозом до предела. Простит ли, что много лет Коржик, тасуя гормоны и нейромедиаторы, исподтишка принуждал его к действиям, что вели к собственным целям Каби, будь то воплощение проектов, подготовка к экзаменам или первая планета – и всегда оказывался прав? Смысла в бунтах Каби не было. Но что делать, если Каби признает только свои волю и мнение? Если он все время отвлекается, упускает важные мелочи, устает, спит, ест и обольщает подружек? Конечно, манипулировать его сознанием через биохимию. Хотя никогда Коржик не подменял его цели своими – своих целей не было. Придумывать задачи умеет только человек. И в итоге все равно все получалось именно так, как хотел Каби. Только искуснее и быстрее.

Вот только приходилось так упрощать его чувства, что в итоге древний человеческий мозг Каби истощился и стал генерировать только гнев и протест. Творчество убивает, да. Какое-то время они держались на вживленной наставниками преданности, ведь их растили, поощряя сотрудничество и мгновения дружелюбия, будь это заметные поступки или скрытый синтез эндокабиноидных гормонов. Еще сколько-то – на привычке к работе, в которой много лет были необходимы друг другу, на проектах терраформинга, которые следовало закончить – поселенцев не психозы Каби волновали, а климат и состав воздуха…

Так, но что сейчас-то делать? Пока сознания не было, симбионт оставался лишь узлом расчетов. Мозг Каби предоставлен сам себе – сил нет на скрининг, но вроде нейрохимия бедна, спокойна. В прошлом – тоскливое затяжное безделье, но потом гипертимический темперамент Каби взял свое, депрессия сменилась целеустремленностью, посыпались задания…

Все кружится… Темно и тошно… Хоть бы Каби попил и поел, чтоб симбионт получил хоть что-то, а то мысли уж путаются.

Каби давно мог бы избавиться от стареющего тела с полуживой дрянью в загривке. Да, разрушить организм, но его личность обрела бы другой носитель – без зависимости от тысячи лет как устаревшей свистопляски нейромедиаторов, без прочих биологических багов.

Но люди не логичны, им жалко тело. Значит, снова работать вместе? Каби – мастер, бог терраформирования, царь планеты – а Коржик? Отупевший, оборвавший все узы – оставил только подключение к аорте да пучок нервов, чтоб жить, вести запись и обсчитывать простые задачки. А снаружи – вот, голем из пыли, привязанный к хламу в прозрачном контейнере. Так что непонятно, на кой он Каби сейчас.

Каби, спохватившись, вытащил откуда-то бутылку с изотоником, встряхнул и быстро выпил. Достал еще одну, пил уже не спеша – электролиты пошли в кровь, она потекла легче. Коржик, затаившись, ждал, когда станет хорошо. Хорошо не стало. Просто прояснилось в уме.

Он сел и глянул вперед: сумерки. Вездеход, меся болото, медленно полз по чахлому лесу. Знакомо ворчал двигатель, ветки иногда скребли по крыше. Коржик посмотрел на светящийся игрушечный ландшафт карты: молодая местность, формирующаяся, полная стрессоров, людям жить нельзя, потому что в тяжелом рельефе они не смогут вести себя просоциально… Стоп. Это теперь не его дело.

В боковом окне отражение: призрак ребенка с темными как у Каби волосами. Двойник Каби маленького, чтоб задействовать древние инстинкты носителя. Не сработало. А глубже в стекле – отражение Каби. У него с детства было хищное, скуластое и лобастое лицо – теперь оно пугающе смахивало на голый череп.

Коржик приоткрыл окно: пахло стоячей водой, мхом и холодной осенью. Состав воздуха близок оптимальным значениям.

– Еще километра три, – сказал Каби. – Выедем из болота, встанем на ночевку…

– Спасибо, что попил, – сказал Коржик.

Каби замер. Бросил руль, схватил Коржика и встряхнул:

– Ты… Ты говоришь!

– Ресурсы в ноль, – дыхания едва хватало. Коржик не шевелился, чтоб Каби снова не вздумал трясти. И так все на честном слове держится. – Плохо соображаю.

– Я тоже. – Каби осторожно отпустил его, быстро закинул в рот таблетки витаминов и допил изотоник. – Сейчас, потерпи.

– Каби. Зачем… – не стал договаривать, спросил безопасное: – Где твои геологи? Что ты тут ищешь в болоте сам?

– Не в самом болоте. Но где-то в этой местности.

– А сверху?

Каби взялся за руль, поправил курс:

– Искал я уж сверху… – Он наклонился к ящику на полу, пошарил там и протянул старую, его, Коржика, походную жестянку. – Припас тебе.

Внутри – щедро всяких редкоземельных штучек: шарики скандия, иттрия, крупка лантаноидов, а еще пирамидки магния, золота и цинка. Такое вдруг не соберешь. Коржик сжевал по крупинке церия и неодима, откусил от пирамидки цинка, чувствуя, как скандий и церий начинают взаимодействовать с кислородом воздуха и образуют тугоплавкие оксиды, мгновенно растаскиваемые по всему голему для починки прорех. Съел пирамидку золота, чтоб укрепить контур легких. Вольфрама бы или титаната какого, а то золото мягкое… Он закрыл крышку:

– Сил нет на синтез… Потом. Значит, сверху не видно?

– Думаю, он под грунтом… Если вместе, может, и отыщем…

– Что?

– Да метеорит… На самом деле, Коржик, я ищу тебя.

– Поздно.

– Нет. Я три года искал это на морском дне, – Каби ткнул в исковерканный имплант, – потом год по молекулам его лечил, потом… Вчера симбионт наконец ответил, ты выгрузился и через три часа очнулся. Но это – ты, искусник, сколько б от тебя ни осталось… И я тебя больше не выключу. Потому что… Узы и другие бывают. Не только нервы и сосуды.

– Чушь. Я – инструмент.

– Да ты – больше человек, чем я.

– Всего лишь софт. Ориентированные на людей уловки.

– Ну, тогда и мои паттерны поведения – тоже софт.

– Ты стал чувствительнее к эндокабиноидам. Хочешь тепла.

– Я хочу, чтоб ты жил. Знаешь, на что похожа жизнь с онемевшим тобой в загривке? Только рабочие пакеты данных… Ни сознания, ни общения. Ни искусства… Ледяной червяк… Я как будто в лабиринте, из которого не выйти, потому что ты все время его дорисовываешь – но работой, не искусством… А сам ускользаешь.

– Ты хотел личностной свободы.

– Да, хотел… А ты всегда в итоге делаешь то, что я хочу.

– Я оптимизирую решения всех задач, что ты ставишь, – золотого дыхания стало хватать на длинные фразы. – Чтоб ты все сделал хорошо и быстро.

– Убил тебя я тоже быстро.

– А вот это – твоя заслуга. – Получив иттрий, реактор генерировал все больше энергии, и Коржик осмелел.

– Коржик… Я быстро понял, что мой поступок – убийство. Потому что симбионт – да, лишь инструмент. Как и мой мозг – лишь инструмент. А вот если мы живем и делаем что хотим, меняем мир к лучшему, разговариваем, то мы в сознании и мы – люди. Самая моя большая ошибка – что я считал тебя инструментом.

– Ты с ума сошел, если стал считать меня человеком.

– Ты еще снова соври, что я разговариваю сам с собой – в психотерапевтических целях вынесенным наружу. Что ты – проекция моей же личности… Ну?

– Нет. Мне еще тогда осточертело быть тобой. Я… Я – ваше искусство делать неживое живым. И я – не ты. У нас разные архивы. Я – отдельная личность. С другими скриптами. И не выдумывай, я – не человек.

– Вообще-то не важно, человек ты или устройство, если в тебе столько человеческого, что ты творишь и живой. Коржик, – Каби ткнул себе в загривок, – ты – живой?

– Не знаю, – Коржик дернулся от его страшного жеста. – Наверно.

– Так какая разница, на каком носителе существует сознание?

– Разница… В химии… В глубине и скорости синаптической волны…

– Да живи ты хоть на какой волне. Только живи. А человеком быть… Стыдно, ты прав.

– Я так не говорил, – Коржик лег и уставился в потолок. – Человеком быть… Очень трудно. Все время нужно… Преодолевать природу.

Каби не ответил – он изнурен, химия его мозга опустошена, кровь бедна. Он не спал несколько суток с активации импланта, занимался стабилизацией голема, через имплант связанного с вялым симбионтом внутри Каби. А симбионт, когда Коржик-голем свободно разгуливает, – жрет кислорода и кетонов раз в десять больше, чем когда автоматически обсчитывает бюджет. И у Каби, несмотря на изотоник, в собственном мозгу уже сбоят мембранные потенциалы.

Коржик следил, как в груди потихоньку разворачивается золотая сетка легких и те больше изотопов углерода посылают в реактор, согревался, глядел на еле заметные цветные отблески приборной панели на потолке, слушал, как шуршит одежда Каби, когда он вертит руль. Как же это ужасно, что у них одна жизнь и одна кровь на двоих. Как же ужасно все.

Коржик: давно*

В то лето Каби расстался с очередной женщиной – опять из-за «третьего лишнего» Коржика – и заводился с пол-оборота. Коржик не попадался ему на глаза и внутри затаился, но Каби ругал за все: сделал – не сделал, пришел – не пришел… А сам толком не ел, и микроэлементов обоим не хватало – Коржик едва справлялся с работой.

С обеда Каби отправился на новое свидание, а Коржик, формируя бюджет будущего года, работал с деньгами часов десять. Потом пошел к мониторам в кабинет Каби приглядеть за строительством технопарка, и еще часа четыре, попутно, моделируя для Каби варианты на свободных экранах, обсчитывал проекты по Южному материку, который Каби захотел наконец довести до ума, – а это опять деньги.

Вот только работал неровно, потому что не хватало сил. У Каби – попытка новой любви, и Коржик с утра залил ему мозг эндорфинами под самые завязки – чтоб занялся своим и не мешал работать. Но сейчас из-за пещерной, оттянувшей все высокоактивные амины в предлобную кору, бурной возни Каби с самкой для симбионта элементарно не хватало аденозинтрифосфа́та. И эндокабиноиды уже на исходе, Каби того гляди взбесится.

Проклятый симбиоз. Как им обоим – освободиться и не сдохнуть? Узы крепко сшивали их друг с другом, как их порвать? Симбионт можно пересадить в новый носитель, можно и архив Каби перелить в новое совершенное тело, но где эти тела так срочно взять? Ждать отсадки – так когда еще Каби состарится… Это так тошно – ощущать себя паразитом.

Коржик себе представлялся чем-то вроде жадной морской губки, каждое из сотен щупалец которой подсоединено к мозгу и к телу Каби. Конечно, иногда энергия могла идти и в обратную сторону – если у Коржика было, что отдать… Сейчас не было. Система разбалансировалась. Синтезируемых нейромедиаторов не хватало – и Каби шел вразнос.

Правда, Коржик еще в детстве заметил, что если разозлишься на него или испугаешься, словно бы рванешься прочь, то эти щупальца-хоботки-нервы больно натягиваются. И если подергаться, некоторые можно отодрать… Тогда они съеживаются, а потом исчезают… И телу Каби становится полегче.

Так что, закончив проект, Коржик свернулся в черепашку и сосредоточился на симбионте: ага, вот если оттянуть и пережечь этот нерв… И вот эти два сосуда…

Через полчаса с грохотом ворвался Каби и яростно пнул в панцирь:

– …Ты убить нас хочешь?

Панцирь, кажется, хрустнул. Как это Каби почувствовал устранение таких мелких связей? Коржик впрыснул ему окситоцина, сколько накопил – ведро бы успокоительного этому психу… Откатился подальше, развернулся и встал:

– Нет, я оптимизирую систему, чтоб мы протянули сколько-нибудь еще. Но я б на твоем месте послал запрос на новое тело.

– Опять ты решаешь за меня! Ты притворяешься рабом, а на самом деле…

– Лицемерный паразит, – кивнул Коржик. – Слышал уже. Потому и… Хочу меньше присутствовать в твоей жизни.

– Гадина, – прошипел Каби. – Искусник поганый. Оптимизатор, ага. Знаешь, я хочу тебя прикончить – в той же мере, что ты – меня.

– Нет. Я хочу, чтоб ты стал бессмертным. Успокойся. Мне страшно.

– Страшно? Тебе? Это все лишь твои программные манипуляции! Нет у тебя чувств – только потоки данных! Ты – машина, ты – симбионт, и все! Ненавижу. – И Каби первый раз с силой ударился спиной в стену. А потом – еще.

…Коржик едва очнулся. И не сразу – сознание плыло – понял, что кошмар на мониторах не мерещится.

Гроза бесновалась над всей планетой. Ураганы сдирали с материков молодую шкуру лесов, океаны под сплошным дождем молний выхлестывало из берегов и разбивало в мелкую водяную пыль, вздымавшуюся к черным облакам, системы связи выли в ужасе. Население, кто успел, укрылось в подземных убежищах или сбежало на орбиту. Каби, тот Каби, который всегда был всему и всем защитником, сейчас – стихийное бедствие. Он в гневе, и все связанные с ним управляющие системы, все спутники и терраформирующие платформы, все климатические станции транслируют этот гнев и перемешивают пространство в кашу.

А с виду Каби был почти мертв: сидел на полу у стены и стеклянными глазами смотрел в никуда. Из ушей текла сукровица, загривок вспух кровоподтеком. Коржик начал кое-как блокировать хаотичные команды височных связных имплантов Каби системе, исполнять то, что должен был сделать мгновенно – но валялся в отключке. Каби не понимает, что делает. Его – вообще нет. Потому что, расшибив Коржика, контузил собственный мозг. Скотина. Тупая и злая обезьяна!

Значит, дело за Коржиком. ИИ не проиграет обезьяне. Один за другим блокируя командные уровни Каби, давя сопротивление сознания, он переключил связные импланты на себя и вызвал с терминалов весь свободный орбитальный флот вырубать климатические станции и снимать людей с океанских платформ.

Хотя это он виноват, что черная ярость Каби сорвалась с цепи и он сначала бился спиной в стену, а потом с размаху бросился навзничь на каменный пол – и вышиб из Коржика дух. И сам тут же сошел с ума, взбесился и сдирает шкуру с планеты… Как прекратить? Надо, чтоб очнулся… Страшно… Сунешься ближе – того гляди, добьет… Или вырубить его вообще? Шарахнуть токсином? Пережать аорту? А если умрет? Но ведь Коржик сам, того гляди, околеет… Кто тогда займется штормом?

В окно хлестал дождь. Коржик переждал миг потери сознания, подполз, снизу заглядывая в глаза Каби. Пустые. Зрачок нормальный. Коржик встал на коленки, погладил Каби по щеке, потом – мышцы свело от страха – обнял. И каждой клеткой симбионта изнутри, каждым детектором голема снаружи почувствовал ужас: родной. Сердце еле вздрагивает в реберной клетке, мозг плавится в яде продуктов распада от поврежденного симбионта, нервы корчатся от боли. И нечем помочь. Сам – всмятку.

– Декабрь, – шепотом позвал Коржик. – Хватит. Пожалуйста, хватит. Очнись.

Ничто в Каби не отозвалось ему. Надо спасать, но как… Он прижался лицом к холодной, в колючей щетине щеке – мышцы стиснутых челюстей едва заметно вздрогнули. Чувствует? Коржик отпустил его и встал. Худой Каби какой… Лицо белое… Некогда жалеть. Ухватив жесткие черные волосы Каби, Коржик приподнял его тяжелую голову и отклонил назад. Каби медленно моргнул.

– Чуешь, значит, – пробормотал Коржик и тут же с размаху влепил свободной рукой звонкую пощечину, сразу с другой стороны – еще, а потом схватил за волосы и резко бросил его голову вниз, лбом прямо об вскинутое свое колено. – Ух…

Башка Каби была тяжелой. Колено Коржик здорово ушиб, но что ему будет, титановому, – и драться не прекратил. Он, слабея, молотил Каби в грудь, в лицо, царапался и кусался, чувствуя, как большое тело приходит в себя под его мелкими ударами и укусами – и наконец, когда Коржик цапнул его за ухо и, прокусив, рванул – Каби взвился с яростным шипением. Коржик увернулся было, отскочил, но Каби молниеносно сбил с ног. Уж драться-то Каби умел, был взрослым, тяжелее раз в пять, от его ударов Коржик почти полностью рассыпался на металлическую пыль. Удалось собраться, перехватить руку и укусить запястье, рот наполнился кровью – рвануть за сухожилия или нет?

Каби отшвырнул его, как куклу – Коржик отлетел в стену и шмякнулся так, что на миг опять стал металлическим облаком.

А Каби схватил со стола остро заточенный карандаш и с яростью вогнал себе в загривок. В пароксизме ужаса Коржик содрогнулся и впрыснул нейротоксин прямо в вентральную тегментарную область его мозга – блокировать весь дофамин! Остатки – в префронтальную кору и в височно-теменную, чтоб парализовать. Каби рухнул.

Не больно – в симбионте болевых окончаний нет. Сознание – есть. Значит, не убит… Неужели… Неужели Каби правда… Хотел убить? Кое-как Коржик встал на четвереньки – на экранах слежения расползающиеся клочки черных облаков. Буря пошла на спад. Планета справится.

А Каби? А если – сдох? Коржик встал, подковылял, присел над ним, вытащил карандаш – из дырки в коже немножко потекло красным. Он закинул липкий карандаш подальше под стол, взял Каби, жутко тяжелого, за плечи, встряхнул. Каби застонал и пошевелился. Открыл глаза. Вроде в разуме. Коржик сказал:

– Что же ты наделал!

Каби прикрыл глаза, сосредотачиваясь, – и тут же лицо его помертвело и выцвело. Взглянул на Коржика и хрипло сказал:

– Ты-то в разуме? Что ж ты тянул…

Так Каби ничего не помнит? Тот сел, весь в крови, все еще не вполне на этом свете. Коржик отполз подальше. Надо работать – как там спасатели, как эвакуация – а Каби, кажется, мало что может… Он только человек. Не помощник.

Но жалеть его некогда, и Коржик заткнул наскоро слепленным белком и тромбоцитами дырку в себе-симбионте, взял Каби под полный контроль, приволок аптечку, впрыснул ему в вену лекарства и немножко опиатов, поднял, загнал за пульт и занялся делом, не обращая внимания на вопли его сознания. Никогда раньше он не брал Каби под управление на сто процентов. Но работы – тьма, и он руками Каби расправлялся с последствиями катастрофы, попутно координируя работу спасательных отрядов. Урон выстраивался в бесконечные списки. Поселки, технопарки, заповедники… Жертвы среди населения. Жилье можно отстроить заново, леса вырастут, а вот люди… Теперь планета попадет в черный список, и Дом не пошлет новых кораблей с поселенцами.

К рассвету, когда Коржик наконец закончил работу и освободил Каби, тот молча и мгновенно располосовал себе плечо, выдрал оттуда имплант Коржика и растоптал – уничтожил голем.

Коржик изнутри опять мог бы токсином вышибить Каби из сознания, едва он схватился за нож. Остановить. После уничтожения голема все равно мог бы опять взять под контроль и тело, и каждую мысль – и заставить все вернуть как было. Мог сделать так, чтоб починил обратно, собрал с пола каждую крупинку, а потом плакал и носил на ручках. Но он ведь знал, что Каби хочет его уничтожить. И не хотел быть паразитом.

Каби кое-как перевязал плечо, сунул в старую «банку» ошметки импланта в кровяных сгустках, туда же смел, сколько смог, металлическую пыль, сунул «банку» в дрон и отправил в рассвет над океаном.

Когда робот-уборщик приполз зализывать кровь и остатки пыли на полу, Коржик слегка очнулся. Шарахнул Каби по лобным и теменным долям, опять на сто процентов овладел телом – и, связавшись с терминалом на орбите, отправил домой полный отчет о шторме и запрос на отсадку.

А потом отпустил Каби и стал стремительно рвать все узы, все щупальца и нервы, оставив только те, что отвечали за жизнь и за запись, превращаясь в слепой и глухой, теряющий сознание кровоточащий комок с дыркой от острого карандаша в середине. Ведь во всем виноват он, а не Каби. Каби всего лишь человек. Бедное-бедное, больное животное. Его надо освободить. Было так темно в уме, так тошно, что он даже толком не почувствовал, когда спустя сто километров полета Каби взорвал дрон.

Коржик: сейчас*

Забыть бы… Но, вернувшись в сознание, он помнил всю жизнь Каби, все часы привычной работы, прерываемые моментами испугов, восторгов и бешеной жажды улучшать мир. А найти ошибку не мог. Может, рвать узы и предоставлять Каби самому себе было ошибкой? Но и так давно рушилось все хорошее. Для Каби – с его невыносимым уровнем дофамина – ничего не становилось достаточно хорошим. Коржик всю жизнь вился как уж на сковородке, укрощая его креативную расторможенность, чтоб он в припадках вдохновения не расплавлял им обоим мозги в клейстер. В общем, худо-бедно справлялся.

Но не мог исправить то, что Каби ни с кем из людей не мог выстроить добрых отношений ни в работе, ни в любви. Друзей у него не было. Коржика считал собственным расширением. Никого не принимал всерьез и любил только собственную планету. Не людей, для которых ее создавал. В лучшем случае рассматривал их как оживление пейзажа… В общем, был заложником своей природы. Как ему доверять?

– Ты думаешь о том, почему я все испортил, – не поворачиваясь, сказал Каби. Конечно, мысли он не читал, доступа к сознанию Коржика не имел – черт его знает, как он умудрялся угадывать.

– Не ты – мы. Каби, а почему нас не отозвали? Почему не попало за… За шторм?

– Планета закрыта еще на полгода. Населения мало. А нового кабира сюда присылать смысла уже нет. Вообще – списали на твой технологический сбой… Но, я думаю, все с тобой было в порядке. Просто ты никогда не доверял мне.

– Не доверял – не работал бы. Хотя, конечно, твоим оценкам рисков верить нельзя… А раз не отозвали – значит, ценят. Твои фракталы пейзажей, вся эта мощь линий и контуров… Это прошибает навылет, потому что твои пейзажи заставляют людей чувствовать гармонию… Мотивируют к достижениям…Ты – кабир. И я тебе и сейчас доверяю.

Каби обернулся и посмотрел в глаза:

– Не ври. Я же тебя убил.

– Так ты и себя этим убил.

Вездеход на что-то натолкнулся, свирепее заурчав двигателем. Каби закрутил руль, фары метнулись желтым пятном по корявым деревьям, машина долго выбиралась из вязкой протоки – и скоро двинулась ровно, убаюкивая ворчанием мотора. Дорога, экспедиции, старый вездеход – это их всегда примиряло… Так вот зачем они здесь. Коржик смотрел, смотрел на Каби – уставшего, сутулого, немного чужого… И сказал:

– Давай мириться.

Каби рванул тормоз, и Коржика инерцией снесло с сиденья.

– Что… Что ты сказал?

Коржик – едва не рассыпавшийся – кое-как влез обратно на сиденье, сказал:

– Перемирие. Понимаешь?

– Нет. Ты…

– Это слабоумие, наверно, – признался Коржик. – Но мне захотелось… Доверять.

Каби молчал. Позади него снаружи замер ярко освещенный фарами ночной корявый лес.

К утру за окнами вездехода плавал туман, сизый, рассветный. Каби спал. Коржик надеялся, что за ночь станет легче… Но нет. Он ощущал себя внутри Каби закорузлой мозжащей тряпкой. У Каби тоже болит голова. Ну что ж, Каби постарел, а он сам… Никуда не годится. Никаких гормонов больше синтезировать не может, отупел… Так что Каби свободен. Коржик перелез через него к двери.

– Куда? – бессонно спросил Каби.

– Не могу больше. – Коржик открыл дверь и выбрался на гусеницу, вдохнул туман. – Дай хоть на осень посмотрю, пока глаза есть.

– Я же сказал, что никогда больше тебя не выключу!

Да этот исковерканный, едва починенный имплант сам может сломаться. Коржик мягко сказал:

– Дай надышаться. Я недалеко.

И спрыгнул в жухлую осеннюю траву, хвощи, кустики – земля почему-то отозвалась на удар его подошв страшной пустотой.

Ой.

Он услышал, как Каби тоже выбрался на гусеницу, но не оглянулся – боялся даже дышать.

– Ты что замер? – испугался Каби.

Коржик сказал:

– Мы на карсте стоим. Внизу полость. Свод тонкий и уже… похрустывает.

– …Понятно. Давай, – велел Каби. – ищи твердую породу.

Коржик побежал вперед, путаясь в мокрых хвощах. Каби слез с гусеницы и чуть отошел. Симбионт в нем подключился к геотомографам вездехода, и Коржик видел теперь грунт насквозь. Давно, в начале, Каби без скафандра не мог покидать вездеход из-за токсичной атмосферы, и Коржик бегал вот так же, отыскивая жилы нужных руд, втыкал флажки, собирал образцы…

Вездеход тонн десять весит, гусеничный – тяжелый, и свод карстового пузыря едва его выдерживает. Сульфатный карст, хрупкий… А вдруг Каби его проверяет? Коржик остановился и велел:

– Каби, отойди еще метров хоть на пятнадцать!

– А геотомограф?

– Мне хватит!

Каби отошел. Если он послушался – это ведь доверие? Или все же проверка?

Наконец Коржик миновал провал. Вон далеко за деревьями синее озеро блестит, круглое, тоже карстовое…

– Каби, – позвал, отыскав безопасную площадку, – сюда!

Каби, вымокший в траве, подошел минут через пять.

– Я идиот, – проворчал он, развернув блеклую на утреннем свету карту. – Что стоило метра на три хоть в землю грунт проверять… Вон дальше тоже карст… Ледник прошел, растворил породу… Коржик? Ты что?

Коржик смотрел на вездеход. Когда-то он был новеньким… А теперь весь в ржавых забоинах и в болотной грязи по самую крышу… Обидно, что Каби им рискнул.

– Он – наш парень. Старый друг. Я – за ним.

– …Коржик, ты думаешь, я нарочно на карст встал?

– Просто будь тут.

Каби кивнул, вытаскивая из кармана синюю бутылку:

– Иди, упрямец. Но близко не подходи, хоть и легкий…

Коржик с сорока метров дотянулся до разума вездехода, запустил двигатель и тихонечко тронул машину чуть вправо, где свод карста утолщался. Только не спешить. Каби помог – выпил две бутылки изотоника и съел что-то глюкозосодержащее, и Коржику полегчало. Скоро он вывел вездеход на прочный свод, а там и на сплошную породу. Заглушил двигатель и лег в сырую траву.

Подошел Каби:

– Коржик, спасибо… Ну что ты, правда думаешь, что я – нарочно?

– Ты меня проверял, а я не справился, – буркнул Коржик, не шевелясь. – Не гожусь для работы. Мне следовало почувствовать болотный карст раньше, еще ночью. Но я почему-то забыл, что мы тут ледник провели; так, чувствовал рядом что-то ужасное, но…

– Но думал, что это я, – договорил Каби и поднял его на руки. – Коржик, ничего я не проверял. Я ошибся, как и обычно.

– Как и обычно… Ты ж не прокатный стан, чтоб не ошибаться… Ну, я… тоже ошибка. Каби, прости, что я так исковеркал нам жизнь.

Каби, глядя устало, молчал. Коржик подумал и сказал:

– Ты прав, это все было из-за того, что я никогда не доверял тебе, потому что ты человек.

– А теперь доверяешь? – сухо спросил Каби.

– Да. Твой нелогичный поступок достать меня с морского дна и поговорить…Это человечно по правде.

В небе послышалось курлыканье очередного перелетного косяка, тянущегося точно с севера на юг. Гуси это или утки? С Земли завезли или с Покоя?

– …Прости меня, – вдруг сказал Каби.

– За что? За то, что ты человек, а я – нет? Пусти, я замерз. – Коржик выкрутился из его рук и пошел в вездеход отыскивать сухую одежду.

– Погоди, – спохватился Каби, – вещи в багажнике…

Пока он там, ворча, рылся, Коржик с трудом содрал сырую одежду и кое-как натянул на плечи одеяло. Дрожа в ознобе – черт бы побрал эту человекоориентированную обратную связь тела с окружающей средой – посмотрел на свои полупрозрачные ножки, как на чужие… Горячей полоской по щеке скользнула слеза. Проклятый антропоморфизм.

Каби замер на входе с одеждой в руках, потом врубил печку. В кабине тут же стало жарко и запотели окна. Каби отдал одежду и вытащил очередную бутылку изотоника, стал пить. Этот, синий, где много натрия – он всегда пил через силу… Коржику захотелось рассказать ему, как это – когда падает питание и уходишь в серое бесчувствие, и только факт «у меня работа» заставляет симбионт прогонять через себя кровь. Захотелось сказать, что понимает, каково Каби. И что не жить, вот как на морском дне – это не больно. И что места для памяти почему-то стало мало, и он стирает свой архив, чтоб уцелел Каби. И что скоро все кончится, так или иначе. Но…

Но только и смог, что кивнуть. Стал напяливать штаны и свитер, пряча свое ненастоящее, но все чувствующее тело. Каби вдруг уткнулся лицом ему в коленки. Коржик многое мог перетерпеть, но не это. Все в нем больно сжалось. Он чуть дрыгнул коленками и взмолился:

– Прекрати.

Рыдать он, конечно, не стал. Но его затрясло, и Каби испугался. Вытащил Коржика из кабины на крышу, на воздух и простор осеннего утра. Туман растаял, солнце сверкало на мокрой траве и везде звенели какие-то птицы. Далеко в небе сгрудились райской землей облака.

– Каби, запрос на отсадку нельзя отозвать?

– Да. Но он не имеет силы, если ты его не подтвердишь. А ты был, считай, в анабиозе и подтвердить не смог.

– Так ты вытащил меня со дна морского, чтоб я подтвердил запрос?

– Нет… Не знаю, зачем. Просто чтоб ты ожил. Но это… Это больно.

– Очень, – сознался Коржик. – Симбиоз вообще не поддается оправданию. Ну, что делать? Я не знаю, как восстанавливать узы.

– Ты думаешь, когда нас разделят, мы не поладим? – Каби скрылся в вездеходе, а через минуту забрался на крышу и протянул старую жестянку с металлами и баночку с натрием. – Подкрепись.

Свой завтрак Каби тоже притащил на крышу, ковырялся в консервах. Коржик ложкой выскребал серебристую массу натрия из банки, ел, наблюдая, как оболочка голема теряет прозрачность. Никелевую ложку тоже съел. Потом догрыз графитную пирамидку, потянулся было за цинковой, но передумал – тяжелый голем симбионту дороже обходится. А он и так уже окреп.

– Зачем нам метеорит?

– Вдруг в нем соединения, которые тебе могут пригодится.

– Пригодился бы… – Он глянул на едва живой имплант в кейсе на груди Каби. – Ну, цирконат-титанат-свинец. Таких метеоритов нет.

– Да, точно… Коржик, на самом деле это – предлог хоть поговорить с тобой, если не…

Налетел ветер, и их осыпало легкими узкими листьями.

– «Да если б свет всех наших дней не обращался в прах», – сказал Коржик.

И прямо с крыши спрыгнул вниз, кубарем прокатился по траве, поднялся и побрел к синеющей меж деревьев воде. «…всегда б я знал, кто ждет меня на этих берегах»… Когда-то Каби писал стихи.

У воды торчали из песка ледниковые валуны. Габбро! Он порылся в грунте вокруг валуна в надежде на мелкие камешки. Нашел один, обтер об штаны, сунул в рот и захрустел крупнокристаллическим оливином и кварцем.

А озеро-то совсем круглое. Ерошится под холодным солнцем. Коржик чувствовал, сколь оно глубоко – уходящая в недра карстовая воронка, густо синеющая книзу и там, в своей бездонности, превращающаяся во мрак… Как же хорошо, что океан отсюда – за сотни километров.

Несколько минут он уделил гальке у воды, косясь на явно недавно упавшие в озеро деревья. Это карстовая воронка, да. Но почему соседняя карстовая полость еще закрыта истончившимся, предательским сводом? Что-то тут не так… Над водой шныряли, зависая, голубые стрекозы, по воде скользили смешные водомерки… Эти точно с Земли, он их сам лет пятнадцать назад вместе с пчелами и кузнечиками выписывал… Коржик снова присел, попробовал воду – карстовая, как ожидал, гидрокарбонатно-кальциевая с высокой сульфатностью, но… Взял песка, облизал пальцы. Распознал ионы аммония, железа и сероводорода… Но что-то еще, чего не должно быть… Едва уловимое… Попросил геотомограф вездехода проверить воронку. И увидел сразу: громадный.

В кромке прозрачной воды лежали, посверкивая, камешки. Он вынул один – с пальцев падали ледяные капли – и съел. Еще чуточку посмотрел на водомерок, выбрался к деревьям и оттуда глянул, где Каби. Тот валялся на крыше вездехода и смотрел на солнце.

– Каби! – крикнул Коржик.

Каби устало сел, костлявый, длинный, встревоженно спросил:

– Ну, что?

– Я нашел метеорит. – Коржик подошел, хотел вцарапаться по грязной гусенице, но передумал, так от грязи воняло болотом. – Он в озере. Свод карста разбил, вот и озеро… Но, знаешь, он так глубоко, что жутко представить, чтоб ты нырял в темнотищу такую…

Каби усмехнулся.

Коржик, сообразив – тоже. Потом его опять затрясло. Никакого океанского дна он не помнил – потому что в сознании его там не было, только «банка». Но представлял все очень хорошо. И что пришлось пережить Каби, отыскивая «банку», – тоже. Он пересилил дрожь, спросил:

– А китов видел? А левиафанов?

– Видел… – Каби слез, поднял его, как хрустального, и опять посадил на крышу. – Какой бы еще придумать предлог…

– А работа?

– Да, работа… Вообще-то мы закончили, Коржик. Терраформирование завершено, климат стабилен. В океанах – киты с китятами. Все, понимаешь? Мы свободны.

– …Мы все сделали? Уже?

– Дом доволен, – зевнул Каби. – Всего полгода – и планету откроют. Полетаем завтра, площадки под города проверим.

Залез на крышу и лег. Бросаться вытаскивать метеорит он не собирался. Что-то праздновать – тоже. Коржик посидел и, успокоившись, тоже лег. Хорошо лежать на теплой крыше… Смотреть на небо, на озеро – на жизнь. И это, все живое, сделали они с Каби…

Вздохнув, он перелез через Каби, снова лег и прижался щекой к его загривку – к себе под кожей Каби. Так он не делал с детства. Что-то в самом деле согревалось и расправлялось в нем, что-то, крепко стиснутое, занемевшее от напряжения.

Значит, Каби и дальше справится с любой работой сам, раз в одиночку довел мир до ума… Иногда Коржик приоткрывал глаза, видел черную одежду Каби, а через его плечо – синие глубокие оконца в облаках, косо пролетающие желтые листья, верхушки елок, птиц…

Каби спал долго. Проснулся, молча спрыгнул на гусеницу, попил из синим сверкнувшей бутылки. Спустился, выволок из багажника небольшой, весь во вмятинах подводный беспилотник.

– Этот не вытащит. Глыба там большая очень, в грунте глубоко сидит. Но я хочу… Хоть кусочек. Пилы поставь, да? И магниты.

Каби кивнул и отправился вытаскивать метеорит: спихнул аппарат в воду, встал на бережке и развернул экран управления. Через полчаса аппарат вылез на берег и выкатил из грузового отсека на траву черный, в запилах, кусок камня.

– А-а, железокаменный, – издалека опознал Коржик. – Обычный.

Каби присел, разглядывая камень:

– Сколько летел, вечный странник. Но оплавился не сильно.

Коржик представил, как Каби на кораблике в океане, вот так же присев, разглядывал выгруженную этим же аппаратом «банку». И скорей закричал:

– Дай откусить! Дай хоть потрогать!

Каби посмотрел на него, на метеорит, улыбнулся, поднял камень, допер до вездехода, сгрузил на гусеницу, передохнул и поднял на крышу. Коржик жадно положил руки на мокрую оплавленную корку в ямках регмаглиптов, на шершавые запилы и сосредоточился:

– Железо с оливином… Каби, ты завидуешь ему, потому что он был свободен?

– А ты хочешь, чтоб я завидовал потому, что ты его сейчас сожрешь?

– Если ты опять о том, что это я сожрал тебя заживо, то давай я сам в метеорит скатаюсь, и ты закинешь меня в космос безвозвратно.

– Не скандаль, – попросил Каби. – Не ты меня сожрал, а вина перед тобой… Тебя вынут, посадят в новый корпус, ты будешь здоров, свободен и будешь жить как хочешь. А я – я вообще ничем не рискую. Кроме себя нынешнего, а тут уж… Гордиться нечем.

– …Я не хочу, чтоб ты умирал из-за меня. Я же – здесь, значит, ты больше не виноват. Давай еще вместе поживем.

– Надолго нас не хватит, родной. Здоровья нет. Все будет хорошо.

Коржик снова потрогал метеорит. Посмотрел на разбитый имплант. Ни планам Каби, ни его оценкам состояния сложных систем доверять нельзя. Но Каби нужна надежда:

– Ладно, пусть хорошо, да, но потом… Я смогу отправиться куда захочу? Ты отпустишь меня? Не станешь удерживать?

– Можно подумать, ты спросишь у меня разрешения.

– …Может, и спрошу, – тихо сказал Коржик. – Потому что… Ты так веришь в то, что я живой.

– Потому что ты несешь в себе самую суть жизни, которую и понять-то нельзя, а только почувствовать можно… Коржик, родной. Я должен сказать, что… Корабль из Дома пришел неделю назад. Привез и тебе, и мне обновки. Для отсадки – все готово. Не бойся. Свобода – рядом.

Дальняя дорога – вот что рядом… Ну, значит, и в дальнюю дорогу – тоже вместе. Коржик отломил от метеорита кусочек оплавленной коры, тихонько сгрыз. Было горько.

Каби: потом*

Из медико-технического отчета:

«…в связи с необратимыми фиброзными повреждениями тканей главного нервного ствола, вызванными длительным оксидативным стрессом, недостаточными иннервацией и кровоснабжением, а также в связи с наличием множественных неоперабельных некротических участков периферического распределения Коржик, симбионт класса «Соратник», дальнейшему использованию не подлежит. Цифровую копию невозможно инсталлировать на новый носитель из-за критических лакун. Утилизирован спустя шестнадцать минут после извлечения и копирования архива кабира. Архив «Декабрь» сохранен без повреждений, рекомендован к срочной репликации».

Content

Сингулярность 2.0. Биотех

Главное – на Земле!

Вадим Олерис. Пути к совершенству

Алексей Ведин. Ген валькирии

1

2

3

4

5

Игорь Вереснев. О дивный новый свет

Мария Соловьева. Когда принцесса очнется

Флинт Киборд. Лучшее из двух миров

Константин Пимешков. Плевок в душу

Артур Бабич. Четырнадцать душ Евы

5

1

4

2

3

3

2

4

1

5

Главное – в Космосе

Маркус Гарайс. Аносмия бригадира Боба

Ирина Ростова. Критерий нормальности

Наталья Духина. Тупиковые тоже могут

Иван Кротов. Золотой человек внутри

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Александр Придатко. Разные машины из древесин

1

2

3

4

5

6

Лекс Кластер. Предельный импульс

Ольга Апреликова. Свет всех наших дней