Татьяна Новоселова

Живы будем – не умрем. По страницам жизни уральской крестьянки

© ООО ТД «Никея», 2020

© Новоселова Т.С., 2020

От редакции

Книга печатается впервые по рукописи.

Сокращения в тексте помечены угловыми скобками с отточием.

Разговорная лексика редактуре не подвергалась и сохранена в полном объеме.

Разъяснения диалектизмов, данные в постраничных сносках, сделаны автором.

Фотографии предоставлены автором.

От автора

Откровенно признаюсь: долго держал меня в тисках собственный запрет на воспоминания детства, но все же я решилась на склоне лет написать часть своей биографии. Удивительно, что за годы работы я ни разу не захотела отказаться от замысла. Получилась печальная послевоенная правда, местами мрачная, но реалистичная.

Над чем только не задумывалась я все эти годы: над историей своей страны, села, над жизнью своих родителей, предков. Я вспоминала колхозы, лесоповал, Великую Отечественную войну – как она прокатилась по нашим судьбам и через какие жизненные уроки мы, сироты войны, прошли…

По мере того как прибавлялись написанные страницы, росло и количество вопросов: как повлияла на нас малая родина, как сама она возникла и почему теперь умирает? Осмыслив некоторые страницы нашей истории, поражаешься парадоксу: как только деревня немного вставала на ноги, люди начинали жить по-человечески, строить планы на будущее, всякий раз как будто неведомый злой колдун насылал на нее еще более тяжкие испытания.

Хоть мы всего лишь маленькие человеческие молекулы, но не грозит ли нам непредсказуемыми последствиями ее гибель, ведь мы связаны с ней некой пуповиной, как мать и дитя. Утратив ее, мы становимся сиротами и теряем точку опоры. Это особая боль, которую мы не в состоянии унять. Я видела, как встречаются люди на своей родной земле: они собираются на пустом месте, идут на заброшенное кладбище, заросшее бурьяном… Мы с мужем были свидетелями, как до последнего держался один-единственный мужчина в деревне, пока не убрали, не смотали провода с телеграфных столбов… Эта книга – дань памяти нашей малой родине. Попытка восстановить речь, разговоры, выражения, присказки, частушки, прибаутки, которые бытовали в то время в нашем глухом краю. Сохранить для моих потомков то, что безвозвратно исчезает.

Но прежде всего мне хотелось вспомнить наших матерей. Их любовь всегда оставалась для нас незримой опорой. Их жизнь была превращена в кабалу, и они ничего не могли в ней изменить. Я имею в виду труд в колхозе. Пусть рассудит сама история, есть ли оправдание этим самым колхозам? У наших мам не было возможности нормально накормить семью, поухаживать за больными стариками, приголубить своих детей. А сколько калек оставил колхозный строй! Титанический, жертвенный труд был проделан… за палочки. Кто-нибудь покается когда-нибудь в этом насильно навязанном кошмаре?

В своей книге я много пишу о природе моего затерянного края. Мне хотелось подчеркнуть, что борьба с суровым климатом, всякого рода лишениями не только закаляла характер, она была едва ли не главным учителем, вызывая могучую потребность в самой жизни.

Может получиться, что далеко не всем наши жизни покажутся интересными, но то, что они поучительны для потомков, – я не сомневаюсь. Мы должны были не единожды умереть, но всякий раз Бог оставлял нас здесь, в этой жизни. Разве тут не задумаешься: зачем? Когда-то давно я прочла у Евгения Богата, известного популяризатора науки: «Может, самая интересная жизнь – это жизнь незамечательных людей, в будущем, может, создадут такую серию. И вот когда в этой серии начнут выходить тома книг, мы поймем, что незамечательных людей нет».

Во время работы над рукописью я понимала, что отдаю себя не пустому делу. Ведь самое настоящее, что есть у человека, – это его биография.

Татьяна Новоселова

Глава 1. Человек родился

Памяти моей мамы Елизаветы Харитоновны Шестаковой

Моя малая родина – «опорный край державы». Металл, камни-самоцветы, лес – богатства края. Лесозаготовки велись здесь испокон веку. Весной лес сплавляли по его рекам и, конечно, по моей родной реке Туре – самой длинной реке Урала, на которой я родилась и выросла. Лесозаготовки, лесосплав – это удел мужественных, сильных, умелых людей.

Наша Тура с виду кажется тихой и спокойной, но для дальнего сплава река не простая. Сплавщики – люди сноровистые, вооруженные баграми, лихо управляли они ходом плотов. В нашем селе сплавщики пользовались особым уважением за свой труд, а еще за то, что были они отличными рассказчиками. Реку знали, как свой родной дом, а впрочем, она и была их домом. Каждый год с раннего детства мы, ребятишки, стоя на берегу Туры, с большим любопытством наблюдали лесосплав. Мы видели, что плоты были связаны друг с другом в большие плитки, на последней обязательно стояла избушка – жилье для сплавщиков. И чего там только не было! Лодки, длинные мочальные веревки, багры, топоры и весь сплавной инвентарь. В ночное время на каждой плитке пылал костер, чтоб видеть, как идет сплав, нет ли где зацепок и заторов. Бреднем тут же в Туре ловили рыбу для пропитания. Ели только крупную, мелкую выпускали обратно. Не раз приходилось с берега наблюдать, как мимо нас проплывала целая семья сплавщика. Сушилось выцветшее на солнце бельишко, отец готовил рыбацкие снасти, хозяйка что-то помешивала в чугунке на примусе, который стоял подальше от избенки, а орава ребятишек кричала, махала нам приветственно руками. Мы тоже в ответ подпрыгивали на берегу, визжали непонятно от какой такой радости, хлопали в ладоши и конечно же завидовали: ведь они плывут, движутся и видят, что происходит на берегах нашей длинной реки, а мы стоим, разинув рты, на одном месте. Нередко жившая тут же на берегу, краснощекая и добросердечная Тоня Евланиха, так звали ее все в селе, выглядывала в створку окна и подзадоривала нас: «Завидно, поди?» Или, смеясь, говорила: «Рыбак рыбака увидел издалека». У Тюмени, по рассказам, лес выкатывали на берег, клеймили, конным транспортом подвозили к товарным вагонам, грузили на платформы и отправляли по назначению. Работа была тяжелая, почти лошадиная, приходилось все делать вручную.

Сталинские репрессии не обошли стороной и наши края. В верховьях Туры в районе лесного поселка Санкино, что от нашего села Ленское километров пятьдесят будет, был устроен лагерь для репрессированных, которых под конвоем использовали для лесозаготовок и сплава древесины. В войну и после нее потребность в лесозаготовках значительно возросла, а рабочих рук не хватало, в особенности мужских, и ранешнюю технологию лесосплава, не допускавшую потери ни одного бревна, заменили дикой технологией молевого сплава, которая погубила и древесину, и реку Туру. При ней деревянные лесины плыли по одной, врассыпную, как попало. Потери были огромны. Помню, каждое лето до глубокой осени наши деревенские мужики заготовляли дрова из бревен, доставшихся им от такого лесосплава. На всем берегу вдоль деревни стеной стояли поленницы дров. В результате этой дикой технологии вся березовая и лиственная древесина до сих пор лежит или сгнила на дне реки. Тура стала непроходимой для катеров, не говоря о пароходах, которые когда-то бывали в наших краях. Во время большого половодья чуть не половина сплавного леса разносилась по лугам и полям, засоряя эти поля и сенокосные угодья. Забегая вперед, скажу, что летом мама ежедневно наговаривала мне: «Не вздумай купаться, а хуже того – нырять, да книзу головой. Везде топляки, расколешь голову. Чё я тогда буду делать, волосы на себе рвать?»

В самый разгар войны на лесоповал отправляли из колхозов всех, кто годился, кроме стариков, инвалидов и детей. Всю свою долгую жизнь мама вспоминала лесоповал, куда ее отправили от нашего колхоза «Красный пахарь». Я и сейчас помню ее рассказы. По мере моего взросления и осознания происходящего, я засыпала ее вопросами.

– Что ты там делала, мама?

– Все, что десятник скажет. Отпираться не будешь или судить-рядить, ведь не на курорт приехала отдыхать. Мужики лес ручными пилами с комля пилили, а мы сучья обрубали по колено в снегу, а когда и до пахов. Потом я ледянку мела дочиста ползимы, чтоб лесины удобнее было к реке по ней скатывать, а там эти бревна скрепляли в плоты.

Позже мои вопросы уже требовали подробностей, так я узнала, что ледянка – это широкая, длинная, сплошь вся ледяная дорога. Ее готовили заранее, расчищали от деревьев и кустов. Самым трудным было выкорчевывать пни.

– А как выровняем к морозам, – рассказывала мама, – то в бочках на лошадях подвозили воду с реки, заливали ее водой, и делалась она тогда ровной и вся изо льда. Лошадей ковали хорошо, чтоб не падали и не катались. Иногда за ночь снегу на нее наметало почти по колено, вот я и сгребала его на стороны, да мела ее метлой.

Тут в ее рассказ вступала я с вопросом: а не падала она, не ушибалась ли?

– Еще как! Так хлопнешься, что все в тебе сбрякает, а из глаз разноцветные искры посыплются. Жаловаться было некому. Наперед знала, чё десятник скажет: «На молодом теле, Лиза, нет накладу».

– А вы в бане мылись?

– Вот ведь какая ты неуемная: все тебе надо знать с пяты до пяты.

Помню, перед ответом на этот каверзный вопрос она залилась звонким, веселым смехом, глаза ее прищурились и засверкали.

– А вот скажи про это сейчас доброму человеку, так не поверит. Баня была одна на всех. Стояла она недалеко от барака. Большая, с двумя печами, а в печах вделаны котлы для воды. Была она с предбанником, там на шесте березовые веники висели. Мылись сразу все вместе: и мужики и бабы, только сидели на скамейках по разным сторонам. Свой стыд вениками прикрывали. Пару было много, а хохоту еще больше.

Мы все тогда дружно жили, народ был другой, и время другое, и трудности были одни на всех. Разглядывать никто никого в бане не будет – не до того. Мы лес валить приехали, а не свое тело казать да холить. Там каждая секунда рабочего времени была на счету. Все, как на войне. Мы все вместе ни свет ни заря на работу до самой темноты, пока команду не получишь от десятника.

Я не понимала, зачем надо было мыться всем вместе, и просила ее тут же растолковать это хитроумное обстоятельство. Оказалось, это делалось для того, чтобы работа не стояла, ведь все они в этой технологии зависели друг от друга.

– Легче всего мне было, когда перед самым декретным отпуском поставили меня на легкий труд – носить в огромной паевке за плечами еду лесорубам. Ближе к бараку лес был давно вырублен, лесорубы углубились уже далеко в лес, а время на ходьбу мужикам терять не положено. Вот я и носила им подкрепление. Чаще всего брела по сугробам по пояс. А то и вовсе пурхалась в снегу, как в пуху, но, главное, скажу тебе, Таня, за всю зиму ни одних штанов не износила. Никаких. У меня их вовсе не было. Надевала на себя юбки, какие были, да длинный шугай (пальто по-теперешнему).

Не я одна так горе мыкала. Моя двоюродная сестра Фекла Федоровна, или, как по-свойски называла ее мама, Феклуня, перещеголяла меня. Она три зимы подряд на лесозаготовках мантулила. Да, что говорить, там работали люди и не нам чета.

Тут надо сделать небольшое отступление и пояснить, что такое трудодень, за который работали люди в колхозах и здесь, на лесоповале. По словам моей мамы (а не из энциклопедии), трудодень – это поставленная палочка карандашом на бумажке у бригадира. По количеству этих палочек в конце года определялось трудовое участие колхозника в общественном хозяйстве. Видимо, так на деле осуществлялось социалистическое распределение по труду. А заодно работал принцип укрепления трудовой дисциплины, так как трудодни могли зачеркнуть или не записать вовсе, если бригадиру показалось, что качество выполненной работы низкое. Но могли, наоборот, начислить полтора, два, половину трудодня. Это делалось чаще по собственному усмотрению бригадира, а по словам мамы – «черт знает, как они их начисляли». Нарисованные простым карандашом, они от времени могли стереться, и колхозники нередко замечали: «Фимическим карандашом рисуй, да плюй на него шибче, чтоб не стиралось». Я, будучи школьницей, была свидетелем ведения этой бухгалтерии и крепких разборок.

В конце декабря 1943 года маме дали декретный отпуск на неделю по случаю предстоящих родов, а в придачу неожиданно порадовали тремя метрами ситца и отправили одну домой. В конце декабря морозы стояли под -25 с ветром, идти предстояло далеко, и все на своих ногах. Деревни дорогой встречались редко, кругом один лес. Зима была снежной. Иногда маленькие снежинки, словно белый пчелиный рой, падали с веток деревьев на голову, лицо. Снег хрустел под ногами, как сухари. Волосы из-под платка седели на морозе, пар от дыхания туманил глаза и мешал идти. Кругом таежная ширь и раздольность тайги. И чего только не передумаешь за дальнюю дорогу! Кругом ни души, только лес по обе стороны дороги стоит стеной. Молчат оба, но могут и расшуметься: он в бурю, а она только лишь в праздник, но о них, о праздниках, уже давным-давно все забыли. Да, сжились мы здесь, в вековой глухомани, с лесом, как со своим именем. И какая участь ждет нас? Может, вместе и погибнем. Он – от пилы и топора, а мы – от войны: от голода и холода. «И зачем я такое думаю сейчас? – спохватилась вдруг она. – Выбросить надо это из головы, мне такое сейчас думать не положено, а то ребенок угрюмый родится, а кто на свет идет – тому надо жить и радоваться».

Вокруг на огромном пространстве звенела тишина, лишь одна-единственная дорога вела взор вперед. Будущая мать прибавила шаг, но думы, чаще всего тревожные, наваливали на нее снова и снова. В длинном шугае идти неудобно и тяжело, но, слава Богу, ветер не мог просквозить. На ногах у колхозницы обутки. Так назывались в наших краях легкие полуботинки из кожи, которые шили сами. Хорошо, что мама все умеет делать своими руками. Специально для лесозаготовок пришлось связать две пары длинных толстых шерстяных чулок, как говорила она, «за коленко». Зимой их сразу вместе и надевала. В ту пору редко у кого были валенки, а главное, шерсти не было, ее «отдавали государству».

Что было у нее на душе, когда шла она с тяжелой ношей одна в почти необжитых местах? Скорее всего, в таких условиях всякий спешит засветло дойти до ночлега. Вот наконец-то под вечер улыбнулась маленькими, еле мерцающими огоньками маленькая деревушка Фадюшино, она уже уткнулась в ночную синь. Рано наступает в наших краях ночь с ее ярко-светлыми звездами, тишиной, необъятным небесным простором. В первый день пути прошла со мной мама почти 20 километров. Когда хотела пить, ела чистый снег. Остановилась на ночлег в Фадюшино у незнакомых людей, которые, жалеючи, пустили переночевать женщину на сносях. Уснула конечно же сразу крепким сном, а утром обнаружила, что такие желанные три метра товару кто-то украл из-под головы. Хозяева избы начали горевать вместе с ней и хлопать себя по бедрам.

– Наверное, соседка тяпнула, это она нечистая на руку.

Мама, поняв, что искать потерю бесполезно, «завыла горьким горячим» и начала подвигаться к дому с пустыми руками. Хоть слезами горю не поможешь, но повоешь – легче станет. «Кто взял грех на душу, пусть с ним и живет», – рассудила она.

Второй день пути был более тревожный, чем первый. Начала ныть спина, очень хотелось есть. За украденный товар ее даже не попотчевали, как следует. Дул легкий ветер, поземка переметала дорогу. Мороз бодрил, румянил щеки, щипал. Кончики пальцев рук и ног начали подмерзать, так как идти быстрым шагом не было сил. Мама не знает еще, кого несет под своим сердцем: сына или дочь. Сын – это хорошо, в наших суровых краях жить с сыном легче. Будет дрова на зиму припасать, рыбу ловить, но ей хотелось дочь, она ближе к матери. Будущая наша жизнь вся на воде вилами писана, до этого еще много воды в Туре утечет, надо сперва благополучно разрешиться, а теперь до деревушки Старой Шишкиной дойти. Там жила мамина родная сестра Матрена, пятью годами старше. «У Моти и передохну», – подумала она. Но, пройдя час-другой, ей нестерпимо захотелось полежать, а потому пришлось по пути зайти к знакомым в деревню Моторина. Добросердечная хозяйка дома приветливо встретила женщину.

– Опнись[1], Лизуха, ты ведь не простая идешь, с ношей. Полежи на лавке.

И хозяйка предложила под голову непрошеной гостье подушку. От тепла, приюта наша путешественница разомлела и быстро заснула. Когда проснулась, ей предложили поесть «что Бог послал». Завязался разговор.

– Откуда и куда ты качаешься и не боишься, что дорогой прихватит?

– Мне на неделю декрет на лесозаготовках дали, вот и продвигаюсь к дому.

Хозяйка тем временем внимательно посмотрела на маму.

– Ты ведь первородок и еще ничё не знаешь, а мы, бабы, народ терпеливый да безответный, не зря ведь пословицу придумали: «Куда черта не понесет – туда бабу надо послать».

Мама с этим согласилась:

– Так оно и есть. Вон у меня товар из-под головы утащили и хватай-имай, я ничё и сказать не могла на это.

– Ага. В твоем положении всем попустится, лишь бы самой заживо ноги унести. Наплюнь уж, Лиза, на товар, береги свою кровиночку – ее тебе уж недолго осталось нести. Верю, не дай Бог никому на худого человека натакаться. Худого человека не научишь. Идет такая война, горя да слез в каждом доме, хоть отбавляй, забот – полон рот, а тебя еще и свои нагнут. Ладно, не страдай, Лиза, переживем, не это еще люди переносят. Зато много трудодней, наверное, заробила?

– Там много не заробишь, лишнее не запишут, да кормил нас колхоз. Везде ведь счет да выкладка. Нормы на трудодень высокие, еле я их выполняла с брюхом-то. А будь что будет.

Вспомнили еще десятников, которых понужать да шпиговать «нашего брата не учи, они на том коне сидят…». Хозяйка в беседе не спускала глаз с гостьи и смекнула, что ее пора выпроваживать из дома.

– Иди, Лиза, с Богом засветло к сестрице, а то дорогой прижмет, не дай Бог, чё тогда станешь делать? Вся жизнь насмарку пойдет, да не одна.

Марья перекрестила маму и с опаской отправила за порог. Вечерело. Мама вздохнула, перекрестилась: хоть бы дал Бог благополучно до сестрицы Матрены добраться.

– Мотя у нас хорошая, и Тихон, ее муж, – председатель другого маленького колхоза, мужик умный и рассудительный, хорошо меня примут, знаю.

Она шла медленно и пыталась представить свою дальнейшую жизнь. В сложившихся обстоятельствах ничего хорошего не сулила ей судьба. Ей отлично виделась обреченность на вечное одиночество. Будущая роженица глубоко дышала. Тяжелые думы одна за другой наваливались на нее. Она уже чувствовала, что эта война возьмет Серафима. Вечно бывает так, что в глубине любви познается и час разлуки. «Серафим молодой, неопытный. Не такие мужики головы сложили, вон сколько в деревне похоронок получили, а по душе уже не найдешь, и буду я без любви, заботы одна вековать. О нет, сейчас уже не одна». Ребенку как будто передались ее мысли, он дернулся, начал вести себя беспокойно и мешал ускорить шаг. «Видно, мерзнет, – решила она, а сама продолжала разговаривать с собой: – Вот рожу, и в небе новая звезда вспыхнет. В нашем селе издавна считали, что если человек родился, то на небе загорелась новая звезда, а если умер – погасла». Помню, как часто смотрела я на небо и думала: а где там моя звезда?

Итак, мама все еще идет одна по лесу. К вечеру мороз усилился, подул ветер, нагнал черных туч и вконец перепугал одинокую женщину в тягостях. «Надо продвигаться быстрее, – приказывала она себе. – Хоть бы успеть до темноты в Шишкину доползти. Там переночую, а уж завтра, Бог велит, буду дома». Неожиданно белым пухом повалил снег, впереди ничего не стало видно, только одна белизна кругом. Тут останавливаться нельзя, в таких случаях можно у родного дома закружиться и заплутать. Хорошо, что до деревни рукой подать. Неожиданно деревня стала подавать свои житейские зимние звуки: скрип полозьев саней, цоканье копыт лошади, визг пилы.

Ей хотелось распрямить спину, а еще лучше – лечь, она уже видела, что живот опустился низко. А вот и огни старошишкинских избенок. Она неторопливо занесла себя и свою ношу в дом. В печи трещали дрова, было тепло и уютно. Сразу после ужина ей нестерпимо захотелось спать. Ночью ребенок начал вести себя беспокойно, видимо, просился в этот мир. Какое-то время сон не шел, и она стала перебирать в памяти женские имена: «Если будет девочка, то назову ее Руфой или Розой». С именами другой половины человечества не успела определиться, ее свалил сон.

Утром к ней обратился с просьбой Тихон:

– Лиза, подлатай мне сеть. Давно на тебя надеюсь. Ну-ка, щука крупная ушла, сеть всю испортила, зубы у окаянной острые.

Мама охотно взялась за эту работу, она была когда-то для нее привычной. Все рыболовецкие снасти знала, но обнаружила, что руки ее загрубели и отвыкли от женского дела.

Вскоре спина и низ живота нестерпимо заболели, и она беспокойно заходила по избе. Родившая к тому времени девять детей Матрена бегом помчалась в колхозную контору за подводой. Враз к дому подъехала лошадь, и будущую мать срочно посадили в розвальни. Ее повезла бойкущая молодая женщина, и тоже Лиза. С перепугу она быстро погнала лошадь, ударив ее вожжами.

– Ничего, Лизуха, не бойся, не стрясу, так далеко увезу. Зимой люди крепкие рожаются.

Лошадь понеслась во всю прыть и на повороте к Ленску вымахнула маму в сугроб.

Лиза повезла беременную сразу в медпункт, в котором была родильная комната. Рожениц там не было. Акушерка Роня, эвакуированная из Ленинграда, да наша односельчанка Татьяна Константиновна, санитарка, тихо беседовали у натопленной печки. Маму еле-еле ввели и сняли верхнюю одежду, не успели даже надеть на нее все казенное, как она благополучно освободилась от бремени. Ребенок был в рубашке. Сразу нельзя было понять, девочка это или мальчик. Разорвав рубашку, Роня радостно воскликнула:

– Лиза, какая у тебя будет счастливая дочка!

А Татьяна Константиновна тут же спросила:

– Какое имя дашь дочери?

– Руфа или Роза.

– Собачьи имена! – гневно произнесла острая на язык и прямая в высказываниях Татьяна. В селе она слыла женщиной с твердым характером и крутым нравом. – Я тоже принимала роды, вот и нарекаю ее Татьяной. Таких Татьян надо чтоб на свете было боле.

Что она имела в виду, говоря эти слова, мама не узнала, а, как всегда, по своему обыкновению, перечить не стала, а только призадумалась. У нас в селе, и правда, все Татьяны славные, пусть будет еще одна. Имя хорошее, можно по-всякому назвать: Таня, Танюшка…

Слава Богу, что успела дойти, а то бы на лесозаготовках родила и загубила бы, наверное, дочь. Вот только прискорбно, что семь дней не отдохнула. Человек родился у Шестаковой Елизаветы Харитоновны в 6 часов вечера 27 декабря 1943 года в селе Ленское Туринского района Свердловской области.

Она быстро пришла в себя и даже пожаловалась женщинам, как крепко кто-то подшиб ее в Фадюшино с товаром.

– Хорошо, что еще топором не зарубили за эти три метра, оставили душу на покаяние.

Такие вот были времена. Прожив долгую жизнь, мама так и осталась равнодушной к деньгам и собственности, а вот эти украденные три метра ситца всегда жалела и всякий раз говорила при этом, что от пули можно укрыться, а от угрызений совести никуда не убежишь.

Татьяна Константиновна, как только мама оклемалась от родов, тут же подошла к ней: «Ты ведь у нас, Лиза, от скуки на все руки, давай-ка вяжи носки, нечего разлеживаться». Что мама и сделала, уважила Татьяну. На третий день после родов роженицу отправили домой, точнее, в нижний этаж когда-то двухэтажного, родового гнезда, ставший к тому времени полуподвальным помещением. Верхний этаж нам уже не принадлежал, его продали в войну сельсовету от большой нужды. Деньжонки быстро проели. Сейчас там временно жили эвакуированные из Ленинграда.

Мама рассказывала, что закутала меня в старое тряпье, а сверху в изношенную шаль и вошла со мной в низ. Дома положила в зыбку, висевшую на гибком длинном шесте, один конец которого упирался в дальний угол потолка низа. В избе было холодно и грязно, вода в кадочке и ведрах покрылась тонкой корочкой льда, а тут еще оказалось, что печь дымила. Стены низа были прокопченные. Хлеба – ни крошки, даже горсть муки не найдешь. Потом обнаружила, что дров не было ни полена. Тут она беспомощно села на лавку и тихо заплакала. Как говорится, худо тому, у кого нет ничего в дому. Так началась наша семейная жизнь под названием «двое после войны». В таких обстоятельствах человек идет к людям с протянутой рукой.

Она знала, что ни у кого ничего лишнего нет, у каждого своя семья, много не выпросишь, но все же надеялась, что мир не без добрых людей. Соседи дали, как говорится, кто что мог. На другое утро мама пошла к моему родному деду по отцу Егору Демидовичу Шестакову, он был тогда председателем нашего колхоза «Красный пахарь». На ее просьбы о помощи он ответил, что скоро будет Пленум сельсовета, там и будем решать этот вопрос, а пока «возьми котелок да иди к Марфе, может, она чё и даст». Марфа Никифоровна была его женой.

Ей врезалось в память, как перед возвращением в Ленинград к нам вниз зашла Роня, принимавшая первой меня в свои руки от Бога. Роня, войдя в избу, села на лавку и напутствовала на прощание маму:

– Бейся из последних сил, Лиза, но расти дочку. Много сейчас одиноких женщин, не тебя одну эта участь настигла. Ты, главное, дочку учи, воспитывай, а потом, кто знает, может, будешь гордиться ею всем на зависть, а себе – на удивление. Лучшей жизни еще долго не будет. Главное сейчас – не терять надежды.

На что мама ответила:

– Ничего, Роня, живы будем – не умрем.

Глава 2. Гуси-лебеди

Война надолго изувечила наше село. Она отняла у всех радости жизни, а оставила взамен горе, слезы, испытания. Она поселила в каждую избу голод и тревогу.

Особенно тяжело приходилось женщинам. Они выполняли непосильную для них работу. Дети в семьях ушли на второй план. Которые дети были постарше, зачислялись в помощники, а то и хуже: каждый ребенок – это был рот, а его надо кормить. Каждый рот был на счету. Особенно тяжело было в тех семьях, где кормилец не вернулся с войны, оставив дома ораву детей да очень старых родителей, их надо было допаивать, докармливать «до краю». Нередко в таких случаях матери говорили в сердцах: «С рук, с ног съели меня совсем», а после смахивали слезу и добавляли: «Прости, Господи».

Еще в детстве я поняла, что в жизни страшнее голода, холода и униженного состояния нет ничего. Наша семья состояла из двух человек, я и мама, без собственной крыши над головой. Мы довольно долго жили вместе с теткой Марией и ее сыном Яшкой, который был старше меня на 10 лет. Тетка Мария была женой не вернувшегося с войны брата мамы, Петра. Она всякий раз напоминала маме, что мы всего лишь ей квартиранты, потому командовала, понукала, как хотела, но угодить ей было почти невозможно. «Хоть масла на голову лей, для нашей Марии – все вода», – подчас говорила мама. Однако тетка шла за советом только к маме, ценила ее за золотые руки. Да мы и перебивались мало-мальски только благодаря ее рукам. В селе мама слыла первой рукодельницей, но в войну это ушло на второй план.

Надо сказать, что всем тогда было несладко. Помню, как от недоедания и непосильного труда случилось с теткой Марией что-то неладное: стала она беспорядочно бегать по избе, хватать и бросать все, что попадет под руку, а пол и вовсе не могла путем вымыть – тут помоет, убежит, в другом месте помоет, тряпку не отожмет, воду расплещет, а потом и вовсе упала на пол и зарыдала.

«С ума сошла наша Мария, но ничё, вот станет наедаться, отойдет», – сказала мама.

В колхозе денег не давали, а давали пайки. Это несколько килограммов муки. Из нее пекли в основном лепешки на воде. Мука была плохая, лепешки получались невкусные, в рот не лезли. Чаще всего делали заваруху: сначала муку растворяли в небольшом количестве воды с солью, после заливали кипятком, тщательно помешивая. Так муки расходовалось меньше, и ее можно было растянуть от пайка до пайка. Иногда делали галушки из ржаной муки, случалось, вместе с отрубями. Это маленькие комочки теста, которые бросали в сильно подсоленную воду. Мама добавляла туда мелко нарезанный лук, «чтоб ядреней было на брюхе». Галушки – это все равно что праздник в доме. Остатки этого хлебала выпивали через край из алюминиевого блюдца, одного на двоих. В конце трапезы все вылизывали до блеска так, хоть не мой посуду. Ели все, что было мало-мальски съедобное. Вся надежда была на картофель, но его берегли на посадку, ели экономно. В сильные морозы он нередко у нас внизу промерзал, и тогда мы садили картофельные очистки.

Главная беда тогда состояла в том, что меня не на кого было оставить. Так, без яслей, садика, бабушек, с первых минут жизни я была предоставлена сама себе. К той поре мамина мать, а моя бабушка Таисия Ивановна, видная в округе повитуха, умерла от голода. «Только трубочкой была она сыта», – рассказывала мне мама. Вспоминая мой грудничковый возраст, мама всегда со слезами на глазах говорила, что я тогда «на привязи сидела». Это означало, что оставляла она меня одну на большой русской печи, при этом привязывала на длинное полотенце к трубе и, по возможности, прибегала с работы проведать. Другого выхода у нее не было. Шла война. Руки в тылу нужны были в первую очередь.

Как-то раз она обнаружила, что я сползла с печи и болталась на полотенце уже голубая, не имея сил плакать. Мама зарыдала, проклиная войну, немцев и колхоз. До трех лет я питалась только материнским молоком, но росла рахитичной, как большинство детей тогда.

Вспоминая то время, мама часто повторяла, что «она ходит с той поры, ровно тень». Говорить я начала рано, подражая взрослым, называя маму Лизунькой. Это я отлично помню. А вот ходить начала только в три года с лишним. Помню, это было перед весной. Иван Романович из деревни Березовая, которая стояла за рекой, только что вернулся с фронта со своей женой и маленьким сыном. Сынок лежал в корзине, оттого его ласково называли «малинка в корзинке». Жена Ира называла мужа «русский Иван», а он ее ласково «моя евреечка». На какое-то время они остановились в нашем низу – жить им было негде. Кто пустит на житье целую семью? Только самые бедные. Квартиранты у нас беспрестанно менялись из-за жизненных неудобств: теснота, темнота, холод, тараканы, спертый воздух. Помню постоянные ругачки в детстве. Они вспыхивали мгновенно. Война нагнала в наше село всякого народу: тут и эвакуированные, и репрессированные, сосланные на поселение, просто бежавшие в поисках жилья, работы и лучшей доли. Все сбились с проторенного жизненного пути. Помню, как Иван Романович поставил меня на ноги, показал маленький кусочек немецкой копченой трофейной колбасы, вкус которой я помню и сейчас, а после поманил к себе. Так я пошла. Росла и крепла я медленно, от недоедания ноги плохо меня слушались. С большим трудом забиралась на лавку и подолгу глядела в окно. Редко кто-нибудь из прохожих потчевал меня корочкой хлебца.

Отчетливо помню, как мимо нашего дома по улице нескончаемо тянулись пленные… Их вели дальше на север, на лесоповал конвоиры с собаками. «Незваный гость хуже татарина», – говорит русская пословица. Долго еще в селе обсуждали это событие, и я слышала, как говорили односельчане: «Будь они прокляты, так им и надо. Пусть померзнут в наших снегах, вот тогда узнают нагую бабу в крапиве».

На улице увидишь многое. Кого из детей не привлекала она? Всего интереснее глядеть на тающие облака, греться на солнышке, ждать тепла и наблюдать, как в загородке перед домом распускается сирень. Каждый прохожий глядит на нее, как на невесту, тут и мне было внимание.

Помню, когда мне шел пятый год, пришла к нам на беду неприятная весть: старшая сестра мамы – кока Крестина, как она ее называла, упала с высокой лестницы и зашиблась. (Тетка жила в селе Жуковское, или по-нашему Жук.) Ноги ее перестали ходить, был поврежден позвоночник, и фельдшер настоятельно велела парить ее всю в хвое длительное время. После неведомых для меня переговоров с членами правления колхоза мама пошла к сестре на несколько дней, а меня оставила на тетку Марию. Это событие я связываю с первым сильным впечатлением раннего детства. Я сидела одна у окна в избе, на лавке и ждала маму. В это самое время неожиданно грязный колхозный боров сильно ткнулся мордой в окно. С перепугу я упала с лавки и с этого момента перестала говорить. Маму каким-то образом вызвали домой из Жука. Идти ей надо было 12 километров. Пришла она вечером и, увидев меня, разрыдалась, потом дала гостинец, но я не заговорила. На другое утро повела она меня к соседям. Была у них бабушка Авдотья Ивановна, сухая, как костыль, с бородавкой на самом кончике носа. Немногословная, работящая, приветливая, с очень пронзительным взглядом, она всегда производила на меня впечатление доброй волшебницы.

– Авдотья Ивановна, поладь Таню от испуга. Ну-ка, борова испугалась и говорить перестала, а как хорошо рассуждала, – прослезилась мама, обратившись к бабушке.

Первым делом бабуля велела маме выйти из избы, а меня положила на лавку прямо под матку (так называлось большое несущее бревно на потолке). Долго гладила меня, что-то тихо шептала, очень часто крестила и все время просила смотреть на нее. Не отрывая глаз от ее бородавки, я незаметно уснула, а проснувшись, она поинтересовалась, не болит ли у меня голова. Сказать я не могла, а лишь мотала головой.

Раз за разом она колдовала надо мной все дольше и дольше: шептала молитвы, крестила, гладила, просила целовать крест и пить святую воду. Не знаю, от ее ли стараний или повышенного внимания ко мне, от ласковых ли ее рук, но я вновь заговорила. Напоследок бабушка посадила меня рядом с собой на лавку, погладила нежно по голове, дала кусочек пирожка с морковкой и тихо сказала слова, которые я запомнила на всю жизнь:

– Никого не бойся, Таня, и людей не бойся. Хороших людей боле, чем худых.

Я еще не могла задуматься над смыслом этих слов, но крепко их запомнила, и каждый раз, когда бабуля меня голубила, она внушала эту мысль. Обязательно потчевала и легонько подталкивала к двери. Мамина сестра продолжала болеть. Трудовая дисциплина в колхозе была жесткой, даже жестокой, но маму отпустили полечить сестру и на другое лето, так как муж сестры Иван был участником Великой Отечественной войны. Его комиссовали после контузии досрочно. На этот раз мы пошли вдвоем.

Дорога для нас оказалась очень длинной. Я быстро уставала и просилась к маме «на крошки», то есть на спину. Обхватывала ее шею руками, а она придерживала меня сзади. Помню, было очень жарко, мы часто садились отдыхать на обочину дороги. Пройдя больше половины пути, надо было брести через «сметанку», так назывался длинный участок дороги с жидкой глубокой грязью, который просыхал только в очень засушливые годы. Наши места болотистые, низкие. Мама несла меня осторожно, приговаривая:

– Хоть бы не нахлебаться. А ведь все, Таня, кусок хлеба гонит.

Мама всю дорогу рассказывала про Ивана. Я тогда еще поняла, что она его не уважала за дурной нрав и барские замашки. Они в деревенской жизни всегда отторгались.

– Люди за Родину голову кладут, а он уж в начале войны как-то отвертелся, герой.

Мы подошли к жуковскому мосту и сели отдохнуть. Идти оставалось уже немного. Кругом ни души. Тишина летом в жару убаюкивает, вот только овод не дает покоя. От него нет никакого спасу. Вдруг из-под моста внезапно выходит к нам оборванный, худой и грязный мужчина и, глядя на маму в упор, спрашивает:

– Тетка, есть хлеб? Дай.

Мама моя была боязливой женщиной, склонной уходить от сомнительных людей и конфликтов. Единственным оружием ее за свои права были слезы. Вот и на этот раз она тихо заплакала, приговаривая от испуга:

– Сама-то иду с девчонкой к сестре за милостыней, овод уж обеих сожрал, ноги пристали, спина отнялась, дочь всю дорогу на себе несу, из сил выбилась… Пойди посуди: где в колхозе хлеб?

Он прервал ее грубо, одной фразой:

– Обо мне в деревнях никому! Молчать! – и побрел прямо по кочкам в лес.

– Наверное, беглый колонист, скрывается. А зачем мне языком болтать? Живи он, как хочет. Слава Богу, нас живыми оставил, добрый попался, а то, поди, и сам пострадал ни за что.

Мы торопливо пошагали дальше.

Все предсказания мамы сбылись. Контуженный Иван не давал нам покоя, особенно ночами. Он бегал по избе и истошно кричал:

– Танки идут, самолеты бомбят, а ты, Лиза, иди стряпай мне блины!

– Пошел ты к черту, я не Кока, надо мной изголяться!

– Стряпай! Приказ даю!

Тут Иван начинал бить поленом по полатям, на которых мы спали. От этого я просыпалась, но не боялась Ивана. Думала, что ему нас не достать – полати были приделаны к самому потолку в конце избы.

– Надо будет полено нам с собой класть, Таня.

Что мы и делали.

Однако и днем было не лучше. Днем у мамы была прорва работы: ухаживать за домашним скотом, лечить сестрицу не где-нибудь, а на русской натопленной печи в сильнице (это круглое большое железное корыто). Огромная кирпичная печь стояла, раскорячившись, посреди избы.

Но самым тягостным и унизительным было для мамы при виде Вани, входившего в ограду с пихтой, отправлять меня «подальше с его глаз», тоже на горячую печь. Это ли не пытка? Иван патологически меня ненавидел, но есть не запрещал, хотя кормили меня одну (по его указанию) на печи, за стол не сажали. Поначалу мама мирилась с этим: чего не сделаешь ради того, чтоб дитя было сытым? Как-то раз мы услышали от Ивана: «Объели нас совсем, ведь вас двое». Эти слова были последней каплей в нашей чаше терпения.

– Почему он меня ненавидит? – спросила я маму.

– А потому, что у них с Кокой нет дитя. Она много рожала, даже двойню, но все дети умирали, вот они и зарятся на тебя, а мне завидуют. Не для дружка, а для своего брюшка живут.

Мама не вынесла всех издевательств и при ее терпеливом характере совершила отчаянный поступок. Мы собрались, и, перед тем как уйти домой, мама с порога резко заявила:

– От вас только кусок в горле застрянет. Не отпрашивайте меня опосле из колхоза, там хоть над дочерью так не изгаляются, как здесь.

Зимой тетке Крестине стало легче, и она выслала с кем-то старое потертое байковое одеяло темно-синего цвета в благодарность за все труды. Мы возвращались в Ленск. На обратном пути нам повезло: мы встретили попутную лошадь и уселись на телегу. Лошадь шла ровно и тихо, а после удара вожжами побежала рысью. Телега загромыхала, нас трясло на проселочной дороге. Завидя издали деревянную высокую ажурную конусообразную башню, мы заулыбались. Это была когда-то геодезическая вышка, стояла она на самом краю нашего села и для путников служила опознавательным знаком. Бревна ее уже изрядно прогнили от времени, и даже самые отчаянные головушки из сельских ребятишек не лазили на нее. Башня придавала селу неповторимый вид, служила его украшением, а потому все любовались ею и даже втайне гордились: на всю округу такой больше не найти. Но пришла пора, и ее разобрали за ненадобностью, а еще и потому, что она от старости могла рухнуть в любое время. Село сразу стало приземистым и затерялось в пойме реки Туры среди полей и кустарников.

– Видишь, Таня, башню? Там – наш Ленск. Куда завтра нарядит меня бригадир на работу? Если пошлют в курятник, то ты ко мне не ходи, там петухи клевачие.

Неужели целый день глядеть в низкое оконце, когда на дворе прекрасная погода? В наших краях это дар природы. Разве усидишь, хоть ты и маленькая, и рахитичная?

В один из погожих дней пошлепала я вдоль села по большаку и увидела, как стая домашних гусей медленно шагала от маленького озерка в центре села через дорогу. Домашние гуси людей не боятся. Они ковыляли важно, вразвалочку, не представляя никакой опасности. И вдруг какой-то бес погнал их. Они вытянули шеи и с шипом, все разом погнались за мной, хлопая крыльями, облепили меня со всех сторон и начали щипать изо всех сил за ноги, спину, живот. Я закричала, упала от боли на дорогу, зарыдала. Проходившая мимо женщина подхватила меня на руки и понесла домой. Помню, как она гладила и утешала меня.

С той поры еще долго я боялась гусей и бежала от них со всех ног по деревне, завидев издали. Чуть позже, прочитав сказку «Гуси-лебеди», я волновалась, как бы они не подхватили и не унесли меня «в темные леса». Помню, что после работы мама оборачивала меня мокрым платком, плакала надо мной и молила Господа помочь нам все перенести и выжить. На самый черный день берегла она свое рукоделье: кружевные скатерти, подзоры, вышитые полотенца… Черный день настал. Решила мама все это отнести заведующей детским садом, чтоб та взяла меня на какое-то время в детсад. Денег у нас не было.

– Пять лет сидишь ты одна без догляда. Разве так можно? Это хорошо, что Бог несет, а ведь все до притки[2]. Ну-ка калекой останешься! С колхоза нет спросу, виноватых не найдешь. Руки мои никто не отнимет, они с шести лет все делать учились. Опосле навяжу и тебе, Таня, всего. Будет же на нашей улице праздник… – приговаривала мама и доставала из сундука свое богатство.

За все ее рукоделие зачислили меня в садик на два летних месяца. Кстати сказать, так и не довелось маме навязать мне кружев… Ни продавать, ни покупать она не умела. Была слишком доверчивой и даже наивной. Еще задолго до моего появления на свет, когда пошли колхозы, а наше село голодало, понесла она фамильное рукоделье на базар в город Туринск, за сорок километров от села, по бездорожью продавать или менять на хлеб, но ее там мгновенно обчистили, выхватив прямо с руки самые красивые вещи, а она и не заметила. «Завыла я, да вернулась домой с пустыми руками», – рассказывала она мне.

Глава 3. Матушкина услуга

В годы моего детства особую нужду испытывала мама, как и все односельчане, в медицинском обслуживании, оно было плохое и очень плохое. Чаще всего обходились своими силами, прибегая к помощи знахарей, бабушек, соседей или надеясь на собственный опыт. У моей мамы главная надежда была на Бога. Нередко она так и говорила: «Без Бога – не до порога».

Помню, когда я внезапно сваливалась с высокой температурой на лавку или на печь, мама, придя с работы, тут же шептала молитву на чистую воду в чашке, бросив в нее горящий уголек, а когда он остывал, давала мне попить, просила помочить голову и грудь.

– Вот увидишь, хворь сразу как рукой снимет. Опять тебя изурочили. Нет ничё хуже сглазу. Давай-ка поглажу да попричитаю: «Не я тебя правлю, не я тебя глажу. Правила-гладила бабушка Саламанида. Шла из-за синего моря, несла доброго здоровья рабе Божьей Татьяне. Выскакайте, выпрыгайте, все скорби-болезни. Направь, нагладь по-старому, как мать поставила…»

Мама настолько верила в чудодейственную силу молитв, что с ними растила моих детей. Верила в сглаз, приметы, гадания… во все сверхъестественное. Бабушку Саламаниду помнят до сих пор наши дочери. А что остается человеку делать, когда не на кого надеяться?! Без молитвы в то время едва ли можно было представить жизнь любого россиянина.

Наш дом стоял в самом центре села. Напротив, через дорогу, посреди берез возвышалась когда-то деревянная церковь с колокольней. Осенью церковный купол вместе с золотом берез придавал особую прелесть селу. Каждый путник прибавлял шаг, завидя эту красоту. Глядя на нее, душа пела от восхищения, а путник думал о вечном. Мои предки были людьми верующими. Звонил колокол, шли в воскресенье нарядные люди к обедне или на престольный праздник. Здесь, у церкви, встречаясь, обменивались новостями, рассказывали друг другу о своем горе или радости, приглашали в гости. Батюшка наш отец Егорий (в миру Попов Георгий Петрович) вместе с матушкой Елизаветой Александровной жили через дом от нас. Батюшка занимался пчелами и садом, матушка – домом и огородом. Своим прихожанам они никогда не отказывали в помощи. После того как, говорила мама, «на всех нашло умопомрачение и церковь наша пала», они с матушкой никуда от своих прихожан не уехали, а остались тут до последнего своего часа. Нередко мама прибегала к их помощи.

Помню, как после двухмесячного посещения детсада я очень сильно заболела. Фельдшер ленской амбулатории дала маме направление в больницу села Благовещенского в 15 километрах от нашего и строго-настрого наказала везти меня туда, так как я находилась «на волосок от гибели». В колхозе дали старую клячу, запрягли ее в телегу «от царя гороха» и назначили явно ненадежного проводника Ивана. Он был моложе мамы, инвалид с детства. Одна нога была у него короткая, скрюченная и бессильно болталась при ходьбе. Ходил он на двух больших деревянных костылях, они упирались в подмышки. Работал счетоводом в колхозе, был у всех на виду. Иван подъехал к дому, мама вынесла меня на руках, положила на телегу, подстелив свою старую визитку, мою голову положила на свои колени. С собой взяла она бутылку чаю с молоком. Молока тетка Мария «плеснула в кружку на донышко». «Чтоб ее дети под старость так кормили», – говорила в таких случаях мама. Бутылку плотно закрыла пробкой, свернутой из старой сельсоветской газеты. Мы тронулись в путь. Это был день, который и теперь у меня в глазах. Такие осенние дни не каждый год стоят в наших местах. Настоящее бабье лето, как окно в природу между летним зноем и затяжной промозглой осенью. Тепло и солнечно. Небо над нами безоблачное, высокое, голубое. Село щедро разрисовано яркими красками осени. Рябины красуются перед нами оранжевыми кистями ягод. Золотые березы не шелохнутся.

Мама радовалась, что Иван согласился сопровождать нас в такую даль, а то «вдруг да чё, не дай Бог, в дороге приключится. Все же с мужиком надежнее. Добрый ты человек, а доброму человеку даст Бог веку». Она надеялась, что доедут потихоньку да помаленьку, погода нам сопутствовала. Легкий ветерок срывал и уносил листья с сентябрьских берез, они щедро осыпались на землю золотым дождем. Мы попали в большой листопад. Это, говорят, к счастью. Мы ехали, но какая-то неведомая тоска уже поселилась в наши души. Словно в первый раз открывалась для нас красота замолчавшей природы, принесшей в наш глухой край осеннюю тихую грусть. А быть может, было ощущение моей болезни, которая черной краской прошлась по оранжевому великолепию. Доехали до околицы и выехали за село.

Мы ехали по изрытому колесами, копытами лошадей большаку. Дорога была в рытвинах и ухабах, избита так, что костыли Ивана, которые лежали рядом со мной на телеге, гремели и обещали вот-вот слететь с нее. Мама их придержала одной рукой, а другую положила мне на горячий лоб и часто предлагала попить:

– Попей, Таня, чаю. Ну-ко, чё это опять случилось с тобой? Как хорошо в садик ходила. Сколь стишков выучила, я нарадоваться не могла, как тебя хвалили: и внимательная, и памятливая, и старательная. Крапивы больше других ребятишек на суп рвала. Надо бы тебя сводить к бабушке Авдотье Ивановне, а я вот в такую даль везу, а зачем, спрашивается?

– Ты, Лиза, знай, что тебя с Таней не положат в больницу. Она у тебя не пеленишна, грудь не сосет.

Я лежала на телеге в одном ситцевом платье, ничем не прикрытая. Лежала тихо и неподвижно. Говорить не хотелось, хотя я была в сознании. Мама с Иваном о чем-то разговаривали. Было тихо и пустынно кругом, только кое-где саполята докапывали картошку. (Саполята – это жители соседней с Ленском деревушки Саполово.) Хлеб на полях был убран, поля отдыхали. Постепенно осенние листья засыплют все: дороги, тропинки, поля. Поля уснут на зиму. Красота этого высокого голубого неба восполняла скудность нашей земли. Я еще никогда не разлучалась с домом надолго, а сейчас не могла отчетливо представить, что со мной происходит. Болезнь сжимала меня, температура поднималась, слова не выходили из меня, я теряла свои силенки, знала только одно: мама любит меня. Помню, она всегда смотрела на меня с умилением, восхищением и улыбалась, как завидит меня издали.

Сейчас ее печальные большие зеленые глаза угасли, смотрели на меня устало и с тоской. Мне было жаль ее, ведь она всегда казалась маленькой и беззащитной. Когда я болела, а болела я в детстве очень часто, и всегда тяжело, мне было не по себе, я чувствовала какую-то вину перед ней за то, что опять заставляю ее страдать. Разве мало она мучается и живет «ни Богу свечка, ни черту кочерга».

– Таня, если меня не оставят с тобой, так ты не вой шибко, а слушай врачей, да все исполняй, как велят, вот оклемаешься быстро, а как мне сообщат, что ты встала на ноги, так опосле, может, опять с Иваном прибудем за тобой.

Но проводник возразил:

– Не, как поправится, так ногами придется бежать. Лошадь из колхозу едва ли здоровой дадут. Счас и то вон какую доходягу дали, понужнуть нельзя, то и гляди падет, и поминай как звали. Которы лошаденки покрепче, те на работе, а эту хоть на себе тащи. Да ты не горюй, Таня, до невест далеко, все заживет.

Помню, что пила я с трудом, так как не могла глотать.

Оба моих проводника были жалостливы и просили меня крепиться. Мама беспрестанно гладила меня да приговаривала, что будет просить у Бога здоровья и обязательно попробует уговорить врача: может, тот оставит ее на денек со мной.

Телега скрипела все сильнее, трясла нас по шашибарнику[3].

Все ждали, что в лесу дорога направится. Но в это самое время телега скрипнула так, что что-то внутри ее хрустнуло, потом раздался глухой звук в колесе, она враз и сильно наклонилась на один бок. Угол телеги, где сидел Иван, вмиг осел. Внезапно Иван упал с телеги на землю. Костыли его слетели, я покатилась. Мама схватила меня. Проводник выругался громко, посмотрел с земли под телегу.

– Все, приехали, поворачивай оглобли назад. Ось у переднего колеса изломалась. Никуда не уедешь теперь на трех колесах, да в такую даль. Как будем добираться обратно? Не было печали, так черти накачали.

Может, оно и к лучшему.

Мама положила меня на сухую траву у дороги, а сама стала помогать бедолаге. Одно колесо сняли совсем. Дырявая, старая телега сразу набекренилась.

– Так не хотела я ехать, как в воду глядела. И зачем согласилась? Только зря Таню натрясла. Ладно, хоть от Ленска недалеко отъехали. А чё, подладить-то никак нельзя? – Мама вытирала слезы.

– Чё мы с тобой, Лиза, подладим? У нас один не тянет, а другой – не везет. Ране-то и вовсе больниц не знали, а ведь как-то жили люди.

Мама перестала плакать. Знала, что слезами горю не поможешь. Мы все разместились на одном боку, вместе с костылями и большим колесом. Домой ползли еле-еле, дорога казалась длинной, хотя до дому было всего километра два с половиной. Я уснула, наверное, от тряски или от счастья, что буду неразлучна с мамой. Проснулась у дома. Больную внесли на руках в избу и положили на лавку.

– В больницу не пойду, все равно не помогут. Хотели бы помочь, так ране бы помогли, а то отказались, спихнули нас от себя подале. Пойду лучше к матушке Елизавете Александровне. Боле идти не к кому.

Матушка пришла тут же, внимательно обсмотрела меня.

– У Тани свинка. Все дети ею болеют. Только Таня болеет очень тяжело, так как она ослаблена.

Мама тем временем оправдывалась перед ней за то, что снова пришлось потревожить пожилого человека. Матушка годилась в матери моей маме. Это была сухонькая, благородного вида седая старушка с живыми глазами и мягкими движениями. Говорила она тихо, обдуманно, не употребляла в речи лишних слов. Имела приятный голос. Весь ее внешний вид вызывал уважение. Как приятно жить рядом с хорошими людьми! Их сад упирался в наш двор, но мне никогда не приходило в голову забраться в него, да и мама всегда наказывала: «Не вздумай покаститься[4], Таня. Потом ведь и за помощью не обратишься, стыдно будет. И запомни крепко: нечего на чужую кучу глаза пучить».

Мама пожаловалась матушке, что колхоз дал худую лошаденку, которая сам не знаешь «то ли дорогой падет, то ли довезет».

– Проводник был хороший, я на него не посудачу. Добрый, говорит рассудно, но не могутный мужик, да и неопытный по молодости. Другой бы чё надо, так с собой взял да починил бы ось, а чё с калеки взять? Как говорят, «счастье – на крыльях, а несчастье – на костылях». Такой сам себе не рад. На одной-то ноге далеко не ускачешь.

Мама, помнится, еще много всего наговорила, а после заключила, что, видно, Богу было угодно не ехать нам в Благовещенск.

– Хоть бы дал Бог оклематься Тане. За ней ведь еще надо смотреть в оба глаза, а я все на работе, не отлучишься. Замордовали совсем, не верят моему положению.

– Успокойся, Лиза. Потерпи. Чем можем, тем поможем.

Матушка приходила ежедневно. Лечила медом, настоем трав, столетником и молитвой. Тем временем в доме всех с утра наряжали на работы. Я оставалась одна.

– То ли смерти нашей хотят, то ли время такое, что после войны никак иначе нельзя, – рассуждала несчастная мать.

Постепенно и благодаря усилиям матушки я поправлялась. В таких случаях понятно, что нужно благодарить за помощь, но мама ничего взамен не могла предложить, когда сама жила «как червь в навозе», и, как всегда, оправдывалась:

– Ты уж извини, матушка, мне нечем заплатить. Мне за тебя не замолить, не запросить у Бога. Сама видишь: горе-то мое не обойдешь, не объедешь. Видно, уж так на роду написано: чему быть – того не миновать.

– Не убивайся, Лиза. Видишь, дочка на поправку пошла. Жизнь всех испытывает. Надо только правильно идти по земному пути. Бог в помощь вам! Когда нужно – обращайся, не стесняйся. Про плату не говори. Лучше помолись за нас с батюшкой.

Глава 4. Крысы, или Печальное событие, которого мы не ждали

Поздней осенью ветер всегда делает властные порывы, дышит холодом и угрожает зимой. Угас голубой взгляд природы, а вместо него царит сплошное стальное небо. Оно низко нависло и угрожающе задумалось над нашим глухим таежным краем: чем бы еще попугать? В такое время наше село принимало унылый и печальный вид. Огня не зажигали, керосина не хватало, спать ложились рано.

Мама уложила меня возле печки-буржуйки на полу. Укрыла, как всегда, моим ветошным пальтишком, оно же служило мне и подстилкой. Тепло печки, натопленной с вечера, «выфуркнуло разом». И вот я уже промерзла до самых косточек, отчего проснулась и не могу уснуть. Холодно и одиноко без мамы, хоть плачь. Ее отрядили на колхозную ферму караулить коров до самой весны. Строго-настрого наказала она мне с вечера не совать носа на ферму.

– Спи у печки, я рано утром прибуду, ты и не заметишь, как ночь пройдет.

Но мне всегда была нужна мама. Наскоро одевшись, легонько прокралась я к двери и выбежала из избы. Знала, что никто меня не хватится, не будет догонять.

На дворе было уныло, природу клонило ко сну. Снег уже пролетал ранее, ложился и снова таял. В наших краях снег имеет права не только на зиму, но и на осень. Я осторожно пробиралась, боясь утонуть в жидкой, как сливки, холодной и глубокой жиже. На улицу хотелось всегда, в любую погоду, но обуви на осеннюю непогодь не было. В такое время без крайних надобностей никто не ходит. Вот и сейчас безлюдно кругом.

Я подошла к ферме. Она стоит на краю села у самого оврага. Старая, низкая, длинная, почти черная от дождей. К ней сбоку в самую средину присунулась избушка для доярок и караульных. Мне надо сюда. Легонько отворила я дверь. Избушка дохнула на меня сыростью, навозом, молозивом. Я увидела перед собой бревенчатые темно-серые стены, низкий потолок и ощутила холод. Прямо на меня глядела печь с встроенным в нее большим металлическим котлом. На стенках котла была рыже-желтая накипь в палец толщиной, отчего трудно было догадаться о его металлическом происхождении. Рядом с печью, с правой стороны от нее, была лавка, а возле лавки стояла востребованная тогда везде печка-буржуйка. Слева от меня и входной двери, в самом углу, стояли алюминиевые фляги, ведра; на гвоздях, вбитых в стену, висели халаты, и над всем этим колхозным добром высоко тянулся длинный шест, на котором сушились куски марли. Через них доярки цедили молоко во фляги. Тут же, у входной двери, висели два металлических фонаря, а на деревянном, кое-как сколоченном столике стояла маленькая, без стекла, лампушка. Такая же лампушка была и у нас дома. Мама называла ее мизюгалкой за крохотный огонек пламени.

В избушке было две двери: одна выходила на улицу, а вторая вела прямо в средину коровьей фермы. В избушке можно было обнаружить вилы, лопаты, литые резиновые сапоги, голики – метлы из голых березовых прутьев. Вдоль стен избушки возвышались прочные, деревянные лавки. Деревянный пол в избушке уже весь прогнил, и половицы ходили ходуном. Мне показалось, что лежали они прямо на земле. Если неудачно встать на половицу, то через большие, разные по форме щели брызнет вверх прямо на тебя навозная жижа, из узких дыр поменьше сочилась зеленая вонючая вода. Два маленьких низких оконца едва-едва освещали убогое пространство избенки.

Зрелище вокруг было неприглядным и даже страшным. Оно отпугивало темнотой, сыростью, запахом, звуками. Казалось, что избушка прогнила насквозь со всех сторон. Тоска и одиночество вперемежку с жуткими ожиданиями охватили меня. В полуоткрытую дверь, ведущую на ферму, я слышала, как жалобно мычали коровы, словно просили людей о помощи. Маленький язычок пламени, как единственное одинокое светлое пятнышко, да ученическая тетрадь, обляпанная жирными пятнами, на столике напоминали мне, что здесь есть еще и человеческая жизнь. Вот открылась дверь, и с фермы в избушку с фонарем в руке вошла мама, а за ней медленно, пыхтя, шагала ее напарница – Прасковья. Она была тощая, с серым лицом, одетая тоже в серые ремки[5].

– Это ты, Танюшка? – спросила она тихо и удивленно. – Как это ты в такую темень одна пришла? Чё, дома-то без матери не спится?

– Я. Мне без мамы дома на полу холодно и есть хочется.

– Ага, где холодно, тут и голодно. Ложись на лавку у печи. Сейчас мы с Лизой все затопим, тепло пойдет.

Прасковья говорила сдавленно и сипло.

– Я ведь как упрашивала Таню не ходить ко мне. С вечера еще наказывала, – оправдывалась мама.

– Мне тоскливо, я закоченела вся.

Четко и твердо выговаривала я слова, глядя прямо в мамины глаза. Этим приемом я всегда пользовалась в детстве для доказательства своей правоты.

– Ладно, не гони ты, Лиза, ее от себя. Маленькая она еще, ей мать нужна. Сама знаешь, что нынче мы и летом не успели согреться.

Лето обманывало нас очень часто. Его так долго ждешь, а оно стоит иногда не более трех недель.

Здесь у печки мне было гораздо теплее, чем дома в низу, хотя нас там было «битком набито», как семечек в подсолнухе. Буржуйка в избушке нагревалась. Свет в фонарях погасили: надо экономить керосин. Его давали и здесь строго по норме. От маленькой коптилки на столике света было столько, чтоб не натыкаться друг на друга. Затопили печь с большим котлом, наполненным водой. От огня пробивались язычки света и плясали на стене. Пошло тепло, я села на лавку у печки.

Ночь вступила в свои права. Напротив меня, на лавку у стены, медленно опустилась Прасковья. Внутри у нее подсвистывало и подхрипывало, она дышала не глубоко, а чуть-чуть захватывала воздух. Сдавленно и тихо она предложила нам «маленько уснуть», мне же посоветовала залегать на всю ночь, потому как я «вольный казак», это они с мамой на карауле. У теплой печки сразу на меня навалилась дремота и увела в царство сна. Тишина холодной ночи обуяла ферму и избушку со всех сторон. Всю ночь спала я на голой лавке, подложив под голову свое пальтишко, а ранним утром проснулась от прикосновения мамы:

– Вставай, дорогушка, пойдем домой, кончили смену.

За ночь комья грязи смерзлись, и к утру дорога была в колдобинах. Мама вела меня за руку и говорила, куда мне ставить ноги. Мы медленно продвигались к дому, еще не проснувшись окончательно, и мечтали, что дома вместе с мамой доспим на гопчике[6]. Бисер инея лег на деревянные крыши, рассыпался на промерзлую за ночь землю. Деревня просыпалась: то тут, то там валил из труб дым. Деревья в селе стояли нагие и казались мне нищими, промерзлыми, как и мы сами. Потом будет морозить не только ночью, но и днем, небо начнет сыпать непрерывно, щедро белый пушистый снег, станет все кругом белым-бело. Вот так и пожалует к нам надолго зима.

Я шла и очень хотела есть. Ощущение голода и зимы было постоянным и мучительным. В такую рань в деревне стояла тишина, только слушать ее мешают мамины кирзовые сапоги. Они ударяли на дороге о мерзлую землю, а ветер усиливал эти звуки. Нас уже пробрало насквозь. Мама посмотрела на меня и на себя.

– Боже праведный, да в такую погоду только дома на печи лежать. Не гоняйся ты за мной, прошу тебя.

Но вопреки запрету, в очередной раз я шагала на ферму. Был зимний вечер. В избушке у караульных будет мне тепло, не то что дома на полу. После меня отворилась дверь, и, тяжело дыша, вошла Прасковья, а с ней забежал ее младший сын Илюшка, лет десяти. Я знала, что, как и мама, она была вдова погибшего, а с ней одной было четверо детей. Мама часто спрашивала ее при мне, как она управляется с такой оравой. Прасковья жаловалась нам, что замучила ее совсем одышка, а тут еще ветер такой, что хоть умирай на дороге. Вот привела с собой Илюшку, чтоб меня караулил.

– А еще хочу, чтоб он в котле помылся, как вода в нем нагреется, – виновато пояснила она. – Зачичерел он совсем, да и все мы обовшивели, Лиза, до самой крайности.

Напарница тяжело сипела, глотая воздух, ей как будто все время его не хватало. Потом перевела дух и села к теплу.

– Этого добра и у нас хоть отбавляй, – пооткровенничала с ней мама и сплюнула в руку.

Вскоре Илюшка залез в котел, начал нырять и тереть себя. Он фыркал от удовольствия, разбрызгивал всюду воду. Наголо стриженная его голова блестела. После такой «бани» Прасковья носила с улицы снег в ведрах и засыпала его в котел, чтоб пополнить в нем воду. Вскоре женщины пошли на ферму проведать коров. В открытую дверь было слышно истошное, душераздирающее мычание коров. Казалось, что они раздирали на части наши сердца.

– Ой, Лизуха, корова, знать-ко, телится. Поторапливайся, нам бы отел не потерять, а то скажут, что мы проспали, и тогда без суда запечатают нас в каталажку.

Мама поспешила надеть литые тяжелые резиновые сапоги и схватить фонарь. Корова мычала так, что внушала нам страх за ее жизнь. А как не орать? У нее для отела не было сил. Всех коров колхоз заморил, кормов на зиму не хватало, они истощали и обессилели от недоедания. Женщины ушли и долго не возвращались, но вот дверь отворилась, и испуганная мама скомандовала мне:

– Бегом за мной! Будешь нам фонарем светить.

На ферме было грязно, сыро, скользко, темно. Лежали неубранные кучи навоза. Свет едва проникал в узкие, длинные оконца почти у самого потолка. «Это чтоб коровы рогами не попали», – подумала я. Эта полутемень со страшным мычанием приводили меня в ужас.

– Свети, Таня, на меня.

Огонь мигал в фонаре. От увиденного я чуть не обезумела. Теперь я уверена, что не обо всем можно писать. Корову гладили и уговаривали женщины, как ребенка. Я закрыла глаза, сжалась в комочек и отвернулась. Хотелось убежать и не возвращаться. Мое сердце стучало, как барабан. В нос ударял нестерпимый запах. В этом удушливом коровнике у маленькой девочки смешалось все: голод, холод, вонь, грязь и проклятая война, о которой столько говорят и из-за которой мы все еще страдаем и будем еще долго ее ненавидеть. Меня мутило, и было так страшно, что не передать.

– Иди, Таня, в избушку и ложись спать у печки, – сказала мама, утирая слезы и подвывая.

Илюшка уже посапывал, огонь в печке догорал, воцарилась ночь. Помню от волнения, перепуга мне не спалось, я ждала маму, пытаясь побороть страх, отчего крепко зажмуривала глаза. Я уже засыпала, но вдруг меня разбудили странные звуки и шорохи, они раздавались по всей избенке. Я содрогнулась. На стенах избушки метались то тут, то там страшные тени от животных с хвостами. Это был не сон, это была явь. Да, это были жирные, хвостатые крысы. Они бегали по лавкам, по столу, по полу. Илюшка вмиг проснулся, вскочил, бросил в одну из них подвернувшееся полено и крикнул в мою сторону:

– Сиди возле печки на лавке, не слезовай, они на человека бросаются, а огня и света боятся.

Тут он подбросил бересты в печку. Береста затрещала и усилила пламя. Злые, свирепые грызуны бросились врассыпную и стали скрываться по норам. Нор в избушке было великое множество, видно, все углы продырявили грызуны всех мастей. От неожиданности и страха, что они бросаются на людей, я заорала что было мочи. В это время Илюшка рявкнул на меня:

– Не ори зря, на тебя не кинутся, ты у горящей печки сидишь.

Вот это и есть те страсти, о которых меня предупреждала мама и всеми силами уговаривала, не брала с собой, догадалась я.

Тем временем женщины управились на ферме и вернулись к нам. Последняя крыса пробежала перед ними. Откуда она взялась, нечистая сила? Прасковья махнула в ее сторону горящих фонарем.

– Ты помнишь, Лизуха, как одна этакая гадина пробежала по мне, когда я лежала на лавке? Хорошо, что лежала ничком, уж не знаю, чё и было бы со мной, лежи я на спине, – просипела Прасковья.

– Нашли кого наряжать. Мы сами-то еле на ногах стоим от замору, да у каждой такие же хвосты, которых некуда деть. (Это они намекали на нас с Илюшкой.) Да еще корят, что много дров палим. А ведь только огонь – одно от них спасение.

Мама виновато подошла ко мне:

– Христом Богом прошу: не гоняйся больше за мной.

Она тихо опустилась на лавку рядом со мной, прижала к себе и сказала:

– Не бойся, Таня! Под солнцем всякая тварь жить хочет. Ты уже большая, и надо это понимать.

Печаль и отчаяние увидела я в ее больших зеленых глазах. Я догадывалась, что эти омерзительные существа пугают ее не меньше, чем меня.

– Зато здесь тепло, не то что дома. Спи, моя мельмезелька. Мы будем дрова подкидывать в печку беспрестанно.

Что означало это непонятное для меня слово «мельмезелька», она и сама не знала. И откуда она его взяла? В это время ее напарница садилась на лавку напротив и непрерывно сипела про себя о том, что не может она понять, зачем послал ей Бог такую жизнь, у нее уже на плечах не голова, а чугунка. Илюшка улегся спать на голую лавку к ней в ноги, но успел похвалиться:

– Спите все, крысы крепко напужались огня.

– Напужаешь их, зверей, они нас вперед загрызут, бегают тут стаями. Лиза, я пока подержу огонь в печке, а как закачаюсь, то тебя толкну на дежурство.

– Ладно.

Мама легла на лавку ко мне в ноги, но все еще не могла успокоиться.

– Вот напасти на нашу душу! За грехи их Господь посылает. Молитвы забыли, помолиться некогда, церковь разорили, и стоит теперь деревня, как сирота. Святого места нет! Деревня без церкви, как человек без души.

Еще много чего говорили караульные, но я уже не воспринимала и, засыпая, слышала только отдельные слова.

В пять часов утра громкие голоса доярок, стуки ведер, бульканье воды в котле, возня разбудили нас. Доярки надевали свои грубые серые дырявые халаты, снимали теплые шали, потуже завязывали головные платки, надевали тяжелые литые резиновые сапоги, обменивались приветствиями, новостями, проклинали судьбу, а после ловко подхватывали ведра с теплой водой и уходили на дойку коров, на ферму. Я видела их руки: большие, широкие, с корявыми толстыми пальцами, с плотными твердыми ладонями почти красного цвета. Таких рук не замечала я даже у мужчин. Еще до дойки мама с Прасковьей железными лопатами и метлами вычищали коровьи стойла. Никаких приспособлений, никакой техники, все делалось руками женщин. Ежедневный тяжелый физический труд везде, на всех колхозных работах.

Ранним утром четверо лохмотников вышли с фермы – это были мы. Прасковья медленно передвигала ноги, а при ходьбе все время наклонялась то вправо, то влево, как будто качалась. Илюшка рядом зевал. Я тоже еле-еле переставляла ноги, так хотелось спать. Мама утирала слезы. Это была работа, как кабала. Всю ночь двери на петле не стояли. Ночь утомила караульных от постоянной беготни, недосыпания, страха и волнений так, что все валились с ног. Мама спрашивала себя: «А чё получу за труд? Один трудодень только и запишут, а чё на него дадут, не дадут, вовсе неведомо».

В тылу был свой фронт, и он еще долго продолжался после войны, конца не было видно. Война убила наших отцов пулей, вдов наградила непосильным трудом, детей сиротством, а всех – голодом. Прасковья с сыном свернули на свою дорогу, мы брели по протоптанной тропе к дому. Небо еще не просветлело, а пугало своей плотной серостью, напоминало о страдальческой жизни и казалось совсем чужим. Снегу было много. Домишки в снегу как будто присели и прищурили свои глаза перед его белизной.

Мы были в безвыходном, унизительном положении. Мама часто восторгалась своей напарницей Прасковьей:

– Какая славная женщина! Тихая, работящая, спокойная, воды зря не взмутит.

– А почему она так нехорошо дышит? Неглубоко, шумно, а то и вовсе запыхтит?

– В деревне говорят, не знаю, правду или нет, что хворь в ней сидит неизлечимая.

И действительно, Прасковья жила недолго. Через несколько лет она умерла. Всякий раз при воспоминании о ней мама оплакивала и жалела ее.

В один из вечеров, когда мама была уже на ферме, а я хотела опять бежать за ней, меня зазнобило, враз поднялась температура, и сильно заболела голова. В то время в деревне прочно бытовало мнение, что болезни случаются или от простуды, или от недоедания. Помню, что я металась вся в поту, доселе никогда не потевшая. Жаловаться было некому, да и бесполезно: утром всех из низа как ветром сдует на работу и допоздна никто в низу не появится. А так хотелось, чтобы именно сейчас тебя приласкали, пожалели, подбодрили, но этому в детстве никогда не суждено было сбыться. Вины мамы в этом не было.

Свалила меня непонятная болезнь надолго, да так, что течение ее не могу вспомнить и по сей день. Врезалось в память только ощущение выздоравливания. Лежа на гопчике, я рано проснулась от того, что подмышечные бубоны мои прорвало, обильно хлынул из них гной. Мои руки были запрокинуты за стриженную наголо голову, от того бубоны, освободившись от скверной вязкой жидкости, замочили голову и шею. Мне стало легко, я открыла глаза и обвела взглядом наш низ. Никого нет, тишина, все на работах. Все мое маленькое бессильное существо захотело есть и встать самостоятельно, без поддержки. Но хватит ли моих силенок? Потихоньку спустилась с гопчика и уже непривычно для себя пошла босиком по избе. Все до боли было знакомо, никаких изменений, все на своих местах. Почему-то пришла в голову мысль снять со стены висевшее на гвоздике маленькое зеркало. Осторожно влезла на лавку, сняла его и поставила перед собой на стол. На меня смотрело маленькое, худое, чужое личико величиной с мою ладошечку. Неужели это я? Болезнь изуродовала меня и сделала неузнаваемой для самой себя. Но самым страшным оказались подмышечные впадины. Я подняла левую руку, из впадины выпал как будто пустой мешочек моего тельца величиной с куриное яйцо. Я погладила его, ведь это было мое тело. В это время в избу вошла мама с караула. Она оцепенела, потом подошла ко мне, осторожно усадила на лавку рядом с собой и заплакала. Плакала она громко, но без слов, я молчала, прижавшись к ней. И было ясно, что, несмотря на разницу в возрасте, в опыте жизни, мы понимали друг друга.

Помню, как пришла наша фельдшерица и сообщила, что я поборола туляремию и больше никогда не заболею. Сейчас я знаю, что она от грызунов, но тогда фельдшер не сказала нам всей правды, что, впрочем, было свойственно для того времени. Потом мама радостно сообщила, что на дворе много света и вот-вот наступит весна.

– Ты долго хворала, а сейчас пора выходить на солнце, оно для нас главный лекарь.

Мама собрала меня и повела за ворота. Теплый ветер повеял в лицо. Отвыкшая от яркого света, я зажмурилась. Уходить с улицы не хотелось. Скоро зазвенит капель, повиснут с крыши огромные сосульки, а потом будут падать со стеклянным звоном. Мне казалось, что я только что родилась заново и все надо начинать сначала. До сих пор моя маленькая жизнь была как будто не наяву, а в чужом жестоком сне. И эта уходящая из меня жизнь постепенно вновь возвращалась. Ослепленная радостью выздоровления, я жадно дышала, вбирая в себя свет, тепло, жизнь. Мама, стоя рядом, рассказывала:

– Ты так хворала, а я беспрестанно ходила на работу. Разу не дали с тобой ночевать, говорили, что ночью ты не одна в избе, а в колхозе людей не хватает. «Разве посадим тебя за дочерью ухаживать, этак и все садиться начнут, а кто планы в колхозе выполнять будет? Девчонка ночью все одно спать будет, что с тобой, что без тебя. Выживет так выживет – ты тут ни при чем».

Мама молча глотала слезы.

– Какая болезнь к тебе привязалась, я сроду такого чуда не видала. Разве ее не матери надо лечить?

И сама же отвечала на свой вопрос, что она бессильна, а мы никому не нужны.

– Умирайте, одним едоком меньше. Мы и так все болезни на ногах и на работе лечим. Спасибо фельдшеру, она приходила, порошки стрептоцида давала. Слава Богу, не перевелись еще добрые люди, хоть в поганой жизни кувыркаемся. Время летит быстро, Таня. Летом пойдешь со мной пастушить на природу, на простор, дышать вольным воздухом. Вместе мы все напасти одолеем.

В это время по улице медленно проехала лошадь, запряженная в сани, груженные колотыми дровами. Из-за реки вывозили до ледохода последние дрова. Копыта лошади цокали по гладкой укатанной дороге. Она была хорошо подкована. Как же точно сказал Мандельштам: «…о временах простых и грубых копыта конские твердят».

Глава 5. Зимние забавы, и не только…

Зима в нашем краю тянется долго. Однако мы любим ее за чистый воздух, белый цвет, ядреный мороз, который нередко же и проклинаем. Самое красивое зимой – это снег: белый, пушистый, легкий, как лебединый пух, только он не греет. Повалят большие хлопья иногда дня три подряд – свету белого не видно. Бывало, что утром и дверь не откроешь, приходится прогребать дороги, дорожки, протаптывать тропки. Дворников в деревне нет. Сам греби. Трудно сгребать с крыши, а надо. С крыш он опасно свисает, весной может упасть внезапно, как куль с мукой.

В ядреный мороз промерзает все. На стеклах окон – узоры. Они будят детское воображение: ты видишь в них все, на что хватает твоей фантазии… В замерзшее окно ничего не видно, надо ноготком поковырять намерзший снег, потом подышать – вот тогда сделаешь маленькое круглое окошечко в большом квадратном окне и смотри на улицу. Можно увидеть мужика в тулупе, в шубных рукавицах – больших и неуклюжих, бабу в длинном пальто, покрытую верхней огромной клетчатой шалью. Они сидят на дровнях. Знаю, за сеном поехали. На дровнях лежат веревки. У мужика за поясом обязательно топор, надо будет в лесу вырубить бастрик – это длинная, крепкая жердь, которую кладут на воз сена посредине, чтобы придавить его и затянуть воз за бастрик веревкой.

В сильные морозы из всех труб валит дым столбом. Его отчетливо видно на чистом голубом небе. В нашей избе в морозные дни по утрам иногда тетка Мария ставила большой желтый самовар. Без горячего чая тут нельзя. Мама приносила воду в ведрах на коромысле. На воде плавали льдинки, а на краях ведер блестели, как хрусталики, замерзшие капельки воды.

В мороз мама наговаривала мне: «Не ходи на улицу, не высовывай нос. Хороший хозяин сегодня свою собаку на улицу не выгонит». Если каким-то чудом случалось, что у нас были дровишки или щепы, то тогда протопленная печь давала тепло и жизнь. Как разыграется пламя в печи, любо посмотреть. Хорошо, когда дрова есть, а если их нет, то зимняя красота уже не трогает и мы все в плену и власти у мороза. Тогда мы пропадали, и это случалось нередко. Зато в оттепель никого из ребятни не удержать дома. Все бежали на реку кататься с гор на самодельных неуклюжих санках. И я ковыляла следом за всеми, присмотреть за мной было некому, росла я вольной, что хотела, то и делала.

Надеть было нечего, но добрые люди выручали. Кто-то дал маме для меня старые отопки, но все же это были как-никак валенки. Они все залатаны, а на том месте, где большой палец, были дыры. Видно, долго росли пальцы, упирались, да и вышли наружу. Я радовалась: будет в чем бегать, а что рукавичек нет, так это поправимо: у моего пальтишки рукава длинные – вот и спрячу руки. С гор каталась я неистово. Начинала с самого пологого места берега, постепенно прибавляя высоту. От сознания того, что в избе холод, есть нечего, мамы нет, я все зимы напролет каталась с гор целыми днями. Вечером еле-еле шла домой, волоча тяжелые санки, на которых ничего не подстелено. Руки и пальцы были скрючены от мороза, а из дыр валенок вылезли чулки, застыли в комок и стучали о пол. Раздеться я уже не могла, а если кое-как раздевалась, то садилась на лавку в передний угол, клала голову на стол, засыпала и не помнила, как мама переносила меня к себе. Раз похвасталась маме, что добралась уже до самой высокой горы, потом летела с нее в три перевертыша. Она запричитала: «Слава Богу, что хоть шею не сломила… Хоть бы дал Господь одну тебя поднять». А тут еще и другое увлечение появилось: стала с деревьев в сугробы прыгать вместе с другими ребятишками. Те были покрепче, выбирались сами, а меня нередко откапывали, я выбиралась с большим трудом, полная снегу. Маме не говорила, чтоб она надо мной не причитала. Она часто повторяла: «Как ни крути – все худо: ежели потеплело – ты на улице без догляда, в мороз – мерзнешь дома, как кочень».

В то время лошадь в колхозе, чтобы ехать по дрова, не давали, потому ходили за реку, собирали хворост, вязали его, и эти вязанки приносили мама с теткой Марией на спине. Вся надежда была на себя, пилу и топор. Лютые морозы, как назло, ударяли враз, нас не спрашивали. Мама горевала: «Опять застала зима Ивана в кожане, а у нас – дров ни полешка и лучины не нащепали. Одна работа на уме. Как будем зимовать – один Бог знает».

В одну из таких зим я промерзла так, что заболела фурункулезом: один чирей вылечим, новые 2-3 уже тут как тут. Всю зиму мазали меня вонючей черной мазью – не помогало. Ни лежать, ни спать, ни наклониться не могла. Нередко поднималась температура, я исхудала, обессилела. Вялая и безжизненная, не могла даже надеть платье – оно создавало боль и бередило фурункулы. Болезнь коварна, как змея, мама очень жалела меня, но лечить не могла. Я справлялась с хворью сама.

Всех с раннего утра спровадили на колхозные работы. Как всегда, помогла матушка Елизавета. Она привязывала жирные листья алоэ, выдавливала его сок в чашку с чаем и поила меня… После многочисленных фурункулов оставались ямы и ямки на моем исхудалом тельце. Они затягивались медленно, оставляя следы в виде круглых пятен. Я их считала: раз, два, три, четыре… Всю зиму болела я, а эти метки долго еще напоминали мне о зимних забавах.

Мама с теткой Марией совсем выбивались из сил и выли:

– Вот только скажи кому, что живем в лесу и мерзнем как тараканы – ведь не поверят. Живем – хуже некуда. Замерзаем на корню. Все уже истопили, чё можно, хоть лавки последние пили. В избе куржак. Вот сдохнем, и поминай, как звали.

Если в доме был мужчина, то в лесосплав он поленницы под горой наставит, а потом всю зиму дрова продает, вот и живет, как огурчик, посмеивается в тепле, а у нас ни мужика, ни силы, ни денег.

– Видно, на роду мне так написано – страдать за свои ли, за чужие грехи, – причитала мама, вытирая углом платка свои слезы.

Я подходила к маме:

– Не плачь, война ведь кончилась.

– Это хорошо, да только братья мои уже не придут никогда, а тебя «безотцовщиной» называют. Не на кого нам с тобой надеяться, только на себя. А ведь без дров и огонь в печи гаснет, так и мы без отца.

И пошла она к председателю колхоза просить Христа ради лошадь. Председателем был уже не мой дед, а сильный, здоровый мужчина средних лет. Она жаловалась ему, что всю зиму девчонка хворает, оклематься не может, так и до смерти недалеко. «А чё я без Тани делать-то буду?»

Я представляю, как рыдала мама в конторе. Ей дали старую, слабую лошаденку, которая, то и гляди, сама упадет дорогой. Надо собираться по дрова за реку. Под фуфайку надевала мама все, что у нее было, а была ветошь «на веретешке растряси». Подпоясывалась потуже ремнем и вдвоем с теткой Марией садились на дровни. Клали пилу, топор, веревки. Мы с Яшкой встречали их вечером. Если воз дорогой распадался, то возвращались они поздно – когда в избах горели огни. Привозили тещу – это сырые, тонкие березки. Рубили ее сами, под корень. Хорошо, если попадет сушина – это на растопку, еще лучше – сухая береза, это были лучшие дрова. Горит береза с треском, быстро.

Мы с Яшкой снимали бересту сверху и клали в угол, на печь, а еще с сухих поленьев дров драли лучину ножом, вязали в пучки и клали в тепло, как драгоценность, лучина шла на растопку печи. Плохо, если печь нечем растопить. Тогда бросали и подливали все, что горит. В ход пошли и облигации, которые силой впаривали малограмотным колхозникам за работу вместо хлеба, обещая горы золотые: они не только погасятся, но и выиграть можно, тогда просто так разбогатеешь. На второй стороне этих бумажек были написаны волшебные цифры с нулями, которые никто не понимал. Моя мама и тетка Мария это в голову не брали и судачили между собой: «Омманывают оне нас, поверь Богу – омманывают. Кто-то даст нам ети мильены – отсель видать». Другие верили, прятали далеко, теряли, выли. Жизнь показала, что несчастны легковерные.

В течение всего моего детства облигации продолжали впихивать за труды, не считаясь с людьми. Давили на совесть честных тружеников, нередко угрожая. Облигаций этих не сохранилось ни у мамы, ни у тетки Марии. Они все ушли на подтопку печи. Чаще всего с дровами мы опаздывали. Все лучшее поблизости уже до нас вырубали. Женщины привозили тогда сырой осины. Она не горела, а только шипела, из нее лилась вода вместе с женскими слезами, заливая огонь. Печь растопить не могли, выли, ругались и в конце концов, измазанные в саже, голодные, бежали на работу. Вечером на козлы клали осину, садили меня верхом, чтоб она не прыгала под пилой. Мама с Яшкой пилили. Пила была не наточена по всем правилам, как говорили, «не разведена». Пилить было невозможно, дергали ее туда-сюда, она застревала, они маялись. Я своим малым весом удержать осину на козлах не могла и падала.

После долгих мучений часть напиленных поленьев заносили в избу, на печь, чтоб они подсыхали… Все когда-то кончается. Славу Богу, мы не замерзли, не погибли в снегах.

За зимой пожаловала долгожданная весна, солнце поднималось все выше, заглядывая и в наш низ. Мы оттаяли душой, вылезли на свет Божий. Помню, как еще до поступления в школу меня поманивало посетить сельсовет. Мое желание исполнилось, когда зазвала меня в сельсовет, который располагался у нас на втором этаже, Шура, молодая девушка лет четырнадцати. Работала она там исполнителем, точнее, девочкой на побегушках. Куда пошлют – туда бежит. Видать, ей иногда тоже было скучно, как и мне.

– Знаешь ли ты, Таня, буквы?

– Нет.

– Ты уже большая, тебе пора их знать. Давай играть в школу? – предложила она.

Так появилась у меня первая учительница, которая выучила со мной все буквы и научила читать легкие слова не по слогам, а по буквам. В сельсовете было тепло, светло и тихо. Наши уроки были в углу, за деревянным барьером. Мы шептались. Шура хвалила меня и гладила по голове. Даже отметки ставила на белом поле газеты. Мне нравилось разбирать буквы: м-а-м-а. «Мама», – говорила я радостно и громко. Но эта игра не нравилась Шуриному начальству. Урок наш прерывали, ее «угоняли» за человеком. Точнее, просили его предоставить, а мне предлагали спуститься к себе, в низ. Но с большим упрямством и упорством я вновь и вновь забиралась в Шурину школу на второй этаж. Шура еще учила меня складывать и вычитать по пальцам.

– Это – арифметика, – говорила она трудно произносимое слово, которое захватывало и завораживало мое воображение.

Принесла как-то она книжку с картинками и читала мне первые детские сказки. Я рассматривала картинки и начала мечтать о школе. От занятий с Шурой приходила я в восторг, у меня дух захватывало. Дома я сама писала слова и читала их маме: п-а-п-а. Папа. Мама плакала, не знаю, с горя или с радости. Уроки с Шурой закончились, когда ее перевели на другое место работы. Я горевала долго. На прощание дала она мне чистый лист бумаги и простой обгрызенный карандаш, я не ожидала такого сокровища.

После окончания института я, молодая учительница, учила ее сына. Она называла меня по имени-отчеству, чем приводила в большое смущение.

Глава 6. Первоклассница

– Как будем нынче зимовать? Дров ни полешка. Куда мне тебя, Таня, упрятать от морозов и простуды? Ну-ка, подумать только, уж зимы стали бояться.

Мама придумала «упрятать» меня в школу. Доказательства моего возраста и готовности к учебе в школе у мамы не было. К тому времени я благополучно исстригла на мелкие аккуратные квадратики все документы, которые хранились у мамы на божнице за иконой. Делала это от нестерпимой тоски и оттого, что нечем было играть. Битые фарфоровые черепки, найденные на помойках, «калачики» из грязи шли в игры только летом, а зимой была прямо беда.

Мама этот факт долго скрывала, но пришла необходимость во всем признаться, ей дали штраф. Денег у нас не было, поэтому за «халатное отношение к документам» у нее вычитали трудодни целый год и к «чистому расчету», как она выражалась, она осталась в долгах перед колхозом. Сколько было пережито горьких минут и пролито слез! Зато с какой гордостью показала я маме, после прихода ее с работы, эту «кучку нарезанных документов». Мама меня не тронула: ведь я так старалась!

– А куда бы я их и спрятала от тебя, кроме божницы? И зачем мне паспорт: я без него обходилась почти сорок лет.

На этих слезах я и приплыла прямо из нашего низа в первый класс школы. Мне было еще 6 лет, я была настоящей Дюймовочкой. Входя в общий коридор школы, многие, кто там стояли, подбегали ко мне и, как добрые хозяйки манят к себе цыплят, манили меня: «Цып-цып-цып» – и протягивали щепоткой сложенные руки. Я улыбалась, шла вперед, никогда не сердилась, а только смеялась по-детски добродушно.

До десятого класса стояла последней в ряду на уроках физкультуры из-за своего маленького роста. Это меня не смущало. В классе сидела все школьные годы на первой парте, чаще всего у окна. Парты были как деревянные комбайны. Столешница и скамья на двух учеников совмещались воедино. Верх был черного цвета с выемками для ручек по краям и чернильницы посредине. Нижние части крышек открывались с помощью шарниров, чтоб удобно было входить внутрь парты. Все остальное в парте красилось в коричневый цвет.

Парты были разных размеров: от маленьких в начале до больших в конце класса. Несмотря на маленькую парту, усевшись за нее, я как будто провалилась. Меня не было видно. Два года я клала на сиденье всю свою верхнюю одежду и сидела на коленях, подняв попу. Приспособилась. Парта с ее конструкцией меня пленила: она была очень тяжелая, крепкая, не двигалась при письме. Черная классная доска не была прибита к стене, как сейчас, а стояла на широких ногах посреди класса, за столом учителя. В классах было светло. Стены побелены известью. Одно лето и моя мама подряжалась за деньги белить школьные классы.

Не помню, как пошла я в первый класс, но помню, как мама «в руки» шила мне холщовую сумку, а еще помню перед тем, как идти в школу, попросила она меня встать на лавку, а сама встала передо мной. Мы оказались с ней лицом к лицу.

– Какая ты уже большая выросла, ростом стала с меня, уже в школу пошла. – Это был сентябрь 1950 года. – Старайся, учись. В добрый час, во святое время.

Я впервые рассматривала свою маму; она не была яркой, выразительной, но внимательный глаз мог отметить, что черты лица ее были утонченные: высокий лоб, большие зеленые глаза смотрят просто и открыто. Маленький прямой нос, аккуратные губы всегда были сложены в затаенную улыбку, красивый овал лица и матовая, чуть бледная кожа. Длинная тонкая шея до конца ее жизни так и не была изрезана поперечными морщинами. Русые тонкие волосы всегда завиты в тугой узелок под гребенку и спрятаны в платок. Ситцевый платок на голове она носила даже дома. Странно, думала я, отчего волосы на голове русые, а брови густые, темные, длинные, с изгибом. Она была очень миловидна и обаятельна. Выражение лица доверчивое и простодушное. Ее портили глубокие продольные морщины на лбу. Иногда мне казалось, что лицо ее красиво, но эта красота не светилась изнутри, а была растоптана и убита нуждой. По ее внешнему виду невозможно было точно определить возраст. В жизни она была склонна не к веселью, а, наоборот, к слезам, уединению и печали.

Ее лицо портили плохие зубы. Они так часто болели, что даже не помогали испытанные средства: держать во рту соленую воду, курить махорку, лежать на горячей печи или, наоборот, прикладывать к щеке снег. Все в деревне ревом ревели, если болели зубы. Знали: пока зуб не выболит – не успокоится. Зубного врача не было, зубы не лечили, их только рвали. Как-то раз к ее шатающемуся зубу квартирант Сашка привязал крепкую нить, другой конец которой был привязан к дверной ручке. Он дернул с маху из сеней – зуба как не бывало.

– Вот, слава Богу, и дело с концом. Давно бы так, чё мучилась? Раз – и готово дело! Спасибо тебе, Сашка. А то ведь разбарабанило бы щеку, как робить будешь? Дома ведь не оставят. Зуб – это не отговорка. Никто мое гнилье в голову не возьмет.

Я часто говорила ей:

– Мама, ты красивая, только зубы у тебя плохие.

– Что поделаешь? Какие Бог дал.

– А еще ты, мама, очень худая.

– Когда-то была я кровь с молоком. А теперь, – махнула она рукой, – как вспомнишь, то и завоешь лихоматом.

Она всегда давала мне напутствия, которые перед каждым годом учебы были по-матерински трогательны.

– Ты, Таня, сама себе дорогу пробивай. Нам никто не поможет. Расти большой, да умной. Ты мне и люба, и мила, и досадница…

В школу ходила я с большим удовольствием. На уроках не сводила с учительницы глаз, не замечала никого вокруг. Старалась выполнить все учительские указания. Помню, как маме недосуг было делать мне палочки для счета, так на контрольной работе по арифметике я разулась до голых ног зимой, чтобы посчитать пример, – не хватало пальцев рук, решила занять их у ног.

– Что ты, Таня, делаешь под партой?

– Примеры решаю.

Надежды наши оправдались не все. В школе зимой тоже был холод. Дрова были сырые, горели плохо, к приходу школьников классы не нагревались. Дрова для школы заготовлять было некому. Мы мерзли. Анна Ивановна всю зиму вызывала нас по двое к печке, чтоб грели руки. Весь первый класс писали карандашами.

Самым интересным было слушать рассказы и сказки, которые читала молодая пышноволосая учительница. Сначала школа была для меня большой игрой, загадочным миром. Мне нравилось шумное движение, школьный звонок, письмо мелом на доске. Нас, первоклассников, было много, человек 20, не меньше. С 1946 по 1956 год наше село было районным центром. Каждая изба была битком набита людьми, в основном приезжими. Многие, ранее эвакуированные, репрессированные, пленные, остались в наших местах навсегда. К тому же до 1959 года в г. Туринске – это в 35 км от нас – была тюрьма для политзаключенных, еще с царских времен. Я подозреваю, ссыльные были и в нашем селе.

Ученики в классе напоминали маленьких чучелок. Одеты в основном с чужого плеча. Перешитые из старых вещей платья и юбки, на ногах – ботинки с отбитыми носами, глубокие калоши, которые подвязывались мочалкой, чтоб с ног не слетали; пиджаки, спадающие с плеч с залатанными локтями. Ничего яркого, нового, цветастого. На головах изношенные шали и бесформенные шапки убитых на войне отцов. На таких учеников смотреть без слез было нельзя. Все в обносках, в отопках. На мне были сшитые «в руки» мамой коричневое выцветшее ситцевое платье почти до пят, чтоб «надолго хватило», и мамина видавшая виды визитка для тепла, в которой я тонула.

На ту пору в нашем селе были две одноэтажные деревянные школы, они стояли напротив друг друга через дорогу. В одной училась малышня и старшеклассники, в другой – все остальные. В каждой школе помещались классные комнаты, учительская, открытый гардероб для учеников и каморка для уборщицы. По удивительному совпадению даже каморки были обустроены одинаково. На стене обязательно висели часы-ходики, на лицевой металлической части которых были нарисованы три коричневых медведя в лесу. Под ними на камине стоял звонок с длинной веревочкой. В каморках было тепло, потому как всегда грелась вода для мытья полов и тут же готовилась нехитрая еда. Запахи проникали в коридор, дразнили нас, голодных школьничков. Покоя уборщицам не было никогда: школа работала в две смены, да и мы нередко из любопытства совали свой нос, куда не следует. В коридоре в сторонке стоял трехведерный цинковый бачок с краном и металлической кружкой на металлической цепочке. Долгое время уборщицы в обеих школах были бессменными, мы любили их за преданность школе.

В дождливую осень и бурную весну мы подходили к школе в обуви, тяжелой от грязи, еле волоча ноги. В одной школе тетя Дуся, а в другой тетя Тоня, как часовые, стояли на страже чистоты и порядка, подавая одни команды:

– Мойте чище обувь!

– С грязью в школу не пущу!

Тут же у входа стояли два больших деревянных корыта и одно – металлическое. Рядом под ноги была брошена старая ветошь. Мама наказывала мне строго-настрого в корытах «не брызгаться».

После таяния снега, дождей в деревне стояла непролазная грязь. По деревянному тротуару, проложенному сбоку вдоль главной деревенской улицы, ходить было опасно: можно раскатиться и хлопнуться. Через улицу пройти и вовсе было невозможно. Если меня никто не возьмется перенести, то я приходила домой выше колена в холодной грязи. Дома надо было срочно приводить себя в порядок и срочно забираться на печь. Ноги горели.

Еще много десятков лет бездорожье, непролазная грязь были в наших краях настоящим стихийным бедствием. Сколько было угроблено человеческих жизней, скота, техники! Когда в распутицу или непогодь приходила я в школу с мокрыми ногами, то вскоре возникала потребность бежать в туалет. Он стоял далековато от школы. К нему вели тротуар и заросшая с обеих сторон тропинка. Надо бежать бегом, чтобы не опоздать на урок. Я боялась, что меня не пустят. Туалет – это целая напасть для такой мелюзги, как я, особенно зимой. Внутри его можно раскатиться и угодить в большую круглую дыру. Везде нужны соображение, сноровка и опыт, даже в уборной. Он тоже был для нас школой выживания…

Кончились школьные занятия, я шла домой и сразу же садилась за уроки. Никакой передышки. Так делала всегда, учеба была самым любимым занятием. Дома ничего хорошего не было, кроме тишины. Я была одна. Избу на замок не закрывали: воровать было нечего. Если на столе пусто, значит, есть нечего. Так было почти ежедневно. Я искала недоеденный кусочек хлебца или в чугунке в очистках завалявшуюся картошку. После клала тетрадь на лавку, вставала коленями на пол – так мне было удобнее – и старательно выполняла домашнее задание. Самым тяжелым занятием было – заточить карандаш. Карандаш точила сама, оперев его об лавку, карябала кухонным ножом, как могла, иногда отковыривала дерево руками, зубами. Пишу и вспоминаю, как быстро, легко, красиво затачивал нам карандаши на уроке черчения в седьмом классе наш учитель-фронтовик Стехин Николай Александрович. У него были золотые руки.

Руки людей о многом говорят. У моей мамы самым красивым было выражение лица и – руки. Она нередко повторяла: «Только тогда вяжу с радостью, когда чувствую руками нить». Я часто гладила ее руки.

Уроки делала я терпеливо, высунув кончик языка. Не помню случая за всю учебу в школе, чтоб не сделала уроков. Мама частенько повторяла:

– Учись, добивайся своего, дочь, а то будешь, как я. Правду ведь пословица говорит: «Неохота шить золотом, так бей молотом».

Зимой, впервые в жизни, я готовилась к елке, к встрече Нового года. На уроках мы делали нехитрые игрушки. Клея не было. Вместо него учительница приносила из дома сделанный из муки клейстер. Цветной бумаги не было. Я мечтала увидеть настоящую елку и Деда Мороза со Снегурочкой. Верила, что они придут из леса. Думала о празднике. Ведь до сих пор его у меня никогда не было. А тут даже песни новогодние для хоровода выучили.

Мама ушла на работу, я пошагала на новогодний праздник в школу. Детей в школе оказалось много. Вдруг стремительно и внезапно вошел Дед Мороз. Я испугалась и забилась в угол, меня знобило. Дед Мороз загадывал загадки, а я захотела убежать домой. Мне было плохо, голова кружилась и горела. Мне показалось, что я должна вот-вот упасть. Из школы я бежала что было духу. Разделась, легла на гопчик и провалилась. Вечером мама кинулась ко мне:

– Господи, ты вся покрылась красной сыпью.

Мама испугалась и куда-то убежала. Потом пришла фельдшер и объявила: «Это – корь». Мне подали порошок с водой. Вечером пришла незнакомая женщина и стала объяснять маме, что меня надо срочно накрыть ярко-красной тканью: «Ее корь боится». Мама побежала на второй этаж в сельсовет и вернулась оттуда со старым флагом, который дала ей втихаря исполнитель. Я долго лежала под красным флагом.

Маму ежедневно наряжали на работу, а мы одни с флагом боролись с болезнью. Наконец корь «испугалась» красного цвета, и я выздоровела. Сейчас я думаю, что человеческая жизнь тогда ничего не стоила. Как-то вечером пришла с работы мама, и я неожиданно для себя и ее попросила дать мне хотя бы одну, но очень большую ягоду клюквы.

– Слава Богу, идешь на поправку.

Она побежала и где-то расстаралась найти кружку клюквы. Все зимние каникулы пролежала я на гопчике, ослабленная и похудевшая. Вспоминала праздник, который долго ждала, да так и не повеселилась.

– Со смертью борется девчонка, – говорила тетка Мария, которая меня любила своей грубой невысказанной любовью. – Как жалко-жалко, да что поделаешь? На все – Бог.

Одиночество, чувство, что ты никому не нужен, – вот, что было самым трудным в детстве. Это добивало окончательно вместе с голодом, холодом, вшами.

– Бросила девчонку на произвол судьбы: делай чё хошь и питайся, как сумеешь. Я ровно как не человек, не мать, а машина – только роблю.

Как-то раз застала я маму в слезах после школы.

– Ну-ко, пришла к нам инспектор по образованию из Ирбита (она родом тоже из нашего села). Я взволновалась, оторопела даже, не ожидала ее увидеть в нашем низу. «Уж не обессудьте, угостить нечем». А она ко мне с подгорелым солодом: «Я вот по какому вопросу, Елизавета Харитоновна: отдай Таню в детдом, тяжело тебе, колхознице, без отца ее воспитывать, а то погубишь дочку. Я все сама оформлю, как полагается. Я бы и сама ее у тебя взяла, да ты не отдашь, но в детдоме я беру ее под личный контроль. Она будет одета, обута, накормлена».

От этих слов я сжалась в комочек. Неужели заберут меня силой от мамы? Я убегу, спрячусь, меня никто не найдет. Когда играем в прятки, меня никогда не могут найти и потом кричат: «Цыпушка, выходи! Ты уснула?»

– А чё ты, мама, ей ответила? – с испугом спросила я.

– «Живем мы хуже некуда. Да кто ноне выпрыгнул из своих штанов? Все почти так живут, а мы с Таней живем душа в душу: есть – вместе и нет – пополам». А она все убаивала, убеждала, уговаривала да нахваливала детдом: и тепло, и светло. И воспитатели с дипломом, не то что я – три класса. Ничё путного не скажу, задачу решить не помогу, в глаголах не разберусь.

Помню, что я плакала и просила маму не отдавать меня в детдом, обещала ей, что буду стараться учиться и сама в глаголах разберусь. Это была для меня трагедия.

– Не отдам, вот увидишь – не отдам. Ты еще от горшка два вершка, тебе мать нужна. Тебя никто так не будет любить, как я. А умирать придется – так вместе. Я бьюсь, как рыба об лед, но как пословица говорится: «Одна голова не бедна, бедна – не одна». Все, даст Бог, переживем, чё придется.

Я долго плакала.

– Да ты не вой, Таня, я ведь не сдалась. Может, инспекторша и добра нам хотела, только где это видано, чтоб мать свое дитя бросала? Хорошо она говорила, складно, с умом, да только бывают люди, которые мягко стелют, да жестко спать.

Мама обняла меня, прижала к своей груди и погладила. Руки ее были мягкими и теплыми. Мы нередко вспоминали потом с мамой это событие.

– Кто его знает, какой он, детдом? Это еще на воде вилами писано, что там шибко хорошо. Везде хорошо – где нас нет. Вот скоро учебу кончишь, а летом будешь со мной телят пасти. Летом нам будет полегче. Это я лонись[7] тебя с собой редко брала, потому что ты маленькая была – не выдюжишь, а ноне, ежели недалеко да в хорошую погоду, – со мной побежишь. Вдвоем нам веселее.

Закончился первый учебный год. Меня, как хорошую ученицу, перевели во второй класс и даже одарили ситцем на платье. Из девчонки, которая пришла в школу перезимовать, я стала настоящей ученицей. Я бежала домой, мне не терпелось показать ярко-красный ситец в маленький белый цветочек, внутри которого стояла голубая точка. Такого ситца я больше не встречала. Это был первый успех и первый восторг. Наступило лето.

Коренные уральцы любят повторять: «У нас шесть месяцев зима, остальное – лето».

– Дольше лето ждем, а промелькнет – и не заметишь: то ли было, то ли нет!

Летом я всегда бегала босиком. Другой обуви не было. Загорала как чертенок, подошвы ног грубели так, что камушки не чувствовала.

– Вот чертенком-то я тебя впервые и приметил, выделил из всех, – сознался мне как-то мой муж.

С утра мама уходила пастушить телят, вечером я всматривалась в даль тропинки, протоптанной вдоль всего огорода. Она медленно подходила к дому с длинной тонкой вицей[8] на плече, в неизменной своей серой юбке и блузке в черно-белую, а теперь от того, что выцвела, в серо-белую клетку. Я бежала навстречу вприскочку, радуясь и улыбаясь.

– Что ты мне принесла?

Иногда она давала мне полевого луку, пучок щавеля или букетик полевых цветов, но чаще тихо просила:

– Не надоедай, Таня. Дай отдохну. Сегодня весь белый свет опутешествовала, была, где Макар телят не пас, а я пасла. Все трудодни зарабатываю. Правда пословица говорит: «Не потопаешь – не полопаешь».

Она ставила вицу в угол, сразу же, не раздеваясь, ложилась на лавку и засыпала. Иногда перед тем, как нам лечь спать на гопчик, мы с мамой ели «чё придется». Она уходила утром с вицей на плече, когда я еще спала. Если солнечно, то уходила босиком. Мы с ней долго были настоящими босяками. В карман своей старой блузки клала кусочек лепешки, недоеденную картошку с солью. Если шел дождь, то надевала свои избитые тяжелые ботинки со шнурками. Такие я увидела впоследствии на полотне художника Ван Гога. Я испытала шок, это была настоящая философия жизни.

Жизнь заставляла меня с утра искать пропитание. Сначала я бежала к реке рвать тонкие свежие веточки тальника. Если с ветки сорвать все листья, а после оголить стебель, то его можно жевать или лизать. Ивовый сок сладкий. Однако основное спасение от голода – это репейные пучки: надо стебель освободить от листьев, снять с него верхнюю грубую кожицу – и пучка готова к употреблению. Главное – срывать вовремя: пока репей не зацвел. Тогда на самой верхушке были видны ярко-сиреневые колючие шишки; их мальчишки охотно закатывали в наши головы. Этих самых репейных пучек съела я за свое детство не один килограмм, спасаясь от голода. Пора, пожалуй, написать мне оду репейной пучке и прославить ее, мою спасительницу.

Вечером нередко хвасталась маме, что уже на завтрашний день заприметила свежий непереросший репейник.

– Голод – не тетка, тут, как говорится, есть захочешь, так умоешься.

Будучи взрослой, решила я украдкой от моей семьи съесть такую пучку, но не смогла, не от печальных моих воспоминаний о далеком голодном детстве, а от неприятных вкусовых ощущений. Не смогла, а только крепче сжала зубы, чтоб не хлынули слезы.

Иногда днем проведывала меня, приходя с работы, тетка Мария. Она молча вынимала из шкапчика на середе оставленную для меня кружечку молока, в которую уже нападали обильно мухи, вытаскивала их из чашки крючковатым грязным указательным пальцем и подавала мне:

– Пей, не моргуй (то есть не брезгуй). Пей на здоровье. Не умирать же с голоду.

Я зажмуривалась и – выпивала. С голоду и черта лысого съешь.

Каждый день я забегала в наш продуктовый магазин с надеждой. Надежды иногда сбывались.

– Возьми, Танюшка, пряник. Ты ведь одна весь день голодом сидишь. Мать пастушит с зари до зари. Верим Лизуньке. У ней уж сердце-то, поди, закаменело так, что в сердце ранят – и кровь не канет.

Полпряника всегда оставляла маме. Не помню за свою жизнь случая, чтоб не поделилась с ней.

Как-то раз увязалась я за мамой.

Я заметила за много лет, что мама не бьет животных без надобности, она, скорее всего, повинуется им. Телята с утра идут лениво, видно, тоже не проснулись. На поляне мама села на траву, я легла рядом. Надо мной медленно плыли облака. Легкий, еще робкий теплый ветер согревал и ласкал нас. Голубизна неба вместе с солнцем слепили глаза. День был, как по заказу, тихий, теплый, без дождя. Душа радуется такому дню. Мы дышали целебным запахом трав и цветов. Я плела венок и радовалась новым ощущениям. Здесь, под куполом синих небес, свободы и воли больше, чем дома в деревне. Мы были наедине с тишиной, наслаждались чистым воздухом и прислушивались к тому, как телята мирно, с аппетитом жуют сочную траву. Никто не мешал каждому делать свое дело. Мы грелись на солнце, впитывая живительный поток его лучей.

И вдруг тишину нарушил странный, незнакомый звук… Он шел с неба, приближаясь и пугая. Звук напоминал работающую сортировку. Мы повернули головы. С неба прямо на нас летела «этажерка», как тогда называли маленький самолет У-2. Со всех концов села бежали к нашей поляне люди: и млад и стар. Мама начала креститься.

– Господи, спаси и сохрани. Сроду не видала такого чуда! Это, наверное, эроплан. Я про них слыхала. Зачем он летит к нам? Ты хоть, Таня, не бойся.

– Я и не боюсь. Это ты, мама, испугалась.

Самолет снижался и наконец сел недалеко от нас. Телята с перепугу убежали в болотце, а мы не удержались и вместе со всеми побежали рассматривать диковину. Самолет обступили со всех сторон. Из кабины быстро вылез молодой, красивый, белозубый летчик в комбинезоне, легко соскочил с крыла «этажерки» и заулыбался.

– Здорово, колхознички! Что испугались? Я вижу вы уж всех богов собрали. Как поживаете? Кого прокатить по небу?

– Меня, меня!

Я выбежала впереди всех и встала перед летчиком.

Мама схватила меня в охапку и понесла в толпу. Я впервые брыкалась, стараясь освободиться от маминых рук.

Не помню всех слов, но помню, что очень просилась на самолет: кричала и плакала.

– Не вздумай вздымать девчонку. Не дам!

Летчик улыбался еще шире, а колхознички, наверное, не ожидали обнаружить у меня такой прыти. Летчик с кем-то поговорил, показал свои бумаги, сел на траву возле своей машины, перекусил и попросил мужиков раскрутить пропеллер, а всех отойти подальше от самолета. Пропеллер вращался со свистом, ветер гнал на нас прохладу, вздымал подолы, срывал платки и наводил страх на старых и малых.

Летчик сел в кресло, пристегнулся, задвинул стеклянное окно, с улыбкой помахал всем и, разогнав самолет по траве, взвил вместе с ним в небо. Все махали ему вслед, кто-то его крестил, другие, приложив ладонь ко лбу, долго провожали взглядом. Жители нашего села впервые увидели «эроплан». Восторгов и разговоров было еще надолго. Люди разошлись, а я с той поры заболела небом и решила обязательно стать летчиком.

Вечером солнце с негой опускалось к земле. Мы гнали телят домой, окутав себя со всех сторон в вечернюю зарю. Впереди лежала любимая до слез знакомая округа. У горизонта открылась для нас вечерняя позолота у синего края облака, спустившегося прямо на землю. Я успокоилась и замолчала. То ли с перепугу или от волнения молчала и мама. Телята устало плелись, наевшись вволю.

Я долго не могла уснуть, представляя, как вырасту большая, стану летчиком и обязательно посажу свой самолет на эту же поляну. Никому не открыла я своей первой мечты, тайны, живущей во мне, только, увидев свою первую учительницу, поинтересовалась: «Где учатся на летчиков?»

Как жаль, что не дано учителям читать мысли своих учеников. Она не могла знать, что своим ответом убивает во мне самую первую, самую светлую и желанную мечту. «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». Разве могла она, молоденькая учительница, предположить, сколько слез прольет маленькая рахитичная девочка, лежа на траве и глядя безнадежно в бескрайнюю даль неба; сидя на лавке, опустив голову на стол и, думая о чем-то, лежа на горячей печи. Еще долго вспоминала я жизнерадостного летчика и завидовала ему.

– Таня, на летчиков учат одних мальчиков в больших-больших городах. Это так далеко от нас…

Глава 7. Незабываемые впечатления детства

Не знаю почему, но еще в раннем детстве у меня случалась бессонница, чаще в полнолуние.

Я вижу, как луна освещает наш низ, заглядывая в малюсенькие оконца. Ее всепроникающий, магический, мертвый свет будит мое детское воображение. Мы с мамой лежим на полу у натопленной печки-буржуйки на ее ватной фуфайке, под головой одна подушка на двоих, укрытые моим пальтишко (старым, изношенным, взятым у кого-то с чужого плеча). Лежим, плотно прижавшись друг к другу, потому что так теплее, да и пальтишка на двоих еле хватает. Пока печка не выстыла, нам хорошо. Рядом на гопчике спит тетка Мария в своем единственном сером платье. Она никогда его не снимает, даже на ночь, как и мы: в чем ходим днем, в том и спим. На печи спит Яшка, ее единственный сын, а мой двоюродный брат. Он любит тепло и всегда лезет на печь, редко уступает свое место. Они с матерью спят наголом. В кути, под марлевым пологом, на грубо и наспех сколоченной кровати спят квартиранты: приезжий откуда-то Сашка-татарин с женой. Мне было непонятно, почему его так звали. Или за шикарную кудрявую черную шевелюру, или по национальному признаку. Рядом с ним спит его жена – бывшая фронтовичка Шура. Она без пяток и потому, как мне казалось, ходит всегда на цыпочках. Пятки у нее разом оторвало на войне. Вчера они дрались всю ночь, а сегодня – спят. Я наблюдала эти частые драки и уже не боялась. Привыкла.

В избе каждый издает свои звуки: один сопит, другой храпит с переливом… Мама, как всегда, спит тихо, и я боюсь пошевелиться. Яшка на печи громко пукает и будит Сашку.

– Нажрется чё попало и душит всех, зараза!

Я уже знаю, что утром ему за это будет взбучка. Яшка на эти замечания отзывается всегда одинаково:

– Брюхо пучит, вертит, дак чё? Не могу держать.

– В войну люди города удерживали, а ты как-то свое брюхо сдержать не можешь.

– Неуж не чуешь, нас так много, повернуться негде, утром от газов хоть в обморок падай, а нам ведь на работу еще идти. Сдерживайся маленько, – отчитывала мама Яшку утром.

Много позже этот низ чем-то напоминал мне ночлежку, описанную Горьким в пьесе «На дне». В верхнем этаже дома был сейчас сельсовет, а мы – внизу, в ютишке. Мама рассказывала мне, как в войну замаялась при отеле корова из-за своей слабости, от недоедания, а без коровы в деревне, да в голодные годы войны, – смерть, вот и пришлось лишиться верхнего этажа, его продали.

– Обманули Марию с деньгами, она и считать-то их не умеет, а меня к деньгам не подпустила, вот и остались в низу, на земле.

Я лежу и все рассматриваю кругом. На крохотных окошечках нет занавесок, в переднем углу очень старый, скрипучий, ничем не покрытый стол, над ним – божница с иконами. Кругом стола – лавки вдоль стен. Места свободного почти нет, правда, есть еще маленькая середа (так называли в наших краях кухню, так как была она всредине, между избой и горницей). У нас горницы нет. У двери, в конце избы, висит металлический умывальник, а под ним – поганое ведро, накрытое тряпкой. В него я ночью хожу по надобности. Оно большое и неудобное. Я встаю на цыпочки у ведра и стараюсь все делать тихо, чтоб никого не разбудить. Летом его выставляют на ночь в сени, а осенью мама, меня жалеючи, заносит его тайком в избу. При обнаружении его, случались ругачки.

– Большая уж, можно выбежать на улицу, пусть тут не воняет! – орал на маму квартирант.

– Твоя Шура и вовсе не ребенок в ведро ходить, а сроду на улицу не выхаживала. Я ведь ночью все слышу, от нее и запах, в носу вертит.

Начиналась перебранка, но мама обладала уникальной способностью: при ее всегдашних активных протестах с меткими замечаниями, она вовремя останавливалась и резко уходила из избы, не доводила дело до логического завершения.

Помню, что зимой за ночь в низу печка-буржуйка остывала так, что вся имеющаяся вода в избе под утро замерзала.

– Живем, как зимогоры, – говорили в избе.

Я не знала, кто такие зимогоры, но, прислушиваясь к этому непривычному слову, понимала так, что это люди, которые горюют зимой, а горевать у нас было от чего. Зимы наши были длинные, холодные, с ветрами. Иногда от нестерпимого мороза воробьи коченели и падали на лету, как комочки. В такие дни нос на улицу не высунешь. Казалось, что ты проживаешь не одну, а сразу три зимы.

Игрушек у меня не было, не считая некрасивой куклы, похожей на Бабу-Ягу, которая появилась по случаю того, что красивую фарфоровую немецкую трофейную куколку у меня украли. У любой куклы самое притягательное – это лицо. У моей куколки оно было изумительно красивым. Я всегда носила ее с собой, в кармашке, на ночь клала под подушку. И вот единственного моего сокровища не стало. Эта потеря оказалась для меня настоящей трагедией. До сих пор помню, что я рыдала навзрыд несколько суток подряд, как будто для меня враз рухнул целый мир. Никакие уговоры на меня не действовали. Случай этот принял трагический оборот. В своих рыданиях я не могла выговорить ни слова. Мама и тетка Мария почуяли неладное и после работы срочно в две руки начали из старья шить мне куклу. Шили несколько вечеров, а в конце сажей разрисовали ее лицо, вместо рта выдавили каплю сока из клюквы. Когда я увидела это чудовище, то разрыдалась еще больше. (Сейчас-то я знаю, что дети – самые загадочные существа на свете.)

Женщины утешали, уговаривали меня, как могли. Наконец мама пошла на хитрость: стоя у горящей печи, она начала непрерывно шептать:

– Рак, рак, поиграй, да отдай. – А потом сказала: – Жди, все равно отдаст. Вот увидишь. Это он решил поиграть с тобой.

Только летом нашла я одну головку куколки в ограде и поверила заклинаниям.

Вот такая получилась печальная история.

Основным продуктом питания была картошка. Если случалось, что я поела перед сном картофельных подсоленных пластиков, поджаренных на железной печке, это уже как праздник. И ничего, что я не сплю, зато мне никто не мешает. Что я думала своим детским умом – мне уже не вспомнить. Скорее всего, рассматривала на божнице лики святых. Казалось, на меня смотрят суровые, требовательные люди. Иногда мама напоминала мне, чтоб я просила у Бога ума и здоровья.

– Ум и здоровье – всему голова.

Мама никогда не пугала меня Божьим наказанием, но предостерегала:

– Не делай худа, вот тогда Господь и пошлет долюшку счастливу.

Кто знает, может, эти материнские наказы вместе с пронзительным взглядом святых оберегали и останавливали от дурных поступков.

Ночь сменяло утро.

В детстве я любила долго спать от того, что голода во сне не ощущаешь, к тому же я твердо знала, что есть все равно нечего. Очень жалко, что понежиться с мамой мне никогда не удавалось. Ее, как она говорила, с раннего утра «утурят на работу». Колхозный бригадир, соседка тетя Катя, постучит ни свет ни заря в окно и нарядит куда следует. Зимой она числилась в колхозе на разных работах. Уходя, фуфайку мама из-под меня вытащит, а меня завернет в мое пальтишко.

Вскоре в избе начиналось движение. Люди утром активничали: металлический умывальник щелкал, двери скрипели, слышалось громкое сморкание и сплевывание. Я затыкала уши. Помню, что зубы не чистил никто, только квартирантка Шура иногда совала палец в коробочку с зубным порошком и этим пальцем водила по зубам. Порошок она берегла, над ней подсмеивались. Воды много при умывании расходовать все знали, что нельзя, ведь за ней надо идти в сильный мороз на колодец, а он за день так обледенел – к нему не подступишься. Сначала надо колуном (это тяжелый топор) высечь лед от колодца и отмести его, а уж после – доставать воду.

На уже холодном полу, в выстуженной за ночь избе, я сильно сжималась в клубочек. Больше всего боялась, что на меня нечаянно чем-нибудь плеснут из ведра: ледяной водой, пойлом или помоями. А еще боялась, что на меня нечаянно наступят.

– Вставай, разлеглась тут на дороге, барыня, – подавал команду Сашка.

– Откуда он взялся? – спросила я как-то маму.

– Он сосланный. Наверное, то ли от советской власти пострадал, то ли от войны прятался, холера! Так ему и надо, пусть вот теперь померзнет, как мы испокон веку мерзнем. Наши братья голову за Родину положили, а он живой и здоровый. Сколько погибло парней в деревне, а какие были ягоды!

Тут начинались мамины воспоминания…

Самым тяжелым в детстве был голод. От него я часто падала в обмороки. Иногда они были от угара. Случались они, как на грех, без мамы. В то время она была уже на работе. Как-то раз я так упала с печи от голода, что сначала свалилась на гопчик, а с него тут же упала на пол, и по пути падения, махнув рукой, я задела ею горящую печку-буржуйку. Ожог был настолько сильный, что я потеряла сознание. Побежали за мамой на работу. Помню, как носила она меня на руках по избе, плакала навзрыд, причитала, дула на ожоги, а меня непрерывно рвало. Чем только не лечили мои ожоги, а они никак не заживали, пока кто-то не принес нам немецкий трофейный пластырь от ожогов. Их следы оставались заметны лет до тридцати.

Чтобы сохранить больше тепла в избе, вьюшку обычно закрывали пораньше. Так берегли дрова, их катастрофически не хватало на долгую холодную зиму. Нередко меня после падений в обморок выносили на улицу и зарывали в копну сена, которая стояла посреди ограды. Глотнув свежего воздуха, я очухивалась, приходила в себя. После нескольких падений каким-то недетским умом я смекнула, что с полу мне надо вставать перед тем, как закроют вьюшку, иначе я угорю, а еще лучше самой выйти на улицу и вернуться домой только тогда, когда выстоится изба, пройдет угарный газ, разбежится народ по своим делам. В противном случае будет мне «прощай белый свет». У меня уже случались частые головные боли, шум в ушах, головокружение… После такой прогулки я войду в избу, и тетка Мария плеснет мне немного молока в кружку со словами: «Пей все, матери не оставляй, ты растешь». Я страдала от ее слов, но она, как часовой, стояла возле меня, пока я не выпью все молоко. Осталось на всю жизнь ощущение, что я рано начала жалеть маму. К тому же я сильно гонялась за ней. Мне надо было, чтоб она была рядом. Я уже знала, что мама уходила на работу голодной. Одета-обута была вовсе не по нашим жестоким морозам: серая короткая ватная фуфайка, изношенная коричневая шаль в клетку. Надевая ее, она всегда приговаривала: «Шаль-то у меня старых царей». На ногах были кирзовые сапоги, в них зимой сено или солома для тепла. После работы каждый вечер мама высыпала труху из сапог. Для тепла надевала она на себя все «юбчонки».

От жалости к маме при каждом удобном случае я ей что-нибудь оставляла поесть, припрятывала в укромные уголки. А когда ложились рядом спать, я всегда просила рассказать мне, что она делала на своей работе. А в ответ слышала, что в войну было «ой, как тяжелее: когда днем жали, а ночью скирдовали; теперь хоть ночью сплю, а что мороз сильный, так мы его не замечаем: так робим, что жарко». Ждать маму с работы надо целый день, а ждать долго – это так мучительно. Жизнь научила меня терпеть столько, сколько надо, а вот ждать было всегда невыносимо. Целый день я никому не нужна, никто на меня не обратит внимание, не приголубит, не погладит, поэтому детство научило меня не ждать, а действовать. Нередко я бежала к маме на работу. Это на краю села. Мне казалось тогда, что это очень далеко. Еще с вечера она шепнула мне, что пойдем на голубинку, так назывался у нас колхозный ток. Там молотили, сортировали зерно. Оттуда и увозили сдавать хлеб государству. Слово «голубинка» прижилось в нашем селе, по-видимому, оттого, что место это находилось рядом с небольшим болотом, где росла голубика, а может, оттого, что это был край села, голубая даль. Кто его знает?

Если холодно, то я всю дорогу бежала бегом, чтоб не замерзнуть. Я уже знала, какую картину увижу перед собой на току: мама оттаскивает полные мешки с зерном или быстро наполняет их большим тяжелым металлическим совком. Машина-сортировка работает беспрерывно. Ее крутят женщины попеременно руками. Тут только успевай, поворачивайся, отгребай, наполняй, оттаскивай, уноси мешки с зерном, спину разогнуть некогда. Женщины работают молча и напряженно, лишь когда начинают сильно уставать, стараются шутить и подбадривать друг друга.

– Ты, Лизуха, хоть не пади, а то засыплет, не найдем.

Мама всегда была маленькой, худой, изможденной. Они стараются смеяться, но я чувствовала, что это был смех сквозь слезы, женщины уже выбивались из сил. Кто-то скажет: «Тяжело хлебушек достается. Все государству сдадим, самим горсточку зерна в карман взять нельзя, посадят без суда». В те тяжелые времена могли посадить и за три колоска. Здесь же на колхозном току я наблюдала, как идет молотьба осенью после уборки урожая. Молотилка у нас была с конным приводом. Лошадь целый день ходит по кругу, от этого хождения на земле образуется яма в форме калача. Лошадь здесь главная сила, от нее зависит работа молотилки.

На лошадь покрикивает бригадир, чтоб ходила побыстрей, да и на женщин заодно, чтоб пошевеливались, подтаскивали побойчее снопы к молотилке. Доставалось всем! Сама молотилка от неравномерного хода лошади вздрагивала при работе, дребезжала и тарахтела. А какая пыль стояла в воздухе!

Нас, ребятишек, к этой машине не подпускали, чтоб не поранились об острые зубцы барабана, которые зажимали колосья. Наконец машину и лошадь остановят, женщины сядут тут же ненадолго отдохнуть, каждая вытащит из своей тряпки скудную еду и меня чем-нибудь угостят. Я испытала на себе, что среди голода и мрачной жизни, когда ждать помощи было не от кого, все же находились люди, которые делились последним. Это были как жемчужины в песке. Я их помню, но не помню ни одного дня, чтоб я была сытая, мне всегда хотелось есть, хотя бы одного хлеба, но досыта. Это были мои маленькие мечты, которые еще долго не сбудутся.

Мое поколение рано поняло, что сытость и голод – это то же, что жизнь и смерть. В поисках пищи приходилось, будучи совсем маленькой, промышлять самой. Маме было некогда обо мне заботиться, она без отдыха на работе. Тогда колхозники не знали выходных, праздников и тем более отпуска. Своих силенок у нее было так мало, что на меня их не хватало, и нередко после работы она с порога говорила: «Слава Богу, притащила себя». Или еще хуже: «Сегодня еле притянула, думала, дорогой паду». Это была сущая правда.

Глава 8. Рождество и Святки

В далеком детстве селяне ежегодно праздновали Рождество. Рождеству Христову предшествует сорокадневный пост, заканчиваемый сочельником. Вечер Рождественского сочельника называли в народе Колядами. Обычай колядования (ворожбы, гаданий, предсказаний) живет многие века. В нашем селе в годы моего детства этот обычай еще не был до конца утрачен. Помню, как девушки бросали пим[9] через ворота, а после внимательно рассматривали, какой волос в снегу, в самом носке валенка. Это означало, что такие же волосы будут у жениха. Не нашли – значит, до женихов еще далеко. Мяли большой кусок бумаги, клали его на дно перевернутой сковороды, поджигали, а после смотрели на освещенной стене, что же представляет собой тень от пепла. Тут уж на помощь приходит фантазия. Можно увидеть избушку, дом, дворец, город… На чем только не гадали, желая хоть как-то заглянуть в свою судьбу.

Как-то раз, когда я училась уже в пятом классе, в рождественские праздники мы оказались с мамой дома вдвоем. Я сидела на печи, передо мной на опечке горела маленькая керосиновая лампа без стекла, я старательно решала арифметические примеры. Мама пряла, сидя на сундуке. В это тихое, вечернее время к нам ввалились в избу с гармошкой ряженые: молодая женщина, размалеванная до неузнаваемости, и, не поверите, копна сена в сопровождении гармониста. Как сумели надеть на себя столько сена и кто это были? Я не узнала. Ряженые плясали, искренне смеялись, задиристо и громко пели озорные частушки:

Приезжали меня сватать

С позолоченной дугой,

Пока пудрилась, румянилась –

Уехали к другой.

Приезжали меня сватать

На белой кобыле,

До двора доехали –

Жениха забыли.

Заглянули ко мне на печку и дали наставление: «Учись! Ученье – свет, неученье – тьма». Попросили хмельного, но у нас его никогда не было. Мама была непьющей женщиной, а если случалось, то просила налить в ложку и говорила: «Пригубила – и хватит. Меня и без вина шатает». Ряженые с каким шумом вошли, так же шумно удалились, зато наговорили всего, наколедили столько, что на возу не увезешь. Вслед им улыбались мы вместе с мамой.

Еще долго после войны люди страдали, голодали, трудились не по своим силам, чаще плакали, чем веселились. Может быть, любовь колядовать лежит в нашем национальном характере, в стремлении народа к такому вот широкому самовыражению, и это помогает в трудную годину выжить, выстоять. Мне кажется, что в народе еще много спрятано всяких возможностей.

Сохранился и обычай очищения в канун праздника Рождества. Перед праздником во всех избах все вымывается: полы, посуда. Помню, как мама всегда белила известью избу. Непременно старались помыться в бане. Просились к соседям, так как своей бани у нас не было.

– Я воды на всех натаскаю, только пустите нас с Таней к Рождеству Христову вымыться.

Вера в очистительную силу воды была у мамы неколебима. Всякий раз слышала я от нее: «Матушка сия вода, как обмывашь ракитовы кусты, так обмой, окупай рабу Божью Татьяну». Перед одеванием она встряхивала ветхое бельишко со словами: «Стряхну, смахну на доброе здоровье». Потом меня гладила по голове, чмокала и приговаривала: «Вот и накуралась. Вот и все грехи смыли, и расти будешь быстрее».

Одним из важнейших обрядов в праздник Рождества был обряд славлення. Тех, кто славил, называли славильщиками. В нашем селе это были дети. Мне было семь лет, шли длинные зимние каникулы, и как тут удержишься от того, чтобы не пройти по всем избам с сумкой на плече и не пославить, тем более за этим следовало всегда угощение.

Морозным утром, в самый праздник Рождества, 7 января, взяв холщовую сумку, которая застегивалась на большую черную пуговицу и была сшита мне к поступлению в школу, я отправилась по селу. Помню, день был яркий, солнечный, легкий морозец румянил щеки, снег скрипел под ногами. Настрой у меня был боевой, походный. Все время хотелось улыбаться, ведь я только что поборола корь. В те времена ребятню в деревне держали строго. Мы знали, что в чужой избе надо стоять у порога, вперед не проходить, если хозяева не пригласят, а то они «живо вымахнут на широкую улицу». Как говорится, «за ушко, да и на солнышко». Существовали неписаные правила: не вертеть глазами по избе, ничего не брать без спросу… С этими знаниями я и отправилась вдоль деревни.

В сумке уже появились сдобные булочки, розовый длинный пряник, конфетки-подушечки без обертки и даже денежки в виде огромных пятаков. Их иногда прикладывали мне на ушибленное место.

Некоторые добрые хозяева встречали меня восторженно: «Вот молодец Танюшка, что пожаловала, не поленилась, с раннего утра пришла, покуда еще всю прикуску не съели. И молитвы-то ты наизусть знаешь, и поешь звонко. Сама выучила или мать помогла?» От похвалы я старалась еще больше: «Рождество Твое, Христе Боже наш…» Не пропуская ни одной избы, ходила я славить. Сумка моя постепенно наполнялась, и я мечтала, как сядем мы с мамой пить чай, а она будет хвалить меня:

– Вот пошла, не поленилась, и праздник у нас с тобой получился, как положено. Везде и всем трудиться надо. Бог трудолюбивых жалует, а ленивых наказывает. Лениться – грех великий. Опосле Боженька даст тебе счастья. Ведь ты его прославляла.

Дошла я до дома, в который идти не хотелось. Ветхий, маленький стоял домишко. Детской интуицией чувствовала: сюда нельзя, тут ребятишек своих много, значит, бедно, но не удержалась и пошла в эту захудалую избенку. Сумка моя была уже полная и тяжелая. Ее пришлось оставить в темных больших сенях. В избу зашла налегке и с порога продекламировала:

Маленький клопчик

Заскочил на гопчик,

В дудочку играет

Христа прославляет.

– Здравствуйте, хозяин с хозяюшкой. С Рождеством, Христовым праздничком! Пойди-ка, хозяин, в амбарушечку да принеси хлеба краюшечку. Загляни, хозяйка, в сундучок да подай пятачок.

Хозяйские ребятишки, которые сидели везде: на лавках, полатях, печи, радостно захохотали, а один – юркнул в сени. В амбарушечку, кадушечку, сундучок никто не заглянул. Ни хлеба краюшечку, ни пятачка мне не несли. В избе было пусто, хоть шаром покати. И тогда я звонко запела: «Рождество Твое, Христе Боже наш…» На что хозяйка, появившись из-за выцветшей, захватанной грязными руками занавески, тихо сказала: «Не старайся, Таня, у нас ничё нет. Нам бы самим кто подал». Я внимательно смотрела на нее. Передо мной стояла желтая старуха, худая, без жизненных сил, в ветошном платье сплошь в заплатках, которые были разного цвета, и на некоторых местах заплата сидела на заплате. От того, что заплатки были разные, изношенные, вся она была похожа на ряженую. Глаза только выдавали ее возраст, она не была старухой, какой казалась вначале. Я, несмотря на запрет мамы, посмотрела кругом. Пустота, грязь и низкий потолок давили. Кроме ребятишек и трех куриц с петухом, которые жили в избе под лавкой, ничего не было. Эта картина была для меня не нова. Большинство жили точно так же, но тут не было даже надежды. Я смутилась и вышла из бедной, набитой детьми и нуждой избы. Своей «драгоценной сумки» в темных сенях я уже не обнаружила. Искала ее во всех углах, тщательно ощупывая. Нет моей сумки, моего сокровища. «Украли!» – больно стучало в моей голове. Я опять вошла в избу и громко спросила, с детской озлобленностью, но не плача: «Где моя сумка с прикуской, которую я наславила? Я точно помню, что оставила ее в углу, в сенях». Ребятишки хохотали, резвились, хитро ухмылялись в ответ. Старуха спряталась на середе за выцветшей занавеской. Она в ответ молчала. Какое-то время я тоже стояла молча, а потом поняла: надо идти домой. Нестерпимо хотелось есть, ведь я почти целый день ничего не ела. Упорная славилыцица шла по селу и горько плакала. Мне было жаль себя, что столько трудилась и все зря.

Уже не вспомнить, что я думала в то время своим детским неокрепшим умишком. Наверное, соображала, что жадность – плохое качество человека и всегда будет наказано.

– И маму не угощу, и сумку украли. А теперь вой, раз котелок не варит. В чем книжки в школу буду носить после каникул?

Слезы враз высохли, домой я пришла уже не с победой, а с поражением. Мама пожалела, поойкала, утешила меня:

– Не горюй, Таня, с многим Бог и с малым Бог. Знаю я эту ораву голодную, им самим-то подай, Господи. Хоть бы сумку свою воротить.

Она ушла, но вернулась с пустыми руками.

– Чё с возу пало, Таня, то пропало. Надо мне новую сумку для тебя шить. А они на доброе здоровье, пусть поминают нашу благодарность, а нам, может, на это Господь больше пошлет. Один Бог знает, что делается на свете. «Везде пыль да копоть и нечего лопать», – так у нас говорили тогда в деревне.

После этого случая я никогда больше не ходила славить. Каждый раз в Рождество я вспоминала этот казус, да так и не поняла: что это было?

Я ходила от голода просить милостыню или прославлять Господа? Я не только поставила для себя вопрос, но и получила жизненный урок.

Глава 9. Нечистая сила

В войну и долгие годы после войны вместе с холодом, нищетой, тараканами настоящим стихийным бедствием были для нас вши.

– Хоть бы выдюжить да выжить Бог велел. В аду, поди, и то лучше, чем здесь, на белом свете, – причитала мама.

Помню, как многие в классе чесали втихаря себя, стыдясь учителя. Сейчас писать о вшах, мягко говоря, неприятно, но не писать – значит не сказать всей правды о тогдашней жизни. Они заводились везде: в головах, белье, одежде, не давая никому покоя. Мыла не было, а потому бороться с ними было в то время у нас невозможно, они плодились неистово. В каждой избе можно было услышать такое:

– Вот и поживи с ними. От них хоть в петлю лезь, ноне будешь же упекаться от своих рук – это грех великий. Бог велит, и это переживем.

Особенно страдали от кровососов маленькие дети, которые самостоятельно не могли с ними справиться. Нестерпимый зуд заставлял чесаться так, что на коже образовывались язвы. Бороться родителям было некогда: все бежали на работу за трудоднем. Никому не хотелось умирать голодной смертью. «Душа еле в теле, а рубаху вши съели», – запомнила я с тех пор.

Те хозяева, у кого были большие семьи, придумали даже варить мыло сами из внутренностей убитых животных. От этого действа войти в их избу было нельзя: стоял нестерпимый смрад. После такого «производства» запах еще долго не выветривался из избы. Избы эти старались избегать и заходили в них только по большой надобности.

Мой муж рассказывал мне, как в их деревушке, которая стояла от нашего села в пяти километрах, Валька (она была моложе нас) от голода съела кусок такого самодельного мыла и заумирала, отчего ее мать, Пелагея, подняла такой переполох, что всю деревню поставили на дыбы, в результате вся деревня откачивала Вальку, приводила в чувство. Вальку откачали. К слову, я в те годы, не спросясь, съела от голода у тетки Марии положенный на семена огромный, твердый, желтый огурец. Он словно дразнил меня на подоконнике. При этом тщательно разжевала его, даже вкуса семян не поняла, так набросилась, что до вкуса дело не дошло. Загнанные в угол, мы готовы были съесть все, лишь бы не умереть. Как назвать такую жизнь?

Но вернемся, однако, в то далекое время. Мама, чтобы решить проблему кровожадных насекомых, просила обмылки у знакомых за что угодно, хоть за кружево. Мыло мы не варили, так как падающих животных в нашем доме не было, а делали щелок. Для этого в кипящую воду насыпали побольше золы и настаивали. Вода получалась мягкая, как от мыла. Помню, как после мытья такой водой мы покрылись маленькими язвочками, и было решено нами бороться с паразитами ранее испытанным методом – вручную. Так делали все. Снимали белье, выбивали ногтями рук, а из головы вычесывали их гребнем.

Хорошие гребни были в самом большом ходу, купить их было невозможно. Да и из-за грязных волос они быстро приходили в негодность. Помню, как мама больно чесала мне голову, приговаривая: «Вот и узнала ты, Таня, по чем сотня гребешков». Женщины-соседки приспособились выискивать вшей из голов друг у друга. Одна комельком старого ножа разнимала волосы на голове другой прядь за прядью, когда та стояла перед ней на полу, положив голову на колени. Это был ритуал. Через три дня его надо было непременно повторять.

На лето в деревне всех детей стригли наголо, и меня тоже. Такой вот лысой и пошла я в школу. На зиму волосы отрастали, но их не убирали, с ними голове теплее, из двух зол выбирали меньшее. Всю начальную школу проучилась я с голой головой, только в третьем и четвертом классах мама оставляла мне маленькую челку. Стригла она сама, большими неуклюжими ножницами. Стригла старательно, чтоб голова была не страшной. Красота все равно не получалась, зато был хоть какой-то выход из положения.

Помню, как наша тетка Мария выла от «жизни такой проклятущей». Все в избах часто сокрушались: «Ну-ка, все опрокинулось на нас разом: немцы, голод, вши и облигации. Конца-краю не видно».

Чуть позже в самом центре села была поставлена откуда-то привезенная большая металлическая печь. Снизу она топилась дровами. В нее закладывали все вещи колхозников, вплоть до верхней одежды и старых ватных одеял. Сетовали, что некоторые вещи тряхнуть нельзя: так и сыпались из них паразиты. Вся эта ветошь, весь нехитрый, убогий «гардеробчик» выжаривались. Как-то мама пришла с работы и, смеясь, с юмором рассказала, что рядом с печью пройти нельзя: стоит трескотня, слышна чикотня – это колхозные насекомые лопаются. Чтобы в этих условиях сохранить бодрость духа, не потерять еще интерес к жизни, не впасть в отчаяние, приходилось смеяться над собой. Этот пусть принужденный смех над собой хоть как-то компенсировал те зловещие жизненные обстоятельства, в которые загнали всех нежданно-негаданно колхоз и война.

Спецпечь еще долго чернела на пригорке, но так и не справилась кардинально с насущной проблемой тогдашней жизни. Когда я была школьницей, ее решали просто, точнее, варварски. В школу приходили медики, проверяли наши головы, выворачивали воротники, заглядывали в нижнее белье и приносили огромное количество дуста. Дуста не жалели, им засыпали всех школьничков так, что в классе бус[10] стоял после их ухода, но наши «звери» не сдыхали, они делали свое пакостное дело: плодились и ели нас поедом.

Мальчишки придумали для нас, девчонок, дразнилку, которую частенько распевали перед нами на переменах: «Ха-ха, кудри вьются, вши смеются, гнидки песенки поют». Дуст даже выдавали в кулечках из бумаги на родительских собраниях нашим родителям.

Много позже выяснилось, что этот бледно-серый порошок – страшный яд для всего живого, особенно людей. Что же это было? Борьба во спасение? А может, что-то другое, чего мы не знаем? В это сейчас трудно поверить, но было так.

Это правда тогдашней жизни, а правда суда не боится, всплывет, хоть золотом ее засыпь. Никаких мер предосторожности в обращении с дустом и со специальным ядовитым мылом не соблюдалось, а главное – не разъяснялось малограмотным людям. Кулечек долго валялся у нас в сенях под лавкой, пока его не размазали тряпкой при мытье пола.

Жизнь заставила через несколько лет открыть в селе общественную баню. Это было слабым спасением, просуществовала она недолго, из-за антисанитарии ее закрыли.

Помню, я уже готовилась идти в седьмой класс и приобретала новые учебники. Открыв зоологию, совершенно незнакомый мне учебник, я обнаружила на первой странице огромный рисунок увеличенной мохнатой «красавицы». От таких картинок в учебниках и мозги искалечить детям можно, ей-богу! Усилием воли заставила я себя прочесть этот параграф, рассказать и показать это все маме.

– Видать, всех едят, не нас одних, вот и пугают школьников, чтоб боролись почаще да чистоту соблюдали. Мелюзга, плюнуть жалко, а спасу от них нет. Как такую дрянь изучать и все об них прописывать?

Когда я впервые услышала слово «педикулез», то выяснила, что это заболевание кожи, вызванное их укусами. Страдают от него не только от грязи, но и от истощения. Ах вот почему все наши усилия были бесполезными! Мы голодные – в этом ответ. Мы не знали даже, что это болезнь. Я же не полюбила зоологию, а много позже поняла, как важно сделать для учеников хороший учебник. В основном слушала внимательно объяснение учителя, женщины уставшей и непонятой.

Ее семья приехала к нам на временное проживание с оккупированной Украины. Она преподавала предмет без влюбленности и энтузиазма, возможно, у нее были свои неразрешенные проблемы.

Мама винила во всем себя, а после приняла окончательное для нас решение: летом снова идти в пастухи, другого выхода нет. Она рассуждала, что летом у реки мы будем ежедневно мыться – это наше спасение. Наивно полагала мама, что все сразу изменится к лучшему, а главный ее расчет был направлен на то, что не будут теряться трудодни. Твердый заработок в кармане.

– А то, лесной их знает, сколь трудодней записывают? Вперед черт ногу сломит, чем я разберусь в ихней бухгалтерии. Только бы Бог послал лето теплое да не шибко дождливое. – Она размечталась: – Найдем за осинниками смородины, калины, боярки… В кустах от зноя можно спастись, лес умереть с голоду не даст. Мы вместе с тобой будем дышать вольным воздухом – это полезно. Обе посмотрим, как плывут облака, как бежит наша река. На лугах приволье и простор. Ты будешь у меня на глазах, поможешь мне телят загонять. Трава на поскотине густая и мягкая, обуви не надо, можно бегать босиком. А красота-то какая! Природу надо любить всегда.

Меня восхищали сами пастухи: недремлющий, наблюдательный, несуетливый народ. Это были люди откровенные, простые. Они охотно делились своей последней скудной едой, давали разные советы, откликались на всякую нужду. А еще они умели и любили мечтать. Став уже взрослой и побывав во многих местах, я не чувствую себя отдохнувшей, если не повидаю свое село. И всякий раз прихожу я сюда, где долгие годы под палящим солнцем и под проливным дождем бегали мы с мамой.

Я стою на высоком берегу реки и вижу, как по мостику, перекинутому через ров, бежит босиком на поскотину к маме маленькая худенькая девочка в выцветшем ситцевом платьице, с холщовой сумкой, застегнутой на большую черную пуговицу. В сумке не всегда был кусочек хлебца, но книжка была всегда. То вижу ее, как плачет она, лежа на мягкой зеленой траве, закрыв книгу.

Нет большего счастья на земле, чем видеть весь купол голубого неба, ощущать под ногами теплую землю, слышать, как где-то стучит дятел, рвать полевые благоуханные цветы и знать, что есть на земле место, которое взрастило и укрепило тебя, помогло преодолеть трудности и вселило надежду. Место, которое зовется малой родиной. Его любим мы, как любим свою мать.

Глава 10. У последней черты

В войну и после войны ходил по крестьянским подворьям инспектор райфинотдела (РАЙФО). Это была в ту пору фигура! Уже с ободранных до нитки колхозников он вымолачивал налоги, вытрясал недоимки. Отдать надо было все: молоко, масло, яйца, шерсть, шкуры… Себе оставить, как тогда говорили, «кукиш с маслом». Он вбивал в души колхозников тревогу за свои долги перед государством. Рыжий, коренастый, с выпученными белыми глазами, он ходил по селу неторопливо с большой, видевшей виды сумкой на ремне, которая держалась на его крепком плече. Ходил, как ходят часы – с точной периодичностью заходя в каждую избу. Ворота открывал неторопливо, распахивал их широко и точно так же неторопливо и основательно закрывал. Завидя его, мама с теткой Марией затихали, садились по разным углам, сжимались, уходили в себя и ждали. Я замирала на печи. (Визиты инспектора я не могу и сейчас забыть.) Женщины начинали шепотом переговариваться между собой.

– Упеть шарапучего черт несет, чё будем делать, Лизунька? – вздыхала тощая, серая, как летучая мышь, тетка Мария.

– С меня брать нечего, кроме пустого сундучка и вшей. Я вся со всем. Подумать только: с зубов кожу дерут, – отзывалась мама.

– И у нас с Яшкой вошь на аркане. Ой, конца и краю обдираловке нет.

Почему я помню этот диалог в подробностях? Да потому, что перед приходом инспектора он всякий раз повторялся. Мама устраивалась в своем углу поудобнее и, безнадежно махая рукой, говорила:

– Пусть ходит, пишет, подсчитывает, да хоть всю избу перетрясет, у нас шаром покати. Сами каждый день как волки голодные. С нас взять нече.

Картина эта ничего хорошего не сулила даже мне с печи. Я боялась инспектора. Наверное, им пугали детей, которые долго не засыпали. Мне было страшно за маму и тетку Марию, я боялась, что за долги их увезут куда-нибудь. Не постучав в дверь, не поздороваясь, инспектор впихивал свое грузное тело в длинном, несуразном темно-сером пальто из грубого сукна в наш низ. В бесформенной, изношенной огромной шапке голова его была похожа на болотную кочку. В больших серых пимах, тяжело дыша, пробирался он в передний угол стола, основательно рассаживался на лавке, неторопливо вынимал из огромной сумки такую же огромную амбарную книгу, пыхтел и обстоятельно, бережно разглаживал ее листы, содержащие столь угрожающие обвинительные цифры. Огромный, грязный палец водил по листу и вот наконец натолкнулся на нужную фамилию. Тут инспектор поднял свою голову и, тяжело дыша, обратился к маме:

– Долги почему не погасила? Где твои молоко и яйца?

– Коровы у меня нет, молоко сама не помню, когда пила, и яичек не несу.

Он выпучил на маму большие белые глаза.

– Так заводи корову, кур. Город голодает, его колхоз кормит.

– А кто нас кормить будет? Мужика нет, а силы у меня столько, что после работы только и думаю, как бы дорогой не упасть.

Мама оправдывалась перед инспектором. Нам даже кур невозможно было завести. Кормить их нечем, так как самим было нечего есть, да и в избе места столько, что «кошка легет – хвост некуда положить». Однако такие доводы инспектора не устраивали, он стоял на своем.

– Ничего знать не хочу, кроме твоих недоимков. Ты в селе самый большой должник, а если не сдаешь, что положено, – значит, против советской власти идешь.

– Да не иду я ни против тебя, ни против власти. Войдите в мое положение, товарищ инспектор: нет у меня ничего, кроме девчонки.

После таких слов я зашевелилась на печи. Мама закуксилась и прослезилась.

Немногословный, глядя в упор, тряс он почем зря мою ничего не имеющую маму, и весь его вид наводил на нас страх и ужас. Не называя по имени, перевел он свой огненный взор на тетку Марию и подозвал ее к себе. У нее были корова и куры. И была она рабой этих животных. На деле не они ее кормили, а только она их. Работали вместе с сыном Яшкой день и ночь на своих животных, будучи уверены в том, что они спасут их от неминучей голодной смерти. Тут надо вспомнить, что тетка Мария была совершенно безграмотная, вместо своей подписи могла поставить только большой, неуклюжий крест, куда укажут. Ни в цифрах, ни в буквах не видела она смысла, она могла только «робить».

– Вот видишь, – тут инспектор ткнул в амбарную книгу своим жирным крючковатым пальцем с грязным ногтем, – недоимки по молоку, мясу у тебя, Мария!

– Топерь зима, корова еще молодая, кормить ее нечем. Сена не хватило, а заморенная корова на пустом пойле молока не дает. Где я чё возьму? – завыла она в кулак.

– А я что писать должен, если у тебя имеются в наличии по книге корова и куры? – вылупил на нее глаза инспектор.

– Я почем знаю? Дело твое. Чё хошь, то и пиши. Все отдаю каждый день на молоканку, самим ись нече.

Молоканкой у нас в селе называли пункт приема молока, масла, яиц… от колхозников. Это заявление инспектора не устроило, и, прежде чем уйти из нашей избы, он назвал женщин укрывателями и высказал подозрение, что таких надо отдавать под суд. Я затрепыхалась на печи, почуя, что слово «суд» не самое подходящее для нас слово. Мама моя была догадливее тетки Марии и иногда умела сказать.

– Да мы бы все отдали, не пожалели бы, видит Бог. Понимаем ведь, не беспутные какие, что всем есть охота, да и не по разу в день и в городах, и в деревнях, но поверь, ей-богу, нет у нас ничё, хоть за ноги тряси, обыскивай, все на виду.

Выпученные глаза вымогателя, как его называли в деревне втихую, угасли, глаза закатились, голова опрокинулась вниз, застыла. Вдруг амбарная книга захлопнулась. Женщины при этом встрепенулись, как подстреленные вороны. Все ждали, когда он уйдет. Перед уходом он еще раз напомнил женщинам о долгах и вылез тихо, молча из избы. Тут только женщины облегченно вздохнули, как будто забыли, что он всегда появляется своевременно в нужном месте со своей бухгалтерией, не испытывая к своим жертвам ни милосердия, ни жалости. До сих пор в моем сознании возникает он как некий участник неведомой, тайной войны, в которой нет победителей и побежденных, как держатель колхозного строя. Зловещая, незавидная была у него должность. Страдал ли он от нее сам? Один вид его наводил в деревне страху на окружающих. Мои женщины после его посещения всякий раз находились в полуобморочном состоянии. И чего только не услышишь от них после ухода!

– Печенки его не выносят. Ну-ко, хоть роди, да подай ему, вынь да положь, а где взять? Робим, робим, а за что? Все в долгах, как буржуи в шелках. Да черт с ним, ползай он. На его посмотреть – только плюнуть. Зимой и летом – все одним цветом, в одном пальте ходит, что хоть ли инспектор и с большой сумкой…

После такой встряски женщинам надо было успокоиться, прийти в себя и продолжать жизнь в привычном режиме. Но как успокоишься, когда недоимки, налоги висят на тебе, о них напоминают или угрожают, доводят до «зла горя». Тетка Мария стала, по словам мамы, «маленько не в себе». Она иногда пугала нас неожиданными, не вписывающимися в общий уклад жизни решениями, просьбами.

– Неладно у нее чё-то с головой стало. То ли голод на нее так повлиял или стряхнули, когда она еще в брюхе была, а то, поди, и сама когда-то с печи неловко пала – вот и стала слабая на голову, – судачила про нее мама.

После войны осталась она одна с Яшкой, как и мы с мамой. Все беды навалились разом, жизнь покатилась под гору, и конца-краю этому не видать. Вот и сейчас после угрожающих обвинений, упреков, требований инспектора в адрес беспомощных, малограмотных женщин обе они обмякли и пригорюнились. Он брал их на испуг, давил на психику, знал, что перед ним всего лишь бессловесные, убитые войной, горем, голодом и холодом безжизненные бабы. Бесправные, униженные всей системой колхозного строя, они не могли в одиночку справиться с проблемами, которые подбросила им безжалостно жизнь, а главное, война. Она не вовремя сделала их, еще молодых, навсегда вдовами, отобрала надежду не только на простое человеческое счастье, но даже на выживание. Женщины сидели какое-то время по своим углам неподвижно, в избе воцарилась тишина, и вдруг тетка Мария внезапно и не ко времени попросила маму:

– Спой, Лиза, «Во саду при долине».

Мама встрепенулась, удивленно уставилась на сноху и, помолчав еще немного, печально и тихо запела:

Во саду ли при долине

Громко пел соловей,

А я, мальчик, на чужбине

Позабыт для людей.

Позабыт, позаброшен,

С молодых юных лет

Я остался сиротою,

Счастья-доли мне нет.

Я умру, на чужбине

Похоронят меня,

И родные не узнают,

Где могилка моя.

К тому времени я уже заметила, что тетка Мария любила только эту песню. Она время от времени просила маму спеть ее и даже за это угощала нас молоком. Меня волновало, почему она любит эту жалобную песню, и как-то раз мама поведала мне тайну их породы.

Они пришли давно на Урал откуда-то издалека. Их звали у нас мадьярами. Так и мама называла за глаза Марию – мадьяркой, когда сердилась на нее. Как попали они на Урал, да еще в нашу глухомань, тетка Мария не знала. Она родилась уже здесь, в деревне Фадюшино, что в 10 километрах от нашего Ленска. Мамин брат Петр высватал ее по чьей-то подсказке, так как по тем временам их род был зажиточный, а тетка Мария была в работе «люта, себя не щадила». К слову сказать, умерла она рано «от натуги», как писала мне в письме мама, когда я была студенткой.

Однако вернемся в наш низ. От спетой жалобной песни, ее трагического содержания и тяжелого конца мы все трое зарыдали в три ручья. К маминому огорчению, плакала и я. Мама заволновалась, что я тоже плачу, начала успокаивать и уговаривать меня, что все в песне придумка, в голову ее не брать и инспектора тоже. «Пусть он идет с бумагами, откуда пришел, если с этих пор ты будешь в голову брать, то долог век покажется». Недоимки эти были не у нас одних. Все в деревне страдали от непомерно высоких налогов. Не описать мне те времена, да и жизнь гораздо богаче и разнообразней нашего «великого и могучего русского языка». Тут самое время сделать оговорку, что инспектор отменно справлялся со своими должностными обязанностями, но, надо заметить, он не оскорблял колхозников. Другое дело – председатель колхоза, который был, в отличие от инспектора, наш, свой, местный. Много позже я заметила, что многие, войдя в начальники, выходят из людей. После моего старого деда это был здоровый мужик средних лет. Я была свидетелем, как он любил командовать, куражиться, показывать «кузькину мать». Он вышел из грязи в князи, дорвался до заветной мечты, принял всем сердцем советскую власть, а колхоз, как свой огород. При его физических данных ему бы в самый раз валить лес, метать сено в стога… но куда там? Гораздо легче выбиться в люди за преданное служение колхозному строю, а там – понужать сирых, убогих колхозников, приказывать, а уж проверять свои приказы – самое милое дело, вот где можно досыта насладиться своей властью!..

Как-то мама решилась тогда на отчаянный шаг: в один из зимних дней не пошла она на колхозную работу по разнарядке бригадира, а решила заняться нашим нехитрым хозяйством, а еще она хотела довязать кому-то подзор. Ранее вязала она его длинными зимними ночами. «Кому ночки, а мне все денечки», – говорила она. Мечтала, как довяжет кружево, на вырученные деньги купит мне хлопчатобумажные чулки на зиму да порадует конфетками-подушечками. Я знала, что те конфетки были в ящиках, как одно сладкое месиво, но продавец Петр Исаакович железным совочком наковыряет их и отвесит: пососешь, порадуешься. Мы обе мечтали подсластить себе маленько жизнь. Но не успела мама вымыть пол, как вбежал в избу колхозный председатель и закричал с порога…

Чего я только не услышала тогда! Что отдаст он маму под суд за тунеядство, сгноит ее в тюрьме на острове Сахалин… Он бегал по избе как ошалелый, угрожал, а моя измученная мама вдруг осмелела, начала сопротивляться, пытаясь всячески доказывать свое право на собственную жизнь.

– Ты думаешь, что если сошлешь меня на соколиные острова, то для тебя сразу десять солнцев взойдет? Ты тоже с неба звезды не рвешь. Ссылать меня некуда, я и так в ссылке живу, хуже катаржанки.

Она пыталась пригласить его к разговору, с тем чтобы он вник в наше положение, и вымаливала у него только один день.

– Вши заедают совсем, хуже голода. Христом Богом прошу.

Но председатель был неумолим и жесток. Он давил на ее совесть.

– Вся страна вытягивает жилы, чтобы восстановить разрушенное войной хозяйство, а ты печь затопила, у огня устроилась и как заговорила! Советская власть дала тебе, малограмотной, свободу, вот и расхрабрилась. Только знай, что ты мне будешь подчиняться, пока советская власть доверила мне колхоз.

Начальник не входил в наше положение. Он гнал маму на работу, как гнали скот с пастбища в вонючую ферму, и при этом приказывал ей работать так, «чтоб за ушами пищало», угрожал «вычикнуть ее из колхоза», чтоб пожила тогда Святым Духом. Председатель был в бешенстве, на нас глядели его демонские глаза, он махал кулаками и кричал, на что мама не выдержала:

– Не ори на меня, а то Таню сторонником сделаешь. Я работаю, как могу, в свою силу. Выше себя все равно не прыгнешь. Ты думаешь, я против советской власти иду? Да пущай она будет. Мне все равно, какая власть, но только не может человек существовать так, как я! Убей меня на месте! Я ведь как мышь в норе, а то и хуже. Она хоть сама себе хозяйка, а я всем подчиняйся, не перечь. Разве это жизнь? Сгниваю на корню. Ладно бы одна, а то ведь дочь сиротой осталась. Только на свет идет, а уж рахитом признали. Ловко ли мне? Войди в мое положение.

За все время выяснения их отношений я сидела на печи и не дышала, только слушала, но не плакала. Уже знала, что мне плакать нельзя. Как только я заплачу, так тут же заплачет мама. Помню, что мне хотелось чем-нибудь бросить в него. Столько лет прошло, и сейчас, вспоминая этот скандал, поражаюсь я, как можно было в тех условиях жить, работать, растить детей, оставаясь человеком. Председатель вел себя как рабовладелец, видимо, считал, что власть его над колхозниками неограниченна.

– Приработок она захотела иметь, кружева плести да продавать. А вот этого не хочешь?

С этими словами выхватил он из маминых рук кружево и бросил его в горящую печь. Представляю сейчас, сколько спеси и надменности, превосходства и вседозволенности пропечаталось тогда на его лице. Мама, увидев уже почти довязанное длинное кружево, над которым колдовала столько ночей, пылающим в печи, зарыдала и бессильно опустилась на лавку, положив свои руки на острые колени. Слезы градом лились из ее глаз, а ее маленькое, худое тельце вздрагивало, как у девчонки-подростка. И все же она нашла в себе силы вновь обратиться к своему начальнику:

– Разве ты не чуешь, что живу я, как оныка на притыке. Не живу, а только небо копчу. Ты же видишь, что у меня на сегодня одна земля, небом крытая, да дочь, а ее приголубить некогда. Я, как нароблюсь, так в чем приду, в том и усну, раздеться сил нет. Я сейчас готова терпеть еще столько, сколько надо…

Тут вдруг мама встала против своего обидчика. Большие зеленые глаза ее открыто смотрели на него.

– Почему ты бросил мое кружево в печь? Мой, а ведь не свой труд спалил. Ты мне его колупал ночами? Отвечай! Отольются тебе мои слезы. Я еще много свяжу, напряду, вытку… Думаю, руки ты у меня не выдернешь. А голос ты поднял на меня потому, что нет у меня обороны, а раз так, то «клюйте, сороки, вороны». Как в пословице говорится: «Бессовестный сам наскочит, а на тихого без него нанесут».

Председатель уж точно не ожидал от мамы таких речей, таких оценок. И мне показалось, что в конце этой сцены он начал будто оправдываться, хотя злость его выдавали багровое лицо и гневный тон.

– С меня тоже спрос есть, колхозу надо вовремя хлеб государству сдать.

Я на всю жизнь запомнила тот скандал, где не было только рукопашного боя. Видимо, от жалости к маме я глядела на него угрожающе. Тут он посмотрел в мою сторону.

– Ишь ты, маленькая, а тоже глаза выбуравливает на меня, как мать. Сиди на печи, а мать пойдет на работу, куда бригадир нарядил.

Но прежде, чем выскочить из избы, он бросил маме на ходу:

– Не вынуждай меня боле, а на работу сейчас надо идти, Лиза, ничего не поделаешь.

Что бы это означало? Лукавая форма извинения, а быть может, этот мамин отпор был для него тоже потрясением? Но уж точно он не ожидал такого от горемычной женщины.

– Хорошо, что крючок железный, не сгорит. Найду. А если не найду – вот горе-то мне. Тогда, считай, без ножа меня зарезал! – запричитала мама.

Я с печки видела, что крючок выпал из кружева, и слезла с печи, чтоб его искать.

Она стала собираться на работу. Зимний день вступал в свои права и ничего хорошего не сулил. Темно-серые низкие тучи грозили обильным снегом. Мама, собираясь, без конца говорила сама с собой, давала оценку случившемуся:

– Гладкому да сытому можно и руками махать. Я знаю, что он живет, как сыр в масле катается. Обидел и не сконфузился, а то не подумал, что нас колхозниками сделали не по своей воле, потому и понужают все, кому не лень, да везде тебя тычут, не подумать, не остепениться не дадут.

Больше всего мама горевала о недовязанном кружеве: хоть какие-то бы деньги за него дали, а то в колхозе денег «в глаза не видим и во сне они нам не снятся».

– Только чертомелим с утра до звезд, а нас еще и за людей не считают. Спасибо никогда не скажут, как будто у нас не душа, а голик[11]…

Мама говорила сама с собой и собиралась. Она с тоской посмотрела в окно. Погода портилась, ветер бросал снег в окно и подвывал.

– Не живем, а боремся, кто кого одолеет: холод нас или мы холод.

Перед самым уходом она бросила в печку-буржуйку несколько картофелин, засыпала их горячей золой, чтоб испеклись. На улице ветер дул уже зловеще.

– Чё на земле, то и на небе. Нигде мира и покоя нет.

Как сейчас, перед глазами: она стоит передо мной, уже готовая к выходу. Все на ней старое, серое, изношенное, а на ногах кирзовые сапоги. Старую фуфайку, изрядно потрепанную, подпоясала она ремнем, чтоб не поддувало.

– Ладно, – утешала себя мама, – я легонькая, попутный ветер быстро умчит меня веянку вертеть.

Она хлопнула себя руками по бокам и сказала:

– Измученный, истерзанный наш брат мастеровой, хоть бы сегодня полтрудодня записали.

Потом на ходу вытащила из печки картошки прямо на пол, одну взяла и быстро перекинула с руки на руку, очистила от верхней жженой кожуры, раздавила ее между коленями и воскликнула с радостью:

– Один песок, Таня! Наешься тут без меня, я скоро вернусь, не вой, гляди-поглядывай в окошко, за окном, может, человека увидишь. Вот и опять не выискала я у тебя вшей! – сплюнула мама на ходу в ладонь, махнула рукой и побежала в пургу.

Я, вся почесываясь, взяла с пола печенки и села к столу.

Удивительной способностью обладала моя мама: обиды, наказание она не воспринимала как унижение, а как преподанный жизненный урок. Сердилась по-детски, не зло, а как учили ее сызмальства подставлять правую щеку, если ударят по левой. Месть считала чуть ли не самым большим грехом и всегда мне говорила, что злой да мстительной быть – только Бога гневить. Только обреченные глаза и покорный взгляд выдавали ее обиду.

Мы строили социализм, да еще с человеческим лицом, потом коммунизм (толком не зная, что это такое), побеждали империализм, восхваляли ленинскую гвардию, возносили до небес коммунистов, ставили их себе в пример, а своего простого труженика, на ком все держится в жизни, унижали, обижали, а подчас и забывали.

Глава 11. Так это было

Во втором классе в честь 34-й годовщины Октябрьской революции меня приняли в пионеры. Домой пришла я с красным галстуком на груди. Он был сатиновый, старый, с чернильными пятнышками. Мама сидела за столом и пригласила меня поесть. На что я гордо и четко заявила с порога:

– Сегодня я вступила в пионеры. Учительница сказала нам, что Бога нет. Я больше не молюсь, мама, не заставляй меня.

(Но по привычке я все равно молилась.)

– Ишь ты какая, отрезала ломоть от ковриги – не стану молиться. В пионеры ее приняли. – Тут она легонько ударила меня деревянной ложкой по голове с присказкой: – Пионеры юные – головы чугунные.

Помню, я не заплакала, а только засмеялась.

– Мне еще моя мама Таисья Ивановна, Царства ей Небесного, наговаривала: «Без Бога – не до порога».

Набожной маму не назовешь, но, сколько себя помню, она велела мне «держаться за Бога». И сама старалась жить так, «чтобы Бога не гневить». Помню, больше разговоров на эту тему не было. Мама никогда и впредь не ограничивала меня в свободе выбора, не заставляла делать силой, так как верила, что «силой милому не быть». Чаще всего давала мне совет: «Доходи до всего сама».

Основными источниками познания были: школа, улица и библиотека. Удивительно, но из начальной школы я запомнила хорошо уроки пения. Каждый такой урок начинался с песни «Смело, товарищи, в ногу!». Там есть слова:

Долго в цепях нас держали,

Долго нас голод томил…

«Видно, многие сидят голодом, не мы одни», – замечали в нашей избе. Я пела громко, никого не стесняясь. На слово «голод» нажимала особо.

Помню, как после исполнения:

Замучен тяжелой неволей,

Ты славною смертью почил… –

мама горько заплакала.

– Правда в пословице-то говорится, что «счастье-то наше за горами, а смерть-то за плечами». От таких песен счастливее не станешь, но как живем, такие и песни поем.

– Наша учительница тоже плачет, когда мы все вместе поем, – пояснила я.

– Видно, тоже недоедает.

– Да нет, когда мы всем классом поем, то у нас лучше получается.

Подари, апрель, из сада

Нам на память ярких роз,

А тебя, январь, не надо –

Друга ты от нас унес.

– Про какого друга говорит песня, Таня?

– Про Ленина. Он наш друг и учитель. Он родился в апреле, а умер в январе.

– Ну-ко ты, а я и не знала. Только теперь слышу! Какая я темная, Таня!

Сколько самых разных песен слышала наша русская печь в моем исполнении! По песням можно слушать пульс времени.

Наступил новый, 1952-й год. На новогоднем празднике мне вручили за хорошую учебу у елки хлопчатобумажные чулки в резинку. Я радовалась подарку и тому, что не болею. Дома с порога похвасталась маме. Вспоминаю, при случае она всегда говорила: «В жизни что заслужишь, то и получишь». Моему тогдашнему старанию можно удивляться. Во втором классе мы писали деревянной длинной ручкой с тонким металлическим перышком на конце жидкими чернилами. Трудно писать, не поставив кляксу в тетрадь. Их учительница обводила красным карандашом, говоря тебе, что ты неряха. Часто после поставленной кляксы я начинала переписывать всю тетрадь. Нередко случалось, что переписывала не единожды. Любимым уроком в начальной школе было чистописание. Меня хвалили, показывали всему классу мою тетрадь. Я не любила каникулы. Ждала, когда они закончатся и я снова пойду в школу. Там жизнь кипит, там мне интересно и весело.

Как-то ночью в зимние каникулы нам вдруг стало нестерпимо жарко, а в избе светло, как днем. Мы вместе разом проснулись и глазам своим не поверили: в наших маленьких оконцах было пламя, оно охватило нас почти со всех сторон. Мама вскочила.

– Горим, Таня! Вставай, живо собирайся!

Мы выскочили на улицу почти в чем мать родила. В избе ночами мы были с мамой одни, тетка Мария с Яшкой уже несколько лет подряд караулили фермы. Горела, как огромная, большая свеча, рядом стоящая колхозная контора. На наш дом сосед Сергей Андреевич бросал огромной лопатой снег. Он шипел, вскипал и лил ручьи по стене.

– Серега сгореть дому не даст, отстоит, не бойся, Таня.

Сон как рукой сняло. Сугробы горели от огня, как настоящие уральские самоцветы. Сейчас, на пожаре, не до красоты снега, сейчас снег стал для нас желанным спасением. Кругом огромного костра бегали, суетились люди, их черные тени метались по белому снегу. Орудовали в основном мужики, но нашлись и бесстрашные бабенки, которые беспрестанно бегали с ведрами на наш колодец за водой, с каждым разом превращая его в огромную глыбу льда. Все ужасались картиной случившегося. В суматохе, которая кипела вокруг нас, мы старались разобрать слова:

– Тащи лесину в снег!

– Архив колхозный спасайте!

Из самой средины пламени сыпались вокруг искры. Мама крепко держала меня за руку. Мы стояли у нашего крылечка и наблюдали, как наш сосед, бывший фронтовик Сергей Андреевич Шестаков, по прозвищу «Карась» за свое крепкое телосложение, орудует огромной лопатой. Сколько себя помню, всегда любовалась, как красиво он трудился. Все-то у него в руках горело, ладилось: мечет ли сено в стог, поднимая огромный ворох его деревянными большими вилами с тремя зубьями, косит ли траву, делая широкий оберушник – захват, значит, или колет неохватные караванья дров. А когда чинил огород, я садилась неподалеку и наблюдала, как он один прибивал длинные тяжелые жерди к вкопанному столбу, а потом городил тын. Делал все быстро, ловко, весело под свою же песню:

Смелого пуля боится

Смелого штык не берет!

Он жил, наслаждаясь мирным трудом. Войну прошел до самого Берлина.

– Идите, Лиза, к нам. Не мешайтесь тут, а искра прилетит – чё, вас будем в снегу катать?

Мама уходить не хотела, видно, ей не терпелось что-то узнать у Сергея.

Все больше людей подбегало к горящей конторе. Ее построили не так давно из больших круглых бревен, между которыми положили мох для тепла. Она была внушительного вида, добротная, красовалась в самом центре села между домом отца Егорья и нашим. Чуть не вся деревня собралась у пожарища. Вокруг шум, гам, беготня, крики. Мы наблюдали, как мужики вытаскивали обгоревшие бревна, тяжелыми металлическими ломами раскатывали их, потом большими лопатами зарывали в снег, а все вместе огромные, слежавшиеся глыбы снега забрасывали в самое нутро пожара. Кто побоязливей, суетились у догоравшей конторы: тушили головешки, чтоб они не могли вновь разгореться. Колхозное начальство руководило тушением пожара, давая вовремя ценные указания:

– Сельсовет во что бы то ни стало надо отстоять!

Мама подошла к Карасю не вовремя.

– Как ты думаешь, Серега, недоимки инспектор в конторе хранил или дома?

– На черта они тебе щас сдались? Забудь об их! Уйди!

Мама не ко времени не унималась:

– А ты подумай, ведь и трудодни наши сгорели; чё будут давать опосле, какие пайки? Как докажешь?

– На что тебе трудодни? Нашла об чем думать в пожар, баба! Убирайтесь! Забирай Танюшку и иди к нам спать! – заорал он.

Сергея звали в селе «просмешником». Он умел над всеми посмеяться вволю.

– Тебе чё на их давали? Свою щепетку ржаной муки ты и так получишь, без архива! – захохотал он громко.

Когда он понял, что дому ничего не угрожает, то ушел к мужикам от наших глупых расспросов. Я стояла у огромного костра. Здесь было тепло, но все еще боязно. Все деревенские ребятишки, ничего не ведая, спали. Я не спала, по несчастью, вслушиваясь в разговоры взрослых. Люди не расходились, а еще долго обсуждали случившееся.

– Вот так и человек: сегодня он есть, а завтра его нет, как в пословице: «Сегодня полковник, а завтра покойник».

На улице светало. Колхозную контору напоследок раскатали по бревнышкам и закопали в холодный, глубокий снег. Она чуть-чуть дымилась изнутри. Гора золы в самом центре пепелища, ворох углей остались после нее. Куски газет, обгоревшие спинки стульев, ножки от столов, кирпичи валялись вокруг. Ветер разносил пепел. Снег на большой площади был вытоптан и покрылся сажей. Кто-то бросал последние лопаты снега. Ранним утром все останавливались, разглядывая картину ночного пожара, обменивались мнениями, ойкали, беспомощно разводили руками, недоумевали: как могла такая оказия случиться, предполагали, что кто-то, наверное, окурок в бумаги незаметно подбросил из-за своего недовольства колхозной бухгалтерией, хоть туда ей и дорога. Может, таким образом злоумышленник свои концы надежно спрятал? Вся деревня была на волосок от гибели, но перед лицом беды все объединились и отстояли. «А что трудодни сгорели, так Бог с ними, труды-то наши все равно остались», – судачили колхозники.

Помню, что концов у этого пожара так и не нашли. Мама на другой день сказала: «Если бы мы жили не под сельсоветом, то, наверное, сгорели бы заживо. Никому мы с тобой, Таня, не нужны на этом свете!»

Голод все крепче давил нас, хоть пой Лазаря. Я до сих пор не могу взять в толк, почему иногда давали в колхозе паек не мукой, а зерном? Приходилось сначала рассыпать рожь на платок, чтобы посушить на печи.

– Ржи-то всего ничего. Ну да ладно, не до жиру, быть бы живым. Пойдем, Таня, на жерновца к Лизе Исааковне, смолоть надо рожь. Я попросилась, она не отказала, дай ей Бог доброго здоровья.

Жерновца стояли в углу сарая. Это были два тяжелых, круглых плоских камня. Верхний камень был с рукояткой, его вращали. Зерно засыпали в самую средину, а наволочку для муки закрепляли вниз, под жерновами.

– Берись за ручку. Будем вместе крутить, мне одной тяжело.

Лизу Исааковну отблагодарили пригоршней муки. Счет крепче – дружба дольше. С ее дочерью Валей Гудымой я дружила и училась в одном классе. Жила Лиза, как и все вдовы, тяжело. Иногда давали не рожь, а ячмень. Его тоже мололи, мука от помола на жерновцах получалась крупной. Муку мы сеяли редко, так как было ее всегда, чтоб только с голоду не умереть. Правда, у нас говорили «не сдохнуть». Лепешки пекли с отрубями. От ячменя получалось всегда много оси[12]. Ее мы выдували из пригоршней. Мама пекла алябушки, которые в рот не лезли. Ось колола рот и горло.

– Зачем ты, мама, взяла ячмень? Лучше бы подождала, а вдруг да муки бы дали ржаной?

– Нам ведь с тобой не в год, а в рот надо. Не возьмешь сейчас – замотают паек.

Иногда мы делали картофельный кисель: пустой, безвкусный. Помню, как после школы намывала я две картофелины и с кожурой терла их, а после отжимала. Из выжимков пекли оладьи, а из картофельного сока отстаивался крахмал. Если на столе кисель, то это, считай, праздник. Эта технология получения крахмала еще не один год бытовала в наших краях. «Голь на выдумки хитра», – говорят в народе. Так оно и есть.

Известно, что горе и радость приходят всегда внезапно и оттуда, откуда не ждешь. Нам начислили пенсию «за убитого отца». Точно не помню, какой это был год. От такой радости мы вместе молились.

– Слава Богу, Господь нас услышал. Ты в школу пошла, тебя обуть-одеть надо. – По словам мамы, она была «с гулькин нос», но станем помаленьку тянуться. – Что поделаешь, мала пенсия: не офицер был твой отец ведь, а солдат, но по приходу будет и расход. Позаботилась о нас с тобой советская власть, спасибо ей.

Принесли деньги. Как сейчас помню, никогда не державшая в руках деньги, бедная мама перекладывала их с одной руки на другую. Разглядывала, гладила, пересчитывала и не знала, куда их спрятать. Наш сундук стоял в сенях, в избе не было места. В него нельзя.

– Выблудят все, кому не лень, и обиходят дочиста. Не зря ведь пословица говорится «Подальше положишь – поближе возьмешь», – рассуждала бедная моя мама.

Она положила их в чулок, в чулках и спала. Помню, купили сахара большими комками и большой кулек соленой кильки. Ее продавали тогда у нас в изобилии. С голода без хлеба я насытилась килькой от души, а ночью меня вдруг затошнило и начало рвать одной рыбкой.

Так я наелась кильки на всю оставшуюся жизнь.

Вечером, сидя за столом, я внимательно наблюдала, как колоть огромный комок сахара. На него надо поставить нож и ударить молотком или пестиком.

– Поколю завтра, когда останусь одна. Поучусь.

Предвосхищая эту радость, я улыбалась и размышляла о главном: где маме надо прятать деньги? Это же наше спасение и надежда. Свои несбывшиеся желания и мечты она ранее превратила в интереснейшую байку, которая заключалась в том, что в любое время из-под пола может внезапно появиться рыжий, блестящий, маленький мужичок, наполненный весь золотом и сам, разумеется, золотой. Бояться его не надо, он приносит счастье тому, перед кем является. Надо только не обробеть, ударить его сильно поленом, чтоб он рассыпался. И безбедная жизнь тебе обеспечена. Не успеть – уйдет под пол уже навсегда. Это великая удача – рыжий денежный мужичок! Приходит он в полной тишине, неожиданно, а главное – только к тому, на чей завет положены золотые.

– А мне завещано золото?

Мама всегда вселяла в меня надежду. И на этот раз убедила меня, что я одна в селе родилась в рубашке. Вот ко мне и явится.

Сначала, разумеется, я боялась панически его, но на всякий случай тренировала себя на бесстрашие: входила в темноту, в незнакомое место… Полено всегда клала на лавку с собой, держала наготове, когда оставалась одна в избе. Авось да счастье привалит, но «золотой мужичок» так и не появился, видно, клад не всякому дается. Крепко подумав, я поняла: не будет его никогда, а вот деньги прятать не надо, их надо быстро, пока не украли и сами не потеряли, израсходовать. Я выпросила у мамы все деньги на ботинки.

– Приспичило тебе сейчас же покупать. Обождать не можешь.

Перебирая в памяти все подробности расходования первой пенсии, ощущаю, как хотелось мне обновку!

– Ладно, иди в магазин. Деньги прятать все равно негде.

Что было силы зажала я драгоценные бумажки в кулачок и зашла в магазин. Покупать в магазине было нечего. Все окружили меня и начали давать советы, как потратить деньги. Я стояла на своем: нужны ботинки для школы, на вырост. Ботинок для меня не было и в помине. Стояли огромные ботинки для парня 16 лет. Их и принесла домой. Мама, увидев мою покупку, чуть не упала, обезумев. Она села на лавку и заплакала.

– Изношу я их, вот увидишь, изношу. Не плачь, мама. Мне их надолго хватит.

– Да у тебя сроду такие ноги не вырастут.

Она предупредила меня, чтоб я вставала в перемену за печку, иначе все будут наступать на пустые носы и все ноги обтопчут.

– А сейчас уж что поделаешь? «Окоротишь – не воротишь». Как могла ты на них обзариться? – недоумевала она.

Я оправдывалась тем, что в сельмаге пусто. Вскоре действительно носы у ботинок побелели, загнулись вверх. Я часто запиналась и падала, но «дорвала их до самого краю». А еще я напоследок протянула маме сдачу – бумажку желто-бежевого цвета.

– Рублевка всего?

– Тебе легче хранить, мама.

Мама откровенно горевала и о деньгах, и о том, что первая обновка не принесла никому радости.

Глава 12. Я расту

В школу я собиралась сама. Поскольку у нас недавно появились денежки, то перед посещением сельмага я исполняла главный мамин наказ: деньги не терять, да помнить, что копейка рубль бережет. Со школьными принадлежностями еще кое-как обходились, но одежда и обувь оставались для нас головной болью. Хорошо помню, какой арестанткой пошла я в третий класс. В классе сидели такие же оборванцы, как и я.

Как-то после уроков нас всех, кто были остро нуждающиеся, завели в пустой класс. Мы увидели картину, непривычную для глаз: в освобожденном от парт классе весь угол был завален детскими старыми, изрядно выношенными вещами. Они валялись как попало. Одежда и обувь – все вперемешку. Вокруг этой кучи стояли неподвижно такие же ремки, как я, со всей школы.

Это была международная помощь.

Учительница подвела меня поближе к куче.

Хорошее слово – помощь, но международная отдает чужим и далеким. Как сейчас помню, никто не хотел рыться в куче чужих изношенных вещей. Мы стояли молча, чураясь и брезгуя завезенной издалека ветоши, хотя вид у всех был такой, что учителя украдкой роняли иногда слезу, глядя на нас. Я не стала рыться и отыскивать, «что подойдет». Помогла учительница. Она подала мне синюю юбку и голубую выцветшую трикотажную кофточку.

– Это самое маленькое из того, что есть. Тебе подойдет, Таня. Носи.

Я взяла вещи и принесла их домой. Мама сплюнула с руки:

– Правда ведь говорится: «худо, да свое».

Многое тогда давалось мне с трудом. Подумать только, надо самостоятельно, без будильника встать, собраться и успеть на уроки к 8 утра. В школу собирались дети со всей округи. К примеру, мой будущий муж ходил в школу за пять километров в любую погоду.

– Ты, как барыня, нежилась на печи, а я уже выволакивал ноги из грязи.

«Барыня» действительно так нежилась, что частенько опаздывала и приходила уже на второй урок.

5 марта 1953 года я снова опоздала, даже черный большой репродуктор, который висел на телеграфном столбе как раз напротив нашего дома, не мог вовремя разбудить меня. Прикатила в класс лишь в 10 утра и не поверила глазам своим: все дети лежали, положив головы на парты, и плакали. Учительница Анна Павловна Свяжина рыдала, не стесняясь, размазывая слезы по лицу.

– Садись за парту, Таня, и плачь. Умер наш вождь и учитель И.В. Сталин. Как будем жить без него-о-о?! – заголосила она.

Я села и, как велено, положила голову на парту, подложив под голову свои руки. Мне было 9 лет. Почему я должна плакать о Сталине? Я не понимала. Мне тогда было гораздо важнее, что сегодня поесть, как не простудиться и не заболеть. Для меня в ту пору было одинаково: что учитель математики нашей школы Иван Захарович, что вождь и учитель Сталин. Слезы не текли. Жизнь учила переносить все невзгоды молча. Я притихла. Глаза, намазанные слюной, быстро высохли. (Я боялась, что Анна Павловна будет ругать меня за сухие глаза.) Потом я затрясла свою спину для обмана, но печаль из моего худенького тельца не выходила.

В классе между тем стоял вой, хотя рыдали не все. Сильнее всех выла Анна Павловна, задавая тон ученикам. Если поднять голову, то с портрета на стене упрямо на меня смотрел тот, кого мы теперь всем классом оплакивали. Он был высокий, худой, в зеленом кителе, брюках, заправленных в высокие мягкие черные сапоги. В одной руке держал трубку. Голова высоко запрокинута, чистый, ясный взгляд устремлен на зрителя. Много позже выяснилось, что даже внешне он был совсем другой: низкорослый, сухорукий, рябой.

Это самый главный человек в стране, наконец-то сейчас сообразила я. Он думает о нас, чтоб нам было хорошо. Как было бы неплохо, если б он отменил плату за обучение в старших классах школы. (Тогда обучение в старших классах было платным.)

В длинные зимние вечера, уже позже, лежа на теплой печке, нередко я просила маму:

– Вяжи, вяжи свои кружева, мы их продадим, накопим денег на мою дальнейшую учебу.

(Обязательной была только семилетка.)

Помню, тогда, 5 марта, нас по случаю траура отпустили раньше домой. Март был холодный, но солнце светило по-весеннему ярко. Я с детства люблю весну. Она излечивает нас от томительных ожиданий тепла и света. Она взывает к жизни. Весеннее солнце светит щедро, делая прекрасными от улыбок лица людей, прогоняя зимнюю хандру. Выбегают и шумят на солнце деревенские ребятишки, выходят из надоевшей за зиму избы старики посудачить на завалинках. И каждая весна вздымает маленькую людскую радость до самых небес.

Скоро наступят весенние каникулы, будет время наблюдать жизнь, природу. Деревья, кусты быстро накроются свежим зеленоватым пушком, мирно повторяя ход вечного времени. Береза первая выбросит лист, после потяжелеет от него и начнет класть земные поклоны. Первыми прилетят грачи и важно начнут расхаживать по черной земле, маскируя свою жизнь. Для всех деревенских жителей есть события и приметы особой важности. Любому селянину надо знать, какой будет весна: ранней или поздней, выйдет ли Тура из берегов, надолго ли затопит луга, какая вырастет трава? Мы, ребятишки, любим первую мягкую траву: она ласкает и щекочет наши ноги.

Вскоре мама вновь ушла «на свою заимку» с гибкой ивовой вицей на плече. Сейчас, уходя на целый день к стаду, она давала мне задания потруднее: выскоблить пол в нашем низу, вымести голиком ограду, постирать белье. И строго-настрого наказывала не ходить на паром, не купаться в реке. Сначала ее уговоры работали, но запретный плод сладок. В один из погожих дней все белье было завязано мною в кузовок из платка. На взвозу, заваленном щепами, опилом, берестой, древесной корой, сеном, я быстро зашла на паром и устроилась не где-нибудь, а в верхней его части перед приплёстком[13]. Рядом со мной мыла половики Анна Ивановна, худая немногословная женщина с натруженными руками. Муж ее работал много лет колхозным бригадиром, его все ласково называли Митюня за доброту и неторопливость. Их в деревне уважали. Было тепло. Вода в реке, подгоняемая ветром, текла быстро. Я загляделась: Тура качала своей волной, дразнила и манила мой взгляд вдаль.

– Ты не одурела ли? Уйди отсюда, пока не пала, вон на нижний приплесток. Ненароком кувыркнешься, чё я тогда стану делать? – заворчала на меня Митюнина Анна. Так звали ее в деревне.

То ли от ее внезапного крика, или на мое всегдашнее голодное состояние подействовала быстро убегающая волна, но голова закружилась, я упала и вместе с приплестком начала погружаться в воду. Хорошо, что Анна Ивановна молниеносно схватила меня за шиворот, как кутенка, и закричала:

– Ладно, что увидела, а то бы живо утянуло под паром, и «ключ ко дну». Не я ли тебя гнала, поперешную? Убирайся в ров, там мелко!

Как не права мама, думала я, что внушает мне ежедневно даже не подходить к реке, но зависть брала меня, когда взрослые парни переплывали через реку, быстро рассекая руками бегущую волну, когда гибкие их тела стремительно погружались в блестящую зеркальную гладь реки или ныряли с высокой перекладины парома, на которой крепился металлический трос. Позднее я поняла, что, наоборот, мне, живя на реке, надо обязательно научиться хорошо плавать и нырять, как взрослые парни. Только делать это надо втихаря, чтоб мама не узнала. Не стану ее волновать.

Желанная цель была достигнута. Так и не увидела ни разу она, как ловко я ныряла вниз головой, как переплывала Туру в самом широком месте, не выходя на другой берег. Постепенно река входила в мою жизнь. Природа, несомненно, влияет на внутренний мир человека. Как сейчас мне видится, люди, которые выросли и живут на реке, более романтичны и изобретательны, склонны к философским раздумьям и поэтически настроены. Они неторопливы и основательны, осторожны и ловки.

Наступили летние каникулы. Все полегче. Летом всегда можно отыскать хоть какое-то пропитание. Подружка Алька узнала, что на заброшенном пустыре растет конопля, из нее поленом можно выколотить вкусные семечки; она позвала меня с собой. Мы быстро рвали и делили длинные стебли поровну. Деревянная дощатая стайка[14] для коровы, на которую я забралась с поленом и коноплей, стояла посреди ограды. Есть нестерпимо хотелось. Колотила со всей силы и уже добыла горсточку маленьких сереньких семечек, но при очередном ударе полетела вместе с поленом, доской и коноплей в стайку. От дождей, снега и непогоды доски ее давно прогнили. Подружки сбежались и нашли меня в самом центре утренней, болотного цвета коровьей лепешки. Возможно, она и спасла меня от травмы. «Парашютистку» подняли и повели к колодцу обихаживать. Подружки хохотали надо мной:

– Ловко ты угодила. Тепло и мягко, как на перине сидела.

Коноплю, по случаю голода, выдрали мы всю с корнем.

Больше она у нас не росла.

В летний день ничего не заменит деревенскую улицу, луг, реку. Здесь игры, веселье, смех. В игре и про голод забываешь. На большой поляне мы всегда играли в лапту. Как-то раз я проспала, а стало быть, не успела сказать заветные слова:

Матки, матки, чей допрос?

Капитан или матрос?

Мне ничего не оставалось делать, как сесть в стороне и наблюдать за игрой. Меня охотно брали в игру ученики постарше.

– Цыпушка такая маленькая и вертлявая, в нее не попадешь.

От восторга, что кого-то «засалили», я подпрыгнула и села со всего маху на тонкое стекло от керосиновой лампы. Кровь хлынула ручьем «из пятой точки». Игроки обступили и ахнули, но никто не решался вынимать стекло. Болельщицу понесли на руках в больницу. Я приковыляла домой с перебинтованной ягодицей. Пришлось исповедоваться перед мамой. Она заплакала, приговаривая:

– Богтебя дал Христовую, да, видно, не облизал. Колхоз страданий дает столько, что на возу не увезешь, а тут ты «не спросишься, а бросишься», куда не надо. Ты у меня – «один, да с овин».

Я, как всегда, успокаивала ее, пускала в ход свои фантазии и просила прощения.

– Ладно, пройдет, на ж…е не репу сеять. Опосля умнее будешь, – сдалась она. – Как все заживет, со мной в луга побежишь. Одну оставлять тебя опасно.

Книжки были спасением и упоением от томительного однообразия пастушеской жизни. Как обычно, еще с вечера мы договаривались, где мне искать маму на другой день. Еще издали я замечала, как одни телята разлеглись отдыхать под увалами, другие мирно и лениво ходили и жевали сочную траву в тальнике. Тальник создавал для них прохладную тень. Низко склонился к земле зеленый ряд ив под увалом. Место было знакомое до каждого кустика и бугорочка. За тальником протоптанная пастухами дорожка уверенно шагала в березовый лес. Мама сидела на траве. Рядом лежала гибкая вица.

Лежа в траве, всегда ощущаешь радость от жизни. Но лежать приходилось не часто. Чаще надо было бегать, а тут уж не раз завалишься между кочками. Мне было до слез жаль маму, когда она падала.

– Не бегай так быстро, ушибешься, я боюсь, когда ты падаешь, мама!

– Нам нельзя на хлебное поле скот пускать, Таня. Как обнаружат – трудодень снимут. За день ничё не заробишь тогда. Хлеба наши надо беречь. Хлеб – всему голова, – потирала она ушибленное место. – Запомни, Таня, кто много ходит, тот много и падат. Худо только, что ноги к вечеру такие станут, что отсеки да брось.

За годы скитаний со стадами разных колхозных животных я хорошо изучила повадки их и вкусы. Самыми отвратительными в пастушеском деле были свиньи. Их невозможно удержать в стаде, одни из них ползут тихо, незаметно кто куда, другие зарываются в грязь и тину, нежатся там, похрюкивают от удовольствия, третьи бегут во весь дух на все четыре стороны в поисках наслаждений. Окрик пастуха для них ничего не значил. Пытаться выманить их из лужи бесполезно. Больше одного лета свиней не выдерживал ни один бывалый пастух. За весь день ни на минуту не присядешь. Мама приползала домой еле-еле, уляпанная в грязи даже при солнечной погоде.

– Вот уж я точно знаю, почему самых худых людей свиньями зовут.

Я уже писала о пастухах, что это особая порода людей. На удивление они были осторожны, отличались зорким глазом, слухом к шорохам, знанием всей местности. Пастухи прекрасно ладили друг с другом, умели вести неторопливые беседы о жизни. Во время коротких передышек я читала и комментировала им сказки Пушкина. Они слушали, как дети, вели себя просто, даже наивно. Без часов безошибочно определяли время, по приметам предсказывали погоду. Без этих качеств в их деле не обойтись. Они жили своими маленькими заботами в ладу с природой. Самым опасным в их деле была гроза. Она собиралась чаще после полудня в безветренный, знойный день. Я вспоминаю сейчас одну такую непрошеную гостью.

К вечеру воздух стоял неподвижен. Небо синело и постепенно становилось темно-фиолетовым. Природа замирала. Прибрежный камыш озерка на поскотине переставал шуметь, вдалеке погромыхивало.

– Вот ведь как заводит гроза, издалека. Собирай, Лизуха, телят, а то не успеешь. Сухая гроза опаснее. Сразу дождя не даст, пока делов не наделат, – предупредил маму шишкинский пастух. – Я тоже со стадом буду к дому пробираться.

Пока мы собирали телят, выгоняя их на поляну, небо уже со всех сторон чертили зигзаги молний. Гром издавал оглушительный треск. Мама приседала от испуга и молилась.

– Вот так верескнет рядом, и с душой расстанешься.

Телята, почуя неладное, сбивались в кучу, а мама просила у Бога ветра и дождя. Вдруг ярко вспыхнула молния прямо перед нами. Потом со всей силой ударил гром, и мне показалось, что небо все разом обрушилось на нас. До дождя домой мы не успели.

– Давай спрячемся под ту ветвистую березу до дождя, мама!

– Нет, как при мне одинова расщепало молнией дерево, я под ними не прятаюсь и тебе не велю. Будем сидеть на открытом месте, да подальше друг от дружки. Это безопаснее.

Мы сидим с мамой на этой огромной поскотине на расстоянии друг от друга. Кажется, мы были одни в целом свете. Сначала дождь, приплясывая, прибивал дорожную пыль, потом капли стали крупнее, и наконец дождь хлынул с небес сплошным потоком. Мы вымокли под проливным дождем до нитки. Одежда прилипла к телу. Пришлось раздеться, отжать воду, протереть друг друга и идти к стаду. Мы погнали его к самому берегу Туры. Вода в реке молчит после грозы, блестит в своем серебряном покое. В ее зеркальной глади отражается силуэт прибрежных кустов. Подул легкий ветерок, поднимая рябь на воде, закуковала кукушка. Две великолепные в своей красоте радуги опрокинулись через всю поскотину. Все кругом было умыто и свежо. Краса белоствольных берез за рекой обворожила наши заветные места. Откуда-то мирно выплыла лодка с рыбаком.

– Видишь, Таня, как освежила летняя гроза нашу сторонку. Век бы любовалась, да телят надо гнать на ферму. Завтра будет новый день – вот и наглядимся.

Никогда не перестану я любоваться красотой деревенского пейзажа. В далеком детстве зачаровывала меня красота леса, особенно в тихие дни. Лес стоял молча, как бы онемел, завороженный собственной красотой, только листья осины шептали о своем. В ветер лес шумел, скрипел, срывал с себя листья, разносил их по ветру и разбрасывал как попало.

А мама больше всего любила хлебное поле: самое мирное, земное, манящее зрелище деревни. Есть нечто такое, что объединяет всех сельских жителей: каждый любит тугой, налитой пшеничный колос, васильки во ржи, засматривается, как ходят по полю от ветра волны, любуется жатвой и точно знает, что это и есть земной рай, его встретишь только в родимом краю. Сколько раз мы вместе с мамой любовались нескошенным лугом, нашей говорливой рекой, озером с кувшинками, прибрежным шаловливым камышом и цветущим кустом красной горькой калины. Деревенская жизнь неотделима от ощущения красоты природы. Уже с раннего утра видишь на реке нежный туман, босыми ногами чувствуешь прохладу утренней росы.

Глава 13. Летние каникулы

В пастухи, как уже говорилось, мама пошла не от хорошей жизни. На «должность пастуха» никто не хотел соглашаться ни за какие калачи. Кого устроит обреченность на голодное существование в самые лучшие четыре месяца в году? Нередко мама вечером говорила: «Опять у нас с тобой ни растворено, ни замешано». Ко всему работу эту считали легкой, потому малооплачиваемой. Тех, кто все же шли на эту работу, считали за третьесортных, чудаковатых людей. Если вспомнить, то мама где-то выпадала из общего ряда и сама признавалась: «Не умею я лежа гужи рвать». Она была человеком «тонкой конституции», как бы теперь сказали. Мы вместе с ней проводили ее пастушеские сезоны. Она – пастух, я – подпасок. Зато как хорошо видеть утром, как мирно выкатывает и встает солнце над Турой. Мы неспешно идем за стадом. Красуется за селом березовая роща. Она манит к себе древней красотой и прохладой. Если день знойный, то дневная летняя жара подгоняет нас к осинникам и к воде.

Телята как маленькие дети: наедятся, напьются и в разгар жары ложатся отдыхать у самой воды. Только овод не давал никому покоя. Любой теленок мог, задрав хвост, мчаться во весь дух, и не догонишь.

– Не бегай за ним, Таня. Сам остановится. Под вечер всех соберем. Ты стадо будешь беречь, а я искать телят пойду и буду их к тебе на поляну выгонять.

Помню, как в один из душных, летних дней, когда я стерегла стадо у реки, а мама выгоняла животных из леса, мы увидели, как три теленка еле-еле выходят к нам. Разбарабаненное брюхо сделало их похожими на шарики, тоненькие ножки не держали, и они свалились на ровном месте.

Тут подбежал шишкинский пастух Фрол и подсказал маме, что их надо срочно и беспрестанно гонять, пока «не промкнет», иначе домой они не дойдут, дорогой сдохнут. Он пояснил нам, что они съели «нехорошую траву». Ладно, если обойдется, иначе сидеть маме за решеткой. Мы с перепугу не дали им остановиться… Вдруг они задрали вертикально хвосты и выпустили небывалой мощности высокие столбы вонючей зеленой жидкости. Брюхо их на наших глазах стало опадать. После этого действа поскотина осталась обильно политой телячьими отходами и была похожа на современное абстрактное произведение художника-модерниста. Мы гнали стадо домой. Вечерняя прелесть лета уже не завораживала. Мы напряженно молчали, не нарушая тишину даже тихим голосом. От испуга, перегрева на солнце, голода пастушки были бледны, как покойнички. Подгоняя стадо к селу, у меня вдруг закружилась голова, и я начала терять равновесие. Из носа хлынула кровь. Подбежала испуганная мама.

– Ой, Господи! Только этого еще не хватало. Таня, рви репейные листья да к голове прикладывай, а я телят на ферму погоню, а то разбегутся. Тут мне новая беда придет. Лучше всего ложись на траву и переносье зажимай.

Долго лежала я на траве, захлебываясь собственной кровью. Лишь одно было хорошо: мягкая густая трава дышала прохладой и успокаивала. Это событие было новым для меня потрясением. А вскоре и солнце на закате показало свое красное темя, но этот закат алел тоской и усталостью.

После жарких дней, как всегда, зарядил дождь. Он был разный: то бусил, как из сита; то лил как из ведра, оставляя пузыри на лужах и отплясывая по окну. Мама не радовалась дождю, а ругала его:

– Ишь как разошелся, окаянный, а то не подумал, как мне от тебя спасаться, даже клеенки нет закрыться с головой.

Как часто приходила мама мокрая до нитки: ни дождевика не было, ни сапог. Ей пообещали дать в колхозе резиновые сапоги. Как-то вечером принесла она эти сапоги, на которые у нее были розовые надежды. Она рассматривала эти сапожищи и недоумевала:

– Кто их придумал? Изгаляются над народом все кому не лень.

Сапоги эти были резиново-литые, с толстой тяжелой подошвой, на тяжелом невысоком каблуке. Ноги в них мокли. Внутри резина, «никакой тряпки не налепили». (Фланель в сапогах появилась несколькими годами позже, как и блеск на них.) Эти были серого цвета, с тупыми широкими носами, на три размера больше, чем ее нога. К тому же тяжелые настолько, что к вечеру себя не потащишь.

– Зачем я их взяла, дура! Только зря в славу залезла: Лизу обеспечил колхоз сапогами. Выходит, позаботились о пастухе. Да на них только плюнуть.

Только один раз попыталась пасти она в них, а после отдала тетке Марии. Кто их сотворил, того неплохо бы заставить хоть один день побегать в них: узнал бы почем фунт лиха. Все лето бегала мама в чем придется.

Жила в нашем селе со своей дочерью вдова погибшего – Анфия Ивановна. Была тихой, работящей, безропотной. «Воды не возмутит», – говорили про нее. Всю жизнь ухаживала она за колхозными животными. В любую погоду, зимой и летом, ходила в таких вот больших сапогах по той причине, что другой обуви не было. Двигалась она по деревне медленным шагом, понурив голову, не шла, а ползла. Ушла из жизни рано, от того, что у нее буквально сгнили ноги. Гнили долго и страшно. Судьба сложилась так, что вынуждена была быть она сама себе лекарем. «Знаю я, это от литых сапог Анфия пострадала», – поставила диагноз ей мама, проходя мимо дома на углу улицы.

Зная о моем голодном существовании днем, мама наказывала:

– Ты хоть, Таня, прошу, без меня не воруй. Нам немного потерпеть осталось. Скоро-скоро на оздоровление пойдешь. Я тебе маленький резиновый мячик куплю: твой, из тряпки, уже износился. Не зарься на чужое, не вздумай, лучше попроси.

Едва ли способен голодный ребенок сопротивляться искушению. Я рассказала маме, как подружка Алька похвасталась, что нашла в чужом огороде старую печку, а в ней куриное гнездо с яичками. Она их унесла домой и все съела, так сразу повеселела.

– Я тоже обшарила весь Ленск, мама, но ни печки, ни гнезда с яичками не нашла, а есть очень хотела, вот и решила заглянуть в огород к тетке Федосье, но она меня увидела в борозде. Я испугалась, что она догонит меня и будет больно бить.

Меня, помню, спасла борозда, в ней я спряталась, а после отползла и убежала домой. От честного признания я смотрела прямо в мамины глаза. В ответ она больно дернула меня за ухо:

– Вот ведь, как обухом по голове меня ударила. Ни впредь, ни впосле не вздумай покаститься. В деревне мы все на виду. Ловко ли мне будет слышать, что моя дочь – воровка? Думашь, кроме тебя, голодных нет?

Вскоре пошла я на оздоровительную площадку при нашей школе. Там я была несколько лет подряд с такими же бедолагами, которые замирали от голода, живя без отцов или при отцах-инвалидах в больших семьях. Детей собирали со всей округи. Мы жили в школе без посещения дома в течение трех недель. Родители навещали нас, чтоб повидаться и сменить бельишко. Здесь же в школе нас кормили. Утром давали всегда овсяную кашу, к чаю мы получали кусок ржаного хлеба с яблочным повидлом. Его размазывали указательным пальцем по куску и мгновенно съедали все: и хлеб, и кашу. В обед был супчик и компот из сухофруктов. Червей я не искала, съедала все дочиста. Подозреваю, что мы все ели, как поросята, зато ходили сытые и довольные.

Вшивики подобрели – цыпушки на руках и ногах исчезли. (Цыпушки – это потресканная в кровь шершавая кожа от грязи и недоедания.) Здесь я ожила и начала проявлять себя: научилась играть в шашки, стала участвовать в концертах… Воспитатель читала много сказок и разучивала песни:

Детство наше золотое

Все счастливей с каждым днем.

Под счастливою звездою

Мы живем в краю родном…

Глупенькая и наивная, я до пятого класса думала, что учителя не ходят даже в туалет. Мне тогда казалось, что они святые. Такое отношение поддерживала во мне мама, втайне надеясь, что я вырасту и стану учительницей.

На площадке мне было плохо без мамы. Лежа на узкой железной кровати, под залатанной казенной простыней, я думала о ней и тосковала. В то лето были, как на грех, сильные грозы, чаще всего ночами. После дневного зноя к вечеру обязательно собиралась гроза. Я знала, что мама боялась грозы и уходила в темные сени. Там садилась на наш сундук и крестилась. Меня в ночь-полночь брала туда же. При крещении всегда приговаривала:

– Дай, Господи, тихие росы, чистого дождя на землю.

Я не боялась грозы, вместе с мамой усаживалась на сундуке и засыпала, но она будила меня, считая, что спать в грозу грешно. Гроза меня восхищала. Особенно хорошо было утром: солнце заиграет в каждой капле дождя, обещая новизну впечатлений и радость от жизни. После ночной грозы зазвенит стеклянным звоном утренняя тишина, только деревенские петухи нарушают ее. Они кричат свое «кукареку» на разные голоса, словно соревнуясь, кто голосистей, старательно будят своих хозяев, возвещая новый день, который наполнится трудами и заботами.

Ранним утром расписная, неповторимая своей красотой заря отблагодарит деревенских жителей за бессонную ночь. Всю свою жизнь редко сплю я в грозу, так приученная с детства.

Вернусь к своему описанию. Вот и сейчас собираются тучи, темнеет и где-то вдалеке уже погромыхивает, я слышу эту угрозу. Отдыхающие ребятишки все вокруг меня сопят, набегавшись за день, став временно счастливыми и сытыми. Это ничего, что я не сплю, зато я вспоминаю свой низ, маму, поскотину, как часто мыла она меня на реке и приговаривала:

– С гуся вода, с Тани худоба…

Скоро утренняя прохлада разбудит нас, мы зашумим на все голоса. Но не бывает вечно хорошо, а, наоборот, все хорошее кончается так быстро, что даже не заметишь. Это относится и к жизни маленького человека. Однако каждый мечтает, чтобы новый день был лучше, чем вчерашний. Засыпая, я хотела, чтоб завтра было тепло и солнечно. В такие дни мы весь день на улице, чаще всего у реки, на песке.

Я ходила босиком. Надеть на ноги было нечего. По сравнению с холодом, голодом это не беда. Мне объяснила молоденькая красивая кудрявая медсестра, что это настоящее закаливание.

Там у меня появилась первая подружка – Галя Свяжина из села Усениновское. Мы прыгали на веревочке, тут она сняла свои старые сандалии (они были ей малы) со смятыми запятниками и дала мне их примерить. Восторг охватил меня. Они мне были в самый раз, снимать их уже не хотелось. Галя заметила это и часто давала их поносить, а когда пришло время расставаться, протянула их мне:

– Возьми на память.

– А ты в чем поедешь?

– Босиком. За нами приехали на телеге.

Спустя десятки лет, когда работала она в нашем селе воспитателем в детском саду, я узнала, что она из многодетной семьи. Наверняка было кому донашивать те сандалии.

Единственный раз справила мне мама новые тряпичные туфли, и тоже на вырост, но они остались навечно на дне глубокого оврага. Этот длинный овраг брал начало в реке. В него каждый год заходила вода. Тянулся он за деревней. За ним простирались фермы и поля, попасть к ним можно было только через единственный переход. Для всех селян овраг представлял собой реальную полосу препятствий.

Дело было весной. Вода только-только покинула овраг, оставив глубокую тину после себя. Я знала, что мама ушла в ночь сеять пшеницу, и, как на грех, в поле за оврагом. Когда ночью, проснувшись от холода, я не могла долго уснуть, то немедля решила разыскать маму в поле. Конечно же по глупости и детской наивности я пошла в темень напрямик через овраг, а не через переход. В самой средине я увязла в нем так, что с каждым шагом погружалась в тину все глубже и глубже. Тут я почуяла свою погибель. Я кричала, звала, а ветер уносил мои звуки, и, только когда комбайн подошел ближе к оврагу, мама услышала мой голос. Меня вытащила, а башмаки остались в нем навечно. Помню, как плакала она надо мной и называла «бесстрашной».

Пришел срок, и закончилось мое выздоровление. Я вернулась в свой темный низ. В первую очередь похвасталась сандалиями, спела все песни и обрадовала маму своим развитием.

– А мячик мой не потеряла?

– Я носила его всегда в кармашке, а на ночь клала под подушку.

– Вот и молодец. Береги мой труд. А на другой год пойдешь оздоравливаться?

Я подумала и сказала:

– Пойду, но мне было тоскливо без тебя. Я даже плакала иногда ночами, так хотела побегать с тобой по полям.

– Таня, вольному воля дороже всего.

Она обняла и, как всегда, поцеловала меня в голову.

Глава 14. Желанный хлеб

Зимой мы, ребятишки, часто забегали на мельницу посмотреть, как два больших каменных жернова перетирали зерно в теплую муку. Во всей деревне голод, однако горсточкой муки никто на мельнице не разживется. Жалко ребятишек, но даже тайком мельник не сыпнет мучки в карман или ладонь. Такие были времена.

Еще у нас возникал интерес к машинному отделению, где создавалась тяга для вращения каменных жерновов. Туда нас вовсе не пускали, поэтому приходилось заглядывать в него украдкой.

Наконец моя мечта сбылась: маму вместе с Варварой Епифановной назначили на всю зиму работать в машинное отделение и быть в подчинении у Виктора, неприглядного рыжего мужика. (Тетя Варя была женой двоюродного брата мамы Петра, не вернувшегося с войны.) Мама с тетей Варей должны были заготовлять дрова для этой машины. Дрова были навалены в большие кучи возле мельницы. Как сейчас помню, сразу после школы с книжками и тетрадками я пошагала по деревне к заветной цели. Стояла ранняя зима. Мороз был некрепкий, но реку уже сковал. От легкого мороза и плохой одежонки я прибавляла шаг. У мельницы раздавался звук ручной пилы. Это трудились мама с тетей Варей. Улыбаясь, я подбежала к ним, завидев меня издали, женщины разом воскликнули:

– Как хорошо, Танюшка, что ты подбежала! В самый раз, не опоздала. Садись на козлы верхом, да держи руками тещу, прижимай ее к козлам, чтоб легче пилить, а то прыгает туда-сюда, замучились совсем.

Вскоре от неподвижности я стала замерзать, руки без рукавичек побагровели, ноги без носков закоченели. Хоть мама была «на все руки мастер», так говорили про нее, но если нет шерсти, то ничего не свяжешь. Вместо носков мотала я на ноги ветошь, руки втягивала в длинные рукава чужого пальтишка. Когда же, с горем пополам, связала мне мама единственные за все детство варежки, то их в тот же день украли в школе. В мороз ничего не оставалось делать, как искать тепло. Вот и сейчас отправилась я греться в машинное отделение.

Черная машина из прочной стали стояла прямо на земле и пыхтела, фыркала, шипела. От нее шел нестерпимый жар. Женщины таскали тонкие напиленные дрова и беспрестанно подбрасывали их в топку, а перед тем, как подбросить, промешивали в топке угли тяжелой, длинной металлической клюкой. С комля дрова были толстые, их женщинам приходилось колоть тяжелыми топорами. Машина жрала дрова так быстро, что женщины едва-едва успевали их подтаскивать. Виктор сидел поодаль от своей подопечной на маленькой скамеечке и курил. Иногда он подходил к круглому прибору, который возвышался над машиной рядом с паропроводом, и вглядывался в него, а если надо, подавал команду:

– Айда, бабы, на улицу, хватит греться. Раскочегарим любимую, чтоб давление не пало, а то жернова на мельнице остановятся. А как нажарим котел, то и мука на мельнице станет мельче. Пошли.

Я видела, что бедные женщины погреться не успели, спины не разогнули, а их уж опять «турят» на холод. Они послушно вышли на мороз. Виктор снова сел на скамеечку и закурил.

Я взялась за уроки, но так не терпелось обойти это черное чудовище, как это время от времени делал Виктор. Он, как будто прочитал мои мысли, вдруг встал напротив меня.

– Ты, Татьяна, к машине не подходи. Не ровен час, сорвет крышку и обдаст горячим паром или качнет тебя от голода на нее, вот тогда – была и нет! Я за тебя отвечать не хочу.

Я молчала, а про себя думала: подожду, потерплю, а как выйдешь – все разгляжу здесь. Это он меня просто пугает, вот и Татьяной назвал, чтобы страху нагнать. Ко мне по-взрослому еще никто не обращался.

С улицы доносился визгливый звук пилы, иногда он умолкал, это означало, что она застревала в березе. Если бы вы знали, как быстро сжирало дрова огненное брюхо ненасытной паровой машины! Я, закончив с уроками, тоже подтаскивала тонкие неколотые полешки, которые «начиркали» женщины. Уважительное слово «напилили» относилось только к толстым дровам. Мама взмахнула руками:

– Ой, жрет и жрет дрова, ненаедная железяка!

Женщины больше всего боялись, что обеспечат себе на всю жизнь болезни, поскольку бегут с жары сразу на мороз. Рассуждали, что надо как-то приноровиться к этой работе, чтоб на снегу долго не стоять, а то ноги к сапогам примерзают, но, как ни суди, ни ряди, зиму придется терпеть, а там уж – чё Бог даст, им уж давно «что тюрьма, то и горенка».

Первую неделю была я здесь тише воды ниже травы, а когда освоилась, то осмелела. То ли от того, что Виктор ко мне привык, то ли я ему приглянулась, но он охотно беседовал со мной и даже подбадривал:

– Учись, не ленись.

Я успела заметить, что у него были всегда черные руки. Похоже, он гордился ими и тем, что разбирается в самом сложном механизме колхоза. Здесь мне никто не мешал делать уроки и было тепло. Виктор целыми днями посиживал на своей любимой скамеечке. Женщины в редкие минуты забегали к нам согреться, усаживаясь тут же на отпиленные низкие каравашки.

Шли дни, тянулись недели, женщины все больше жаловались друг другу на шум в голове и другие оказии. Маму часто тошнило, она бледнела и просила меня принести ей пригоршню чистого снега. Я уже знала, что это был голод. Утром мама брала из чугунка картофелину, резала пополам и советовала:

– Соли крепче, Таня. Соль хоть микробов убивает.

Мне такой еды хватало лишь на первый урок, а в перемену я шла промышлять: вставала в коридоре рядом с тем, кто жевал. А вдруг мне что-нибудь отщипнут из жалости. Случалось это редко, но случалось. У меня делиться было нечем, и мне суждено было только выглядывать из чужих рук. Здесь, во владении Виктора, рядом с мешками муки, надежда была на тетю Варю. Она иногда чем-нибудь по-свойски потчевала нас. Хлеба у нее тоже не было. Все хотели хлеба. Мне тогда было не понятно, да и маме тоже, почему через стенку от нас всю зиму колхозницы ворочают мешки с мукой, а мы голодаем и нас, голодных, зажирают вши. Обсуждать вслух тогда недостатки, неудобства, неустроенности жизни, не говоря о критике, было не принято. Об этом в деревне все, от мала до велика, молчали, будто всех сковал микроб страха. Он сидел в нас еще долго, делая жизнь порой невыносимой. Подавленные страхом, как бы чего лишнее не ляпнуть, не высказать в пылу, люди сами постепенно превращались в молчаливо работающие машины.

Все, что производили колхозники, подчистую забирало государство. Будучи ребенком, я не понимала, что же это за чудовище такое под названием «государство», если ему надо отдать все без остатка, а себя заморить голодом. Даже то, что замерзает или гниет на полях, колхозникам не принадлежит. Как часто слышно было тогда:

– Вот бы хлебушка кусочек пропустить, работа бы веселее пошла.

Кусок хлеба был важнее, чем все остальное. С наступлением сильных морозов работать на улице маме с тетей Варей стало невмоготу. Хоть и дергали они безостановочно день-деньской пилу, махали топорами, но это не спасало их от стужи. Женщины все чаще забегали со всех ног греться у топки.

– Ох и накурил ты, начальник, хоть топор вешай, – недовольно упрекала мама Виктора.

– Да ты не гневайся, Лиза, самокрутки нам нутро греют.

– Делайте, как знаете, только я чистый воздух люблю.

– То-то и уходишь каждое лето в пастухи без подменных.

Между тем изо дня в день машина стучала без перерыва.

Рядом с ней стоять нельзя – уши жжет, а еще надоел ее технический запах, хоть беги на край света. Мне было до невыносимости жалко женщин, особенно маму. А нельзя ли ее остановить? – подумала я. Тут меня в голову неожиданно ударило, что надо попытаться сдернуть широкий ремень. В отсутствие Виктора я, слабенькая дурачишка, занесла металлическую тяжелую клюку за ремень и только попыталась потянуть ее к себе, как бдительный машинист со всей силы оттолкнул меня и мгновенно отдернул клюку от машины. Он был рыжий, а тут вмиг сделался багровый и злой.

– Окаянная сила, ведь пришибло бы тебя вмиг или хуже того – изуродовало, ты посадила бы меня навечно в тюрьму. Больше ты сюда ни ногой, поняла?

Помню, что я уговаривала его не говорить ничего маме и клялась, что «больше не буду это творить». И «честное пионерское» не забыла сказать под салютом. Он еще долго ругал меня на чем свет стоит. Постепенно все успокоилось. По правде говоря, я боялась маминых слез, ее слезы были всегда самым большим для меня наказанием. Больше голода, холода, обид, ушибов, неудач. Слезы эти в разных жизненных обстоятельствах были разные. Они были оружием, защитой, предостережением и всегда шли из глубины самого ее сердца.

Наблюдая работу женщин, мне казалось, что они заготовили и спалили столько дров, что школу можно было бы зиму топить, в то время как дома у нас часто не было ни полешка. У тети Вари было кому дрова припасать, а у нас – прямо беда, хоть матушку-репку пой. Вечером, после рабочего дня мы подбирали здесь щепы, бересту, вязали охапки и за спиной тащили домой. Уходя, женщины бодрили себя, видимо, готовясь к следующему трудовому дню:

– Давайте не будем ничему поддаваться, тогда, может, и сдюжим.

Война надолго упростила, притупила у людей все чувства и желания, оставила только одно – борьбу за выживание. Как еще долго тянулся за нами шлейф войны!

Мы медленно тащились домой. Ветер нес на нас темно-синие тучи с севера, обнимал леденящей рукой, навевал тяжелые думы. Мы выживали мучительно тяжело, а как выжили – я и сама не знаю.

Может, сама природа была нам помощницей? Если присмотреться, то природа подсказывает нам, как надо стоять. Посмотрите, какая вода чище? Та, что трусливо сидит в болоте, прячется от всех, гниет в неподвижности, да так, что порой идет от нее нестерпимый, смрадный запах и никакая тварь жить там не может, или та, что непрерывно движется, преодолевая препятствия, шумит и клокочет? Не она ли самоочищается? Уже в пожилом возрасте довелось мне увидеть одно из величайших чарующих зрелищ природы – Ниагарский водопад. Было видно, что сначала Ниагара долго, не спеша течет по равнине, упираясь и ударяясь о множество каменных валунов, потом падает с огромной высоты с грохотом, рассыпаясь в бесконечное число разноцветных сверкающих брызг и миллиарды капель и капелек чистой воды, которые щедро омывают и освежают все вокруг. Сотни людей на берегу смотрят, обрадованные этим буйством воды, не боясь промокнуть и продрогнуть. Моя внучка Маша бегала между нами по прибрежному асфальту, радостно смеялась, восторженно открывала свои огромные, в пол-лица глаза, потом подпрыгивала вверх и, наконец, сообщила мне, что внизу, прямо под нами, есть ворота, они открываются и самых смелых людей выносит в бушующую Ниагару на специальной лодке и в специальных костюмах.

– Посмотри, бабушка, как много желающих побороться с рекой. Когда я подрасту, то обязательно без боязни сяду в ту лодку.

Глаза ее блестели полной уверенностью. Внизу Ниагара взрывалась облаками легкой белоснежной пены, шумно билась о камни и наконец спокойно продолжила заданный природой свой путь, словно выходя из этой битвы победителем. Вот она, подсказка природы: даже после грандиозного падения надо найти в себе силы встать и продолжить свое движение твердо, уверенно в заданном русле. Мой внук Руся, уже подросток, отошел ото всех и долго, молча смотрел на это божественное чудо, мы не мешали ему. О чем он думал? Может, о том, что все происходит и идет своим чередом, а быть может, обдумывал уже свой путь, на котором можно разбиться о преграды, но при этом дать миллионы маленьких светящихся, искрящихся жизней. Кто знает, возможно, он додумался до того, что можно упасть, но только подняться надо обновленным. Умереть, чтобы воскреснуть. Но главное, в поединке с препятствием не должна погибнуть воля к победе. Невозможно было оторвать глаз от бурлящей жизни воды. Мы отъезжали, но шум водопада еще долго был слышен. Кипучая жизнь его захватывала и держала, будила воображение и завораживала. Сидя в машине, я желала, чтобы все мои внуки выбрали правильный путь, достигли своей цели и не боялись преодолений.

Помнится, я недоумевала и даже спросила об этом у женщин, когда мы шли с работы домой, почему Виктор целыми днями сидит на скамеечке: отдыхает, греется, курит, а им нисколечко не помогает? Он же мужчина сильный и не старый.

– Напраслину ты на хорошего мужика возводишь. Это он для нас каждый день вечерами пилу направляет, топор точит, самые толстые караванья колет. А главное, на нем машина, за нее он отвечает головой, следит, чтоб работала исправно, как часы, а для этого ее прочищать надо…

– Все равно ваш труд тяжелее, – настаивала я.

– Как ты понять не можешь, голова твоя садовая, что он все время за прибором должен смотреть. Тут понятие иметь надо, а то машина загорится или лопнет, и до пожара недалеко.

– Да ничего с ней не случится, крепкая она.

– Тебе ловко говорить так, ты еще маленькая, а Виктору доверил колхоз самую сложную машину. От ее работы зависит сдача хлеба государству.

Но я стояла на своем: как несправедливо, чтоб мужик всю зиму ленился, а тетеньки в это время убивались!

В один из дней мы с мамой свернули на нашу улицу и услышали песню, которая неслась из черного репродуктора, установленного на телеграфном столбе в центре села. Женский голос колоритно пел: «Эх, валенки, валенки…»

– Хорошо ты, Русланова, поешь, да только валенок у нас никаких нету.

Мы шли по неровной дороге, и смерзшиеся мамины сапоги гулко стучали в такт ударам моего сердца. Всю дорогу до дома мы вслух мечтали о том, как было бы сейчас хорошо наесться досыта одного, только одного хлеба.

Отчетливо помню, как в конце рабочего дня мы заходили на мельницу. Мельник уже знал, что мы пришли падать к нему в ноги. Он разрешал нам сметать верхний слой буса от муки с круглых черных бревен в платок. Мама предупреждала меня, чтоб сметала бус я осторожно, не задевая нижний пыльный слой.

– Вот наметем пригоршенку, если повезет, то заварим сегодня заваруху.

Глава 15. Мы выбираемся из низа

В конце лета 1954 года нас дожала советская власть. Уже много раз нам предлагали переехать из нашего низа во флигелек, который был построен на улице, ближе к реке, напротив дома родного маминого дяди – Федора Курочкина. Он был родным братом бабушки Таисии Ивановны. (Курочкин – было его прозвище за то, что по непонятной причине в сеть вместо рыбы «попала одинова курица».) Мы, честно говоря, не хотели уезжать из обжитого родового гнезда, сопротивлялись, как могли, и не понимали, почему на нас так планомерно давят. Много раз поднимались мама с теткой Марией на второй этаж в сельсовет для беседы, а между собой рассуждали:

– Кому мы помешали? Здесь центр села, в праздники шумно и весело, соседи – свои люди.

Чтобы понять это хитроумное предприятие, пошли они изливать свои горести Сергею Андреевичу. Он устроил женщинам допрос:

– Корова лепешки кладет у сельсовета?

– Кладет.

– Ваши куры на сельсоветское крыльцо гадят?

– Гадят.

– Теперь вы чё-нибудь понимаете, тетери?

– А нам председатель совета другое говорит, – наивно отвечали бабы. – «Окошки ваши в землю вросли, печь дымит, в низу зимой холодно. Нельзя допускать, чтобы так люди жили, да еще в райцентре. А флигелек новый, окна большие и светлые, огород и конюшня для скота рядом имеются. Переезжайте, радуйтесь и живите, как положено советскому человеку».

После очередного давления мы согласились на переезд. Загодя рассмотреть этот флигелек, который неизвестно как и зачем тут появился, времени у женщин не было, а изъяны обнаруживаются всегда во время проживания. Пока было на дворе тепло, мы переехали, точнее, перетащились, так как лошадь для переезда не дали. Лишь потом обнаружили, что это не домик, а «гороховый строй». В углах дыры, к тому же стоял он не на фундаменте, а прямо на голой земле.

– Зимой, вот убей меня Бог, мы все околеем, а я, как самая худая, сразу же – к черту, баран[15], – подытожила мама.

Не настоящая русская печь, а маленькая печка с каминкой стояла точно посредине. Сейчас на ней не разместится даже один человек. Печка делила условно пространство на две маленькие половинки, одна выходила окнами на улицу, другая упиралась в конюшню. Было понятно, что летом от конюшни мухи не дадут покоя. А еще не радовали пять огромных нестандартных окон, которые глядели на все четыре стороны. Для них вторых рам на зиму не найдешь.

– Рамы со стеклами сельсовет к зиме даст, – объявила тетка Мария.

– Ничё не дадут, вот увидишь, им бы нас спихнуть.

Трагичнее всего смотрелись от противоположных боков печки две двери, которые сразу выводили жильцов на улицу. Ни сеней, ни навеса у архитектурного деревенского произведения не имелось. Косые, тонкие, с высокими порогами дощатые двери открывались плохо, со скрипом. Женщины так и не поняли: зачем на такое малюсенькое пространство выпилили две двери? Вот теперь пойдите, женщины, в сельсовет и посудите. К зиме все требовало капитального утепления.

Мама бегала вокруг печи, хлопала себя по бокам и возмущалась тем, как наш переезд был ловко обстряпан. Пригласили в сельсовет для оформления документов только тетку Марию «на правах главной хозяйки»… Мама подвела черту, что в низу было худо-худо, а здесь будет еще хуже.

– Узнаем скоро, где раки зимуют. Чую я, Лиза, все промерзнем здесь до зеленых соплей, – сказал Яшка.

Но самое большое неудобство было в отсутствии подполья. Где хранить картошку? Тетка Мария поняла только сейчас, что дала маху. Она села на широкий подоконник и завыла волком.

– А нам с тобой, Таня, и спать негде.

Это была сущая правда. В ту половинку, которая выходила на улицу и была окружена с трех сторон тремя окнами, впихнули у окна, глядевшего на улицу, столик, с одной стороны которого, у другого окна, втиснули Яшкин деревянный топчан для сна. А по другую сторону стола, у третьего окна, на двух скамейках, прижатых плотно друг к другу, должна была почивать тетка Мария. К самой печке еще поставили скамейку, чтоб я могла влезть с нее на печь. Маме нигде места не было. (Как вы догадались, нашей мебелью были только скамейки.) Вспоминаю, как в другую половинку флигелька в один угол навалили картошки и кое-как разместили шкапчик, сколоченный из досок; скамейку, под которой должны были жить куры с петухом; сундук тетки Марии, а на нем – наш, поменьше, и еще одну скамейку с чугунками и ведрами примостили у печки. Все это барахло было битком набито так, что двоим не разойтись. Среди этого хлама было святое место: большая божница со многими иконами. Поначалу мама спала, точнее, кожилилась[16] на скамье, с которой я заскакивала на печь. Я там вынуждена была свиваться в калачик. Печка не упиралась ни в одну из стен, от чего я подвергалась опасности свалиться с нее ночью. Везде было голо и пусто. Во флигельке ночью, от лунного света и звезд, было светло, как днем. Сон не шел. Место было не обжито, не привычно. Только нищета и голод дышали на нас отовсюду. Мы маялись. Днем каждый заглядывал в открытые, огромные, низко посаженные окна. Мы были как на майдане и на семи ветрах. Всем стало ясно: пока не ударили морозы, надо забирать тепло. Для этого сами забили досками и засыпали опилом одну ненужную входную дверь. После стали срочно копать глубокую яму во дворе, чтобы спрятать в нее картошку нового урожая. На зиму от морозов ее закрывали сначала соломой (и клали на солому), а верх засыпали землей. Так делали не один год. Прохожие смеялись: «Чё, могилу копаете?» Нам было не до смеху.

– Так и надо нас учить, беспутных, – приговаривала мама.

Хорошо, что бывший сосед Сергей Андреевич по просьбе мамы сколотил для нас палатцы. Один их конец он пристроил на входную дверь, а второй положил на печку. Конец их, упертый в дверь, был выше, сюда мы ложились головой, а ноги вытягивали на печку, от чего конец палатцев давил икры. Спальное место было такое узкое для двоих, что подогнуть ноги или повернуться на другой бок было реально опасно для жизни.

Обещанные сельсоветом вторые рамы на зиму не сделали, и мы начали всерьез подумывать: а не перебраться ли нам снова в наш низ? Обещания советской власти повторялись, но, как известно, обещанного три года ждут. В совете нас знать со своими посулами забыли. Осенью, помню, картошку из старого огорода выкапывали и перетаскивали в самую грязь, одну ее половину хоронили в выкопанной яме, другую снова засыпали в избу. Теснота, духота, пыль от картошки и ветоши, вонь от куриц, клубы морозного воздуха с ветром и снегом из открытой двери при входе-выходе превратили жизнь в муки, в ад. Больших страданий, выпавших на нашу долю, представить сейчас невозможно, а тогда это надо было пережить.

– Поди, в тюрьме и то лучше, – рассуждали меж собой женщины.

Однако предвидеть, что предстояло нам пережить, вытерпеть зимой, никакие, даже самые тяжелые ожидания и бурные фантазии не могли. Окна с обеих сторон промерзали насквозь, куржак намерзал на них в палец толщиной, отчего всю зиму мы были отрезаны от улицы. Во флигельке был такой дубак, что Яшка и тетка Мария спали в пальто, обуви и головных уборах, даже мы с мамой, влезая на печку, не раздевались, как положено. Печку старались топить два раза в сутки, но она не спасала: хороших дров не было. Топили натасканными щепами. Тепло высвистывало разом, а улицу, как известно, не натопишь.

То ли от отчаяния, или от того, что с головой у Яшки случилось неладное, он, оставшись один, изрубил и спалил все намоленные иконы. Придя с работы, женщины ахнули и завыли в два голоса. Мама подступила к Яше с вопросами в полном оцепенении:

– Ты не с ума ли сошел, сатана? Они тебе мешали? Ты зачем взял грех на душу? На всех нас накличешь беду!

Тетка Мария завыла лихоматом:

– Ничё-то из тебя путного не выйдет, зачем я пустила тебя на свет, окаянного? Как жалко-жалко, что Нюрка в 30-м годе с голоду умерла…

На что Яшка с невозмутимостью, ясно и четко произнес:

– Нет, Лиза, Бога! Не надейся на него и не молись. Это доски, а не Бог. Все сдохнем с голода и холода, а может, вши съедят.

Он улыбался. Ночью мама шептала мне на печи:

– Вот увидишь, Таня, с Яшкой случилась беда. Он ополоумел. То ли от недоедания, а может, от тоски по отцу, он его знал. Тараканы завелись у него в голове. Ты опасайся его. Едва ли в армию возьмут, хоть Мария и думает, что он выслужится и человеком станет. Не возьмут и не станет.

Все предсказания мамы сбылись.

– Чё толку, что вы молитесь? – рявкнул Яшка. – Молите Бога, хоть лоб расколотите, а ничё лучшего нет и не будет.

Красавец Яшка посмотрел на всех тяжелым взглядом, потом уставился в одну точку, улыбнулся своей таинственной улыбкой и ушел вглубь себя. Из всего детства эта зима показалась мне самой суровой и жестокой. Забегая далеко вперед, поведаю, что в старости Яков ходил по селу со старой гармошкой, дергал ее, извлекая только одному ему понятные звуки. Я при этом думала, что в его душе не хватало чего-то светлого и хорошего, что могло бы приглушить всю черноту его жизни. Втихаря плакала моя мама, но ничем помочь мы не могли.

Часто, лежа на палатцах, длинными зимними вечерами мама старалась вселить в меня надежду:

– Таня, а ведь говорят, что есть жаркие страны, где не бывает морозов, растут сладкие яблоки и груши над головой, а люди живут, как в раю. Вот учись, а как вырастешь большая, уедем с тобой туда.

Прижавшись друг к другу и ежась от холода, мечтали мы с мамой о том, чего нет. Зато насмотрелись вволю снежных узоров на промерзших окнах, блеска снегов, поземки на зимней дороге, белоснежного убора деревьев. От лунного света снег искрился и горел прямо на наших глазах. Ночью луна светила фонарем из-за тына. Маленький, колючий снежный бус витал в воздухе, образуя радужные венцы вокруг луны. Уральские длинные зимы со снегопадами, ветром, морозами наводят мучительную тоску по весне.

Весной первым делом мама расстаралась и нашла где-то старые обломанные кирпичи, мы заложили и заштукатурили одно ненужное окно. Заткнули паклей все дыры, утеплили окна, но двойных рам так и не дождались. Сделали вокруг флигелька завалины… Когда перед посадкой раскопали яму с картошкой, она, оказалось, вся промерзла. Все последующие годы, а мы жили там с 1954 по 1957 год, картофель хранили в конюшне. Конюшня была большая, с очень высоким потолком, от этого холодная. Картошку, нашу спасительницу, укрывали всем, чем могли. К нашему негодованию, в конюшне отсутствовало окошечко, его выпиливали сами. Одним словом, со слезами, усердием, трудами, обживали, как могли, новое место. Соседи были хорошие. Дед Федор летом угощал рыбешкой. Анна Павловна, моя учительница, жила рядом. Оказалось, что она смертельно боялась грозы и всякий раз перед грозой зазывала нас с мамой, чтобы вместе с ней и ее тремя детьми прятаться в подполье. Зазывала она пряниками. Мне места в подполье не хватало. Я радовалась, что снова увижу грозу во всей ее красоте и мощи. После грозы я вызывала затворников из темноты подполья.

По другую сторону от флигелька стоял самый большой и красивый дом в деревне. Перед ним росли гордые тополя. В нем жил председатель райисполкома. Не в насмешку ли обитателям флигелька поставили этот дом-великан? Наши два дома были далеко не родня, хоть и стояли рядом. Помню, под вечер я садилась у окна и поджидала жену районного начальника с работы. Она проходила мимо в голубом шелковом пыльнике, в туфлях-лодочках на высоких каблуках, на одной руке блестели маленькие часики, в другой она несла маленькую сумочку, которую называли непонятным для нас словом «ридикюль». Лицо ее было красиво. Я замирала. Шелк пыльника шуршал, туфельки слегка поскрипывали. Она улыбалась, словно дразнила всех. Именно тогда я задумалась и спросила себя: почему на мою маму смотреть страшно, чем она хуже этой крали? Я сказала об этом маме.

– Да не завидуй ты, Таня. Как говорится, «на чужой каравай рот не разевай». От погани не треснешь, от чистоты не воскреснешь. Вот вырастешь, выучишься и тоже с сумочкой на руке пойдешь. Клабучки будут постукивать по тротуару, и все тебя не узнают…

Как же я благодарна маме за поддержку, наставления и мудрость. И как прекрасно, что в жизни всегда найдешь, на что переключиться и отвлечься от безнадежных раздумий. Вскоре я уже не обращала внимания на первую деревенскую красавицу. Совсем другая картина обворожила и околдовала меня. Мимо наших окон прогнали мальчишки табун лошадей в ночное. Вот это зрелище! Красота, как стихия природы! Вот что захватило мой взор и дух, отпечаталось в моей памяти навсегда, как чудо.

На горизонте краснел закат. Лошади неслись, размахивая хвостами и гривами, гордо подняв головы. Если б можно было, то высекали бы они огонь из-под копыт и рассыпали бы искры по сторонам. Жеребята на тоненьких точеных ножках жались к своей матери, как дети. Старые, уставшие лошади бежали в самом конце, стараясь не отстать от молодых. Молодые и сильные поднимали дорожную пыль, неслись впереди, увлекая остальных. Резво и лихо бегут кони, только сторониться успевай.

Без возницы конь бежит легко и свободно, а весь табун мчится, как войско. Они бежали на поскотину навстречу вечерней прохладе и тишине. Самым ретивым и сильным спутывали две ноги. Всем после зноя и работы пора отдохнуть. Я смотрела, не отрываясь, и слышала, как на прощание в табуне глухо позвякивал кутас[17].

– Мама, попросись на следующее лето работать на конный двор к дедушке Ивану Федоровичу. Тебе пора хоть одно лето отдохнуть от пастушенья.

– Правду говоришь.

Пришла пора сменить заимку.

Пусть этот флигелек не пришелся нам по душе, зато я каждый день видела, сидя на подоконнике, как рядом со мной проносились кони. А еще мы получили при переселении главный урок: жизнь не прощает ошибок и промахов. Как часто, к сожалению, мы не задумываемся о своих поступках! Чем же они откликнутся нам в будущем?

Глава 16. Что случилось этим летом

Мое желание исполнилось: маму назначили работать на конный двор. Она радовалась: наконец-то дочь будет расти не как сорная трава. Вскоре я побежала на ее новое место работы. Сначала вошла в избушку конюха. Там был порядок: аккуратно поставлены хомуты, развешаны на гвоздях вожжи и подпруги, в переднем углу стоят дуги с колокольчиками и бубенцами. Посреди конного двора я увидела колодец-журавель, рядом с ним огромная деревянная колода. Ее мама будет ежедневно наполнять чистой водой. Лошади, как оказалось, не пьют грязную воду, не отдыхают в невычищенном стойле. Эти животные гордые. Конюх Иван Федорович боялся за меня, заморыша, поэтому велел глядеть на лошадей только из окна избушки, а маме твердил:

– Корми их, Лизуха. Сила лошади – в ее сытом теле.

Мама рассказывала мне, что лошади в войну, как и люди, трудились из последних сил, недоедали, падали и погибали. Самых лучших лошадей колхоз отправил на фронт. Овса не хватало, вся надежда была на траву и кнут. Конный двор привлекал не только меня. Частыми гостями были здесь пацаны. Я завидовала им. Тому, как твердо ставили они ноги в стремена и легко взмывали свое гибкое тело, усаживаясь в седло. Другие, держась за удила, громоздились прямо на лошадиные спины. Иногда конь под пацаном вставал на дыбы и ржал на весь конный двор.

– Чё, цыпушка, завидно? – подсмеивались надо мной мои будущие ухажеры.

Однако новая для нас жизнь очень скоро закончилась. Маму снова, как она выражалась, захомутали в пастухи. «Была бы шея, а хомут найдется», – сказала мама. Теперь она будет пасти не телят, а коров. У нее менялись только животные, лишь она работала бессменно, потому что у Лизы «ни кола ни двора». За маму голос на колхозном собрании подать некому, сама же она безответная да слабая.

Чтобы голодное наше положение как-то поправить, взяла мама в колхозное стадо (по личной договоренности) двух хозяйских коров, чтобы те хозяйки давали нам вечером по поллитра молока на день. Колхозные стада должны были, по постановлению правления колхоза, пастись на более хороших пастбищах. Мы мечтали с мамой, что каждый вечер будем пить молоко.

– Ты только, Таня, про это никому языком не брякай, а то падем от замору.

Но кто-то вскоре донес на маму, и ее вызвали в колхозную контору. Там так накачали, что пришла она, как будто ее избили. Много позже я поняла, что словом можно избить похлеще пастушеского кнута. Мама сидела на скамейке и плакала. Слезы сочились сквозь ее длинные, тонкие пальцы. Она жаловалась нам с теткой Марией:

– Все открыли на меня рот шире банного окна. Разве скажут мне добро? Как бы не так! Неуж не видят, что мы с дочерью обе прокоптились на солнце, просолели от беготни, истощали от голода… «Вдруг коровы заразные? Хочешь, Лиза, все колхозное стадо порешить? Мы тебя под суд отдадим…»

В трудные минуты жизни мама не могла молчать:

– Да колхозные коровенки сами все сплошь заразные! Неуж не видят, в какой ферме живут? Отдавайте под суд, только вместе с дочерью…

Правда бывает чаще на стороне силы, в этом я убедилась еще в детстве, а жертва всегда слабее налетчика, ибо она не угроза, а лишь предмет для нападения.

– Приглянулось Лизе на конном дворе пень колотить да день проводить, – говорили маме в правлении колхоза.

Моя маленькая, худенькая мама сидела безжизненно на грубо сколоченной скамейке у печи и заливалась горючими слезами от обиды и унижения. Такие слезы отнимали у нее, может, не минуты, а часы жизни. Они топили в горе не только ее, но и мои малые надежды. Мне в жизни доводилось видеть много всяких слез, но слезы матери, которые она не в силах скрыть перед своими детьми, истощают ее так же, как тяжелая болезнь. День сменяет ночь, жаркое лето – холодную зиму, радость – горе. Так и на нашей улице настал праздник.

Как-то вечером после работы маме передали, что в деревне Комарово нам готова отдать без всякой платы из жалости к нам маленькую козочку совершенно не близкая родственница, прослышавшая про все наши беды.

– Надо идти, Таня. Чую, что Сам Господь посылает нам спасение.

По такому случаю маму отпустили с работы во второй половине дня. Мы, как обычно, взявшись за руки, шли вдоль улицы. Перешли мост за селом, повернули вправо и направились сначала к деревне Большие Пузыри. Был сухой, яркий, солнечный день. Хотя солнце вышло из зенита, небо все еще трепетало от зноя, раскрыв свою бездонную лазурную высь. Как сейчас, вижу эту деревню с одной широкой прямой улицей. По обе стороны торной дороги стояли ветвистые тополя и отбрасывали заветную тень на дома, на крыши.

Я впервые тут оказалась. Деревня приглянулась покоем, блеском оконных стекол от падающего солнечного света, притихшими избами под черемухой и уютом. К большому удивлению, даже ни одна собака не залаяла на нас. Вскоре мы вошли в Комарово. Дом, где нас ждали, был высокий, с небольшими окнами.

Нас встретила неторопливая женщина и пригласила к столу, предложив каждой стакан козьего молока и ломтик хлебушка. Вкус козьего молока был особый, непривычный, и мне пить его расхотелось, на что хозяйка сказала:

– Пей, Таня, привыкай. Это молоко полезное.

Хозяйка предупредила маму, что козочка появилась на свет не так давно, потому она еще без имени.

С этими слова она внесла в избу маленькую, беленькую с изящными тонкими ножками и симпатичной мордашкой козочку.

Мама поблагодарила хозяйку, на козочку надели ошейник, привязали веревочку, и мы отправились домой. Хлопками в ладони я направляла ее движение по дороге, мама, держась за веревочку, то шла, то бежала. Вскоре маленькая плутишка перестала нас слушать. Это не входило в наши планы.

– Вот ведь какая неугомонная! Придется брать тебя на руки. Значит, отдохнуть захотела наша малютка.

Мама несла козочку на руках, пока сама не устала. После мы сели у дороги на траву. Солнце, как большой желтый мяч, катилось на покой после жарких своих трудов. День уходил в невозвратность и уносил с собой наши заботы. Вскоре мы шагали бодро с новыми силами. Я шла босиком по мягкой, почти пушистой дорожной пыли. Ногам было тепло и приятно. Козочка все меньше слушала нас и не поддавалась на наши уговоры. Наверное, как и мы, тоже захотела пить. Ей жарко под белой пуховой шубкой.

– Хозяйка сказала, что, как вырастет, будем вычесывать с нее настоящий пух. Вот тогда, Таня, свяжу тебе теплые носки.

Мама предложила дойти до раскидистой березы и под ней отдохнуть. Над дорогой светлолицая, развесистая береза, как лебедь, выгнула шею. Мы сели, опершись спинами на ее крепкий ствол. Козочка была тут же на привязи и вела себя беспокойно. Отдохнув, мама попросила, чтоб я помогла «завалить козлушку ей на загривок». Подхватив руками по две ножки козочки, свисавшие спереди, мама призналась, что начинает уставать.

– Вот выйдем на большак, может, нам подфартит: кто-нибудь подвезет, а то у меня уже соль на спине, – сказала мама.

Мы поминутно останавливались от усталости. Мама с козочкой на загривке, рядом я босая, мы еле-еле ползли по дороге. Мимо во весь дух пронеслась лошадь, на телеге сидела одна баба. Вдруг лошадь остановилась. Мы поняли: она ждет нас.

– Сидайте туточки, а то вы притомилися. Домчу.

То была женщина с далекой Кумарьи. В ее разговоре чувствовался свой, еще не забытый говор. Все разместились на большой плоской телеге. Козочка неожиданно притихла. Я радовалась, что скоро доедем, и разглядывала на небе облако, похожее на нашего лихого коня. Справа от дороги росли в низине ивы, и встречный ветерок легко завивал ивовые тонкие косы. Возница гнала лошадь во всю прыть, она спешила. Впереди неслась прямо на нас легковушка. Дорога была узкая, точнее, дорог в ту пору никаких не было. Лошадь испугалась рева машины и рванулась в сторону. Телега на ухабе наклонилась и вмиг свалилась на бок. Все произошло так быстро, что никто не успел опомниться.

Мама разом скатилась с телеги и встала резко на ноги, я кубарем полетела куда-то вниз, козочка издала истошный крик: у нее краем телеги придавило ножку. Машина быстро промчалась, возница резко натянула вожжи, лошадь остановилась. Крепкая, высокая, здоровая баба одним махом двумя руками отметнула телегу на дорогу! Козочка непрерывно мякала: ножка ее была сломана. Женщина оправдывалась: лошадь машин боится, непривычная она к ним.

– Садитесь, не боитеся, нихай доедем. Куды вам топерь диватися, тильки со мною. По неволе стали друга.

Мы снова уселись на телегу.

– Вот ведь как бывает, Таня: не рад, да готов. А ты держи вожжи крепче, не выпускай из рук, а то захлеснешь всех.

Перед мостом у Ленска лошадь вдруг встала как вкопанная: ни туда ни сюда.

– Надо нам убираться с телеги, пока живы, а то завалит она нас под мост, хоть силы у бабы немереные, – шепнула мне мама.

По доброй воле мы слезли с телеги и поплелись по своей деревне. Козочка жалобно блеяла, наши сердца обливались кровью, мы с мамой плакали от жалости. Доплелись домой, привели ветеринара. Козочку назвали Майкой оттого, что намаялась она в дороге. К молоку привыкли, ее полюбили, но наша страдалица стала бодливой.

– Это она осерчала на род людской, а во всем виновата эта сполошная баба. Будь она неладная, тресья! Хорошо, что в кучке остались, а не по частям. Неуж не видишь, Лиза, едет не баба – зверь. Гонит на всех парусах. Они – самоходы, люди бесшабашные, для них законы не писаны. Не зря ведь у них самая ходовая пословица: терпи, казак, – атаманом будешь. Вот они и есть настоящие атаманы: ни Бога, ни черта, ни начальства не боятся. Спрятались по лесам и живут себе, в ус не дуют.

Тут надо заметить, что самоходами у нас называли тех, кто пришли в наши края сами из разных мест России после Столыпинской реформы (1905 г.), кто за клочком земли, кто за счастьем.

Каждое утро коз переправляла на пароме на другую сторону реки бабушка Елена Самойловна: худая, жилистая старуха с сиплым голосом. Осипла она в молодости, когда напилась с жару ледяной воды. Пока козочка была маленькая, я привязывала ее за веревочку к деревянному колышку, вбитому в землю за селом, и доглядывала за ней. К концу лета она подросла и тогда попала на попечение бабы Лены. Мама радовалась:

– Вот вырастим козочку, станет она молочко приносить, и тогда я «наплюю богачу – свою рожь молочу», а ты быстрее будешь расти, и цыпушкой перестанут дразнить.

– Мама, а сейчас нет ни бедных, ни богатых. Все равны.

– Где это тебе скуковали?

– В школе.

– Есть и бедные, и богатые.

– Тогда мы – бедные.

– Бедные, да честные.

Этими словами мама гордилась и утешалась.

Село после войны осиротело мужчинами, а те, кто вернулись, были калеки или контуженные. Одной женщине держать корову было не по силам, поэтому в то время многие держали коз.

В конце лета я ходила помогать маме. Августовским днем мы договорились, что я побегу к ней с хлебушком на шишкинскую поскотину. Выбежала за село и пошла знакомой тропкой. Вскоре впереди показались стада. Там моя мама. Я побежала, и ветерок, как нежный поцелуй, ласкал мои щеки. Тут я заметила, что смешались два стада. Это произошло случайно, их никогда не смешивают из-за боязни боя быков. Бык в любом стаде – фигура центральная. Его тщательно отбирают, откармливают, холят, и вырастает он важным и даже, на неопытный взгляд, медлительным. В стаде ведет себя невозмутимо и обособленно, но это обманчивое мнение, если внимательно присмотреться. Это он ведет все стадо за собой.

Я подошла ближе и увидела, что быки сошлись в поединке. Сначала мне показалось, что они безобидно бодаются. Быки крепкими головами упирались друг в друга. За свое стадо каждый готов постоять.

– Чё будем делать, Лизуха? – спросил шишкинский пастух.

Мама ответила твердо:

– Я с нашим быком не справлюсь. С ним никто и дома не может справиться, если он в гневе, кроме коровницы Феклы Ивановны. Беги за ней, Таня, в деревню, а то, если худое чё случится, меня сразу без суда запечатают на долгие годы в тюрьму.

Я помчалась обратно во весь дух. Фекла Ивановна была на ферме. Она взяла, что положено, мы сели на телегу.

– Крепче держись за край телеги, Танюшка. Сейчас погоним лошадь, а то до беды недалеко.

Шишкинский пастух хоть и мужчина, но быков разнять не мог. Еще издали мы увидели, как разъяренные животные увеличивали свой разбег. Какая-то неведомая внутренняя могучая сила выплескивалась из них через край. Каждый занимал свою позицию, а потом они бежали навстречу друг другу, изо рта обильно шла пена, они издавали утробные, угрожающие звуки. Бег был стремительный, казалось, что земля трясется у них под ногами, клочки дерна летели из-под ног в разные стороны. Они страшно мычали, но звуки эти были редки, словно быки берегли свои силы для нападения. Все, кто были рядом, даже коровы, отбежали в стороны. Быки ярились, пылали жаром и крепко вцепились рогами друг в друга. У шишкинского быка тонкой струйкой потекла из головы кровь. Вид их был ужасен. Вот она, власть силы, или сила власти… Как и чем этому противостоять?

Лошадь мы поставили ближе к большаку. Фекла Ивановна тут же побежала к своему сынку, когда тот готовился к новой схватке и отходил подальше для нового разгона. И тут она медленно, ласково, нежно поманила его к себе, держа в одной руке ведро с его любимым пойлом.

– На, попей, вижу, как притомился, родимый, – и подала ему пойло.

Бык уткнулся мордой в ведро, а Фекла стала при этом медленно отходить к телеге, уводя его за собой. Шишкинскому пастуху тоже пришлось пожертвовать куском хлеба для своего воеводы. Быки утихли. Нашего вожака привязали за веревочку к телеге, и процессия медленно двинулась к дому. Вот и нам пора выходить из укрытия. Ох и люто дрались быки! После их схватки пастухи высказали догадку, что на поле боя в войну, наверное, так же сходились наши и немцы. Себя не щадили, кипели ненавистью и забывали о жизни своей. Помню, что этот день из детства произвел на меня сильное впечатление. Позднее я спросила у мамы, почему такая бесстрашная Фекла Ивановна?

– Война бросила всех нас на произвол судьбы. Фекла одна осталась с оравой ребятишек да со слепой старухой-матерью. Мужа война прибрала, не спросила. Ей уж некого и нечего бояться. Она и так доведена до крайности.

Коровница должна была ежедневно встать в четыре утра и идти на ферму, там накормить, своими руками подоить 18 коров, и вечером та же история, а дома хоть трава не расти. Сначала надо было всем колхозную работу справить, а своей вроде как и нет.

– Ты посмотри, Таня, на ее руки. Они скажут больше, чем мои слова. Фекла работает, как часы заведенные. Весь день по колено в сырости, навозе, в резиновых литых сапогах, будь они прокляты! Ни выходных, ни праздников нет, все время в непосильном труде. Раб, не человек. Без пути голос не повысит. Она коров, как людей, любит.

Все мое детство мне приходилось наблюдать, как достойно и благородно несли свое тяжелое бремя простые крестьянки.

Глава 17. Следы войны

Все живое растет. Росло и мое поколение – безотцовщина. Слово «отец» было чужим и далеким, «папа» – непроизносимым никогда. Мы учились у жизни, развивались сами, как могли. Зато умели радоваться малому: подаренной кем-то улыбке, хорошей отметке в школе, решенной задачке, прочитанной книге. Трудности учили изобретательности, одиночество – умению думать, болезни – выносливости; маленькие радости вселяли оптимизм и двигали вперед. Радоваться малому – качество человека благодарного.

В тех условиях, в которых выпало нам расти, выручают одобрение и поддержка, взаимопомощь и взаимовыручка. Я расскажу сейчас об этом. В длинные зимние вечера мама часто пряла куделю на дратвы[18]. В сумерки огня не зажигали. Мне очень нравилось сумерничать с мамой. Всякий раз она просила перемотать нить с веретена в клубок:

– Вот смотаешь нитки, и пойдем вместе к Фросе. Она тебе пимы будет подшивать, а мы тем временем будем ей шерсть теребить.

Фрося была колоритной фигурой. Она ютилась недалеко от нас, точнее, жила на центральной улице в большом, по деревенским меркам, доме на несколько семей, вдвоем с внуком Юркой – круглым сиротой. В маленькой комнатенке с печкой-каминкой, столом и широким, грубо сколоченным из досок топчаном на двоих было голо и пусто, если не считать ее чеботарских принадлежностей. При входе в каморку в одном углу лежали горой готовые, подшитые пимы, подбитые сапоги, залатанные тапочки, детские скрюченные ботинки… В другом углу была навалена дырявая, истоптанная, изношенная донельзя обувь, которая ждала обновления. Фрося целыми днями сидела посреди каморки на удобном сиденье, которое смастерила сама для себя. Перед ней стояла самодельная тяжелая лапа, на основание которой был положен огромный кирпич, чтоб она не шаталась. Это была, так сказать, ее мастерская.

При входе мама подала ей клубок спряденной кудели.

– Хорошо, Лиза, напряла, тонко. Сейчас дратвы сучить буду.

Тут она зацепила прочную нить за гвоздь, натянула ее крепко и быстрыми движениями начала водить варом вдоль нити. Нить на глазах почернела. Работала Фрося четко, размашисто, ее движения были ловки и уверенны. Руки ее были большие, сильные, шершавые. Фрося пообещала, что если я пимы изорву в пух и прах, то ее дратвы «живые» останутся. В разговоре она подмигивала мне серым глазом и при этом ловко перекидывала языком самокрутку из угла в угол своего большого рта. Я не успевала и глазом моргнуть – так быстро она это делала. Сидя на полу, мы с мамой теребили для Фроси шерсть.

– Опосле, Лиза, напрядешь и свяжешь Юрке носки.

Мама отозвалась тем, что все у них с Фросей баш на баш, дело идет хорошо, они с полуслова понимают и выручают друг друга.

– А как боле-то? У нас, Лиза, на руках сироты.

Чеботарь Фрося, так звали ее в деревне, никогда не брала с нас плату за свой труд. Старые, с чужой ноги пимишки горели на мне, как на огне, хоть и старалась я их беречь. Фрося тоже посетовала, что на Юрке все так же быстро рвется. В разговоре она иногда поправляла на голове свои коротко стриженные волосы, спереди забранные под широкую гребенку. В каморке было тепло. На каминке варилась картошка в черном чугунке и кипел чай в прокопченном дочерна эмалированном чайнике.

Сколько я помню, Фрося всю зиму ходила в толстых ватных мужских штанах, стеганой фуфайке и изношенной шапке-ушанке. Летом надевала штаны потоньше, на плечах была мужская выцветшая рубаха. Ходила она широкими шагами неторопливо, твердо ступая, чуть согнув спину. Никто и никогда не видел ее в женском платье. Говорила отрывисто, коротко, резко. Была независимая, немногословная, ни подруг, ни друзей не имела, оправдываясь тем, что у нее в руках дело есть, а на руках Юрка, которого ей одной подымать.

Фрося была женщиной гостеприимной и пригласила нас за стол. Мы ели «что Бог послал». Я оглядела ее каморку. Как и все в то время, она ничего не выбрасывала: «вдруг да чё опосле пригодится». Все копила, прибирала, берегла и пускала в ход, в дело. От этого еще два других угла каморки были завалены обрезками старых пимов, остатками серой свиной кожи, обрывками черной дратвы и простых ниток… На первый взгляд это была настоящая каморка старьевщика. А еще Фрося много курила. Мама нередко выговаривала ей, что от Фросиной махорки глаза вертит и надо нам бежать домой, хоть у хозяйки было тепло и светло.

– А чё делать-то, Лиза, есть нече, вот и сосешь самокрутку вместо хлеба, а если чё и есть, так Юрке пасу, ему на свет идти.

– А как да Юрка курить приучится?

На что был твердый Фросин ответ:

– У меня не приучится. Я его в ежовых рукавицах держу; слежу, чтоб на мои слова, как гудок, откликался.

Мама в ответ похвалила Юрку и назвала его «шелковым».

После трапезы Фрося перекрестилась, попросила у Бога здоровья ей и Юрке, резко встала из-за стола, села на свою табуретку и быстро дошила мой пим. На прощание, как всегда, сказала, чтоб я берегла мать и не обижала ее.

Позже я поняла, что Фрося – живой пример того, что делает война с людьми. День и ночь она была только с шилом, молотком да дратвой. Лишила себя всего, даже своего красивого имени Ефросиния, а приняла к душе простое, незавидное – Фрося. Поглядишь на нее и не скажешь, кто она: женщина или мужчина. Нужда, заботы, ответственность за внука пригнули ее к земле. Даже возраст было определить невозможно. Война лишила ее привлекательности, отобрала даже пол, а взамен дала неженское ремесло в руки, загнала в себя, отняла доверие к людям. Фрося, по словам соседей, резко отзывалась на любую несправедливость, была лишена слезливости, умела постоять за себя, никому не позволяла лезть в ее душу и бередить ей раны.

Не по своей воле сделалась она похожей на мужчину, она не гордилась этим, а, скорее всего, защищалась и, видимо, стесняясь, пряталась от людей. Мама сказала мне, что это она с виду только такая мрачная, нелюдимая, а на самом деле – добрая, на все уступки пойдет, если надо.

Мы двигались домой. Мягкий пушистый снег падал с неба плавно, мирно, тихо, как будто нес на землю улыбку от низких сизых небес. Он умилял, ублажал душу, хотелось замедлить шаг и насладиться этим божественным даром. Тепло и мягко в подшитых валенках. Мы шли неторопливым шагом, ощущая прелесть уральской зимы. Теплые зимние дни так желанны в наших краях! Посреди улицы был виден санный след на снегу. Кое-где валялись небольшие клочки сена. Мне хорошо идти рядом с мамой и держаться за ее маленькую теплую руку.

Мы подошли к своему флигельку. Счастливо залаял наш пес Барин. Его Яшка привел еще осенью. Пес был худой, как доходяга, кем-то выдворенный на улицу, обозленный, с клоками висячей шерсти на боках. Яшка сделал ему будку, посадил на цепь и назвал Барином. Мама не одобрила Яшкин поступок, сказала, что собаку надо кормить, а нам самим – подай, Господи. В ответ Яшка буркнул:

– А это чтобы мы, Лиза, крепко спали ночью, а то найдется бригада и вытащит нашу картошку из ямы, сейчас время такое идет, что не окладывайся, живо обчистят жулики, живодеры!

Яшка говорил запальчиво, громко, выпучив бельма. За такие слова его похвалила и тетка Мария:

– Молодец, Яков! Правду говоришь. Кому робить лень, те и зарятся на чужое. Утащат – и дело с концом.

Мама только возразила, что собака от голода шибко злая будет, на всех без разбору кидаться начнет, а нам тогда беды не миновать.

Когда мы с мамой вошли в дом, то я похвасталась подшитыми пимами.

– Надолго собаке блин! – бросил мне Яшка и поглядел на нас своей таинственной улыбкой.

С тех пор как он спалил все оставшиеся еще от наших предков намоленные иконы, мы не связывались с ним, терпели его причуды, возгласы невпопад, слушали его бессвязные, нелогичные рассуждения. Иногда на него что-то «находило», и говорил он вполне разумно. И все же его непредсказуемости побаивались. Но Яшка никогда не буянил, чаще был тихий, молчаливый, улыбчивый. Я думала, что он притворяется, потому что ему, по словам Марии, «робить в колхозе лень». Бывало, что Яша иногда удивлял нас интересными наблюдениями. Мама рассказывала мне, что, когда ему надо было расти, голод был такой, что многие пухли, а он чуть не умер, «брюхо у него сделалось большое, а ноги болтались, как две чурки». Потом на наши головы свалились колхозы, а после и того хуже – война.

Горе в те годы жило в каждой семье: кто-то изуродовался без догляда или сошел с ума, а то и вовсе погинул… Я помню, какие только шалые мысли не лезли иногда в Яшину голову. Нам было жаль его. Медицинской помощи он не получал, а постепенно уходил в себя и жил со своей непонятной болезнью, а после и я почувствовала его трагическую обреченность…

В одну из тех зимних ночей мы услышали, как наш любимец Барин громко залаял, потом заскулил и затих. Утром Яшка спросил гневно:

– Это ты, Лиза, окозвечила Барина? Он в будке околел и весь в крови.

– Христос с тобой, Яков. Зачем я о животину буду руки марать? Он мне не мешал. Вот у таких рука не дрогнет и на человека подняться.

Нам всем было жалко собаку, мы привыкли к Барину. Меня он всегда встречал из школы и радостно вилял хвостом. Так мы лишились надежного охранника наших картошек, хотя было ясно, что зимой земля промерзла и их никто не тронет.

Тут уместно будет вспомнить об отце Якова – Петре, 1903 года рождения. Его взяли в начале войны в трудармию, он там, по словам мамы, чуть с голоду не умер, а после, в 1943 году, пожелал уйти добровольцем на фронт. Мама всю жизнь вспоминала, как перед отправкой на фронт его на несколько дней отпустили домой. Он был, по ее словам, такой худой, изможденный, что она с трудом узнала брата. Якобы Петр сказал, что лучше он одного врага убьет, чем с голоду умирать. В 2000 году, спустя 65 лет после войны, когда не было на свете Якова, тетки Марии, я узнала, что мой дядя, рядовой Шестаков Петр Харитонович, умер в немецком плену 23 марта 1944 года. (Место захоронения Фореллькруг/Сенне, могила 1362, список 13040, ряд 29.) Лагерный номер его был 163052. Подумать только, человек был пронумерован, лишен своего имени, а главное, мы никогда не узнаем, как он умер, что стоит за этой ничтожно малой информацией, где последнее его пристанище. Вот что такое война.

Я хочу закончить эту главу тем, с чего начала. Не только наши родители выручали друг друга, но и мы, дети. Помню, что зимой делать уроки во флигелечке было невозможно. Я пыталась их делать на переменах в школе, но это тоже не был выход из положения. Тогда после уроков я шла к подружке Вале Гудыме с портфелем. Мама радовалась, что у меня есть подруги и они выручают, но очень хотела, чтоб в моих руках свое ремесло было, оно всегда накормит.

Глава 18. Исповедь

По-видимому, из-за «неблагонадежности» мамы ей снова дали в колхозе стеречь стадо телят, а не коров. В нашей жизни мало что менялось к лучшему. Монотонные и муторные дни, казалось, тянулись бесконечно. После работы, вечерами мама ойкала и жаловалась нам:

– Домой иду жива – не годна, днем бегаю – только пятки щелкают, а дома ни куска, везде тоска.

Правда, иногда наши две курицы спасали. Это спасение было слабым. Большие надежды были на козочку, но когда приходило время сенокоса, колхоз не давал маме подмены на работе даже на один день, ссылались на то, что «невелика скотинка». Советовали собирать зимой охлопки сена на дороге, как будут возить его, или поздней осенью сразу «сухое тюкать», прогалины найдутся. Мы чаще всего так и поступали.

Чтобы совсем не отдать Богу душу, мы, как и наши животные, переходили на подножный корм. На полянах находили щавель, полевой лук, ягоды землянички. Любимым местом пребывания была лесная опушка. Рядом с ней Тура текла тихо и грустно. Здесь мы часто рвали ягоды шиповника, освобождали их от семечек и ели, даже если они еще не вызрели. При этом обдирали нередко в кровь руки. Дышали необыкновенно тонким запахом цветов иван-чая. Когда жар стоял такой, что в горле пересыхало и дышать было нечем, а от недоедания кружило головы, мы беспрестанно спускались к реке, мочили головные платки, а то и сами, в чем были, заходили по самое горло в Туру. Однако ничто не пересилит желание есть. Завидев других пастухов, подходили к ним. Мама, не стесняясь, просила:

– Не найдется ли у кого кусочка хлебца? Отщипните кусочек, Таню жалко.

При этом оправдывалась, слегка улыбаясь:

– Иду и думаю: попросить или нет? Думаю: дадут, не дадут, а в лоб не поддадут. Весь день на ногах, все поляны спознали и всю траву, какую можно, съели. Да разве без хлебушка наешься? Все ни сыты, ни голодны. Не поверите, я, как искупанная, бегаю. Жара, как на грех, донимает…

– А нашему барину все не упарено: холод – худо, а жара – еще хуже того, – откликнулась тетя Варя. Она была простой и беспредельно работящей женщиной. – Мы тоже ухайдакались до краю, Лиза. Хлебушко, какой был, уже опрахотили[19], вот попейте молочка из бутылки, немного осталось.

Мама отпила и протянула бутылку мне:

– На, Таня, пригубь молочка, и пойдем своим путем.

Чтобы был хоть какой-то хлебушек, надо было маме получить колхозный паек, но ей было некогда, и за ним шла я с наволочкой в руке на склад. Доверить столь драгоценную горсть муки мама могла только мне, несмотря на возраст. Ей казалось, что я до всего «докопаюсь». Помню, как кладовщик легонько всыпал мучки в наволочку и клал на огромные весы, которые стояли на полу. После просил, чтоб я глядела на длинный рычаг и разглядывала цифру возле противовеса.

– Видишь цифру 2 и рычаг в равновесии? Не забудь, скажи матери, что получила два полных килограмма муки.

Я видела, что огромный склад был забит полными мешками с мукой. Дома пытала маму, что смыслит она в своих пайках, почему нам двоим их не хватает, но она меня тут же останавливала:

– Не спрашивай, я столько же знаю, сколь и ты. Знаю только, что кого надо обмануть – обманут и не покаются. Как в пословице говорится: «Своя рука – владыка». Дурачили и будут нас дурачить, православных. Мытарим мы в колхозе ни за грош, ни за копейку; может, помянут нас, колхозников, потом добрым словом…

Надо сказать, что в нашей скитальческой жизни случалось всякое. Опишу один любопытный случай. Как-то вечером мама обнаружила, что потеряла свой крючок для вязания. Она печально качала головой и приговаривала:

– Крючок-то мне еще от мамы-покойницы достался, заветный. Мы сегодня, как назло, не один гектар спознали. Дурная-то голова ногам покоя не дает.

Забегая вперед, скажу, что ровно через год мы снова пасли телят на этом же месте. Вдруг услышали, как прямо перед нами что есть силы замычал теленок и начал широко открывать рот.

– Что-то теленок нехорошо шею вытягивает. Надо сейчас же поглядеть…

Мама была легкая на ногу. Она быстро подбежала к нему, и я увидела, как, взяв его голову одной рукой и прижав ее к себе, другую руку она запустила прямо теленку в рот. Изо рта его пошла кровь тонкой струйкой. Каково же было мое удивление, когда мама вынула изо рта его свой потерянный год назад крючок. Мы не поверили глазам своим. Теленок еще долго зализывал свой рот. Она от радости такой крестилась и приговаривала:

– Это ли не чудо? Господь видел, что живу я своим честным трудом. Только дурные люди говорят, Таня, что Бога нет.

Деревянная ручка крючка была надкушена. Видимо, он зажевал его вместе с травой. До сих пор храню я этот крючок как память о своем пастушеском детстве.

Однообразные, нудные дни скрашивали наши совместные беседы с мамой. Я начинала интересоваться ее детством, юностью и семьей, где она росла.

Так постепенно я узнала, что в школу она ходила «с раденьем» и любила «счет», может, поэтому ее отправили учиться от колхоза «на комбайнерку», где она пыталась разобраться «в поршнях и цилиндрах».

– Училась, да только не выучилась. «Черт мелет, да подсыпать не умеет». Замуж, дура, пошла в село Усениновское. Уж шибко меня сватали, да не одинова…

По-видимому, она поспешила выйти замуж, так как их семья жила плохо.

Первое замужество оказалось очень кратковременным, неудачным и пустым. После она поняла, что «начин – дело велико», но это когда уже совершила «роковую ошибку». Мои дедушка и бабушка по отцу ее невзлюбили – как я теперь понимаю, сказались тогдашние деревенские предрассудки, кондово-патриархальный уклад жизни, давно сложившийся в нашем глухом краю. К тому же своему сыну они приглядели уже другую невесту. А мама происходила из бедной многодетной крестьянской семьи, и это тоже повлияло на отношение к ней.

– Твой дедушка Егор и бабушка Марфа – самые богатые в Ленске были, и сейчас живут лучше всех, потому у них была другая невеста на примете. Ровно без добра ты и не человек…

После таких сердечных откровений в моем сердце затаилась обида на деда и бабушку. Мне стало очень жалко маму, ведь я знала, что она была добрая, тихая и ласковая. Когда случалось, она рассказывала о себе, я слушала ее с интересом и не перебивала. Я всегда любила слушать маму. Она говорила живо, изображала при этом людей, употребляла в речи много разных присказок, поговорок, пословиц.

Как выяснилось из ее откровений, еще в молодости она уезжала в город Нижний Тагил.

– В Тагиле свету белого не видно, он весь в дыму от заводов. Я была тогда молодая, здоровая и поехала туда счастье пытать. Тогда многие срывались с мест и уезжали, чтоб в колхоз не угодить. Вот и меня сманили. Устроилась я там на железную дорогу сперва ученицей стрелочницы, а вскоре письмо из дома получила. Мама и младший брат Афанасий звали меня обратно домой, в Ленск. Я брата сильно любила. Он погиб на Ленинградском фронте 6 сентября 1944 года. Захоронен в поселке Красный Бор Колпинского района Ленинградской области. Имел воинское звание – сержант. На фронт был Афоня призван еще в 1940 году.

При этих словах мама заплакала, слез своих она не стеснялась.

– Афоня был у нас грамотный, он окончил семь классов еще до войны. Старшие братья и сестры жили уже отдельно. Маме Таисье перевалило за 60 лет, когда я уехала от нее в Тагил, а тятя к тому времени уже умер. Он рано умер. Мне было 12 лет, а Афоне только 6 лет. Тятя, Харитон Дементьевич, муку на мельнице молол, мешки с мукой раздетый таскал, с жару воды из колодца напился, горло шибко простудил, от него и умер. Чё на роду написано – то и будет, Таня. Вот я и воротилась. А больше всего из-за того, что трудно деревенскому человеку к большому городу привыкать. Деревенский житель природу, простор любит. Деревенская жизнь по-другому устроена. Здесь люди все друг друга знают до третьего колена. Ленск мне по ночам снился. Здесь воздух и запахи все другие. Дыши – не надышишься. В городе увидишь только кусочек голубого неба, а здесь все оно для тебя открыто.

Город – это машины, а жизнь там – неразбериха, к нему с детства привычка нужна. Меня начальник станции в Тагиле с работы не отпускал, все наговаривал: «Как уедешь, и сразу тебя в колхоз запечатают, не спросят, там на лесозаготовки поспеешь, нормы будешь выполнять, и начнется у тебя не жизнь, а малина. Одумайся, пока ярмо на себя не надела, а то будет поздно. На лесоповале только и будешь думать, как бы выдюжить да комары бы заживо не съели».

Не было у меня тогда, видно, головы на плечах; сколько он мне всего наговаривал, да только все не в коня овес. Вот так и бывает: локоть близко, да не укусишь, и не привязан, да визжишь. Как предсказал – так и получилось.

Мама всю жизнь вспоминала Тагил, анализировала себя и винила, что не смогла своей жизнью распорядиться с умом. Все признания мамы меня глубоко трогали. Раз за разом снимала она с себя груз тягостных раздумий. Иногда мне казалось, что говорила она все сама себе. Возможно, потому, что поделиться ей было не с кем, у всех свои беды. Помнится, я часто что-то переспрашивала, а однажды неожиданно прервала ее рассказ.

– А меня мой отец видел? – спросила я неожиданно маму.

– Видел, когда приходил на побывку на три дня перед отправкой на войну. Первым делом он зашел к нам, а потом в сельсовет. Помню, я тогда избу белила. Ты лежала в зыбке красивая, розовенькая, как ангелочек. Он долго и молча смотрел на тебя. Видно, сердце чуяло, что убьют его. Знал ведь, какая война идет. Спроси опосле у Ксении Федоровны про отца, она вместе с ним училась и говорила, что он самый башковитый был. Перед отбытием на войну он наказывал мне обращаться за помощью к дедушке с бабушкой. Он умер от ран, когда тебе был один год и два месяца от роду. Зашла к нам в низ как-то ранним утром бригадир Катерина Ивановна, наклонилась над зыбкой и спросила: «Ну чё ты сегодня во сне видела, Танюшка?» Ты в ответ сильно заплакала. Именно в этот день пришла похоронка на отца. – Потом мама печально добавила: – До конца войны оставалось всего два месяца. Жизнь у нас с тобой будет длинная, успеешь еще все услышать и узнать.

И действительно, прожили мы вместе с мамой 60 лет.

С самого раннего детства я часто бегала в сельскую библиотеку. Мой путь лежал рядом с домом дедушки и бабушки. Дед при каждом удобном случае зазывал меня, садил на колени, гладил по голове и просил почитать. Как-то раз летом и бабушка из открытой створки зазвала внучку к себе в дом. Она взяла мою руку в свою и повела в баню. Бабушка помыла меня и надела на меня шелковое платье малинового цвета, которое сшила сама. Она была молчаливой, худой, с потупленным взглядом и невыразительной внешностью. Роста была невысокого, с глухим голосом, с маленькими серыми глазками, похожими на подсолнечные семечки, от того вся была серой. Руки были костлявые и твердые, от этого ее прикосновения казались мне грубыми. Она поведала, что шелк привозил ей из Монголии сын Леонид.

Я уже знала, что два их старших сына были для нее приемными, родными они были только для дедушки. Они остались маленькими, когда их родная мать на сносях несла весной воду на коромысле, поскользнулась, упала и сразу «рассталась с душой». Только мой отец был ее единственным родным сыном, но его взяла война. Старшие сыновья прошли всю войну, были ранены, выжили и стали кадровыми военными. Дедушка с бабушкой очень гордились ими. Да и как не гордиться, если подполковник Григорий Егорович был награжден орденом святого князя Александра Невского, он был еще участником боев с белофиннами в 1940 году, а майор Леонид Егорович – орденом Ленина. Леонид, по рассказам мамы, в молодые годы был влюблен в нее, так как была она «красивая, как Крупская». Наверное, с Крупской сравнивала она себя за свои большие глаза и открытый взгляд. Мне было любопытно это слушать, и я всегда смеялась при этом. Их роман вскоре закончился, так и не начавшись, но мама никогда о нем не сожалела.

– Ничего не поделаешь, если душа к человеку не лежала.

Баба Марфа и мама были настолько разными, что не приняли друг друга. Повзрослев, я поняла, что другого исхода и быть не могло. Бабушка моя была черствой, скупой женщиной, себе на уме, в то время как мама до конца дней своих сохранила открытую наивность, простоту, бескорыстную доброту и, прожив длинную тяжелую жизнь, умудрилась не собрать в душе накипи. Я заметила, есть особый род благородства у простых людей, идет он от открытости, честности и простодушия.

Как-то зимой, когда все в деревне «падали от замора», зашла к нам бригадир – соседка тетя Катя и с порога заявила:

– Беги, Танюшка, к бабе Марфе. К ним полковники приехали.

Это означало – их старшие сыновья.

– Все идут глядеть на них, как на свадьбу. Говорят, что все они в орденах и медалях. Сейчас, поди, угощаются и тебя не пообидят. Слезовай с печи да бежи.

В нашем низу, кроме меня, никого не было. Нестерпимо хотелось есть. Голод заставил меня одеться, и я пошла с надеждой поесть. Права оказалась тетя Катя: в кути и на печи стояли, сидели люди. Они пришли посмотреть на живых героев войны, на тех, кому удалось вернуться и выжить, а может, вспомнить заодно своих убитых мужей и братьев, так и не ставших живыми героями.

Я росла, по словам мамы, «смекалистой и проходимой», то есть проворной, но эти качества выказывала далеко не всегда. Чаще всего стеснялась, забивалась в угол, а то и прямо под лавку. Так случилось и на этот раз: я стояла у самого порога и боялась двинуться, но меня заметили, стали выталкивать вперед. Так оказалась я напротив стола. Чего там только не было! Главное, много хлеба. К слову сказать, хлеб мы с мамой начали досыта есть, когда я училась уже в пятом классе!

Похоже, что пришли к бабушке самые голодные, пришли, как и я, за милостыней. Мои дяди сидели в центре стола в военных офицерских кителях, увешанных непонятными для меня орденами и медалями. На плечах были золотые погоны, пуговицы блестели, они были в центре внимания. Вдруг я услышала из толпы:

– Неуж Танюшку не посадят за стол, бескровные?

– Боятся, что она их объест…

Неожиданно баба Марфа берет и несет алюминиевое блюдечко супа, ставит его на лавку в конце избы:

– Ешь, Танюшка.

Народ расступился, я села на лавку, но есть было неудобно. Пришлось встать коленями на пол и есть с лавки. Вдруг я отчетливо слышу с разных сторон голоса:

– Как собачонку, кормят внучку-то, неуж за стол не посадить? Ну ладно, Лизу вы знать не хотите, но внучка-то у вас одна. Серафима война унесла, так пусть помянет отца, как положено, за столом. Видно, умирать не собираются и Бога не боятся.

И вдруг какая-то неведомая доселе упругая пружина распрямилась в моем маленьком тельце и с силой ударила в голову. Я оттолкнула блюдечко, разлила остатки супа и выбежала из избы. Я бежала до дома, не останавливаясь, и чувствовала, что со мной поступили жестоко, несправедливо. Меня обидели.

Все это было, как вчера.

Некоторые ошибочно считают, что дети не могут чувствовать серьезные моменты в жизни, – это не так. Они чувствуют их не хуже взрослых, только сказать о них по-взрослому не умеют.

Как легко обидеть человека, особенно ребенка, это хрупкое, бессловесное создание, как легко поранить его душу и при этом ни перед кем не держать за это ответ, кроме своей совести.

Маме рассказала все, как было. Она слушала молча, видно, личные обиды за много лет перегорели у ней внутри. Она спокойно спросила: «Ты хоть супу-то поела? Я-то думала, что ты сытая придешь, неправильно ты сделала, что суп вылила. Грешно над Божьим даром глумиться. Сперва поешь, скажи „спасибо“, а потом уж обиды высказывай. Или уж совсем не ходи и следу не клади».

Больше по своему желанию никогда я не переступала порог дома бабушки с дедушкой. Если уж очень зазывали, то заходила, но никогда не задерживалась.

В минуты внутренних переживаний маме ничего не оставалось делать, как верить в Божественную справедливость. Она считала, что рано или поздно Господь покарает за грехи. Иногда условия жизни ломают человека, только несгибаемых еще больше закаляют, а слабых духом могут скрутить так, что человек перестает принадлежать себе, теряет способность сопротивляться, плывет по течению, куда «святая вынесет», чаще это кончается плохо или совсем трагически.

Я думаю о маме: как она, такое с виду хрупкое создание, не только не сломалась, а нашла силы на выполнение родительских обязанностей, заботу, внимание и любовь. А если мать воспитывает ребенка одна, то прежде всего боится, чтобы дитя не было сломлено жизнью, умело противостоять ее вызовам. Оттого в каждом удобном случае слышим мы материнские наказы, которые нередко делаются впрок, а мы, не понимая, раздражаемся, спорим, ворчим… Помню, как мама наговаривала мне, что против зла делай добро, а я возмущалась:

– Кто это придумал?

– Помни, дочь, находятся и на Бурку крутые горки.

Уж чего-чего, а крутых горок судьба нашему поколению не пожалела. Вспоминаю детские годы, когда навязчивое, неутолимое желание поесть куда только и на что только не толкало нас. Мы везде искали пропитание!

Чаще всего летом мы от голода спасались с подружками на маленьком болотце рядом с деревней.

– Иди, Таня, может, на ягоды натакаешься, вечером полакомимся с тобой. Живая душа всего хочет. Только босиком не ходи, там змеи, да от подруг не отставай.

Однажды, выходя из болота, мы обнаружили, что место было незнакомое. Рос густой тальник, кочки стояли в мой рост, внизу под ногами – вода. Подруги Зина и Рая шли первыми, я замешкалась, остановилась и оглядела все кругом: огромные кочки покрыты зеленым мягким мхом, стоят, как огромные шары, между ними плещутся в воде, как маленькие дети, лягушата, слышно, как гибкая ящерица на маленьких, широко расставленных ножках быстро юркнула вдоль поваленного дерева. Вдруг я увидела, слева от меня лежит на высокой кочке толстая пятнистая змея, свернувшись в три калачика. Она резко подняла голову, открыла большой рот и заиграла своим язычком. Я пустилась бежать, не глядя под ноги, не разбирая, где сухо, а где сыро, путаясь в паутине, разгребая кусты, и наконец, запнувшись, упала между кочками. Ягоды высыпались в воду. Кое-как пригоршнями собрала я половину ягод, заплакала от неудачи и догнала подруг.

Мы выходили на дорогу, с двух сторон обнимали нас молодые березки. Хорошо, что подружки не оставили в беде. Дома мама выслушала меня и поучила:

– Вот знай да казнись. Но не кручинься, послушай, какую побывалыцинку я тебе скажу.

Моя подружка из деревни Березовая, Маринка, заблудилась в большом болоте, куда по клюкву лонись осенью ходила. Это болото тянется несколько десятков километров, так ей там спать пришлось не одну ночь, а куда денешься? Голод – не тетка, погонит хоть куда. Маринка клюкву на продажу брала. К третьей ночи она так обессилела, что легла спать между кочками, а ночью, не поверишь, Таня, ее медведь перешагнул, так она, родимая, чуть языка не лишилась. Хорошо, что медведь сытый был, ее и не тронул. Из болота вышла она на четвертый день, потом в больнице долго лежала. Слава Богу, откачали. Я знаю: там не лес – урман[20]. Сосны в небо упираются, кедры стоят, как богатыри. Посмотришь – голова кругом идет…

Я уже давно заметила, что мама иногда меня подпугивала, чтоб уберечь впрок, поэтому ей приходилось сочинять для меня всякие небылицы.

– Это правда было про медведя? Побожись, мама.

– Ей-богу, правда. Маринка лес знает, как мы с тобой поскотину.

Сейчас я открою вам, дорогой читатель, мою сердечную тайну. Я страдаю болезнью, которую не вылечит ни одно мировое светило. Она называется «малая родина». Лечу я ее просто: часто бываю там. В один из приездов я изъявила желание сходить в болотце у села за голубикой, но меня остановили:

– Ягод в нем мало, не то что в годы твоего детства. Еще от мелиорации не отдохнуло, а тут опять напасть – новые русские. «Хозяева жизни» мох стали драть с корнем для своих деревянных особняков да увозить его из деревни.

Жить стали не так, как нас учили: «Раньше думай о Родине, а потом – о себе». Сейчас все о себе, а там хоть трава не расти. Теперь от комаров житья нет.

Мы решили с мужем пройтись по всему селу. Моя деревня погибала, хоть не живи на этом свете от увиденного: то там, то тут кособенились почерневшие от времени развалюхи. То были крепкие когда-то дома. Сердце мое заныло, вздрогнуло.

Как быстро промчалось время! Куда оно спешит? Как назло, холодный ветер и косой дождь, не переставая, хлестали. Они отрывали с треском еще уцелевшие кое-где ставни домишек. Это был звук ушедшего века.

В этот приезд деревня была захолустной, убогой. У людей скудный достаток, но, слава Богу, не видно еще душевного ожесточения, может, притерпелись уже к экспериментам над собой. Не один десяток деревень в округе погиб от них, сгинули с лица земли Комары, Петухи, Пузыри, Лебедево, Мишина, Марьина, Моторина, Жук, Березовая… Пусто кругом. Как говорят теперь в нашей деревне, идет векопереставление.

А так хочется, чтоб наступила на земле предков новая счастливая жизнь.

Глава 19. Новое назначение

Маме дали «отдохнуть», она получила новое назначение. Ее отрядили работать на колхозный маслозавод. Столько мух, как у нашего маслозавода, мне не довелось видеть больше никогда. Они роились клубами со всех его сторон, создавая огромное облако, в которое, казалось, он был погружен. Они жужжали, звенели, гудели, шипели, беспорядочно летали и неистово набрасывались на человека, если он оказывался рядом.

Наш колхоз в 1954 году укрупнили, в него вошли близлежащие деревни. Новое название «Путь к коммунизму» было многообещающим, но колхоз еще долго оставался бедным. Многое делали, как встарь, вручную, «своим горбом». Мама сейчас работала на переработке молока, его привозили со всех деревень колхоза.

Маслозавод приткнулся в углу деревни, почти у самой реки, на пересечении двух улиц. Место было настолько низкое, что грязь на этих дорогах просыхала только в самое засушливое лето, которое случалось в нашем краю так редко, как нежданный дар природы. По этим улицам можно было пройти, и то, не испытав приятного чувства, только в засуху, ибо дороги эти были в ухабах, ямах; засыпанные соломой, изрытые копытами, истоптанные так, что дорогой только назывались, на деле же представляли реальную полосу препятствий, а в дождливую погоду даже угрозу для людей и конной тяги.

Если кому-то случалось идти на центральную улицу села, то выбраться из этого проклятущего месива представляло большую проблему. Все пробирались осторожно, по кромке дороги, обязательно держались за тын или загородки палисадников и шли непременно в высоких резиновых сапогах. И не дай Бог, сорваться на дорогу с кромки! Только чуть проморгал, как тут же жидкая грязь хлынет в сапоги. Часто в таких случаях можно было услышать из открытого окна ругань на бедолагу пешехода:

– Черт их носит и куда? Сидели бы дома! Всю загородку нарушили, не успеваем ладить!

– А вы бы хоть чё валили в ямы, пройти нельзя, а то пужаете народ, неуж не видите, как мы мучаемся, в лавку-то (магазин, значит) надо: соли нет, того, другого нет.

– А тут вали не вали, все одно, как в прорву. Нашим сором да соломой ничё не сделаешь, тут надо камни валить.

На камнях диалог и обрывался, а препятствия продолжались. Прохожие нередко обращались к Кате, которая жила в крохотном домишке, в самой низине.

– Катя, ты где? Живая или нет?

Катя выглядывала из малюсенького окна, отодвинув рукой выцветшую тряпку, которая служила шторой, и отвечала из окошечка, засиженного мухами:

– Ясно где, в избе.

Эти подслеповатые окошечки, как глаза самой хозяйки, глядели на прохожих и напоминали им мертвые глаза жизни. В разговорах Катя жаловалась, что тоже редко выходит на улицу – сапоги протекают насквозь, а у дочери Альки их и вовсе нет. Алька была моей одноклассницей. Неказистый домишко у рва построил Кате ее муж. Откуда его ветром занесло к нам – знать не хотели, у всех были свои печали. Если что не так, на это в Ленске НКВД имеется. (Когда мы проходили возле здания НКВД, мама всегда просила меня молчать.)

Про всех, кто жили на этой улице, говорили, что они кувыркаются в грязи и обрекают себя на погибель. Что творилось тут в проливные дожди, в непогодь – не описать! Пробраться здесь мог только единственный на весь колхоз бык-тяжеловес. Он носил огромные рога, их боялись все ребятишки. Был бык с крепкими холками, короткими толстыми ногами, длинным хвостом с кисточкой, весь в бело-рыжих пятнах. Он возил с коровьей фермы на телеге бидоны, фляги с молоком к маслозаводу. Бык полз по грязи брюхом, а когда подвода останавливалась на взгорке у маслозавода, то грязь сосульками стекала с брюха быка-труженика. По осени, когда уже подмораживало, эти сосульки подстывали и висели, как карандашики. Быком управляла женщина, она же руками поддерживала фляги с молоком, чтобы они не свалились. Всякий раз женщина подвергала себя опасности, но все обходилось, так как бидоны с молоком держали еще и крепкие веревки, привязанные к телеге. Около входной двери маслозавода был пристроен высокий, большой по площади, сделанный добротно из толстых плах помост. На него женщины выгружали фляги с молоком, привезенные с фермы.

На маслозаводе трудились три женщины, не считая начальницы. Две женщины вертели вручную целыми днями сепаратор, заливая беспрестанно в него сразу по ведру молока. Третья была здесь на подсобных работах. Моя мама бесперебойно, монотонно крутила ручку сепаратора с жилистой, веселой, смуглой женщиной Харитиной. В деревне все уже привыкли к тому, что я всегда разыщу маму и буду рядом с ней.

– Вся семья в сборе, – смеялись над нами.

Я научилась на ее работах чувствовать свое место и уже привыкла делать так, как меня просили: не вмешиваться в разговор, не заглядывать куда не положено, а то «мать опозоришь!». Я тихо входила на маслозавод, садилась в самый угол лавки, у входа. Сначала нужно оглядеться в новой обстановке. К потолку были подвешены узкие, длинные бумажные липучки, облепленные мухами, похожими на спелые ягоды черемухи. Прямо перед моим носом висела такая же гадость, и я наблюдала, как мухи отчаянно борются за свою жизнь, пытаясь вытащить свои тонкие ножки из клейкой основы. Мухи из последних силенок старались высвободиться из плена, часто взмахивали тоненькими крылышками, неистово жужжали, потом издавали последний свой писк и затихали навсегда. Так прекращался их последний, неравный бой.

«Гитлер, капут! – думала я. – Так вам и надо!»

Однако от такой героической борьбы их количество ничуть не убывало, а, казалось, наоборот – они множились.

Из-за большого количества окон здесь было светло и можно за всем легко наблюдать.

Впереди слева стоял столик с деловыми бумагами, обляпанными жирными пятнами, а справа возвышался невысокий деревянный помост, в котором были видны шесть больших дыр-кругов: в них ставили фляги с молоком для пастеризации. В нижнем этаже маслозавода стояла огромная кирпичная печь, она-то и нагревала воду в огромном баке, где стояли эти фляги.

Всеми делами заправляла здесь Люба. Это была тощая, хохотливая и быстрая женщина средних лет. Ее здесь уважали за легкий, веселый нрав и за образование. За плечами у нее было семь классов школы и спецкурсы. Дело свое она знала.

– Танюшка, здесь посторонним быть не положено, здесь производство.

Но тут внезапно затараторила Харитина. Слова ее вылетали, как булочки из печки.

– Танюшку, Люба, не гони. Она все одно придет. Они с матерью – не разлей вода, их и разбивать не надо.

К моему удивлению, она еще добавила, что настойчивую демидовскую породу она видит по моим глазам, несмотря на то что с виду я тихая и послушная. Она много чего еще говорила про породу, а в конце добавила, что «опосле Танюшка за Лизуньку будет стоять горой, она и сейчас ее защита: на всех колхозных собраниях сидит рядом и тогда Лизу меньше ругают за невыполнение норм». Надо сказать, что нормы были для всех одинаковы и моя маленькая, слабая мама часто с ними не справлялась.

По правде говоря, на колхозные собрания я ходила по другой причине: после них на кинопередвижке по частям, до самой ночи показывали кино, и оно вызывало у меня живой интерес.

Люба велела мне сидеть в углу, не подходить к молоку, а главное, не надеяться, что я здесь что-то получу.

– Это не столовая, – отрезала мне Люба.

Не скрою, редко, но иногда я дерзила:

– А мы с мамой и не заримся на чужое.

Тогда начальница с удивлением смотрела на меня и даже, казалось, начинала оправдываться:

– Не говори попусту: ноне все нуждаются. Дала бы чё, да сама не беру, не мое это добро, а государственное. Может, в конце дня плесну вам всем обрату.

Мама тем временем сосредоточенно крутила ручку сепаратора и, не отрываясь, бросала мне:

– Шла бы ты лучше, Таня, на улицу, чем здесь мух считать. Вон сколько там свету и воздух чистый. Мы с Харитиной рот боимся лишний раз открыть, а то муха залетит. Успеешь еще здесь побывать.

Тогда я выбегала на берег реки к дому Тони Евланихи. В ее огороде бурно цвела черемуха. Белые гроздья цветов источали аромат на всю округу. Мне было одиноко и грустно. Еще не окрепший ум уже диктовал мне трудные вопросы: неужели по всей моей необъятной Родине так бедно живут люди и так много и тяжело работают женщины? Теплый ветер дул с юга и напоминал о воскрешении уснувшей за зиму природы. Эта новая, свежая жизнь пробуждала дух обновления и поднимала у маленькой голодной девочки надежды, которые почти умирали зимой.

Вспоминая сейчас то время, я думаю о том, какое еще чудо, что я не умерла в детстве, а ведь многие из детей умирали. Наша соседка Маршунька, дочка Сереги Карася, наелась с голоду стылой капусты и ушла из жизни в 13 лет от роду. Разве забудешь, как осенью мы шли вечером за стадом и несли домой случайно оставленный, единственный, уже схваченный утренним заморозком колхозный кочан капусты и как ему радовалась мама!

– Придем, разморозим, сварим, поедим, Таня, и будем опять двигаться вперед.

А встречный бригадир как по голове ударил:

– Унеси, Лиза, обратно, где взяла, а то без суда посадят за него. Мне его не жалко, а вдруг да кто-нибудь донесет на тебя.

Я побежала и положила кочан туда, где мы с мамой его нашли.

Жизнь била всех вкривь, вкось, вдоль и поперек, и только молчаливая, скупая наша природа иногда улыбалась. Были видны вдали за рекой затопляемые луга; они начинали густеть сочной, свежей травой.

Природа расцветала.

Только заглядись – и ты уже в плену у нее. Ты околдован. Перед ее вечной красотой хочется молчать. Плакать от ее красоты мне захотелось лишь с годами. Возможно, это и было чувствование прекрасного.

Не вспомнить все. Наверное, я радовалась, что деревня вновь зажила своей привычной жизнью. Она снова пашет, сеет, сажает огороды…

Ближе к вечеру я всегда возвращалась на мамину службу. Я видела, как из сепаратора по двум разным длинным лоточкам вытекали в один сливки, в другой – обрат. Харитина – «буйная головушка» пела:

На берегу сидит девица,

Она шелками шьет платок…

– И ты, Лизуха, не поддавайся ничему, тоже пой.

Мама иногда подтягивала песню, но чаще пускалась в рассуждения. Они заканчивались одинаково: все идет к одной стороне.

– К какой? – отозвалась Люба.

– К смерти ближе – вот к какой.

– Тебе рано про смерть говорить, сперва Таню выучи.

Вечером оказалось, что женщин ждала самая тяжелая работа. Они скоблили от грязи и мыли пол на двух этажах, вымывали большой деревянный помост, крыльцо, фляги, ведра…

Мама с Харитиной разбирали и мыли в горячей воде сепаратор. В нем было множество воронок. От голода все лизали их до металлического блеска, а если вдруг обнаруживались уплотненные сливки, то все выковыривали их указательным пальцем прямо в рот.

– Проходи, Танюшка, полакомишься. Видишь, у матери организм жир не принимает, тошнит ее.

Но лакомиться у сепаратора было на самом деле нечем. После полудня приезжала машина – грузовая полуторка из Туринска и забирала пастеризованное во флягах молоко в обмен на пустые фляги. В завершение рабочего дня Люба подбодряюще, с хохотком давала команду:

– А теперь, бабы, потащим фляги со сливками в ледник! Их только завтра на маслозавод заберут, тут оставлять нельзя. Всех сразу скопом и посадят. Поднатужимся, покряхтим, поп… и утащим потихоньку да полегоньку.

К слову сказать, Люба была с большим чутьем к человеку. Обладала чувством юмора и умело им пользовалась.

Ледник, куда надо было тащить фляги, стоял незаметным в двадцати метрах от здания. Меня туда не пускали. По рассказу мамы, это была глубоко выкопанная под землей огромная яма с наклонными ступеньками вниз. Изнутри стены, потолок и пол были выложены деревянными бревнами, а сверху она была засыпана землей, на ней давно росли крапива и лопухи. Вход в ледник закрывала массивная маленькая дверь с двумя огромными висячими замками. В яме по бокам, на деревянных полках лежали с зимы глыбы льда. Иногда в средине июля, особенно в жаркое время, некоторые льдины подтаивали, и тогда стоявшая начеку и на страже колхозного добра Люба подавала новую команду:

– Айда, бабы, вытаскивать срочно лед наверх, а то все внутри сгниет.

Я видела, как женщины подхватывали холодные глыбы льда кто чем мог: голыми руками, тряпками, платками, подолами своих юбок, ветошью и, карячась, выносили их наружу подальше от ледника.

Хочу описать, как под наблюдением Любы женщины спускали тяжеленные фляги сначала с высоких лестниц маслозавода, а потом тащили и опускали их в глубокий ледник. Перед спуском Люба напутствовала женщин:

– Только, бабы, осторожно, на ногу не уроните. Инвалидами мы и вовсе никому не нужны. Ежели у которой из вас руки оттянет или в спину секанет, то дайте знать. Ну, с Богом, вперед к коммунизму!

Женщины, кряхтя и поминутно останавливаясь, волокли тяжелые фляги, как хрустальные вазы. Перед самым входом в ледник женщины отдыхали: они махали руками, мяли друг другу плечи… Дальше начинался спуск «добра» в «могилу». По указанию начальницы он должен был быть точным и осторожным, а главное – быстрым, чтобы, не дай Бог, лед не подтаял. Я видела, как женщины выползали из ледника бледные, иногда красные, как раки. Все ежились от холода и, невзирая на усталость, пытались шутить:

– Вот, бабы, знайте, где придется сгнивать.

– А мы долго не тронемся, у нас одни кости да кожа, как святые, будем поляживать.

– Нет, мы столько пережили, не надо топерь про смерть думать, ее и так не обойдешь и не объедешь.

Завершался рабочий день тем, что женщины ложились на голые лавки на первом этаже завода и какое-то время «унимали спину и суставы». Только мухи никак не унимались, а надоедливо донимали всех. Они жили здесь на жирах, им одним было привольно.

– Вот ты, Люба, тоже на жирах, а чё-то тебя всю подтянуло, – слегка пошутила над ней Харитина.

– Только монашенка святая вся жиром налитая, а я грешна, да Божья.

Я сидела на лавке у маминых ног и не могла поверить, что моя маленькая, почти невесомая мама волокла такие тяжести. Как же я ошибалась, когда думала, что здесь ей будет легче, а может, и сытнее. Тут вновь подала голос Люба:

– План у меня такой, что все колхозные коровы столь молока не дадут. Поди, думают, что я сама тут дойной коровой стала, или боятся, что мы здесь колхозным молоком захлебываемся, а то не подумают, что каждую минуту мы с пупа рвем, кишки выпускаем…

Заведующая окончательно прояснила вопрос насчет обрата, которого надеялись попить женщины в конце работы.

– Ничего не припрашивайте у меня, я и сама знаю, что вы голодные целый день, у всех животы подвело, но нам еще предстоит из обрата казеин варить.

– А зачем он нужен? – подала я свой голос.

– Из него гребенки, гребешки делают. Это чтоб нас паразиты не съели.

Поздним вечером из грязной улицы мы выбирались домой. Улица была такой же несносной, как и наша жизнь, а сами мы напоминали мне мух в липучке.

Глава 20. Праздники

В конце 40-х – начале 50-х годов казалось, что голодному состоянию колхозников не будет конца. Наше несносное житье скрашивал ежегодный праздник урожая, его в колхозе называли «отмолоты».

За день до праздника бригадир наряжал несколько женщин стряпать пельмени для всего колхоза. Это было единственное блюдо праздника. Для такого случая докалывали в колхозе старую корову или быка, обязательно доходягу, уже отбракованную, никуда не годную. Помню, что взрослые детей с собой на праздник не брали, возможно, по той причине, что на детей пельменей не лепили. Мама и мне строго-настрого наказывала не ходить, а то подумают, что она ведет меня силой. Я упорно шла, ссылаясь на то, что пельменей мясных хочу попробовать. Мы их никогда не делали. Что правда, то правда. Тогда мама советовала мне, чтоб я приходила попозже, когда все захмелеют. Она брала с собой наше алюминиевое блюдечко, кружку и уходила. Немного погодя, я ковыляла за нею следом. Время проведения праздника всегда совпадало с поздней, холодной осенью. Приходилось пробираться по грязной улице, лишь кое-где у загородок проглядывала еще желтая высохшая трава. Последние скукоженные листья от порывов ветра падали мне на голову. Осенняя непогодь – это самая грустная пора в наших краях.

Знакомая тропка ведет меня к заветному одноэтажному дому, стоящему в грязном переулке. Это столовая. В райцентре ей положено быть. Мы с мамой в нее никогда в жизни не ходили. Сегодня здесь праздник. Мне даже чудится, что ветер не свирепствует, а ласкает и шепчет: «Иди, тебя никто не выгонит, а посадят за стол к желанному блюду, а мама, как всегда, скажет знакомую тебе и выученную давно фразу: «Ешь с чести, не хватай, а то скажут, что совсем, как собачонка, мне неловко будет». Я подхожу к заветной цели. Уже слышны голоса и шум в столовой. Колхознички, похоже, расхрабрились: видно, стали наедаться.

Я вошла и увидела маму. Она сидела, как всегда, у краешка стола и рукой позвала меня к себе. Я и сейчас ясно представляю ту картину: вид у всех был затрапезный, бедный. Люди были надломлены судьбой, непосильным трудом, убожеством всей тогдашней обстановки, а то и вовсе убиты заботами и послевоенным горем. Однако скудный достаток, доведший людей до нищеты в этом затерянном, глухом краю, ничего не ведающих о столицах, цивилизации, непонятным мне до сих пор чудом не сделал людей жестокосердными.

– Садись, Танюшка, между нами, – пригласила меня Фекла Федоровна. Она была двоюродной сестрой мамы и ее подругой.

Я села между ними.

– Ешь пельмени, пока все не съели. Тут ведь кто успел – тот и съел.

Тут же кто-то подхватил:

– Не моргай, Танюшка, налегай, не стесняйся, а то спохватишься, да уж поздно будет.

Я ела из маминого блюдечка, она сидела рядом и виновато улыбалась от того, что других детей за столом не было. Чувство голода было настолько сильным, что я не стыдилась присутствия вокруг себя взрослых людей. Помню, что все, кто сидели рядом, советовали мне искать пельмени с мясом, его надо есть растущему организму, вся сила в нем.

– Вот наешься, и голова не трясется.

Однако женщины жаловались друг другу, что мяска пожалели поболе положить и пельмень во рту не порадовался. Помню, что и маме говорили напрямик:

– Ешь, а то брякаешь, как балалайка, Лиза.

– Это ненасытного не накормишь, а мне немного надо.

Вдруг в центре стола встал председатель колхоза, в руках он держал граненый стакан с мутноватой жидкостью. Я знала, что это брага, которую делали сами колхозники особым, своим способом. Он хвалил колхозников за выполнение плана и сдачу хлеба государству, называл имена ударников труда, какие-то непонятные мне цифры. В конце его речи все зазвенели стаканами.

Постепенно сидевшие напряженно люди начинали оттаивать душой, краснеть, громко говорить. Я ела и мечтала, как было бы хорошо наесться на весь год. Мама и Феклуня (так ее всегда называла мама) тоже зашевелились и разговорились. Начались воспоминания. У Феклы Федоровны были они невеселые. Она припомнила, как жали женщины хлеб серпами, нормы были такие большие на трудодень, что они нередко валились на жнивье. В войну было и того хуже: пахали на коровах. Все бабы за тяжелым плугом ходили, падали в борозду от бессилия и засыпали. Потом выли, вставали да опять все сызнова начинали. Женщины рядом оживились.

– Помним, помним. Ты, Феклуня, у нас ударницей была. Тебе тогда за труды красную косынку из ситца давали. Где она у тебя?

– Я ее храню.

– Да носи ты ее, а то истлеет.

Если бы вы видели, в каких несносных условиях доживала свои последние годы эта старая, одинокая бывшая ударница труда! Но лучше не писать об этом. Ушла она из жизни в благополучное советское время.

Я наелась и почувствовала себя временно счастливой. Люди менялись на глазах: кто-то наивно смеялся, кто-то ослаб и уснул, находились и такие, которые с притворной нежностью обнимали друг друга. Людям нужна радость и веселье, хотя бы временно, чтоб плечи расправить. И как для этого не воспользоваться праздником, не насладиться общением, не спеть забытых песен? И среди мужчин находятся любители попеть. Таким был Костюха (так его звали друзья). Он и подал голос:

– Запевайте, бабы, нашу любимую.

И тут одинокий чистый голос начал выводить печальную мелодию.

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит.

То мое сердечко стонет…

Песню подхватили. Женщины пели жалобно, звонко, с подголоском. Я с раннего детства слышала их песни, а некоторые знала наизусть. В этих песнях была судьба, чаще всего невеселая, даже трагичная, но, несмотря на роковые слова, исполнение вызывало восторг души. Мне тоже хотелось петь со всеми, но я знала, что мама будет недовольна. Но унывали не все. У круглой черной печки раздавались шутки, прибаутки и смех, рядом на скамейке двое мужичков угрожающе и громко пели свою:

Скуй мне цепи вековые

Для изменщицы жены.

Потом рассыпала звуки гармошка. Без нее не обходился ни один праздник. Самые разудалые головушки запели частушки:

Милый в армию ушел,

Я сказала: точка.

Никого любить не буду

Эти три годочка.

Не отставали в частушках и мужчины:

Девочки, военно-раненых

Не надо забывать!

Они за нас, за нашу Родину

Ходили воевать.

Женщины посмелее и побойчее выбежали в круг и заплясали:

Ой, петь будем и гулять будем,

А смерть придет – помирать будем.

Вдруг в женский круг заскочил сам гармонист и дерзко закончил:

А смерть пришла,

Меня дома не нашла,

А нашла в кабаке,

Да с чекушечкой в руке.

Бойкущая дочка Варвары А., по прозвищу Легковушка Маруська, подмигнула гармонисту и, выколачивая дробушки, запела весело, размахивая руками:

У моего милого

Рубаха кашемирова.

Чуб начесан набоку,

Как у Ворошилова.

Был ли это праздник или пир во время чумы – сказать трудно, но гармонист играл, желающие пели и плясали. После гармонист захлопнул гармонь, легонько ударил по ней ладонью:

– Все продам, гармонь оставлю!

Помнится, что расхрабрились даже тихони, захваченные всеобщим колхозным весельем. Удивительным было то, что появились новые напевки, отражающие дух того времени, кажется, что их сочиняли прямо на ходу:

Ой, подруженька моя,

Подруженька активная,

Надоест, не надоест

Работа коллективная?

Это уже был намек на колхозный труд. Под конец праздника появились незнакомцы, видимо, заранее прознавшие про предстоящее веселье в нашем колхозе с пельменями.

Один из пришлых не удержался, запел громко:

Ой, деревня Новосельцы,

У нас Ленский сельсовет,

Позвоню по телефону,

Милка дома или нет.

«Новосельцы» – это деревня, что стояла в пяти километрах от нашего села Ленское, она была малой родиной моего мужа. Кто-то заметил:

– Туда недавно провели телефон, наверное, пришли похвастаться.

Люди пели, плясали, сбросив временно груз проблем и забот. Проплясавшись, все сели снова за столы. Те, кто застенчивостью не отличались, громко запросили у Татьяны – распорядителя праздника новую порцию пельменей:

– Вали, Танюха, не жалей, раз в год едим.

– Ага, чё есть в печи, на стол мечи.

Татьяна дала мне свое имя при рождении, была крепким орешком. Она «не таких видала, да редко мигала». Говорила отрывисто, четко. Слова ее вылетали, как пули, и если надо, то били без промаха. Вот и сейчас она показала себя:

– Где я вам лишних возьму? У нас все сосчитано, а едоки еще найдутся, вот-вот подойдут с работы.

Однако праздник близился к завершению. Женщины убирали со столов, распорядительница Татьяна вздохнула с облегчением:

– Слава Богу, накормила всех, ничё не пропало, съели и облизали все. С меня, как гора с плеч.

На столах было пусто. Кто-то из мужиков заметил:

– Славно бабы потрудились, настряпали, как на маланьину свадьбу.

Мама мне тоже призналась, что у нее «под ложечкой перестало сосать». Выходили все гурьбой. Тут член правления колхоза, он же муж Татьяны, напомнил, что завтра опять надо «запрягаться на работушку». Женщины приуныли, и веселое настроение как рукой сняло. Колхозники разбредались по домам. Осень дышала холодом и непогодой, ноги увязали в липучей грязи. Мы с мамой тоже молчали. Осеннее небо темно-серого цвета неподвижно нависало над нами, оно, казалось, как и мы, задумалось о завтрашнем дне, а то и вовсе испугалось.

Давно бы окоченели и высохли от ожиданий лучшей жизни, если б не праздники. Внезапная сытость клонила ко сну. Мы пробирались к дому, но знали, что там ничего хорошего нас не ждет: как придем, напялим на себя все, что есть, и уснем, как суслоны.

Помнится, что «отмолоты» праздновали до тех пор, пока был колхоз, и я все их исправно посещала.

‹…›

После праздника урожая мы ждали «день 7 ноября», точнее – день рождения Страны Советов. Все советские праздники глядели на нас красным числом с висящего на стене календаря. Главным их элементом в селе был черный репродуктор. Он висел прямо перед нашим домом на столбе, в праздники из него громко лилась музыка. Этот черный репродуктор крепко выручал советскую власть. К слову сказать, звучали песни на все село замечательные:

Мы все добудем, поймем и откроем,

Холодный полюс и свод голубой.

Когда страна быть прикажет героем,

У нас героем становится любой…

‹…›

Вспоминаю, что в детстве у нас не было никаких семейных праздников. Они бывают только в счастливых семьях и обязательно при участии в них отца… Сегодня для нас самый главный праздник – это День Победы, 9 Мая.

Я смотрю на единственную фотографию отца. На меня с нее глядит молодой солдат в грубой суконной шинели, в зимней шапке-ушанке, надвинутой до самых бровей. Взгляд не по возрасту сурово-сосредоточенный, пухлые, почти юношеские губы плотно сжаты. Какой-то, по-видимому, любитель рисования намалевал наспех на картоне большой овал в обрамлении несуществующих в природе цветов своей неумелой рукой для желающих сняться на память в вырезанном по овалу отверстии, под которым четко написал для тех, кто получит это фото, самые важные, самые желанные, многообещающие слова и прописал дату на память: «Жди. Приеду. 29/I-1944 г.».

Отец не приехал. В похоронке значилось, что Шестаков Серафим Егорович, гв. рядовой, умер от ран 25 февраля 1945 года, похоронен в Латвийской ССР, Либавский уезд, Прикули волость, в 500 метрах западнее школы у шоссейной дороги в братской могиле. Где это место, где эти метры?

До Дня Победы оставалось «еще немного, еще чуть-чуть».

Глава 21. Сваты и свадьбы

В очередной раз я у подружки Вали Гудымы делала уроки. Я пыхтела на горячей печи над примером, как вдруг в избу вошла вся их родня. Среди нее был молодой, красивый парень в солдатской форме, только что вернувшийся из армии. Его звали Аркадием. Имя показалось мне странным и непривычным. Зачем они все пришли к Лизе Исааковне? Не уйду, пока не разузнаю, решила я.

Самая бойкая из женщин начала громко:

– Вот, Лиза, помогай нам найти невесту для Аркадия. Парень он, сама видишь, хоть куда.

В разговоре они перебрали всех ленских девчат на выданье. Ох уж эти придирчивые сельские жители, все-то им не угодишь! Слышали бы невесты, что о них говорят: эту не надо – она долго спит; другая – грязнуля, изба у них – «колодой завали»; у третьей – руки, как крюки, в них ничё не родится… Даже невестиных родителей перешерстили, и им досталось, как богатым.

С каким интересом я все это слушала. Детские впечатления остаются надолго в памяти. Однако выбор был сделан. Сватов решили засылать к Вале Шестаковой – единственной дочери Елизаветы Марковны. Дед невесты Марко Демидович и мой дед по отцу Егор Демидович были родными братьями. Тут же было детально разработано сватовство. Лиза Исааковна предложила начать сватовство просто и понятно: у вас – товар, у нас – денежки. (Жених был племянником Лизы Исааковны.) Кто-то возразил на это – лучше сразу с порога заявить: «Мы пришли не по рожь, не по пшеницу, а по красную девицу». Мне с печи тоже больше понравилось про пшеницу. Бойкая женщина, которая начала весь разговор о выборе невесты, посоветовала:

– Не забудьте еще, как высватаем Валю, ей напутствие дать на будущую жизнь; «Для хорошего дружка, так и сережка из ушка. Пусть знают, что мы тоже не лыком шиты». Валю обсуждали долго и всесторонне. В ее пользу зачислили диплом об окончании сельхозтехникума, чистоплотность, умение вести хозяйство, внешнюю привлекательность и, конечно, хорошую породу. Она была высокая, стройная, черноволосая, а главное – скромная. «Не заговорит без пути, не заухает». Наконец последняя точка была поставлена коротко и ясно: стерпится – слюбится. Соскочив с печи, я понеслась во весь дух домой.

– Мама, завтра после школы побегу к Лизе Марковне, хочу послушать, как будут Валю сватать.

– Нечего бегать по избам без дела, мозолить глаза добрым людям, без тебя обойдутся, а то еще подумают, что шнырить пришла. Нехорошо. Я и так чую, что высватают Валю. За доброго-то жениха глаза завяжи, да иди. Аркадий – парень «из окошечка подай», да и Валя на выданье. Такими женихами не бросаются. Мы потом с тобой, Таня, на свадьбу сходим глядянами.

Так называли в наших краях всех, кто приходили глядеть на свадьбу. Глядян положено было впускать в избу всех, кто придет. Они садились в куть, лезли на полати, гопчик и ждали, когда что-нибудь им подадут.

– Хорошо знаю, что сдобную булочку тебе, Таня, дадут.

В деревне все на виду, шила в мешке не утаишь. Весть о свадьбе быстро разлетелась по селу. Когда мы с мамой шли глядеть на свадьбу, то она сожалела, что приданое Вали по деревне не повезут. По обычаю, по селу везли всегда сундуки с добром невесты, а поверх горки сундуков обязательно лежали домотканые цветные дорожки на пол, называемые половиками. Чем больше сундуков и красивых половиков, тем богаче невеста.

Когда мы заявились на свадьбу, глядян в избе было уже полно, пришлось втиснуться на печь. Гости сидели вокруг длинного стола. Невеста с женихом стояли в центре. На Вале было белое платье, на голове венок из белых восковых цветов. Пара была красива, как два голубка.

Свадьба начиналась с того, что молодые «подзывали к рюмочке» гостей по чину. Званый гость или супружеская пара поздравляют молодых, дают напутствия на жизнь и тут же публично вручают подарок. Подарки были разные: полотенце, платок для невесты, связанное кружево, вышитая салфетка… все то, что в хозяйстве пригодится. Слова говорили простые, вечные, откристаллизованные уже веками. Чаще всего слышались пословицы и поговорки:

– Муж за гуж, жена за другой.

– От волка убежишь, на медведя натакашься…

Вдруг кто-то из гостей, приглашенных к рюмочке, заявил, что хозяева сделали вовсе не сладкую брагу, а горькую и такую он пить наотрез отказывается. И все подхватили: «Горько! Горько!» А молодые, смущаясь и стыдясь, при всех поцеловались. Начался, как говорится, пир горой. Тут нашлась бойкая, захмелевшая бабенка, которая громко, весело запела и залихватски заплясала, выбежав на средину избы:

Говорят, что бражка горька,

По-моему, бражка – мед,

Бражка силы прибавляет,

Брага смелости дает.

За ней все пустились плясать, петь частушки:

Ты, подруженька, дроби,

Дроби выколачивай,

На моего милого

Шары не выворачивай.

Ног не щадили, голоса и себя не щадили, веселились вволю.

Ты, подруженька, дроби,

Чтобы выходило,

Ты такого полюби,

Чтобы сердце ныло!

Кто-то из глядян не удержался: разделся, спрыгнул с печи, выскочил в круг, а после и все глядяне посыпались с полатей, гопчика, как горох, и пошли в пляс. Все раскраснелись, расшумелись, раздухарились.

Я любила его,

Думала, что генерал.

Утром встала, посмотрела:

Генерал коров погнал.

Сдобную булочку я получила. «Пойдем-ка, Таня, домой засветло». Мама не пошла «на метенье» (так назывался другой день свадьбы), объяснив это тем, что у нас денег нет, а с пустыми руками «на метенье» даже глядяне не ходят, не принято.

Было воскресенье, и я понеслась доглядывать свадьбу. Мама только и успела бросить мне вдогонку что-то вроде:

– Не вздумай там хоть чё-нибудь канючить у гостей, а чем попотчуют, так бери, не тренькайся, не на голо у Лизы Марковны пало. Лучше всего сядь в угол и сиди, поглядывай, да не танцуй со взрослыми, а то осудят. Я знаю, что танцевать ты шибко любишь. Вон как на кругу в праздники за конфеты и мелкие деньги плясала. Все еще вспоминают люди-то.

Второй день свадьбы мне понравился больше, чем первый. Били граненые стеклянные стаканы на счастье. Дом заметно преобразился: невеста развесила и расстелила свое рукоделье. Глядяне, входя в избу, ахали: «Такое приданое не стыдно показать, есть чем похвастаться и погордиться. Всего наготовили невесте на жизнь». Валя была уже не в белом и без цветов на голове. Глядяне вели себя уже не так активно, как в первый день свадьбы. Женщины больше рассуждали о жизни, о замужестве: «Замуж не надо торопиться, „в девках доле, так замужем короче“. Валя не промахнулась, выхватила себе хорошего парня, такой в обиду не даст, с ним можно брести через реку». И в конце заключили, что так и должно быть, ведь не пимы на зиму выбирала, а мужа на всю жизнь.

Помню, что все входили в дом с небольшой охапкой сена в руках, бросали ее на пол, из нее сыпались мелкие монетки и катились по избе. Невеста подметала пол, выбирала из сена денежки, ссыпала их в блюдо на столе, а сено выносила на улицу. Зрители с лавок, полатей бурно обсуждали:

– Ладно метет молодуха. Хорошая хозяйка будет.

Иногда подбадривали ее: «Поторапливайся, а то богатство свое пропустишь». Находились такие гости, которые специально заносили огромную охапку сена и бросали со всего маху: «Ищите, молодые, деньги на счастье, живите богато, да помните: кто скуп – у того в сале пуп». Метенье продолжалось до тех пор, пока приглашенные не уселись за стол. На второй день свадьбы угощать всех обязана была невеста. Глядяне зорко следили за тем, как быстро вертелась невеста на кухне, у печи, насколько была ловка и приветлива. Сколько помню, ребятишек на свадьбах не было. От тоски, чаще от голода, а может, интереса к жизни, любопытства и желания все узнать я успевала быть везде. Деревенский быт, уклад жизни, традиции прочно поселились в глубине моей души. Я навсегда прикипела к деревне всем своим существом так, что до сих пор пугают меня большие города своей отчужденностью, отстраненностью от жизни маленького человека. Посещение даже экзотических мест не дает мне ощущения полноты жизни до тех пор, пока не понаслаждаюсь родными местами. Для кого-то это было гиблым местом, вековой глухоманью, а для меня оно свято, ибо самые сильные воспоминания, первые ощущения жизни, а то и кровоточащие раны получила я здесь.

Увиденное на свадьбе возбудило мое воображение, и дома начались расспросы, а меня тут же прервали:

– Не суй нос, куда не следует. Рано будешь все знать – скоро состаришься. Кумекай головой, доходи до всего сама.

Позднее пришло понимание: если невеста до свадьбы сохранила свою чистоту, целомудрие, то свадьба идет веселая, озорная, без скабрезностей…

В то время в наших краях пословица «Береги честь смолоду» была еще в цене. В глубинке привычный уклад жизни, традиции, привязанности, вкусы – все тогда надолго консервировалось, оберегалось, да и мораль была другая.

Глава 22. Не забывается такое никогда

Летом, перед тем как мне идти в пятый класс, я чуть не утонула. После затяжных проливных дождей все озерки на поскотине наполнились до краев и вот-вот грозили выплеснуть воду на прибрежные камыши и траву. Самое большое озеро красовалось в центре. Солнце калило, и после дождей было душно. Раздевшись, я поплыла в самом широком его месте, но в центре озера мне стало ясно, что до другого берега не доплыву. Ноги в дно не упирались, я стала тонуть. Из последних силенок я кричала и звала всех на помощь. Молодая пастушка бросилась в озеро и вытащила меня на поляну. Мама, узнав про все, заплакала и запричитала надо мной:

– Себя надо беречь от всякого врага и супостата, от нечистой силы и дурных мыслей. Тебе будет хорошо, а мне лучше того. Правда говорится: «Дай, Бог, дитя, да дай, Бог, ума».

Уединенный наш уголок бескрайних просторов России тоже жил своей маленькой, но напряженной жизнью. Лето подходило к своему концу, и кругом чувствовалась его поздняя грусть. Я еще не понимала, что не только лето, а вся моя жизнь промелькнет, как падучая звезда, что в этом мире каждый отмеренный срок краток. Желая меня обрадовать, мама сказала:

– Сегодня мне заплатили деньги за связанный настольник (скатерть). Купим тебе к пятому классу настоящий портфель. Все с портфелями в школу идут, одна ты, как сирота казанская.

Долгожданный портфель был черного цвета, с двумя отделениями и металлической застежкой спереди. Я сразу полюбила его и берегла долгих шесть лет. Только сейчас, с пятого класса, я почувствовала себя настоящей школьницей.

Я любила школу и ждала встречи с ней. Школа – это другая «планета», со своими правилами и законами. Здесь рождалось мое понимание добра и зла, помощи и предательства, здесь начиналось осмысление главных человеческих ценностей.

– Мама, а знаешь ли ты, что мы в пятом классе начнем учить немецкий язык.

– А зачем? Немцы – наши враги.

– Не знаю. В школе объяснят, а я скажу тебе.

Помню, на первом уроке я услышала от учителя, что немецкий язык надо учить для того, чтобы сохранить себе жизнь, а то вдруг рядом кто-то на немецком языке договорится вас убить. Я сразу призадумалась. Это объяснение учителя в необходимости изучать немецкий язык мало кого вдохновило.

Учителя немецкого языка в школе мы всем классом панически боялись, особенно его больших черных глаз, черной шевелюры и взгляда исподлобья. Как-то уже в шестом классе оставил он нас после уроков учить модальные глаголы. (По совместительству он преподавал еще уроки труда.) Всех пятерых послеурошников (три девчонки и два пацана) он завел в класс, где стояло несколько верстаков, на которых стругали доски. Везде валялись стружки, опилки: тетя Тоня еще не успела убрать сор после урока. Вдруг он громко скомандовал:

– Всем по углам и учить так, чтобы от зубов все отскакивало. Приду, проверю.

С последним словом он с силой захлопнул дверь и закрыл нас на ключ. Тут мы поняли, что с ним шутки плохи. Мы расселись на верстаках, забились по углам и принялись зубрить. В огромные окна лил яркий весенний свет. На березах в школьном палисаднике набухли почки и вот-вот затрещат. Уже видна была в них зарождающаяся новая жизнь, и у нас сегодня шла своя жизнь: из всех углов были слышны шепот, шорохи, скрип ручки с тоненьким перышком. Сначала все молчали, потом, глядя друг на друга, захихикали, а после и вовсе разбушевались. В ход пошли опилки, стружки, куски фанеры, а учитель все не приходил. Мальчишки забегали за печку, пошел остренький запашок. Мокроту засыпали опилом. И нам пришлось бежать туда же, да раздвигать подолы платьев. Дело кончилось тем, что за печку стаскали все стружки, опилки, но никто из нас не признавался вслух об устроенном туалете за печкой. Я предложила всем рассказывать вслух по очереди все о модальных глаголах: один рассказывает, все сидят на верстаках и слушают, а после – каждый ставит свою отметку. Надо же как-то коротать время.

Уже все получили пятерки, а учителя все нет. Мы на замке, в школе тишина и только на улице жизнь. Ближе к весне жизнь в деревне оживала. Улица наполнялась шумом, смехом, разговорами.

От голода я легла на солнышко и уснула на верстаке. Постепенно голод свалил всех. Дети спят крепко. Нас разбудил учитель своим истошным криком:

– Вас всех, видно, мешком по голове хлопнули! – Это он своим огромным носом почувствовал наши ароматы. – Вон отсюда! И чтоб всех сейчас же как ветром сдуло!

Мы проснулись и побежали к выходу, я же по своей детской наивности тихо спросила учителя:

– А когда мы будем рассказывать модальные глаголы? Я выучила.

– Убирайся, я сказал.

Вовка Ершов сообразил и всем объявил на улице:

– Да он про нас забыл. Тоже прикорнул, поди, маленько после обеда.

Ласковый сумрак уже окутал нашу деревню. Больше после уроков меня не оставляли. Сейчас я уже ничего не помню из немецкого языка, кроме модальных глаголов. Уроки труда его тоже буду помнить, пока жива. На каждом уроке мне было велено вытаскивать из старого школьного забора, который лежал на задворках, такие же старые, ржавые гвозди. Они шли в дело. Для этой цели я получала в руки тяжелые металлические щипцы, а потом маялась: ни один гвоздь мне не поддавался. Тогда я шла к самому крепкому и толковому мальчику Толе, мы в раннем детстве жили рядом.

– Вытащи мне сколько-нибудь гвоздей.

Количество этих ржавых, корявых вынутых гвоздей решало мою участь на уроке. Он никогда не отказывал, но при этом выдвигал свои встречные условия:

– На урок сядешь со мной. Я дам тебе клочок старой газеты. Будешь крутить пульки. Бумагу экономь. Надо отбиваться от «врагов». Если пулька случайно попадет в тебя – губу не расквашивай.

Деваться было некуда. Я соглашалась. На уроке нас осаждали «враги». Мне приходилось даже лезть под парту и там готовить снаряды для массированного артобстрела. После урока Толя победно произносил:

– Славненько отстрелялись, а ты честно заработала хорошую отметку по труду.

Так и не довелось мне хоть один раз взять в руки рубанок, провести по шершавой доске и снять желтую, легкую, почти воздушную стружку, похожую на завиток, потом провести рукой по гладкой образовавшейся дорожке на доске, а все потому, что рубанков на весь класс недоставало.

Гораздо лучше дело обстояло с математикой. Нравилось решать примеры и задачи до получения верного ответа. Получить правильный ответ – это все равно что поставить спортивный рекорд. Помощи мне ждать не приходилось. Иногда я долго билась, мучилась, плакала, сидя на печи за занавеской перед коптилкой, и боялась, что завтра мне поставят в классный журнал жирную двойку, но от учебных трудностей не переставала любить школу.

Я готова была записаться во все кружки, лишь бы подольше побыть в школе. Учитель математики Александр Георгиевич вел счетный кружок, там мы учились считать на счетах. Мама очень одобрила мой выбор.

– Вот и хорошо. Зачем идти в артистки? Выйдет из тебя артистка или нет – это еще бабка надвое сказала, а вот счетоводом работать в колхозной конторе – куда с добром! Там тепло и светло, да и живут счетоводы – не нам с тобой чета.

Тут я должна сделать небольшое отступление. Желание стать артисткой созрело у меня в клубе за большой черной круглой печкой, где я пряталась от зрителей и смотрела, не пискнув, кино. Денег на билет у нас не было, и я предлагала свои услуги по уборке клуба старой, уставшей уборщице в ненастье. Разве легко ей было лазить под стульями и при этом отскабливать и вымывать с них грязь? Стулья были сколочены в ряды, ряды стояли друг за другом, как колонны. Тетя Даша впускала меня втихаря, когда гас свет перед началом сеанса. Я никому не проболталась о нашем содружестве до сего времени. Тогда я поняла смысл слов мамы о том, что в жизни ничего даром не дается. Я стояла за печкой и думала: как хорошо нести людям радость. Когда смотришь хорошее кино, то и про голод забываешь…

Помню, что учитель математики входил в класс в солдатской гимнастерке. На счетный кружок брал с собой такие же деревянные счеты, какие лежали на прилавке в магазине, а иногда еще вносил гармошку на плече. В классе прямо перед нами на деревянных ногах стояли большие, такие же, как у учителя, счеты.

Сначала дело имели только с числами, а потом решали денежные примеры с рублями и копейками. Александр Георгиевич был учитель-молчун. Он говорил только то, что относится к его предмету, поэтому приходилось слушать у него каждое слово. Если он в конце ответа говорил «хорошо, нормально» с ударением на букву «о», это означало, что он доволен.

Если же он произносил только «садись», то это значило, что он недоволен.

В перерыве между подсчетами чужих денег, а от этого, как известно, богаче не станешь, учитель неожиданно приглашал всех к танцу: «Танцуйте все, кто как может». Тут-то он разворачивал свою гармонь. Чутье к детям было у него отменное. Он сердечно желал полураздетых и полуголодных детей отвлечь, развеселить и дать нам ощутить хоть мнимую радость от детства. Будущие колхозные счетоводы пускались в пляс. Всякий раз танцевала я самозабвенно; выделывала такие коленца, что вспомнить стыдно и смешно: вертелась на одной ножке, приседала, подскакивала, выколачивала дробушки и даже по-цыгански пыталась трясти плечами, а все только потому, что готовилась в артистки.

Учитель улыбался и веселой игрой на гармошке оживлял суровые дни заморышам. Сладких пряников у него самого не было. После он так же неожиданно говорил «хорошо, нормально», и мы опять усаживались за счеты. Никогда никого не обижал, не кричал, лишь в самых крайних случаях внимательно и в упор смотрел на неудачника своими большими карими глазами. Это означало, что он возмущен. Я боялась этого взгляда и сжималась в комочек.

Русский язык преподавала Ольга Прокопьевна. Бедная, несчастная Ольга Прокопьевна! Едва ли она после окончания Московского пединститута мечтала учить в нашем ГУЛАГе таких грамотеев. Некоторые из нас в диктантах умудрялись делать по 30 ошибок. Изо дня в день она проверяла наши каракули и каждый раз выписывала в наши тетради ошибки. Где бы ее ни встретили, она всегда несла стопы тетрадей в портфеле, сетке, руках…

Иногда мою учительницу прорывало. Тогда она после очередной проверки устраивала нам выволочку:

– Тысячи лет создавал и шлифовал народ для нас язык, а мы пишем хуже первобытных дикарей, а все потому, что не утруждаем себя чтением, не понимаем, что это разговор с самыми умными людьми.

Потом переходила на наши ошибки:

– Как можно налепить столько ошибок? Нормальному ученику это не может присниться даже в страшном сне. Если так дело пойдет дальше, то на земле наступит снова каменный век.

Заканчивала выволочку чаще всего убийственно: и как вы смотрите в глаза матери, когда приносите ей свои двойки? И вот я вылезла к ней со своей ошибкой, как раз когда она (по нашему мнению) «перегрелась».

– Почему мужчина пишется с буквой «ч», а не «щ»?

Она всегда была довольна мной и даже посадила меня на первую парту перед своим столом, а тут резко отрезала, видимо, нервы сдали:

– Это ты у мамы спроси.

Что я могла спросить у своей мамы, за плечами которой было три класса? Мне всегда приходилось надеяться только на себя и учителя. Я отошла в сторонку, но в нашем классе был свой отличник, из приезжих. Не знаю, была ли их семья эвакуированной или репрессированной, но жили они в крошечной деревушке Моторина. Отличник, он же Юрка Краев, был маленький, тихий, картавый, недокормленный и вшивый, как и все мы. Он читал толстенные книги и на всех уроках знал все. Знал и не выпячивался, руку поднимал только тогда, когда класс горел, а учитель находился на грани вскипания. Я подошла к нему со своим «мужчиной», на что Юрка сказал:

– Запомнить легко. Мужчина делает чин, а женщина варит щи.

«Все-то ты всегда знаешь, Краля», – с завистью подумала я.

Электрического освещения в школе долго не было. Первые уроки первой смены и последние второй проходили с керосиновыми лампами. Мне на парту всегда ставили лампу потому, что я не вертелась. Еще когда я не ходила в школу, было это в 1947 году, задумал мой дед, будучи председателем колхоза, организовать строительство маленькой электростанции на реке Ильясовке, в том месте, где впадала она в Туру с небольшой высоты. Подробности этого дела я не знаю, то ли он сам это придумал, то ли выполнял указание свыше, но было все сделано, по словам мамы, «чин-чинарем»: и плотина, и охрана, – и электродвигатель заработал.

Когда в первый раз загорел в нашем низу свет, все обрадовались – будто праздник в дом пришел. Как-то вечером после работы вбежала мама в темную избу. Мы с теткой Марией тихо сумерничали.

– Чё это вы сидите в темноте, во всех домах зияет, а у нас света нет? Надо в патроне прочистить, поди, тараканы в него забрались.

Она мгновенно выкрутила лампочку и сунула в патрон палец.

– Ой! – Мама резко присела и странно замолчала.

Мы почуяли неладное. Она перебралась на лавку рядом со мной.

– Меня током дернуло. В электричестве, Таня, великая сила. Обращаться с ним надо умеючи. Может ударить насмерть.

Позже я напомнила маме этот случай.

– А по первости мало кто понимал, как с электром надо обращаться, не одну меня било.

Однако самодельная электростанция прослужила всего два года и вскоре замолчала навсегда, а сколько сил зря положили колхозники окрестных деревень! И вот зимой 1955 года мой дед по отцу, Шестаков Егор Демидович, председатель колхоза «Красный пахарь» в довоенное, военное и первое послевоенное время, скоропостижно скончался от сердечного приступа в возрасте 72-х лет. Стояла лютая зима. Я училась тогда в пятом классе. Сильно простуженная, лежала я на печке и сморкалась. Мама меня никогда не лечила, ее ежедневно наряжали на работу. По словам мамы, мы «нигде не числились на балансе». Печь во все времена была самым главным деревенским лекарем.

– Любая боль проходит, Таня. Это поростушки. Только зимой мозги прочищаются, а прочищать мозги человеку – первое дело.

Она пришла с работы раньше времени.

– Меня, Таня, на поминки позвали. Я пойду провожать деда в последний путь, а ты дожидайся меня на печи, принесу тебе булочку.

Вернулась мама часа через два-три с пустыми руками, а на мой вопрос: «Где же булочка?» – ответила, что Маршуня, то есть моя баба Марфа, ее не показала вовсе, не то что дать. Наша неразвитая, молчаливая тетка Мария сидела в это время на лавке и внимательно слушала наш разговор. Она очень любила меня какой-то своей скупой любовью, подчас проявляла ее только на уровне человеческого инстинкта. Она жалостливо посмотрела в мою сторону и громко, злобно крикнула:

– Чтоб их всех язвило!

Мама выпустила слезу о дедушке, сказав, что не смерти надо бояться, а грехов своих.

– Не горюй, на свете, Таня, добра не пережить. Как выздоровеешь, пойдешь со мной в контору. Будешь мне помогать: носить дрова к печам, чистить стекла к керосиновым лампам, мыть пол – работы хватит. В тепле-то ее можно делать, а все закончишь – будешь на счетах считать, хорошо, что научилась. Вот какие у тебя разумные учителя, дай им Бог всем доброго здоровья. Самое трудное дело на свете – научить чему-то, да еще дитя неразумное.

У моих школьных учителей таких трудностей было хоть отбавляй: недостаток бумаги и всех школьных принадлежностей, отсутствие помощи со стороны родителей, безотцовщина, голод, а если еще добавить вечные опоздания на уроки из-за погоды и проживания в маленьких окрестных деревушках… всего не перечесть.

В таких условиях без помощи учителя, его каторжного труда не получить бы нам никому образования.

Глава 23. Летние заботы

День был знойный. Стоял июль. От проехавшей мимо телеги запылила дорога. Воробьи купались в пыли. В деревне тишина. Шла страда, все были на покосе. Косили за рекой.

Ситцевое линялое платье и тряпичные тапочки, которые достались мне от Гали Б., были привязаны к макушке головы. Так научили меня переплывать реку те, кто были постарше.

Еще вчера вечером мама начала готовиться к покосу. Для этого она пошла со своей косой к Александру Федоровичу, он жил недалеко от нас со своей дочерью Клавдией – маминой подругой и ровесницей.

К слову сказать, в 2013 году ей исполнилось сто лет. По приезде на малую родину мы навестили ее, она теперь стала главной местной достопримечательностью. Нас поразили ее живые глаза, трезвый взгляд на события и интерес к жизни. В таком возрасте память выбирает только значимое. Она подтвердила вслух то, в чем я не хотела признаваться сама себе и всячески забрасывала в подсознание вот уже 70 лет. Это был эпизод из нашей жизни: когда мне было четыре года, обстоятельства нас так припекли, что мы с мамой были вынуждены уйти на жилье на все лето в баню к тете Клаве. Я и сейчас помню, как спали мы с мамой моей в обнимку на голом наклонном полке. Утром она уходила пастушить, а я садилась у маленького окошечка ее ждать. То была ничтожная наша участь, нареченная самой послевоенной жизнью.

– Ты всегда, Таня, была голодная и облепленная мухами…

Я тут же прервала воспоминания древней старушки, чтобы муж мой, сидевший рядом, не увидел меня непривычно расхлябанную и в слезах.

Отца тети Клавы все звали просто: дедушка Алексан. Мама рассказывала мне, что перед раскулачиванием жили они в большом доме на краю улицы по-деревенски богато.

Их семья на долгое время была выслана куда-то в Сибирь.

– Жизнь дороже всего, Таня. Уехали и всем попустились.

Вернулся дедушка Александр беззубым стариком, жену его Марфу парализовало. Я хорошо помню эту худенькую приветливую старушку. Иногда она зазывала нас с мамой и радушно угощала козьим молоком с хлебными крошками. Большого дома у них уже не было, и дедушка поставил на старом своем месте маленькую избушку.

– Вот такой несгибаемый характер у человека, – удивлялась мама. – Ни в колхоз, ни в совхоз он так и не зашел.

Мама пошла к деду с косой, чтоб он ее «направил» к сенокосу.

Ранним утром, когда я еще спала, мама ушла со всеми колхозниками на покос.

Я переплыла реку и пошла к ней. За рекой пахло свежей травой. Вот и безбрежная поляна, здесь идет сенокос, он виден как на ладони.

Косцы все, как один, шли друг за другом. Белели ситцевые платки женщин. От взмахов косцов чистым стальным блеском сверкали их косы, был слышен протяжный режущий звук. Мне казалось, что это плакала трава. Аромат скошенных трав пьянил и туманил голову. В основном косили женщины в выцветших одеждах. На немногих мужчинах и парнях были рубахи навыпуск, на головах носовые платки с завязанными узелками в углах, чтоб крепче держались на голове.

Впереди шел Серега Карась, за ним не угонишься. С косарей пот лил градом, одежда прилипла к телу. Мама моя шла последней, но старалась не отстать от остальных. Я стояла рядом, смотрела на ее маленький рост, хрупкие плечи и чувствовала, что ей очень тяжело.

Серега не сел отдыхать, когда подошел к краю поляны, а занял новую полосу, словно подгонял всех и говорил, что отдыха не будет. От овода, мошкары приходилось только отдуваться. Каждый втайне понимал: пока стоит хорошая погода, надо косить, как говорится: «когда кипит, тогда и вари».

– Ну, Лизуха, налегай шибче, на тебя вся надежда, не станем морить твоих телят и коров, – засмеялся на ходу Серега, поравнявшись с мамой, прищурив свои глаза.

Солнце стремительно набирало высоту и жгло нещадно. Мама дошла до конца положенного ряда. Лицо ее пылало. Я подошла к ней. Она попросила, чтоб я сбегала к реке и намочила ей платок.

– Голова шибко заболела; боюсь, как бы не упасть, а то напугаю всех.

Однако мокрый платок не спас, она корчилась от головной боли и что было сил сжимала голову обеими руками. Ее рвало. Я напугалась, но тут подошли женщины и стали ругать Серегу:

– Ишь, ухарь нашелся! Робит, какжеребец, а Лизунька, как птичка. Понятие иметь надо! Веди ее, Танюшка, к реке, да не отходи от нее, пока не оклемается.

Я повела маму к воде, сняла с нее ее видавшие виды ботинки, чулки, обмыла лицо, голову, ноги; а попутно уговаривала, что скоро все пройдет, надо только подольше посидеть у воды и подождать, когда спадет жара. Мне казалось, что в трудные минуты жизни плеск моей любимой реки был полон тоски.

Мы сели под ивой. С мокрого платка на голове стекала струйками вода на блеклую блузку. Наконец маме стало легче, мы вышли на берег и пошли к свежей копне сена, где отдыхали колхозники. Колхоз обеспечил их обедом. Те, кто поели, откинувшись головой на сено, сразу храпели.

– Поешь, Лиза, легче станет, – сказала высокая, красивая женщина Нина П., тоже вдова погибшего.

– В тебе ведь только кости да кожа. Тебе бы подкрепиться чуток, гляди вон на Серегу, учись у него, как есть надо.

В это время Сергей загребал кашу своей большой деревянной ложкой из алюминиевого блюда.

– Как робим, так и едим. Ешь, Лиза, и худой живот, а хлеб жует. Хороша каша, я чуть язык не проглотил.

Только села мама в тень пообедать, как кровь хлынула у нее носом.

– Веди ее, Танюшка, опять к реке.

Мы снова спустились под берег. Я намочила платок в воде, а после осторожно повязала ей на голову, как она попросила, «назад ушками».

Подул ветерок и наклонил к воде тонкие ветви ивы. Мы молча глядели на медленно текущую реку. Река всегда рождала у меня чувство красоты и прохлады. Она уносила наши невеселые думы.

Мама призналась, что сейчас хлипкая стала, не то что ране, до войны.

– Ушла на разные работы, думала, что больше буду уделять внимания тебе, дочь. Сама ведь знаешь, как уйдешь в пастухи, так все дома забросишь, и тебя тоже. Слава Богу, оклемалась, а то, поди, со смертью рядом ходила.

Она продолжала рассуждать, что отставать от всех стыдно и нехорошо, норма у всех на трудодень одна.

– Мне не угнаться за всеми, видно, откосила я в артели.

Косцы после отдыха встали в ряд. Мама наскоро поела и взяла свою литовочку. Тут к ней подошел бригадир.

– Придется тебя, Лиза, отрядить на другую работу. Ты сейчас не вставай в общий ряд, а то еще чё с тобой неладное случится, на кого Таню оставим? Обкашивай кусты да прогалины помаленьку. Грести сено завтра пойдешь, там полегче, да и Танюшка тебе где подсобит.

Односельчане хорошо относились к маме, ее жалели. После обеда косить стало легче. Меньше донимал овод, жара спала. Косили допоздна. Уже загорелся закат. Бригадир обмерил деревянной саженью выкошенную площадь, и только после его команды все замотали тряпками косы, уселись на телеги женщины, запрягли лошадей мужчины, и процессия двинулась к парому.

Над рекой раздавался глухой звук валька о половики. Видно, какая-то старуха мыла их на ночь глядя. Мы подъехали к взвозу. На реке сливались в веселый звук детский смех и шум от брызг воды. Это ребятишки встретили коров с поля, выполнили наказы и поручения родителей, а теперь отводят душу у реки.

Тем временем мужчины завели лошадей на паром, женщины взялись за проволоку, потянули ее, и паром медленно поплыл через реку. Вдруг какая-то женщина чистым голосом запела:

Над рекой черемуха колышется,

Распуская лепестки свои…

Видимо, душа устала от потрясений и просила умиротворения. Песню подхватили остальные, и понеслась она над рекой, как вестник послевоенной тяжелой жизни, но мирной и созидательной. Песня звучала широко и раздольно. Так может петь только русская женщина. Наблюдая за ней, убеждаешься, что она может тайком страдать, волком выть и неистово веселиться. На такую женщину можно всегда положиться…

Это не просто слова. Это подтвердила тогдашняя жизнь. Непонятно только, откуда она черпала в трудные годы испытаний оптимизм, веру и верность. Эта женщина за все бралась без страха и везде успевала.

Мы поднялись из подгорицы и пошли по деревенской улочке. На село опустился тихий вечер. Вечером во всякой деревне устанавливается свой, почти семейный уют. Мама несла на плече косу, а я держала в руке ее кузовок с деревянной ложкой и алюминиевой кружкой.

– Как покос закончим, перейду опять в пастухи. Там мне тоже тяжело, годы не те, но там я сама под собой, ни с кем не соревнуюсь, не на виду. Заморенная я – вот и падаю на ровном месте. Везде не сладко: кто где не служит, тот там не тужит. Ты, Таня, как мне притакнешь: куда мне лучше качнуться, в какую сторону?

– В пастухи. Там я тебе могу помочь, а здесь нет. Ты природу и животных любишь. Будешь кружева вязать, а я телят сторожить.

Деревня отдыхала после трудового дня. В домах было спокойно. Мы шли и упивались деревенским покоем. На окнах цвели герани и бальзамин, в палисадниках красовались ноготки и ухоженные грядки лука с острыми зелеными перьями, пахло укропом, чернела вода в бочках для полива. Все говорило о мирной сельской жизни. Мама молчала, я ее не тревожила. Мы жили в огромной стране, которая никогда бы не заметила потерю одного маленького человека.

Дома мама напомнила мне, что с этого дня мы будем домовничать у моей учительницы Нины Артемьевны. Они с мужем уезжают проведать родных на время отпуска.

– Будем у них, Таня, вести хозяйство и ночевать. Хоть ноги протянем на кровати, а то спим на своих палатцах, скрюченные в три погибели. Эдак и околеть недолго.

Я засмеялась от ее слов.

– А ты не смейся. Это хорошо, что нам добрые люди доверяют каждое лето свой дом и добро, а будь бы мы пакостливые, так близко бы не подпустил никто.

Мне пришел на память случай, который произошел значительно ранее, когда мама шла после работы вечером домой и своей длинной вицей случайно задела густой репейник у нашего огорода. Ее внимание привлек газетный сверток, она его подняла и, к своему удивлению и ужасу, не веря глазам своим, обнаружила в нем туго свернутую пачку денег. Ей бы в самый раз обрадоваться, но мама чуть не упала в обморок. Столько денег она «отродясь никогда не видывала». Как ошпаренная побежала она по деревне, держа пачку в поднятой руке, и кричала: «Люди добрые, кто деньги потерял?» Она их испугалась. Компания случайно попавших мужиков, которые шли навстречу, обступила ее, и самый бойкий не обробел:

– Мои, Лиза. Я их от жены спрятал.

Мама отдала и облегченно вздохнула. Я ходила тогда в начальную школу, но и сейчас отчетливо помню состояние мамы. Домой она пришла сама не своя. На вопрос тетки Марии: «Зачем поддонила мужикам деньги, когда самим ись нече?» – мама только замахала руками: «Ой, не хочу мараться о чужие деньги». Да еще высказала предположение: а вдруг к нашему огороду их кто-то сподзнатья подбросил – возьмем или нет, для проверки нас на честность?

– Не радуйся, что нашел, и не тужи, что потерял, Мария.

– Дура ты, Лиза! У них-то, поди, денег и без твоих куры не клюют. Деньги-то к деньгам льнут. А вот ты, гляди, скоро опять будешь людям задарма вязать ночами.

Даже в нашей неприметной жизни всякое случалось. Мы шли к дому учительницы. Над нами наперегонки залетали в поднебесье неугомонные ласточки и терялись из вида. В небе, «как растрепанные кудри», лежали курчавые облака. У самого дома нас встретил скворец, он высунул свою головку из круглого окошечка скворечника, прибитого на высоком вертикальном шесте к воротам. Целых две недели каждый вечер, как только я входила во двор Нины Артемьевны, мне навстречу шла мама из конюшни с подойником и приговаривала:

– Вовремя ты прикатила, Татьяна! Только корову подоила. Сейчас поедим хлебца, досыта попьем молока и посидим на крылечке.

Мы садились на чистое высокое крыльцо после вечерней трапезы и наблюдали закат. Мама смотрела на меня с нежностью.

– Ну вот, слава Богу, наелись и спать крепко будем. В человеке хлеб спит, Таня.

– Как ты всегда смешно говоришь, мама. Я такого в книгах не читала.

– Никакого смеху нет, как в жизни есть, так и говорю. Хоть зачитайся-читай, а все, что в жизни происходит, не пропишешь…

Помню, я жаловалась маме, что у меня время тянется медленно и очень хочется в школу.

– У тебя время тянется, а у меня летит. Я годы, как с дерева листочки, срываю. Мне ведь каждый день, вон как тому скворцу, приходится пропитание добывать.

Последние лучи заката освещали крыши домов, этот уютный чужой дворик с густой полянкой, скрипучим колодцем и поленницей дров под навесом. Было так хорошо, что хотелось лететь. Надо жить в окружении того, без чего душа не может: без восходов, закатов, без лесных звуков, без ритма набегающей волны, без любимых уголков природы, без лиц любимых людей. В любой жизни, даже самой убогой, есть что ценить, что беречь, что любить и ненавидеть, над чем смеяться и плакать. Ощущение полноты жизни зависит еще и от нас самих.

В день возвращения Нина Артемьевна подарила мне к школе белую штапельную блузку, а мама, смеясь, вспомнила, что не все коту масленица, будет и Великий пост, пора и нам во флигелек возвращаться. Мы были довольны подарком.

– Неуничтожимо добро, которое мы делаем, как никогда не исчезнет и сотворенное зло.

Глава 24. Большой костер

‹…›

Помню, как в шестом классе записалась я в кружок юннатов, шел 1956 год. Когда Лидия Петровна, учитель ботаники, поведала, что будем изучать родной край, то у меня от восхищения дыхание перехватило. Родные просторы были моим местожительством.

Вскоре в школе появился настоящий живой уголок. Как-то Лидия Петровна открыла его и завела нас, юннатов. Я чуть не упала в обморок. Перед нами стояла большая металлическая клетка с дверцей, в которой сидела огромная хвостатая крыса с двумя острыми выпирающими зубами, похожими на лопаты. Перед ней стояло корыто с водой.

– Это нутрия, водяная крыса. Вы будете по очереди за ней ухаживать: кормить, поить, чистить клетку и ежедневно промывать весь живой уголок.

Мы молчали, выпучив глаза. В это время любительница водных процедур с большим удовольствием шмякнулась в корыто, разбрызгала воду по стенам и залегла. Лидия Петровна заулыбалась:

– Вот отлежится и кушать захочет. Таня, ты будешь дежурить сегодня первой. Вон видишь мешок картошки в углу, а рядом ведро? Принесешь с колодца воды, намоешь картофель, нарежешь его и подашь нашей крысочке. После угощения не забудь запереть клетку на замок. Наша крыска – животное агрессивное, капризуля, от необходительного обращения с ней может разозлиться и выпрыгнуть из заточения.

В это время нутрия била тяжелым длинным хвостом по воде.

– Ты все поняла, Таня?

И тут я робко подала свой голос:

– А я от нее не заражусь, не заболею?

– Что ты такое говоришь? Наша крошка чистая и здоровая. Надеюсь, что такой и останется благодаря вашему уходу.

Моя подружка, Машка Новоселова, худенькая, изнеженная и заласканная своей мамой, стояла бледная, как стена. Остальные вертели глазами по сторонам и похоже, что уже смекали, как отделаться побыстрей от «неожиданной крошки». Все удалились, быстрехонько захлопнув за собой дверь. Я осталась наедине с нутрией и старалась заглушить в себе страх, однако сердце учащенно билось при виде замка на двери клетки. Замок-то я открою, но как поставить тарелку в клетку?

Пришлось составить подробный план, в какой момент подать нутрии корм. Подожду: пусть она убежит в дальний угол клетки и ткнется в нее носом. Нутрия сидела смирно, лишь, угрожая мне своими острыми зубами, ее густой осистый[21] мех коричневого цвета блестел на солнце. Солнце она, как мне показалось, не любила. После долгих моих мучений, ухищрений и изворотливости нутрия сидела перед тарелкой и жадно хрумкала сырую картошку.

Нередко перед моим уходом домой уборщица школы интересовалась:

– Ну чё, управила, Татьяна, свою скотинку?

– Управила.

– В штаны не наклала?

Я смеялась.

– Ой, горе мне, горе, чё только не придумают эти учителя? – с этими словами она удалялась в свою каморку.

Случалось, что когда я приходила в живой уголок, то мальчишки уже палкой тыкали через отверстия в сетке в мою подопечную и злили ее.

– Я буду на вас жаловаться директору. Вы издеваетесь над нутрией.

Долговязый, худой Петька Катышев – круглый двоечник, забияка и сорви-голова – вплотную подошел ко мне с палкой:

– Ты, животновод, не понимаешь, что от твоей картошки она потеряет свои острые зубы, а то и вовсе сдохнет, как старуха. Ей дерево грызть надо. И воды ей боле лей, она плавать любит, зоотехник!

Мальчишек я не выдала. Под разными предлогами другие юннаты, кроме нас с Машкой, перестали ухаживать за «крошкой». С приходом весны, когда яркое солнце целый день не уходило из ее заточения, она стала хиреть, а может, сказались все обиды, которые она незаслуженно снесла от мальчишек. К тому же неприятный запах по весне распространялся на всю маленькую школу.

Крыса исчезла так же внезапно, как и появилась. Я ухаживала за ней всю долгую зиму. Сколько раз плюхалась она в корыто, а потом стряхивала с себя энергично воду, окропляя меня со всех сторон. Сколько страха натерпелась я от нее! Сколько перемыла картошек в ледяной колодезной воде, но только крыс я так и не полюбила, а еще больше убедилась, что мы все родом из детства. Еще свежа была в памяти та страшная болезнь, от которой я чуть не отдала Богу душу.

В конце учебного года классный руководитель, Лидия Васильевна, сообщила мне неожиданную новость:

– Таня, ты и еще несколько человек от нашего района поедете на I Областной пионерский слет в город Свердловск. Ты подошла по всем условиям отбора. Скажи об этом своей маме.

До сих пор меня мама не отпускала от себя так далеко. Ее надо просить умеючи, с подходом, суметь убедить и одновременно успокоить. Пришлось утешать себя: мама любит меня, а потому отпустит. Как всегда, в таких случаях она махнет рукой в мою строну, сдастся и скажет: «Тебя никогда мне не переговорить, и кто это тебя научил так напирать на людей – один только Бог знает. Ты так резонно говоришь, что от тебя и отступишься».

Надо ж, сразу в Свердловск, в областной город! При одной мысли у меня дух захватывало. А что такое музей, зоопарк, трамвай – я и знать не знала. Наконец-то увижу поезд, железную дорогу и другие города. Я радовалась своим ожиданиям. От Туринска, где была железнодорожная станция, до Свердловска ходил только один проходящий пассажирский поезд в сутки. При посадке на него пассажиры каждый вагон брали, как крепость. Когда нас, пионеров, ввели в вагон, то он уже был так туго набит людьми, что казалось, вот-вот затрещит по швам. Люди по трое сидели на деревянных полках, стояли в проходах, в тамбуре, у туалета, везде, где только можно и где нельзя. Какие там постельные принадлежности! Главная задача у всех была одна: уехать любой ценой. Кого только не было в вагоне: молодые женщины с маленькими плачущими детьми; старые с баулами и корзинами, полными яиц, мужики с наполненными мешками, парни с деревянными чемоданами; военные; калеки…

Повсюду слышались крики, ругань и плач. Устраивались долго, кто как мог. Потели, тяжело дышали, сморкались, сдавливали друг друга… От такой неразберихи возникали перепалки.

– Чё растопырилась? Тебе надо ехать, а другим нет? Подвинься, стоит – ни с места долой.

– Не реви на меня!

– А мне с тобой детей не крестить!

То тут, то там в вагоне можно было слышать: «Ой, придавили!», «Господи, все ноги обступали, да еще додумались чемодан на голову поставить, канальи!».

Выполнить просьбы о помощи здесь было несбыточным желанием. Несносные условия в поезде делали людей непохожими на себя. В конце такого размещения по вагону с трудом пробиралась проводница и на ломаном русском языке ворчала на всех:

– Зачем брать багажу вагон да маленьку тележку? Откуль столь берется? Но ничё, Бог даст, все утрясемся и доедем к завтрею.

Наконец страсти улеглись. За окном была ночь, лишь кое-где виднелись «дрожащие огни печальных деревень». Пейзаж был невеселый: низкие заболоченные места, одинокие полустанки и сторожки. Поезд, его еще называли барыгой, громыхал, был слышен лязг металла, нас качало, а при остановках швыряло вперед-назад. От голода, качки, мелькания пейзажа за окном, духоты, запаха пота нас затошнило. Мы с Риткой Л. стали срочно пробивать путь к туалету, ее начало рвать, а потом и меня. Несколько часов провели мы у туалета, высунув голову из окна. Следом за нами пришла вожатая.

– Девочки, держитесь и не высовывайте так сильно головы, а то продует. Куда я с вами, больными, буду деваться? А впереди у нас пионерские соревнования. Таня, повторяй азбуку Морзе. У тебя очень важный этап, не подведи меня.

Мне в этот момент было не до этапа. Зеленые, мы легли с Риткой на одну полку. Я положила под руку кулак и уснула.

В Свердловске нас водили строем, по двое. Мы крепко держались за руки, боялись потеряться и отстать. Только здесь впервые я услышала слова, которые прозвучали для меня, как иностранная речь: завтрак, ужин, обед из трех блюд. До сих пор мы никогда не обедали с мамой, да еще из трех блюд. Мы всегда ели дома как придется, где придется и что придется, а тут сразу «котлеты с гарниром». Когда я похвасталась маме, она переспросила меня: «Как ты сказала? Коклеты с чем?»

Соревнования проходили в Парке культуры и отдыха. Азбуку Морзе знал тогда всякий уважающий себя школьник и к тому же мог с помощью сигнальных флажков передать любой текст. Из-за ослабленного зрения мне не удалось принять все сигналы, которые передавались на большом расстоянии от меня, а потому и с его расшифровкой у нас возникли трудности. Все волновались. Это был последний этап соревнований. Подбежала взволнованная вожатая.

– Девочки, я узнала наш текст. Пишите: «Держите выше знамя» – и бегом с ним на финиш!

Загадку частичной потери зрения удалось выяснить спустя десятилетия. Оказалось, что в детстве из-за плохого питания, голода, отсутствия витаминов дети могут вообще ослепнуть.

После эстафеты нас ждал большой костер, такого я больше в жизни никогда не видела. Здесь, у костра, мы были все равны.

Самое большое восхищение и удивление произвел на меня зоопарк. Мы ходили долго, вертели головами в разные стороны, прислушивались к непривычным звукам и вот подошли к огромной клетке с названием «Павлин». Сначала никого не было видно, и вдруг на возвышении, неторопливо, важно вышагивая, словно выплыла разноцветная птица с короной на голове. Неожиданно птица начала поднимать свой длиннющий хвост и распускать его веером. Это было похоже на сказочное зрелище. Мы прильнули к сетке. Хвост ее украшен был как будто глазками, он переливался всеми цветами и играл в лучах заходящего солнца. Павлин, красуясь, неподвижно стоял на пригорке. Столь велико было наше очарование, что все онемели, замолчали и не отрывали от него глаз. Великий художник с самыми бурными фантазиями не мог бы придумать такую птицу.

Павлин все стоял неподвижно на взгорке, словно специально для нас демонстрировал свою неземную красоту, завораживал и, казалось, гипнотизировал. Потом, как бы нехотя, грациозно спустился к зрителям, повернулся и медленно поплыл к себе, плавно покачивая своим колдовским хвостом, и напоследок, прощально красуясь, повернул свою головку, увенчанную короной за свою райскую прелесть. Я впилась в него глазами и больше уже никого в зоопарке не хотела видеть. Как же долго я его вспоминала!

Потом нас повезли на трамвае по городу. Экскурсовод рассказывал, обращал внимание на огромные, как мне казалось, даже гигантские здания из серого камня, которые я видела впервые. Они давили на меня своим унылым видом, да и люди за окнами трамвая были неулыбчивые, напряженные и тоскливые.

«Пусть хоть как она расхваливает свой город, а мой Ленск все равно лучше».

Я недоумевала, как могут здесь жить люди, не видя красоты восходящего солнца, багровых закатов, извивов и изгибов реки? Как можно жить и не ступать голой ногой по теплой земле?

Не отрицая прелестей города, с годами все больше убеждаешься и ничуть не сожалеешь, что ты прикипел душой к малой родине, к своей деревне. Лидия Васильевна не ошиблась, я получила новые впечатления, знания и была благодарна, что мне выпал такой жребий.

Глава 25. Где большая вода – там большая беда

В 1957 году случилось у нас большое наводнение: Тура вышла из берегов. Помню, что весна пробудилась бурно, стремительно и начала жить полной, торопливой, непривычной для всех жизнью. Стало так тепло, что внезапно лед на реке затрещал раньше времени; река зашевелилась и пошла.

Мы, ребятня, сразу из школы, не заходя домой, бежали на берег реки. Ледоход был всегда для нас желанным. Мы ловили глазами причудливое движение льда, потом убегали домой, чтоб приодеться и снова возвратиться. Для нас главным было не упустить это зрелище, которое повторится только через год.

Если раньше ночами ударяли морозы и река замирала, превращалась в причудливую картину с торосами, с тоненьким хрустальным ледком у берега, который от нашей ребячьей беготни ломался, как стекло, то этой весной таяние льда и снега не сдерживалось более морозами, не происходило привычного выветривания, и лед стремительно таял.

Вода в реке поднималась день ото дня и, не без основания, заставляла тревожиться всех жителей села. Только и было разговору в деревне, что узнать друг у друга, как меняется уровень воды.

Уже перестали восторгаться полной рекой, нас охватило волнение от надвигающейся беды. Все делали неутешительные прогнозы:

– А ну как поплывем?

– Только-только на ноги вставать начали, а тут на тебе – другая напасть.

Эта напасть настигла нас, да так сокрушительно, как будто с вершины самих Уральских гор кто-то по команде спускал на нас ежеминутно огромные массы воды, и они неслись безжалостно, сметая все на своем пути. Мутная вода нашей Туры перешла через край, выплеснулась по лугам, разлилась по деревням и селам, затопила все низкие места, но не остановилась, а продолжала прибывать. Вода зашла в наше село.

Стало ясно, что надо срочно уводить весь скот на высокие места, спасать корм, имущество колхоза и свои пожитки. Колхозники срочно погнали стада на фермы других деревень, лежащих выше, повезли на телегах зерно, фураж. Как могли, спасали всякую утварь, поднимая и забрасывая разные орудия труда на крыши ферм, избушек, не считаясь со временем, а вечерами дома поднимали картошку из подполья, основную нашу кормилицу, и прятали ее где только можно. Все пришло в непривычное движение и суету.

Вода уже зашла в подполья домов половины села. Наша тетка Мария перегнала корову в конюшню Марины Алексеевны. Дом Марины стоял на высоком месте, у школы. Яшка к тому времени (ему помогли отыскать невесту) ушел в дом к Ульянке, в другую деревню. Тетка Мария еще приходила ежедневно во флигелек за картошкой, которую тоже поднимала на конюшню, и ночевала с нами, но вода, не спросясь, перешагнула через порог нашего домика, и все вынуждены были ходить по нему только в резиновых сапогах.

Как-то утром мы обнаружили, что по нашей улице уже не пройти. Тетка Мария, свято оберегавшая мою учебу в школе, громко скомандовала маме: «Давай снимать столешницу, Танюшка легонькая, поедет в школу на ней, отпихиваясь палкой от дороги. Я пойду выдерну тынину. Мне уж ничё не жалко, все равно огород падет, а то и вода всех нас смоет, хоть бы Танюшку спасти, ее жалко, она еще на свет идет».

Она вернулась быстро с крепким колом в одной руке, а другой размазывала слезы, смешанные с грязью, по своим впалым серым щекам. Мама привязала к портфелю ремень, которым она подпоясывала свою «фуфайчонку», перекинула его через мое плечо на спину, и я «поехала». Вслед перекрестила меня со слезами на глазах и крикнула:

– Столешницу оттащи повыше, чтоб водой за время учебы не снесло.

Когда я подъехала к школе, то увидела такие же средства передвижения, как и у меня, да множество различных лодок.

Природа не щадила нас.

Занятия в школе все отменили на неопределенный срок, учителя строго-настрого наказали ученикам беречь себя и возвратиться в школу живыми-здоровыми, как только река войдет в свои берега. Тетка Мария уже не могла спать на топчане и ходить по избе в резиновых сапогах. Она все перекрестила, помолилась и ушла с воем к Марине, а нам на прощанье сказала: «Оставайтесь со Христом, как знаете». Нам идти было некуда. Мы остались со своим хозяйством: козой, двумя курицами и позабытым теткой Марией ее разноцветным петухом. Наш флигелек, пожалуй, единственный в деревне стоял не на фундаменте, а сразу на земле, потому мы от наводнения пострадали в селе больше всех. Жить в нем было уже нельзя, он, как аквариум, был полон воды. Беда дышала прямо в лицо, надо было пытаться спастись и выжить.

– Давай, Таня, будем поднимать козлушку на вышку.

Это значит на потолок дома. Мы нашли доску и приспособили ее для перехода козочки, положив один конец доски на потолок, а другой – на копешку сена в конюшне. Мама залезла по углу дома на вышку и за веревочку осторожно тащила упирающуюся козу, а я снизу подпихивала ее вверх по наклонной доске. Наконец ее завели и за веревочку привязали к стропилам. Туда же подняли два ведра чистой воды, кое-какую посуду, мамину фуфайку да охапку сена. В конце всей этой церемонии сами влезли на потолок мокрые, грязные, с тяжелым чувством неизвестности.

Река, бывшая всегда красотой деревни, вдруг стала ее бедой.

Я просунула голову через дыру на старой, замшелой, покрытой зеленью крыше и не поверила своим глазам. Было страшно и непривычно смотреть на огромные массы воды. Река, всегда тихая и спокойная, сейчас раскинулась на большом пространстве деревни и пугала так, что даже птицы не летали.

Наши птицы, чувствуя непривычную для себя обстановку, вели себя беспокойно. Петух то расхаживал гордо, то вдруг буйствовал, внезапно кукарекал. Не знаю, сходят ли птицы с ума, но он вел себя, как сумасшедший. Мы легли на сено рядом с козой. Мама крестилась со слезами на глазах:

– Чему быть – того не миновать. Над каждым висит свой рок.

Я, как могла, старалась бодрить маму. Мне казалось, что была она ни жива ни мертва.

– Да не печалься, мама, и не готовься к худшему. Такой потоп, который нынче случился, может, бывает один раз в сто лет. Переживем и будем вспоминать это наводнение после всю жизнь. Вон посмотри-ка в ту дыру на крыше. Ветра нет. Тепло. Как ты говоришь в таких случаях, везде тишь, да гладь, да Божья благодать.

– Какая тут благодать? Нам осталось только терпеть. Бог терпел да нам велел. Давай лучше устраиваться на сон грядущий, завтра еще неизвестно, что будет.

Ночью поднялся ветер, волны ударялись о хлипкие стены нашего флигелька, мы дрожали от страха и боялись, как бы он не рассыпался на отдельные бревнышки, прислушивались ко всем звукам и думали, что Сам Господь Бог распрогневался на нас и готовился к страшной мести. В избу мы уже не ходили. Там все, что мало-мальски стоящее, было поднято, а скамейки, табуретка и стол плавали по избе.

Вдруг непрошено нарушился для односельчан прежний ритм жизни: ранним утром не гнали стада на пастбища, не шли ученики в школу… Даже заядлые рыбаки, обычно оживавшие весной, сидели дома и ждали «у моря погоды». Наше место, и без того забытое Богом, стало самым проклятым и гиблым. Утром мама подоила козу, накрошила в блюдо хлебных крошек, залила молоком, и мы сели есть. Нас поражали наши соседи: куры энергично расхаживали по потолку, разгребали пыль и поднимали ее к самой крыше. Все беспрестанно чихали. Коза от неудовольствия, что была на привязи, беспокойно металась и мякала. Утонул наш разноцветный петух, а мы и не заметили. Одним словом, мы пребывали здесь, как первобытные люди. Мама со вздохом повторяла русскую пословицу: «Умирать ладься, а жить готовься» – и молилась.

Я снова просунула голову в дыру на крыше. Вокруг меня плыли толстые колья, упавший тын, поваленные старые ворота, вырванные водой трухлявые столбы, дрова. Медленно и одиноко двигалась по ветру крыша старой конюшни…

Каждый год деревня купалась в мае в зеленом, белом, сиреневом цвете, а нынче купается в большой и мутной воде. Зрелище вокруг было ужасное. Неожиданно раздался звук моторной лодки. Кто бы мог месяц назад подумать, что поплывет она прямо по нашей улице. К нам подъехали на моторке двое мужчин и шуткой старались уменьшить наши страдания, так как флигелек оказался самым несчастным. Неестественно весело заговорил Витька Бушланов, тети Вари сын:

– Бери, тетя Лиза, провиант на себя и животину. Славненько вы на потолке обустроились, как робинзоны.

– Ага, спим на сене с козлушкой в обнимку. Смех и горе! Чё хоть слышно в деревне?

– Новости худые. Порадовать вас нечем.

Сидящий рядом Шишкин Иван отозвался глухим голосом:

– В Старой Шишкине ушла из жизни молодая женщина. Не ко времени трагедия приключилась, но к Богу с просьбой не пойдешь.

– Все на этом свете, как в гостях, гостим, а придет время – и надо будет всего-то три доски, – отозвалась мама.

– Ага, Лиза. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – просипел Иван.

Витька старался подбодрить нас:

– Посмотрите-ка, солнышко-то как хорошо греет, дождей нет, вода прибывает медленно, скоро остановится, а там, гляди, и на спад пойдет.

– Через неделю спуститесь на грешную землю, – поддакнул Иван и дернул за шнур мотора.

Лодка улетела, подняв нос кверху, и оставила за собой высокие волны, которые еще долго бились с шумом о деревенские избы по обеим сторонам улицы. От того, что волны метались, раскачивая загородки и заплоты, хлестали в изгороди и роняли все, что плохо держалось, а потом все это плыло, моторку решили больше на улицы не пускать. Мы остались здесь, как парализованные. Ночами спали с перерывами, очень зябли и жались друг к другу, лежа на охапке сена, покрытые маминой фуфайкой.

Как-то утром заметили, что у нас пропала бочка, из которой тетка Мария поливала огород, исчезли за ночь щепы, мы их так старательно натаскивали!

– Хоть бы самим выжить Бог велел, – говорила мама.

Тут вспомнили, как ранее летом мы с мамой чуть не утонули в лодке, переправляясь на ней через реку на поскотине. Худая оказалась посудина. Ее, поди, не один год не шевелили, а мы, как на грех, уселись. Увидели, что весло в ней лежало. Кто бы мог подумать, что у нее на самом дне узкая щель? Мы обнаружили ее уже на самой средине реки, когда вода сочилась, прибывала, ее становилось все больше и больше, она мочила нам ноги, а лодка тяжелела. Как такое забыть?

– Ты тогда, Таня, пригоршнями да консервной банкой воду вычерпывала. Хорошо, что банку не выбросили из лодки, а то бы утонули. Притка-то не по лесу ходит, а по народу. Думали, что смородины на той стороне реки поедим. Голод нас тогда дожимал, а с ним не свыкнешься, он спуску не дает: то голову замутит, то на сон поклонит, везде и всюду будет тебя преследовать, пока утробу свою чем-нибудь не набьешь. Съешь чё попало, не то что в дыроватой лодке за смородиной поедешь. Мы в те годы все переели, что на зуб попадало. Помнишь, дочь?

Но вернемся к нашему экзотическому жилью, где самым несносным были запахи. Это были запахи нашей жизни. Спасали дыры в крыше, они служили нам форточками. Мы, высунув головы, жадно глотали весенний воздух и видели, что деревня все еще была в плену у воды. В округе были слышны голоса, вой, надрывные крики, только смеха не было слышно, а песен и совсем не пели.

Сделаю отступление.

Все поколения односельчан любят Туру. Да и как не любить? На наших глазах таскала она на себе плоты, баржи, паромы… Многие планы и надежды были связаны с ней. Не сосчитать, сколько видела река свиданий, скольких людей повенчала, сколько слышала песен и слез, откровений и сердечных тайн. И меня соединила она с моим будущим мужем. Пройтись берегом – было делом самым желанным, романтичным. Река всегда была главным украшением нашего села. Любовь к ней передается у нас из поколения в поколение уже генетически. А нынче река показала свое коварство. Мы лежали на охапке сена и гадали: когда же перестанет вода буянить и пугать, а снова покажет свою красоту?

Ранним летним утром забелеет туман над водой, а вечером будут светиться звезды маленькими фонариками в реке. Стар и мал пойдут на рыбалку. Рыбы будет много, но она к нам во флигелек сама не поплывет.

Через неделю жизнь вошла наконец в привычное русло. Колхоз после наводнения стал подсчитывать убытки…

Оказалось, что, когда телятницы перегоняли стадо через ров на безопасное место, враз хлынула высокая волна и часть телят смыло в бурлящий поток нахлынувшей воды. Телятницы и моя мама от горя, по ее словам, «ревом ревели».

Мы спустились с потолка. Вернулась тетка Мария с хозяйством. Стали усиленно топить печь, чтоб просушить флигелек, поправили завалины. Воздух был настолько сырой, что во флигельке и днем и ночью было нечем дышать. По избе в любое время суток бесперебойно и как будто соревнуясь прыгали мокрицы, или, как мы их называли, двухвостки (за два торчащих сзади туловища хвоста). После наводнения они сделались жирные, скользкие и оттого более противные. Они, как кузнечики, делали длинные прыжки, а потом шмякались со стуком, как лепешки, на стол, скамейки, топчан. Я боялась их противного вида. На ночь мама успокаивала меня:

– Не бойся, спи крепко, на печь не заскочат, они тепла боятся.

Но не тут-то было: они ничего не боялись и чувствовали себя в домишке вольготнее всех.

По правде говоря, сейчас нам помогали огромные окна флигелька. Солнце проникало и грело со всех сторон наше убогое жилье, от этого мы день ото дня просыхали. Наконец во флигелек пожаловали наши молодожены. Яшка шел в обмотках, на Ульянке болтались лохмотья. Невеста несла свое приданое – патефон, а Яшка нес три пластмассовые пластинки черного цвета. Не успели они опнуться, как Ульянка поставила патефон на подоконник и затараторила скороговоркой, слова ее напоминали стук дятла:

– Слушай, Таня, песни про любовь.

(Она меня тогда вовсе не волновала.) Кто бы мог подумать, что из нашего убого жилья на всю улицу понесется:

Ох, любила бы его,

Любила бы до крайности,

Как бы он не рассказал

Товарищу все тайности…

Уля следом поставила другую пластинку. Она тоже была заезженная, шипела, местами голос прерывался, и все же пробивалась шуточная песенка:

Комара муха любила…

От повторяющихся звуков не хватало только одуреть. Три пластинки пели целый день, уроки делать не было никакой возможности. Я вынуждена была уйти за угол дома. Там нашла три кирпича и караван дров, положила на них старую доску и на ней начала решать задачи по алгебре. Надо было готовиться к экзаменам за семилетку. (Мы сдавали экзамены ежегодно с четвертого класса.)

Вечером вернулась мама с пастушения. Следом за мамой в дверях показалась тетка Мария и огорошила нас прямо с порога:

– Выметайся из избы, Лиза! Сейчас я буду спать на печи за занавеской. Вам здесь места нету! Если не уйдешь – вымахну и тебя, и козу на широкую улицу.

Мы восприняли это известие спокойно, так как интуитивно были готовы к такому повороту событий. Я и мама сидели на завалинке и перебирали все избы в селе, где бы могли нас приютить. Мы меньше всего сейчас хотели острых ощущений.

– Что поделаешь, Таня? Жалко, что не дали тебе экзамены сдать.

Рано или поздно все равно пришлось бы расходиться с Марией, у каждого своя дорога, и всяк своего счастья кузнец.

– Мне Марию жалко, пропадет она без нас. Вся работа у молодых будет только из чашки ложкой. Обсядут Марию с двух сторон, разве ей одной их обработать? Ее бы саму кто-нибудь кормил. Будет она на них пахать, пока не падет. Упекут ее на вечный покой, чтоб мне провалиться на этом месте, вот увидишь – упекут.

Меня всегда поражала сердобольность мамы. Вот и сейчас, ее выгнали, можно сказать, из родного гнезда, а она, вместо того чтобы лить слезы, сидит и тетку Марию жалеет.

Я не успокаивала маму. Пусть выговаривается. Ее, пожалуй, внимательно слушала только дочь. Ей обидно и больно за все прожитые годы. Ничего не получилось из того, что задумала. Счастья нет, а на чужое не сядешь. Гнет ее, как колосок в поле.

Мы еще долго сидели на завалине и разговаривали с мамой, чувствуя, что навсегда расстаемся с теткой Марией и Яшкой. Было ощущение, что закончился первый этап моей жизни под названием «счастливое детство».

После долгих поисков выбор пал на дом Перевозкиных. Жили они на нашей улице, их большой дом был поставлен Иваном после возвращения с войны для многочисленной семьи, но дети выросли и не захотели работать в колхозе, а уехали «на производство», как тогда делала вся молодежь. После получения паспортов был массовый побег из колхозов, ибо заботы о людях в колхозе не было. Люди бежали от настоящего рабства, да такого, какого не знали и не могли предположить их предки.

Иван с женой Маревьяной остались одни. Мама решила, что лучшего жилья для нас в деревне нет, к тому же жизнь показала, что люди они сердечные, умеют чужую боль понять и помочь.

Мама ушла со слезами на глазах.

Она вернулась быстро.

– Будем сейчас же переселяться. Нас пустили. Бог да добрые люди всегда помогут. За квартиру мы платить не будем, они знают, что с нас взять нечего, кроме наших рук. Мы должны будем держать порядок в доме. Спать будем на гопчике, он у них большой, не упадем. Сундук до зимы будем держать в сенях…

Полупустой сундук мы тут же перетащили, а на второй ход мама повела на веревочке козу, а я подхватила под мышки двух куриц. Вот и переехали.

Дорогой мама все же опять всплакнула.

– Шатаешься ты, Лиза, по деревне, как медведь-шатун, глаза, поди, уж всем промозолила. И приспичило же Яшке жениться не вовремя. Заохотилось патефон, видно, послушать.

– Какой ты медведь, мама? Мы, как две бабочки, порхаем с веточки на веточку, с цветка на цветок. Все нектар ищем.

– У кого-то, может, жизнь и патока, только у нас она хуже горькой редьки.

Мама плакала и сморкалась в кулак. После наводнения избы топили все лето. Солнце не жалело тепла и света. Чадная и грязная наша улица оживала. Мы подошли к дому у самого оврага, окруженного со всех сторон огромными тополями. Вошли в большой и чистый двор. Хозяева встретили нас приветливо. Иван, улыбаясь, заговорил:

– Не горюй, Лизуха, мы вас не пообидим. Ты видишь, какая у нас на двоих со старухой домина? Места хватит всем и тепла тоже, – показал он на поленницы дров, стоящие под сушилом.

Иван был высокий, крупный, здоровый мужчина с седой головой. Рядом с ним мы были, как Дюймовочки. Миловидная и спокойная его старуха пригласила нас посидеть с ними на чистом крылечке.

– Ох и натерпелись мы ноне страху. Думали, что всех смоет.

На улице темнело. Можно было бы еще сидеть и мирно беседовать, но кровопийцы-комары, как оружие массового уничтожения, донимали и поедом ели всех без разбору, а в конце концов загнали всех в дом.

Глава 26. Жили-были старик со старухой

За чаем разговор был только о наводнении. Почитай, каждая семья понесла убытки. Все что-то перестраивали, поправляли; многие изменили свои планы и намерения. Мы сидели за столом, а тихая, приветливая и улыбчивая жена хозяина дома Маревьяна угощала нас.

Мама много лет не была ни на каких званых обедах, не чувствовала на себе внимания и простого участия в своих заботах, а тут еще оказалась выставленной в одно мгновение на улицу теткой Марией, расплакалась и внезапно громко заговорила:

– Ударила меня Мария, как обухом по голове: «Собирай манатки, Лиза, и выметайся». Ловко ли мне такое слышать от жены родного брата? Столько вместе вынесли, что умом не охватить. На-ко, не из тучи гром загремел, как зачеканила. Мне ни от кого ничего не надо, кроме доброго слова, а она вздумала на мои мутные очи песок сыпать…

Хозяева, почуя, что мама сильно разволновалась, стали ее утешать тем, что они нас не пообидят, а главные трудности у мамы позади: дочь хоть с горем пополам, но подняла, теперь осталось только жить да радоваться. И правильно сделали, что ушли. Без согласия жизни нет.

Мама не смогла скрыть свое волнение и пожаловалась:

– Сколько живем с дочерью, до нас никому дела нет, а как пнуть или оскорбить – тут желающие находятся быстро.

Я молчала и только внизу под столом гладила мамину руку.

– Неси, старуха, чё есть выпить покрепче. Мы с Лизой чокнемся за наше здоровье и за все хорошее. Не горюй, Лиза, мы живы, а остальное трын-трава.

Иван от души засмеялся, осушил рюмку и крякнул.

– Всяк пьет, да не всяк крякат. Попомни мои слова, Лиза: будешь ты в раю. О тебе в деревне никто худого слова не сказал.

– Рад бы в рай, Иван, да грехи не пускают. Вам спасибо на добром слове. Будем жить, как Бог велит. Вот увидите: мы вас не стесним шибко, не побеспокоим.

Было непривычно находиться в большом доме, в другой обстановке. Иван был мастер на все руки. Про таких говорят, что в руках у них все родится. Он сам построил для семьи большой дом-пятистенок со всеми пристройками. Потолок для деревенской избы был на удивление высокий, была светлая и просторная горница со множеством окон, в кухне есть где развернуться. Для своей «любимой старухи» наполнил ее Иван мебелью собственного производства. Что тут добавишь, кроме того, что «дело мастера боится», а из таких, как у Ивана, рук ничего не выпадет. Хозяйка тоже была под стать мужу: вставала раным-рано. Ловко орудовала ухватами, лопатами, чугунками и любила повторять: «Кто рано встает – тому Бог подает». Они были достойны друг друга. Маревьяна была за своим мужем, как за каменной стеной, и жила с ним как у Христа за пазухой. Нередко она вспоминала вслух, что до войны его было «конем не стоптать».

Вечером мы укладывались на широкий гопчик. Как всегда, клали мамину фуфайку под себя, а укрывались выношенным Кокиным темно-серым байковым одеялом. Мы лежали с мамой на высоком гопчике, а я, помнится, пускалась во всякие рассуждения:

– Если судить по этим самым гопчикам, то мы поднимаемся по жизни все выше и выше, а главное, не стоим на месте, мама. Вот посмотри: рыбы, которые лежат на дне, кроме грязного ила, ничего не видят. Видят всю красоту только те, которые беспрестанно плавают.

– Хоть ты интересно говоришь и удивляешь меня своими разговорами, но все же ты еще на свет идешь и много не знаешь и не понимаешь. Жизнь и в угол кого хошь загонит, и ударит оттуда, откуда не ждешь, и испытания пошлет такие, что не знаешь, как с ними справиться.

Я настаивала на своем:

– Мечты тоже иногда сбываются, а если выпадут новые трудности, то, как после плохо написанной контрольной работы, надо извлечь уроки, исправить ошибки и идти дальше. Для своей мечты надо трудиться, тогда все получится. Наши трудности – это наши учителя, чем их больше, тем больше учителей. Так учат нас в школе.

– Это только на разговоре хорошо. Ладно, потом посмотрим, кто прав. Жизнь покажет.

В один из чудесных летних дней мне казалось, что после школы у меня выросли крылья. Я бежала домой, не терпелось поскорее поделиться своей радостью. Учебный год подходил к концу, осталось сдать экзамены за семилетку. В доме, как на грех, никого не оказалось. Я понеслась со всех ног к маме на поскотину. Кругом разодетые бабочки пили сок из цветов, кузнечики в густой и сочной траве издавали звук, похожий на перестук малюсеньких молоточков, и делали свои длинные прыжки. Радость переполняла меня, а вон и мама идет за стадом, она неспешно подгоняет его домой. Мама обветрела и загорела лицом.

– Чё это ты, Таня, бежишь на всех парусах? Платье пузырем, волосы на ветру растрепались, неуж чё случилось?

– Мама, я принесла тебе подтверждение моих слов, что все мечты сбываются. В школе отменили плату за обучение в старших классах. Ты только представь, я успешно сдаю экзамены, перехожу в восьмой класс и учусь все три года бесплатно. Где бы мы взяли столько денег? (Ежемесячная плата за обучение была больше, чем моя пенсия за убитого отца.) Посчитай только, сколько же государство подарит нам денег за всю мою учебу в школе?

Я безудержно тараторила, смеялась, прыгала от радости и хлопала в ладоши.

– Вот и слава Богу. Учись, только глупый бесплатно не учится. Куда бы я тебя определила, такую маленькую, слабую, раздетую и разутую, после семилетки? У меня это сидело в голове, как клин. Дай Бог здоровья тому, кто этот указ дал.

Мы радовались, как малые дети. Долгое время жили мы только своими маленькими заботами, но даже они лежали на нас тяжелым бременем. Мы многое не понимали, не знали, а подчас и не задумывались, что же происходит в нашем районе, области, стране и как это влияет на нашу жизнь. К примеру, мы не знали тогда, что в августе 1941 года вышло постановление наркомзема Бенедиктова, что за трудодень крестьянин будет получать авансом 33 грамма зерна, это кило в месяц, а в уборочную 300 г на трудодень. Разве на это можно было прожить? Что это значило? Преднамеренное убийство, приглашение к воровству или беспробудная бедность государства?

И вот наконец государство делает нам такой желанный подарок! Уже в приподнятом настроении мы гнали домой стадо, округа была наполнена воркованием и музыкальными трелями. Жизнь наша на новом месте могла быть безоблачной. Однако одно деликатное обстоятельство омрачало здешнее присутствие. Бригада строителей ставила в селе дома и новые фермы. Работа была не механизированная, тяжелая. Начались дожди, строители промокали насквозь, и тогда вся бригада заваливалась в просторный дом гостеприимного бригадира. И тут начинался пир горой. В дождливую погоду мужики гудели. Они нередко затевали споры, доказывая свою правоту тем, что стучали кулаками по столу или били себя в грудь, но потасовок никогда не устраивали.

В непогоду войти в дом без содрогания было нельзя. Грязные сапожищи свои мужики не снимали у крыльца, а входили в них в избу. В сенях, избе пол можно было принять за дорогу на улице. После их кутежа, чтобы привести избу в жилой вид, надо было изрядно попотеть. Я принималась за дело в одиночку, не дожидаясь уставшей мамы. К концу дня она приходила с работы – маленькая, безрадостная, с понурой головой.

– Ты еще пичкаешься, Таня? Я тоже так набегалась, что коленки захлябали.

Маревьяна уходила от мужицких посиделок в горницу. Она с большим удовольствием вязала из старых цветастых тряпок разноцветные круги и дорожки на пол. Вся горница была залеплена ими, как блинами, от того казалась ярмарочной и нарядной. По характеру она никогда, как говорила про нее мама, «не давала накачки мужу и не заедалась». После ухода ударников труда она укладывала мужа спать и с виноватой улыбкой выходила ко мне.

– Опять постарались для нас, окаянные мазурики. Не оставили без работы.

И начинала убирать граненые стаканы и пустые бутылки со стола.

– А нельзя ли предлагать мужикам разуваться на улице у крыльца? – тихо спросила я.

– Что ты, Танюшка! – замахала она двумя руками. – От ихних портянок мы задушимся, а вы не уснете.

Маревьяна понимала, что мне надо готовиться к экзаменам, оттого бранила еще сильнее своих непрошеных гостей.

– Ой, буйные головушки, разгулялись не вовремя. Нет бы выпить маленько, только бы охоту сдернуть, и были бы как огурчики, так нет, нечистые силы, до краю идут!

Наутро Иван, этакий уральский богатырь, сажень в плечах, выходил к нам в чистую избу тихо, смущаясь, отчего выглядел смешным, и каждый раз каялся и краснел.

– Простите вы нас! Вы, поди, всю ноченьку пластом лежали. Замаяли вас совсем. Кругом я виноватый, а вот своих друзей-фронтовиков всем сердцем люблю. Моя старуха со мной тоже пособиться не может.

Однако эти нежеланно-шумные, с всегдашней выпивкой, мужицкие посиделки не нарушали между нами дружеской атмосферы. Помню, тогда меня выручала река. С портфелем, набитым книгами, я уходила на берег. Только наконец успокоившаяся река с ее неторопливым течением, молчаливый лес на другом берегу и тишина кругом давали мне сосредоточиться. Я шла по протоптанной тропинке посреди праздничной поляны, срывала ветки с прибрежного тальника, чтоб отмахиваться от полчищ комаров, садилась на твердую кромку берега и начинала зубрить. Мне никто не мешал, только комары, как кровожадная вражья сила, набрасывались, не щадя. Приходилось делать перерыв. Я шла по тропинке, идущей вдоль берега. Тура петляла, а вместе с ней и я. Меня окружала скупая природа. Она прекрасна в любую погоду, в любое время года, в каждое новое мгновение. Она всегда заставляла трепетать мое сердце.

Только природа лечила наши души. А еще мне помогали книги. Я уже тогда начинала догадываться, что жизнь еще не это подбросит, у нас она может стать несусветной путаницей, чередой непонятно происходящих событий. И все же такая жизнь дает свои пусть не всегда утешительные, но важные уроки: мы сейчас квартиранты, люди подневольные, а потому надо быть тише воды ниже травы.

Желание учиться порождало упорство и труд. Мама была счастлива, когда я сообщила ей об отличной оценке экзаменационной работы по математике. Конечно же она не сдержалась и похвасталась перед хозяевами. Казалось, что после этого мы порядком выросли в их глазах. Даже мама заметила, что я «подняла наш авторитет».

Как-то я занималась за столом в избе, когда вошел Иван. Он увидел мое погружение в книги и жестом руки дал знать, чтоб я не отрывалась от занятий.

– Учись благословясь, мы со старухой и на середе поедим, не велики баре. Теперь вы заступаете на наше место с учением да книгами, мы отвоевались. Ваше время пошло.

Случалось, что он даже давал мне советы. Видимо, тосковал по детям и отцовскому наставлению.

Тут с кухни вышла его жена.

– Вот ты, Танюшка, правильно делаешь. Ни на кого не глядишь, учишься, сама на ум натакиваешься. Мать от твоих успехов лишний год, может, проживет. Да-а-а, старый старится, молодой растет. Чё будешь делать после семилетки-то?

– Пойду учиться в восьмой класс.

Я поделилась с ними своей радостью.

– А кем стать хочешь потом?

– Учительницей, – твердо сказала я.

К тому времени уже пришло понимание, что планы надо строить реальные, а пустые, беспочвенные мечты ни к чему хорошему не приведут, выражаясь языком мамы, «только ум взбаламутят». Маревьяна улыбнулась:

– Молодец, что учишься с радением, нагляделась, как мать мается. Она уже не молодая, а у нее все еще одно счастье: дождь да ненастье.

Только с годами делаешь немало открытий и поправок в оценках, казалось бы, хорошо знакомых и близких людей. В нашей памяти навсегда остались Иван да Марья, как простые и добрые люди.

Помню, в то лето после семилетки мама призналась мне, что ей скоро, как журавлю, срок придет улетать с поскотины, «ведь мне уже за сорок, а я все еще бегаю, как Саврасуха, без узды».

– Устала трястись голодной по кочкам да мерзнуть под проливным дождем. Ветер меня насквозь пробирает, не задерживается во мне, от того, видно, и редко хвораю.

Она часто после работы приходила, как хмурое небо, уставшая и печальная. Я смотрела на нее и понимала, что это последнее лето, которое мы проводим с ней в лугах. Я пишу эти строки и вспоминаю то время. Сколько раз я разыскивала маму со стадом, скитаясь одна по благоуханным цветочным полянам, похожим на самодельные матерчатые коврики с нашитыми лоскуточками. Они лежали почти в каждой избе на сундуке. Помню, как трухлявые пни и кочки мешали быстро идти, и тогда я ложилась на траву и лежала, как «Орина на перине», наблюдая неугомонную жизнь насекомых в ней.

Часто мы разводили костер, он был, как земная красота в нелегкой пастушеской жизни. Как забыть безобразно одетых, худых пастухов, которые жаловались друг другу:

– Столь не съедим, сколь на своих двоих растрясем.

Я не была идеальным ребенком и нередко опаздывала к маме со своим «обедом», но она не обвиняла меня, а оправдывалась, что опять погнала меня не тем путем.

– Так и человек по жизни может пойти не своим путем, а ты мне вдругорядь не поверишь, как чё скажу.

– Поверю, не переживай, – весело подмигивала я ей.

– Будь ты живая. Все хоть меня повеселишь.

Я прожила с мамой почти всю жизнь, и, сколько себя помню, мы всегда хорошо ладили друг с другом. Мы никогда не ссорились бурно, не молчали неделями, хотя с годами недопонимание из-за разной степени образования и опыта случалось. У нас никогда не было долгих, мучительных выяснений, поддельной нежности и лукавого покаяния. Мы умели договариваться и уступать друг другу. Я училась не перечить маме, не стоять на своем, а подчиняться или убеждать ее в своей правоте, но, главное, ничего и никогда не просить, зная о ее невозможностях. Она и так дала мне больше, чем могла дать.

Я училась у нее чувствовать и пропускать через себя чистоту и красоту родной природы, человека, труда, слова. Она могла мужественно переносить удары судьбы, а красота могла растревожить ее душу так, что она не стеснялась своих слез. Тогда она мне дала один из важных советов:

– Ты вечно со мной на поскотине. Я ведь знаю, что и тебе она надоела. Этак и от людей отвыкнуть можно. Ни спросить, ни сказать, ни научиться, а жить-то надо уметь среди людей.

Глава 27. Здравствуйте, я ваша тетя!

В избу к старикам открылась дверь – это с работы пришла мама.

– Хорошо, что все в сборе. Мне есть чем вас огорошить. Сорока на хвосте принесла мне весть: дня через два приезжает из Туринска моя старшая сестрица Крестина. Приезжает насовсем, хочет жить со мной и Таней до гробовой доски.

Мама разъяснила, что муж сестры Иван Васильевич скоропостижно скончался и осталась она одна-одинешенька. Кока – так звала сестрицу мама потому, что Крестина носила ее при крещении вокруг купели, – продала дом в Жуке, хозяйство и уехала в Туринск к крестнику Андрею Васильевичу. Он был двоюродным братом мамы и Коки. Василий Дементьевич и Харитон Дементьевич были родными братьями.

– Кока едет в наш закоулок, в домок Маруси К.

Тут заговорил молчавший до сих пор Иван:

– Вот оно как! Я слышал, что мужа Марии К., как партийного работника, перевели в Туринск. (Мария К. росла в Жуке на глазах тетки Крестины.)

– Стало быть, твоя сестрица, Лиза, будет покупать у них домок. Домок неказистый, маленький, как игрушечный, но вам троим места хватит. Как говорится, Лиза, не было бы счастья, да несчастье помогло.

В разговоре разоткровенничались и старики:

– Наши намерения на жизнь тоже меняются. Мы стареем, а в старости хочется поближе к детям, а то кто стакан воды напоследок подаст? Вот обустроятся наши дети на производстве, а года через два-три и мы к ним пожалуем.

– Не знаю, в какую сторону качнуться, куда свою голову прислонить? Ну-ка, как жизнь меня подводит. Конца-краю нет нашим мытарствам. Опять поехали. Живем, как перекати-поле, ходим, как слепые возле огорода, а что еще ждет впереди – Бог его знает. – И мама смахнула слезу.

– Да не вой, Лиза. Все, что ни делается, делается к лучшему.

Тут мама задала прямой вопрос Ивану:

– Вот ты, Иван, мужик хоть куда. Как ты нам притакнешь: соединяться с Кокой или нет?

– Наше дело – сторона. Только знаю я, что два медведя в одной берлоге не живут.

Маревьяна на слова мужа возразила, что Лиза услужливая, с кем хошь уживется.

– Не говори без пути, старуха. В жизни все бывает. Ты, Лиза, сама себе хозяин, мы в твоем деле не приказчики.

Ночью мы с мамой долго не спали, ворочались, шептались, обговаривали свалившуюся на нас нежданно-негаданно новость. Наконец мама сказала тихо, но твердо:

– Нам теперь деваться некуда, надо прибиваться к одной стороне. Хватит мотаться по квартирам. Нам с тобой, Таня, все равно где чистоту держать, а тут сестра руку подает, родная кровь, дай ей Бог здоровья, как ее не взять? Ей уже 58 лет, здоровье все растеряла, детей нет, а мы с тобой болтаемся по деревне.

Вечером другого дня хозяева накрыли стол.

– Подвигайтесь к нам. Сядем рядком да поговорим ладком, Лиза. Что решили делать?

– Решили опять путешествовать, счастья своего искать. Дурной пример дочери подаю. Все ей говорю, что на одном месте и камешек травой обрастает, а сама мотаюсь туда-сюда, как Ванька-встанька. Что поделаешь, мы уже привыкли жить по-походному. Хорошо, что встали да пошли. Все на нас и все в нас. Добра никак накопить не можем. – И мама смущенно заулыбалась.

Вскоре мы с мамой пошли обустраивать новое место жительства. Домик Марии К. стоял недалеко от дома Ивана. Он уютно приткнулся в уголок тихого заулка. Место укромное, почти безлюдное. Здесь стояла такая тишина, что было слышно на полянках перед домами стрекотание кузнечиков, полет стрекозы с ее работой разноцветными узкими длинными крылышками. Запищит ли одинокий комар под ухом, зазвенит ли оса, зашумит ли противная неугомонная муха, забуянит ли тяжелый шмель – тут все услышишь.

Мы вошли, брякая ведром. Нас встретила прежняя хозяйка дома – Мария К.: маленькая, приятная, живая женщина.

– Я вас жду. Мы с Крестиной Харитоновной обо всем договорились. Живите на здоровье. Кое-какую старую мебель мы вам оставили, пользуйтесь ею. Дом, постройки, изгородь берегите. Мы с Симой (т. е. мужем) приедем копать картошку, а заодно и попроведуем вас. Сейчас извините, я спешу.

Хозяйка ушла. Мы стали рассматривать новое жилище. В маленьком, по сравнению с Перевозкиным, доме было все маленькое: низкий потолок, малюсенькая изба, такая же горенка и совсем крохотная кухня. Даже оконца были маленькие. К нашему удивлению, конюшенка была тоже, по словам мамы, только для приметы. Я видела много раз мужа хозяйки. Это был низкорослый, плотный, рыжий молчаливый мужичок, весь в веснушках. Ходил он всегда в темно-зеленом френче, застегнутом на все пуговицы. Откуда он появился в Ленске, мы не знали. Знали только, что он не местного замеса.

– Мама, у них все маленькое, даже детишки.

– А как ты думала? Не зря ведь говорится: какие сами – такие и сани. Но, вот видишь, мал, да удал, а мы большие, да пустые.

Я засмеялась.

– Мы тоже маленькие, да только не удаленькие.

– Ага, я каждый день роблю – искры из глаз, да чё толку? Все не у шубы рукав, а они живут, как люди, не мы – кузнечики.

Мы обнаружили пустую избу, только скамейка стояла у печи, на кухоньке старый столик подпирали с двух сторон расшатанные стулья, в горенке возле одной стены стояла детская разборная металлическая кровать, облупившаяся от времени. У деревянной заборки, отделявшей кухню от горенки, стояла кровать побольше, почему-то вся искореженная, на ее металлических перекладинах лежали деревянные доски, кровать напоминала старую корягу, но была устойчива. Посреди стоял самодельный деревянный столик, его мы сразу передвинули в угол, чтоб не шатался и не скрипел.

– Слава Богу, все для жизни есть.

– Мама, у нас нечего постелить и повесить. Без этого у нас будет неуютно, а пусто и голо.

– Кока все привезет. Я хорошо помню ее приданое. Мне было семь лет, как она замуж вышла за Ваню и укатила в Жук. Приданое ее на двух подводах везли. Одних сундуков было три, а добра в них, не поверишь, – коленом дави. Крышки сундуков не закрывались. Все вышито, наткано, навязано, а на самом верху половики новехонькие лежали. От добра-то ее глаз было не отвести. Все из рук плыло! Раньше ведь было так: если невеста без приданого, то ее обходят стороной.

После уборки мы отправились за своим имуществом. Имущества у нас было – кот наплакал, и подвода не понадобится.

Вечером другого дня на новом месте мама вязала кружево на подряд, я сидела у окна с кружкой козьего молока. Стоял конец августа. Огонь заката не обжигал, он восхищал. Природа летом славно потрудилась: хлеб на полях дозревал и ждет жатвы, лук в палисадниках уже убран, картошка давным-давно отцвела, ее скоро начнут убирать. Тихое, но все еще высокое небо задумалось над нами. Облака в вышине стоят неподвижно. Они напоминают хорошо растеребленную белую шерсть.

Осень уже шагает неспешно и слегка золотит землю медленно падающими листьями березы. В открытое окошечко дует легкий ветерок, но он уже не несет летний зной, а веет ранней предосенней свежестью. На дворе стоит настоящая благодать конца лета, и мы еще наслаждаемся прощальным вёдром.

Внезапно мои мысли оборвались странными звуками, которые доносились в открытую створку.

– Посмотри-ка, Таня, в створку. Отчего там брякотня-стукотня стоит?

Я выглянула в окно и увидела подводу. Вдруг лошадь остановилась прямо против меня. На телеге стоял большой старый морозовский сундук, из которого и раздавался звук на всю округу. Похоже, что в нем гремели чугунки, кастрюли и другая посуда. Он громоздился на разборной железной кровати. Рядом с сундуком лежали ухваты, лопата и помело. На сундуке стоял маленький деревянный сундучок с металлической ручкой.

Весь скарб был перевязан веревкой, перекинутой сверху и протянутой через телегу. Пожилая тетка сидела сбоку на телеге и придерживала руками деревянную тумбочку с отбитыми углами. Она с трудом спустилась с телеги и пошла к нам во двор. «Да это же тетка Крестина!» – пронеслось у меня в голове.

– Мама, тетка приехала. Идем встречать!

Сестры обнялись и расплакались.

Я увидела перед собой потускневшую от прожитых лет и потерь маленькую пожилую женщину. Узкое старообразное лицо с бледной, морщинистой кожей и почти бесцветными круглыми глазками. Редкие волосы, когда-то русые, а сейчас почти все седые, морщинистый лоб, тонкие маленькие конечности. Плохие зубы впереди светились металлическими фиксами. Роста с мамой они были одинакового, только тетка не такая худая, как моя мама, а даже слегка упитанная. Говорила она при встрече мало, больше слушала, иногда схохатывала.

– Будем жить все вместе, Лиза. Под старость лет потянуло меня на родину. Зачем мне чужая сторона? Кто где родился – тот там и пригодился. Пусть меня опосле похоронят здесь, рядом с родимой матушкой. – И она заплакала.

Мы выгрузили ее «добро».

Я видела потрясение, которое испытала мама от внешности сестры: так она состарилась. Первое, что она сделала, когда вошла в дом, и это меня больше всего поразило, – прибила гвоздь в стену и повесила портрет себя с мужем в молодости.

В крохотном помещении этот большой портрет давил на нас и, надо сказать, преследовал всю совместную жизнь. Судя по портрету, в молодости тетушка была очень миловидной, с тонкими чертами лица, чего не скажешь о ее муже. У него была большая лысая голова, совершенно круглая, как футбольный мяч.

После тетя вышла во двор, мы остались в доме. Вопреки нашим ожиданиям, добра в сундуке не оказалось и украсить жилище было нечем.

– Мама, а где же у тетки Крестины добро, которое коленом давили?

– Ты думаешь, я свилавила[22] тебе? – обиделась она.

Я обняла маму:

– Ну да ладно, Бог с ним, зато в нашем полку прибыло, мама!

– Видно, прокутили они все с Ваней. Вот и осталась Кока на бобах, только рожки да ножки видны от приданого. Он ведь у ней выпить ой как уважал, а как выпьет – сделается дурак-дураком. Тут и проймет его дикое буянство. Ты ведь его помнишь. Видела, какой он: по избе тебе не давал шагу ступить. Куражился, ерепенился над Кокой, да долбил как Сидорову козу. Как только жила она с ним, бедная? Кока слабела, слабела и увяла, как цветочек. И уйти от него не могла, потому что венчанная. Только под старость лет она поняла, кому жизнь отдала, тут и осмелела. Она мне сама рассказывала, как одинова приступила к нему: «Представь меня такую, какую взял. Здоровую и красивую». А он ей в ответ: «Ишь чего захотела! Так не бывает, чтоб баба с печи упала, да жопку бы не убила». Умел ведь увильнуть как-то от колхоза.

– А где же он работал?

– В шатай-тресте! Кому робить лень, Таня, тот ищет легкую вакансию, не наш брат. Всю жизнь работаем в колхозе за палочки, а он околачивался заготовителем: собирал ремки, старую утварь, шкурки зверя у охотников, а взамен давал ленточки, гребешки, да всякую всячину совал, и ведь не стыдно было. Вот какую работенку откопал, разве это мужик? Его уважать не за что, даже дитя не вырастил. Шестерых детей родила ему Кока, но никто не выжил. Нет бы взять из детдома дитя да в люди бы вывести! Вон ее крестник Андрей, от которого она приехала, об одной ноге после войны остался, а сироту взял и поднял, да свою дочь вырастил, старуху-мать не бросил. По крайней мере, ему есть чем погордиться.

Кока из нас, троих сестер, первая, потому крепкая да умная, а ему поперек слова сказать не могла. Эх, Кока, Кока! Только на божницу его не посадила. Ну да ладно, Таня, замолчим, а то грех на душу взяли: о мертвых худо не говорят. Царство ему Небесное, избави его, Господи, вечныя муки, не к ночи будет помянут. – И мама перекрестилась. – Много я тебе всего наговорила, на возу не увезешь, а все правда.

Вскоре выяснилось, что тетка страдала бронхиальной астмой. Приступы были частые и продолжительные. Она кашляла с заходом, до посинения, а мы ничем не могли помочь. Мама, стоя рядом, крестилась и причитала:

– Хоть бы не зашлась совсем, дай Бог ей хлебнуть воздуху да оклематься. Это от пыли. Наглоталась за жизнь. Мой, Таня, полы чаще, убивай микробы.

Вскоре приехала Маруся К. копать картофель. Тут выяснилось, что одну гряду они уже отдали соседям и огород наш урезали. Мы с мамой тоже свою выкопали, с горем пополам. Две сотки нам давали на другом конце деревни, у конного двора. И все было бы замечательно, если бы, по словам мамы, «Маруся не подошла к нам с подгорелым солодом». В день отъезда она принесла в мешке поросеночка и выпустила его при нас в избу. Он был розовый, хвостик крючком, только что отсаженный от матери.

– Вот вам и подарочек от нас в придачу. Докормите до центнера – это и будет вашей платой за проживание.

Мама побледнела, я ничего не понимала.

– Мы будем наведываться и узнавать, как поправляется наш Бориска. Просьба к вам: берегите наш дом, чтоб мы взяли за него свою плату. Когда Боря станет весом сто килограммов, а у вас будут финансы, то мы с удовольствием продадим дом вам.

Она ушла.

– Кока, сколь у тебя денег? – спросила простодушно и в лоб мама.

Кока деньги не показала и сумму не назвала. После оказалось, что денег на домок не хватает, их у нее половина того, что они просят.

– Другую половину подплачивайте вы, Лиза.

– У нас ни копейки, хоть за ноги тряси. Танина пенсия – это кошачьи слезы и, как вода, между пальцами утекает, нам двоим ее на житье не хватает, а в колхозе, сама знаешь, ручку не золотят, на пайки душу не повеселишь, день-два – и съели, вот и живем: где густо, где пусто, а где и нет ничего.

– А у меня, Лиза, ни пенсии, ни пайков. Значит, будем поросенка выкармливать.

– У тебя же был дом, хозяйство, ты одна, и все продала. Это было недавно, Кока!

Тетка Крестина на это замечание промолчала и вынесла поросеночка в конюшенку.

Вечером мы лежали с мамой на голом матраце, набитом сеном, на чужой кровати, в горенке. Тетка легла в избу на свою кровать под портрет. Мама плакала и приговаривала:

– Знать бы такое дело, не тронулись бы с места. Только-только мало-мальски стали на ноги подниматься, хоть хлеб стали досыта есть, а тут на тебе: поросенка на шею повесили, вот и будем теперь у чужого поросенка в прислугах жить. Простота-то хуже воровства, Таня. Нас бы с тобой с нашими-то руками всяк бы оторвал.

Мама откровенно загоревала и запаниковала.

– Правду в народе говорят: «Не было у бабы печали, так завела себе баба порося». Теперь сам не ешь, а ему отдай. Дура я дура, сунула голову в петлю. Хуже всего, что мы опять квартиранты, только теперь у родной сестры, а ведь Иван наветку мне давал, но я не смекнула, дыроватая башка. Зачем поехали?

– Да не убивайся ты, мама! Может, этот поросенок захворает и благополучно сдохнет, – отчаялась я на последний уговор.

– Бог с тобой, Таня! Отнеси тучу мороком. Ты не понимаешь, что тогда хозяин может нас засудить безвинно. Он умный, его не учить, да еще коммунист, а я партийных боюсь, и ты опосле в партию не поступай, а то тебя тоже будут люди бояться. Как говорится, с богатым не судятся, с бедным не рядятся.

– Мама, все будет хорошо: дадим привесы, сдадим поросенка, а пока пусть приезжают, доглядывают свое сало.

Через год он еще не вышел весом, и мы прокормили его еще чуть не год, и мама пооткровенничала со мной:

– Видно, денежных покупателей на домик не нашли. Мало на свете таких, как мы, ротозеев.

Мы покупали в большом количестве поросенку хлеб, мяли картошки, рвали по деревне траву, секли ее в большом деревянном корыте и кормили, кормили… Когда поросеночек Боря стал огромным Борисом и еле поднимался, я его уже боялась. Его закололи, мясо увезли, а мама подвела итог:

– Вот видишь, Таня, как умеют люди жить: не болеют, не скорбеют, а к дарам поспеют, а мы только облизнемся. Хоть бы кусочек сальца дали – их родителей помянуть.

– Потому и не дали, что родители еще живы, а ты уж их похоронила.

Однако было ясно, что нам подсунули не поросеночка, а свинью. Правду сказать, когда мы начали жить втроем, мне очень нравилось делать уроки в горенке, в тишине, и я эти условия хвалила маме.

– А ты, Таня, не хвали в три денька, а хвали в три годка.

Эта поговорка пришлась очень кстати. Вскоре хозяйка дома пустила к нам на квартиру парнишку. Кровать ему поставили рядом с теткиной. Хорошо, что он появлялся у нас изредка, спал не раздеваясь. Где он пропадал и что ел, мы не знали, всем было не до него. Мы решили, что тетка Крестина во время приступов астмы не только будила его ночами, но и душила своими газами от плохого питания. (На другой год он у нас не появился.)

– Пусть катится на все четыре стороны, он нам деньги не платит, – отрезала тетя.

Зато для денежного накопления она взяла на квартиру рыжую девчонку из деревни Давыдовой, мою одноклассницу. Спала она на печи, ничем не закрытая, свернувшись калачиком. Учеба ей не давалась. Не закончив восьмой класс, она съехала с квартиры, а тетушка за ее проживание не получила ни копейки. Платить ей было нечем.

В дождливую, снежную, плохую погоду с нами жила племянница мамы и тети – Галина, а моя двоюродная сестра. Она была дочерью третьей сестры мамы – тетки Матрены. В плохую погоду ходить из школы домой за четыре километра в деревню Старая Шишкина тяжело и опасно. Училась Галя на два года ниже меня, но под любым предлогом увиливала от учебы.

– Ой, дайте каминку затоплю, надо поросеночку картовочки варить…

Она была веселой, легкой на подъем. Мы с ней всегда хорошо ладили. После родительских собраний тетка Матрена поругивала ее и в сердцах называла за высокий, видимо, рост «прясло огородное». Мама оговаривала тетю:

– Почему ты обзываешь родное дитя? Галинку Бог дал, чтобы она физически работала. Такие очень нужны в государстве.

Зимой в домике нас было очень много, нередко мама сетовала:

– Многовато нас тут, хоть мутовкой мешай.

– А чё толку, Лиза, денег-то ни от кого нет, одна вонь, – отзывалась тетка Крестина.

Из-за нехватки денег, обжоры поросенка мы питались по-прежнему плохо. Ежедневно тетка Крестина варила для всех одно и то же хлебало, мы окрестили его (по понятной причине) «трататуй». Он всем опротивел, но съедали все дочиста…

Окрыленная бесплатной учебой, в Новый год я принесла вознаграждение за хорошие успехи в школе, в восьмом классе – стеклянную сахарницу, которую я разбила на другой же день.

– Вот чем закончилась твоя усидчивость и зубрежка, – посмеялась надо мной Галька.

Тогда мама решила сделать мне подарок, и случай подвернулся. В тот год после ликвидации райцентра в нашем селе многие уезжали в свои родные края. Одна из отъезжающих сшила для меня на вырост штапельное платье на добрую память. Я до сих пор помню его цвет и рисунок.

– Будем беречь его до десятого класса. На нас все равно деньги с неба не упадут, Таня.

Украдкой я открывала сундук и гладила платье рукой. Хоть бы скорее бежало время, но в десятом классе я как-то вдруг повзрослела и на выпускной бал платье надеть не могла. Оно оказалось мне мало.

Всю жизнь жалела, что его не поносила, но маму не упрекнула, ведь она хотела сделать «как лучше».

Глава 28. Жить стало лучше, жить стало веселее

Весной 1958 года наш колхоз стал совхозом, маме стали платить зарплату, а не рисовать трудодни.

Весной, в самую горячую пору, нам с мамой не нашлось в деревне места, где бы мы посадили себе картофель. У дома огород взяла себе, на правах главной хозяйки, тетка Крестина. Прежний клочок земли в две сотки у конного двора забрал совхоз под пашню, а нам предложили посадить картофель не где-нибудь, а в Старой Шишкиной.

– Сестра Матрена присмотрит за ней и ведро картошки на посадку даст, нести не надо.

Мама пришла из конторы вся в слезах и сказала:

– Видно, нас с тобой, Таня, нет в государстве.

Я тогда подумала, что нас просто забыли. Помню, как убивалась мама из-за картофеля.

– Картошку надо посадить, огрести, выкопать, привезти. За четыре километра на себе не повезешь. Надо кого-то нанимать, деньги платить, никто даром делать не будет. Деньги у нас не лишние, а стало быть, не зудятся.

Открыто откровенничала она только со мной. Утешений я давала ей мало, но когда она была доведена до крайности, то я не могла быть равнодушной.

– Да не горюй, мама, раньше времени. Может, там не земля – пух, и картошка народится, как ты всегда говоришь, «всем чертям на диво».

Всю жизнь любила мама повторять: «С картошкой в зубах родились, с картошкой в зубах и умрем». Май на редкость выдался жарким. Мы рано встали и пошли в Шишкину. Утреннее солнце радовало щедро и сулило хороший день. Мы шли сначала по большаку, после свернули к реке и пошли берегом. Радость и бодрость вселяются при виде родной Туры. У реки робко погуливает ветерок, а водяные язычки накатывают на берег и отступают с тихим плеском. Хорошо бы спуститься к воде, чтоб они лизнули и приласкали ноги, но нельзя, нам некогда.

Я гляжу в мутно-зеленый речной простор, откуда идут на нас волны. А что там, в начале реки? Эта мысль будоражит мне голову и манит вдаль. Только наши мысли могут проникнуть в неведомое и далекое. Деревня Старая Шишкина – дворов 20. Дом тетки Матрены стоит как раз посередине ее. Вот и сейчас мы свернем с тропки и сразу выйдем к красным, уже выцветшим от времени воротам дома.

У меня при виде их всегда возникала догадка: а может, кто-то давно постарался придать воротам революционный вид, ведь муж тетки Матрены, Тихон Ильич, воевал в Гражданскую войну у нас на Урале за красных, как говорили тогда, за лучшую жизнь трудового народа, и был тяжело ранен. Мы вошли в просторную ограду. У высокого крылечка нас уже поджидало большое ведро проросшей картошки с воткнутым в него ножом.

Матрена выбежала из избы и направилась в свой огород, бросив нам на ходу:

– Мне тоже надо досадить уголочек до непогодья. Огребаленку-то возьмите, может, землю потюкать придется, а к обеду приходите чай пить.

Она все делала быстро, и мне казалось, что жила она на бегу, на скаку, на маху и до глубокой старости осталась подвижной, как ртуть, за что ее нередко оговаривала мама: «Бегает, как заведенная. Не ходит, а мечется».

– И ты, Лиза, живешь, как бабка в огне, – отзывалась тетка.

Мы вышли в поле. По вбитым колышкам нашли свой участок. Глядя на поле, было видно, что тяжелый трактор с системой больших плугов безжалостно, грубо и тяжело изранил землю, навалил на один бок огромные пласты тощей земли, смешанной с глиной. Землю пробороновать не успели или не хотели. Мама издала такой стон, который издают при виде покойника.

– Вот чё совхоз мне поддонил. Маялась в колхозе, не жила, а вшей кормила, думала, что сейчас совхоз будет относиться по-человечески, так нет. Тут можно умереть, и поминай, как звали. Никто не увидит.

Вокруг нас не было ни души.

– Чё будем делать-то, Таня, сперва? Давай примемся пласты бить.

– Нет, мама, мы еще мало каши ели для такой работы. Бить не будем, а оттащим огромные глызы с участка, положим их по всему периметру и посадим картошку не рядами, а как попало – где земля полегче.

– Придется так и натыкать. Правду ведь говорят, что ум хорошо, а два лучше.

Мы таскали глиняные огромные глызы, иногда одну брали вдвоем и наконец управились. После работы перевели дух и пошли подкрепляться к тетке Моте. Мама жаловалась сестре:

– Надорвались мы, Моняха, и крепко промялись. Одни глызы дали, не землю. Еще раз дадут такую пашню – и заживо нас упекут. Робили в час по чайной ложке. Не знаю, Мотя, что Бог даст.

Матрена пригласила за стол.

– Сейчас поедим. Знаю, что в брюхе у вас кишка кишке кукишки ставит. Вот заморим червячка, и сразу полегчает.

Сестры вели разговоры про дела житейские, про дочерей своих. Мама пожаловалась ей, что жалко меня: рано начала надрываться. В старости все соберется: чебачки и щучки – все в одну кучку.

Тетку Матрену упрекнула за то, что она в работе «чуру не знает» и дочь замучила.

– Помни, что она у тебя десятая, а девять в земле лежат.

Сестры сетовали на одиночество и жизнь без мужской силы. (Тихон, муж тетки Матрены, к тому времени уже умер.) Напоследок они улыбнулись друг другу и остались довольны, что живут между собой хорошо. Прощаясь, тетка Матрена поинтересовалась, как поживает сестра Крестина.

Самым печальным у Коки оказалось то, что пристрастилась она к выпивке. Мама качала головой, когда сестра приходила под хмельком или ее приводили, а укладывая на кровать, приговаривала перед портретом ее мужа примерно так:

– Башка-то у тебя как чан, а толку мало. Сам бы и лакал, а жену зачем втягивать? Тебя вот Бог прибрал, а мы с ней майся. Кости ты ей все перебил – работать она не может, в избе все перехряпал, приданое распотрошил – ничего не оставил ни жене, ни дяде. Как ей сейчас жить? Люди с годами добро наживают, потом живут припеваючи, не подобраться…

Со временем государство ей дало пенсию за потерю кормильца 12 рублей в месяц. Это на 30 обедов в нашей столовой. Ее выпивка преследовала нас всю совместную жизнь. Она любила складыни – выпивку в складчину. Собутыльнички находились быстро. Когда 12 рублей пропивались, тетушка пыталась канючить деньги у мамы или втягивать ее, как говорила мама, «в шайку-лейку», но позже поняла, что дело то безнадежное: «Поддайся им, так быстро меня смыкают, мне немного надо, а я еще с внучатами понянчиться хочу».

Жизненный лозунг тетушки был простой: «Все равно займу да дойму», потому мама решила, что она «анкаголик», но у нее есть спрятанные деньги, и нигде-нибудь, а зашитые в матраце.

Помню, что наши задушевки с мамой шли вечерами, когда мы оставались вдвоем, чаще перед сном. Каждый раз перед сном, выключая свет, мама приговаривала:

– Спи, огонек-царек, царица искорка, – крестилась и ложилась рядом со мной.

Мы лежали на голом матраце, набитом сеном, рассуждали о нашей жизни и всякий раз прощали тетушку за одиночество, старость, да и в перерывах между складынями она была человеком, пригодным для совместной жизни. Главной заботой оставался дом. Чуть не каждый вечер мы горевали: вот продадут эту избушку на курьих ножках, и окажемся мы все на широкой улице. Хоть бы на какую баньку накопить.

– Мама, на баньку-то, поди, в Коконькином матраце деньги найдутся.

– Если мы с тобой, Таня, не подплатимся, она нас может не пустить, я ведь на выпивки не вкладываюсь.

Я кумекала вместе с мамой о жизни и высказала догадку, что тетка похитрее ее.

– От такой хитрости дольше не живут, а только под старость страдают, Таня.

Летом мама уходила работать в совхозный огород. Там выращивали овощи. Сколько помню, ни разу мама ничего не прихватывала. Сейчас бы это назвали глупостью, да никто бы не поверил, но в те времена это была норма, хотя воры были всегда.

Вскоре мы торопливо шли в Шишкину с мотыгами на плечах окучивать картошку. Известно: что сделано не вовремя, сделано напрасно. Работали споро. Стояла такая жара, что пот стекал отовсюду и бежал, как говорили у нас, «по хребту и вниз». Видно, потому и не заметили, как налетел на нас рой пчел, враз, скопом, только звон стоял в ушах. Они тыкали нас безжалостно, без разбора. Мама успела только бросить мне свой платок:

– Голову закрой и побежали к Моте.

Мы неслись по деревне как угорелые, орали, махали руками и вызывали всеобщий хохот старошишкинцев. Сидевшая в гостях у Моти ее рыжая соседка Анастасия, или попросту – Тюня, бойкая и громкоголосая, вдруг заревела, «как с лесу пала».

– Да чё ты, Лиза, стонешь, не из кистей ведь выпала, а оттуда же. Подумаешь – пчелы. Это, может, тебе после пастушенья польза на всю жизнь.

Лицо у мамы краснело, глаза замыкались.

– Делай примочки, Мотя! Распухаю вся!

– У тебя ведь платок был.

– Я Тане отдала.

Рыжая Тюня опять заголосила:

– Котелок беречь надо, раз он варит, а у кого не варит – все равно что молоток, только гвозди заколачивать. Мой Витька не знаю чё носит. – И Тюня почему-то залилась хохотом.

Тетка Матрена тем временем не на шутку испугалась:

– Надо везти Лизу домой, пойду подводу искать. Боюсь, слабая она.

Вскоре мы ехали на лошади в Ленск. На телеге дребезжали наши мотыги, мамина голова лежала на моих коленях. Мокрый платок быстро высох от жары. Я дула на ее багровое лицо.

Мы катились на телеге. Все вокруг нас было наполнено солнцем и теплом, дышало, радовало и звало к жизни. Но мои мысли уж точно не были тогда легкокрылыми и радужными, как требовал того возраст.

Нередко в трудные периоды жизни мама пускалась в свои рассуждения:

– Мужики наши погибали за Родину, а власти никогда не поинтересовались, а не нуждаемся ли мы в помощи? У нас вся пенсия за убитого отца на дрова уходит. Выходит, погибают одни, а хорошо жить станут другие? Это надо придумать такое, чтоб за клочком земли в две сотки в Старую Шишкину послать, выгнать из своей деревни, где наши предки лес корчевали, добывая пашню.

Мама думала, что все в руках Божьих, а оказалось, что мы в руках у ее начальников. Кстати, больно жалят не только пчелы. Голос мамы – одинокой женщины, побитой жизнью, редко был услышан.

Но иногда моя маленькая, худенькая, всегда плохо одетая мама казалась самой мужественной женщиной в мире. Несмотря на вечный труд без отдыха, мама не любила болеть, хныкать, поддаваться унынью, она любила движение.

По ее возвращении вечером после работы из совхозного огорода я нередко интересовалась: сколько же она подняла ведер воды из колодца для полива за смену?

– Ведер пятьдесят поднимаю, может, боле. До сорока считаю, а там и рукой махну.

– Мне так тебя жалко! Ты работаешь тяжело, а я не могу тебе помочь.

– Уже можешь. Хорошие люди предложили сегодня, чтоб ты шла к ним в няньки на все лето, до самой учебы. Заработаешь себе на школьную форму. Это те, у кого отцы есть, могут летом в носу проковырять, а тебе нельзя. Лида Л. сказала, что давно держала тебя на примете. Она недавно сыночка родила. Он еще головку не держит, а ей уж на работу надо.

Живут рядом с огородом, где я работаю. Лида будет тебя обедом кормить. Детишек нянчить тоже надо учиться. Все в толк бери. Как пеленку замарает, не брезгуй, обиходь парня. Говори с ним, пой да гаркай. Детей растить – не веточку ломить, Таня.

Сашка понравился мне с первого взгляда. Сначала я очень боялась давать ему сосать марлечку с пряником, размоченным в теплом молоке, после привыкла и делала это очень умело. В новом для меня деле были курьезы, страхи и беспомощность. Не стану описывать, как я управлялась с крохотным Сашкой, но помню, что, когда он спал, я взахлеб читала книгу Н. Островского «Как закалялась сталь». Все лето я просидела в замкнутом пространстве. Сашке было два месяца, а его няньке – 14 лет.

В жизни, как известно, не обойтись без зловещей азбуки познания. Давно стало ясно: кто не учится у жизни, тот и умрет недоучкой. Но привыкшая бегать по лугам, купаться в реке, читать книги, смотреть в небо, мечтать, слушать небылицы пастухов, я тосковала по воле, потому от «галчонка» я вырывалась, как птичка из клетки, и вприпрыжку бежала по сельской улице. Подгоняло то, что почти каждый вечер в нашем околотке давали бесплатно «концерт».

Часто мы шли с мамой вместе, взявшись за руки, каждая после своей службы. Как-то из нашего домика послышался голос тетки Крестины, она пела:

Ах вы, Сашки, канашки мои,

Разменяйте бумажки мои.

А бумажечки-то новенькие,

Двадцатипятирублевенькие.

«Значит, деньги в матраце у нее есть», – подумала я. Потом шайка коллективно и весело затянула свою, фирменную:

Наша маленькая шаечка

Шали, шали, шали.

Нашу маленькую шаечку

Никто не шевели.

– Мама, слышишь, шайка-лейка у нас пирует.

– Они уж заканчивают, потому что поют не так звонко.

И правда, люди уже расходились. Я заметила: простому человеку для счастья немного надо. Встречные весельчаки сочувствовали:

– Мы уж все высушили, ты, Лиза, опоздала. Неуж забыла: с кем живешь, с тем и поешь.

Дома у нас было хоть святых выноси… Напротив нашего домочка, чуть наискосок, стоял дом на две половины. В маленькой половинке жила Дора с двумя дочерьми. В деревне они были заметные: толстые, высокие, круглолицые, пышноволосые и всегда развеселые.

– Чё это они едят, что их так разбарабанило, как ты думаешь, Кока?

– Время подошло, а может, только сейчас досыта едят: наворачивают, поди, по чугунку картошки да по буханке хлеба на раз, а что настроение хорошее, так здоровья много.

Одна из девушек играла на гармошке, сидя у дома на лавочке, другая плясала, не жалея ног, обе наперебой громко пели:

Не ходите, девки, замуж,

Замужем невесело.

Я была четыре раза,

Голову повесила.

Знали и пели они напевки и покрепче.

На другое лето времечко они проводили еще веселее: выносили из дома столешницу, со всего маху бросали ее на траву перед домом и, как говорили о них в нашем заулке, «отдирали от хвоста грудину». В один из «концертов» от столешницы остались одни щепы. Девушки выбросили их в огород бабушки Елены, закинули гармонь за спину и ушли к себе в дом. Помню, тогда по радио я с интересом слушала передачу «Театр у микрофона», смеялась и плакала, а здесь, в родном медвежьем углу, шла своя трагикомедия.

– Неужели им в хозяйстве стол не нужен, мама?

– В деревне говорят, что они вот-вот в город переедут, потому все на отбой и делают.

– Да, поди, настойку или брагу пропускают, – сказала на свой лад тетка Крестина.

Вскоре приехала Мария К. и объявила, что домок продала и нам пора съезжать с квартиры.

– Вот и хорошо, Дора с семьей уедут, а мы перекочуем в их половинку. Пойду узнаю, почем продают ее, углы потычу да поторгуюсь, – сообщила сразу бывалая тетка Крестина. – Надо успевать, а то перебьет еще кто-нибудь.

– Да никому эти гнилухи не нужны, их можно и даром отдать, – предупредила ее мама.

– Молчи, Лиза. У тебя не были рога в торгах.

Сделка состоялась, мы расходы разделили пополам. Сейчас у нас с мамой не было ни гроша. Мама ойкала и вздыхала:

– Чурка я с глазами, ничего-то дальше своего носа не вижу. Денег-то как жалко, сроду их не видела, а тут все враз и профурила…

– Мама, да мы, можно сказать, дом себе купили.

– Не дом, а половинку, да еще чужого поросенка выкормили.

– Не горюй, мама, мы снова поднимаем занавес. Спектакль продолжается!

Что же мы обнаружили? Низ у половинки догнивал, крыша позеленела, конюшенка стояла на честном слове. Все двери в половинке были крохотные, низкие – только заползать. Тетя заметила, что «девки тут, поди, весь свой ум и выхвостали».

Когда вошли в нее, то на нас глядела одна маленькая, низкая изба с покосившимся полом; кухни совсем не было, зато была русская печь с каминкой.

– Готовься к обиходу, Таня, на Коку не рассчитывай, у нее Ваня позвоночник перебил, и она говорит, что «у ней сейчас туда кулак лезет».

А еще мама сказала, что во дворе полянку вырастим, чтоб приятно было. Я тогда подумала, что она тоскует по мягкой траве.

На прощание Мария К. подарила нам детскую кровать. Мама спала на своем сундуке, а я на этой детской кроватке, как в корыте, с выставленными наружу ногами в отверстия дыр у ее спинки. Ноги мои торчали всегда, как две лытки, а железные кромки давили на мои икры. Голые ноги летом нещадно и больно кусали мухи, и тетка советовала оборачивать их платком. Честное слово, все так и было.

Мама в таких случаях для самоуспокоения пыталась рассуждать широко: Советский Союз вон какой огромный, умом не охватить, в нем уж точно найдутся люди, которые живут хуже нас, а мне казалось, что хуже нас на всем белом свете никто не жил.

Наконец мы собрались на новом месте и расселись по своим спальным местам. Мама посмотрела на нас, усмехнулась и неожиданно метко сказала так, что все засмеялись:

– Вот и обустроили свою каютку.

Название нового жилья и соседям понравилось.

Глава 29. Победители

Самое сильное впечатление детства осталось у меня от увиденного весной 1958 года.

Наступил март, но снег еще не таял. Стояли яркие солнечные дни, такие яркие, что глаза устают от белого света. Дорога перед нашим домиком была в выбоинах, буграх, ямах. Зимой они закоченели, и людям приходилось двигаться по исхоженной и укатанной тропинке у обочины дороги, от чего она сделалась очень гладкой.

Когда я вышла из дому, улица была тиха и безлюдна, только вдоль узкой тропинки издалека двигался на меня непонятный странный черный предмет. Приглядевшись, я не могла поверить в то, что увидела, а идти навстречу не решалась. Я стояла как вкопанная, словно окаменела и прилипла к дороге. Того, что я увидела, казалось, быть не должно. Все чувства смешались в моей голове: ужас, страдание, жалость.

По обочине дороги непонятным способом двигалась только верхняя половина человека. Я чуть не умерла от волнения, по спине пробежали мурашки. Хотелось кого-нибудь позвать на помощь, но, как на грех, улица не оживала.

Между тем получеловек с закопченным, черным лицом, на котором белели только глаза, в черной от сажи старой ватной фуфайке, в изношенной шапке-ушанке, надетой как попало, упорно приближался ко мне. Это был здоровый мужчина, сажень в плечах, без обеих ног, а вместо кистей рук культи, замотанные в старое тряпье, которыми он отталкивался от земли. Мужчина удерживался на самодельных санках прочными кожаными ремнями, крепко опоясывающими его тело.

Как выяснилось позже, такое средство передвижения было самодельным. Для этого инвалиды на толстую тяжелую часть доски клали специальный навоз, смешанный со снегом, и заливали на ночь водой, чтоб приморозило, а после придавали этой стылой глыбе топором полукруглую форму. Видимо, такая «технология» была уже отработана и проверена жизнью. Длинные ремни прочно укреплялись к доске, чтобы опоясывать ими себя. Медаль на фуфайке подсказывала, что это был инвалид Великой Отечественной войны. Потом я увидела другого инвалида, который шел на коленях ног, так как стоп у него не было. На нем были надеты толстые ватные штаны, а на коленях подшиты куски от голенищ кирзовых сапог. Слава Богу, у него были кисти рук. Он догонял первого. И сейчас стоят перед моими глазами их лица, погруженные в себя; взгляд, лишенный интереса к окружающим, а сосредоточенный только на дороге. Ясно было одно: весь мир как бы существует отдельно от них, сам по себе, а они сами по себе. Они не обратили на меня никакого внимания, а уродливо, медленно, упорно, непривычно для нас, продолжали свое движение. Тут, видимо, сгорая от любопытства, а может, желая познакомиться, вышел из дома напротив Федор Трофимович. Я подошла к нему и, осмелев, спросила.

– Кто эти люди?

– Это победители, Таня, а больше я про них ничего не знаю. Говорят, что живут у Перевозкиных в бане.

Он еще долго молчал и глотал подступивший комок в горле, а потом добавил:

– Перевозкины – люди добрые, и баня у них большая, с предбанником.

Он ушел. Я долго приходила в себя. В жизни любого человека происходят переломные моменты, от которых он ведет потом свой отсчет времени, а то и перерождается, становится другим. В этот яркий мартовский день я повзрослела. Как сейчас помню, ребятишки бегали возле бани гурьбой. Самые бойкие и те, кто были помладше, поглупее, заглядывали в окошечко бани и передавали увиденное:

– Что-то черное там шевелится, поставили на окошечко керосиновую лампушку, увернули фитилек, едят картошки с хлебом, крутят из газеты самокрутки, все стало в дыму, ничего не видать. Ой, грозят нам пальцем… – И ребятня отскакивала от бани врассыпную. На этом их дерзость заканчивалась.

Мы ничего не знали о инвалидах-фронтовиках. Сколько их, откуда они родом, как попали к нам, кто их кормил, содержал, лечил, ухаживал, как звали-величали… Как внезапно они появились, точно так же все разом пропали неизвестно куда и когда.

‹…›

Мама при виде в селе инвалидов причитала:

– Всех нас война скрючила в бараний рог, а тут еще хуже – оставила им не жизнь, а наказание. Проклятая война, самых лучших не пощадила.

Война перекроила людей по-своему, сделала другими после всего увиденного и перенесенного. Вспоминаю, как Петр, друг моего двоюродного дяди Андрея Васильевича, фронтовика (награжден орденом солдатской Славы), рассказал о случайной встрече после ожесточенного боя со своим отцом Кузьмой. Наступление шло с двух сторон фронтов. Отец не знал, что сын воюет, его взяли на войну позднее. Вот это была встреча так встреча! Кто бы мог придумать ее, поверить, что после грохота, огня, рукопашных боев, потерь и страданий в наступившее временное затишье видят друг друга два самых родных, близких, желанных человека: отец и сын. В считаные минуты все смешалось и промелькнуло в голове отца – от появления на свет желанного сына до трагического прощания с ним, от радостного волнения сердца до его боли. Отец был мудрее и уже достаточно понюхал пороха. Он боялся за сына. Хотелось подсказать и подучить молодого солдата, но война не ждет, она сурова и безжалостна, у нее свои законы. Она уже смилостивилась и дала им повидаться, но тут же и разлучила, разорвала, отняла у отца сына и бросила в неизвестность. И получилось все обыденно: обнялись, поговорили и с примесью горечи разошлись, не зная, что у обоих впереди, но, слава Богу, оба вернулись после окончания войны домой, в наше село Ленское.

Еще до войны Петруха, так его звали в деревне, прослыл балагуром и весельчаком, а после этот жизнелюб откидывал такие номера, что все вокруг дивились и говорили: «Наверное, от радости, что остался живой». Как-то раз уговорил он друга вертолетчика поднять в небо «свою коровенку, охота поглядеть, что с ней будет». С хохотом и прибаутками в деревне все передавали друг другу, что «корова три дня подряд мычала не по-ладомски, никого к себе не подпускала, не ела, а потом ее промкнуло и бесперечь несло, да так, что Петруха три дня подряд чистил ограду». К этому еще каждый привирал, что мог. Эта бесшабашность и удаль роднила фронтовиков с нашими бескрайними просторами и вместе с суровым климатом делала их менее уязвимыми перед лицом смерти. Они создавали в селе особую атмосферу, то была атмосфера уверенности, защищенности и стояния, а она была так необходима при колхозном строе в тяжелое послевоенное время. Только вот понять мы не могли: за что победителям была оказана такая немилость? Никто на свете не заслуживает такого уважения, как люди, воевавшие за Родину.

Пишу и вспоминаю у Хемингуэя:

«Те, кто сражались на войне, – самые замечательные люди. Чем ближе к передовой, тем больше замечательных людей встретишь». Как будто сказано о моих земляках[23].

Несколько десятилетий спустя промелькнуло неожиданно в одной из телепередач сообщение, что после войны самых тяжелых инвалидов собрали в специнтернате на Валааме. Мой муж после этого потерял покой и сон. Его всегда преследовала мысль, что его отец после войны остался, как обидно говорили у нас в деревне, обрубком и где-то спрятан от всех, возможно, и на Валааме.

‹…›

Мама рассказывала мне, что на ее брата Петра была получена похоронка, в которой значилось, что «он погиб и бойцы похоронили», а спустя несколько десятилетий оказалось, что он замучен в немецком плену. Я не сказала об этом маме. Она была уже старая и очень больная. Зачем бередить ее раны? Она уже достаточно тревожилась и страдала на своем веку.

‹…›

Да, война многолика. Она не только коверкает, меняет людей, но когда человек жертвует жизнью во имя Родины, во имя другого человека, она поднимает его до вершин человеческого духа. Мне посчастливилось учить в школе и быть классным руководителем таких парней. Они стали героями новой России. Это были внешне обычные ребята. Я их помню, чту и горжусь ими. Мой однофамилец, Новоселов Дмитрий Геннадьевич, погиб в Чечне 1.03.2003 г., стал посмертно Героем России.

Глава 30. За мечтой в соседнее село

Я еще не почувствовала вкус к бесплатному обучению в старших классах, как в конце девятого класса нам объявили, что со следующего учебного года в нашей школе старшие классы ликвидируются. Село перестало быть райцентром, в нем высвободилось много домов. Было решено свыше открыть в селе интернат и в эти пустующие дома поселить сирот и детей из многодетных семей.

Деревня стала постепенно наполняться детскими криками, смехом и шумом. Мы, старшеклассники, должны были устраивать свое будущее, кто как может. Класс наш распался. Впереди было целое лето, чтобы подумать, что же мне делать дальше.

Окончательное решение, куда пойти учиться, созрело у меня к концу лета. Я наметила ехать в Свердловск в техническое училище, чтобы стать токарем. Меня привлекло то, что там дадут бесплатное обмундирование, общежитие и трехразовое питание. Правда, что такое токарь, я ни сном ни духом не знала. Подумаешь, узнаю, научусь, и я пошла к классному руководителю.

Лидия Васильевна с мужем были выпускниками Казанского университета. Про них было известно, что живут они «на выселках». Они жили в нашем селе долго, можно сказать, я выросла на их глазах. По непонятным для меня причинам Лидия Васильевна меня, стоящую последней в шеренге, выводила на первое место в классе.

Она единолично назначила меня старостой класса, да еще двинула в учком школы, сказав на память: «Кто много делает, тот везде успевает». Вот теперь я стою у порога их тесной квартирки и запрашиваю свои документы. Маленькая, худенькая, она смотрит на меня, внимательно слушает, а потом твердо заявляет, что на жизнь надо смотреть ясно и трезво.

– Какой из тебя токарь? Только займешь чужое место. Хочешь быть учительницей – стань ею. Ты сделала правильный выбор. Самое тяжелое у вас с мамой уже позади. Твои документы я отправила в Благовещенскую среднюю школу, о тебе сказала директору. Учись хорошо, потом работай, а после поступай в пединститут. Уверена, у тебя все получится. Поедешь в новую школу вместе со своей подружкой Машей Новоселовой. Я поговорила с ее мамой, они возьмут тебя с вещами. Ты же знаешь, у них есть своя лошадь.

Я сделала все, как советовала мне Лидия Васильевна, и осталась ей благодарна на всю жизнь. Дома удалось убедить маму в правильности своего шага, а главное, что ей волноваться за меня не надо: каждую субботу к вечеру я буду дома, а уходить обратно буду только во второй половине воскресенья.

‹…›

Вскоре ранним утром мы втроем покатили на телеге в соседнее село Благовещенское.

Помню тот день. Он разгулялся во всю ширь, небо поднялось высоко, солнце из последних сил выдавливало из своего огненного жерла огромный сноп ярко-желтых лучей, передо мной разлеглись дивные картины природы, простые и знакомые с раннего детства. Я думала о своей родной ленской школе, вспоминала учительницу литературы Галину Денисовну Игнатьеву и страдала. Впервые я увидела ее зимой, когда она в спортивной форме бежала по селу на лыжах. Потом все село ахало от того, что купается она в проруби, лихо съезжает на лыжах с самых высоких гор, на коньках танцует, как балерина, а в плохую погоду вместо гимнастики перекладывает поленницу дров с одного места на другое. Помню, я была восьмиклассницей, когда она на высоких каблуках, быстрой походкой, стройная и подтянутая, вошла в класс. Так за все два года преподавания ни разу даже не присела перед нами. Сначала я думала, что она боится измять свою единственную узкую серую юбку, которая облегала ее спортивную фигуру.

Лишь много лет спустя, когда сама встала к учительскому столу, я поняла, что этому делу надо служить стоя. Лицо ее не было красивым, скорее наоборот. Маленькие подслеповатые глаза закрывали очки с толстыми стеклами, но именно они были центром нашего внимания. Коротко стриженные русые волнистые волосы были всегда одинаково тщательно уложены на прямой пробор, они хорошо гармонировали с ее сдержанной манерой поведения. Во всем ее облике чувствовались достоинство и простота. Она была строгой и требовательной, но как мы ждали урок литературы! Она читала проникновенно стихи Некрасова, Лермонтова, читала прозу с листа. Ее слушали все: кто любил читать, кто не читал и даже те, кто никогда не будет читать. Мы боялись пошевелиться, чтоб не заскрипела парта.

Главным было не нарушить тишину, не помешать продлиться чуду. Слово было для нее вдохновением, упоением и оружием одновременно. Оно будило наше воображение, ласкало слух, а иногда, когда надо, и наносило удары.

Когда она цитировала наизусть «Евгения Онегина», мне чудилось, что кровь течет у меня в другую сторону, я замирала и боялась, что будут слышны удары моего сердца.

Нас заставал врасплох школьный звонок, мы ненавидели его в этот момент. Все, как один, мы негодовали на тетю Тоню, которая опять подала звонок раньше. То ее не дождешься, то поторопится. И куда человек спешит, на что смотрит вместо часов?

В селе говорили, что моя учительница – коренная ленинградка, там закончила университет, в блокаду потеряла всех и от сердечных ран решила временно забыться и покинуть свой родной город. И где, как не в нашем лесном краю, можно это сделать? Как ни старалась она не выделяться из всех, но образованность и Ленинград сделали свое дело: везде и во всем чувствовали мы ее превосходство над остальными.

Учительница, потерявшая, может быть, все и всех, не потерялась сама в нашем затерянном краю, а нашла в себе силы учить нас, ничего не видевших и не знающих, кроме голода и страданий, с каким-то солдатским терпением умно и интересно. Встретить на своем жизненном пути такого учителя – это большое везение и удача. Она навсегда осталась в моей памяти. Всю мою учительскую биографию она прошла рядом со мной, как идеал, как эталон, да так и осталась недосягаема. Как мучила я ее своими длинными сочинениями! Сколько поучительных отзывов читала я на них!

Неожиданно она пригласила меня к себе домой. Жилище ее было убогим, как у большинства в то время. Главным в нем были книги. Они лежали везде: на окнах, на столе, на полу… На стене, на кнопочке висел единственный портрет широко улыбающегося красивого молодого мужчины. Лицо его было настолько притягательным, что я засмотрелась и подумала, что это ее любимый человек, которого она потеряла.

Галина Денисовна прочитала на моем лице все, что пронеслось у меня в голове, и внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд всегда заставлял трепетать мое сердце. Она улыбнулась и просто сказала: «Это мой любимый писатель – Джек Лондон. Я, Татьяна, пригласила тебя к себе, чтоб дать почитать одну из его книг». Она быстро нашла и протянула ее мне. На обложке я прочитала «Мартин Иден».

Не скучным назиданием, не монотонной моралью, а хорошей книгой она в нужный момент поддержала меня, чтобы я не спасовала перед трудностями, не потерялась в этом жестоком мире, а училась бороться за свое место под солнцем.

Лошадь не спеша въехала в село. Дряхлая одноэтажная деревянная школа, готовая уже от старости переломиться и раскатиться по бревнышку, стояла на перекрестке улиц в центре села. Мне не терпелось посмотреть, что внутри школы. Спрыгнув махом с телеги, я вмиг очутилась в коридоре школы.

Пол, двери, окна – все покосилось от старости, все обветшало. Не было даже коморки для уборщицы, как и отсутствовал кабинет директора. Как выяснилось вскоре, директор занимал место в учительской вместе со всеми учителями. Справа у стены на самодельных стеллажах пылились в учительской какие-то приборы и реактивы. Везде в глаза бросались теснота и бедность. Актового зала, спортзала и в помине не было. Вскоре и Машка оставила свой деревянный, обшарпанный чемодан и, сгорая от любопытства, пришла к нам. Нас радушно приняла завуч школы Галина Федоровна – нарядная, изящная, улыбчивая. Артистка, а не завуч. Она объявила, что ей передали, какие мы ученицы. Хоть и являлась она официальным лицом, простота и улыбчивость были ее визитной карточкой, потому она сразу расположила нас к себе.

Одним словом, прием в новую школу прошел легко и просто, если бы напоследок завуч нас не обескуражила своим заявлением:

– Только жить вам пока негде, придется в селе поискать квартиру, в интернате мест нет.

Я оказалась неожиданно озадаченная, взятая врасплох, совершенно не готовая к такому повороту событий. В голове стучал один вопрос: оставаться или бросить учебу? Бросить учебу – означало сейчас же ехать назад вместе с Машиной мамой тетей Верой. Я находилась в растерянности и раздумьях: неужели мне снова придется падать в голодные обмороки?

Интуитивно я понимала, что этот выбор будет судьбоносным. Решать надо самой, без советчиков. На ту пору мне было 15 лет. Главным было не сидеть сложа руки и ждать готовенькое. Да и мама часто повторяла, что лень портит, а стань[24] – кормит. Я не могла обидеть не по годам рано состарившуюся маму и разбить ее надежды.

Сейчас можно смело сказать, что мы не отказывали своим родителям в их просьбах, а помогали, старались держать слово. Такое поведение с родителями, почитание старших было нормой для моего поколения. Со временем я убедилась, что нормальная, здоровая, живая душа не может жить без любви к матери.

Я осмелела, видимо, потому, что моя дальнейшая учеба висела на волоске:

– А почему мы будем жить не в интернате?

Завуч все объяснила просто:

– Два-три места обычно освобождаются в октябре месяце. С началом учебного года в интернате будет много малышей-пятиклассников из соседних деревенек, некоторые из них так и не смогут приспособиться жить в большом коллективе, им нужна семья, иначе они чувствуют себя брошенными. Подождите месяц, там будет видно.

Это звучало обнадеживающе, и я воспряла духом. Месяц можно пожить и впроголодь – это не смертельно. «Мне не привыкать», – утешала я себя. Конечно, перед некоторыми трудностями иногда приходится отступать, но любое отступление всегда предшествует наступлению. Разве я одна сейчас в таком положении? Сироты войны, дети войны – это целое поколение. Мы все выживали, как могли. Сейчас каждому из нас есть о чем рассказать. Оглядываясь назад, можно утверждать, что война не только отняла детство, но и ранила нас на всю жизнь.

Мне как раз, может быть, можно в чем-то и позавидовать. В своем селе я знала тех, кто не могли в свой срок идти в школу, да не один год, а два и даже три года, а все из-за того, что абсолютно было нечего надеть, особенно осенью и зимой. Нищенство, порожденное войной, навсегда искалечило судьбы многих из нас. Мы отставали делать свою биографию, а то и вовсе не делали, а коверкали ее. Сироты войны, мы всегда были самым незащищенным слоем общества.

Помню, пока я терзалась, боясь сделать ошибку, рядом со мной стояла моя подружка Машка – худенькая, беленькая, тихая. Мне вдруг стало неловко покидать ее, ведь она затоскует без меня, а то и вовсе растеряется от своей неприспособленности, да и тетя Вера наверняка хочет, чтоб мы держались вместе, ей спокойнее. В это время мимо по коридору, гремя ведрами, пробежала худая, как доска, уборщица, а наше молчание нарушила Галина Федоровна:

– Тетя Нюра, помогите устроиться на квартиру двум девочкам из Ленска.

Она посмотрела на нас оценивающе и бросила мимоходом:

– Айдате ко мне жить. Дом рядом со школой, утрами будете высыпаться, я много не возьму, а сейчас подождите меня на улице, я класс домою.

Я уже смекала, что часть денег, которые получу от мамы на неделю, сэкономлю для уплаты за квартиру, а про нее ничего не скажу маме, пусть думает, что живу в интернате. Вскоре выбежала тетя Нюра, и мы подкатили к добротному дому наискосок от школы. «Кучеряво живет тетя Нюра», – подумала я. А ее уж с телеги как ветром сдуло. Она была быстрая, жилистая, работящая. Про таких у нас говорят «на месте не посидит». От длительной работы в школе стала она громкоголосой командиршей.

Женщины, по-видимому, «договорились на берегу, прежде чем плыть через реку», и разошлись. Мы с Машкой вошли в дом и топтались на месте у порога, рассматривали квартиру, так нежданно-негаданно свалившуюся на нас. Войдя в избу, тетя Нюра сразу же затараторила и свалила все в одну кучу:

– Спать будете вместе на гопчике, а как замерзнете, то лезьте на печь… Еду готовить для вас мне некогда, перебивайтесь, как можете; вечером наварю картошки или какое хлебало сварганю.

Муж тети Нюры был тут же в избе и молчал. Он ничего еще не понял. С виду здоровый и еще не совсем старый, он тяжело дышал, и было ясно, что муж не желал участвовать в проектах жены. За «бедовой бабой» ему было не угнаться, а тут и взятки гладки. Она же видела все разом и мгновенно действовала.

Надо сказать, что обстановка в избе была для нас привычной. Сначала в ней ты всегда увидишь большую русскую печь, она стоит посреди избы. Рядом с ней был широкий деревянный гопчик, он выполнял две важные функции: с него все обычно заскакивали на ночь на широкие деревянные полати под потолком и под гопчиком, как водится, со стороны кухни маленькая дверца уводила хозяйку в подполье, где хранились на зиму запасы.

Пообглядевшись, я забросила маленький черный портфель, более похожий на мячик, который верно служил своей хозяйке с пятого класса, и котомку с вещами на гопчик, а Машка поставила свое добро в дальний угол печи. Устроившись, мы решили пройти по всему селу, а вернулись к тете Нюре в новом статусе «фатеранты», как она нас окрестила. Надо было срочно готовиться к школе, ведь завтра 1 сентября, а мы как-никак выпускницы.

Утром на другой день я надела белую блузку, синюю юбку на резинке, повязала на волосы белый бант, на ноги надела белые носки с зеленой полоской, сунула ноги в черные ботинки со шнурками, дырявые у больших пальцев ног, уже не годные для ненастья, и пошагала в школу. К своей нестандартной одежонке я давно привыкла, даже внимания на нее не обращала. В котомке у меня еще имелась мамина старая визитка, по-теперешнему пиджачок, кирзовые сапоги, платок – это на случай ненастья. Вот и весь гардероб выпускницы. Все так и было, как сейчас помню: детство без игрушек, юность без обновок. Мы тогда желания свои и те подавили. В школе весь год сидели с Машкой за одной партой. Перед новыми учителями старались не ударить лицом в грязь и очень скоро приобрели новых друзей.

У нас тогда наметилось своеобразное разделение труда. У Машки плохо удавались чертежи, зато она с удовольствием учила химию и копалась в немецком. Мне чертежи поддавались, математикой и физикой я была увлечена, зато принципиально не желала даже слышать немецкую речь. Мы словно дополняли друг друга: Машка любила историю, а я – литературу. Часто мы обменивались знаниями. Уроки делали систематически и увлеченно.

Утром мы наскоро пили сладкий чай с хлебом, в обед ели «что Бог пошлет». Иногда случались праздники в нашей трапезе: тогда радовались дешевым конфеткам или прянику, запивая чаще холодной водой. Я не любила теплый чай, он напоминал мне телячье пойло. Однако, как сейчас помню, все время хотелось есть, все уроки, от первого до последнего.

Хоть редко мы были сыты, но спали всегда крепко. Сначала вдвоем укладывались на голый гопчик, жались друг к дружке. Машка была побогаче меня: имела подушку и простыню. Я этого не имела. Мы клали под голову ее подушку и укрывались простыней, но Машка боялась столкнуть меня с высокого гопчика на пол, а потому «от греха подальше» перебиралась со своим добром на печь, а мне ничего не оставалось делать, как класть под голову свой тугой пузатый портфель и укрываться до пояса платком. Чтобы не зябнуть ночью, я всегда укладывалась на ночь в чулках и домашнем платье. Со словами: «Как погляжу я на тебя, так вчуже сердце обмират, этак за ночь мозга-то так отдавишь, что и котелок перестанет варить», – тетя Нюра бросила мне под голову старую фуфайку.

– Хотела ее под ноги на улицу бросить, да хорошо, что передумала.

– Моя мама в таких случаях тоже говорит, что «пробросаешься – да хватишься». Спасибо, тетя Нюра, за изголовье и добрые слова.

– Язык-то не отсохнет доброе слово сказать, и руки не увянут добро сделать.

Семья тети Нюры жила дружно. Старший сын Сашка руководил в совхозе комсомолом и этим раздражал родителей. Нередко тетя Нюра возмущалась на свой манер:

– Что за работа? С утра уж ищи ветра в поле, а днем – с огнем не сыщешь. Каки таки дела ворочает? Будто чем зараженный, свищет по совхозу. Вы, девчата, не знаете такой заразы?

– Знаем. Это инициатива и энтузиазм. Они ой как нужны для строительства коммунизма. Он – комсомольский вожак и по уставу должен с сердечным рвением бороться за идеалы коммунизма.

Мы объясняли ей все на полном серьезе.

– Понимаешь, тетя Нюра, мы сейчас все строим новое общество – коммунизм. Это наше светлое будущее.

То были хрущевские времена, и его лозунг «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» знал каждый, правда, что такое коммунизм, мало кто знал. Но народ верил в этот проект, потому как народ без веры жить не может, без веры он пропал. Тетя Нюра, как и моя мама, в таких разговорах не участвовала, а лишь безнадежно махала рукой. (К слову, так и не узнала мама о моем житье на квартире.)

В октябре нас пригласили в интернат, там освободилась одна кровать. Я уже собирала на печи свою котомку, а Маша кушала не спеша свой сладкий манник. Хорошо, что она со мной делилась, а то бы мне, в конце концов, как ни крути, пришлось бы, наверное, поворачивать свои оглобли обратно восвояси. Своего провианта с квартплатой мне хватило бы не для проживания, а для погибели.

– Маня, нас уже ждут не дождутся, поползли скорей, пока не передумали дать нам одно койко-место! Живо разворачивайся на марше, а то чую, что мне скоро придет каюк.

– Тоже мне, комсомолка, наговорила с три короба и довольна. Не хватало мне только твоих предсказаний с печи.

– У тебя, гляжу я, Маня, багажу-то, багажу – никому не покажу.

– А ты со своей котомкой, как ленинский ходок.

– Не ленинский, а ленский.

Мы подхватили наши манатки и поперлись в интернат. В то время я была легковерной, наивной и думала, что передо мной лежит открытый, большой мир и в нем обязательно найдется место чуду. В чудеса верят те, кому не на кого опереться, это я поняла много позже.

Глава 31. Выпускница

– А вот и Таня с Маней пришли, – объявила дежурная по девчачьей палате Элка Бецкая – энергичная девчонка с копной кудрявых волос на голове, когда мы вошли в интернат.

Нас с Машкой уже ждали и с любопытством рассматривали такие же бедолаги, как мы. Их там было как пчел в улье. Элка показала, какую кровать нам занимать. В спальной палате надо было оставить только школьную форму, домашнюю одежду и портфель, все остальные пожитки унести в казенку, она слева от двери при входе в интернат. Элка распоряжалась, как истинная хозяйка положения: кровать заправляйте, как у всех, без морщин, по-солдатски. В палате – не есть, не мусорить, не валяться на кровати.

Я успела разглядеть множество одинаково застеленных кроватей и ощутить тепло натопленной черной металлической круглой печи. Кровати стояли в два ряда. Один ряд у стены, другой у окон. Наша была у окна. Кровати были металлические, узкие.

– Спать будете, Таня с Маней, вместе, валетом. Мы все так спим, просторнее кажется. Уроки будете делать за длинным столом, мимо которого вы прошли. Мы все за ним делаем уроки и едим. Дежурить будете по графику. Не буду все сразу говорить, обживетесь, сами узнаете, что к чему.

Элка убежала.

Мы пошли искать с Машкой казенку, а заодно и как следует рассмотреть помещение. Это было старое здание, некогда служившее начальной школой. Сейчас, в двух бывших его классах, размещались спальные палаты, одна – для женского пола, другая – для мужского. Коридор напоминал букву «г», в узкой и длинной части которого снимали верхнюю одежду и обувь, тут же стоял титан с водой, а в широкой части была обеденная зона, или, по Элькиному определению, столовая. Здесь стоял длинный стол, с одной стороны которого у самых окон возвышалась длинная сплошная лавка, а с другой стояли две длинные скамейки.

Кухня занимала маленькое помещение, служившее когда-то жильем для уборщицы. В кухне стоял камин с плитой, два небольших стола и несколько самодельных табуреток. Теперь это были владения поварихи тети Любы. Готовую пищу она подавала «на раздачу» – в вырезанное маленькое оконце на стене между кухней и столовой. Больше мебели в интернате не было, да и комнат тоже.

Во всем чувствовалась скученность, теснота и бедность. Пока мы разглядывали новое место жительства, вокруг нас рыскали, беспрестанно сновали, суетились, кричали обитатели интерната. У ребятни были в ходу прозвища, и обращались они друг к другу чаще не по имени. То тут, то там можно было услышать: Серый, Буба, Муха, Культяпа… Время, когда мы пришли, было вечернее, воспитатель, закончив работу, ушел домой. Кое-кто из учеников сидел за столом и делал уроки, другие тут же что-то жевали. Дежурный парень носил воду в титан с колодца.

Мы с Машкой ткнулись в кладовку со своим добром.

– Понаедут тут всякие, а потом вещи теряются, – сказал с хохотком встречный парень и уступил дорогу.

– Прошу пройти в продуктовый склад, только знайте: у нас не воруют, а то секир башка сделаем.

«Мне тут и скучать не придется, – подумала я. – Веселая ожидается житуха». Ночью было нестерпимо душно, форточек нигде не было. В палате жило 16 девчонок, а всего в интернате ютилось около 40 человек. Семь парней жили в здании напротив нашего, на втором этаже. При такой перенаселенности поддерживать в нем порядок было очень трудно. В нашей палате кроме кроватей и нескольких тумбочек был только один, и то неширокий, плательный шкаф, в нем всегда не было порядка, а проще сказать «черт ногу сломит». Как сейчас помню, на другой день, подходя к интернату после уроков, мы обнаружили выставленный дозор, а в самом интернате все было перевернуто вверх дном, такого бедлама я отродясь не видывала. Обретенная свобода и временная бесконтрольность дали его обитателям почувствовать свое счастливое детство. Ребятня веселилась от души: бегали по кроватям, сдвинув их беспорядочно, швыряли подушками, прыгали, гонялись друг за другом, локшили[25], бутузили без разбора всех, кто попадал под руку. Вслед обидчикам летели портфели, подталкивали скамейку под ноги, роняли в кухне ведра, внезапно прыскали изо рта водой, при этом душераздирающе визжали и хохотали. Кое-кто прятался за печками, а отстоявшись и отдохнув, с новой силой набрасывались на виновников, хотя кто тут разберет, где правые, а где виноватые.

Девчонки орали так, что «уши сквозь». Во всем помещении стояла пыль столбом. Да что там пыль, мне казалось, что стены и те ходуном ходят. Я никогда не видела таких потасовок: вокруг нас с Машкой крутились пацаны и, ухватившись за нас, сделали живой щит. Все, кто были посмелее, покрепче и побойчее, веселились по полной программе, а те, кто были тихони, облюбовали себе на кухне укромное местечко и, как заядлые игроки, «жарились» самодельными картами в дурака и «Акулину».

Как выяснилось после, главным было ничего не ломать, не бить больно и, конечно, не жаловаться воспитателю. Когда царившая неразбериха достигла апогея, вдруг по цепочке передали с улицы только одно слово «идет», как вмиг будто магически все перевернулось на обратное: спешно сдвигали на свои места скамейки и кровати, скоропалительно их застилали, подтирали полы, водружали на свои места ведра и котлы. Самым удивительным было то, что делали все это быстро и слаженно, не мешая друг другу, не ссорясь, не разбираясь, чьих это рук дело. В конце кулачного боя все схватывали на ходу портфели и сломя голову неслись в столовую, тут же с ходу забегали за стол и, как ни в чем не бывало, усаживались на свои места. Разумеется, портфели хватали чей попадет под руку, зная, что по ходу дела разберутся. На этот раз дозор был надежный и сработал на «отлично».

Кулачный бой выдавали розовые лица, запах пота и растрепанные космы девчонок. Я увидела в окно воспитателя, который тяжелой походкой неторопливо шел на свое рабочее место.

Воспитатель приходил к нам всегда в длинном черном пальто с толстой книгой под мышкой, в больших серых валенках с калошами. Так выглядел он с осени и до тепла. В интернате он сначала молча обходил свои владения, тщательно их осматривал, давал замечания дежурным. Все дела выполнял неторопливо, основательно, а главное, не утомлял нас словами и жестами. В конце осмотра он усаживался во главе длинного стола и начинал читать. Это означало, что и мы обязаны заняться умственным трудом. Мест за столом всем не хватало, и так уж здесь повелось, что мы, старшеклассники, должны были уступить места пионерам. Их надо держать под постоянным присмотром.

Мы, «старики», занимались, где придется. Я облюбовала окно в палате. Сидя на уголке кровати, я отлично пристроилась к окну и работала в тишине. Чем дольше мы здесь жили, тем больше мы не чаяли души в нашем воспитателе. К нему была любовь у всех взаимная. Он всегда все видел и понимал, что добрая половина из нас не знала отцов, и старался, как мог, заменить их нам хоть на время. По-отцовски он закрывал глаза на наши шалости, был добрым и строгим, умел похвалить и пожурить. А что касается кулачных боев, то он догадывался, что когда-то это все снова повторится, а искать зачинщиков – дело проигрышное и бесполезное. Больше внимания уделял нашим малышам, пятиклассникам. Помогал делать уроки, проверял дневники, беседовал с учителями, писал письма родителям. Следил, чтобы были записаны все домашние задания, выставлены отметки.

Вместе с поварихой тетей Любой составлял меню и закупал продукты. Дел у него было – хоть отбавляй. Во всей школе это был единственный отец, у которого было слишком много детей. Его заботу и внимание я ощутила, когда в десятом классе крепко поранила ногу вилами на сельхозработах. Известно, что осенью все труженики села торопятся на полях, но рук у них не хватало, и тогда им на помощь приходили мы, школьники. Начиная с четвертого класса трудились мы ежегодно весь сентябрь месяц на уборке картофеля. Эта безвозмездная, бесплатная помощь колхозу, а после совхозу растянулась не только на все школьные годы, но на студенческие и далее не на один десяток лет. Помню, когда я училась еще в четвертом классе, старшеклассники копали вручную вилами каждый свою делянку, а мы, малыши, собирали за ними картофель в ведра и наполняли мешки.

Если надо, то выходили в поле в любую погоду, кроме проливного дождя. В те годы не только нашим родителям, но и нам приходилось несладко. Коллективная спаянность, твердая дисциплина, доходившая до отрицания собственного «я», царила не только у наших родителей на работе, но и у нас в школе. Учителей не упрекнешь в бездушии, но им, как проводникам линии компартии, приходилось оказывать на учеников давление.

В десятом классе я так радовалась, что мы нынче «не на картошке». Но вот нас, старшеклассников, посылают вилами отдирать от земли и собирать в кучи уже посыпанные снегом, вмерзшие в землю колосья пшеницы, поваленные на огромном поле. Из-за проливных и затяжных осенних дождей пшеницу не успели обмолотить. На это поле смотреть без слез было невозможно. Вот тут я и перестаралась: со всей силы всадила вилы под полегшую охапку пшеницы, которая, чтобы не погибнуть, сама цеплялась за жизнь и начала прорастать. От физической слабости, непривычки к такой работе угодила я нечаянно вилами в свой старый кирзовый сапог. Кровь хлынула из ноги. Все кончилось тем, что мне перевязали ногу носовым платком, посадили на дрожки и вместе с дырявым сапогом увезли в интернат. Воспитатель пожалел и поинтересовался, есть ли у меня на зиму валенки.

– Нет. Только эти мамины сапоги.

Он посоветовал мне дорогой теребить у стогов сено, набивать им сапоги, чтоб не обморозить ноги, а главное, не пытаться при этом садиться и отдыхать в стогу, чтоб не уснуть и насмерть не закоченеть.

Вечером Машка скорбно поинтересовалась моим самочувствием и сострила:

– Не успела ты начать работу и тут же закончила; укатили, как бригадира.

Я осталась при одном сапоге. Но это была не самая большая беда. На меня навалилась тогда проблема с питанием. По способу питания обитатели интерната делились условно на две буквы «г». Первая половина обитателей называлась «государственники». После того как Машка стала тоже государственницей, наши пути резко разошлись. Они имели денежки, а потому складывались в общий котел, и повариха тетя Люба ежедневно готовила им трехразовую пищу. Тетя Люба зазывала их за стол ласково: «Обед готов – извольте кушать». Из кухни вкусно несло запахом мясного супа. Вторая половина интернатских жильцов называла себя «голодранцы». Голодранкой была и я. Голодранцы денег не имели, а значит, и общего котла, они ели свои хлеба. Мы питались как попало и чем попало.

В обед мы торчали возле кухни с одной целью: пусть ничего не перепадет, зато хоть надышимся. Те из нас, кто были помладше, не стесняясь, беспрерывно заглядывали во владения тети Любы. Ее грубой не назовешь, но и она не выдерживала этот натиск.

– Чё зачастили тут, отбоя от вас нет. Расповадились совать свои носы, куда не надо. Вот все примою, уйду, и вытаскивайте тогда свои котомки, куркули, готовьте кушанья и ешьте на здоровье. Жару в камине на всех хватит.

К слову сказать, жару в камине да и места на плите для котелков всем голодранцам не хватало. Тетя Люба горой стояла за своих подопечных:

– Видите ведь, государственники тоже шибко не объедаются.

– Им варево каждый день подают, они наупаливают за обе щеки, потом ходят пузо набок, а у нас в брюхе кукиш с маслом, – огрызались мы в отместку.

Зато мы прекрасно понимали бедственное положение друг друга, потому приходили на выручку, делились последним или обменивались едой. Вторая половина недели была у нас то ли трагикомичной, то ли катастрофичной. Нередко шуткой, нараспев, мы напоминали друг другу: утром – чай, в обед – чаек, а вечером – чаище.

Кто были побойчее, те клянчили, сшибали и даже брали в долг любое пропитание; делали это легко, естественно, по взаимной договоренности. Куда тут денешься, если сама жизнь бросала нам вызов на борьбу за существование? Мы его принимали и предпринимали ответные действия.

Нередко мы с надеждой, а то и с разинутым ртом после того, как отстолуются государственники, забегали на кухню проверить котлы и бачки, а не осталась ли каша на боках котла, не прилип ли где кусочек мяска, но все всегда было чисто. У тети Любы все блестело так, что донышко поцелуй. Поживиться было нечем.

В субботу мы, голодранцы, уходили домой за провиантом. Мама от пенсии давала денег, которых могло хватить только на 3-4 обеда в сельской столовой, потому я туда не ходила, а покупала в сельмаге пряники, сахар комочками да кое-что по надобности.

Провожая меня, мама наказывала:

– Деньги, Таня, сама знаешь куда прятать. Подальше положишь – поближе возьмешь…

Поэтому первые три дня недели я старалась побыстрее избавиться от своего капитала и спокойно жить, а после ела то, что принесла с собой, хотя много с собой не унесешь, тяжело идти с ношей 15 километров, да, не дай Бог, в плохую погоду. К тому же я брала на воскресенье часть учебников.

Нас в классе было всего 14 человек, спрашивали часто, а получать не ту отметку не хотелось. В субботу, когда надо было идти домой, я часто была голодная. Идти легче, утешала я себя. Поначалу в сентябре мы бегали в Ленск все вместе. Гурьбой идти веселее. Нас, старшеклассников, шло семь человек.

Отрадно смотреть на лес в чудесную осеннюю пору.

Иногда косяк журавлей рассекал небесную гладь, и мы все дружно задирали головы, провожая его в неведомые края. Вот вожак крикнул, позвал, поторапливая стаю за собой. Сердце в такие минуты обдавало непередаваемой тоскою. Кругом нас осыпались желтые листья берез и красные листья осин. Они падают, покрывая дорогу мягким ковром. Идти в листопад всегда приятно. Мы все дружно спешим, завидя родное село.

Утром, в воскресенье, я делала домашние задания, будильник тикал на тумбочке, в углу на божнице Николай Чудотворец и праведный Симеон Верхотурский словно из самой вечности смотрели на меня. (Иконы привезла с собой тетка Крестина.) Я гляжу в окно и стараюсь угадать, какая ждет нас погода на обратном пути.

Однако постепенно наша веселая компания распалась по разным причинам: одни бросили учебу, другие имели велосипеды… Тут я поняла, что весь учебный год в любую погоду придется топать домой одной. Вскоре осень круто взялась за свои дела. Первое полугодие мы учились во вторую смену, и мысль, что по лесу пойду одна, заставляла учащенно биться сердце. После войны деревни погибали одна за другой. Идти было невесело, а в лесу в сумерки – тревожно. Конечно, я успокаивала себя: надо смело глядеть страху в глаза, тогда он отступит. Известно, что, пока у человека трясутся поджилки, он – раб. Я внушала себе, что страх надо преодолеть первый раз. Это трудно. Вскоре поняла, что желание учиться было сильнее боязни идти одной.

Вспоминаю, как тяжело было ходить в затяжное ненастье. Первые семь километров пути по лесу я старалась идти быстрее, чтоб сэкономить время. Дорога здесь позволяла, а вот, выйдя из леса, я попадала в непролазную грязь. Тут позавидуешь птицам: у них есть крылья. Хорошо, что котомка полупустая. Надо добрести до Саполовой, а там отдохнуть. Захудалая, оставленная молодыми деревушка смотрела неприветливо на меня, исподлобья. Жизнь в ней уже еле тлела.

Я вспомнила мамин совет, что стучаться надо в самую бедную избу, там откроют дверь и дадут обогреться, а богатую обходить стороной: там не только не пустят, но и собаку с цепи спустят. Я направилась в убогую избенку, стоящую на краю деревни. Напротив, в единственно добротном доме, лаяла изо всех сил собака, она не дремала, а исправно выполняла свой долг – безупречно служить своему хозяину. Было слышно, как цепь скользила по натянутой проволоке. Я очистила от грязи крепкой палкой свои пудовые сапоги и постучала в избенку. Навстречу мне вышла заморенная маленькая старушка с явно нерусским обличием. Вид ее был затрапезный: застиранное, шитое-перешитое платье болталось на ней, как на колу. Чисто, по-русски она пригласила жестом войти в избу:

– Милости прошу. Садись, погрейся, дорога твоя дальняя: тяжело идти в такую грязь. Не поешь, так и сапоги не поднимешь.

Избенка стариков сейчас стоит у меня перед глазами: маленькая и темная, на стене у окна в старой раме такие же старые черно-белые фотографии, у двери на большом гвозде, вбитом в бревенчатую стену, висит залатанная старухина фуфайка грязно-серого цвета и тут же рядом с рукомойником болтается захватанная, замызганная тряпка вместо полотенца. Я посидела в кути на лавке, попила воды и вышла. Напоследок старуха дала мне совет, чтобы я, выйдя из деревни, не шла по большаку, там не обойдешь место, в котором утонешь в грязи и не выкарабкаешься, оно называлось у нас мараем, а взяла сразу влево и шла к ленскому кладбищу. Место там высокое, травянистое, можно пройти сухой ногой. Все так ходят.

Выйдя из избенки, меня накрыло темно-серое бездонное небо. Деваться некуда, надо идти к кладбищу. С детства я испытывала к нему боязливое почитание. Темень была такая, хоть глаз уколи – ничего не видно. Кладбище будоражило воображение, собирало волю, обостряло зрение и слух.

Было страшно, но радость совсем скоро увидеть маму, погладить ее, посидеть рядом, похвастаться своими успехами, узнать наши новости была сильнее всего.

Меня согревал вид родного села. То тут, то там начинают светиться дрожащими огнями дома, домишки, избенки. Они зовут, манят, вот уже знакомая тропинка ведет к дому, в котором наша половинка под названием «каютка» завалилась на бок из-за прогнившего фундамента и походит на дряхлого больного старика. Я была счастлива, когда после тяжелой дороги вошла в натопленную каютку. Мама, увидев меня, обрадовалась, прослезилась, всплеснула руками:

– Ой, да у тебя, Таня, и на макушке грязь. Думала, что по такой дороге не пойдешь, а ты у меня всегда как словом, так и делом. Пообещала и пришла.

Мы едим за маленьким столиком, а мама рассказывает о своем житье-бытье, что сестрица ее стареет, слабеет и ей мало помогает, все по гостям, но иногда подряжается нянчиться, всех копейка гонит.

Я тоже изрядно устала и пожаловалась маме.

– Охотно верю, Таня. В такую дорогу все ноги выворочаешь. Давай будем укладываться спать.

Она спала, свернувшись калачиком, на сундуке, а я, скорчившись, на детской кровати.

На другой день мама каждый раз волновалась за меня:

– Не мешкай, иди, Таня, засветло.

Конец октября обнажил лес, и в этой наготе была чистота и прозрачность. Так постепенно я не только привыкла к одиночеству, но и научилась наслаждаться им. Я спешила в интернат, так как полюбила его веселую, шумную незабываемую жизнь со своим неписаным уставом. Сейчас мне кажется, что она как-то компенсировала мне отсутствие семьи. Конечно, в той жизни были и горькие минуты. Помню, как ночью в интернате случился с нашей соседкой по кровати припадок, о нем нельзя не рассказать. Мы с Машкой внезапно, враз проснулись с каким-то неясным чувством. Спящая рядом с нами, одна на кровати, у самой двери, тихая девочка Ира вдруг свалилась на пол и начала издавать непонятные, странные, глухие звуки, похожие на мычание. Тут же проснулись и вскочили девчонки, кто были постарше. Элка Бецкая потребовала зачем-то ложку, подбежала к Ире и навалилась на нее. Ира лежала на полу, ее подбрасывало. Казалось, что она корчилась в судорогах. Кто-то из девчонок громко скомандовал:

– Кто не боится темноты, бегите за врачом.

На улице была темень и непролазная грязь. Мы крепко держались за руки, чтобы не упасть в канаву или глубокую дорожную лужу. К нашей радости, врач жила недалеко. Она первой быстро зашла к нам в палату и наклонилась к больной. Сердце мое сжалось от жалости к Ире, я отошла в сторону, чтобы не видеть страданий и мучений своей соседки, только в конце услышала, что толчком к эпилептическому припадку мог послужить спертый воздух и переутомление, а главное, что таким больным жить надо не в интернате. После Ира уснула, мы накрыли ее на полу одеялом. Бедная Серафима М., она никогда не знала покоя, нас было много, а она одна-единственная врач с высшим образованием на всю огромную округу. Помню, мы все к Ире хорошо относились, не отказывали в помощи и советовали ей не ходить одной в свою деревню.

Врач, уходя, поинтересовалась: а где же наша ночная нянька? Мы не выдали тетю Шуру, потому как сами выпроваживали ее из интерната домой. Уверяли, что вьюшку у печи закроем вовремя, ни угара, ни пожара не будет, к тому же было жалко смотреть на няньку, как корчится она всю ночь одетая на голой лавке «в столовой», да еще без подушки под головой. Но главная причина от ее избавления была в другом: она по-страшному, громко портила ночью в нашей «столовой» воздух. Утром мы все ей отвешивали комплименты:

– Ну и нагазовала! Чё, картошки объелась?

– А ежели припрет, дак чё? – отзывалась она.

Была еще одна тайная причина обходиться без нее. У старшеклассников начали образовываться парочки, они прятались от всех глаз за печкой.

Правду у нас говорят: «готовь сани летом». Стояла глубокая осень, уже хорошо подмораживало, а у меня нет ни валенок, ни пальто, и это по нашим морозам! Мы обе с мамой горевали. Как-то раз пришла к нам соседка Ульяна В., и мама не могла не поинтересоваться:

– Не найдется ли у тебя для Тани какого-нибудь старого пальто от дочерей?

Ульяна В. сказала, что недавно выбросила на конюшню Нинкино старое пальто, но оно изношено до последней нитки.

– Иди бери, мне не жалко.

Вскоре мама принесла его в каютку. Батюшки-свет, мама родная! Я закрыла лицо руками, дотрагиваться до него не хотелось. Почему-то оно мне напомнило выброшенный парашют. Оно было непонятного цвета, широченное, до пят, с выцветшим воротником… Но в школу-то идти надо, а на дворе холод! Я его надела.

– Ты как мышь в пологу, – засмеялась мама и осеклась.

– Ничё, Таня, сейчас его подладим – лучше нового будет. Шибко отрезать не будем – ногам теплее. И пойдешь ты в школу, как яшенька[26] – а ворот-то какой шикарный! Поставишь – и в голову не дует. В таком пальте и мне заботы меньше. Оно еще в полуноше. Носи да приступи…

Мама безудержно хвалила пальто, взятое с конюшни. Я только улыбалась, а что оставалось делать?

– Теперь, мама, подумаем об обуви для предстоящей зимы.

– Думай не думай, пимы с неба не падут. Придется Кокины бахилы надевать.

В те годы новые валенки из магазина – неслыханная роскошь, к тому же не по нашему кошельку. Тетушкины старые, великие, неуклюжие, тяжелые самокаты, как сколотни, в них только ноги ломать. От бесконечного употребления верх у пимов был обтрепан и свисал клоками. Тетушка тут же предупредила меня, чтоб я не вздумала верх ровнять, так «голяшкам теплее».

Она подарила их мне «с легкой руки да с простой души». Помню, ходить в них было неудобно, ноги болтались, мерзли, а выбросить жалко: «деньги когда-то были плачены». Больше мы голову себе не морочили и ничего другого не искали.

– Будем обновлять мой парашют, – сказала я маме и подмигнула, уходя.

Отлично помню, как в таком одеянии, с котомкой из грубой мешковины за плечами вошла я в село Благовещенское первый раз. Был ветер. Полы широкого огромного пальто поднимало, трепало на ветру, они разлетались, и не было человека, кто бы, встретив меня, не обернулся. Каждый с удивлением, любопытством рассматривал меня. Наконец я услышала отчетливо:

– Если эту девчонку поставить в огород, попросить развести руки в стороны, готово чучело огородное, тут не только ни одна ворона в него не залетит, а ни один цыпленок с испуга не забежит.

Эти двое от души расхохотались. Засмеялась и я вслед, в таких случаях надо уметь посмеяться над собой.

Вот таким пугалом огородным ходила я всю зиму, будучи выпускницей.

Я люблю начало зимы. Только первый пушистый снег и первая любовь так хороши. Они похожи своим неожиданным появлением и исчезновением, легким волнением и ожиданием нового, они чисты и желанны, но проходящи. Они томят душу и остаются с тобой на всю жизнь. Я опишу, как ходила до дома зимой одна.

Узкая тропинка вела из Благовещенска к опушке леса, возможно, ее проделали первые охотники. Узкая настолько, что, если встретишь человека, не разминуешься, а если отступишь в сторону, то сразу окажешься по колено в снегу. Вскоре дорожку протопчут люди, сани, дровни с сеном, дровами, и станет идти легче. Если дорогой начинал идти снег, то я не сводила глаз с неба – оно служило мне барометром. Частенько трепетало мое сердце, но я утешалась тем, что дорожка идет у самой кромки леса, а если подует, то лес не даст разгуляться ветру. Нередко ветер пробирал насквозь, давил в спину. Тут главное – идти вперед, не останавливаться, не терять под ногами торную дорогу.

В мороз я шла в бахилах. Пальцы ног щипало, широкое и длинное пальто мешало идти. Чего только не передумаешь за такую дорогу под скрип и треск деревьев? Я спешила, так как день был короткий. В сумерках, вдали лесной чащи светились волчьи глаза, а может, это мерещилось мне? Не зря же говорят, что у страха глаза велики. Когда ноги совсем деревенели, я подходила к стогу сена, запускала в него руку, чинила сено из самой его середины, набивала обувь и шла дальше. Какое-то время ноге было тепло и мягко, но сено быстро под ногой сбивалось в труху, приходилось останавливаться у другого стога. Часто меня накрывала ночь. Ночное ясное небо захватывало дух. Звезды подмигивали и по-дружески подгоняли, мне думалось, что они живые. Красота вокруг была такая, что, казалось, моя душа со звездой небесной говорит.

Случалось идти одной при луне. Высокая луна с ее серебряным светом преображала всю округу. Я смотрела на свою тень на снегу, словно встречалась сама с собой. Движение тени откликалось во мне. Я показываю ей кулак и грожу пальцем за промахи в учебе, и она вторит мне, усиливает осуждение. Я киваю головой, одобряю себя, весело машу ей рукой, и она радуется за меня. Нам веселее вместе идти. Она понимает меня и никому не проболтается о моих тайнах. Но не все так было чудесно под луной!

Нередко я и бегом бежала по лесу или рассуждала сама с собой: если нельзя избежать опасности, то что толку в трусости? Она все равно не защитит.

У меня сейчас к той бесстрашной девочке Тане много вопросов. Мне и самой не верится, что это было. Главное, что я никогда не хотела бросить учебу. Тогда я многому научилась: наслаждаться красотой заснеженной дали, холодным лунным светом, мерцающим звездным городом, величественной ночью, тихой до звона. Зато как приятно увидеть наконец в просвет между деревьями маленькие домики в снегу почти безлюдной моей желанной деревушки Саполовой. Она зажмурилась и почти уснула.

Все кругом замерло. Мы, уральцы, считаем, что ядреный мороз целебный, может, потому он нам не страшен. Закуржевелый платок и ворот пальто сделают пылающее от мороза любое лицо красивым.

Вхожу во двор, привычно стряхиваю с себя снег, обметаю всю себя голиком с ног до головы. Мама радостно выбегает на крыльцо встречать меня:

– Святая твоя душенька, как вздумаю, что идешь одна, не знаю, чё и делать. И молюсь, и вою, Таня. Мороз по коже идет, кровь подступает к голове, а волосы – дыбом. Только и гляжу в окошко да зиму на дню десять раз проклинаю, а вот сейчас, как тебя увидела, так сердце от радости готово выпрыгнуть из груди. Заходи, сударушка, скорее в избу.

Я вошла в жарко натопленную каютку, а мама все говорит и говорит… Она делится со мной своими маленькими радостями: без меня объягнилась коза, козленка заколол Илья Н., сейчас будем хлебать суп с мясом, завтра возьму с собой в котомку замороженные плитки супа и молока.

– Ешь хлебец, бери мясо, наедайся с дороги.

После холода и горячей пищи меня уже клонило ко сну.

Наутро мы, как всегда, поглядывали на небо и хоть не хотелось расставаться с мамой, но она поторапливала меня:

– Иди со Христом, там выполнишь уроки, а то я шибко заботиться об тебе буду. Если через неделю ударят морозы или кутоса[27] поднимется, то останься, не ходи домой – тут и до беды недалеко. Стужа да нужа – нет их хуже.

Я знала, что это так, как знала и то, что много продуктов за один раз на себе не унесешь, а в конце недели снова потопаешь домой. Вот уж поистине «голодной куме все хлеб на уме». Когда голоден, то начинаешь думать желудком.

Я успокоила маму тем, что скоро наступят самые длинные каникулы. Недели за две до окончания полугодия случилось в интернате событие, которого мы не ожидали. Вошел наш воспитатель, и из его уст неожиданно прозвучал категорический приказ: всем быстро собраться в столовой на собрание, время не ждет! Мы, старшеклассники, пропустили вперед малышей, сами пристроились на задней лавке у окна, двоешники забились в углы. Наступила тишина. Г.Д. вышел перед нами.

– Здравствуйте, отличники, хорошисты и мои помощники! Здравствуйте, шалопаи, невежды и вшивики!

Мы обомлели. Ничего подобного он ранее не только не позволял, а, наоборот, был сдержанный, культурный, спокойный. Накануне собрания нас смотрели медики, но мы понимали, что причина его негодования кроется прежде всего в нашей учебе. Оказалось, что в школе был педсовет, и интернатские обитатели побили все рекорды. Это его взорвало. Г.Д. вынул свои записи и назвал цифры. У нас «от успехов» в школе закружилась голова. Двоечники стали тихо, бесшумно проталкиваться и перебираться из первого ряда во второй, а кто и прятаться за чужие спины или откровенно лезть под стол. Он заметил это, четко назвал фамилии «ударников школьного труда» и строго, по-мужски приказал им сделать шаг вперед. Они понуро шаркнули, потупили взгляды в пол и выстроились перед нами.

– Признавайтесь, не кривите душой, как дошли до такой жизни? У всех учителей создается ощущение, что вы сюда приехали резвиться, а не учиться. Кое-кого уже подвозят на лошадях с бубенчиками.

Мы заулыбались, он продолжал:

– У нас на Руси принято кататься на лошадях, но ведь это в праздники. Мне сейчас вашими колами прикажете огород городить?

Прочитанные им толстые книги сделали свое дело: сила его убеждения была в точности слова. Воспитатель выговаривал слова медленно и четко:

– Сегодня настала ваша пора отвечать за свою развеселую жизнь. Никто из вас не станет хорошим учеником случайно, только каждодневная учеба даст вам больше, чем подарила природа. Будете трудиться – будет характер и результат.

– Вот ты, – спросил он маленького рыжего пацана по прозвищу Валет, – что делаешь в мое отсутствие? Отвечай прямо, как на духу.

Валет заегозил, засопел и сказал, отвернувшись:

– Вчера книгу читал.

Мы засмеялись.

– Книгу читал – это хорошо. Книга изменит, направит, объяснит. Теперь скажи честно.

Валет приуныл, потом произнес тихо:

– Бешусь, – и замолчал совсем.

Мы снова засмеялись.

В конце собрания малышня уже егозилась и топталась на месте от усталости. Воспитатель отпустил их, а нас отозвал в сторонку.

– Вы только подумайте, что малыши всю неделю живут без родителей, многие недоедают и побираются. Им пользы нет от того, что вы хорошо посмеялись над ними…

Вот и из нас полетели пух и перья. Мы стояли, опустив головы.

После этой выволочки мы в едином порыве держались, подтягивали двоечников до троечников, помогали разгребать у лентяев учебные завалы, усаживали вечерами за стол неугомонных весельчаков. Нередко вечерами за столом было слышно шуршание страниц учебников, окрик старшеклассников, всхлипывания, сморкания нерадивых, а то и, выражаясь словами моей внучки Лизы, кое-кто получал от нас, комсомольцев, «жирного леща».

Приятным воспоминанием остались в памяти зимние вечера, когда интернатская малышня, отбушевавшись, наконец засыпала. Тогда мы, старшеклассники, устраивались каждый в своем укромном местечке, читали, рассуждали о жизни, спорили, играли «в откровенность» и тихо пели:

Почему я все ночи здесь полностью

У твоих пропадаю дверей?

Наступала пора влюбляться.

Помню, что в самые крещенские морозы я домой не ходила, а оставалась в интернате и в воскресенье с нетерпением ждала, когда во второй половине дня начнут подвозить учеников из деревень. Наш совхоз отродясь нас не подвозил, а меня одну тем более. Кто я такая? Кому нужна, кроме своей мамы? Замерзну дорогой, умру – подумаешь, не стало одного маленького человека, и только. Пунцовые, с ярко-красными щеками, с мешками и котомками на плечах, заходили в интернат его обитатели. И тогда я, лежа на кровати, от безысходности начинала явно наглеть.

– Нина, – обращалась я к Гордеевой, – чую нюхом, что из твоего мешочка вкусно попахивает. Я тебя поджидаю, как из печки пирожка. Ударим-ка по рукам: ты мне чего-нибудь, а я тебе всю неделю задачки решаю.

Смешливая, белокурая, голубоглазая Нинка тут же соглашалась. Я, похоже, была первой, кто ввел в интернате рыночные отношения. Что поделаешь, покаюсь теперь в грехах, но тогда мне приходилось зарабатывать на пропитание торгом, обменом на мои ученические услуги. Чистой воды попрошайство было для меня отвратительно. Некоторые без намеков понимали меня и сами протягивали руку помощи. За доброту я предлагала свои услуги: решала, объясняла теоремы, подписывала шрифтом чертежи… делала это с удовольствием и приобретала друзей. Кстати, другом стать трудней, а врагом легче.

Жизнь в коллективе меня многому научила. Неписаные правила были просты и выработаны самой коллективной жизнью: не ешь втихомолку под одеялом, делись, дежуришь – не халтурь; помогай всем, кто попросит; не высмеивай несправедливо – возненавидят. Если над тобой пошутили – посмейся вместе, не держи зла. Не хитри, не ври, не изворачивайся, а то перестанут замечать.

Самыми лучшими качествами признавались ум, веселый легкий нрав, открытость, простота и доброта. И уж совсем кстати придутся хорошее здоровье, физическая и эмоциональная выносливость.

После сильных морозов солнце, как у нас говорят, поворачивает на лето. Я снова стала ходить домой. Как-то по возвращении в интернат на меня посыпался град вопросов:

– Ты, говорят, Таня, книги читаешь?

– Так ты, оказывается, колхозница, а я-то думал, что служащая или дворянка.

– Столбовая крестьянка, – огрызнулась я.

Все прояснилось, как только я вошла в столовую. Прямо в переднем углу на пристенке висело у нас небольшое зеркало, на нем я вдруг увидела вырезанный из районной газеты крупным планом свой портрет. Под портретом был комментарий, который заканчивался словами: «дочь колхозника, она много читает».

Вскоре мне об этом случае напомнил Котя. Это был долговязый весельчак и шалопай из государственников. Вечером он подошел ко мне и спросил, знаю ли я такое слово «несмотря на».

– Знаю.

– А я вот такого не знаю. И надо же, как раз Мария Иосифовна выдумала для нас домашнее задание: придумать три предложения с этим словом, да еще и пригрозила, что проверит тетради, а отметки поставит в журнал. Я сроду не придумаю. Придумай, Таня, чё тебе стоит? Я вместо тебя титан воды натаскаю, дежурная ты крохотная, а мне раз плюнуть. Идет?

– Идет.

Вскоре я подала Коте листок с тремя предложениями: «Несмотря на то что ем один овес, я все-таки немножечко подрос», «Я пою, я пою для моей дорогой, несмотря на отсутствие голоса», «Несмотря на то что я лохмотник, но до вечеров большой охотник».

Котя посмотрел, даже не прочел и попросил:

– А теперь напиши это все в мою тетрадь.

– Ты, Котя, не с ума ли сошел, а? Сначала прочти, что я придумала, а потом учти, что почерк у меня другой.

– А ты постарайся для меня, ты все можешь, о тебе в газете даже пропечатали. Потренируйся сперва на бумажке, я ведь не даром прошу, я за это даю тебе пельмени, да еще с мясом.

Котя крутил ладонью свой курносый нос и качал ногой.

– Когда я сытый – я добрый. Успевай.

– Хорошо. Только чур, я буду ни в чем не виновата. По рукам?

Мы ударили с Котей по рукам.

Из школы Котя сразу подошел ко мне:

– Будем дружить?! – Он засмеялся и, кажется, остался довольным.

В интернате ежедневно было больше смеха, чем слез, больше хорошего настроения, чем плохого. То была атмосфера дружбы, единения, взаимопонимания и взаимовыручки, оттого и все тяготы переносились легче, и это чувство братства осталось у меня на всю жизнь.

Подходила к концу самая длинная учебная четверть. Наступила весна света. Нелегко было одолеть эту длинную зиму!

Сейчас я веселее бежала домой, хоть снова была в полном одиночестве. Мне наконец-то повезло. Классный руководитель – учитель физкультуры отпустил меня со своих двух последних уроков домой.

– Тебе далеко бежать, Таня. Иди. Эта тренировка лучше всякой физкультуры. Только удались незаметно, без шума, а то попадет нам обоим, зато раньше к маме придешь.

От радости такой быстро промелькнули семь километров леса, даже не захотелось заходить в знакомую избенку к старикам на водопой.

‹…›

Меня встретила привычная атмосфера без всякого намека на улучшение материального достатка. В каютке уже сидели соседи: Ульяна с мужем Гришей, они частенько наведывались к нам посудачить. Со мной в каютке набралось пять человек, было тесно и душно. «Господи, как мы тут только живем? Здесь либо дерись, либо обнимай друг друга», – подумалось мне.

Все с любопытством смотрели в мою сторону, я поняла, что что-то случилось. Я быстро разделась, перехватила поесть, села рядом с мамой на мою детскую кровать, чтобы перевести дух. Супруги сидели напротив нас, на сундуке. В каютке ощущалось некоторое напряжение, его первой нарушила мама:

– Ты знаешь, Таня, на неделе без тебя к нам из Благовещенска сватов заслали. Ты, поди, сама знаешь, там солдат из армии пришел и тебя присмотрел. Сваты уж больно солдата нахваливали. Мы сейчас сидим и об этом толкуем.

Все ждали, что я скажу. Сгоряча не терпелось наговорить глупостей и грубостей. Как помню, высказалась я гневно:

– Не знаю я никакого «хорошего» солдата, которому позарез надо жениться.

– А ты не брандуй. Худой завсегда хорошему дорогу кладет. Они пообещали, что разоденут тебя, как куклу, – заявила тетка Крестина.

– Сваты с правдой не ездят. Наше глядят, а свое не кажут. Думай, Таня, а то поздно будет, – вставила Ульяна В.

– Да моей Тане только шестнадцать лет, – прослезилась мама.

– Ничё, Лиза, и молодые замуж идут, если скороспелые. Не зря ведь говорится: «Ягодка созреет – отпадет», – вмешался в дискуссию молчавший дядя Гриша.

Было понятно, что настоящий разговор только-только начинается, набирает обороты, я решила тут же его пресечь:

– Дорогие товарищи, мне надо делать уроки.

Но дядя Гриша не унимался, а, прищурив бесновато глаза, как клин поддал:

– Вот пойдешь под венец – тут и пересудам конец.

Но его остановили. Гости ушли. Хоть на край света беги иногда от событий и разговоров. Я успокоила маму тем, что напомнила ей о своих планах. Мама всегда доверяла мне, это доверие я очень ценила, потому даже не пыталась ее обмануть. В трудные минуты я шла к моей родной реке.

Вскоре весна вступила в наш край неудержимо. Солнце вызволяло и выводило на улицу даже закоренелых домоседов и замшелых стариков. В набитом до отказа ребятней интернате не сиделось. На улице ко мне подошел одноклассник Женя-рыжий, высокий, крупный, носатый молчун. Солнце трудилось над ним неистово, раскрасив его лицо и руки крупными веснушками. Про таких у нас в селе говорили: «Нашел – молчит и потерял – молчит».

Вдруг этот молчун и верзила отчетливо говорит:

– Таня, иди за мной. Ты мне очень нужна.

Я решила, что ему надо помочь справиться с домашним заданием, пошла за ним через дорогу в дом на второй этаж, где жила часть интернатских парней. Палата была пуста.

– Я сплю вон на той кровати, иди туда. – Женя указал пальцем в дальний угол.

И тут я вдруг крепко струхнула.

– Иди смелее, не бойся, Таня.

Что хочет от меня этот рыжий великан? Мои ноги подкосились, я кое-как подавила свое волнение.

«Ну уж нет, дудки, пусть только попробует дотронуться до меня. Даже комар может прокусить кожу слона. Что надумал этот динозавр?»

Между тем мы подошли к Жениной кровати.

– Откинь подушку! – рыкнул Женя.

Я остолбенела и с силой отбросила подушку на другой край кровати. И тут я увидела, что под подушкой у Жени лежали дамские штучки: носовой платочек, маленькие желтые капроновые носочки, зеркальце на ручке в пластмассовой ажурной оправе, запашистое мыло, кулек конфет и еще много чего… Я невольно заулыбалась.

– Что все это значит, Женя?

– Это тебе мой подарок на день 8 Марта…

– Ты, Евгений, – гений! – завопила я. – А мы с мамой даже свои дни рождения никогда не отмечаем, забываем о них. Я их никогда не полюблю, они говорят о быстротекущем времени и суете жизни. Зачем ты мне всего накупил, не поскупился?

В ответ Женя только улыбнулся. Я поблагодарила его и высказала уверенность в том, что стала в классе обладательницей самого богатого подарка. И чуть было не ляпнула, что Женя – самый галантный колхозник в деревне Неймышева, да осеклась и прикусила язык, боясь его обидеть.

‹…›

Сданы экзамены, скоро выпускной вечер. Мама по этому случаю купила мне в сельмаге ситца на платье, но шить его было некому, денег для общего стола недоставало, а занимать – значило отдавать. Она по этому поводу переживала больше меня. Я ее успокаивала тем, что аттестат зрелости для нас важнее, чем вечер, потому решила не идти на «бал», а остаться в интернате.

К тому времени малышня уже разъехалась по домам, и он опустел. Все девчонки нашего класса решили фуфыриться к выпускному вечеру у нас в интернате. Я сидела за длинным столом в углу столовой и, словно на театральное представление, смотрела, как еще вчерашние школьницы вдруг на моих глазах превращались в девушек, красивых и стройных. Они накручивали волосы на большой раскаленный железный гвоздь, школьными цветными карандашами красили губы и брови, пускали в ход вместо пудры зубной порошок. В наши годы даже слово «косметика» не употреблялось. Пахло дешевыми духами, ваксой, паленым. Еще бы, сегодня разрешено накраситься, прихорошиться, стать непохожей на всех, выделиться.

На меня никто не обращал внимания, все были заняты своими новыми платьями, собой. Может, с той самой поры не любила я никогда выпускные вечера, а всегда считала их ярмаркой тщеславия. Зато по душе был праздник последнего звонка. Все не в меру суетились, красовались, восторгались, поднимали друг другу настроение.

И вот наконец все выщелкнулись, все готовы, осталось оглядеть друг друга и одобрить. В самый момент ухода ко мне подошла Машка.

– А ты-то чё сидишь, как идол каменный?

– Жду, когда вы освободите помещение, не хочу толкаться. Идите, я быстро соберусь и догоню вас.

В душе было пусто и одиноко. Только легко сказать, что надо одерживать победу над материальными трудностями, а ты попробуй их одержи в шестнадцать лет, да сохрани рассудок, не наделай лишнего. Помню, что тогда я задумалась всерьез о справедливости. Неужели даже перед смертью мы не равны? Мой отец погиб, Машкин тоже погиб, но почему у нас разные пенсии?

Как хорошо, что никто не знает о моем решении пересидеть вечер в интернате, но так хочется побыть со всеми вместе в последний раз, повеселиться.

У нас был прекрасный, дружный класс: все будут ждать меня. Нет, идти мне не следует; в черной старой форме я буду как грязное пятно на белом. Такой и останусь у всех в памяти. Разве мало было и без этого печальных моментов, о которых забыть нельзя. Какой-то однодневный наряд, а как испортил окончание школы!

И тут показалось, что мимо интернатских окон прошла завуч со свертком в руке. Быстрой походкой влетела она в интернат и скороговоркой начала прямо с порога:

– Не вздумай отказываться, Таня! На, примерь мое подвенечное платье.

Завуч вынула из свертка уже не белое от времени, старомодное шелковое, но красивое платье. Я онемела, вытаращила на нее глаза от изумления, не решаясь его взять в руки.

Платье мне было в самый раз, но длинное, как и положено невесте. Жаль, что туфли не подошли.

– Что у тебя есть на ноги?

– Тряпичные тапочки, они когда-то были белые.

– Быстро втирай в них зубной порошок.

Бог да добрые люди, как говорится, собрали меня. Это сейчас балы с восточной роскошью, а тогда у нас было не просто скромно, а бедно.

Наш вечер проходил в обычном классе, освобожденном от парт. Посреди поставили придвинутые вплотную старые учительские столы, взятые из других классных комнат. Кушанья принесли из дома родители, они сейчас сидели с нами за одним столом. В классе стоял дурманящий запах сирени.

Говорили слова напутствия, пышных речей не было, музыка не звучала. Не помню, был ли баян, но помню, что танцевали под пластинки тут же, отодвинув столы. На «балу» ко мне внезапно подошел мой одноклассник, сын директора школы, встал передо мной в позу, располагающую к легкой болтовне, и неожиданно выпалил:

– Метиска, ты самая умная девчонка в классе, а здесь самая красивая. Нет, вру! Ты самая красивая во всем Благовещенске.

– И не только, – ответила я с серьезным видом. – Я самая красивая во всем Туринском районе, а может, и в Свердловской области.

Он засмеялся и отошел.

Я, не дождавшись конца «бала», поспешила в интернат переодеться, а когда вернулась, то оказалось, что пришла уже к шапошному разбору. Мы встретились всем классом на другой день, посадили березы у новой, строящейся уже не первый год школы, а после, взявшись за руки, вместе с классным руководителем пошли гулять в лес.

Мы пели, грустили, клялись, что обязательно встретимся, да не один раз, но этому не суждено было сбыться: все пути-дороги наши разошлись…

После приехала тетя Вера по нас с Машкой на лошади, мы уселись на телегу и укатили восвояси, но сейчас мы были уже другие, чем год назад.

Дорога в институт сразу по окончании десятилетки мне была, по материальным соображениям, заказана.

Глава 32. Девушка с характером

В июне 1960 года я закончила школу, а в июле пенсию за убитого отца нам не дали. «Пусть дочь идет на работу», – сказали маме. Слава Богу, работа вскоре нашлась. Заведующая детсадом в Ленске временно, сроком на три месяца, взяла меня воспитателем: началась отпускная пора.

Мне было 16 лет.

К сожалению, не воспроизведешь все то, что говорила мама, наставляя меня на трудовом пути:

– Вот я 50 лет доживаю, а все еще не ела сладко и не носила баско. И ты, Таня, готовься к труду до самого краю. Подходи к людям с добром, хорошее слово кого не проймет? Больше присматривай, как другие делают, знай, где помолчать и где сказать, а больше молчи. Молчен – спасен.

Маме по ее наивности казалось, что моя теперешняя работа «не пыльная, но денежная». Она думала, что с моими получками мы наконец «оперимся и огорюем» необходимые покупки, что денег сейчас хватит аж «с головой». Вот уж поистине, что для одного комар, для другого верблюд.

В результате трехмесячной работы мы сделали главное – купили дров на зиму. Тогда мы с мамой были обе раздеты-разуты, но до этого у нас было еще далеко.

По правде говоря, воспитатель я в ту пору была никакой. Мои «недельные университеты» мало чему научили. Помню, как детишки после моего появления висели на мне, садились на колени, обнимали, а главное, не желали слушать. Надо было быть виртуозом, фокусником в тех условиях: игрушек, игр недоставало.

Некоторые из детей откровенно шалили так, что я не знала, как с ними поступать. Дома жаловалась на них маме.

– Ничего не делай с ними, Таня. Чё в человеке рождено, то и заморожено. От сосны береза не родится. Никого не исправишь.

Я спорила, не соглашалась, утверждала, что надо изучать науку педагогику, на что у моей мамы находился свой вопрос: «А неуж наука может из злодея сделать человека?» Я стояла на своем: наука все может.

Стало ясно, что нельзя необдуманно выбирать профессию. Много позже поняла, что поучать, разглагольствовать гораздо легче, чем научить чему-либо полезному или вырастить хотя бы одного ребенка.

С няней Люсей было взаимопонимание в работе. Запомнила, как после кормления детей няня тщательно собирала объедки, сливала охлебки и опивки от детей в свои баночки. Все это тщательно заворачивала в тряпки, укладывала в видавшую виды сумку и, крадучись, уносила домой. Это не было воровским пристрастием, это была нужда. Она и сама остатки на тарелках у детей, не стесняясь, кушала, целый день не выдюжить голодом. Мы льгот в питании не имели.

Весь день я пила чай с хлебом, а вечером вылетала с рабочего места пулей и бегом неслась домой – так хотела есть.

– Вот уж не думала сроду, что в садике воспитателей голодом морят, – изумлялась мама и качала головой.

Не успела я закончить работу в детском саду, как позвонили из школы и пригласили меня вернуться, но уже в качестве старшей пионервожатой. То были хрущевские времена, и по тогдашнему закону если человек идет в институт по тому же профилю, по которому работал после школы, то годы учебы в вузе войдут в трудовой стаж. Двухлетняя работа до поступления в вуз тогда очень приветствовалась.

Это обязательство государство сохраняло до выхода на пенсию, а там приняли новый закон, который вычеркнул из трудового стажа все годы учебы в институте. Каждое новое поколение людей в России, как подопытные животные, обязательно станет участником нового, жестокого эксперимента.

В октябре опять с той же котомкой, где лежало все то же чужое, изношенное пальто на предстоящие холода, по той же дороге я привычно шагала в тех же кирзовых сапогах.

Какие грустные наши места! Небо хмурилось, на земле безжизненно валялись разноцветные листья. Поля уснули. Воздух уже напоен осенней влагой, дороги сплошь покрыты лужами с холодной, мутной водой. А вот и моя лесная тропинка, знакомая до каждого деревца. Перед глазами меняются картины неба.

Мама боялась, что я сделаю что-нибудь «не так».

– При учителях лишнее не брякай. Тебе еще рано вставать рядом с ними, стой в сторонке. Больше слушай, подчиняйся. Хорошо, что тебе доверили работу в школе. У учителей-то есть чему поучиться.

Лес закончился, я подхожу к Благовещенску с чувством щемящей тоски по своим недавним одноклассникам, с верой, что меня хорошо примут мои учителя в новом качестве, помогут, подучат. Не станут же они спрашивать с меня работу, о которой я только догадываюсь, а знать не знаю, и уж тем более резкой критикой убивать во мне всякое желание работать. Я утешала и ободряла себя: «Ну и пусть по первости не будет что-то получаться, буду учиться на своих ошибках».

Наконец, перед самой школой, окончательно успокоилась: все обойдется, встанет на свои места. Не буду забивать себе голову тем, чего нет.

Я начала работать. Вспоминаю: внешний вид у старшей вожатой был просто несносный, самый несносный в школе. Перед первой получкой кто-то из учителей шепнул мне, что в райцентре есть магазин вещей, бывших в употреблении.

По-прежнему каждую неделю я ходила домой к маме, но о своих трудностях ей не говорила. Бывало, идешь одна и возмущаешься про себя: «Черт возьми, когда же это все закончится?» Ладно бы один холод – это естественно для нас, но что делать с безденежьем? Жизнь показала, что честный человек старается одолеть его работой, вот и мне предложили подработать вечерами у допризывников. Пройти с ними курсы математики и русского языка за пять классов. Ох уж эти новобранцы! Конечно, я не отказалась. Только вот шесть красивых, здоровых деревенских парней на моих уроках ничего не усваивали. Все мои потуги шли мимо. Я даже, помню, пожаловалась на них нашей уборщице тете Нюре, у которой мы с Машкой стояли на квартире. Мне интересно было узнать, что она скажет, а говорила она всегда напрямик: что на уме, то и на языке.

– И не научишь, не майся, на что им твои дроби? Ты им глянешься, а не дроби! Вот и ходят они каждый вечер все, как один, зря, только грязь таскают.

– Им за это документ не выдадут, а в армию без пяти классов не возьмут.

– Они не за ним и ходят, а чтоб тебя завлекать.

– Вот те на!

Домой из школы идти не хотелось. Я мерзла внизу так, что мое терпение перешло всякие границы. Тут я невольно взбунтовалась, осмелела, взяла дело в свои руки. На очередном занятии я твердо отдала ученикам приказ:

– Товарищи новобранцы, слушать мою команду! Завтра всем быть на уроках без школьных принадлежностей, при себе иметь топор, пилу и рабочее настроение. Придете на час позже. Ваша задача проста: обеспечить меня на зиму дровами для буржуйки. Всем ясно? По деревне ничего не болтать!

– Давно бы так.

– Чё мерзнуть-то!

Три вечера подряд трудились допризывники. Под луной были другие парни. Все-то делали они легко, красиво, играючи. С одного маху раскалывали полено, пилу не дергали нервно, и она у них не застревала, а словно пела; дровишки кололи мелко точными попаданиями, не суетились, не мешали друг другу. Заложили мне аккуратно дровами все сени и даже предложили наносить дров в квартиру, чтоб они там подсыхали, надрали бересты, нащепали лучины на подтопку. Ну все честь по чести. Вот что значит делать свое дело! Я любовалась на их работу и на красоту ночного неба. Бездонная бесконечность поглотила нас, безмолвно проглядывал месяц сквозь пелену мороза. В деревне все молчало. Перед школой чернели голые ветки закоченелых деревьев, лишь кое-где вертикальные столбы дыма сверлили безжизненное небо.

В конце каждого рабочего дня подходил один из парней с вопросом:

– А где метла?

– Зачем?

– Чтоб следы наши замести.

Как ни старались мы «замести следы», но они все равно были обнаружены. В один из дней мне назначили беседу с директором школы. Я хорошо помню, что большинство учителей и даже стажистов, прежде чем войти в учительскую, посылали на разведку меня, чтобы узнать, там ли директор, в каком он расположении духа и чем занимается? Они его смертельно боялись.

Не знаю почему, то ли я сама в свое время преодолела в себе страх, то ли свыше мне положили не ту дозу страха, а может, пришла к убеждению, что уж лучше сразу мгновенная смерть, чем долгие страдания, но почему-то тогда во мне ничего не дрогнуло.

Я вошла и улыбнулась.

Директор, как и положено по должности, смотрел на меня тяжело, исподлобья, губы его были плотно сжаты. Он медленно поднял свой большой кулак над столом и так же медленно его опустил. По всему было понятно, что перед ним стоит вчерашняя школьница, да еще никем не защищенная. Стоит, как на семи ветрах. Я могла защититься только открытостью, простотой и правдой.

– Ты деньги за допризывников получаешь?

– Получаю.

– Ответь тогда, почему они выполняют у тебя по вечерам ненужную им работу? Разве в моем приказе было обозначено заготовлять тебе дрова на зиму?

Видимо, от постоянного переохлаждения я заговорила уверенно и твердо:

– Мне надоело спать ежедневно в верхней одежде, а еще кое-как и где попало умываться. Я отказываюсь в пользу опытных учителей учить парней – я ничему не могу их научить и не научу.

Я замолчала. Молчал и он. Помнится, один мудрец сказал, что любую войну легко начать, но трудно закончить. У нас конфликт закончился легко и просто. Два года работы в школе убедили меня в том, что директор относился ко мне с пониманием, хороших людей я в жизни встретила больше, чем плохих. На столе директора лежали шашки и шахматы, и я попросила его сыграть со мной в шашки. От неожиданности он улыбнулся:

– Ну садись, раскладывай.

Он проиграл и огорчился, как ребенок, а потом вдруг спросил:

– А ты, Таня, в шахматы умеешь играть?

– Нет.

– Давай я тебя научу.

Так он научил играть меня в шахматы и каждый раз у меня выигрывал, а потом неподдельно ликовал. Да и я, впрочем, не огорчалась. Молодость хороша тем, что у нее есть мужество проигрывать, но при этом все равно надеяться на будущее.

‹…›

Весь отпуск я готовилась к поступлению в вуз. Знала, что впереди меня ждет главная в жизни проба сил. Город выбрала самый провинциальный, в котором можно проучиться без материальной поддержки. Долго думала, куда подавать заявление: на физмат или на литфак. В конце концов решила, что литературу буду читать всегда, а вот физику и математику надо изучать. Не получу знаний – они будут навсегда утеряны и невосполнимы.

Я сдавала пять экзаменов, даже немецкий язык. Два года работы в школе мне зачли. Вскоре пришел официальный документ, что я зачислена на 1-й курс физмата Шадринского государственного пединститута Курганской области. Я прочла его маме, надеясь, что ее обрадую, но она, к моему удивлению, подошла ко мне и дернула за волосы. Я удивилась и сказала, что ты первая мама во всем человечестве – выступаешь в таком качестве, колотишь родное дитя от радости. Мама потупила взгляд и смотрела в одну точку. Я понимала ее сейчас. Ощущение предстоящей разлуки со мной не вмещалось в ее слова. Совместная жизнь с теткой Крестиной ничего хорошего не сулила.

– Мама, ты мечтала увидеть меня учительницей, да еще в шляпочке и на каблучках, – засмеялась я.

– Таня, ты бы лучше счетоводом в совхозную бухгалтерию устроилась, грамоты хватит. Щелкала бы на счетах. Там не лучше тебя сидят, путают Царя Небесного. Как ни придешь к ним – все гумагу рвут. И ты бы могла ее за деньги рвать. Сама знаешь, я тебе ничем помочь не могу, а здесь мы у одного стола.

– Пусть твоя голова об этом не болит, все устроится.

Постепенно она успокоилась, а напоследок сказала:

– С отцами живут, да высшее образование не получают. Правда говорится: «Не боги горшки обжигают». Будем друг другу письма писать, а то я уж писать разучилась. Ты, главное, смотри, чтоб тебя с праведного пути не сбили.

Честно говоря, всех трудностей я предвидеть не могла. Настроение мое было приподнятое, ожидания радужные, планы смелые. Тогда, в 18 лет, мне казалось, что в жизни есть все, что хочет найти человек.

Глава 33. Легкой студенческой жизни не бывает

Я уезжала в институт, и на мою голову сыпались материнские наказы.

Мама советовала держать «ухо востро, а то живо подведут под монастырь, а как упадешь – никто руку не подаст…», и она начинала плакать. Долгие проводы – лишние слезы, говорят.

‹…›

Жила я на одну стипендию в 22 рубля, считала каждую копейку, дело для меня привычное. Мои соседки по общежитию, выпускницы, с которыми я хорошо поладила, крепко, видать, помнили свой опыт и давали мне верные советы. С ними я вовремя разглядела студенческие трудности.

Праздничные дни грозили одиночеством в общежитии. Спасибо друзьям. Чаще всего меня увозила к себе Люда Ломп – первая институтская красавица и умница. Мама ее меня откармливала и давала житейские советы. После переезда их семьи моя новая подруга – круглая сирота Валя – увозила меня в свой детдом.

Первый раз ехать туда я сопротивлялась, но непреклонная Валька убедила, что их директор только то и делает, что собирает под свое крыло всех сирот, а жить мы будем в крохотном боксе на двоих. «Главное для тебя: голодать в праздники не придется, все принесут». Так оно и случилось.

Запомнились первые зимние каникулы. Мама очень обрадовалась, когда я появилась на пороге каютки. Нет ничего лучше тихой беседы с мамой у огня. Разумеется, я не говорила ей, что после стипендии у меня начинается неистовая трапеза в продолжение только двух дней, а за три дня до нее… я клацаю зубами, бьюсь «с хлеба на квас». Мы засиживались допоздна, потом мама спохватывалась и предупреждала меня, что надо укладываться спать, а то утром петух не спросит, разбудит врасплох. Зимой куры с петухом жили у нас в избе под скамейкой. По утрам петух властвовал над нами, как герой и хозяин. Он кукарекал во все горло, будил всех. Утром мама виновато смотрела на меня и ругала его за «луженую глотку» и прожорливость, грозила ему топором.

Никогда не забуду, что еще на 1-м курсе я твердо решила ездить домой «зайцем» не из жадности, конечно, а от недостатка средств. Мне удавалось уйти от контролера, уговорить пассажиров обставить меня на верхней полке баулами, дать сигнал об опасности. Приходилось, конечно, и бегать по вагонам. Иногда при выходе с поезда вид был такой, как будто я ехала суток двенадцать.

Уже ловила себя на мысли, что такая езда превращается в азарт, в игру «кто кого?». Лишь один раз несговорчивый контролер выписал штраф и сообщил в институт. Меня вызвали в деканат. Я вела себя честно и, сгорая от стыда, позволила руководству вникнуть в свою бухгалтерию. Это случилось уже после моей успешной практики. К тому времени я зарекомендовала себя хорошей студенткой. Преподаватель, у которого я проходила практику, сделал мне самый большой за всю жизнь комплимент, сказав, что я родилась учителем. Не иначе как воодушевлял меня на работу старик.

Вспоминаю, как ехала домой летом после 1-го курса. Поезд приходил в Туринск утром. В кармане у меня был один рубль, чтоб доехать на автобусе до своего села. Я смотрела в окно из тамбура на медленно меняющуюся картину за окном. По обе стороны полотна были болота, над ними густой туман. Я знала, что, если соберется дождь, надо будет бегать по райцентру в поисках попутной машины.

На этот раз дождь миловал. Пассажиры со всего района высыпали на привокзальную площадь. Все ждали своих автобусов. Народу собралось – пушкой не пробьешь. Завидя автобус, толпа более сотни человек бросалась ему навстречу, потому как никто не знал его пункта назначения – никаких опознавательных знаков, куда он следует, не было. Любой подъезжающий или проходящий мимо автобус люди облепляли со всех сторон. С рюкзаками, баулами, держались за него, лезли, не страшась, под колеса, сильные отпихивали слабых, калеки шли в стороне и кричали шоферу:

– Куда поедешь?

Он молчал, и калеки продолжали ковылять рядом. На дорожных выбоинах автобус приседал, потом выныривал, раскачивался, разворачивался, и толпа покорно повторяла все его движения. Были слышны проклятья, грубая ругань, выкрики. Народ в наших краях бедовый, а если доведен до отчаяния, то ни с кем не церемонятся, в выражениях не стесняются, а говорят такое, что «уши вянут». В такой автобусной давке главное – не упасть, а то раздавят. Я знала, что надо во что бы то ни стало оказаться поближе к дверям, желательно за крепкой мужицкой спиной.

Когда автобус останавливался и шофер объявлял, куда нас повезет, или, реже, давал вывеску на окно, то начиналось самое главное и, поверьте, опасное для жизни. Кому на нем ехать, те брали его приступом, как крепость; те же, кому не туда, должны были выбраться из толпы. Движимые желанием не пропустить свой автобус, они шли на все: топтали чужие ноги, разбрасывали по сторонам мелких и старых. Не дай Бог, если чья-то сетка зацепила чужую пуговицу пальто! Тут что-то трещало, рвалось, слышались оскорбления.

Из толпы вылезали растрепанные, потные, нервные, а то и одичавшие люди. Крестились женщины, плакали дети. Я ждала, когда заполнится мой автобус и, если хватало места, заходила последней, но случалось, что отставший пассажир меня с силой толкал в спину:

– Подвиньтесь там, сдайтесь, места хватит. Нам тоже ехать надо.

На неровной дороге автобус запрокидывало так, что мы все были на волосок от гибели. В гору он поднимался кое-как, а мы боялись, что его понесет обратно, тут шофер предлагал части пассажиров выйти, чтоб облегчить его, но никто не хотел этого делать из боязни, что обратно не залезет. Мы не ехали, а шли по лезвию бритвы. Каждая такая поездка казалась последней. Не менее опасно было ехать с горы. Нас проваливало куда-то разом, мы охали, задыхались от нехватки воздуха и радовались: хорошо, что хоть везет. И тогда и сейчас не могу понять, кто нас так ненавидел и за что, почему надо было в течение многих лет унижать и толкать под колеса всех – от детей до стариков, подвергая смертельной опасности.

Нередко я ходила по грязи пешком, это обстоятельство научило меня никогда не обременять себя вещами. Как известно, кто довольствуется малым, тот живет без забот.

Наконец я была дома, довольная тем, что приехала. Вечером пришла мама с работы, но, к моему удивлению, я не увидела на ее лице привычной радости. Она села на сундук и зарыдала, а после открыла «свои прискорбия». Оказалось, что старухи на завалинке напугали ее тем, что «ее Таня в шайку попала, не учится, а промышляет воровством».

– Я думала, что отпустила родное дитя на доброе дело, а ежели дело вышло неладное, то участь моя горькая. – И мама снова заплакала.

Я не знала, с чего начать: или смеяться или рассуждать.

Наконец я утешила и успокоила свою наивную и легковерную маму.

‹…›

2-й курс попал под эксперимент: решено было обучать в институте не пять, а четыре года, но по узкой специализации – либо физик, либо математик. После раздумий мой выбор пал на физику.

Деревенский житель познает природу трудом и любовью, а теперь стало интересно узнать, что скажет о ней разум и наука? В 60-е годы физика стала чуть ли не главным повальным увлечением учащейся молодежи.

Ни разу не пожалела я о своем выборе, отслужив учителем физики 41 год, из них 35 лет в одной школе. Оглядываясь назад, могу сказать, что надо обладать волей, железными нервами, чтобы простоять у одной доски 35 лет, продолжая любить свою работу. Я была обрадована, когда меня зачислили в группу физиков, где нас, девчонок, была третья часть.

Первый год обучения в институте показал, что жить на одну стипендию подобно смерти, потому я, как и многие другие такие же бедолаги, стала подрабатывать. Нам подсказали, что надо ездить за город на элеватор, где перерабатывают хлеб, привезенный с полей, и стараться попасть на сушилку зерна.

Как-то весной наша компания решила подзаработать по объявлению в столовой. Заведующий провел нас по закоулкам в подвал, где было видимо-невидимо картошек. Стоял противный запах гнили. Картофель требовалось перебрать руками. Нам объявили, что деньги получим в конце рабочего дня. Поначалу все взялись круто, рьяно. В 6 часов вечера трудиться уже было нельзя из-за пыли и темноты.

Попытка выбраться ни к чему не привела. Оказалось, что мы закрыты на замок. Самая крепкая из нас, математик Галка, скомандовала:

– Дамочки, будем вышибать окошечко и делать ноги, – что означало убегать.

Мы поднатужились, окошечко затрещало, и Галка его додавила. Как черти, вылезали мы по одному на центральную улицу. Кругом спешили нарядные люди, а мы стояли с фигой в кармане. В комнате общежития нас жило тогда 12 человек. Ох и освистали нас!

Хоть есть нечего, а жить было весело. Мы жили коммуной. Те, кто имели материальный достаток, в коммуну не вступали. Коммунарки складывались в общий котел по 18 или 20 рублей в месяц; меню было однообразное круглый год. Только голод – лютый враг человека, а это было уже полуголодное существование. Все полегче.

Были среди нас богатенькие, они жили единолично, а одна даже носила шубу из гималайского медведя. Сколько шуток отпустили в адрес того медведя, даже была придумана история его жизни и смерти.

Методику физики читала нам женщина, мы ласково называли ее «физюля». В середине ее пары все сбегали вниз, в столовую, я оставалась в аудитории одна, подходила к окну, и тогда всякий раз слышала за своей спиной ее ненавязчивый, мягкий голос:

– Таня, возьми 20 копеек и пойди скушай булочку или ватрушку.

Тут она вынимала двумя пальчиками из кармана денежку и протягивала ее мне, глядя на меня умильно и улыбаясь.

– Не беспокойтесь, мы в коммуне каждое утро пьем чай с сахаром и кушаем хлеб с маргарином.

Тут на ее лице появлялась такая гримаса, как будто физичка разжевала и проглотила полный рот мух. Теперь она говорила настойчивее:

– Пойди и скушай, как все.

Буду нескромной, но скажу, что со II курса я так налегла на учебу, что до конца института не получила ни одной тройки.

После 2-го курса в нашей жизни произошло маленькое счастливое семейное событие. Мама сделала мне подарок. Она купила в сельмаге уцененные часики марки «Заря».

Это было для меня неожиданным большим счастьем. Я размышляла: чем же мне отблагодарить маму? Вскоре случай помог. После сильного дождя она вернулась с работы мокрая до нитки. Зонтов в деревне не знали, плащи были большой редкостью, чаще всего мы мокли или накрывались клеенкой, снятой со стола. Помню, как соседки, сидя на лавочке у нашего дома, судачили о жизни, детях и были недовольны тем, что те тянут с них последнее, все «дай, дай, мама», а когда же будет «на, на, мама», наверное, не дождемся. На такие суждения невозможно не обратить внимание, и я обратилась к молодой продавщице с просьбой привезти для мамы из райцентра плащ.

И вот я несу новый плащ, за который заплатила всю летнюю стипендию. Помню, что сначала мама прослезилась от радости, потом стала его гладить, ходить по избе с легким шуршанием, смущаясь и улыбаясь, и наконец села на сундук и отрезала:

– Носить его не стану, а положу в сундук и буду хранить для тебя. Уж шибко он богатый, не для меня. Я ведь не учительница, а техничка. Мне носить его, Таня, стыдно. Чё скажут про меня в Ленской? Поди, осудят.

Все лето я приучала маму носить плащ, носила она его долго и с удовольствием, называла его на свой манер «плачь». Это было символично.

В летние каникулы я снова работала в детском саду. Как-то вечером мы все были в сборе. Мама села за прялку. Ее попросили спрясть шерсть, она была человеком безотказным. Нередко ей обещали много за работу, но либо платили мало, либо совсем ничего, а она всякий раз верила и соглашалась.

Ее маленькие ловкие руки тянули ровную длинную нить. Тетушка смотрела в створку и вдруг, всплеснув руками, выпалила:

– Ой, батюшки-свет, к нам Марфа Никифоровна идет! Какими судьбами ее несет?

Есть события, случаи, факты из жизни, которые так врезались в мою память, как будто были вчера, видно, прошлое время от времени догоняет нас. Мама, не отрываясь от своего занятия, сказала:

– Чё-то ты не с пути заговорила, Кока.

– Скорее Земля с орбиты сойдет, чем баба Марфа к нам зайдет, – отозвалась я.

– А вы поглядите-ка в окно!

В худой, как доска, темно-серой старухе я узнала свою родную бабушку. Она шла медленно, покачиваясь, но уверенно: спину держала прямо, ногами не шаркала.

Тут мама привстала с сундука и увидела бабу Марфу. Веретено выпало из ее рук.

– Видно, смерть свою чует, Таня! Грехи идет перед тобой замаливать.

Вскоре ворота отворились, и бабушка уверенно шагнула в ограду. Мама успела только дать совет, что первой мне не следует заговаривать с ней. Она сама от нас отшатнулась, вот пусть теперь и оправдывается.

Тут двери широко открылись, и бабушка спросила:

– Можно к вам?

Тетка Крестина ответила со своей кровати:

– Милости просим, Марфа Никифоровна. Ты у нас нечастая гостья. Проходи вперед, – и показала ей рукой в передний угол.

Бабушка прошла и села у стола напротив меня. Я подняла на нее глаза, и мне показалось, что так же сурово на нее с иконы посмотрел Николай Чудотворец. Все напряженно молчали. Тут «закеркала» от своей астмы тетка Крестина. Бабушка оживилась и сказала, что астма ее тоже душит. Снова наступила пауза. Мама пряла, как ни в чем не бывало. Вдруг у всех на виду бабушка полезла рукой в свою изношенную фуфайку и вынула пачку денег да домотканое полотенце, все это положила на стол прямо передо мной.

– Это тебе. Я слышала от людей, что ты далеко учишься.

Мама перестала прясть, от удивления вытянула свою худую шею. На какое-то мгновение и я от неожиданности стушевалась. Мама с теткой не спешили ко мне на помощь, они ждали, какое решение я приму. Я встала, взяла пачку денег и вернула их бабушке, громко и отчетливо произнеся, что у стариков деньги не беру, а могу их сейчас сама заработать. Полотенце же приняла с благодарностью. Тут снова наступило затяжное молчание. Бабушка почувствовала неловкость и поняла, что с нашей стороны прием закончен. Мы ждали от нее покаянных слов, но не услышали.

Вскоре она встала и вышла. Мы ее не провожали, она нас к себе не приглашала.

– Хорошо, что ты, Таня, деньги не взяла, не замаралась, а полотенце храни, хорошего помаленьку.

– «Опосле Богу ответ не дам», – ответила я мамиными словами.

– Все доброхоты, только в нужде помочь нет охоты, – заметила напоследок тетка Крестина.

Повесив голову, сгорбившись, она уходила. Я смотрела ей вслед, и ее одиночество вызывало у меня сочувствие и жалость. Мы поговорили о том, как нехорошо, не по-человечески прошла наша встреча.

Зимой мама написала мне, что бабушка скоропостижно умерла. Дом продали ни в чем не нуждающиеся ее приемные сыновья.

Много лет спустя дядя приглашал меня с семьей в гости, но мы не поехали. Как говорится, хороша ложка к обеду, а яичушко в Христов день. Диалога, сближения между нами не получилось. Я уверена, это война искалечила надолго сознание людей, ожесточила их. Война не только объединяла, но и разъединяла, она многолика. А отход от веры добавил своего: люди перестали любить ближнего, заразились гордыней, что привело к полному непониманию и неприятию друг друга.

Вскоре я стала собираться в институт, и тут выяснилось, что мне нечего надеть на ноги. Про нашу нехватку узнала заведующая детсадом. Она оказалась человеком неравнодушным и предложила свою поношенную обувку. Ноги мои держали крепкие ремешки, а носы были пустые. Дело не обходилось без курьезов. Всякий раз, когда надо было бежать, на пустых носах кто-то стоял. Я дергала и просила отдать свои ноги, на меня оборачивались с вопросом: почему я не кричу, уж не железные ли у меня ноги? Помню, эти «лыжи» носила я довольно долго.

Осенью 1964 года я приехала в институт на 3-й курс. Сокурсники встретили меня приветствиями… Улыбались знакомые лица, хлопали по плечу друзья, на душе у всех было приятное ожидание студенческих событий. Тут надо сказать, что наша группа была дружной и веселой. Рядом с городом стоял лес, и мы осенью ходили в походы. Пели у костра, спорили, подшучивали друг над другом. Тогда предпочтение отдавали авторским песням, и у нас были свои «сказители и поэты». Они подкидывали студенческую тему:

…К ногам привязали

Тройной интеграл,

Шпаргалкою труп обернули,

А чтоб на том свете

Не мог сачковать,

Прочли теорему Бернулли.

Но главным оставалась учеба. Физика – особая наука. Она околдует всем, что у нее есть. Вскоре я получила непривычное комсомольское поручение: в воинской части готовить по физике желающих после службы поступить в вуз.

В деканате сказали: если выдержу, не сбегу, то это будет отличная для предстоящей работы практика, и не ошиблись. После я часто повторяла своим ученикам, что образование и развитие идет через бесконечные упражнения.

А в нашей комнате существовала не только коммуна, но и застрочила швейная машина, взятая в городе напрокат. Каждый год я изнашивала, не снимая, одно платье. Перед осенними заморозками я принесла из камеры хранения свое пальто. Девчонки охнули и объявили, что в нем я буду даже не «роза в крапиве», а обыкновенный ремок, и надо что-то делать.

Выручила жена коменданта общежития. Она посоветовала мне его окрасить, а я тут же вспомнила, как у нас в деревне говорили: «выкрасишь и выбросишь».

– Может и такое случиться, кто его знает, – отозвалась сердобольная комендантша.

Однако внешний вид тогда меня мало смущал, для этого я была слишком увлеченным человеком. Похвастаюсь теперь, что была даже старостой институтского философского кружка…

Нытики и пессимисты мне всегда были чужды, и я держалась от них подальше. Всякого рода трудности и преодоления считала временными, хотела делать дело и видеть свой результат. Есть дела неприятные, но обязательные, от них не надо уклоняться. Есть дела, от которых зависит твой внутренний рост. Зачастую они трудные, но их не надо бояться. Целеустремленность в молодости должна быть главным качеством личности. Если человек не знает, куда держать путь, то ему и не дует попутный ветер.

Во время очередных зимних каникул мама поведала о своей жизни и с удивлением рассказала о приезде к нам в каютку директора школы с женой.

– Таня, если бы ты знала, как я испугалась, когда увидела их у нас на пороге. Стыдно, что и угостить-то их было нечем. Сама знаешь, что едим. Картошка да хлеб. Коза не объягнилась, молока нет, куры зимой отдыхают, несутся плохо.

На мой вопрос, зачем они пожаловали, мама ответила, что мне лучше знать.

– Уезжая, они оба повторили, чтоб я в письме написала тебе не выходить замуж, а ждать их сына. Летом он закончит учебу.

Потом она открыла для меня свои «прискорбия». Оказалось, что зимой в селе ходило «поветрие», многих свалило, не ее одну, и сделалась она «хоть заживо хорони». Жар был такой, что спасу нет, еле с работы притянула, а в каютке, как на зло, Кока складыню учинила, событульничков назвала, но мир не без добрых людей. Дай Бог здоровья Феклуне, она на печь пустила прохварываться, все горячим молоком поила. Выболела так, что краше в гроб кладут.

– Сама, Таня, знаешь, что хворь и поросенка не красит. Лекарства не выкупала и не пила: жалко денег на отраву. На печи отлежалась, и все – как рукой сняло.

Мои доводы о пользе лекарств мама слушать не хотела, а все больше жаловалась на тетку Крестину:

– Кока живет с припросом: в долг берет, а не отдает, а какие у меня деньги? Двадцать семь рублей в месяц. Как говорится, будь другом, да без убытка. Давать – дело хорошее, но когда приходится раскаиваться, то видишь, что хорошие дела тоже учат. Вон твой дед Егор говорил: «Меньше пей, да свое имей». Скажет так – и не проглотишь. Вот выйдешь замуж за сына директора школы, а на пол постелить нечего.

Мама все говорила, говорила. Я слушала ее сквозь слезы и смех.

– Если бы ты, Таня, только видела эту шаечку! Веселятся напропалую, с шутками да прибаутками: «Рюмочка Христова, ты откуда?» – «Из Ростова». – «У тебя паспорта нема?» – «Нема». – «Вот тебе тюрьма!» – и выливают ее в рот.

Чё не люблю, то и Бог дал. Обида меня берет, что Кока из-за перебитого позвоночника сорину с пола не подняла, тело у себя навела, как репу, а я еще от колхоза вся одрябла, – говорила мама, махнув на себя рукой.

Тетка, невзирая на свой недостаток, вызывала у нас с мамой большое сочувствие. Ночью она кашляла, чихала, вздыхала, ворочалась на кровати, плохо спала, бродила по избе и беспрестанно пила воду или рассол, да так, что, по словам мамы, «глотка журчала». Зато ежедневно наша гулена утром и вечером читала молитвы, клала поклоны на коленях перед иконами. И вправду бывает, что человек «Богу молится, а черту кланяется».

Как ни тяжело мне было оставлять маму в таких условиях, но приходилось успокаивать себя тем, что потерпеть осталось немного, к тому же тетушка мудрая и гуляет, по ее словам «от случая к случаю».

Известно, что человек изменчив со временем, но ни время, ни даже старость не изменили маму в главном – она всегда была простодушной. Вспоминаю, как много-много лет спустя я распрогневалась на то, что дома есть нечего.

– Господь с тобой, Таня! Неуж ты забыла, как мы жили. Хлебушка такого, какой ноне у нас, мы отродясь не видали. Одним хлебушком можно наесться. Кушай на здоровье и не гневайся.

Мне сейчас стыдно, как вспомню тот случай.

После каникул мы ушли на практику в школу. Чтобы предстоящая служба медом не казалась, обязательно давали поработать на сложном классе. Помнится, мне достался сплошь мальчишеский седьмой класс.

‹…›

После 3-го курса я ехала домой со сложным чувством. Давило на меня зимнее посещение мамы родителями моего кавалера. О замужестве думать я боялась и не хотела лишиться свободы.

В то лето мы без колебаний сделали главную покупку: приобрели металлическую кровать с мягкой сеткой и матрац. Все это таскали в дом на себе. Подумать только, Родина уже отправила человека в космос, все ликовали, радовались, гордились страной, в которой живем, народ затянул послевоенные раны, а мы только сейчас решили свою мизерную проблему. Помню, что мы отдали последние деньги, потому желудок по-прежнему оставался у нас первым страдальцем.

Шло время, жених мой был уже в соседнем селе, этим летом он закончил училище ГВФ, но почему-то не спешил объявляться. В один из субботних вечеров я подрепетилась[28] и пошла на танцы. Мама не одобряла мои увлечения танцами.

– Еще успеешь наплясаться, у Бога дней не с решето, лучше бы книги читала, я ведь не усну, пока не придешь.

Чем дольше я собиралась, тем больше получала наставлений. Слушать их было очень поучительно и смешно одновременно. Язык мамы всегда привораживал к себе, ее речи не спутаешь с другими. Как мне сейчас их не хватает!

В клубе мы встретились с Машкой. Неожиданно мое внимание привлек тихий, скромный паренек, который безучастно сидел вдали от всех.

– Машка, а это что за кавалер, который барышень игнорирует?

Она засмеялась:

– Ты чё, не узнала Аркашку, брата директора нашей ленской школы? Он сейчас студент МГУ им. Ломоносова.

Тут я вспомнила, как когда-то в детстве я долго смотрела ему вслед.

– Не переживай, ты хорошеешь с каждым днем. Он уж, поди, тебя заприметил.

Когда я вышла из клуба, из темноты навстречу шагнул Аркадий и предложил свою услугу – проводить меня домой.

Мы шли по темной деревенской улице, и в разговоре выяснились общие взгляды на жизнь, совпадение вкусов в литературе. Мы были тогда оба любителями прозы Паустовского. Правда, мне показалось, что выражался он несколько витиевато, вроде: «Изящная литература оберегает нас от грубости и пошлости, а ученая – от невежества». Я слушала его с интересом и молчала.

Мы дошли до дому, и тут я осознала, что всю дорогу мой провожатый вел себя почти как аристократ и вовсе не похож на колхозника. Это немало удивило и подкупило. Скромность, такт – редкие человеческие качества, и, как сейчас помню, вдруг я сказала себе: «Вот за него я и пойду замуж». Точнее, это сказал за меня какой-то другой во мне человек, и я сама от этих слов будто внезапно проснулась и не поверила себе. Что это было? По сей день это осталось для меня загадкой.

Только через четыре года, 15 сентября 1969 года, мы очень буднично зарегистрировали в Ленском сельсовете наш брак. Ни венчального наряда, ни хмельного пира – брак ничем не был отмечен, поскольку свадьбу только на одном желании не сыграешь. Бутылка шампанского, букетик календул – вот и все воспоминания от торжественного акта. После столь судьбоносного события молодожены сразу же разошлись по своим углам. Он – к сестре Лизе, она – к себе в каютку. Жить им было негде.

Кто не хочет свадьбы? Уверена, что главного торжества в своей жизни желает каждая девушка, но у меня его не было.

Несмотря на разговор родителей «с глазу на глаз», первый жених мой в нашем селе не появился. Оказалось, что он закончил со своей холостой жизнью. Его избранницей стала рабочая из Тагила, приехавшая убирать урожай. В это событие было невозможно поверить, но оно случилось. Его поступок ранил мое сердце.

Значит, случилось нечто такое, чего я не могу знать. Мне в то время было жалко свою маму. Казалось, она переживала больше, чем я. Она прожила всю жизнь без любви, поддержки и внимания. Какая мать захочет после этого такой же доли своей дочери? Она молчала, но наконец заговорила:

– Ты не убивайся, дочь, да злобу в сердце не впускай, чтоб оно не закаменело. От мести никому дороги не переходи, а то Бог счастья не даст, а главное, не вздумай им мешать. Пословица говорит: «Двум любо – третий не суйся». Ты не остарела еще, и тебе жених найдется, а сейчас уж сразу скажи: с глаз долой, из сердца – вон.

‹…›

Вскоре я поняла, что лучшее средство от любовных ран – это тяжелый физический труд. В августе пошли затяжные дожди. Я ходила с мамой убирать совхозную контору. Запомнились дни получки в ненастье. Бывшие колхозники жаждали денег, у кассы томились толпы страждущих в грязных сапожищах, а у нас с мамой от предстоящей работы шла кругом голова. Мы не знали, за что браться. Тут как Мамай прошел. Сначала работали железной лопатой, потом ножом, веником, а после мыли, мыли… Прежде чем приступить к работе, мама, помню, всегда приговаривала:

– Как начать, так кончать; глаза боятся, а руки делают.

Контора была двухэтажной, работали допоздна, с перерывами. Всякий раз я недоумевала: неужели одной уборщице за 27 рублей в месяц надо убирать такую площадь? Поинтересовалась даже нормой для уборки и поняла, что маленький человек повержен везде.

Мы шли с работы по грязному, дощатому тротуару в состоянии «ни тяти, ни мамы». Дома, прежде чем поесть, ложились отдыхать. Вставали ночью, ели и беседовали. После такой физической встряски, мама бодрила меня:

– Вот проспимся, а к утру опять к делу годимся.

Хорошо помню, когда я училась в институте, она не использовала даже свой отпуск. На последнем курсе моя стипендия составляла 33 рубля в месяц (обед стоил в столовой 50 копеек). Мама уже получала 45 рублей. Нам стало полегче.

Все студенческие годы прожили мы в общаге без удобств. Заниматься бегали в институт, в читальный зал. Но никто не горевал от убожества, жили дружно и весело. После окончания института нам не вручали дипломы, пока не отработаем положенные три года. Преподаватели знали, что нас отправят в глубинку и мы останемся без их поддержки, поэтому на последнем курсе нам была дана команда прорешать весь школьный задачник.

Помню, на последнем курсе угораздило меня купить в магазине «Детский мир» кукольные, как игрушечные, холодные ботиночки, которые явно не годились для уральской зимы. В сильные морозы в них лучше идти, не касаясь дороги. Я бегала «от точки до точки», чтоб погреться. Помню, как в них поехала на каникулы домой. Поезд в мой Туринск приходил утром. Я вбежала в маленький деревянный вокзал. Он встретил меня неудобствами и холодом. Двери открыты, везде гуляют сквозняки, людям негде сесть. Чтоб не озябнуть, они топчутся на месте. От маленького окошечка в углу зала, над которым неброско сделана надпись «Касса», тянется длинная очередь через весь зал аж на улицу. Здесь все на своих местах. Над кассой бессменно, как часовые, много лет подряд на огромной картине чуть не во всю стену на фоне Кремля в длинных шинелях Сталин и Ворошилов идут по мосту и о чем-то беседуют. И в какой бы угол этого набитого народом вокзалишка ты ни встал, обязательно будешь пялить глаза на картину, она здесь центр притяжения.

Я выскочила на привокзальную площадь ждать свой автобус. В моих ботиночках надо любой ценой пробиться, втиснуться в него. Мне повезло, я еду. Всю дорогу пассажиры, все, как один, поглядывали в окно, опасаясь, не повалит ли снег, не подует ли ветер, не переметет ли дорогу, не попадем ли в снежный капкан. Слава Богу, все обошлось, но до каютки бежала я по Ленску, как безумная: глаза на затылке, ноги одеревенели, я боялась их потерять. В избе было прохладно, с утра печь не топили. В каютке все по-старому, все на прежних местах, ничего не изменилось, не обновилось.

Голод и холод заставили меня отрезать кусок черного хлеба от формовочной государственной булки, потереть корочку чесноком, бросить попутно подушку на печь и влезть на нее. Там в моей шляпке я обнаружила куриные яйца. Я улыбнулась и вспомнила слова мамы, сказанные ранее:

– Не барыня, чтоб шляпу носить, не надевай, а то обсмеют нас, а под яички она в самый раз сгодится.

Я тут же разбила о кирпич яйцо, выпила его, закусила хлебом, укрылась своим пальто и, согревшись, уснула.

Проснулась от того, что в избу вошла мама. Ее кирзовые сапоги смерзлись и стучали о пол. Подумать только, ей шел 53-й год, а она до сих пор никогда не знала валенок: теплых, мягких, бесшумных. Я вспомнила, как ухаживала она за сапогами: мазала дегтем или натирала кусочком свиного сала. Тут я окончательно проснулась, посмотрела вниз на маму и не поверила глазам своим. Передо мной стояла не она, а чужая беззубая старуха. Все сжалось внутри меня. Глаза ее были безжизненно-печальные. Она была до того замученной, что впервые не выразила радости от моего появления, а тихо сказала без улыбки:

– Ровно как Таня приехала, или мне показалось?

Слова эти прозвучали не по-матерински, будто их сказал посторонний человек. Они больно ударили меня в сердце. К тому времени я хорошо научилась сдерживать слезы. Меня словно сбили с ног, но я вмиг очухалась и мысленно начала ругать себя: «Вот телка! Лежишь в тепле и ждешь, когда мать еле придет с работы, чтоб тебя накормить». Меня как ветром сдуло с печи. Я схватила котелок и мигом спустилась под пол за картошкой, потом бросилась к топору и выбежала во двор наколоть дров.

Смеркалось. Не зажигая огня, я села рядом с мамой, обняла ее худенькие плечики и устрашилась тем, что все косточки в ее теле можно прощупать. Она словно прочитала мои мысли, пожаловалась, что вся испростыла, выветрела и стала как доходяга. Не зря, видно, говорят, что «считают не по годам, а по ребрам». Если раньше она возмущалась жизнью, то теперь у нее на это не было сил. Никогда не забуду те каникулы, они словно разрезали мою жизнь. Если бы мне тогда сказали, что мама будет жить 90 лет, я бы ни за что не поверила.

Тут надо вспомнить, что в 73 года она перенесла инсульт и сразу обессилела. Мама ушла из жизни 10 октября 2003 года в большой листопад. Ее жизнь завершила свой круг. Я была рядом. Сейчас, пытаясь проникнуть в тайну ее долголетия, уверена, что сокрыто оно в труде, добром сердце, праведной жизни и крепком, закаленном духе. У нее была удивительно развита способность любить людей, бескорыстно помогать им – эти качества произрастали в чистоте внутреннего резерва, данного самим Богом. Помню, обманутая не раз, она говорила: «А затем помогаю, что все так же бедствуют, а мне за добродетель Бог здоровья пошлет». Она ничего не скопила, не держала в руках сберкнижку, а уходя в мир иной, оставила мне наш старый сундук. Мне часто наговаривала: «Если будешь такой же бедной, как я, не горюй. Деньги не заменят ни чести, ни совести». Она жила по принципу: есть – хорошо, нет – лучше того. Мама проработала в колхозе «за палочки» до 45 лет, но не считала, что ее жизнь прошла мимо. У нее, по-видимому, была своя система ценностей.

Ее нетронутый образованием и чтением язык казался мне реликтовым. Я слушала его с ощущением, что пью в тот момент чистую родниковую воду. Все, что она делала, она делала сердечно, тихо и не спеша. В своем долготерпении, наверное, ей казалось, что время сработает на нее. И мне она внушала, что торопливый ум действует неразумно, а крепкий – не торопится.

– Будь рассудительной да спокойной, а от нетерпения только одни грехи.

Сейчас я думаю: все, что есть во мне хорошего, – это от мамы.

Тетушки не было дома. Оказалось, что она днями живет «в няньках», или, как говорила мама, «греется у чужого огня».

Похвалиться маме было нечем. Она впервые жаловалась на свое здоровье и что живет «хуже некуда».

– Сама видишь, какая стала: вперед ногами выноси.

Не зажигая света, мы легли спать. Мама уснула сразу же, а мне не спится. Спинка кровати упирается в оконце, на нем зимние кристаллические узоры. За окном тихая ночь со множеством звезд. Все вокруг молчит, и никто не ответит на мои вопросы, не вникнет в мои думы. В безмолвном небе надо мной настоящий рай, а здесь сущий ад. Из маленького радиоприемника, стоящего тут же на оконце, слышна музыка, она упорно входит в нашу убогую каютку. В ней переплетается все: и радость и горе. Куда приведет нас череда таких дней и ночей?

Музыка вызвала тревогу, вошла в резонанс с состоянием моей души и разбудила уже, видимо, созревшую мысль о том, что такая жизнь больше продолжаться не может. Если все пойдет и дальше так же, то останусь я одна-одинешенька. Меня на мгновение охватил страх. Я поняла, что пришла пора принимать решения не только за себя, но и за это маленькое, беспомощное существо, которое рядом со мной.

Первое, что я решила, – это бросить мечтать о дальнейшей учебе. Мои планы должны быть приземленнее, проще, надежнее. Надо работать и помогать маме. Поживу без обновок год-другой. Видно, и вправду говорят, что у каждого своя судьба, ее не перескочишь, она мнет и лепит из нас что угодно и ничего не дает взаймы, тем более в вечную собственность. А может, жизнь всем дает меньше, чем от нее желают иметь? Я испугалась этих мыслей, они оттесняли мое участие в собственной судьбе. Сколько себя помню, я никогда не верила в удачу, в счастливый случай. Тогда я заставила себя думать по-взрослому: надо заводить семью, детей, забирать к себе маму.

Я не могу оставить маму здесь одну, это означало бы прописать ей смерть. Надо выстроить нашу жизнь так, чтобы ни одна слезинка больше не выпала из глаз мамы. Вот она, та черта, которую нельзя переступать. Жить без нее означает жить без любви.

Мысли переключились на тетку Крестину. Как ни горько осознавать, но ее придется оставить в старости одну, только на знакомых и соседей. Она уже предчувствует это и в минуты откровений говорит нам, что будет умирать, как таракан.

Наша главная забота о тете – обеспечить ее дровами до самой смерти. Правда, как вспомню ее 21 рубль в месяц, так становится жутко. Но мы ее не бросим, а станем навещать. Жизнь возьмет свое: заставит ее трудиться по мере сил, отодвигать одиночество и избавляться от страха смерти.

Мы навещали тетку каждый год, а когда ей исполнилось 77 лет, приехали с мамой ее хоронить. Это было 7 июля 1976 года. Помню, когда вошли в каютку, она лежала на скамейке одна как перст. За шесть лет, которые она прожила без нас, она так и не истопила оставленные дрова.

‹…›

В институте начала упорно готовиться к госэкзаменам, которые выдержала на «хорошо» и «отлично». Сейчас похвастаюсь. Мне казалось, что одержана пусть небольшая, но победа, в том числе и над собой, она стоила мне здоровья, но, как говорится, даже в природе темнее всего бывает в предрассветный час.

Наученная горьким опытом, я беспокоилась, как устроится мой быт на новом месте. Пишу сейчас и вспоминаю, как у нас в Ленске был построен большой двухэтажный дом для молодых семей и приезжих молодых специалистов, рядом со школой. Всем было непонятно, почему его поставили на болотине? В результате он у всех на глазах мок, оседал и наконец совсем начал потихоньку опрокидываться в разные стороны. Зловещее, страшное впечатление производил он на сельских жителей, за что они метко окрестили его – пентагон. Я смертельно боялась, что меня поселят в такой же пентагон, но все обошлось, и «американская угроза» миновала.

Я ехала на работу с уверенностью, что любовь к детям и своему делу мне помогут. Главным приобретением были для меня ученики. Я и сейчас помню их, своих первых учеников. Думаю, что любовь у нас была взаимная. Зимой они помогали молодой учительнице колоть дрова, отгребать снег, деликатно подсказывали, где мне приобрести теплый шарф и новые валенки…

Кстати сказать, в зимние каникулы я отправилась на свидание к Аркадию в Москву. К тому времени у меня были только походы на комары, а столицу я видела на картинках и в кино. Москва произвела на меня головокружительное впечатление, и я решила жить и работать только там, чему не суждено было сбыться.

А в то лето, когда я закончила институт, я ехала на автобусе, и, как назло, дорогой пошел дождь. Шофер высадил всех пассажиров у деревни Урусова – родины писателя Ивана Акулова, в 10 километрах от моего села. Мы шли по обочине дороги, где росла высокая трава. После дождя трава была мокрая и грязная. Все вымокли по колено, но вскоре нас посадили на подводу. Бесконечно скрипела телега, утомленные дорогой пассажиры молчали. А вон и наше село, моя каютка. Я решила везде навести порядок, а вечером в честь окончания института попить чай со сладостями, которые привезла с собой. Счастье хоть раз да стучится в каждую дверь. Мы все трое пили чай и делились новостями. Я рассказала об экзаменах и выпускном вечере, который проходил в ресторане.

– В ресторане? – переспросила мама.

– Да.

– Ну-ко ты, говорят, там кушают с вилочки, по-господски. Это правда?

– Сущая правда.

– И ты так ела?

– Да.

– Где ты этому научилась? Мы ведь всю жизнь с тобой только ложку знаем.

Я улыбалась. Это нетрудно в сравнении с физикой.

– А ты бы, мама, хотела в ресторане покушать?

– Нет у меня такой нужды. Это лишнее. Было бы чё поесть – и слава Богу. Меня, наверное, туда не пустят, у меня ведь зубов нет, а чавкать и дома хорошо.

Она снова улыбалась. Когда перешли к новостям, то она неожиданно заявила:

– Не зря ведь, Таня, говорится, что от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

– Это ты к чему такое говоришь?

Тут мама рассказала, что в один из дней потерялся наш козленок, как в воду канул.

– Поздно вечером нашла застреленного в голову, у самой реки. Если бы ты знала, как я выла над ним, как было его жалко-жалко! Слава Богу, нашелся добродетель, распознал, чьих это поганых рук дело, и подал на мужика в суд. Да и не мужик он, а мужичонко. Вон до войны были мужики так мужики, как кряжи, а этим ноне только в козлят стрелять, хлипкий народ стал да ленивый. Робить самим лень, вот и шныряют по деревне за дармовщинкой. А он, поди, думал, что все будет «Потапу на лапу». Таких бьют да отдыхать не дают. Ране-то его с мертвым козленком на шее по всей бы деревне провели, чтоб впредь ни впосле не додумался до такого. Твой дед Егор проделывал такие дела. Я хорошо помню, как одна баба поросенка украла, так он ее по деревне провел с поросенком на шее, да еще и требовал, чтоб она громко, на всю улицу насылалась[29] им: «Люди добрые, купите у меня поросеночка, недорого прошу».

Виновник свое получил. Он хотел мне деньги давать в руки по частям, но суд постановил вычитать у него из кассы.

Тут подхватила разговор тетка Крестина:

– В копнах не сено, а в долгах не деньги.

В конце нашего семейного праздника я спросила маму, почему у нас коричневый потолок.

– Вот дождь пойдет, и сама узнаешь.

Утром другого дня я рассмотрела нашу крышу. Она была похожа на прогнившее старое большое решето. Вскоре, когда разыгралась гроза, мама скомандовала мне заносить с улицы в избу большое металлическое корыто. Я вошла с ним в каютку и увидела, что мама с тетушкой уже постарались поставить на пол чугунки, тазик, котел, а с потолка просочилась, местами закапала, а потом полилась коричневая вода. Что же будет осенью, как пойдут холодные дожди?

Крышу надо было срочно перекрывать, а мне латать локти у своих платьев. Я не планировала трату подъемных денег на это. Наша каютка являла собой печальную картину: крыша бежит, фундамент сгнил, лестницы покосились, ворота завалились… и похожа она на больную старушку. Мама вывела меня из оцепенения:

– А ведь моя жизнь почти прошла, но, слава Богу, душа еще живая…

Я слушала ее и думала, что в ее годы пришла пора ощущать ценность домашнего очага, а его как не было, так и нет. Как птица вьет гнездо, так и человек стремится создать дом. Не зря же говорят: каково на дому, таково и самому. Одним словом, мне пришлось раскошелиться, и я вспомнила: купил барин собачку, а лаять будет сам. Так и у нас: купили половинку, а все надо делать самим. Вскоре тетку Крестину откомандировали к деревенским мастерам упрашивать их помочь нам по плотницкому делу. Она была мастер по ведению переговоров, торгов и прочих дипломатических ухищрений, а мы с мамой зашли в конторе к директору совхоза просить стройматериалов. Стало ясно, что не бывает больших дел без больших трудностей и затрат.

Во второй половине августа я стала собираться на работу.

Мама волновалась, что я вкушу запретный плод, и напутствовала:

– Знай край и не падай, а то оставят рыбу с озером.

Уж очень она боялась, что я выйду замуж «на чужой стороне».

– Ты обожди, помешкай, а то, не дай Бог, такой попадется, что будешь по одной половице ходить, а на другую только заглядывать. Погляди сначала на белый свет.

Я смеялась от души и удивлялась ее сравнениям. Тогда впервые она завела со мной разговор о деньгах:

– Деньги не просори зря, они с соком даются. Трать с умом.

Я видела, что она горевала и сомневалась, выдюжит ли без меня.

На этот раз мама провожала меня с вещами до автобуса. Она наказывала, чтоб я становилась степенной, обходительной; была строгой, но доброй учительницей.

– Да, малы детки – малы бедки, а теперь обо всем задумаешься…

Она намеревалась было всплакнуть, да я ее остановила:

– Не на фронт провожаешь, потерпи годок, а там изменится все к лучшему.

В конце прощания мама сделала мне комплимент на дорогу:

– Сейчас мне тебя учить не надо, ученого учить – только портить. Береги себя, ты у меня одно зернышко в глазу.

Много воды утекло в Туре, закончены школа, институт, но жить легко и свободно, как хочет того юность, не получилось… Интересно, какая бы вышла книга, будь у меня другая, радужная биография, а то написала хронику выживания.

Сейчас, на склоне лет, мне представляется жизнь каждого из нас бегущим скорым поездом. Поезда движутся по разным путям и в разных направлениях. Я проехала в своем много станций, о некоторых из них поведала в этой книге. Теперь сделала остановку на отдых, после которой он помчит меня до конечной станции, откуда нет возврата.

г. Снежинск

2008-2015 гг.

Заключение

В заключение мне хочется отдать дань памяти матерям. Им досталось больше трудностей, чем нам, детям. Жизненные обстоятельства, в которых они находились, должны были их не единожды пригнуть, смять, даже придавить, но они не поддались, выстояли, и это было не рабское, а волевое терпение.

Нам есть чему у них поучиться. Мы, дети, были свидетелями, как неприметные деревенские женщины с твердостью принимали непростые решения, не боялись ответственности. Русская женщина, как показала история, – это сильная и богатая натура.

В годы нашего детства женщины в деревнях были малограмотны, но на редкость рассудительны и умны. До сих пор поражает их беспредельное трудолюбие. Иногда казалось, что физические возможности этих женщин равны десяткам лошадиных сил. Они брались за любое дело в колхозе, не считаясь со временем, не разделяя работы на женские и мужские. В детстве мы видели, как трудились простые крестьянки. Это было всегда завораживающее зрелище: косят ли они траву, мечут ли сено в стога, вяжут ли тонкие кружева…

Как часто мне приходилось слышать мамин наказ не бояться никакой работы!

– Только прием дорог, а как начнешь – так и пойдет.

Каждая успешно выполняла любую роль, выпавшую на ее долю: труженица колхоза, мать семейства, дочь престарелых родителей, бабушка или порой строгий семейный судья. Она успешно справлялась с ролью организатора, исполнителя и тонкого психолога. В войну и в послевоенные годы женщины утопали в слезах, но даже тут они умели подавить, где надо, эмоции, волнения и чувства. Они справлялись со своими тяжелыми мыслями и не поддавались отчаянию с одной только целью – не искалечить наши детские души. Сейчас мне кажется, что только русская женщина может сжать себя в кулак, и только она, хоть в глубинке, хоть в столице, может заменить мужчину. К тому же у нее ко всему живой интерес. Сама жизнь, история тому подтверждение. В детстве нам, детям, к сожалению, не пришлось видеть наших матерей нарядными, но и тогда, стоило лишь присмотреться, можно было разглядеть их земную, выразительную красоту. В ней есть все: порода, благородство, стать. Ее ничто не согнуло. Я видела их походку. Она была разной: усталой, тяжелой, твердой, независимой, величавой, легкой…

Никогда не были простые колхозницы мелочно-расчетливыми, суетливыми и бездушными. Их душевная щедрость и простота всегда подкупали. Эти женщины вынесли такую войну и послевоенные годы, перенесли все невзгоды и показали миру, на что они способны. Их столько воспевали, да так и не воспели, потому что русская женщина – это загадка. Только такие женщины рождают героев и поэтов. Наверное, она, русская женщина, и есть самое большое богатство России. Не потому ли слово «Россия» женского рода? Не наши ли просторы, суровый климат, величавая природа сделали ее драгоценным, неповторимым алмазом? Не в ней ли воплощены самые лучшие качества нации?

Трудно перечислить, чего они достойны, но жизнь распорядилась иначе…

Рядом с такими женщинами мы не могли не выжить, так как у них получали пример жизнестойкости, черпали силы для своего роста и развития.

А еще особая благодарность сельским школьным учителям. Они заслуживают всех почестей уже за то, что остались в нашем таежном краю и не бросили своих подопечных.

Мы благодарны своим друзьям, кто делал добро. Мы благодарны даже тем, кто поступал иначе, ибо после их жизненных уроков еще больше ценишь хороших людей.

Главный итог наших жизней – смотреть в будущее с верой и помнить, что даже в самой обреченной судьбе есть возможность для счастливых перемен. Вспомнить только, как медленно и мучительно мы возрождались после войны, но ведь выжили. Послевоенное время тоже круто брало нас в оборот и бросало во взрослую жизнь враз, испытывало на выносливость – устояли же. Скажете, что война была далеко от нас; нет, ее снаряды еще долго рвались рядом с нами.

Кто не задумывается о жизни в наши годы?

Как же верно поступают те, кто ведут дневники! Любому здравомыслящему человеку хочется передать эстафету потомкам, только так не прерывается связь поколений, времен, и мы начинаем больше узнавать себя и ценить друг друга.

Я перечитала свою книгу и еще раз убедилась, что история семьи, человека вплетается в историю края, страны.

Я благодарна мужу, который понимал, поддерживал, бодрил и всегда поощрял меня в этой работе.

Татьяна Новоселова

Январь 2016 г.

Об авторе

Татьяна Серафимовна Новоселова родилась в селе Ленское Туринского района Свердловской области в 1943 году. Росла в колхозе, воспитывалась матерью, отец погиб на войне. По окончании десятилетки работала пионервожатой. В 1962 году поступила, а через пять лет успешно закончила физико-математический факультет Шадринского государственного педагогического института. Работала учителем физики в сельской школе, медицинском училище и в школе рабочей молодежи. Далее в течение 35 лет вплоть до ухода на пенсию учительствовала в средней школе № 126 города Снежинска, где и проживает по настоящее время.

Литературным творчеством занималась только в рамках педагогической деятельности. «Живы будем – не умрем» – ее единственная книга. Печатается впервые.

О редакции «Встреча»

Встреча. Пожалуй, не найти среди русских слов другого, столь же теплого и исполненного смыслами и аллюзиями. Созданного для самых разных уровней человеческого бытия: культурного, духовного, психологического – и несправедливо пренебрегаемого, однако очень важного, повседневного и бытового. Человек встречается с другим, с самим собой, с Богом. Мы встречаемся со своим прошлым, чтобы почувствовать радость настоящего и выстроить наше будущее, заново обретаем себя, своих старых друзей и родных.

«Встреча» – молодая, но четко определившая свой тематический и жанровый вектор редакция. И выбранное нами направление, безусловно, является одним из наиболее знаковых и интересных для всей мыслящей и читающей части российского общества.

Мы публикуем яркие истории людских судеб, переплетенных с судьбами нашей страны, «встроенных» в ткань жизни трудных эпох, зачастую враждебных самому человеку. Нам интересны «проклятые вопросы», осмысление важнейших основ человеческого бытия, происходящих событий, своего служения. И конечно, сами жизни героев, их дела – как свидетельство о правде, человечности и любви.

Мемуары и биографии, исторические романы и художественная проза, рождающая в красоте языка, увлекательном сюжете и мастерских психологизмах философские вопросы бытия личности в контексте исторических испытаний.

Встреча очень часто совершается через книгу, и не только с ее автором, с его мыслями и миросозерцанием. В книге можно встретить глубину самого себя – то, что прежде не сознавалось. Можно на ее страницах обрести живую связь со своей семьей, своим родом и с историей своего народа.

И это та встреча, которой, мы надеемся, будет рад наш дорогой вдумчивый читатель.

О серии

Уходящая и ушедшая Россия. Судьбы людей, переплетенные с судьбами страны, беды и радости, суровые испытания и светлые дни, отношения, вера, творчество, любовь, ежедневный подвиг…

Отчего все это волнует нас, отчего так сильна ностальгия? Отчего, когда мы вспоминаем не только мирные и радостные, но и страшные времена, нас так завораживают судьбы старших поколений?

Надеемся, что, обратившись к нашим текстам, каждый из вас, дорогой читатель, найдет свои личные и оттого особенно ценные ответы на эти вопросы.

Выдающиеся люди, эпохи и события – в уникальных книгах серии «Семейный архив». Изданные давно и не издававшиеся никогда семейные хроники, мемуары и воспоминания об ушедшей и уходящей России.

Сноски

1

Опни́сь – остановись, сядь посиди, отдохни.

2

Притка́ – несчастный случай.

3

Шашиба́рник – очень неровная, вся в рытвинах и ухабинах дорога.

4

Покасти́ться – совершить дурной поступок, замараться.

5

Ремки́ – старая, поношенная одежда, обноски, лохмотья.

6

Го́пчик – деревянный высокий настил рядом с русской печью.

7

Лони́сь – в прошлом году.

8

Ви́ца – гибкий тонкий прут, чаще всего ивовый или березовый.

9

Пим – валенок.

10

Бус – здесь: пелена, туман.

11

Голи́к – веник из голых прутьев.

12

Ось – шелуха.

13

Приплёсток – деревянная, а у больших паромов железная, подъемная часть спереди или сзади парома.

14

Ста́йка – летнее, легкое помещение для домашнего скота.

15

Баран – здесь: дурак, доходяга.

16

Кожи́лилась – сворачивалась в комочек, съеживалась.

17

Кута́с – ошейник с большим колокольчиком.

18

Дра́тва – прочная просмоленная льняная нить для шитья обуви.

19

Опрахо́тили – жадно, быстро опустошили, сожрали.

20

Урма́н – темнохвойный непроходимый лес приречной таежной зоны, бурелом.

21

Оси́стый – с длинным жестким блестящим волосом.

22

Свила́вила – обманула, соврала.

23

В первые дни войны ушло на фронт от Ленского сельсовета более 250 человек. Из моего села ушло более 70 человек, вернулось лишь 15; в Мишино, деревушке в пяти километрах от нашего Ленска, откуда родом мой муж, из 12 ушедших вернулось лишь 4; из 15 усольцев пришло 7; в более дальней деревне Ольховке из 19 вернулось 7, а из 70 николаевцев посчастливилось увидеть родных только 20… (сведения из архива Ленского сельского музея).

24

Стань – движение.

25

Локши́ли – влегкую боксировали.

26

Как яшенька – здесь: как человек, как порядочный.

27

Куто́са – вьюга.

28

Подрепети́лась – тщательно подготовилась.

29

Насылалась – предлагала, рекламировала.

Content

Татьяна Новоселова
Живы будем – не умрем. По страницам жизни уральской крестьянки

От редакции

От автора

Глава 1. Человек родился

Глава 2. Гуси-лебеди

Глава 3. Матушкина услуга

Глава 4. Крысы, или Печальное событие, которого мы не ждали

Глава 5. Зимние забавы, и не только…

Глава 6. Первоклассница

Глава 7. Незабываемые впечатления детства

Глава 8. Рождество и Святки

Глава 9. Нечистая сила

Глава 10. У последней черты

Глава 11. Так это было

Глава 12. Я расту

Глава 13. Летние каникулы

Глава 14. Желанный хлеб

Глава 15. Мы выбираемся из низа

Глава 16. Что случилось этим летом

Глава 17. Следы войны

Глава 18. Исповедь

Глава 19. Новое назначение

Глава 20. Праздники

Глава 21. Сваты и свадьбы

Глава 22. Не забывается такое никогда

Глава 23. Летние заботы

Глава 24. Большой костер

Глава 25. Где большая вода – там большая беда

Глава 26. Жили-были старик со старухой

Глава 27. Здравствуйте, я ваша тетя!

Глава 28. Жить стало лучше, жить стало веселее

Глава 29. Победители

Глава 30. За мечтой в соседнее село

Глава 31. Выпускница

Глава 32. Девушка с характером

Глава 33. Легкой студенческой жизни не бывает

Заключение

Об авторе

О редакции «Встреча»

О серии

Сноски