Джоди Пиколт

Ангел для сестры

Посвящается Керрэнам.

Лучшие члены семьи – это не те,

с кем нас формально связывают узы родства.

Спасибо, что стали важной частью нашей жизни.

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Никто не начинает войну – или, скорее, никто в здравом уме не должен делать этого, – сперва не определив для себя со всей ясностью, чего он хочет достичь этой войной и как намерен ее вести.

Карл фон Клаузевиц. О войне

Мое первое воспоминание: в три года я пытаюсь убить свою сестру. Иногда это помнится так ясно, что я ощущаю, как чешутся руки от шершавой наволочки, а в ладонь упирается острый нос. Справиться со мной у нее не было никаких шансов, кто бы сомневался, но это не сработало. Мимо, собираясь ложиться спать, проходил отец и спас бедняжку. Он вернул меня в кроватку и сказал: «Этого не было».

Мы росли, и казалось, отдельно от нее меня просто не существует. Я смотрела, как она спит у противоположной стены – наши постели соединяла длинная тень, а я просчитывала варианты. Яд, подсыпанный в кашу. Подводное течение, утягивающее в глубину с пляжа. Удар молнии.

В конце концов не я убила свою сестру. Она сделала это сама.

По крайней мере, я так говорю себе.

Понедельник

Братишка, я – огонь,

ревущий под дном океана.

Лучше б мы не встречались, братишка.

Много лет, ни поздно ни рано;

Может, тысячу лет, братишка.

Тогда я тебя согревал бы,

Прижимал к себе и кружил,

Настраивал, как мне нужно, —

Может, тысячу лет, братишка.

Карл Сэндберг. Родство

Анна

В детстве самой большой загадкой для меня было не как делают детей, а зачем. Механику я понимала – меня просветил старший братец Джесс, хотя в тот момент я решила, что половину всего он усвоил неправильно. Другие дети моего возраста с интересом разыскивали в школьных словарях слова «пенис» и «вагина», когда учительница поворачивалась спиной к классу, но меня занимало другое. Например, почему у некоторых матерей всего один ребенок, тогда как у других число отпрысков увеличивается буквально на глазах. Или зачем новенькая в нашем классе девочка Седона сообщала всем, кто готов был слушать, что она названа в честь того места, где родители проводили отпуск и заделали ее. «Хорошо еще, что они не остановились в Джерси-Сити»[1], – комментировал мой отец.

Теперь мне тринадцать, и разбираться в этих вещах стало еще труднее: одна восьмиклассница бросила школу, потому что «попала в беду»; соседка забеременела, надеясь удержать мужа, чтобы тот не подавал на развод. Говорю вам, если бы сегодня на Землю высадились инопланетяне и задались вопросом: «Почему у землян рождаются дети?», они пришли бы к заключению, что у большинства людей потомство появляется случайно – то ли однажды вечером эти недоумки перебрали с выпивкой, то ли средства для контрацепции не дали стопроцентного результата. Подобным «случайностям» может найтись сотня других объяснений, и ни одно из них не будет слишком лестным.

С другой стороны, сама я была рождена по совершенно особой причине. Я появилась на свет не после выпитой бутылки дешевого вина, не из-за полной луны или горячки момента. Я родилась потому, что какой-то ученый умудрился поймать яйцеклетку моей матери и слить ее со сперматозоидом отца, чтобы создать особую комбинацию драгоценного генетического материала. Вообще-то, когда Джесс рассказал мне, как делают детей, и я, мало чему верившая, решила прояснить этот вопрос у родителей, то получила гораздо больше того, на что рассчитывала. Они усадили меня и, само собой, сообщили всякие вполне обычные вещи, но, кроме того, объяснили, что выбрали маленькую эмбрионную меня, в частности, потому, что я могла спасти свою сестру Кейт. «Мы любили тебя еще сильнее, – не забыла добавить мама, – поскольку знали, какое сокровище получаем».

Это заставило меня призадуматься: а как пошли бы дела, если бы Кейт была здорова? Есть вероятность, что я до сих пор парила бы в Небесах или где-то там еще и ждала, пока меня соединят с каким-нибудь телом, чтобы провести некоторое время на Земле. Определенно, я не вошла бы в эту семью. Видите, в отличие от остальной части свободного мира, я попала сюда неслучайно. А если родители завели вас по какой-то причине, то пусть лучше эта причина существует и дальше. Иначе, как только ее не станет, то же произойдет и с вами.

Осмелюсь высказать свое мнение, хотя вам и не до него: в ломбардах полно всякого хлама, но это прекрасное место, где рождаются истории. Что, например, заставило человека сдать сюда ни разу не надеванную подвеску с бриллиантом? Кому так нужны деньги, что он решился продать одноглазого плюшевого медвежонка? По пути к прилавку я думаю, задастся ли кто-нибудь подобным вопросом, увидев медальон, с которым я собираюсь расстаться.

У мужика за кассой нос как репа и глаза запали глубоко-глубоко, представить невозможно, что он в состоянии справиться со своим делом.

– Тебе чего? – спрашивает он.

Как же меня тянет развернуться и сбежать отсюда. Можно, конечно, притвориться, что зашла по ошибке. На месте удерживает только одно: сознание, что я не первая, кто стоит у этого прилавка и сжимает в руке единственную на свете вещь, которую никому и ни за что не хотелось бы отдавать.

– У меня есть кое-что на продажу, – говорю я ему.

– Мне самому догадаться, что это?

– Ох! – Сглотнув, я вытаскиваю из кармана джинсов медальон, и сердечко падает на стеклянную стойку, его окружает лужица из цепочки. – Четырнадцатикаратное золото, – набиваю я цену. – Почти новый.

Это ложь; до сегодняшнего утра я не снимала медальон в течение семи лет. Отец дал его мне после забора костного мозга и сказал, что тот, кто делает своей сестре такой значительный подарок, должен получить что-нибудь взамен. Мне тогда было шесть. Я гляжу на свое украшение и чувствую холод – шея оголилась.

Продавец вставляет в глаз лупу, отчего тот кажется почти нормальным по размеру.

– Даю двадцать.

– Долларов?

– Нет, песо. Что думаешь?

– Она стоит в пять раз больше! – наугад говорю я.

– Не мне же нужны деньги, – пожимает плечами торгаш.

Я беру медальон, покорившись необходимости заключить невыгодную сделку, и – вот странность! – рука сжимается, как «челюсти жизни»[2]. Лицо у меня краснеет от натуги, пока я пытаюсь отодрать пальцы от подвески. Кажется, проходит целый час, прежде чем сердечко с цепочкой падают в протянутую ладонь репоносого. Он смотрит на меня, и глаза его теплеют.

– Скажи, что потеряла ее, – дает он мне напоследок бесплатный совет.

Если бы мистер Уэбстер решил включить в свой словарь слово «фрик», Анна Фицджеральд была бы лучшим определением, которое он мог бы ему дать. Дело не только в том, как я выгляжу: тощая, как беженка, о грудях и говорить не приходится, волосы цвета грязи, на щеках веснушки, как в задании «соедини точки», и они, позвольте вам сказать, не блекнут ни от лимонного сока, ни от лосьонов против солнца, ни даже – печально, но факт – от наждачной бумаги. Нет, Господь в день моего рождения явно пребывал в каком-то особом настроении, потому что к этой сказочной комбинации физических черт добавил более широкую картину – семью, в которой я появилась на свет.

Родители пытались сделать так, чтобы жизнь шла нормально, но все относительно. Дело в том, что я никогда не была ребенком. По правде говоря, ни Кейт, ни Джесс тоже не были. Думаю, мой брат имел возможность наслаждаться солнечными денечками лет до четырех, пока Кейт не поставили диагноз, но с тех пор мы, беспрестанно оглядываясь через плечо, сломя голову неслись к взрослению. Знаете, многие дети представляют себя героями мультфильмов – думают, если им на голову упадет гигантский молот, они отлепятся от асфальта и побегут дальше. Ну, я-то никогда в такое не верила. С чего бы мне верить, когда мы чуть не каждый день сажали Смерть за свой обеденный стол?

У Кейт острый промиелоцитарный лейкоз (ОПЛ). Вообще, это не совсем правда – прямо сейчас его у нее нет, он, как медведь, впал в спячку под ее кожей и дремлет, пока не решит вновь издать грозный рык. Диагноз Кейт поставили в два года; теперь ей шестнадцать. «Молекулярный рецидив», «гранулоцит» и «катетер» – слова из моего лексикона, хотя они не встречались ни в одном школьном проверочном тесте. Я аллогенный донор – прекрасный экземпляр для родной сестры. Когда Кейт нужны лейкоциты, или стволовые клетки, или костный мозг, чтобы создать иллюзию здоровья у ее тела, я снабжаю сестру необходимым. Почти каждый раз, как Кейт отвозят в больницу, я оказываюсь там же.

Все это ровным счетом ничего не значит, только вы не верьте тому, что услышите обо мне, и меньше всего доверяйте тому, что скажу вам я сама.

Я поднимаюсь по лестнице, а из комнаты наверху выходит мама в очередном вечернем платье.

– Ах! – произносит она и поворачивается ко мне спиной. – Вот как раз девочка, которая мне нужна.

Застегиваю молнию и смотрю, как мама кружится. Она могла бы быть красавицей, если бы спустилась на парашюте в какую-нибудь другую жизнь. У нее длинные темные волосы и нежные ключицы, как у принцессы, но уголки рта всегда опущены вниз, будто она проглотила и усваивает какую-то плохую новость. Свободного времени у нее мало, ведь планы могут круто измениться, если у моей сестры вдруг появится синяк или потечет кровь из носа, но имеющееся она проводит на Bluefly.com – заказывает экстравагантные вечерние платья для дворцовых приемов, на которых никогда не побывает.

– Как тебе? – спрашивает мама.

Платье переливается всеми красками заката и сделано из ткани, которая шуршит при движении. Оно без бретелек, такое могла бы надеть кинозвезда, чтобы пройтись, качая бедрами, по красной ковровой дорожке. Полное противоречие дресс-коду загородного дома в Верхнем Дерби, Род-Айленд. Мама скручивает волосы в узел и держит их рукой. На кровати лежат еще три платья: черное в обтяжку, в бусинах из стекляруса и одно на вид невероятно маленькое.

– Ты выглядишь…

Усталой. Слово пузырится у меня на губах.

Мама замирает, и я пугаюсь: неужели произнесла его невзначай? Она делает рукой знак, чтобы я замолчала, и направляет чуткое ухо в сторону двери.

– Ты слышала?

– Что?

– Кейт.

– Ничего я не слышала.

Но мама пропускает мое замечание, потому что, когда речь идет о Кейт, она никого не воспринимает. Решительным шагом поднимается по лестнице и открывает дверь в нашу спальню. Там моя сестра бьется в истерике на кровати, и тут мир снова рушится. Мой отец, кабинетный астроном, пытался объяснить мне, что такое черные дыры, какие они тяжелые и как им удается затянуть в себя все, даже свет, прямо в центр. В такие моменты, как сейчас, возникает похожий вакуум. Не важно, за что ты цепляешься, тебя все равно засосет туда.

– Кейт! – Мама опускается на пол, дурацкая юбка облаком взвивается вокруг нее. – Кейт, дорогая, что болит?

Сестра прижимает к животу подушку, по ее лицу рекой текут слезы. Мокрые пряди светлых волос прилипли к лицу; она тяжело дышит. Я замираю на пороге в ожидании инструкций: «Позвони папе. Набери 911. Свяжись с доктором Чансом». Мама вытрясает из Кейт объяснение.

– Престон, – всхлипывая, бормочет та. – Он расстался с Сереной навсегда-а.

Только тут мы замечаем телевизор. На экране красавчик-блондин с тоской глядит на женщину, плачущую почти так же горько, как моя сестрица, а потом хлопает дверью.

– Но что у тебя болит? – не унимается мама, полагая, что причина рёва должна быть более серьезной.

– О боже мой! – сопя носом, изрекает Кейт. – Ты хоть представляешь, что пережили вместе Серена и Престон? А?

Кулак внутри меня разжимается, я понимаю, что все в порядке. Норма в нашем доме – нечто вроде слишком короткого одеяла: иногда оно накрывает тебя как надо, а в следующий раз ты трясешься под ним от холода, но хуже всего то, что ты никогда не знаешь, какое из двух состояний наступит. Я присаживаюсь на край кровати Кейт. Хотя мне всего тринадцать, я выше сестры, и люди то и дело принимают меня за старшую. Нынешним летом Каллахану, Уайатту и Лиаму, главным героям этой мыльной оперы, временами приходилось несладко. Теперь, похоже, настала очередь Престона.

– У них хотели похитить ребенка, – вступаю в разговор я.

Вообще-то, я следила за сюжетом. Кейт просила меня записывать пропущенные серии, когда ее забирали на диализ.

– И еще она чуть не вышла замуж за его брата-близнеца, – добавляет сестра.

– Не забудь, как он погиб при столкновении лодок. Его не было два месяца, – включается в беседу мама, и я вспоминаю, что она тоже смотрела этот сериал, сидя с Кейт в больнице.

Тут Кейт замечает мамино платье:

– Что это на тебе надето?

– О! Я собираюсь его вернуть.

Она встает передо мной, чтобы я расстегнула молнию. Лихорадочные заказы товаров по почте для любой другой матери стали бы тревожным звоночком: пора обратиться за помощью! В случае с моей мамой такие заказы можно расценивать как здоровую передышку. Интересно, что ее так привлекает в этом процессе: возможность ненадолго надеть на себя чужую кожу или отослать назад обстоятельства, которые ей просто не подходят? Мама пристально смотрит на Кейт:

– Точно ничего не болит?

Когда она уходит, Кейт немного сникает. Иначе не описать, как краска сходит с ее лица, а сама она будто растворяется в подушке. По мере прогрессирования болезни моя сестра вся как-то блекнет, и я начинаю опасаться, что однажды проснусь и не смогу разглядеть ее.

– Подвинься! – приказывает Кейт. – Ты закрываешь экран.

Я пересаживаюсь на свою кровать:

– Там показывают анонсы.

– Ну, если я умру сегодня вечером, то хочу знать, что пропущу.

Я взбиваю подушки. Кейт, как обычно, поменяла их и забрала себе все мягкие, которые не сваливаются комками и не вызывают ощущения, что у тебя под шеей камни. Она считает себя вправе поступать так, потому что на три года старше меня, или потому что больна, или потому что Луна вошла в созвездие Водолея, – причина найдется всегда. Я прищуриваюсь, глядя в телевизор. Хотелось бы мне пощелкать каналы, но шансов нет, дело ясное.

– Этот твой Престон какой-то пластиковый.

– Тогда почему прошлой ночью я слышала, как ты шептала в подушку его имя?

– Заткнись! – говорю я.

– Сама заткнись! – Кейт улыбается. – Хотя он, вероятно, гей. Все напрасно, учитывая, что сестры Фицджеральд… – Она морщится и замолкает, не договорив.

Я перекатываюсь на бок:

– Кейт?

Она трет поясницу:

– Да ничего.

Это почки.

– Сходить за мамой?

– Пока не надо. – Она протягивает руку между нашими кроватями, которые стоят достаточно близко, чтобы мы могли прикоснуться друг к другу, если обе захотим. Я тоже тянусь к ней. В детстве мы делали этот мост и проверяли, сколько Барби сможем на нем удержать.

Потом мне снились кошмары, будто меня разрезали на мелкие кусочки и обратно было никак не собрать, какая-нибудь часть терялась.

Отец говорит, что огонь сам угаснет, если не открывать окон и не добавлять топлива. Полагаю, именно этим я и занимаюсь, если разобраться. Папа еще говорит, когда языки пламени лижут тебе пятки, придется проломить стену, и даже не одну, если хочешь спастись. Так вот, когда Кейт засыпает, приняв лекарство, я вытаскиваю из-под матраса кожаную папку и уединяюсь в ванной. Знаю, Кейт за мной шпионит, – я зажала зубцами молнии красную нитку, чтобы узнать, роется ли кто-нибудь в моих вещах без разрешения, однако, хотя нитка оказалась порванной, внутри все цело. Пускаю в ванну воду, чтобы звук был такой, будто я заперлась здесь не без цели, сажусь на пол и считаю.

Если добавить двадцатку из ломбарда, у меня накопилось сто тридцать шесть долларов и восемьдесят семь центов. Этого недостаточно, но как-нибудь управлюсь. У Джесса тоже не было двух тысяч девятисот, когда он купил свой раздолбанный джип, ему выдали какой-то кредит в банке. Конечно, родители должны будут подписать бумаги, а я сомневаюсь, что они охотно сделают это ради меня, учитывая обстоятельства. Вторично пересчитываю деньги, вдруг купюры чудесным образом размножились, но математика точна и скупа – общая сумма остается неизменной. А потом я читаю газетные вырезки.

Кэмпбелл Александер. По-моему, очень глупое имя. Звучит как название дорогого коктейля в баре или какой-нибудь брокерской фирмы. Однако послужной список этого человека впечатляет.

Чтобы попасть в комнату к брату, нужно выйти из дома, что ему очень нравится. Когда Джессу исполнилось шестнадцать, он перебрался на чердак над гаражом и прекрасно там устроился. Ему не хотелось, чтобы родители видели, чем он занимается, да они и сами не хотели на это смотреть. Ведущую наверх лестницу загораживают четыре зимние шины, невысокая стенка из картонных коробок и перевернутый набок дубовый стол. Иногда я думаю, Джесс специально выстроил эту преграду, чтобы до него труднее было добраться.

Перелезаю через этот завал и взбираюсь по лестнице, которая вибрирует от басов стереосистемы. Минут пять уходит на то, чтобы достучаться.

– Что? – рявкает Джесс, приоткрыв дверь.

– Можно войти?

После недолгого раздумья он отступает назад и впускает меня. В комнате – море грязной одежды, журналов и картонок от китайской еды навынос; пахнет, как от пропитанного потом хоккейного конька. Единственное опрятное место – это полка, где Джесс держит свою коллекцию: серебряная эмблема «ягуара», символ «мерседеса», конь «мустанга» – украшения с капотов машин, которые, по его словам, он просто нашел, когда гулял, но я не настолько глупа, чтобы ему верить.

Не поймите меня неправильно – дело не в том, что мои родители не интересуются жизнью Джесса и тем, в какие неприятности он может вляпаться. У них просто не хватает времени вникать, ведь эта проблема вырезана где-то ниже на тотемном столбе.

Джесс, не обращая на меня внимания, возвращается к прерванному занятию и уходит в дальний конец своего хламовника. Я замечаю тиховарку, которая исчезла с кухни несколько месяцев назад. Теперь она стоит на телевизоре Джесса, в крышку вставлена медная трубочка, которая продета сквозь наполненную льдом пластиковую бутылку от молока, из нее в стеклянную банку с жестяной крышкой и отверстием для соломинки капает какая-то жидкость. Джесс, может, и балансирует на границе преступного мира, но он великолепен. Я собираюсь потрогать эту затейливую конструкцию, но брат резко разворачивается и с криком:

– Эй! – прямо-таки перелетает через диван, чтобы отбить в сторону мою руку. – Змеевик испортишь.

– Это то, о чем я думаю?

По лицу брата расползается гаденькая ухмылка.

– Зависит от того, что ты думаешь. – Он отсоединяет от устройства банку, теперь жидкость капает на пол. – Попробуй.

Для самогонного аппарата, сделанного с помощью слюны и клея, эта штука выдает довольно крепкий виски. Адское пойло обжигает желудок и ударяет по ногам, так что я падаю на диван, выдыхая:

– Ну и гадость!

Джесс хохочет и тоже делает глоток, в него эта отрава вливается легче.

– Так чего тебе от меня нужно?

– Откуда ты знаешь, что мне что-то нужно?

– Никто не приходит сюда со светскими визитами, – отвечает он, садясь на подлокотник дивана. – А если бы дело касалось Кейт, ты бы уже сказала.

– Это имеет отношение к Кейт. В своем роде. – Я вкладываю в руку брата газетные вырезки.

Они объяснят ему все лучше меня. Джесс проглядывает их, потом смотрит мне в глаза. У него глаза светло-светло-серебристые, это так удивительно, что иногда, когда встречаешься с ним взглядом, можно совершенно забыть, о чем хотела сказать.

– Анна, не нарушай работу системы, – с досадой произносит Джесс. – Мы все выучили свои роли наизусть. Кейт играет Мученицу, я – Безнадежный Случай, а ты, ты – Миротворицу.

Он думает, что знает меня, но про себя я могу сообщить то же, и когда наши мнения расходятся, Джесс не отступится. Я смотрю на него в упор:

– Кто это сказал?

Джесс соглашается подождать меня на парковке. Это один из немногих случаев на моей памяти, когда он делает то, о чем я прошу его. Обхожу здание и оказываюсь у входа, который охраняют две горгульи.

Офис Кэмпбелла Александера, эсквайра, находится на третьем этаже. Стены отделаны деревянными панелями цвета шкуры гнедой кобылицы, а когда я ступаю на толстый восточный ковер, ноги утопают в нем на дюйм. Секретарша обута в туфли, такие сверкающие, что я могу разглядеть в них свое отражение. Смотрю на свои обрезанные шорты и кеды, которым я на прошлой неделе от скуки сделала татуировку фломастером.

У секретарши идеальная кожа, идеальные брови и медовые губы, которые она использует, чтобы орать на кого-то по телефону.

– С чего вы взяли, что я скажу это судье. То, что вы не хотите слушать вопли Клемана, не означает, что я должна… нет, вообще-то, это повышение оплаты связано с исключительностью работы, которую я выполняю, и с тем дерьмом, которое я разгребаю изо дня в день, и на самом деле, пока мы… – Она отнимает телефон от уха, мне удается расслышать гудки – связь оборвалась. – Скотина! – бурчит секретарша и только тут замечает меня. – Что вам нужно?

Женщина окидывает меня взглядом с головы до ног, оценивает по шкале первого впечатления и заключает, что мой рейтинг крайне низок. Я приподнимаю подбородок и изображаю из себя крутую девчонку, хотя мне до этого далеко.

– У меня назначена встреча с мистером Александером. В четыре часа.

– Ваш голос, – говорит она. – По телефону мне не показалось, что вы так…

Юны?

Она неловко улыбается:

– Мы не занимаемся делами подростков, как правило. Если хотите, я могу дать вам контакты других практикующих адвокатов, которые…

Я делаю глубокий вдох.

– Вообще-то, – перебиваю ее, – вы ошибаетесь. Смит против Уэйтли, Эдмундс против Женской и детской больницы и Джером против Епархии Провиденса – все эти процессы включали в себя участников моложе восемнадцати лет. Все эти дела закончились вынесением вердиктов в пользу клиентов мистера Александера. И это только за три последних года.

Секретарша моргает. Потом ее лицо медленно озаряется улыбкой, будто она в конце концов решила, что я ей нравлюсь.

– А впрочем, почему бы вам не подождать в его кабинете? – предлагает она и встает, чтобы отвести меня туда.

Даже если весь остаток дней до последней минуты я проведу за чтением, все равно сомневаюсь, что мне удастся поглотить то количество книг, которые расставлены на разной высоте по стенам кабинета мистера Кэмпбелла Александера, эсквайра. Я прикидываю в уме: если на каждой странице примерно четыреста слов, а в каждой из этих книг с законами четыреста страниц, на каждой полке их двадцать, а в каждом шкафу шесть полок – ого, получается больше девятнадцати миллионов слов, и это только часть комнаты.

Я сижу в кабинете одна достаточно долго, чтобы заметить: на столе у хозяина такая чистота, что можно играть в китайский футбол[3]; нет ни одной фотографии – ни жены, ни детей, ни самого мистера Александера; и хотя комната безупречна, на полу почему-то стоит миска с водой.

Невольно принимаюсь искать объяснения: это бассейн для армии муравьев или что-то вроде примитивного увлажнителя воздуха? А может, мираж?

Почти убедив себя в правильности последнего, я нагибаюсь, чтобы потрогать сосуд-призрак и проверить, настоящий он или нет, но тут дверь распахивается. Я чуть не падаю со стула и оказываюсь нос к носу с входящей в комнату немецкой овчаркой, которая пронзает меня взглядом, подходит к миске и начинает лакать из нее.

Кэмпбелл Александер тоже входит. У него черные волосы, а ростом он не ниже моего отца – шесть футов, прямоугольная челюсть и как будто заледеневшие глаза. Он скидывает пиджак и аккуратно вешает его на дверь с внутренней стороны, потом, прежде чем двинуться к столу, вытаскивает из шкафа папку.

– Мне не нужно печенье от девочек-скаутов, – говорит Кэмпбелл Александер. – Хотя ты получишь шоколадный кекс за стойкость. Ха! – Он смеется собственной шутке.

– Я ничего не продаю.

Хозяин кабинета с любопытством смотрит на меня, потом нажимает кнопку на телефоне.

– Керри, что это делает в моем кабинете? – спрашивает он, когда секретарша отвечает.

– Я здесь, чтобы нанять вас.

Адвокат отпускает кнопку громкой связи:

– Я так не думаю.

– Вы даже не знаете, в чем мое дело.

Я делаю шаг вперед, собака тоже. Только сейчас я замечаю, что на ней надета жилетка с красным крестом, как у сенбернаров, которые носили бочонки с ромом по заснеженным горам. Автоматически протягиваю руку, чтобы погладить пса.

– Не надо, – останавливает меня мистер Александер. – Джадж[4] – служебная собака.

Я опускаю руку:

– Но вы не слепой.

– Спасибо, что напомнила.

– Тогда что с вами?

Сказав это, тут же жалею. Но слово не воротишь. Разве я не слышала сотни раз, как бестактные люди задают тот же вопрос Кейт?

– У меня железное легкое, – вежливо отвечает Кэмпбелл Александер, – и собака оберегает меня, чтобы я не приближался к магнитам. А теперь, если ты окажешь мне честь и покинешь кабинет, моя секретарша подскажет тебе имя того, кто…

Но я пока не могу уйти.

– Вы и правда предъявляете иски Богу? – Я вытаскиваю газетные вырезки – все, что есть, – и расправляю их на пустом столе.

На щеке у адвоката дергается мускул, а потом он берет лежащую сверху статью.

– Я подавал в суд на диоцез Провиденса от лица одного ребенка из их сиротского дома, который нуждался в специальном лечении с применением эмбриональной ткани, а они считали такую терапию противоречащей решениям Второго Ватиканского собора. Тем не менее в газетном заголовке гораздо лучше написать, что девятилетний мальчик возбуждает процесс против Бога за то, что ему в жизни довелось вытянуть короткую спичку. – (Я молча смотрю на него.) – Дилан Джером, – добавляет адвокат, – хотел привлечь Бога к суду за то, что тот мало его любит.

Тут молния могла бы ударить в центр большого стола из красного дерева.

– Мистер Александер, – говорю я, – у моей сестры лейкемия.

– Очень грустно слышать это. Но даже если бы я снова захотел привлечь к ответственности Бога, а я этого делать не хочу, ты не можешь возбудить дело от имени и в интересах другого человека.

Так много всего нужно ему объяснить: как моя кровь по капле втекает в вены сестры; как медсестры укладывают меня на кушетку, чтобы проткнуть иглой и взять лейкоциты, которые пригодятся Кейт; как доктор говорит, что им не удалось с первого раза набрать сколько нужно. Синяки и боль глубоко в костях после того, как я отдаю свой костный мозг; уколы, от которых у меня должно стать больше стволовых клеток, чтобы хватило моей сестре. Тот факт, что я не болею, но как будто больна. Тот факт, что меня родили по одной-единственной причине: чтобы я была донором для сестры. Тот факт, что даже сейчас, когда принимается важнейшее решение относительно меня, никто не подумал спросить мнение человека, который больше всего заслуживает, чтобы его выслушали.

Слишком много всего нужно объяснять, а потому я стараюсь выразиться как можно короче и говорю:

– Нет, дело не в Боге, а в моих родителях. Я хочу привлечь их к суду за то, что они распоряжаются моим телом как хотят.

Кэмпбелл

Если у вас есть только молоток, все вокруг напоминает гвоздь.

Так, бывало, говорил мой отец, первый Кэмпбелл Александер. По-моему, это краеугольный камень американской системы правосудия. Проще говоря, люди, которых загнали в угол, сделают все, лишь бы пробиться обратно в центр. Для одних это означает раздавать тумаки направо и налево, для других – возбуждать судебные тяжбы. И последним я особенно благодарен.

На краю стола лежат переданные мне сообщения – Керри все сделала так, как я люблю: срочные на зеленых бумажках, менее неотложные – на желтых, ровными колонками, как карты в пасьянсе. Глаз выхватывает один телефонный номер, и я хмурюсь, перемещая зеленый листок к желтым. «Ваша мать звонила четыре раза!!!» – написала Керри. Немного подумав, я разрываю эту бумажку пополам и отправляю в мусорную корзину.

Сидящая напротив девочка ждет ответа, который я не спешу давать. Она говорит, что хочет привлечь к суду своих родителей, как почти каждый подросток на планете. Но она готова сделать это, отстаивая право на собственное тело. Таких дел, когда требуется затратить слишком много усилий и нянчиться с клиентами, я стараюсь избегать, как чумы. Со вздохом встаю:

– Как, ты сказала, тебя зовут?

– Я не говорила. – Она немного подбирается. – Анна Фицджеральд.

Открываю дверь и громко кричу секретарше:

– Керри! Не могла бы ты принести мисс Фицджеральд номер телефона Центра планирования семьи.

– Что? – (Я оборачиваюсь, девочка вскочила с места.) – Планирование семьи?

– Слушай, Анна, вот тебе мой совет. Возбуждать дело против родителей за то, что они не позволяют тебе принимать противозачаточные таблетки или сделать аборт, – это все равно что пытаться убить комара кувалдой. Ты можешь сэкономить свои карманные деньги и сходить в Центр планирования семьи. Они гораздо лучше помогут справиться с твоими проблемами.

Впервые после того, как вошел в кабинет, я по-настоящему смотрю на свою гостью. Вокруг нее наэлектризованным облаком вихрится гнев.

– Моя сестра умирает, и мама хочет, чтобы я отдала ей почку, – горячится она. – Мне почему-то кажется, что горсть презервативов не решит эту проблему.

Знаете, как часто бывает: жизнь вытягивается перед тобой, как дорога с развилкой, и, выбирая одну из них, ты продолжаешь коситься на другую и думать, не совершил ли ошибку. Подходит Керри, в руке у нее – листок бумаги с номером телефона, но я закрываю дверь, не взяв его, и возвращаюсь к столу.

– Никто не может заставить тебя отдать свой орган, если ты этого не хочешь.

– Правда? – Девочка слегка наклоняется вперед и производит подсчет, загибая пальцы. – В первый раз я отдала сестре пуповинную кровь сразу после рождения. У Кейт лейкемия – ОПЛ, – и благодаря моим клеткам у нее наступает ремиссия. В следующий раз, когда она заболела, мне было пять, и у меня брали лимфоциты, три раза, потому что врачам никогда не удается сразу взять сколько нужно. Когда это перестало помогать, у меня взяли для трансплантации костный мозг. Если Кейт подцепляет какую-нибудь инфекцию, мне приходится отдавать ей гранулоциты. Потом она снова заболела, и я должна была дать ей стволовые клетки периферической крови.

Медицинский вокабулярий этой малышки заставил бы устыдиться некоторых моих платных экспертов. Я вынимаю из ящика стола блокнот:

– Очевидно, до сих пор ты соглашалась быть донором для сестры.

Девочка мнется, потом качает головой:

– Никто меня не спрашивал.

– Ты говорила родителям, что не хочешь отдавать почку?

– Они меня не слушают.

– Может быть, стоит попробовать сказать.

Она опускает голову, волосы свешиваются на лицо.

– Они меня вообще не замечают, пока им не понадобится моя кровь или еще что-нибудь. Меня бы и на свете не было, если бы Кейт не заболела.

Наследник и резерв: такого обычая придерживались мои английские предки. Звучит бессердечно – заводить следующего ребенка на случай, если первый умрет, – тем не менее когда-то это считалось чрезвычайно практичным. Этой девочке, вероятно, не слишком приятно сознавать, что ее произвели на свет с умыслом, но правда состоит в том, что детей сплошь и рядом заводят по совершенно нелепым причинам: чтобы склеить разваливающийся брак, чтобы не пропало семейное имя, чтобы воспроизвести родительский образ.

– Они родили меня, чтобы я могла спасти Кейт, – объясняет Анна. – Ходили к разным врачам и все такое и выбрали эмбрион, который лучше всего подходил по генетике.

В школе права нам читали курсы по этике, но студенты относились к ним как к проходным, оксюморонам, я обычно их пропускал. Однако любой, кто периодически смотрит Си-эн-эн, знает, какие противоречия вызывают исследования стволовых клеток. Дети-запчасти, сконструированные младенцы, наука, нацеленная в завтра во имя спасения живущих сегодня.

Я постукиваю ручкой по столу, и Джадж – мой пес – бочком подходит ближе.

– Что случится, если ты не отдашь сестре почку?

– Она умрет.

– И тебя это не волнует?

Губы Анны вытягиваются в струнку.

– Я ведь пришла сюда, верно?

– Да, пришла. Я пытаюсь понять, что заставило тебя наконец топнуть ногой после всего пережитого.

Она обводит взглядом книжные полки и отвечает просто и ясно:

– То, что это никогда не прекратится. – Вдруг, будто о чем-то вспомнив, засовывает руку в карман и кладет мне на стол кучку смятых банкнот. – Не беспокойтесь, я вам заплачу. Здесь сто тридцать шесть долларов и восемьдесят семь центов. Я знаю, этого мало, но придумаю, как достать больше.

– Я беру по две сотни за час.

– Долларов?

– Вампум не засунешь в банкомат.

– Может, я буду гулять с вашей собакой или еще что?

– Служебных собак выгуливают хозяева. – Я пожимаю плечами. – Мы что-нибудь устроим.

– Но вы не можете быть моим адвокатом бесплатно, – настаивает девочка.

– Ну ладно, ты можешь начистить у меня в кабинете дверные ручки. – Не то чтобы я склонен к благотворительности, скорее, дело в том, что с точки зрения закона это дело беспроигрышное: девочка не хочет отдавать почку; ни один судья в здравом уме не станет принуждать ее к этому; мне не придется заниматься изучением прецедентов; родители отступятся еще до суда, и процесс будет выигран. Плюс этот случай обеспечит мне внимание со стороны прессы, и я на десять лет вперед выполню свою долю работы ради общественного блага. – Я составлю для тебя заявление в суд по семейным делам, и мы получим для тебя медицинскую эмансипацию – законный выход из-под родительской опеки по вопросам, связанным со здоровьем.

– А что потом?

– Состоятся слушания, и судья назначит тебе опекуна, который…

– …является человеком, обученным работе с детьми в семейном суде, действует в интересах ребенка и определяет, что для него лучше, – цитирует Анна. – Или, другими словами, появится еще один взрослый, который будет решать мою судьбу.

– Ну, так работает закон, и этого тебе не избежать. Но опекун теоретически заботится о твоих интересах, а не о твоей сестре или родителях.

Девочка наблюдает, как я делаю заметки в блокноте.

– Вам не мешает, что ваше имя перепутано?

– Как это? – Я перестаю писать и смотрю на нее.

– Кэмпбелл Александер. Ваша фамилия – это имя, а имя – фамилия. – Она замолкает. – Мешанина какая-то.

– И это как-то влияет на суть твоего дела?

– Нет, – признает Анна, – просто родители приняли за вас не слишком удачное решение.

Я протягиваю ей свою визитную карточку:

– Будут вопросы, звони.

Она берет карточку и проводит пальцами по выпуклым буквам моего имени. Моего перепутанного имени. Слава тебе господи! Потом девочка наклоняется над столом, берет мой блокнот и отрывает нижнюю часть листа. Взяв у меня ручку, пишет что-то на обрывке и возвращает его мне. Я смотрю на бумажку:

Анна 555-3211 ♥

– Если у вас появятся вопросы, – говорит она.

Когда я выхожу в приемную, Анны там уже нет. Керри сидит за столом, на котором по-орлиному расправил крылья страниц какой-то каталог.

– Ты знал, что холщовые сумки от «Л. Л. Бин» использовали для переноски льда?

– Да.

А еще для водки и «Кровавой Мэри». Тащили их из коттеджа на пляж каждое воскресное утро. Это напоминает мне о звонке матери.

У Керри есть тетка, которая зарабатывает на жизнь экстрасенсорикой, и эта генетическая предрасположенность то и дело просыпается в моей секретарше. Или, может, она просто уже так давно работает у меня, что знает бóльшую часть моих секретов. В любом случае ей известно, о чем я думаю.

– Она говорит, что твой отец связался с семнадцатилеткой, и слова «приличия» нет в его лексиконе, и что она переедет жить в «Сосны», если ты не позвонишь ей до… – Керри смотрит на наручные часы. – Упс!

– Сколько раз она угрожала покончить с собой на этой неделе?

– Всего три.

– Мы еще не достигли среднего уровня. – Я склоняюсь над столом и закрываю каталог. – Пора зарабатывать средства к существованию, мисс Донателли.

– В чем дело?

– Эта девочка, Анна Фицджеральд…

– Планирование семьи?

– Не совсем, – говорю я. – Мы будем представлять ее интересы. Мне нужно продиктовать тебе ходатайство о медицинской эмансипации, чтобы завтра подать его в суд по семейным делам.

– Да иди ты! Ты будешь представлять ее?

Я кладу руку на сердце:

– Меня ранит, что ты так плохо обо мне думаешь.

– Вообще-то, я думала о твоем бумажнике. Ее родители знают?

– Завтра узнают.

– Ты полный идиот?

– Прости?

– Где она будет жить? – качает головой Керри.

Замечание секретарши вынуждает меня остановиться. Об этом я как-то не подумал. А ведь девочке, которая возбуждает дело против родителей, будет не особенно комфортно оставаться жить под их крышей, когда им вручат повестки.

Вдруг у моих ног оказывается Джадж, тычется носом мне в бедро. Я раздраженно качаю головой. Порядок есть порядок.

– Дай мне пятнадцать минут, – говорю я Керри. – Позвоню, когда буду готов.

– Кэмпбелл, – с нажимом произносит непреклонная секретарша, – ты ведь не думаешь, что девочка будет сама себя защищать.

Я возвращаюсь в кабинет. Джадж идет следом, останавливается, едва переступив порог.

– Это не моя проблема, – отвечаю я, закрываю дверь, запираю ее и жду.

Сара

1990 год

Синяк размером и формой напоминает лист клевера с четырьмя пластинками, он появился прямо между лопаток у Кейт. Заметил его Джесс, пока они вдвоем сидели в ванне.

– Мама, это значит, что она счастливая? – спрашивает он.

Сперва я пробую оттереть пятно, решив, что это грязь, но ничего не выходит. Двухлетняя Кейт, объект пристрастного изучения, смотрит на меня ярко-голубыми глазами.

– Больно? – спрашиваю я, а она качает головой.

Где-то позади меня в коридоре Брайан рассказывает, как прошел день. От него немного пахнет табаком.

– И вот этот парень купил коробку дорогих сигар, – говорит он, – и застраховал ее от пожара на пятнадцать тысяч долларов. А дальше страховая компания получает заявление, что все сигары уничтожены серией маленьких пожаров.

– Он их выкурил? – спрашиваю я, смывая мыло с волос Джесса.

Брайан опирается плечом на дверной косяк:

– Да. Но судья вынес решение, что компания дала гарантию на страховую защиту сигар от огня, не упомянув, от какого именно.

– Эй, Кейт, а так тебе больно? – спрашивает Джесс и сильно давит большим пальцем на синяк между лопаток сестры.

Кейт воет, дергается и обливает меня водой из ванны. Я вытаскиваю ее, скользкую, как рыбешка, и передаю Брайану. Светлые головки склоняются друг к другу, они как из одного набора. Джесс больше похож на меня – худой, смуглый, задумчивый. Брайан говорит, это дает нам ощущение целостности семьи, у каждого есть свой клон.

– Быстро вылезай из ванны! – командую я Джессу.

Четырехлетний малыш встает, с него течет вода, как из шлюза. Перелезая через широкий край ванны, он поскальзывается, сильно стукается коленкой и поднимает рев.

Я закутываю Джесса в полотенце, успокаиваю его и одновременно пытаюсь продолжить разговор с мужем. Это язык брака: азбука Морзе, прерываемая купаниями в ванной, обедами и сказками на ночь.

– Так кто тебя вызвал в суд? – спрашиваю я Брайана. – Защитник?

– Обвинитель. Страховая компания выплатила деньги, а потом потребовала ареста своего клиента за двадцать четыре поджога. Мне пришлось выступить в роли эксперта.

Брайан много лет проработал пожарным, он может войти в сгоревшее здание и найти место, откуда начался пожар: где был брошен окурок или оголилась проводка. Каждый крупный пожар начинается с тлеющего уголька. Нужно только знать, где и что искать.

– Судья закрыл дело?

– Судья дал ему по году двадцать четыре раза, – отвечает Брайан, ставит Кейт на пол и начинает одевать ей через голову кофточку от пижамы.

В прежней жизни я была адвокатом по гражданским делам. В какой-то момент я и правда считала, что это то, чем я хочу заниматься, кем хочу быть. А потом делавшая первые шаги малышка преподнесла мне букетик смятых фиалок, и я поняла, что улыбка ребенка – она как искусная татуировка, которую ничем не стереть из памяти.

Мою сестру Сюзанн это сводит с ума. Она первоклассный финансист, пробила стеклянный потолок[5] в Бостонском банке, а я, по ее словам, поругание эволюции мозга. Но по-моему, половина битвы выиграна, если понять, что хорошо для тебя, и я гораздо лучше чувствую себя в роли матери, чем адвоката. Иногда мысленно удивляюсь: неужели я одна такая или есть другие женщины, которые, никуда не двигаясь, разобрались, где им следует быть?

Я отрываюсь от вытирания Джесса, заметив на себе взгляд Брайана.

– Ты скучаешь по работе, Сара? – тихо спрашивает он.

Заворачиваю нашего сына в полотенце, целую в макушку и говорю:

– Так же, как по прочистке зубных каналов.

Утром, когда я просыпаюсь, Брайан уже ушел на работу. У него два дня дневные смены, потом два дня ночные, а затем четыре выходных, после чего цикл начинается заново. Глянув на будильник, я понимаю, что уже десятый час. Ого! Но еще удивительнее то, что дети меня не разбудили. Накинув халат, я сбегаю вниз по лестнице и вижу Джесса, который играет в кубики на полу.

– Я позавтракал, – сообщает он, – и тебе кое-что приготовил.

Естественно, весь кухонный стол заляпан кашей, а под шкафчиком, где хранятся хлопья, стоит устрашающе расшатанный стул. От холодильника к тарелке ведет молочная дорожка.

– Где Кейт?

– Спит, – отвечает Джесс. – Я пытался растолкать ее.

Мои дети – естественный будильник. Кейт заспалась. Я вспоминаю, что вчера она хлюпала носом, может, потому к вечеру и была такой вялой? Я поднимаюсь наверх, громко зову дочку по имени. Она перекатывается ко мне в кроватке, выплывая из темноты, чтобы сфокусироваться на моем лице.

– Поднимайся и свети. – Я открываю шторы, солнечные лучи расплываются по одеялу. Сажаю Кейт и глажу ее по спинке.

– Давай одеваться, – говорю я и через голову снимаю с дочки верх пижамы.

Вдоль ее позвоночника тянется цепочка синяков, напоминающая нитку бус из синих камушков.

– Это анемия? – спрашиваю я педиатра. – У детей в ее возрасте не бывает моно[6], правда?

Доктор Уэйн отнимает стетоскоп от узкой груди Кейт и опускает вниз розовую кофточку.

– Это может быть вирус. Я бы хотел взять у нее кровь и сделать анализы.

Джесс, терпеливо игравший с солдатиком без головы, при этих словах вскидывается.

– Знаешь, как берут кровь, Кейт?

– Фломастерами?

– Иглами. Огромными, длинными, их втыкают, как укол…

– Джесс! – одергиваю я сына.

– Укол?! – вскрикивает Кейт. – Ой!

Дочка, которая доверяет мне, когда нужно узнать, в какой момент безопасно переходить дорогу, ждет, пока я не нарежу мясо мелкими кусочками, и полагается на мою защиту от всех ужасных вещей вроде крупных собак, темноты и громких хлопушек, выжидательно смотрит на меня.

– Совсем небольшой, – обещаю я.

Когда в кабинет заходит медсестра с подносом, шприцами, пробирками и резиновыми жгутами, Кейт начинает кричать. Я набираю в грудь воздуха.

– Кейт, посмотри на меня. – (Крики стихают и превращаются в легкую икоту.) – Это будет всего лишь небольшой укол.

– Обманщица, – бурчит себе под нос Джесс.

Кейт расслабляется, совсем немного. Медсестра укладывает ее на кушетку и просит меня подержать девочку за плечи. Я смотрю, как игла пронзает белую кожу, слышу резкий крик, но кровь не течет.

– Прости, дорогая, – говорит сестра. – Я попытаюсь еще раз. – Она вытаскивает иглу и снова колет Кейт, которая вопит громче.

Пока наполняются первая и вторая пробирки, Кейт борется, к третьей обмякает. Я не знаю, что хуже.

Мы ждем результаты анализа крови. Джесс лежит на животе на ковре в приемной и подцепляет бог весть какую заразу от всех больных детей, которые прошли через это помещение. Я хочу, чтобы вышел педиатр, сказал, что я могу забрать Кейт домой, порекомендовал поить ее апельсиновым соком и махнул перед моим носом рецептом на «секлор», как волшебной палочкой.

Проходит час, прежде чем доктор Уэйн снова вызывает нас в свой кабинет.

– С анализами Кейт возникли небольшие проблемы, – говорит он. – В особенности с количеством белых кровяных телец. Их меньше нормы.

– Что это значит? – В этот момент я проклинаю себя за то, что училась на юриста, а не на медика. Пытаюсь вспомнить, за что отвечают белые кровяные тельца.

– У нее может быть какой-то вид иммунодефицита. Или произошла лабораторная ошибка. – Он трогает волосы Кейт. – Пожалуй, чтобы точно все проверить, я пошлю вас к гематологу в больницу, там сделают повторные анализы.

Я думаю: «Вы, наверное, шутите». Но вместо этого автоматически протягиваю руку и беру листок бумаги, который дает мне доктор Уэйн. Не рецепт, как я надеялась, а имя.

Илеана Фаркад, больница Провиденса, гематология/онкология.

– Онкология. – Я качаю головой. – Но это же рак.

Я жду, что доктор Уэйн заверит меня, мол, это всего лишь часть названия специальности врача, объяснит, что лаборатория крови просто располагается в онкологическом центре, ничего больше.

Он этого не делает.

Диспетчер пожарной станции сообщает, что Брайан уехал по медицинскому вызову с машиной службы спасения минут двадцать назад. Я медлю, смотрю на Кейт, которая вяло сидит на одном из пластиковых стульев в больничной комнате ожидания. Медицинский вызов.

В нашей жизни наступают переломные моменты, когда мы принимаем важнейшие решения, сами того не понимая. К примеру, остановившись на красный свет, просматриваем газетные заголовки и упускаем момент для перехода, когда на зебру выскакивает шальной грузовик и сбивает пешеходов. Входим в кафе просто так, по капризу, и встречаем там человека, за которого потом выходим замуж, но в тот момент он стоит у кассы и выуживает из карманов мелочь, чтобы расплатиться. Или как сейчас: я вдруг решаю попросить мужа, чтобы он срочно приехал, когда много часов убеждала себя, что беспокоиться не о чем.

– Свяжитесь с ним по рации, – говорю я. – Скажите, что мы в больнице.

Мне спокойнее, когда Брайан рядом, как будто мы с ним теперь пара часовых, двойная линия обороны. В больнице Провиденса мы проводим три часа, и с каждой минутой становится все труднее обманывать себя и верить в то, что доктор Уэйн ошибся. Джесс уснул на пластиковом стуле. Кейт перенесла еще один травматический забор крови и рентген грудной клетки, потому что я упомянула о ее простуде.

– Пять месяцев, – осторожно говорит Брайан сидящему перед ним врачу-стажеру с планшетом, потом смотрит на меня. – Тогда она упала?

– Думаю, да.

К этому моменту врач расспросил нас обо всем, начиная с того, во что мы были одеты в тот вечер, когда зачали Кейт, до того, в какой момент ей впервые удалось правильно взять в руку ложку.

– Ее первое слово? – спрашивает врач.

– Папа, – улыбается Брайан.

– Я имею в виду когда.

– Ох! – Муж хмурится. – По-моему, ей тогда было чуть больше года.

– Простите, – вмешиваюсь я, – не могли бы вы объяснить, какое все это имеет значение?

– Это просто медицинская история, миссис Фицджеральд. Мы хотим узнать о вашей дочери как можно больше, чтобы разобраться, что с ней происходит.

– Мистер и миссис Фицджеральд? – К нам подходит молодая женщина в белом халате. – Я флеботомист. Доктор Фаркад хочет, чтобы я сделала Кейт анализ на свертываемость крови.

При звуке своего имени сидящая у меня на коленях Кейт моргает, глядит на белый халат и прячет кулачки в рукава кофты.

– А вы не можете просто уколоть ей пальчик?

– Нет, это, вообще-то, самый простой способ.

Вдруг я вспоминаю, как, когда была беременна Кейт, она икала. Тогда у меня часами дергался живот. Каждое производимое ею движение, даже едва заметное, вызывало у меня мышечный ответ, который я не могла контролировать.

– Вы думаете, я хочу это услышать? – тихо говорю я. – Когда вы заходите в кафетерий и просите кофе, приятно ли вам будет получить вместо этого колу, потому что это проще? Если расплачиваетесь кредитной картой, понравится ли вам предложение выгрести из карманов наличные, потому что с картой слишком много возни?

– Сара… – Голос Брайана как дующий вдалеке ветер.

– Думаете, мне легко сидеть здесь с ребенком и не иметь представления, что происходит и зачем вы делаете все эти анализы? Думаете, это легко для нее? С каких пор у кого-то есть право делать то, что проще?

– Сара… – Только когда на мое плечо ложится рука Брайана, я понимаю, как сильно дрожу.

Еще мгновение, и женщина быстро уходит, каблуки стучат по кафельному полу. Как только она скрывается из виду, я сникаю.

– Сара, что с тобой? – спрашивает Брайан.

– Что со мной? Я не знаю, Брайан, потому что никто не говорит нам, что случилось с…

Он обнимает меня, зажав между нами Кейт, как вздох, и говорит:

– Ш-ш-ш.

Он шепчет мне, что все будет хорошо, и впервые в жизни я ему не верю.

Вдруг в комнату заходит доктор Фаркад, которую мы не видели несколько часов.

– Мне сказали, что возникли некоторые проблемы с коагуляционной панелью. – Она ставит перед нами стул. – Полный анализ крови Кейт дал аномальные результаты. Уровень лейкоцитов очень низкий – 1,3. Гемоглобин – 7,5, гематокрит – 18,4, тромбоциты – 81 000, нейтрофилы – 0,6. Такие показатели иногда свидетельствуют о наличии аутоиммунного заболевания. Но у Кейт также отмечено двенадцать процентов промиелоцитов и пять процентов бластов, и это вынуждает предполагать лейкемический синдром.

– Лейкемический, – повторяю я.

Слово студенистое, скользкое, как яичный белок.

Доктор Фаркад кивает:

– Лейкемия – это рак крови.

Брайан молча смотрит на нее, не отрывая взгляда:

– Что это значит?

– Представьте, что костный мозг – это центр детского здоровья, ответственный за развитие клеток. В здоровом теле клетки крови остаются в костном мозге, пока не созреют для того, чтобы выйти наружу и бороться с болезнями, свертываться, нести кислород и делать все прочее, для чего они нужны. У человека с лейкемией двери центра детского здоровья открываются слишком рано. Несозревшие клетки крови циркулируют по телу, не способные выполнять свою работу. Бывает, промиелоциты обнаруживаются в анализе крови, но когда мы посмотрели на кровь Кейт под микроскопом, то увидели аномалии. – Она смотрит по очереди на каждого из нас. – Нужно будет провести пункцию костного мозга, чтобы подтвердить это, но, похоже, у Кейт острый промиелоцитарный лейкоз.

Мой язык пригвожден к месту тяжестью вопроса, который через мгновение выдавливает из себя Брайан.

– Она… она умрет?

Мне хочется встряхнуть доктора Фаркад. Сказать, что я сама выдавлю кровь из руки Кейт для коагуляционной панели, если после этого она возьмет свои слова обратно.

– ОПЛ – очень редкая подгруппа миелоидной лейкемии. За год такой диагноз ставят примерно тысяче двумстам больных. Из них выживают от двадцати до тридцати процентов, если лечение начать немедленно.

Цифры я выкидываю из головы, а вместо этого вцепляюсь зубами в окончание фразы.

– Есть лечение.

На прошлой неделе я стояла в дверях спальни Кейт и смотрела, как она прижимает к себе во сне игрушечное атласное одеяльце – кусочек ткани, с которым почти никогда не расставалась. «Помяни мое слово, – шепнула я Брайану, – она никогда его не бросит. Мне придется вшить этот клочок в ее свадебное платье».

– Нам потребуется сделать забор костного мозга. Мы дадим ей легкий общий наркоз. И сделаем коагуляционную панель, пока девочка спит. – Доктор сочувственно наклоняется к Кейт. – Ты должна знать, что дети преодолевают трудности. Каждый день.

– Ладно, – говорит Брайан и потирает руки, будто разогревается перед футбольным матчем. – Хорошо.

Кейт поднимает голову с моей груди. Щеки у нее горят, выражение лица настороженное.

Это ошибка. Нет, не ее несчастливую пробирку с кровью исследовали врачи. Посмотрите на мою девочку, как сияют ее пушистые кудряшки, как порхает на губах, будто бабочка, ее улыбка. Разве так выглядит умирающий ребенок?

Я знала ее всего два года. Но если взять все воспоминания и выстроить их одно за другим, получится бесконечная линия.

Они свернули простыню и положили ее под живот Кейт. Они прилепили мою дочку к операционному столу двумя длинными полосками пластыря. Одна сестра гладит Кейт по руке, хотя девочка уже заснула под наркозом. Ее поясница обнажена, чтобы игла вонзилась в подвздошный гребень и вытянула костный мозг.

Когда лицо Кейт аккуратно поворачивают в другую сторону, бумажная салфетка под ее щекой мокра. От своей дочери я узнала, что плакать можно и во сне.

По дороге домой меня поражает мысль, что весь мир – надувной; деревья, трава и дома могут лопнуть, стоит кольнуть их иглой. Появляется ощущение, что, если я сверну влево и врежусь в ограду детской площадки, сделанную из пластикового штакетника, то она откинет нас назад, как резиновый отбойник.

Мы обгоняем грузовик. На борту написано: «Похоронная компания Батшелдер. Води аккуратно». Это ли не конфликт интересов?

Кейт сидит в своем автомобильном креслице и ест крекеры в форме зверюшек.

– Играй! – командует она.

Отраженное в зеркале заднего вида, ее лицо светится. «Предметы ближе, чем кажутся». Я смотрю, как она поднимает вверх первую печеньку.

– Как говорят тигры? – завожу я разговор.

– Рррр. – Она откусывает ему головку и берет второй крекер.

– А как говорит слон?

Кейт хихикает и изображает, что трубит носом.

Я думаю, вдруг это случится с ней во сне? Или когда она расплачется? Будет ли у нас добрая сиделка, которая сделает что-нибудь для облегчения боли? Я предвижу смерть своей дочери, а та весело смеется в паре футов от меня.

– Жираф как говорит? – спрашивает она. – Жираф?

Ее голос, в нем звучит будущее.

– Жирафы никак не говорят, – отвечаю я.

– Почему?

– Такие уж они уродились, – говорю я, и горло у меня перехватывает.

Только я возвращаюсь от соседки, договорившись, чтобы она присмотрела за Джессом, пока мы заняты Кейт, как звонит телефон. У нас нет заведенных правил на такие случаи. Няньки, бывавшие в нашем доме, учатся в старшей школе; все бабушки и дедушки умерли; мы никогда не имели дела с профессионалами по уходу за детьми: заботиться о малышах – моя работа.

Я захожу на кухню. Брайан уже полностью погружен в разговор со звонящим. Провод телефона пуповиной закручен вокруг его коленей.

– Да, – говорит он, – трудно поверить. В этом сезоне я ни одной игры не видел… Не важно, раз они его продали. – Он встречается со мной взглядом, а я ставлю на плиту чайник. – О, Сара отлично. А дети, о-хо, они в порядке. Точно. Передавай привет Люси. Спасибо, что позвонил, Дон. – Брайан вешает трубку и поясняет: – Дон Турман. Из пожарной академии, помнишь? Отличный парень.

Он смотрит на меня, и добрая улыбка постепенно сползает с его лица. Чайник свистит, но ни один из нас не двигается, чтобы снять его с горелки. Я гляжу на мужа, скрестив руки.

– Я не могу, – тихо говорит он. – Сара, я просто не могу.

Ночью в постели Брайан походит на обелиск, вырисовывающийся во тьме. Хотя мы не говорили несколько часов, я знаю, что ему не до сна, как и мне.

Это происходит с нами, потому что на прошлой неделе я кричала на Джесса, и вчера, и вот только что. Это происходит, потому что я не купила Кейт «Эм-энд-эмс», который она просила в магазине. Это происходит, потому что однажды, всего на миг, я задалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы у меня не было детей. Это происходит оттого, что я не понимаю, как хорошо, что они у меня есть.

– Ты думаешь, это случилось с ней из-за нас? – спрашивает Брайан.

– Из-за нас? – Я поворачиваюсь к нему. – Как это?

– Ну, из-за наших генов. Понимаешь? – (Я не отвечаю.) – В больнице Провиденса сплошные неучи, – горячо говорит он. – Помнишь, как сын моего начальника сломал левую руку, а ему наложили гипс на правую?

Я снова устремляю взгляд в потолок и говорю громче, чем собиралась:

– Просто чтобы ты знал: я не дам Кейт умереть.

Рядом со мной раздается какой-то ужасный звук – раненый зверь, вздох захлебывающегося человека.

Потом Брайан прижимается лицом к моему плечу, всхлипывает. Он обхватывает меня рукой и крепко прижимает к себе, будто теряет равновесие.

– Не дам, – повторяю я, но при этом мне самой кажется, что переигрываю.

Брайан

С повышением температуры на каждые девятнадцать градусов огонь разгорается, увеличивается в два раза. Вот о чем я думаю, глядя, как искры тысячей звезд вылетают из печной трубы крематория. Декан медицинского факультета Университета Брауна заламывает руки, стоя рядом со мной. Я потею в своей тяжелой куртке.

Мы приехали на машине с оборудованием, привезли пожарную лестницу, вызвали спасательный грузовик. Осмотрели здание со всех сторон. Убедились, что внутри никого нет. Ну, кроме тела, застрявшего в печи, отчего все и случилось.

– Это был крупный мужчина, – говорит декан. – Мы всегда так делаем после занятий по анатомии.

– Эй, капитан! – кричит Паули, сегодня он главный оператор насосной установки. – Рэд подключился к гидранту. Вы хотите, чтобы я пустил воду?

Я пока не уверен, что буду использовать шланг. Температура в топке для сжигания останков доходит до 1600 градусов по Фаренгейту. Пламя горит и над, и под телом.

– Ну? Вы собираетесь что-нибудь предпринять? – интересуется декан.

Это главная ошибка, которую совершают новички: они считают, что для борьбы с огнем нужно ринуться на него со струей воды. Иногда от этого становится только хуже. В данном случае такой подход приведет к тому, что опасные отходы биологических исследований разлетятся по всей округе. Я думаю, нам нужно держать топку закрытой и не допустить, чтобы пламя вырвалось в трубу. Огонь не может гореть вечно. В конце концов он поглощает сам себя.

– Да, – отвечаю я декану, – собираюсь смотреть и ждать.

Работая в ночную смену, я обедаю дважды. В первый раз рано, дома с семьей, чтобы мы могли посидеть вместе за столом. Сегодня вечером Сара приготовила ростбиф. Блюдо стояло на столе, напоминая спящего ребенка, а она звала нас есть.

Кейт первая влезает на свой стул.

– Привет, малышка, – говорю я, пожимая ей руку; Кейт улыбается мне, но ее глаза смотрят серьезно. – Чем ты занималась?

– Спасала страны Третьего мира, расщепила несколько атомов и закончила читать Великий американский роман. В перерывах между диализом, разумеется, – отвечает она, гоняя по тарелке фасолины.

– Разумеется.

Сара поворачивается, размахивая ножом.

– Что бы я ни сделал, – говорю я, отстраняясь от нее, – прошу прощения.

Жена не обращает на меня внимания.

– Нарежь мясо, а?

Я беру нож и втыкаю его в ростбиф. Тут на кухню входит Джесс. Мы разрешаем ему жить над гаражом, но требуем, чтобы он ел с нами; это часть сделки. Глаза у него красные, как у черта; одежда пропахла марихуаной.

– Ты только посмотри, – вздыхает Сара, но, когда я оборачиваюсь, она глядит на ростбиф. – Сыровато.

Жена хватает противень голыми руками, будто у нее кожа покрыта асбестом, и сует мясо обратно в духовку.

Джесс берет миску с картофельным пюре и накладывает себе на тарелку. Еще, еще и еще.

– От тебя воняет! – Кейт машет рукой перед носом.

Джесс игнорирует ее и принимается за пюре. Я с ужасом думаю, что говорит обо мне самом способность отличить, какой отравой он накачался, – экстази, героин или еще невесть что, оставляющее менее заметный для обоняния след.

– Не всем нравится одеколон «Травка», – бормочет Кейт.

– Не всем вводят наркоту через катетер, – огрызается Джесс.

Сара воздевает руки:

– Пожалуйста, неужели мы не можем просто… нет?

– Где Анна? – спрашивает Кейт.

– Разве она не в вашей комнате?

– Ее с утра нет.

Сара высовывает голову за дверь кухни:

– Анна! Обедать!

– Смотрите, что я купила сегодня. – Кейт теребит свою футболку с психоделическими разводами, на груди краб и надпись: «Рак». – Поняли?

– Ты – Лев. – У Сары такой вид, будто она вот-вот заплачет.

– Как там мясо? – спрашиваю я, чтобы ее отвлечь.

На кухню входит Анна. Она плюхается на стул и опускает голову.

– Где ты была? – спрашивает Кейт.

– Да так. – Анна смотрит в тарелку, но ничего себе не накладывает.

Это не моя младшая дочь. Я привык биться с Джессом, подбадривать Кейт, но Анна – наша семейная константа. Анна появляется с улыбкой. Анна рассказывает нам о найденной малиновке с переломанным крылом и ее румяных щечках; или о встреченной в магазине женщине с двумя парами близнецов. Анна задает фоновый ритм, но вот она сидит здесь, совершенно безучастная, и я понимаю: тишина тоже имеет звучание.

– Что-нибудь случилось? – спрашиваю я.

Анна смотрит на Кейт, думая, что вопрос обращен к сестре, а потом вздрагивает, поняв, что он адресован ей.

– Нет.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

И снова Анна медлит с ответом; этот вопрос обычно зарезервирован для Кейт.

– Нормально.

– Просто ты ничего не ешь.

Анна глядит в тарелку, замечает, что она пуста, и наваливает на нее кучу еды. Быстро засовывает в рот зеленую фасоль, две полные вилки.

Вдруг я вспоминаю, как, когда дети были маленькими и мы сажали их на заднее сиденье машины впритык, они были похожи на сигары в коробке, и я им пел: «Анна анна бо банна, банана фанна фо фанна, ми май мо манна… Анна». («Крякни! – кричал Джесс. – Крякни!»)

– Эй! – Кейт указывает на шею Анны. – А где твой медальон?

Его подарил ей я, много лет назад. Дочь подносит руку к ключице.

– Потеряла? – спрашиваю я.

– Просто нет настроения носить, – пожимает она плечами.

Анна его никогда не снимала, насколько я знаю. Сара достает мясо из духовки и ставит на стол. Взяв нож, чтобы его нарезать, смотрит на Кейт:

– К слову, о вещах, которые мы не в настроении носить, пойди смени футболку.

– Почему?

– Потому что я так сказала.

– Это не причина.

Сара пронзает ростбиф ножом.

– Потому что мне неприятно видеть ее за столом.

– Она ничуть не хуже, чем металлистские футболки Джесса. Какая там была на тебе вчера? «Громовая киска Алабамы»?

Джесс выкатывает глаза. Такое выражение я уже видел: охромевшая лошадь в спагетти-вестерне за мгновение до того, как ее из жалости пристрелят.

Сара пилит мясо. До того розовое, теперь оно пережарено и стало жестким, как подметка.

– Ну вот, – говорит она, – все пропало.

– Все в порядке. – Я беру пласт, который ей удалось отделить, и отрезаю от него кусочек. С тем же успехом можно жевать кожаный ремень.

– Вкуснотища! Надо только сбегать на станцию и принести паяльную лампу, чтобы мы могли каждому выдать его долю.

Сара моргает, а потом с ее губ срывается пузыристый смешок. Кейт хохочет. Даже Джесс криво усмехается.

Только тут я понимаю, что Анна уже ушла из-за стола, а главное – никто этого не заметил.

На пожарной станции мы вчетвером сидим на кухне, куда нужно подниматься по лестнице. Рэд варит на плите какой-то соус, Паули читает газету «Провиденс джорнал», а Цезарь строчит письмо объекту вожделения этой недели. Глядя на него, Рэд качает головой:

– Тебе нужно просто записать файл на диск и распечатать сразу много копий.

Цезарь – это прозвище, которое ему давным-давно дал Паули за любвеобильность.

– Ну, эта девушка особенная, – говорит Цезарь.

– Да. Она продержалась уже два дня. – Рэд сливает макароны в дуршлаг над раковиной, вокруг его лица клубится пар. – Фиц, поучи-ка этого молодца уму-разуму.

– Почему я?

Паули глядит на нас поверх края газетного листа.

– Вне игры, – говорит он, и это правда.

Жена два года назад ушла от него к виолончелисту, который мелькнул в Провиденсе, совершая турне с симфоническим оркестром. Рэд такой убежденный холостяк, что не признал бы женщину, даже если бы она подошла к нему и взнуздала. А мы с Сарой женаты уже двадцать лет.

Рэд ставит передо мной тарелку, и я начинаю проповедь:

– Женщина не сильно отличается от костра.

Паули откладывает газету и присвистывает.

– Вот оно – Дао капитана Фицджеральда.

Я пропускаю шутку мимо ушей.

– Костер – красивая штука, верно? Ты не можешь отвести от него глаз, когда он горит. Если тебе удается сдерживать его, он дарит свет и тепло. Только если выйдет из-под контроля, тебе придется занимать оборону.

– Капитан хочет сказать, – встревает Паули, – что нужно укрывать свою милую от бокового ветра. Эй, Рэд, у тебя есть пармезан?

Мы садимся за мой второй обед. Обычно это означает, что через пару минут завоет сирена. У пожарных все устроено по законам Мёрфи: когда ты меньше всего готов к кризисной ситуации, она тут как тут.

– Эй, Фиц, помнишь того застрявшего покойника? – спрашивает Паули – Мы тогда были еще добровольцами.

Боже, да! Мужик весил фунтов пятьсот, не меньше, у него во сне отказало сердце. Спасателей вызвали сотрудники похоронного бюро, которые не могли спустить тело по лестнице.

– Веревки и каталки, – вслух вспоминаю я.

– И его собирались кремировать, но он был слишком крупный… – Паули усмехается. – Богом клянусь, раз уж моя матушка на Небесах, им пришлось везти его к ветеринару.

Цезарь удивленно моргает:

– Зачем?

– А как, по-твоему, избавляются от сдохших лошадей, Эйнштейн?

Сложив два и два, Цезарь выкатывает глаза:

– Ну и шуточки у тебя. – Еще немного подумав, он отпихивает от себя поставленную Рэдом тарелку с пастой болоньезе.

– А кого, ты думаешь, попросят прочистить трубу на медицинском факультете? – спрашивает Рэд.

– Бедных ублюдков из Управления по охране труда, – отвечает Паули.

– Даю десять баксов, что позвонят сюда и скажут, мол, это наша работа.

– Никаких звонков не будет, – говорю я, – потому что вычищать нечего. Огонь был слишком жаркий.

– Ну, по крайней мере, мы знаем, что тут обошлось без поджога, – бурчит Паули.

В последние месяцы мы много раз тушили намеренно устроенные пожары. Это всегда можно определить по следам от брызг воспламеняющейся жидкости или по тому, что огонь загорелся сразу в нескольких местах, по черному дыму или необычной концентрации пламени в одной точке. Поджигатель, кто бы он ни был, тоже не дурак – в нескольких зданиях подкладывал горючие вещества под лестницы, чтобы отрезать нам доступ к огню. Умышленные пожары опасны, потому что нарушают принципы, по которым мы боремся с пламенем. При поджоге постройка легко может обрушиться, пока ты находишься внутри и тушишь огонь.

– А может, и не обошлось, – фыркает Цезарь. – Вдруг этот толстяк на самом деле – самоубийца-поджигатель, пролез в трубу и подпалил сам себя.

– Или просто хотел сбросить вес, – добавляет Паули, и остальные разражаются хохотом.

– Хватит! – обрываю я общее веселье.

– Ну чего ты, Фиц, согласись, это смешно…

– Не для родителей того парня. Не для его семьи.

Наступает неловкая тишина, до всех быстро доходит смысл моих слов. Наконец Паули, знающий меня дольше других, подает голос:

– Опять что-то с Кейт, Фиц?

С моей старшей дочерью всегда что-то происходит. Проблема в том, что этому не видно конца. Я отодвигаюсь от стола и ставлю свою тарелку в раковину.

– Пойду на крышу.

У каждого из нас есть увлечение: у Цезаря – девочки, у Паули – волынки, у Рэда – готовка, а у меня – мой телескоп. Я установил его много лет назад на крыше пожарной станции, оттуда лучше всего наблюдать ночное небо.

Если бы я не был пожарным, то стал бы астрономом. Для моих мозгов там слишком много математики, я это знаю, но меня всегда влекло к составлению карт звездного неба. В самые темные ночи можно видеть от тысячи до полутора тысяч звезд, и есть еще миллионы других, пока не открытых. Так легко думать, что мир вращается вокруг тебя, но стоит взглянуть на небо, и сразу понимаешь, что это не так.

Настоящее имя Анны – Андромеда, оно написано в свидетельстве о рождении. Созвездие, в честь которого она названа, связано с легендой о царской дочери, отданной в жертву морскому чудовищу и прикованной к скале в наказание ее матери Кассиопеи за похвальбу своей красотой перед Посейдоном. Пролетавший мимо Персей влюбился в Андромеду и спас ее. На небесных картах изображают девушку с распростертыми руками, соединенными цепью.

В моем представлении у этой истории счастливый конец. Кто не пожелал бы такой участи своему ребенку?

Когда родилась Кейт, я воображал, какой красавицей она будет в день свадьбы. Потом ей поставили диагноз – ОПЛ, и я стал представлять, как она идет по сцене, чтобы получить школьный аттестат. Когда болезнь обострилась, все эти фантазии вылетели в окно: я рисовал себе картину, как мы отмечаем ее пятый день рождения. Больше я ничего не жду, Кейт разметала в прах все мои мечты.

Кейт умрет. Мне потребовалось немало времени, чтобы собраться с духом и произнести эти слова. Мы все умрем, если разобраться, но все должно быть не так. Это Кейт должна сказать мне последнее «прощай».

Кажется каким-то жульничеством, что после стольких лет борьбы ее убьет не лейкемия. Но опять же, доктор Чанс давным-давно сказал нам, что так обычно и бывает – тело пациента просто изнашивается от бесконечной схватки с болезнью. Постепенно, частями, оно начинает сдавать. У Кейт отказывают почки.

Я направляю телескоп на Петлю Барнарда и М42, сияющую в Мече Ориона. Звезды – это костры, пылающие тысячи лет. Одни – красные карлики – горят медленно и долго. Другие – голубые гиганты – сжигают свое топливо очень быстро, свет от них доносится до нас из невероятной дали. Когда горючее начинает иссякать, они переходят на гелий, разогреваются, происходит взрыв, и рождается сверхновая звезда. Сверхновые ярче самых ярких галактик. Они умирают, но их уход виден всем.

Дома, после того как мы поели, я помогал Саре убраться на кухне и, ставя в холодильник кетчуп, спросил:

– Тебе не кажется, что с Анной что-то происходит?

– Потому что она сняла подвеску?

– Нет. – Я пожал плечами. – Вообще.

– В сравнении с почками Кейт и социопатией Джесса, я бы сказала, с ней все неплохо.

– Она хотела, чтобы обед закончился до его начала.

Сара обернулась ко мне от раковины:

– Как ты думаешь – почему?

– Гм… мальчик?

Жена покосилась на меня:

– Она ни с кем не встречается.

Слава богу!

– Может, кто-нибудь из подруг сказал ей что-нибудь обидное?

Почему Сара спрашивает меня? Что, черт возьми, я могу знать о перепадах настроения у тринадцатилетних девочек?!

Жена вытерла руки полотенцем и включила посудомоечную машину.

– Может, у нее просто подростковый возраст?

Я попытался вспомнить, какой была Кейт в тринадцать лет, но в голову пришли только очередное обострение болезни и связанная с ним трансплантация стволовых клеток. Обычная жизнь Кейт тонула в тумане, отодвинутая на задний план и затененная периодами болезни.

– Завтра я везу Кейт на диализ, – сказала Сара. – Когда ты вернешься домой?

– К восьми. Но я дежурю и не удивлюсь, если наш поджигатель снова даст о себе знать.

– Брайан, как тебе Кейт?

«Лучше, чем Анна», – подумал я, но жена спрашивала не об этом. Она хотела, чтобы я сказал, изменился ли желтый оттенок ее кожи в сравнении со вчерашним днем; она хотела, чтобы по тому, как Кейт опиралась на локти, сидя за столом, я прочел, насколько трудно ей держать тело в вертикальном положении.

– Кейт выглядит отлично, – солгал я, потому что так мы поддерживаем друг друга.

– Не забудь пожелать им спокойной ночи перед уходом, – напомнила Сара и принялась собирать таблетки, которые Кейт нужно принять перед сном.

Сегодня вечером тихо. Недели имеют свой ритм: безумие пятничных и субботних ночных смен прямо противоположно скучным дежурствам по воскресеньям и понедельникам. Могу с уверенностью сказать, что сегодня вечером завалюсь на койку и усну.

– Папа?.. – Открывается ведущий на крышу люк, и оттуда вылезает Анна. – Рэд сказал, что ты здесь.

Я обмираю. Уже десять вечера.

– Что случилось?

– Ничего. Просто я… хотела заглянуть к тебе.

Когда дети были маленькие, Сара часто приходила с ними сюда. Они играли в гараже между огромными спящими машинами; засыпали в моей каморке под лестницей. Иногда, в самую жаркую пору лета, Сара приносила старое одеяло, мы расстилали его на крыше, ложились на него с детьми и следили, как наступает ночь.

– Мама знает, где ты?

– Она подвезла меня.

Анна на цыпочках идет по крыше – она всегда побаивалась высоты, а тут вокруг бетонной площадки барьер высотой всего в три дюйма – и, прищурившись, наклоняется к окуляру.

– Что ты видишь?

– Вегу, – говорю я и пристально гляжу на дочь, чего давненько не делал. Она уже не прямая, как палка, появились некоторые выпуклости. Даже ее движения – то, как она заправляет волосы за ухо, смотрит в телескоп – проникнуты грацией, которую я приписал бы взрослой женщине. – Ты хочешь о чем-то поговорить?

Анна закусывает верхнюю губу и смотрит на свои кроссовки.

– Может, лучше ты поговоришь со мной? – предлагает она.

Я усаживаю ее на свою куртку и показываю ей звезды. Говорю, что Вега – это часть созвездия Лира, лиры, принадлежавшей Орфею. Я не слишком хороший рассказчик, но помню легенды, связанные с созвездиями. А потому излагаю Анне историю этого сына бога Солнца, который музыкой очаровывал животных и размягчал камни, человека, который так любил свою жену Эвридику, что не позволил Смерти забрать ее.

Когда я замолкаю, мы оба лежим на спинах.

– Можно, я останусь здесь с тобой? – спрашивает Анна.

Я целую ее в макушку:

– Как хочешь.

– Папа, – шепчет дочка, когда я думаю, что она уже крепко спит, – у него получилось?

Не сразу понимаю, что она говорит об Орфее и Эвридике.

– Нет, – признаюсь я.

Она вздыхает:

– Фигуры речи.

Вторник

Гори с двух концов, свеча моя,

Сгори до начала дня.

Эх, враги мои, ах, друзья,

Смотрите, сколько огня!

Эдна Сен-Винсент Миллей. Первая шишка. Перевод М. А. Родионова

Анна

Для меня обычное дело – притворяться, что я прохожу сквозь эту семью на пути к своей настоящей. Это не так уж трудно, правда: здесь есть Кейт – точная копия моего отца, Джесс – точная копия матери и я – собрание рецессивных генов, сложившееся непонятно как. В больничном кафе, поедая резиновую картошку фри и красное желе, я перевожу взгляд со столика на столик, думая, что мои настоящие родители могут находиться совсем рядом. Они расплачутся в умилении, что нашли дочурку, и увезут меня в наш замок в Монако или Румынии, и дадут мне горничную, которая будет пахнуть, как свежее постельное белье, и купят бернского зенненхунда, и обеспечат личной телефонной линей. Первой, кому я позвоню, чтобы похвастаться своей новой счастливой судьбой, будет Кейт.

Кейт делают диализ три раза в неделю, каждая процедура длится два часа. Ей ставят катетер, который повторяет линию подключичной вены и торчит всегда из одного и того же места в груди. Его подключают к аппарату, который выполняет работу вместо почек Кейт. Кровь Кейт (точнее, моя кровь, если вам интересно вникать в детали) покидает тело через одну иглу, очищается и затем вливается обратно через другую. Сестра говорит, что это не больно, просто скучно. Кейт обычно берет с собой книгу или CD-плеер с наушниками. Иногда мы играем с ней в игры. «Иди в коридор и расскажи мне про первого красивого парня, которого встретишь, – инструктирует она, или: – Проследи за вахтером, который шарится по Интернету, и узнай, чью фотку в голом виде он скачивает». Когда Кейт прикована к постели, я – ее глаза и уши.

Сегодня она читает журнал «Аллюр». Не знаю, замечает ли моя сестра, что прикасается пальцами к моделям с V-образными вырезами в тех местах, где у нее катетер, а у них нет.

– Ну, – вдруг произносит мама, – это интересно. – Она машет взятым со стойки в коридоре буклетом. – «Вы и ваши новые почки». Оказывается, старую почку не удаляют! Просто вставляют новую и присоединяют ее к системе.

– Какая мерзость, – говорит Кейт. – Представьте, что ваше тело вскрывают и патологоанатом видит вместо двух почек три.

– Думаю, тут важно то, что патологоанатому не придется вскрывать твое тело в ближайшее время, – отзывается мама.

Воображаемая почка, которую она обсуждает, в данный момент находится в моем теле.

Я тоже прочла брошюрку.

Донорство почки считается относительно безопасной хирургической операцией, но, если вы спросите меня, тот, кто это написал, должно быть, сравнивал упомянутую процедуру с пересадкой сердца или удалением опухоли головного мозга. По-моему, безопасная операция – это такая, когда, войдя в кабинет врача, ты все время находишься в сознании и вся процедура занимает не больше пяти минут, как при удалении бородавки или прочистке кариозной полости. Когда отдаешь почку, приходится провести ночь перед операцией в больнице, голодать и принимать успокоительное. Тебе делают анестезию, а это риск возникновения инсульта, сердечного приступа и проблем с дыханием. Четырехчасовая хирургическая операция – это не прогулка в парке, к тому же у вас есть один из трех тысяч шансов умереть на операционном столе. Если этого не случится, вы проведете в больнице от четырех до семи дней, а на полное восстановление уйдет от четырех до шести недель. К тому же тут не учитываются отдаленные последствия: увеличение риска возникновения проблем с давлением, сложностей с протеканием беременности; при этом вам будет рекомендовано воздерживаться от занятий, при которых ваша единственная оставшаяся почка может пострадать.

Кроме того, когда вам удаляют бородавку или лечат кариес, выигрываете от этого только вы.

В дверь стучат, и в палату заглядывает знакомое лицо. Верн Стакхаус – шериф, а значит, член того же сообщества людей, служащих обществу, что и мой отец. Он часто заходит к нам домой сказать «привет» или оставить для всех нас рождественские подарки: недавно он спас задницу Джесса – вытащил его из передряги и привел домой, вместо того чтобы отдать в руки судебной системы. Когда живешь в семье, где есть умирающий ребенок, люди относятся к тебе снисходительно.

Лицо Верна похоже на суфле – прогибается в самых неожиданных местах. Кажется, он не уверен, можно ли ему войти.

– Гм… – призноосит он. – Привет, Сара!

– Верн! – Мама встает. – Что ты делаешь в больнице? Все в порядке?

– О да, в порядке. Я тут по делу.

– Оформляешь бумаги, наверное.

– Мм… – Верн переминается с ноги на ногу и засовывает руку за полу пиджака, как Наполеон. – Мне очень неприятно, Сара, – бормочет он и вынимает какой-то документ.

Кровь покидает мое тело, как у Кейт. Я не могу пошевелиться, даже если бы хотела.

– Что за… Верн, меня привлекают к суду? – Мама говорит очень тихо.

– Слушай, я сам их не читаю. Только раздаю. И твое имя, оно появилось в моем списке. Если… гм… я чем-нибудь… – Он не заканчивает фразу и, сжав в руке головной убор, ныряет обратно за дверь.

– Мам? – спрашивает Кейт. – Что происходит?

– Понятия не имею. – Она разворачивает бумаги.

Я стою достаточно близко и читаю через ее плечо: «ШТАТ РОД-АЙЛЕНД и ПРОВИДЕНС ПЛАНТЕЙШНС, – написано в верхней строке официальнейшим образом. – СУД ПО СЕМЕЙНЫМ ДЕЛАМ ОКРУГА ПРОВИДЕНС. ПО ДЕЛУ АННЫ ФИЦДЖЕРАЛЬД, ТАКЖЕ ИЗВЕСТНОЙ КАК ДЖЕЙН ДОУ[7].

ХОДАТАЙСТВО О МЕДИЦИНСКОЙ ЭМАНСИПАЦИИ».

«О черт!» – думаю я. Щеки у меня горят, сердце колотится. Чувствую себя, как в тот раз, когда директор прислал домой дисциплинарное уведомление, потому что я нарисовала на полях в тетради по математике карикатуру на миссис Тухей с огромной задницей. Нет, вычеркните это, на самом деле в миллион раз хуже.

Что в будущем она сама будет принимать все медицинские решения.

Что ее не будут принуждать к прохождению медицинских процедур, которые не в ее интересах и не идут ей на пользу.

Что от нее не потребуют проходить медицинские процедуры ради благополучия ее сестры Кейт.

Мама поднимает лицо и шепчет:

– Анна, что это такое?

У меня живот будто сжался в кулак. Вот оно! Я мотаю головой. Что ей сказать?

– Анна! – Она делает шаг ко мне.

За спиной у нее вскрикивает Кейт:

– Мама, ой, мама… больно, позови сестру!

Мать наполовину оборачивается к ней. Кейт лежит на боку, волосы свесились на лицо. Думаю, сквозь них она смотрит на меня, но точно сказать не могу.

– Мама-а, – стонет Кейт, – пожалуйста.

Мгновение родительница мечется между нами, как мыльный пузырь. Переводит взгляд с меня на Кейт и обратно.

Сестре больно, а я чувствую облегчение. Как это характеризует меня?

Последнее, что вижу, выбегая из комнаты: моя мать жмет и жмет на кнопку вызова помощи, как на взрыватель бомбы.

Прятаться в кафе, холле или в любом другом месте, где меня станут искать, бесполезно. Поэтому я поднимаюсь по лестнице на шестой этаж в родильное отделение. В холле только один телефон, и тот занят.

– Шесть фунтов одиннадцать унций, – говорит мужчина и улыбается так широко, что кажется, лицо у него лопнет. – Она прекрасна!

Делали ли так мои родители, когда я появилась на свет? Посылал ли мой отец сигналы дымом, пересчитывал ли пальчики у меня на руках и ногах, уверенный, что лучшего числа не найти во всей Вселенной? Целовала ли меня мама в макушку? Отказывалась ли передавать акушерке, чтобы меня вымыли? Или они спокойно оставили свое дитя в чужих руках, так как главный приз был запрятан между моим животом и плацентой?

Новоиспеченный отец наконец вешает трубку и смеется без всякой причины.

– Поздравляю, – говорю я, хотя на самом деле мне хочется сказать: забирай свою малышку и держи ее крепко, прицепи луну на край кроватки и напиши ее имя среди звезд, чтобы она никогда и ни за что не поступила с тобой так, как я со своими родителями.

Звоню Джессу и прошу забрать меня. Через двадцать минут он подъезжает к главному входу. Исполняющий обязанности шерифа Верн Стакхаус уже проинформирован о моем исчезновении и ждет у дверей, когда я выйду.

– Анна, твоя мама сильно беспокоится. Она вызвала твоего отца. И он поставил с ног на голову всю больницу.

Я делаю глубокий вдох.

– Тогда вы лучше сходите и скажите им, что со мной все в порядке, – говорю я и заскакиваю в машину к брату, который услужливо распахнул для меня дверцу.

Джесс отваливает от поребрика и закуривает, хотя мне доподлинно известно: он заверял маму, что бросил. Врубает музыку, постукивает ладонью по рулю. Только съехав с шоссе на повороте к Верхнему Дерби, мой братец выключает радио и сбавляет скорость.

– Ну что? Она взбесилась?

– Вызвала отца с работы.

В нашей семье считается страшным грехом отрывать отца от службы, так как она связана с экстренными вызовами по неотложным делам. Какие сравнимые с этим кризисы могут случиться у нас?

– В последний раз она вызывала отца с работы, когда Кейт поставили диагноз, – сообщает мне Джесс.

– Отлично. – Я складываю на груди руки. – Теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Джесс молча улыбается, выпускает изо рта колечко дыма и говорит:

– Добро пожаловать на темную сторону, сестренка.

Они врываются в дом словно ураган. Кейт едва успевает взглянуть на меня, отец тут же отправляет ее наверх, в нашу комнату. Мама швыряет на полку сумочку, припечатывает сверху ключи от машины и топает ко мне.

– Хорошо, – говорит она, голос ее натянут, как струна, вот-вот сорвется. – В чем дело?

Я откашливаюсь:

– Я наняла адвоката.

– Понятно. – Мама берет переносной телефон и сует его мне в руки. – Теперь избавься от него.

Это требует невероятных усилий, но мне удается отрицательно помотать головой и поставить аппарат на диванную подушку.

– Анна, тогда помоги мне…

– Сара… – Голос отца ударом топора расщепляет нас, и мы обе, кружась в полете, отлетаем в стороны. – Думаю, нужно дать Анне шанс объясниться. Мы договорились, что дадим ей шанс объясниться, верно?

Я вжимаю голову в плечи:

– Все равно я не хочу ничего объяснять.

Это приводит маму в ярость.

– Знаешь, Анна, я тоже. На самом деле и Кейт. Но это не тот случай, когда у нас есть выбор.

Проблема в том, что у меня-то он есть. Вот почему я все это затеяла.

Мама стоит надо мной.

– Ты пошла к адвокату и наговорила ему, что все дело в тебе, но это не так. Все мы…

Отец крепко обнимает ее за плечи, затем присаживается передо мной на корточки, и я чувствую запах дыма. Папа тушил чей-то пожар и попал в самый разгар домашнего. За это мне стыдно, и только.

– Анна, милая, мы знаем, ты думаешь, что поступила так, как было нужно…

– Я так не считаю, – прерывает его мама.

Отец закрывает глаза.

– Сара! Черт побери, замолчи! – Потом он снова смотрит на меня. – Можем мы все обсудить втроем, без привлечения адвоката?

От его слов глаза у меня наполняются слезами. Но я знала, что без этого не обойдется. Поэтому поднимаю подбородок, а слезы – пусть текут.

– Папочка, я не могу.

– Ради бога, Анна, ты хоть понимаешь, какие будут последствия?! – восклицает мама.

Горло сжимается, как затвор объектива, так что и воздух, и объяснения должны пробираться по туннелю толщиной с булавку. «Я невидимка», – думаю я про себя и слишком поздно соображаю, что произнесла это вслух.

Мама замахивается с такой скоростью, что я не успеваю испугаться приближения удара. Она дает мне пощечину, и моя голова запрокидывается назад. На щеке горит отпечаток ее руки, он пятнает меня позором гораздо дольше, чем исчезает с лица. Знайте: у стыда пять пальцев.

Однажды, когда Кейт было восемь, а мне пять, мы подрались и решили, что больше не хотим жить в одной комнате. Учитывая размер нашего дома и то, что вторую спальню занимал Джесс, нам с ней было никак не разойтись. Поэтому Кейт, которая была старше и умнее, придумала поделить нашу комнату пополам.

– Какая сторона тебе нравится? – спросила она. – Выбирай, я разрешаю.

Ну, мне хотелось иметь ту часть, где была моя кровать. Кроме того, там же стояла коробка с нашими Барби, висели полки, где мы держали карандаши, краски и прочие принадлежности для творчества. Кейт пошла на мою половину за фломастером, а я ее остановила, говоря:

– Это моя часть.

– Тогда дай мне фломастер, – просила Кейт, и я дала ей красный.

Она забралась на стол и потянулась к потолку, сказав:

– Как только мы это сделаем, ты останешься на своей стороне, а я на своей, да?

Я кивнула, так же готовая хранить верность этому уговору, как и сестра.

У меня ведь были все хорошие игрушки. Кейт придется просить у меня позволения зайти за ними гораздо раньше, чем у меня возникнет необходимость просить о чем-то ее.

– Клянешься? – спросила она, и мы скрепили клятву, сцепившись мизинцами.

Кейт провела корявую линию от потолка вниз, по столу, по ковру песочного цвета и обратно вверх по тумбочке и противоположной стене. Потом протянула мне фломастер, говоря:

– Не забудь. Только вруны нарушают клятвы.

Я уселась на своей половине, вынула из ящика всех Барби, какие у нас были, одевала и раздевала их, всячески выражая радость по поводу того, что у меня есть куклы, а у Кейт нет. Она забралась на кровать, подтянула колени к подбородку и наблюдала за мной. Она никак не реагировала на меня. Пока мама не позвала нас вниз обедать.

Тут Кейт улыбнулась мне и вышла из комнаты через дверь, которая была на ее стороне.

Я подошла к нарисованной на ковре линии и стала пинать ее ногами. Мне не хотелось быть обманщицей. Но и провести остаток дней в комнате тоже не хотелось.

Не знаю, сколько времени потребовалось маме, чтобы забеспокоиться, почему это я не спускаюсь на кухню на ланч, но, когда тебе пять лет, секунда может длиться целую вечность. Мама остановилась в дверном проеме, глядя на линию, проведенную по стенам и ковру, и закрыла глаза, чтобы не вспылить. Потом вошла в комнату, подняла меня, и тут я начала отбиваться от нее с криком:

– Нет, мне нельзя будет обратно!

Через минуту мама ушла и вернулась с кухонными прихватками, посудными полотенцами и маленькими подушками. Она разложила все эти вещи на полу на разных расстояниях одну от другой вдоль всей половины Кейт и стала подбадривать меня:

– Ну давай, шагай! – Но я не двигалась, тогда мама подошла и села рядом со мной на кровать. – Это может быть пруд Кейт, но на нем выросли мои водяные лилии с плавающими листьями.

Встав, она перескочила с посудного полотенца на подушку, оглянулась через плечо и продолжила перескакивать и оглядываться, пока я не спустилась с кровати на полотенце. Потом шагнула с полотенца на подушку, с подушки на прихватку, которую сделал Джесс в первом классе, и так всю дорогу через половину Кейт. Идти по следам матери – это был самый безопасный способ выбраться наружу.

Я принимаю душ, когда Кейт отжимает замок и заходит в ванную.

– Хочу поговорить с тобой, – заявляет она.

– Когда я помоюсь, – отвечаю я, высовывая голову из-за пластиковой занавески.

Нужно выгадать время перед разговором, который вообще не хочется вести.

– Нет, сейчас. – Она садится на край унитаза и вздыхает. – Анна… то, что ты делаешь…

– Уже сделано, – отзываюсь я.

– Ты можешь прекратить это, если захочешь.

Какое счастье, что нас разделяет стена пара! Мне невыносима мысль, что Кейт может увидеть мое лицо.

– Знаю, – отвечаю я шепотом.

Кейт долго молчит. Мысли ее бегают по кругу, как песчанка в колесе, мои тоже. Гонись за каждой спицей надежды – все равно никуда не прибежишь.

Через какое-то время я снова высовываю голову. Кейт утирает глаза и глядит на меня:

– Ты хоть понимаешь, что, кроме тебя, у меня больше нет друзей?

– Это неправда, – произношу я, но мы обе знаем, что я вру.

Кейт провела слишком много времени вне стен школы, чтобы найти себе подходящую компанию. Большинство подруг, с которыми она сошлась во время продолжительной ремиссии, исчезли – это взаимозависимые вещи. Оказалось, что обычным детям очень трудно разобраться, как вести себя с тем, кто находится при смерти. И Кейт было столь же нелегко искренне волноваться по поводу таких вещей, как возвращение домой или тесты на годичную успеваемость, когда не было никакой гарантии, что она сможет снова испытать это. Конечно, у нее имелось несколько приятельниц, но если они заходили к ней, то по большей части не знали, о чем говорить, и сидели на краю ее постели, считая минуты до того момента, когда можно будет уйти и возблагодарить Господа, что это случилось не с ними.

Настоящий друг не способен чувствовать к вам жалость.

– Я тебе не друг, – заявляю я и задергиваю штору. – Я твоя сестра.

«И это паршивая работенка», – думаю я про себя. Подставляю лицо под струи воды, чтобы Кейт не заметила, что я тоже плачу.

Вдруг штора отодвигается, и я стою совершенно голая и открытая чужому взгляду.

– Об этом я и хотела с тобой поговорить. Если ты больше не хочешь быть моей сестрой, это одно. Но я не думаю, что выдержу, если потеряю тебя и как друга.

Она снова задвигает штору, и вокруг меня поднимается пар. Через мгновение я слышу, как открывается, а потом закрывается дверь, в ванную влетает струя холодного воздуха, будто ножом полоснуло.

Я тоже не могу вынести мысль, что потеряю ее.

Той ночью, когда Кейт засыпает, я вылезаю из постели и стою рядом с ее кроватью. Подношу руку к носу сестры, чтобы проверить, дышит ли она, и на мою ладонь давит струя выдохнутого воздуха. Я могла бы зажать этот нос и рот прямо сейчас и не отпускать, когда она станет брыкаться. Чем это отличалось бы от того, что я уже делаю?

Звук шагов в коридоре заставляет меня нырнуть в свою пещеру под одеялом. Поворачиваюсь на бок, к стене, вдруг мои веки будут предательски вздрагивать, когда в комнату войдут родители.

– Не могу в это поверить, – шепчет мама. – Просто не могу поверить, что она это сделала.

Отец не издает ни звука, я даже начинаю сомневаться: может, ошиблась и его здесь нет.

– Это все как с Джессом, – добавляет мама. – Она хочет внимания. – Я чувствую на себе ее взгляд, она смотрит на меня, как на некое доселе невиданное создание. – Может, нам взять ее куда-нибудь одну? Сходить в кино или за покупками, чтобы она не чувствовала себя брошенной. Пусть поймет, что ей не нужно совершать безумства, чтобы мы ее заметили. Как ты думаешь?

Отец медлит с ответом.

– Ну, – наконец произносит он, – может, это и не безумство.

Знаете, как в темноте тишина может давить на барабанные перепонки, оглушать? Именно это и происходит, так что я едва слышу ответ матери.

– Ради бога, Брайан… на чьей ты стороне?

На этот вопрос я могу ответить за него. Стороны есть всегда. Всегда есть победитель и проигравший. На каждого получающего что-то находится тот, кому приходится отдавать.

Через несколько секунд дверь закрывается, и свет из коридора, плясавший на потолке, гаснет. Моргая, я перекатываюсь на спину – и обнаруживаю маму, которая так и стоит рядом с моей кроватью.

– Мне показалась, ты ушла, – шепчу я.

Она садится в ногах моей постели, и я немного отодвигаюсь, но она кладет руку на мою икру, прежде чем я успеваю улизнуть дальше.

– О чем ты думаешь, Анна?

Живот у меня сжимается.

– Я думаю… я думаю, что вы должны меня ненавидеть.

Даже в темноте вижу блеск маминых глаз.

– Ох, Анна, – вздыхает она, – неужели ты не знаешь, как сильно я тебя люблю?

Мама протягивает ко мне руки, и я подползаю к ней, как маленькая, будто могу уместиться в ее объятиях. Утыкаюсь лицом в плечо. Чего мне хочется больше всего, так это повернуть время вспять. Стать ребенком, верившим, будто все, что говорит мама, на сто процентов правдиво, не вглядываясь в суть и не замечая в этой правде трещин толщиной в волосок.

Она прижимает меня к себе:

– Мы поговорим с судьей и все уладим. Мы можем все уладить.

Эти слова я всегда хотела услышать, а потому согласно киваю.

Сара

1990 год

Испытываешь какое-то неожиданное утешение, когда находишься на отделении онкологии в больнице, будто ты член какого-то клуба. Начиная с добродушного охранника на парковке, который интересуется, впервые ли мы сюда приехали, и заканчивая легионом детей, которые несут, зажав под мышкой, как плюшевых медвежат, тазики для рвоты, – все эти люди побывали здесь до нас, и их количество создает ощущение безопасности.

Мы поднимаемся в лифте на третий этаж, к кабинету доктора Харрисона Чанса. От одного имени мне становится дурно. Почему бы не доктор Виктор?

– Он опаздывает, – говорю я Брайану, в двадцатый раз бросая взгляд на наручные часы.

На подоконнике чахнет побуревший хлорофитум. Надеюсь, к людям доктор относится лучше.

Чтобы развлечь Кейт, а она начинает терять терпение, я надуваю латексную перчатку, получается шарик в форме петушиного гребня. Рядом с ящиком у раковины, где лежат перчатки, висит объявление, строго предупреждающее родителей, чтобы они не делали именно этого. Мы отбиваем шарик друг другу, играя в волейбол, пока не появляется доктор Чанс собственной персоной, извинениями за опоздание он себя не утруждает.

– Мистер и миссис Фицджеральд… – Врач, высокий и худой как палка, моргает голубыми глазами, увеличенными толстыми стеклами очков, губы поджаты; он ловит одной рукой наш импровизированный воздушный шарик и хмуро смотрит на него. – Ну, я вижу, тут есть проблема.

Мы с Брайаном переглядываемся. Неужели этот человек с холодным сердцем проведет нас через эту войну? Неужели он наш генерал, наш белый рыцарь? Не успеваем мы объясниться, как доктор Чанс берет маркер и рисует на латексе лицо, довершая изображение очками в проволочной оправе, как у него.

– Вот, – говорит он и отдает игрушку Кейт с улыбкой, которая совершенно меняет его.

Свою сестру Сюзанн я вижу раз или два в год. Она живет меньше чем в часе езды от нас и в нескольких тысячах миль философских убеждений.

Насколько я могу судить, Сюзанн платят уйму денег за то, что она помыкает людьми. Теоретически, она подготовилась к этой карьере на мне. Наш отец умер, когда стриг лужайку в свой сорок девятый день рождения. Мать так никогда и не оправилась от нежданного удара. Сюзанн была старше меня на десять лет и взяла на себя роль матери. Она проверяла, выполняю ли я домашние задания, заполнила анкеты для поступления в школу права и имела большие планы на мое будущее. Она была умная, красивая и за словом в карман не лезла, что бы ни происходило. Для любой катастрофической ситуации могла отыскать подходящее противоядие, все исправить, и это обеспечило ее успехи в работе. Она чувствовала себя одинаково комфортно и в комнате для заседаний совета директоров, и на пробежке вдоль берега реки Чарльз. Все, чем бы сестра ни занималась, казалось легким делом. Кто бы стал следовать такой ролевой модели?

Мой первый бунт – выход замуж за человека без высшего образования. Второй и третий – беременности. Полагаю, когда я не пожелала принять на себя роль новой Глории Оллред[8], сестра вполне обоснованно записала меня в категорию пропащих. А сама я до настоящего времени вполне оправданно себя к таковой не причисляла.

Не поймите меня неправильно, Сюзанн любит племянницу и племянника. Присылает им резные фигурки из Африки, ракушки с Бали, шоколадки из Швейцарии. Джесс хочет работать в таком же стеклянном кабинете, как у нее, когда вырастет.

– Все не могут быть такими, как тетя Занни, – говорю я ему, подразумевая, что это я не могу быть ею.

Не помню, кто из нас первым бросил перезванивать, если пропускал звонок, но так было проще. Ничего нет хуже тишины, тяжелыми бусинами нанизанной на нить слишком деликатного разговора. А потому мне потребовалась целая неделя, чтобы взяться за трубку телефона. Я набираю прямой номер.

– Линия Сюзанн Крофтон, – отвечает мужской голос.

– Да. – Я медлю. – С ней можно поговорить?

– Она на совещании.

– Пожалуйста… – Я набираю в грудь воздуха. – Пожалуйста, скажите ей, что звонит ее сестра.

Через мгновение мягкий свежий голос падает мне в ухо.

– Сара… Давно тебя не слышно.

Сюзанн – тот человек, к которому я кинулась, когда у меня начались первые месячные; который помогал мне собрать осколки разбитого первой любовью сердца; к ее руке я потянулась посреди ночи, если не могла вспомнить, на какую сторону зачесывал волосы наш отец или как звучал смех нашей матери. Не важно, кем она стала сейчас, до всего этого Сюзанн была моим самым верным другом.

– Занни, как ты? – спрашиваю я.

Через тридцать шесть часов после того, как Кейт поставили диагноз ОПЛ, мы получили возможность задать вопросы. Кейт в компании со специалистом по детскому развитию мажет бумагу клеем с блестками, пока мы беседуем с целой командой докторов, медсестер и психиатров. Сестры, как я уже поняла, дают ответы на самые жгучие вопросы. В отличие от врачей, которые ерзают, будто им нужно быть где-нибудь в другом месте, медсестры терпеливо все разъясняют, словно мы первые, а не тысячные родители, с которыми они встречаются по такому поводу.

– С лейкемией дело обстоит так, – говорит одна из них, – что мы, еще не сделав первую инъекцию, уже думаем о трех следующих процедурах, которые могут понадобиться. Это заболевание трудно прогнозировать, поэтому мы должны стараться предвидеть варианты его развития. Немного более коварным ОПЛ делает то, что это химиорезистентное заболевание.

– Что это значит? – спрашивает Брайан.

– Обычно при миелогенных лейкозах, пока органы не разрушены, можно возвращать пациента к ремиссии каждый раз, как происходит рецидив болезни. Тело истощается, но понятно, что оно ответит на проводимую терапию еще и еще раз. В случае с ОПЛ после проведения курса лечения уже нельзя полагаться на то, что он снова принесет успех. В настоящее время больше мы ничего не можем сделать.

– Вы говорите… – Брайан сглатывает. – Вы говорите, что она умрет?

– Я говорю, что нет гарантий.

– Так что вы будете делать?

Отвечает другая медсестра:

– Начнем с недельного курса химиотерапии, таким образом мы надеемся уничтожить больные клетки и вернуть девочку к ремиссии. Скорее всего, ее будет тошнить и рвать, мы попытаемся свести эти симптомы к минимуму с помощью противорвотных средств. У нее выпадут волосы.

Тут я издаю тоненький всхлип. Это такая мелочь, но тем не менее – знак, который покажет всем окружающим, что происходит с Кейт. Всего шесть месяцев назад ее впервые подстригли; золотистые колечки рассыпались, как монетки, по полу парикмахерской.

– У нее может развиться понос. Так как иммунная система ослаблена, велики шансы, что она подхватит какую-нибудь инфекцию и потребуется госпитализация. Из-за химиотерапии может возникнуть задержка в развитии. Недели через две после первого ей будет проведен курс закрепляющей химиотерапии, а потом еще несколько курсов поддерживающей. Точное их количество будет зависеть от результатов периодических заборов костного мозга.

– А потом что? – спрашивает Брайан.

– Потом мы будем наблюдать за ней, – отвечает доктор Чанс. – При ОПЛ нужно тщательно следить за признаками возвращения болезни. Ее надо будет привозить в больницу в случае кровотечений, повышения температуры, кашля или инфекций. Болезнь может протекать по-разному. Цель – заставить организм Кейт производить здоровый костный мозг. Маловероятно, что мы добьемся молекулярной ремиссии с помощью химиотерапии, мы можем брать клетки у самой Кейт и вводить их заново – это аутогенный сбор. Если наступит ухудшение, можно попытаться пересадить Кейт чей-нибудь костный мозг, чтобы он вырабатывал клетки крови. У Кейт есть братья и сестры?

– Брат, – говорю я, и в голову камнем падает ужасная мысль. – А у него это тоже может быть?

– Едва ли. Но он может оказаться подходящим донором для аллогенной пересадки. Если нет, мы включим Кейт в национальный реестр нуждающихся в доноре. Тем не менее брать материал для трансплантации у подходящего донора-неродственника гораздо опаснее, чем получить его от человека, связанного с больным родством. Риск смертельного исхода сильно возрастает.

Информации нет конца, дротики вылетают с такой скоростью, что я перестаю замечать причиняемую каждым в отдельности жгучую боль. Нам сказали: «Ни о чем не думайте; просто отдайте нам вашу дочь, потому что в противном случае она умрет». Каждый полученный ответ вызывает новые вопросы.

Волосы у нее станут черными?

Будет ли она когда-нибудь ходить в школу?

Сможет ли играть с друзьями?

Это случилось из-за того, где мы живем?

Это случилось из-за нас?

– Если она умрет, – слышу я свой голос, – как это случится?

Доктор Чанс смотрит на меня и объясняет:

– Это зависит от того, чему не сможет противостоять ее организм. Если она подхватит вирусную инфекцию, у нее будет подавлено дыхание и придется прибегать к вентиляции легких. Если возникнет кровотечение, она будет терять кровь даже в бессознательном состоянии. Если откажет какой-нибудь орган, симптомы будут различаться в зависимости от того, какая система затронута. Часто все это комбинируется.

– Она будет понимать, что происходит? – спрашиваю я, хотя на самом деле имею в виду: «Как я переживу это?»

– Миссис Фицджеральд, из двадцати детей, находящихся сейчас здесь, десять через несколько лет будут мертвы, – говорит врач, словно услышав мой незаданный вопрос. – В какой группе окажется Кейт, мне не известно.

Для спасения жизни Кейт часть ее должна умереть. Вот в чем смысл химиотерапии – вытравить все пораженные лейкемией клетки. Ради этого под ключицей Кейт появляется катетер, вставленный в вену, – трехзубый порт, который станет точкой входа для разнообразнейших медикаментов, внутривенных вливаний и заборов крови. Я смотрю на торчащие из худенькой груди Кейт трубки и вспоминаю фильмы в жанре научной фантастики.

Ей уже сделали ЭКГ, чтобы проверить, выдержит ли сердце химиотерапию. Ей капают глазные капли дексаметазон, потому что одно из лекарств может вызвать конъюнктивит. У нее взяли кровь из вены, чтобы проверить, как работают почки и печень.

Медсестра вешает пакеты с инфузионными жидкостями на подставку и приглаживает волосы Кейт.

– Она что-нибудь почувствует? – спрашиваю я.

– Нет. Эй, Кейт, смотри сюда. – Женщина показывает на пакет с даунорубицином, накрытый черным чехлом для предохранения от воздействия света.

На чехле ярко раскрашенные наклейки, которые она помогла сделать Кейт, пока мы ждали. Я вижу одну тинейджерскую с надписью: «Иисус спасает. Химия помогает».

Вот что начинает курсировать по венам Кейт: даунорубицин, 50 мг в 25 см^3 Д5В[9]; цитарабин, 46 мг в Д5В, в продолжение 24 часов ВВ[10]; аллопуринол, 92 мг ВВ. Иными словами, яд. Я представляю себе, какая великая битва идет внутри тела Кейт. Сияющие доспехами армии, испаряющиеся сквозь поры кожи жертвы.

Нам говорят, что Кейт будет тошнить через несколько дней, но не проходит и пары часов, как у нее начинается рвота. Брайан жмет на кнопку вызова, и в палату входит сестра.

– Мы дадим ей реглан, – говорит она и исчезает.

Когда Кейт не рвет, она плачет. Я сижу на краю постели и держу ее наполовину у себя на коленях. У медсестер нет времени возиться с нами. Их мало, они добавляют противорвотное средство в капельницу, остаются ненадолго, чтобы посмотреть, как реагирует Кейт, но их неизбежно вызывают куда-нибудь еще по очередному неотложному случаю, и остальное выпадает на нашу долю. Брайан, который раньше всегда уходил из комнаты, если кто-нибудь из наших детей подхватывал желудочный вирус, сейчас – образец деловитой сноровки: промакивает дочери лоб, поддерживает ее за худенькие плечи, вытирает салфетками рот.

– Ты справишься, – говорит он Кейт каждый раз, как ее рвет, но слова эти, скорее, нужны ему самому.

А я тоже сама себя удивляю. С мрачной решимостью устраиваю балетный танец из споласкивания тазика для рвоты и возвращения его на место. Если сосредоточиться на укладывании мешков с песком на пляже, можно пропустить приближение цунами.

Попробуйте решить эту проблему как-нибудь иначе, и вы просто сойдете с ума.

Брайан привозит в больницу Джесса, чтобы мальчику сделали анализ крови: просто укололи палец. Его приходится держать отцу и еще двоим мужчинам. Джесс орет на всю больницу. Я стою позади, скрестив руки, и, естественно, думаю о Кейт, которая два дня назад перестала плакать во время процедур.

Какой-нибудь врач посмотрит на взятый образец крови и проанализирует незримо плавающие в нем шесть белков. Если они такие же, как у Кейт, значит Джесс подходит по HLA[11] и будет потенциальным донором костного мозга для сестры.

Насколько плохим может оказаться расхождение, чтобы перекрыть эти шесть белков?

Настолько же, как заболеть лейкемией, начнем с этого.

Флеботомист уходит с образцом крови. Брайан и его помощники отпускают Джесса. Тот соскакивает со стола и бросается ко мне.

– Мама, они меня укололи. – Он показывает замотанный пластырем палец и прислоняется к моей руке горячим влажным лбом.

Я прижимаю его к себе и произношу все, что нужно сказать. Но мне так трудно испытывать к нему жалость.

– К несчастью, ваш сын не подходит для донорства, – сообщает доктор Чанс.

Я фокусирую взгляд на чахлом, побуревшем цветке, который так и стоит на подоконнике. Лучше бы его выбросили. И заменили на орхидею, стрелицию или еще какой-нибудь цветок невероятной красоты.

– Возможно, донор не родственник отыщется в национальном реестре.

Брайан тянется вперед – напряженный, одеревеневший.

– Но вы говорили, что делать пересадку от донора не родственника опасно.

– Говорил, – отзывается доктор Чанс, – но иногда у нас не остается другого выбора.

– А если вы не найдете подходящего донора в реестре? – Я в упор смотрю на доктора Чанса.

– Ну… – врач потирает лоб, – тогда мы попытаемся сделать так, чтобы она продержалась до того момента, когда наука придумает что-нибудь еще.

Он говорит о моей маленькой дочери так, будто она какой-то механизм – машина с прохудившимся карбюратором, самолет, не выпускающий шасси. Но я не могу смириться с этим. Отворачиваюсь и мельком замечаю, как один из жухлых листов хлорофитума совершает суицидальный прыжок на ковер. Тогда я встаю и без всяких объяснений беру в руки горшок с цветком. Покидаю кабинет доктора Чанса, прохожу мимо администратора и вереницы шокированных родителей, которые ждут в коридоре со своими больными детьми. Вытряхиваю растение вместе с иссушенной землей в первую попавшуюся урну. Смотрю на оставшийся у меня в руках горшок и уже подумываю, не разбить ли его о кафельный пол, как вдруг слышу у себя за спиной голос.

– Сара, с вами все в порядке? – окликает меня доктор Чанс.

Я медленно разворачиваюсь, в глазах стоят слезы.

– Все в порядке. Я здорова. И проживу долго-долго. – Я передаю ему горшок и извиняюсь; он кивает и протягивает мне вынутый из кармана платок. – Я думала, Джесс сможет спасти ее. Я хотела, чтобы это был Джесс.

– Мы все этого хотели, – отвечает доктор Чанс. – Послушайте, двадцать лет назад выживало гораздо меньше людей. И я знал много семей, в которых один из детей оказывался неподходящим донором, а второй годился.

«У нас только эти двое», – собираюсь ответить я, а потом понимаю, что доктор Чанс говорит о семье, которой у меня еще нет, о детях, которых я не собиралась заводить. Я поворачиваюсь к нему с вопросом на губах.

– Брайан будет волноваться, куда мы пропали. – Доктор поворачивается к кабинету с горшком в руке и спрашивает, как бы между прочим: – Какое растение труднее всего загубить?

Так легко предположить, что если ваш мир замер в абсолютной неподвижности, то же произошло и со всеми людьми. Однако сборщик мусора забрал наш и оставил на обычном месте пустые баки. Под косяк входной двери засунут счет за доставку газа. На тумбе в прихожей – аккуратная стопка пришедшей за неделю почты. Удивительно, но жизнь продолжается.

Кейт отпустили домой через неделю после госпитализации для проведения первого курса химиотерапии. Катетер так и торчит из ее груди, выпирая из-под блузки. Медсестры поговорили со мной на прощание, чтобы вселить бодрость, и дали длинный список инструкций, которые следует выполнять: в каких случаях нужно, а в каких нет вызывать «скорую помощь»; когда нас ждут для очередного курса химиотерапии; какие предосторожности необходимо соблюдать, пока у Кейт снижен иммунитет.

В шесть утра на следующий день дверь в нашу спальню открывается. Кейт на цыпочках крадется к кровати, хотя мы с мужем сразу проснулись.

– Что случилась, милая? – спрашивает Брайан.

Она не отвечает, поднимает руку и проводит пальцами по волосам. Они отваливаются толстыми пучками и снежной поземкой падают на пол.

– Все, – заявляет Кейт за ужином через несколько дней.

Ее тарелка полна; она не притронулась ни к фасоли, ни к мясу. Пританцовывая, девочка отправляется в детскую играть.

– Я тоже. – Джесс отодвигается от стола. – Можно мне идти?

Брайан накалывает еду на вилку и отвечает:

– Нет, пока ты не съешь все зеленое.

– Ненавижу фасоль.

– Она от тебя тоже не в восторге.

Джесс глядит на тарелку Кейт:

– Пусть она тоже доест. Это нечестно.

Брайан кладет вилку на стол.

– Нечестно? – тихо произносит он. – Ты хочешь, чтобы все было по-честному? Хорошо, Джесс. В следующий раз, когда у Кейт будут брать на анализ костный мозг, мы, так и быть, разрешим тебе тоже пройти эту процедуру. Когда будем промывать ей катетер, постараемся придумать для тебя что-нибудь не менее болезненное. А в следующий раз, когда она поедет на химиотерапию…

– Брайан! – прерываю его я.

Он останавливается так же резко, как начал, и трясущейся рукой проводит по глазам. Потом его взгляд останавливается на сыне, забившемся под мой локоть.

– Я… прости меня, Джесс. Я не… – Но фраза остается недосказанной, и Брайан выходит из кухни.

Мы долго сидим в тишине. Потом Джесс поворачивается ко мне:

– Папа тоже заболел?

Я напряженно думаю, прежде чем ответить:

– С нами все будет хорошо.

Через неделю после возвращения домой посреди ночи нас будит какой-то грохот. Мы с Брайаном наперегонки бежим в комнату Кейт. Малышка лежит в кровати и так сильно дрожит, что из-за этого с тумбочки слетела лампа.

– Она вся пылает, – говорю я Брайану, щупая лоб дочери.

При выписке из больницы я про себя задавалась вопросом: как буду решать, вызывать или нет врача, если у Кейт появятся какие-нибудь странные симптомы? Сейчас я смотрю на нее и не могу поверить: неужели я могла быть настолько глупой, чтобы сомневаться, смогу ли мгновенно определить, как выглядит больной ребенок!

– Мы едем в больницу, – заявляю я, хотя Брайан уже завернул Кейт в одеяло и вынимает ее из кроватки. Мы сажаем девочку в машину, заводим мотор и только тут вспоминаем, что не можем оставить Джесса дома одного.

– Ты поедешь с ней, – говорит Брайан, прочитав мои мысли. – А я останусь здесь. – Но он не сводит глаз с Кейт.

Через несколько минут мы уже едем к больнице. Джесс, на заднем сиденье рядом с сестрой, спрашивает, зачем мы встали, если солнце еще не взошло.

В больнице Джесс спит в гнезде из наших курток. Мы с Брайаном следим, как врачи, будто пчелы над цветущим лугом, вьются над дрожащим в лихорадке тельцем Кейт, высасывая из нее что нужно. У малышки берут анализы на все инфекции и делают спинномозговую пункцию, чтобы определить причину и исключить менингит. Радиолог доставляет переносной рентгеновский аппарат – нужно сделать снимок груди и проверить, не проникло ли воспаление в легкие.

Врач кладет руку мне на плечо:

– Миссис Фицджеральд, проблема с сердцем Кейт.

Панцитопения – заковыристое слово, означающее, что в организме Кейт не осталось ничего, что защищало бы ее от инфекций. Следовательно, говорит доктор Чанс, химиотерапия сработала и бóльшая часть белых клеток крови уничтожена. Но, кроме того, это означает, что нейтропенический сепсис – инфекция, возникающая после химиотерапии, – не вероятность, а данность.

Кейт дают тайленол, чтобы сбить температуру. Берут анализы крови, мочи и мазок из горла, чтобы подобрать подходящие антибиотики. Только через шесть часов ее перестают сотрясать приступы озноба, такие сильные, что из-за них она едва не слетает с кровати.

Медсестра, которая, чтобы повеселить Кейт, заплетала ее волосы в косички, похожие на шелковистые ряды кукурузных зерен, измеряет пациентке температуру и поворачивается ко мне:

– Сара, теперь можете вздохнуть.

Личико Кейт кажется таким маленьким и белым, как те луны, которые рассматривает Брайан в своем телескопе, – спокойные, далекие, холодные. Она похожа на труп… и даже хуже, но видеть ее такой легче, чем наблюдать за страданиями бедняжки.

– Эй! – Брайан гладит меня по макушке; на другой руке у него сидит Джесс; уже почти полдень, а мы все в пижамах – даже не подумали о том, что надо бы переодеться. – Я схожу с ним в кафе пообедать. Ты чего-нибудь хочешь?

Я качаю головой, приставляю стул поближе к кроватке Кейт и поправляю одеяло на ее ногах. Беру руку дочки и сравниваю со своей.

Глаза малютки приоткрываются. Мгновение она не понимает, где находится.

– Кейт, – шепчу я, – мама здесь. – Когда она поворачивает голову и фокусирует на мне взгляд, я подношу ее ладошку к губам и целую в самую серединку. – Ты такая храбрая, – улыбаюсь я. – Хочу вырасти и стать такой, как ты.

К моему удивлению, Кейт сильно мотает головой. Голос ее как перышко, тонкая ниточка.

– Нет, мама, – отвечает она. – Тогда ты заболеешь.

В моем первом сне жидкость из капельницы вытекает слишком быстро, и моя дочь раздувается от физраствора, как воздушный шарик. Я пытаюсь отключить катетер, но он прочно присоединен к подключичной вене. В ужасе я смотрю, как черты Кейт сглаживаются, расплываются, исчезают, пока ее лицо не превращается в белый овал, который может быть кем угодно.

Во втором сне я нахожусь в родильном доме, рожаю. Мое тело – туннель, сердце пульсирует внизу живота. Возникает сильное давление, и с молниеносным напором из меня вываливается ребенок.

– Это девочка, – широко улыбаясь, говорит акушерка и передает мне малышку.

Я отдергиваю с ее лица розовое одеяло и замираю.

– Но это не Кейт!

– Конечно нет, – соглашается акушерка. – Но она все равно ваша.

Прибывший ангел одет в костюм от «Армани» и, входя в палату, гавкает в мобильник.

– Продайте его! – распоряжается моя сестра. – Мне все равно, Питер, придется ли вам установить стойку с лимонадом в Фанейл-Холле и раздавать акции за просто так. Я сказала: продайте! – Она нажимает кнопку и протягивает ко мне руки. – Ну-ну, – сюсюкает Занни, когда я начинаю плакать. – Ты действительно решила, что я послушаюсь, раз ты велела мне не приходить?

– Но…

– Факсы. Звонки. Я могу работать из дома. Кто еще станет присматривать за Джессом?

Я переглядываюсь с Брайаном, так далеко мы не загадывали. В ответ мой муж встает и неловко обнимает Занни. Джесс бросается к ней на полной скорости.

– Вы что, усыновили какого-то мальчика, Сара? Джесс не может быть таким большим… – Она снимает Джесса с коленей и наклоняется над больничной койкой, где спит Кейт. – Могу поспорить, ты меня не помнишь, – говорит Занни, глаза ее блестят. – Но я тебя не забыла.

Все произошло так просто – мы позволили ей взять на себя ответственность за нашего сына. Занни увлекает Джесса игрой в крестики-нолики и заставляет китайский ресторан, который не занимается доставкой еды, привезти ланч. Я сижу рядом с Кейт и наслаждаюсь уверенным спокойствием сестры. Позволяю себе притвориться, что она сможет управиться с тем, что не под силу мне.

После того как Занни увозит Джесса домой, мы с Брайаном, как упоры для книг на концах полки, с двух сторон обнимаем Кейт.

– Брайан, – шепчу я, – я тут подумала…

Он шевельнулся на своем месте:

– О чем?

Я нагибаюсь вперед, чтобы поймать его взгляд:

– О том, чтобы завести ребенка.

Брайан прищуривается:

– Боже, Сара! – Он встает и поворачивается ко мне спиной. – Иисусе!

Я тоже поднимаюсь:

– Ты не так понял.

Он смотрит на меня, каждая черточка лица напряжена от боли.

– Мы не сможем просто заменить Кейт, если она умрет.

Наша дочь переворачивается на больничной койке, шурша одеялом. Я пытаюсь представить, какой она будет в четыре года, одетой в костюм для Хеллоуина; в двенадцать лет, красящей губы помадой; в двадцать, танцующей в комнате общежития.

– Я знаю. Поэтому мы должны сделать так, чтобы этого не произошло.

Среда

Я прочту для тебя пепел, лишь попроси меня.

Вгляжусь в пламя и по серым всполохам тебе погадаю,

По красно-черным языкам и полосам,

Определю, как разгорается огонь

И как добегает до моря его пламя.

Карл Сэндберг. Огненные листы

Кэмпбелл

Все мы, я считаю, обязаны своим родителям – вопрос в том, насколько сильно? Вот какая мысль проносится у меня в голове, пока моя мать разоряется по поводу очередной любовной интрижки отца. Не в первый раз мне хочется иметь брата или сестру, хотя бы ради того, чтобы отвечать на такие телефонные звонки ранним утром раз или два в неделю, а не все семь.

– Мама, – прерываю я поток откровений, – я сомневаюсь, что ей на самом деле шестнадцать.

– Ты недооцениваешь своего отца, Кэмпбелл.

Может быть, но, кроме того, мне известно, что он федеральный судья. Он может заглядываться на школьниц, но никогда не сделает ничего противозаконного.

– Мам, я опоздаю в суд. Перезвоню тебе позже. – Я вешаю трубку прежде, чем она успевает возразить.

Ни в какой суд мне не нужно, и тем не менее. Глубоко вдохнув, я качаю головой и вижу глядящего на меня Джаджа.

– Причина сто шестая, почему собаки умнее людей, – говорю я. – Как только вы покидаете родительское гнездо, сразу рвете контакты с матерями.

Завязывая на ходу галстук, я иду на кухню. Моя квартира – произведение искусства. Тут нет ничего лишнего – чистый минимализм, но имеющееся – самое лучшее из всего, что можно приобрести за деньги: единственный и неповторимый черный кожаный диван; телевизор с плоским экраном на стене; запертый на ключ стеклянный шкаф, наполненный первыми изданиями книг с автографами писателей вроде Хемингуэя и Готорна; кофемашина импортирована из Италии; холодильник с отдельной морозильной камерой. Я открываю его и обнаруживаю одинокую луковицу, бутылку с кетчупом и три бобины черно-белой пленки.

Это вовсе не удивительно – я редко ем дома. Джадж так привык к ресторанной еде, что, если бы в его горло вдруг проскочил шарик сухого корма, он не признал бы это за пищу.

– Что ты думаешь? – спрашиваю я пса. – «У Рози» тебе понравится?

Он лает, а я надеваю на него упряжь собаки-поводыря. Мы с Джаджем вместе уже семь лет. Я купил его у заводчика полицейских собак, но пса специально обучили для моих нужд. Что касается клички, ну какому адвокату не хочется то и дело сажать судью в клетку?

«У Рози» – заведение, каким мечтал бы быть «Старбакс»: эклектичное и старомодное, набитое постоянными посетителями, которые в любое время дня читают русскую литературу на языке оригинала, или подводят баланс бюджета компании на ноутбуке, или пишут сценарий для фильма, заправляясь кофеином. Мы с Джаджем обычно заходим сюда и садимся за наш обычный столик в дальнем конце зала. Заказываем двойной эспрессо, два шоколадных круассана и бесстыдно флиртуем с Офелией, официанткой, которой всего двадцать один год. Но сегодня, когда мы появляемся, этой милашки нигде не видно, а за нашим столиком сидит какая-то чужая женщина и кормит ребенка в коляске пончиком с творогом. Это совершенно выбивает меня из колеи, и Джаджу приходится тащить своего хозяина к единственному свободному месту – табурету у стойки, которая обращена к улице.

Семь тридцать утра, а день уже испорчен.

Подходит с блокнотом худой, как завзятый героинщик, парнишка; на брови нанизано столько колечек, что она напоминает палку для занавески в ванной. Парень видит у моих ног пса.

– Прости, чувак, с собаками нельзя.

– Это собака-поводырь, – объясняю я. – Где Офелия?

– Она ушла, приятель. Сбежала вчера.

Сбежала? Люди все еще так поступают?

– С кем? – спрашиваю я, хотя это не мое дело.

– С каким-то артистом, который устраивает перформансы – лепит из собачьего дерьма бюсты мировых лидеров. Типа это такой вызов.

Я чувствую укол боли из-за бедняжки Офелии. Вот что я вам скажу: любовь обладает преходящим постоянством радуги – красива, пока вы ее видите, но, стоит вам моргнуть, может исчезнуть.

Официант сует руку в задний карман и протягивает мне пластиковую карточку.

– Вот меню на Брайле.

– Я хочу двойной эспрессо и два круассана, и я не слепой.

– Тогда зачем вам Фидо?[12]

– У меня атипичная пневмония. Пес прикрепляет ярлыки к людям, которых я заражаю.

Официант, похоже, не догоняет, шучу я или нет. Потоптавшись, он неуверенно уходит за кофе.

В отличие от моего обычного места, отсюда видна улица. Я смотрю, как пожилая леди едва уворачивается от резко подрулившего к тротуару такси; мимо окна, приплясывая, проходит парнишка с радиоприемником на плече, в три раза превосходящим по размеру его голову. Одетые в форму приходской школы близнецы хихикают, прикрывшись журналом для подростков. Женщина со струящимися черной рекой волосами роняет стаканчик с кофе и обливает себе юбку.

Внутри у меня все замирает. Я жду, когда она поднимет голову, чтобы посмотреть, та ли это женщина, о которой я подумал, но она отворачивается от меня, вытирая одежду салфеткой. Автобус разрезает мир пополам, у меня звонит мобильник.

Я смотрю на входящий номер и ничуть не удивляюсь. Сбрасываю звонок, даже не удосужившись ответить матери, и оглядываюсь на женщину за окном, но к тому времени автобус уже ушел, и она тоже.

Я вхожу в кабинет и на ходу отдаю распоряжения Керри:

– Позвони Остерлицу и узнай, сможет ли он выступить в качестве свидетеля на процессе Вейланда. Составь список истцов, которые возбуждали дела против «Нью-Ингленд пауэр» за последние пять лет. Сделай копию решения по Мельбурну и позвони Джерри в суд, спроси, кого назначили судьей на слушаниях по делу Фицджеральд.

Керри смотрит на меня. Звонит телефон.

– К слову сказать… – Она кивает в сторону входа в мое внутреннее святилище.

Там с банкой профессионального чистящего средства и замшевой салфеткой в руках стоит Анна Фицджеральд и полирует дверную ручку.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– То, что вы сказали. – Она смотрит на собаку. – Привет, Джадж.

– Тебе звонят по второй линии, – перебивает нас Керри.

Я смотрю на нее многозначительным взглядом, мол, зачем она пустила сюда эту девчонку, мне не понять, и пытаюсь пройти в кабинет, но Анна намазала ручку чем-то жирным, и ее не повернуть. Несколько секунд вожусь с ней, но наконец Анна накрывает ручку салфеткой и открывает дверь.

Джадж делает кружок по полу, чтобы найти себе удобное место. Я давлю на мигающую огоньком кнопку переговорного устройства:

– Кэмпбелл Александер.

– Мистер Александер, это Сара Фицджеральд, мама Анны Фицджеральд.

Я держу паузу, глядя на ее дочь, полирующую ручку двери в нескольких шагах от меня.

– Миссис Фицджеральд, – наконец произношу я, и Анна, как и ожидалось, обмирает.

– Я звоню, потому что… ну, вы понимаете, все это какое-то недоразумение.

– Вы составили ответ на жалобу?

– В этом нет необходимости. Вчера вечером я поговорила с Анной, и она не собирается продолжать этот процесс. Она хочет сделать все возможное для Кейт.

– Вот как… – Голос мой становится безучастным. – К сожалению, если моя клиентка планирует отозвать иск, мне нужно услышать это лично от нее. – Я приподнимаю бровь, ловя взгляд Анны. – Вы не знаете, где она?

– На пробежке, – отвечает Сара Фицджеральд. – Но мы собираемся зайти в суд сегодня во второй половине дня. Поговорим с судьей и все уладим.

– Полагаю, там мы с вами и увидимся. – Я кладу трубку, складываю на груди руки и смотрю на Анну. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она пожимает плечами:

– Вообще-то, нет.

– Кажется, твоя мать думает иначе. Но, кроме того, у нее создалось впечатление, что ты изображаешь из себя Фло Джо[13].

Анна бросает взгляд в сторону приемной, где сидит Керри, которая, естественно, жадно ловит каждое наше слово. Девочка закрывает дверь и подходит к моему столу:

– После вчерашнего вечера я не могла сказать ей, что пойду сюда.

– А что случилось вчера вечером? – Анна молчит, и я теряю терпение. – Послушай, если ты не собираешься продолжать этот судебный процесс… если это колоссальная трата моего времени… тогда я был бы весьма признателен тебе, если бы ты честно сказала мне об этом сейчас, а не когда-нибудь потом. Я ведь не семейный психолог и не твой лучший приятель, я твой адвокат. И чтобы быть им, мне нужно дело. Поэтому я спрашиваю тебя еще раз: ты изменила решение и больше не хочешь подавать иск?

Я рассчитываю этой тирадой положить конец тяжбе, посадив Анну в дрожащую лужу нерешительности. Однако, к моему удивлению, девочка смотрит на меня в упор, спокойная и собранная.

– Вы еще готовы представлять мои интересы? – спрашивает она.

И вопреки голосу разума я отвечаю «да».

– Тогда я отвечу «нет», – говорит Анна. – Я не изменила решения.

В первый раз я с отцом участвовал в гонках на яхтах в четырнадцать лет, и он был настроен решительно против этого. Я еще не дорос, не созрел, да и погода слишком неустойчивая. На самом деле говорил он следующее: раз я напросился к нему в команду, то он скорее потеряет кубок, чем выиграет его. Для моего отца, если ты не совершенен, тебя просто не существует.

Его яхта относилась к классу «USA-1», красавица из тика и красного дерева, купленная у гитариста Дж. Гейлса в Марблхеде. Другими словами – мечта, статусный символ, ритуал посвящения, обернутые в белоснежный парус и заключенные в корпус медового цвета.

Мы отлично взяли старт – пересекли линию на полной скорости в самый момент выстрела. Я изо всех сил старался быть на шаг впереди и оказываться там, где был нужен, чуть раньше времени – поворачивал руль на миг раньше, чем отец отдавал команду, перекидывал парус и натягивал лини, пока мышцы мои не запылали от напряжения. И может быть, все прошло бы удачно, но вдруг с севера налетел штормовой ветер, он принес с собой дождь, поднял волны до десяти футов высотой и стал швырять нас с гребня в пучину.

Я смотрел на отца, который быстро двигался по яхте в желтом дождевике. Казалось, он вообще не замечал, что идет дождь; он точно не собирался забиваться в нору, хвататься за живот из-за тошноты и умирать, как я.

– Кэмпбелл! – крикнул он. – Иди сюда!

Но повернуться против ветра означало в очередной раз прокатиться на «американских горках».

– Кэмпбелл, – повторил отец, – давай же.

Перед нами разверзлась бездна, лодка так резко клюнула носом, что я потерял равновесие. Отец пролетел мимо меня, хватаясь за руль. На какое-то чудесное мгновение парус замер. Потом гик со свистом перелетел на другую сторону, и яхта сменила курс на противоположный.

– Нужно определить координаты, – приказал отец.

Это означало – спуститься в каюту, где лежали карты, и, произведя математические вычисления, выяснить, в каком направлении нам нужно идти, чтобы добраться до следующего буйка. Но когда я оказался внизу, не на свежем воздухе, мне стало совсем худо. Я развернул карту, и меня вырвало прямо на нее.

Отец, разумеется, пришел за мной, ведь я не вернулся с ответом. Он просунул голову в дверь и увидел, что я сижу посреди лужи собственной блевоты.

– Бог мой! – буркнул папаша и скрылся.

Мне потребовалось собрать все оставшиеся силы, чтобы подняться наверх вслед за ним. Он то крутил колесо, то дергал руль. Притворялся, что не замечает меня. А когда перекинул парус, не крикнул заранее, что сделает это. Парус с хлопком выгнулся в другую сторону, будто разорвался шов на небе. Гик перелетел от одного борта к другому и походя треснул меня по затылку, послав в нокаут.

Очнулся я, когда отец снимал ветер с парусов другой яхты за несколько футов от финишной черты. Дождь превратился в туман, а отец умудрился поймать в парус воздушный поток и отрезать от него нашу соперницу, так что та отстала. Мы выиграли буквально пару секунд.

Мне было велено убрать за собой и вызвать себе такси, а сам отец отправился на рыбацкой плоскодонке в яхт-клуб праздновать победу. Через час, когда я наконец появился в клубе, отец был уже навеселе – он пил виски из выигранного хрустального кубка.

– А вот и твоя команда, Кэм, – крикнул кто-то из его приятелей. Отец, уже сильно пьяный, приветственно поднял кубок, а потом так грохнул им по барной стойке, что подставка раскололась.

– О, – произнес другой моряк. – Какая жалость!

Отец, не отрывая от меня глаз, сказал:

– Верно.

На заднем бампере едва ли не каждой третьей машины в Род-Айленде вы увидите красно-белую наклейку в память о жертвах одного из самых распространенных в штате преступлений: «Мою подругу Кэти Декьюбелис убил пьяный водитель», «Моего друга Джона Сиссона убил пьяный водитель». Их раздают на школьных ярмарках, во время кампаний по сбору средств, в салонах красоты, и не имеет значения, были ли вы знакомы лично с погибшим ребенком; вы прикрепляете стикер на бампер из солидарности и тайной радости, что трагедия произошла не с вами.

В прошлом году появились красно-белые наклейки с именем новой жертвы: Дена Десальво. В отличие от других жертв, с этой девочкой, двенадцатилетней дочкой судьи, я был немного знаком. Ее отец, как сообщалось, не совладал с собой во время судебного разбирательства, происходившего вскоре после похорон, и взял отпуск на три месяца, чтобы справиться с горем. Именно его по случайному стечению обстоятельств и назначили вести слушания дела Анны Фицджеральд.

По пути в Гарраи-комплекс, где находится суд по семейным делам, я размышляю, сможет ли человек, обремененный таким грузом личной трагедии, разбирать дело, в котором победа моей клиентки ускорит смерть ее сестры-подростка.

У входа стоит новый судебный пристав, мужчина с толстой, как ствол мамонтового дерева, шеей и, вероятно, соответствующими мыслительными способностями.

– Простите, – говорит он, – с животными нельзя.

– Это собака-поводырь.

Смущенный пристав наклоняется вперед и заглядывает мне в глаза. Я делаю то же, повторяя за ним.

– У меня близорукость. Пес помогает мне читать дорожные знаки.

Обойдя стража порядка, мы с Джаджем направляемся по коридору в зал суда.

Внутри препирается с секретарем мать Анны Фицджеральд. Это мое предположение, хотя на самом деле женщина ничуть не похожа на стоящую рядом с ней дочь.

– Я вполне уверена, что в данном случае судья все поймет, – заявляет Сара Фицджеральд.

Муж ждет развязки в нескольких футах от нее, стоит отдельно.

Анна замечает меня, и по ее лицу пробегает волна облегчения.

– Я Кэмпбелл Александер, – обращаюсь я к секретарю. – Что происходит?

– Я пытался объяснить миссис Фицджеральд, что мы допускаем в кабинет судьи только адвокатов.

– Я здесь, чтобы представлять интересы Анны.

Секретарь смотрит на Сару Фицджеральд:

– А кто представляет вашу сторону?

Мать Анны на мгновение теряется, потом поворачивается к мужу:

– Это все равно что ехать на велосипеде.

Муж качает головой:

– Ты уверена, что хочешь сделать это?

– Я не хочу этого делать. Мне приходится.

Слова сходятся, как зубцы на колесиках часового механизма.

– Погодите, – говорю я. – Вы адвокат?

– Да, – отвечает Сара.

Я недоуменно гляжу на Анну:

– И ты не упомянула об этом?

– Вы не спрашивали, – шепчет та.

Секретарь выдает нам формы заявления об участии в процессе и вызывает шерифа.

– Верн, – улыбается Сара, – как приятно снова видеть тебя.

О, становится все интереснее!

– Привет! – Шериф целует ее в щеку, пожимает руку мужу. – Брайан…

Значит, она не только сама адвокат, у нее под рукой еще и все слуги общества.

– Воссоединение семьи закончилось? – спрашиваю я, и Сара выкатывает глаза, глядя на шерифа, мол: «Этот парень придурок, но что поделаешь?» – Оставайся здесь, – говорю я Анне и иду вслед за ее матерью к кабинету судьи.

Судья Десальво – невысокий человек со сросшимися бровями, любитель кофе со сливками.

– Доброе утро, – произносит он. – Почему с собакой?

– Это собака-поводырь, Ваша честь.

Не успевает он продолжить тему, как я завожу непринужденную беседу, какими отмечена каждая встреча в суде в Род-Айленде. Штат у нас маленький, еще меньше сообщество служителей закона. Ваша помощница без диплома юриста вполне может оказаться племянницей или невесткой судьи, с которым вы встречаетесь, и это не только вероятно, но, скорее всего, так и есть. Пока мы разговариваем, я поглядываю на Сару, которой нужно разобраться, кто из нас участвует в этой игре, а кто нет. Может, она и была адвокатом, но не в течение тех десяти лет, что я занимаюсь этим делом.

Сара нервничает, теребит край блузки. Судья Десальво замечает ее состояние.

– Я не знал, что вы снова практикуете.

– Я не собиралась заниматься этим, Ваша честь, но истица – моя дочь.

При этих словах судья поворачивается ко мне:

– Что это значит, советник?

– Младшая дочь миссис Фицджеральд просит освобождения от родительской опеки по медицинским вопросам.

Сара отрицательно качает головой:

– Это неправда, судья. – (Услышав свою кличку, мой пес поднимает взгляд.) – Я говорила с Анной, и она сказала, что ничего такого у нее и в мыслях нет. Просто выдался неудачный день, и она захотела привлечь к себе внимание. – Сара пожимает одним плечом. – Вы же знаете, как бывает с тринадцатилетними девочками.

В комнате наступает гробовая тишина. Я слышу биение собственного пульса. Судье Десальво не известно, какими бывают тринадцатилетние девочки. Его дочь погибла в двенадцать.

Сара краснеет. Она знает о судьбе Дены Десальво, как все в нашем штате. Кажется, на ее минивэне есть та самая наклейка.

– О боже, простите меня! Я не имела в виду…

– Мистер Александер, когда вы в последний раз говорили со своей клиенткой?

– Вчера утром, Ваша честь. Она была у меня в кабинете, когда ее мать звонила мне, чтобы сказать, что все это произошло от недопонимания.

У Сары отвисает челюсть, что вполне предсказуемо.

– Этого не могло быть. Она отправилась на пробежку.

Я смотрю на нее:

– Вы в этом уверены?

– Предполагалось, что она на пробежке…

– Ваша честь, – говорю я, – хочу обратить на это особое внимание как на причину, по которой прошение Анны заслуживает удовлетворения. Ее мать не знает точно, где находится дочь в каждое конкретное утро. Медицинские решения, касающиеся Анны, принимаются так же необдуманно…

– Советник, постойте. – Судья поворачивается к Саре. – Дочь сказала вам, что хочет отозвать исковое заявление?

– Да.

Он смотрит на меня:

– А вам она заявила, что желает продолжать процесс?

– Именно так.

– Тогда я должен побеседовать с самой Анной.

Судья встает и выходит из кабинета, мы идем следом.

Анна сидит на скамье в коридоре вместе с отцом. Шнурок на одной кроссовке развязался.

– Я вижу что-то зеленое[14], – слышу ее слова, а потом она поднимает взгляд.

– Анна… – произносим мы с Сарой Фицджеральд в один голос.

Это моя обязанность – объяснить Анне, что судья Десальво хочет переговорить с ней с глазу на глаз. Я должен подготовить ее, чтобы она отвечала правильно и судья не закрыл дело, прежде чем она добьется желаемого. Она – моя клиентка и по определению должна следовать моим советам.

Но когда я называю ее по имени, она поворачивается к матери.

Анна

Не думаю, что кто-нибудь придет на мои похороны. Родители, может быть, тетя Занни и мистер Оллинкотт, учитель по обществознанию. Я мысленно представляю то кладбище, на которое мы ходили, когда хоронили бабушку, хотя это было в Чикаго, так что вспоминать его довольно нелепо. Там будут холмы, переливчатые, как зеленый бархат, статуи богов и ангелов и еще огромная коричневая яма в земле, похожая на разорванный шов и ждущая, когда она сможет поглотить тело, бывшее мною.

Представляю свою всхлипывающую мать в черной шляпке с вуалью. Поддерживающего ее за локоть отца. Кейт и Джесса. Они таращатся на блестящий гроб и пытаются выпросить прощение у Господа за все те мелкие пакости, которые сделали мне. Возможно, придет кто-нибудь из моей хоккейной команды, сжимая в руке лилии и стараясь не терять присутствия духа.

– Вот Анна, – скажут они и не станут лить слез, хотя им и захочется всплакнуть.

На двадцать четвертой полосе газеты поместят некролог, может быть, его увидит Кайл Макфи и придет на похороны, его прекрасное лицо омрачится при мысли о том, что было бы, если бы у него была такая девчонка, которой, вообще-то, никогда не было. Думаю, там будут цветы – душистый горошек, львиный зев и голубые шары гортензии. Надеюсь, кто-нибудь споет «О, благодать, спасен Тобой», не один известный всем первый куплет, а весь гимн целиком. Когда минует осень и выпадет снег, мой образ то и дело будет приливной волной всплывать у них в голове.

На похороны Кейт явятся все: медсестры из больницы, ставшие нашими друзьями, и другие больные раком, продолжающие считать свои счастливые звезды, и жители города, которые помогали собирать деньги на ее лечение. Придется отгонять плакальщиков от ворот кладбища. А траурных корзин с цветами принесут так много, что некоторые раздадут бедным. В газете напишут историю короткой и трагической жизни Кейт.

Помяните мое слово, она появится на первой полосе.

У судьи Десальво на ногах шлепанцы, как у футболистов, когда они снимают бутсы. Не знаю почему, но мне от этого становится спокойнее. Хватает того, что я нахожусь в суде и меня ведут в его кабинет где-то в глубине здания. Приятно думать, что не я одна не вписываюсь в обстановку.

Судья вынимает из карликового холодильника банку и спрашивает, чего я хочу выпить.

– От колы не откажусь.

Он открывает банку.

– Ты знаешь, что, если положить в стакан с колой молочный зуб, через несколько недель он полностью растворится? Угольная кислота. – Судья улыбается. – Мой брат работает дантистом в Уорике. Каждый год показывает этот фокус в детском саду.

Я делаю глоток колы и представляю, как мои внутренности растворяются. Судья Десальво не садится за стол, вместо этого он устраивается на стуле рядом со мной.

– Есть она проблема, Анна. Твоя мама говорит мне, что ты хочешь сделать одно. А твой адвокат утверждает, что ты намерена поступить иначе. При обычных обстоятельствах я бы решил, что мама знает тебя лучше, чем человек, с которым ты познакомилась пару дней назад. Но ты никогда бы с ним не встретилась, если бы не искала этой встречи, чтобы воспользоваться его помощью. И это наводит меня на мысль о необходимости услышать твое мнение обо всем этом.

– Можно мне кое о чем спросить вас?

– Конечно.

– Обязательно должен состояться суд?

– Ну… твои родители могут просто согласиться на медицинскую эмансипацию, и на этом дело закончится, – отвечает судья.

Как будто именно так всегда и происходит.

– С другой стороны, если кто-то подает иск, как ты, например, тогда ответчики – в данном случае твои родители – обязаны явиться в суд. Если они действительно уверены, что ты не готова принимать такие решения самостоятельно, то должны представить мне свои доводы, в противном случае я могу вынести вердикт в твою пользу по умолчанию.

Я киваю. Я сказала себе, что сохраню спокойствие, как бы ни сложилась ситуация. Если развалюсь на куски, судья сразу посчитает меня не способной ничего решать. Намерения были прекрасные, но вид Десальво, подносящего к губам банку с яблочным соком, как-то меня расслабил.

Не так давно Кейт привезли в больницу для проверки почек, новая медсестра дала ей какую-то склянку и попросила сдать мочу на анализ.

– Лучше подготовить все к тому моменту, когда я вернусь, – строго сказала она.

Кейт, которая не приходит в восторг, получая резкие приказания, решила, что эту тетку нужно проучить. Она послала меня к торговому автомату и попросила купить такой же сок, какой пил судья, перелила содержимое банки в выданную ей посудину и, когда медсестра вернулась, подняла ее к свету.

– Гм… – задумчиво произнесла Кейт. – Выглядит немного мутной. Лучше отфильтровать ее еще раз. – С этими словами она поднесла склянку к губам и выпила все до дна.

Медсестра побледнела и вылетела из палаты. Мы с Кейт хохотали до рези в животе. До самого вечера нам нужно было только встретиться взглядами, и мы растворялись в веселье.

Как зуб, а потом ничего не осталось.

– Анна? – Судья Десальво подталкивает меня к ответу, ставит на стол эту дурацкую банку с соком, и я бросаюсь в слезы.

– Я не могу отдать почку сестре. Просто не могу.

Не говоря ни слова, судья подает мне пачку бумажных платочков. Я сминаю один в комок, вытираю глаза и нос. Некоторое время Десальво молчит, давая мне передышку. Когда я поднимаю голову, то вижу, что он терпеливо ждет.

– Анна, ни одна больница в этой стране не станет брать органы у донора, который не желает их отдавать.

– А кто, по-вашему, подписывает согласие? – спрашиваю я. – Разумеется, не ребенок, привезенный в операционную на каталке, а его родители.

– Ты не ребенок и, безусловно, можешь открыто высказать возражения, – заверяет меня судья.

– О, это верно, – произношу я и снова заливаюсь слезами. – Когда ты жалуешься после десятого укола иглой, тебя утешают, мол, ничего страшного, это обычная процедура. Взрослые переглядываются с фальшивыми улыбками и говорят друг другу: никто не станет напрашиваться, чтобы ему воткнули побольше игл. – Я сморкаюсь в платок. – Почка – это сегодня. Завтра потребуется что-нибудь еще. Всегда нужно что-нибудь еще.

– Твоя мама сказала, что ты хочешь прекратить дело, – говорит судья. – Она солгала мне?

– Нет. – Я с трудом сглатываю.

– Тогда… почему ты солгала ей?

На этот вопрос есть сотня разных ответов. Я выбираю самый простой.

– Потому что я люблю ее. – (Слезы снова катятся из глаз.) – Простите. Мне и правда очень стыдно.

Десальво в упор глядит на меня:

– Знаешь что, Анна, я, пожалуй, назначу кого-нибудь, кто поможет твоему адвокату разобраться и подскажет мне, что лучше для тебя. Как тебе такой выход?

Волосы свешиваются на лицо, я убираю их за ухо. Сижу вся красная и опухшая.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Ладно. – Судья нажимает кнопку переговорного устройства и просит, чтобы сюда прислали всех остальных.

Первой в кабинет заходит мама и сразу направляется ко мне, но ей отрезают путь Кэмпбелл и его пес. Адвокат приподнимает брови и показывает мне большие пальцы, но это вопрос.

– Я не вполне понимаю, что происходит, – говорит между тем судья Десальво, – поэтому назначаю опекуна – представителя по судебному делу, который проведет с Анной две недели. Нет смысла упоминать о том, что я ожидаю полного содействия от обеих сторон. Опекун представит мне отчет, и тогда мы устроим слушания. Если к тому моменту выяснится нечто такое, о чем мне необходимо знать, захватите эти сведения с собой.

– Две недели… – произносит мама, и я знаю, о чем она думает. – Ваша честь, со всем уважением к вам, должна заметить, что две недели – это очень долгий срок, учитывая тяжесть заболевания моей старшей дочери.

Мама совсем на себя не похожа, я ее не узнаю. Раньше она казалась мне то тигрицей, которая борется с медлительностью медицинской системы, то каменной скалой, за которую могли цепляться мы все, то боксершей, готовой принять очередной удар судьбы. Но в роли адвоката я еще ни разу не видела ее.

– Хорошо, – кивает судья Десальво. – Тогда мы проведем слушания в следующий понедельник. А пока я хочу, чтобы медицинскую карту Кейт доставили в…

– Ваша честь, – вмешивается Кэмпбелл Александер, – как вы прекрасно знаете, в связи с необычными обстоятельствами этого дела моя клиентка проживает вместе с адвокатом противной стороны. Это вопиющее нарушение закона.

Моя мать резко втягивает ноздрями воздух:

– Вы что же, предлагаете, чтобы у меня забрали ребенка?

Забрали? Куда же я пойду?!

– Я не могу быть уверенным, Ваша честь, что адвокат противной стороны не попытается использовать факт совместного проживания с истицей к своей выгоде и оказать давление на мою клиентку. – Кэмпбелл, не мигая, смотрит на судью.

– Мистер Александер, я ни при каких условиях не стану забирать девочку из дома, – отвечает Десальво, но потом поворачивается к моей матери. – Тем не менее, миссис Фицджеральд, вы не должны говорить об этом деле со своей дочерью без ее адвоката. Если вы не согласны или мне станет известно о каком-либо нарушении запрета переступать эту домашнюю Китайскую стену, я могу прибегнуть к более решительным действиям.

– Все понятно, Ваша честь, – отвечает мама.

– Тогда, – судья Десальво встает, – увидимся с вами на следующей неделе. – Он выходит из кабинета, шлепанцы, причмокивая, глухо стукают по кафельному полу.

Как только судья удаляется, я поворачиваюсь к матери. Хочется крикнуть: «Я все объясню!» – но слова не идут с языка. В руку тычется влажный нос. Джадж. И мое сердце – сбежавший поезд – сбавляет ход.

– Мне нужно поговорить с моей клиенткой, – заявляет Кэмпбелл.

– В данный момент она моя дочь, – отвечает мама, берет меня за руку и сдергивает со стула.

На пороге я оглядываюсь. Кэмпбелл кипит от ярости. Я могла бы и раньше сказать ему, что все закончится именно так. Дочь козырем бьет любые карты, какая бы ни шла игра.

Третья мировая война разгорается немедленно, не из-за убитого эрцгерцога или сумасшедшего диктатора, но из-за пропущенного левого поворота.

– Брайан, это не Северная Парк-стрит. – Мама выгибает шею.

Отец моргает глазами, выбираясь из тумана мыслей.

– Надо было сказать раньше, пока я не проехал мимо.

– Я сказала.

– Я не слышала, – встреваю я, не успев оценить, чего мне будет стоить вмешательство в чужую битву.

Мама поворачивает голову:

– Анна, твое участие мне сейчас нужно меньше всего.

– Я просто…

Она выставляет руку, как перегородку между водителем и пассажиром в такси, и качает головой.

Я заваливаюсь на бок на сиденье и поджимаю под себя ноги. Смотрю в заднее стекло, чтобы видеть только темноту.

– Брайан, ты снова его пропустил, – говорит мама.

Когда мы заходим в дом, мать на всех парах пролетает мимо открывшей дверь Кейт, мимо Джесса, который смотрит какой-то засекреченный канал «Плейбоя» по телевизору. На кухне она открывает дверцы шкафчиков, хлопает ими. Достает еду из холодильника и с грохотом швыряет ее на стол.

– Привет! – говорит отец Кейт. – Как ты себя чувствуешь?

Та, не обращая на него внимания, быстро идет на кухню.

– Что случилось?

– Что случилось? Ну… – Мама пришпиливает меня к месту взглядом. – Спроси лучше у своей сестры, что случилось.

Кейт поворачивается, глядя на меня во все глаза.

– Удивительно, какая ты тихая, когда судья тебя не слышит, – замечает мама.

Джесс выключает телевизор:

– Она заставила вас говорить с судьей? Черт, Анна!

Мама закрывает глаза:

– Джесс, знаешь, было бы хорошо, если бы ты сейчас ушел.

– Тебе не придется просить меня дважды, – отвечает он голосом, полным осколков стекла.

Мы слышим, как открывается и закрывается входная дверь, вот и вся недолга.

– Сара, – на кухню заходит отец, – нам всем нужно немного остыть.

– Моя дочь только что подписала своей сестре смертный приговор, и после этого я должна остыть?

На кухне становится так тихо, что мы все слышим шепот холодильника. Слова матери висят в воздухе перезрелым плодом, а когда они шмякаются на пол, она вздрагивает и лихорадочно принимается действовать.

– Кейт, я не должна была так говорить. Я не то имела в виду.

В нашей семье накопилась мучительная история умолчаний – мы не говорим о том, что следовало бы сказать, и как будто не имеем в виду того, что на самом деле имели. Кейт прикрывает рот рукой. Пятится задом, ударяется об отца, который неловко пытается поймать ее, не дать уйти наверх. Я слышу, как с грохотом захлопывается дверь в нашу спальню. Мама, конечно, идет вслед за Кейт.

А я делаю то, что у меня получается лучше всего: двигаюсь в противоположном направлении.

Есть ли на свете место, где пахнет лучше, чем в автоматической прачечной? Она напоминает дождливый воскресный день, когда никуда не нужно идти и можно не вылезать из-под одеяла, или только что скошенную отцом траву – усладу для носа. Когда я была маленькой, мама вынимала из сушилки горячую одежду и наваливала ее на меня, сидевшую на диване. Я представляла себе, что это шкура, внутри которой спрятана я сама – одно большое сердце.

А еще в этих прачечных мне нравится то, что они притягивают к себе одиноких людей, как металл магниты. В дальнем углу на скамейке из скрепленных между собой стульев дремлет парень в армейских ботинках и футболке с надписью «Нострадамус был оптимистом». Женщина у бельевого стола, сглатывая слезы, перебирает груду мужских рубашек. Соберите в автоматической прачечной десять человек, и велики будут шансы, что вы окажетесь не самым несчастным из них. Я сажусь напротив ряда стиральных машин и пытаюсь сопоставить крутящиеся в них вещи с ожидающими конца стирки людьми. Розовые трусики и кружевная ночнушка наверняка принадлежат девушке, читающей любовный роман. Красные шерстяные носки и клетчатая рубашка – вещи неряшливого спящего студента. Футбольные толстовки и детские комбинезоны носит девчушка, которая упорно протягивает белые лоскуты вещей из сушилки своей матери, самозабвенно болтающей по мобильнику. Что за люди могут позволить себе иметь мобильный телефон, но не собственную стиральную машину с сушилкой?

Иногда я мысленно играю в игру: пытаюсь представить себя тем человеком, вещи которого крутятся у меня перед глазами. Если бы я стирала эти плотницкие джинсы, может быть, работала бы кровельщиком в Фениксе, у меня были бы сильные руки и загорелая спина. А если бы моим было это постельное белье в цветочек, вероятно, я приехала бы на каникулы из Гарварда, где изучала криминалистику. Если бы мне принадлежала эта атласная накидка, я, наверное, имела бы сезонный абонемент на балет. А потом я пытаюсь вообразить, как занимаюсь всеми этими вещами, и не могу. Я всегда вижу себя только донором Кейт, каждый эпизод этой истории имеет продолжение в будущем.

Мы с Кейт – сиамские близнецы, только места, где мы срослись, не видно. От этого разделить нас еще сложнее.

Подняв взгляд, я вижу стоящую надо мной девушку, которая работает в прачечной. У нее голубые дреды и кольцо в губе.

– Нужна мелочь? – спрашивает она.

Сказать по правде, я боюсь услышать свой ответ.

Джесс

Я ребенок, игравший со спичками. Все время таскал их с полки над холодильником и приносил в родительскую уборную. Вы знали, что лосьон для тела «Джин Нейт» горит? Пролейте его, поднесите спичку, и на полу вспыхнет огонь. Он пылает синим пламенем, а когда спирт выгорает, гаснет.

Однажды Анна застала меня в ванной, когда я ставил там опыты.

– Эй, смотри-ка сюда, – сказал я.

Накапал немного средства на пол в виде ее инициалов, а потом поджег. Я думал, она побежит ябедничать, но вместо этого Анна села на край ванны, взяла в руки бутылку с лосьоном, нарисовала на полу несколько загогулин и попросила меня повторить фокус.

Анна – единственное доказательство, что я родился в этой семье, а не был оставлен на пороге какими-нибудь Бонни и Клайдом, которые после этого скрылись в ночи. На поверхности мы с ней полные противоположности, а внутри совсем одинаковые. Люди думают, будто знают, что получают, и всегда ошибаются.

Да пошли они все куда подальше! Эти слова могли бы татуировкой проявиться у меня на лбу, столько раз я мысленно произносил их. Обычно я нахожусь в пути, гоняю на своем джипе, пока у меня легкие не отказывают. Сегодня я несусь на скорости девяносто пять миль в час по шоссе 95. Играю в шашечки на дороге, сшивая шов. Люди орут на меня из-за стекол машин, я показываю им палец.

Если бы я перескочил на джипе ограждение набережной, это решило бы массу проблем. Нельзя сказать, что я об этом не задумывался, вы понимаете. В моих правах написано, что я – донор органов, но, по правде говоря, меня правильнее считать смертником органов. Я уверен, что гораздо ценнее буду мертвым, чем живым, – сумма частей больше, чем целое. Интересно, кто будет разгуливать с моей печенью, легкими, может, даже яйцами. Интересно, какому бедному ослу достанется то, что считается во мне сердцем.

К своему огорчению, я выхожу из игры без единой царапины. Сворачиваю на съезд и качу по Алленс-авеню. Тут есть тоннель, в котором я наверняка найду Дюрасела Дана. Это бездомный чувак, ветеран Вьетнама, который бóльшую часть времени проводит, собирая выброшенные в мусор батарейки. Какого черта он делает с ними, я не знаю. Он их вскрывает, это мне известно. Говорит, что ЦРУ прячет сообщения для своих оперативников в батарейках «Энерджайзер» типа АА, а ФБР предпочитает «Эвридейс».

У нас с Даном уговор: несколько раз в неделю я приношу ему еду из «Макдоналдса», а он взамен следит за моим добром. Я застаю своего приятеля скрючившимся над книгой по астрологии, которую он считает своим манифестом.

– Дан, как дела? – спрашиваю я, отдавая ему бигмак.

Бродяга прищуривается.

– Луна будоражит Водолея. – Он сует в рот кусочек картофеля фри. – Не надо было мне вылезать из постели.

У Дана есть постель? Это для меня новость.

– Сочувствую. Мое барахлишко на месте?

Он кивает в сторону стоящих за бетонной колонной бочек, где держит мои вещи. Доисторических времен кислота, которую я стянул из химической лаборатории в старшей школе, не тронута, в другой бочке – опилки. Я сую набитую ими наволочку под мышку и тащу ее к машине. Рядом с дверцей меня поджидает Дан.

– Спасибо.

Бродяга прислоняется к тачке, не давая мне залезть внутрь.

– Для тебя передали послание.

Хотя все, что вылетает изо рта Дана, – полная чушь, живот у меня скручивает.

– Кто?

Он смотрит на дорогу, потом на меня.

– Сам знаешь. – Пригнувшись ближе, шепчет: – Подумай хорошенько.

– Это послание?

– Ага, – кивает Дан. – Оно. А может, поддай хорошенько. Я точно не уверен.

– К этому совету стоит прислушаться. – Я слегка отпихиваю Дана, чтобы сесть в джип.

Бродяга совсем легкий, хотя с виду и не скажешь, словно все, что было у него внутри, давным-давно израсходовано. В таком случае удивительно, как это я сам до сих пор не улетел в облака.

– Позже, – говорю я Дану и еду к складу, который приглядел.

Я ищу места, похожие на меня самого: большие, пустые, всеми забытые. Это расположено в районе Олнивилла. Раньше на складе хранилось оборудование для экспортного бизнеса. Теперь он стал прибежищем для разросшегося семейства крыс. Я паркуюсь в отдалении, чтобы никто не заметил мою машину. Сую набитую опилками подушку под куртку и вылезаю.

Оказывается, я кое-чему научился у своего старого доброго отца: пожарные с большим мастерством проникают в такие места, где им не положено быть. Вскрыть замок не составляет труда, а дальше нужно только решить, с чего начать. Прорезаю дыру в наволочке и рисую опилками на полу инициалы: «ДБФ». Потом поливаю буквы кислотой.

Впервые я делаю это в разгар дня.

Достаю из кармана пачку «Meрит», разминаю сигарету и сую ее в рот. В зажигалке почти не осталось газа: надо не забыть заправить. Докурив, я встаю, делаю последнюю затяжку и бросаю хабарик на опилки. Знаю, они займутся быстро, поэтому к выходу бегу, а за спиной у меня вырастает стена огня. Спасатели, как и все остальные, станут искать причину. Но от этой сигареты и моих инициалов следа не останется. Пол под ними расплавится. Стены покорежатся и рухнут.

Первая пожарная машина подъезжает к зданию в тот момент, когда я, вернувшись к джипу, достаю из багажника бинокль. Огонь уже сделал свое дело – сбежал. Стекла в окнах лопнули, вверх поднимается столб черного дыма, затмение.

Впервые я увидел маму плачущей, когда мне было пять лет. Она стояла у окна на кухне и притворялась, что не плачет. Только-только взошло солнце, похожее на раздутый узел.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Прошло много лет, прежде чем я понял, что услышал ее ответ неправильно. Она сказала «горюю», а не «грею», и речь шла вовсе не о завтраке.

Небо отяжелело и почернело от дыма. Обрушивается крыша, вокруг – россыпь искристых брызг. Прибывает вторая пожарная команда – этих ребят оторвали от обеда, вытащили из душа, сдернули из гостиной. В бинокль мне видна фамилия, мерцающая на спине рабочей куртки, будто выложенная из бриллиантов: Фицджеральд. Мой отец кладет руки на готовый к бою пожарный шланг, а я сажусь в машину и уезжаю.

Дома у матери нервный срыв. Она вылетает из дверей, как только я ставлю машину на место, и быстро говорит:

– Слава богу! Мне нужна твоя помощь.

Она даже не смотрит, иду ли я за ней, значит проблема с Кейт. Дверь в комнату сестер выломана, деревянный дверной косяк расколот в щепки. Сестра неподвижно лежит на постели. Потом вдруг оживает, поднимается, словно раздвигаемый домкрат, и ее рвет кровью. Пятно растекается по рубашке и одеялу в цветочек – красные маки появляются там, где их не было.

Мать опускается рядом, убирает с ее лица волосы, прижимает ко рту полотенце. Кейт снова выворачивает, еще один поток крови.

– Джесс, твой отец на вызове, я не могу с ним связаться, – произносит мама спокойным тоном. – Нужно, чтобы ты отвез нас в больницу, а я буду сидеть сзади с Кейт.

Губы у Кейт гладкие, как вишни. Я поднимаю ее на руки. Она легкая – одни кости выпирают наружу сквозь футболку.

– Когда Анна сбежала, Кейт не пускала меня в комнату, – объясняет мама, семеня рядом. – Я дала ей время успокоиться. А потом услышала кашель. Мне нужно было попасть внутрь.

«Поэтому ты выломала дверь», – думаю я, и меня это не удивляет. Мы доходим до машины, мама открывает дверцу, чтобы я мог засунуть внутрь Кейт. Я выезжаю со двора и мчусь по городу еще быстрее, чем обычно, – по шоссе, к больнице.

Сегодня, когда родители с Анной были в суде, мы с Кейт смотрели телевизор. Она хотела включить свою мыльную оперу, а я сказал ей, что это мура, и нашел зашифрованный канал «Плейбоя». Сейчас, пролетая светофоры на красный, я жалею об этом, пусть бы смотрела свой дурацкий сериал. Я стараюсь не цепляться глазом за белую монетку ее лица в зеркале заднего вида. Вы, наверное, думаете, что за долгое время я привык к таким вещам и подобные моменты не вызывали у меня состояния шока. Вопрос, который мы не можем задать, пульсирует в моих венах с каждым ударом сердца: «Это оно? Это оно? Это оно?»

Как только мы сворачиваем на подъездную дорожку и подкатываем к отделению неотложной помощи, мама выскакивает из машины и торопит меня вынимать Кейт. Мы являем собой достойную картину, когда проходим через автоматические двери: я несу на руках заляпанную кровью Кейт, а мама хватает за рукав первую попавшуюся медсестру.

– Ей нужны тромбоциты, – решительно заявляет она.

Кейт забирают, и несколько мгновений уже после того, как врачи, сестры и мать скрылись вместе с ней за занавесками, я стою, вытянув руки – они висят в воздухе, словно буйки на воде, – и пытаюсь привыкнуть к ощущению, что на них больше никого нет.

Доктор Чанс, онколог, которого я знаю, и доктор Нгуен, незнакомый мне эксперт, сообщают нам то, о чем мы и сами уже догадались: это предсмертная агония последней стадии заболевания почек. Мама стоит рядом с кроватью, сжав рукой стойку, на которой висит капельница.

– Трансплантацию еще можно провести? – спрашивает она, будто Анна вовсе не затевала процесса, будто это все ничего не значит.

– Кейт находится в тяжелом клиническом состоянии, – отвечает доктор Чанс. – Я уже и раньше говорил вам, что не знаю, хватит ли у нее сил вынести такую операцию. Теперь шансов на это еще меньше.

– Но если бы был донор, – продолжает мать, – вы сделали бы это?

– Погодите, – сиплю я, словно у меня горло забито соломой. – Моя подойдет?

Доктор Чанс качает головой:

– В обычных случаях донор почки не должен подходить идеально, но твоя сестра – особый случай.

Врачи уходят, и я чувствую на себе взгляд матери.

– Джесс… – произносит она.

– Не то чтобы я изображал из себя волонтера, мне просто хотелось, ну, ты знаешь, знаешь.

Однако внутри у меня все горит, пылает устроенным на складе пожаром. Отчего я возомнил, будто могу чего-то стоить, даже теперь? Почему решил, что способен спасти сестру, хотя никогда не мог спасти себя самого?

Кейт открывает глаза и смотрит прямо на меня, облизывает губы – они все еще в крови, и от этого она похожа на вампира. Ожившего мертвеца. Если не хуже.

Я наклоняюсь, ведь у нее совсем мало сил, ее голосу не преодолеть разделяющего нас пространства.

– Скажи, – произносит она одними губами, чтобы мама не видела.

Я отвечаю ей так же тихо:

– Сказать? – Я хочу удостовериться, что правильно понял.

– Скажи Анне.

Но тут дверь в палату открывается, и отец наполняет комнату запахом пожарища. Его волосы и одежда продымились насквозь. Вонь такая сильная, что я поднимаю голову и с тревогой смотрю на систему пожаротушения.

– Что случилось? – спрашивает он и идет прямо к постели Кейт.

Я выскальзываю из комнаты, потому что больше здесь никому не нужен, и в лифте под табличкой «Не курить» зажигаю сигарету.

Скажи Анне что?

Сара

1990–1991 годы

По чистой случайности или, может, по воле кармических сил все три посетительницы салона красоты беременные. Мы сидим под сушилками, сложив руки на животах, как рядок будд.

– Мне больше всего нравятся Фридом, Лоу и Джек, – говорит женщина рядом со мной; ей красят волосы в розовый цвет.

– А если родится не мальчик? – спрашивает та, что сидит с другой стороны.

– О, эти имена подходят для всех.

Я сдерживаю улыбку:

– Голосую за Джека.

Женщина прищуривается, глядя в окно на слякотную погоду.

– Слит[15] звучит мило, – бесстрастно произносит она, а потом проверяет, как звучит имя: – Слит, собери свои игрушки. Слит, дорогой, пойдем, или мы опоздаем на концерт дяди Тупело. – Она достает из кармана комбинезона карандаш и листок бумаги, записывает имя.

Соседка слева улыбается мне:

– У вас это первый?

– Третий.

– У меня тоже. Два мальчика. Я скрестила пальцы.

– У меня мальчик и девочка, – отвечаю я. – Пять и три.

– Вы знаете, кто у вас будет на этот раз?

Об этом ребенке мне известно все, начиная с пола и заканчивая расположением хромосом, включая те, которые делают его идеально подходящим для Кейт. Я точно знаю, что получу: чудо.

– Это девочка.

– Ох, как я вам завидую! Мы с мужем не спросили на УЗИ. Я думала, если узнаю, что снова мальчик, не вынесу последние пять месяцев. – Она выключает сушилку и откидывает ее назад. – Вы уже подобрали имя?

Тут я вдруг с удивлением понимаю, что об имени даже не думала. А ведь я уже на девятом месяце. Хотя у меня была масса времени на размышления, я как-то не задумывалась об особенностях этого ребенка. Об этой дочери я рассуждала только в терминах того, что она сможет дать девочке, которая у меня уже была. И о своих мыслях я не признавалась даже Брайану, который по ночам прикладывал ухо к моему сильно выпирающему животу и ждал толчков, знаменующих, как он думал, появление на свет первой женщины плейскикера для «Пэтриотс». Мои планы относительно дочери были не менее возвышенны: она должна спасти жизнь своей сестре.

– Мы ждем, – отвечаю я соседке.

Иногда мне кажется, что мы все время только этим и занимаемся.

После трех месяцев химиотерапии настал момент, когда я по глупости решила, что теперь-то мы преодолели все трудности. Доктор Чанс сказал, у Кейт по всем признакам наступила ремиссия и нам остается только следить за ее здоровьем. На некоторое время моя жизнь вернулась в норму: я возила Джесса на тренировки по футболу, помогала в подготовительной группе Кейт и даже принимала горячие ванны, чтобы расслабиться.

И тем не менее какая-то часть меня понимала, что и второй ботинок непременно увязнет. Эта часть толкала меня на то, чтобы каждое утро обшаривать подушку Кейт, хотя волосы у девочки начали отрастать с завивающимися обожженными кончиками: вдруг они снова начнут выпадать. Эта часть повела меня к рекомендованному доктором Чансом генетику, сконструировала эмбрион, который одобрил, подняв вверх большие пальцы, научный сотрудник и который будет обладать идеальным сходством с Кейт. Под нажимом этой части себя я принимала гормоны для ЭКО и стала вынашивать эмбрион, так, на всякий случай.

Во время плановой спинномозговой пункции мы узнали, что у Кейт начался молекулярный рецидив болезни. Она выглядела обычной трехлетней девочкой. Но внутри ее рак снова поднял голову и взялся поворачивать вспять достигнутый с помощью химиотерапии прогресс.

Сейчас, сидя с братом на заднем сиденье машины, Кейт болтает ногами и возится с игрушечным телефоном. Джесс смотрит в окно:

– Мам, автобус может упасть на людей?

– Из-за деревьев?

– Нет. Просто… сверху. – Он припечатывает ладонь к ладони, изображая, что имеет в виду.

– Только если погода очень плохая или водитель едет слишком быстро.

Сын кивает, принимая мое объяснение, что вселенная безопасна для него. Потом:

– Мам, у тебя есть любимое число?

– Тридцать один, – говорю я; это дата родов. – А у тебя?

– Девять. Потому что это может быть номер, или сколько тебе лет, или поставленная на голову шестерка. – Он замолкает совсем ненадолго, чтобы только вдохнуть. – Мам, у нас есть специальные ножницы, чтобы резать мясо?

– Есть. – Я сворачиваю направо и еду мимо кладбища, могильные камни наклонены одни вперед, другие назад, как пожелтевшие зубы в старушечьем рту.

– Мам, Кейт сюда попадет? – спрашивает Джесс.

От этого вопроса, такого же невинного, как и все предыдущие, я чувствую слабость в ногах. Я останавливаю машину и включаю аварийные огни, потом отстегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь к сыну:

– Нет, Джесс, она останется с нами.

– Мистер и миссис Фицджеральд, – обращается к нам режиссер, – мы разместим вас здесь.

Мой муж и я сидим на съемках в телестудии. Нас пригласили сюда из-за того, каким необычным образом мы зачали своего ребенка. Пытаясь сохранить здоровье Кейт, мы невольно стали «детьми с плаката»[16] и дали повод для научных дискуссий.

Брайан берет меня за руку, когда к нам приближается Надья Картер, корреспондент из журнала новостей.

– Мы почти готовы. Я уже набрала вводку про Кейт. А вам хочу задать всего несколько вопросов, и мы быстро закончим, не успеете глазом моргнуть.

За мгновение до того, как включается камера, Брайан вытирает щеки рукавом рубашки. Стоящая позади софитов гримерша стонет.

– Ну и что, – шепчет он мне, – ведь я не собираюсь показываться на национальном телевидении в румянах.

Съемка начинается с гораздо меньшими церемониями, чем я себе представляла: ожившая камера издает тихий гул, который волнами расползается по моим рукам и ногам.

– Мистер Фицджеральд, – обращается к мужу Надья, – не могли бы вы рассказать нам, почему решили обратиться за помощью к генетику?

Брайан косится на меня:

– У нашей трехлетней дочери обнаружилась очень агрессивная форма лейкемии. Онколог сказал, что нужно найти донора костного мозга, но наш старший сын не подходил по генетическим параметрам. Существует национальный реестр доноров, но к тому моменту, как в нем найдется подходящий для Кейт, ее может… ее могло уже вообще не быть с нами. Вот мы и подумали, что это неплохая идея – проверить, может, другой брат или сестра подойдут.

– Ребенок, которого еще нет на свете, – произносит Надья.

– Пока нет, – отзывается Брайан.

– А почему вы все-таки пошли к генетику?

– Временны́е ограничения, – прямо говорю я. – Мы не можем рожать детей год за годом и ждать, пока один из них не совпадет с Кейт по генетике. Врач исследовал несколько эмбрионов на предмет вероятности, что из него получится наилучший донор для Кейт. Нам повезло. Один из четырех оказался именно таким, и его подсадили мне с помощью ЭКО.

Надья смотрит в свои записи:

– Вы ведь получали письма неприятного содержания, да?

Брайан кивает:

– Похоже, люди считают, что мы пытаемся сконструировать себе дизайнерского ребенка.

– А это не так?

– Мы не просили ребенка с голубыми глазами или такого, который вырастет до шести футов или будет иметь уровень интеллекта на двести баллов. Разумеется, мы просили выбрать определенные характеристики, но это не то, что можно считать идеальной моделью человеческих черт. Это просто особенности Кейт. Мы не стремимся получить супермладенца, просто хотим спасти жизнь нашей дочери.

Я сжимаю руку Брайана. Боже, я его люблю!

– Миссис Фицджеральд, что вы скажете этому ребенку, когда он вырастет? – задает вопрос Надья.

– Если нам повезет, – отвечаю я, – скажу, чтобы перестала доставать свою сестру.

Роды у меня начинаются накануне Нового года. Акушерка пытается отвлечь меня во время схваток рассказами о знаках зодиака.

– Эта девочка будет Козерог, – говорит она, поглаживая мне плечо.

– Это хорошо?

– О, Козероги, они со всем справляются.

Вдох, выдох.

– Приятно… это… слышать, – произношу я.

Одновременно со мной рожают еще две женщины. Одна из них, Эмельда, кладет ногу на ногу, чтобы дотянуть до 1991-го. Рожденным в Новом году младенцам дарят пачки памперсов и накопительный счет с сотней долларов от «Ситизенс банк» на получение в будущем высшего образования.

Когда Эмельда уходит в родилку, мы остаемся одни. Брайан берет меня за руку:

– Как ты?

Я, морщась, терплю новый приступ схваток.

– Было бы лучше, если бы все это уже закончи-лось.

Он улыбается мне. Для парамедика/пожарного нормальные роды в больнице – это нечто такое, по поводу чего можно только пожать плечами. Вот если бы у меня отошли воды из-за аварии на железной дороге, или я рожала на заднем сиденье в такси…

– Я знаю, о чем ты думаешь, – прерывает мои мысли муж, хотя я не произнесла вслух ни слова, – и ты ошибаешься. – Он подносит к губам мою руку и целует костяшки пальцев.

Вдруг внутри меня начинает разматываться с катушки якорная цепь толщиной в кулак, она складывается кольцами внизу живота.

– Брайан, – выдыхаю я, – зови врача.

Входит акушер и протягивает руку к моей промежности. Он смотрит на часы.

– Если вы потерпите минутку, ребенок родится знаменитым, – говорит он, но я качаю головой:

– Доставайте ее! Сейчас.

Врач бросает взгляд на Брайана и высказывает предположение:

– Налоговый вычет?

Я бережлива, но сейчас мне не до налогов. Головка ребенка выскальзывает из промежности. Врач придерживает ее рукой, снимает с шеи и разматывает с плеч прекрасную загогулистую пуповину.

Я с трудом приподнимаюсь на локти – посмотреть, что там происходит.

– Пуповина, – напоминаю я акушеру. – Будьте осторожны.

Он перерезает ее и торопливо выходит из палаты, чтобы отнести бесценную ношу туда, где из нее извлекут прекрасную кровь, криогенно законсервируют и сохранят до момента, когда она потребуется Кейт.

День икс подготовки к трансплантации начинается для Кейт утром после рождения Анны. Я спускаюсь из родильного отделения и встречаюсь с дочкой на радиологии. Мы обе одеты в желтые больничные ночные сорочки, и Кейт смеется:

– Мама, мы с тобой одинаковые.

Ее напоили детским успокоительным коктейлем, и при любых других обстоятельствах это выглядело бы забавно. Кейт не справляется со своими ногами. Каждый раз, пытаясь встать, она падает. Меня пронзает мысль: ведь так Кейт будет выглядеть, когда впервые напьется какого-нибудь персикового шнапса на вечеринке в старшей школе или колледже. Но я тут же напоминаю себе, что Кейт может до этого и не дожить.

Когда приходит врач, чтобы забрать ее на радиационную терапию, Кейт цепляется за мою ногу.

– Малышка, – говорит Брайан, – все будет хорошо.

Она мотает головой и жмется ко мне. Я сажусь на корточки. Кейт бросается в мои объятия.

– Я не отведу от тебя глаз, – обещаю я ей.

Комната просторная, на стенах нарисованы джунгли. В потолок и в углубление под процедурным столом встроены лучевые ускорители. Сам стол – раскладушка с холщовым основанием, накрытым простыней.

Радиолог кладет на грудь Кейт свинцовые бляхи, по форме напоминающие фасолины, и велит не двигаться, обещая дать ей наклейку, когда процедура закончится.

Я смотрю на Кейт сквозь защитную стеклянную стенку. Гамма-лучи, лейкемия, обязанности родителей. Это вещи, сталкиваясь с которыми вы подсознательно отгораживаетесь от грозящих смертью последствий.

В онкологии действует закон Мёрфи, нигде не записанный, но широко известный среди больных: если вас не тошнит, то вы и не поправитесь. Следовательно, если от химиотерапии вам очень плохо, а радиация сжигает вам кожу – это только к лучшему. С другой стороны, если вы переносите терапию легко, испытывая лишь незначительную тошноту или боль, есть вероятность, что лекарства выводятся вашим организмом и не выполняют свою работу.

Судя по таким критериям, Кейт, конечно, должна была бы уже поправиться. В отличие от прошлогодней химии, этот лечебный курс превратил маленькую девочку, у которой даже из носа не капало, едва ли не в калеку.

Три дня радиационной терапии привели к непрекращающемуся поносу, пришлось даже снова надевать ей подгузники. Сперва она стыдилась этого, но сейчас ей так плохо, что уже ни до чего нет дела. От последовавших пяти дней химиотерапии горло у нее покрылось слизью, что заставляет ее хвататься за аспирационную трубку, как за спасательный трос. Когда она не спит, то беспрестанно плачет.

С шестого дня, когда число белых клеток и нейтрофилов в крови Кейт стало резко падать, девочку перевели в изолятор. Теперь любой микроб мог ее убить, поэтому мир устранили, пусть держит дистанцию. Посещать больную может лишь строго ограниченный круг людей, а те, кого пускают в палату, надевают халаты с масками и похожи на космонавтов. Книжки с картинками Кейт читает в резиновых перчатках. Здесь нельзя иметь никаких цветов или растений, потому что на них могут оказаться смертельно опасные для Кейт бактерии. Любые игрушки, которые ей приносят, сперва обрабатывают антисептиком. Она спит с медвежонком Тедди, запечатанным в пластиковый пакет на молнии, который шуршит всю ночь и иногда будит малышку.

Мы с Брайаном сидим за дверями изолятора, ждем. Пока Кейт спит, я практикуюсь – делаю уколы апельсину. После трансплантации дочке нужно будет вводить стимулятор роста, и эта работа достанется мне. Я протыкаю шприцем толстую кожуру, ловя момент, когда под иглой начинает ощущаться мякоть фрукта. Лекарство нужно будет вводить подкожно. А значит, я должна набить руку, чтобы делать укол под правильным углом и не давить слишком сильно. От скорости, с которой игла пронзает ткани, зависит, насколько это болезненно. Апельсин, конечно, не плачет, когда я ошибаюсь. Но медсестры говорят, что делать уколы Кейт – это примерно то же самое.

Брайан берет второй апельсин и начинает его чистить.

– Положи на место!

– Я есть хочу. – Он кивает на плод в моих руках. – А у тебя уже есть пациент.

– Ты ведь знаешь, это чей-то апельсин. Бог знает, какой дурью его накачали.

Вдруг из-за угла появляется доктор Чанс. Донна, медсестра с отделения онкологии, идет следом за ним, покачивая пакетом с алой жидкостью для внутривенного вливания.

– Барабанная дробь, – произносит она.

Я откладываю в сторону апельсин, прохожу вслед за ними в предбанник и облачаюсь в костюм, который позволит мне оказаться на расстоянии десяти футов от дочери. Не проходит и нескольких минут, как Донна подвешивает мешок на стойку и присоединяет капельницу к центральной вене Кейт. Все происходит так незаметно, что девочка даже не просыпается. Я стою по одну сторону ее кровати, Брайан – по другую. Я задерживаю дыхание. Смотрю на бедра Кейт, на ее подвздошную кость, где производится костный мозг. Каким-то чудом стволовые клетки Анны попадут в кровоток Кейт через грудь, но найдут для себя правильное место.

– Ну вот, – говорит доктор Чанс, и все мы неотрывно глядим на соломинку безумной надежды – тонкую прозрачную трубку, по которой медленно двигается кровь.

Джулия

Проведя вместе с сестрой два часа на одной территории, я начинаю удивляться, что когда-то мы с ней мирно уживались в материнской утробе. Изабель уже переставила все мои СD-диски в соответствии с годом выпуска, подмела под диваном и выбросила половину продуктов из моего холодильника.

– Даты – наши друзья, Джулия. – Она вздыхает. – У тебя йогурт стоит с тех пор, как в Белом доме заправляли демократы.

Я хлопаю дверью и считаю до десяти. Но когда Иззи подбирается к газовой духовке и начинает искать кнопки управления очисткой, я теряю терпение.

– Сильвию не нужно чистить.

– Вот еще одна странность: духовка Сильвия, холодильник Смилла. Неужели так нужно давать имена нашей кухонной утвари?

Моей кухонной утвари. Моей, не нашей, черт побери!

– Теперь мне ясно, почему Джанет разошлась с тобой, – бормочу я.

При этих словах Иззи поднимает взгляд, она потрясена.

– Ты просто ужасна, ужасна! Нужно было зашить маму сразу, как только я родилась. – Прокричав это, сестра в слезах убегает в ванную.

Изабель на три минуты старше меня, но именно я всегда заботилась о ней. Я ее атомная бомба: когда она чем-то расстроена, я прихожу и кладу конец беспределу, виноват в нем один из наших шести старших братьев или злодейка Джанет, которая решила, что Иззи не гомосексуальна, проведя с ней семь лет в полноценных отношениях. Пока мы росли, Иззи играла роль примерной девочки, а я была тем, кто ввязывается в драку, – размахивала кулаками, брила голову, чтобы позлить родителей, и носила высокие ботинки на толстой подошве со школьной формой. Теперь нам по тридцать два года, я – постоянная участница крысиных бегов, а Иззи – лесбиянка, которая делает украшения из канцелярских скрепок и болтов. Представьте себе.

Дверь в ванную не запирается, но Иззи пока этого не знает. Поэтому я вхожу, жду, когда она закончит плескать себе на лицо холодную воду, и протягиваю ей полотенце:

– Из, я не хотела тебя обидеть.

– Знаю. – Она смотрит на меня в зеркало.

Теперь, когда я хожу на работу, где нужно быть прилично одетой и причесанной, большинство людей нас не различают.

– По крайней мере, у тебя были отношения с кем-то. А я в последний раз была на свидании, когда купила тот йогурт.

Губы Иззи изгибаются, она поворачивается ко мне:

– У горшка тоже есть имя?

– Я вот думаю, не назвать ли его Джанет? – отвечаю я, и сестра покатывается со смеху.

Звонит телефон, я захожу в гостиную, чтобы ответить.

– Джулия? Это судья Десальво. Мне досталось одно дело, для которого нужен опекун от суда, и я рассчитываю на вашу помощь.

Судебным опекуном я стала год назад, когда поняла, что на доходы от некоммерческой деятельности не могу оплачивать жилье. Опекуна от суда назначают представителем ребенка во время судебного процесса, в который вовлечен малолетний. Для того чтобы пройти подготовку и получить эту должность, не нужен диплом юриста, но необходимо иметь четкие моральные ориентиры и открытое сердце, что в действительности вычеркивает большинство адвокатов из числа пригодных к такой работе.

– Джулия? Вы меня слышите?

Я бы колесом ходила ради судьи Десальво. Это он подергал за ниточки, чтобы мне дали работу, когда я впервые стала опекуном от суда.

– Я готова на все, – заверяю я его. – В чем там дело?

Он выдает самую общую информацию. Вокруг меня начинают порхать обрывки фраз: «медицинская эмансипация… тринадцать лет… мать с юридическим образованием…» Только две вещи сразу врезаются в сознание – слово «срочно» и имя адвоката.

Боже, я не смогу!

– Буду на месте через час, – говорю я.

– Хорошо. Мне кажется, этой девочке нужно, чтобы кто-нибудь побыл с ней рядом.

– Кто звонил? – интересуется Иззи.

Она распаковывает коробку со своими рабочими принадлежностями; в ней инструменты, проволока, маленькие коробочки с металлическими деталями. Когда Иззи ставит их на стол, раздается звук, похожий на зубовный скрежет.

– Судья, – отвечаю я. – Одной девочке нужна помощь.

Я не намекаю сестре, что на самом деле речь идет обо мне самой.

В доме Фицджеральдов никого. Я дважды нажимаю на звонок, уверенная, что тут, наверное, какая-то ошибка. Судья Десальво заставил меня поверить, что это неблагополучная семья. Но я стою перед аккуратным крыльцом под навесом, а к дому ведут дорожки, вдоль которых тянутся ухоженные цветочные клумбы.

Развернувшись, чтобы идти обратно к машине, я замечаю девочку. Она еще сохраняет невинный телячий вид ребенка, только входящего в подростковый возраст, и перескакивает через трещины на асфальте.

– Привет, – говорю я, когда она приближается на такое расстояние, что уже может меня услышать. – Ты Анна?

Девочка вскидывает подбородок:

– Может быть.

– Я Джулия Романо. Судья Десальво попросил меня быть твоим опекуном во время судебного процесса. Он объяснил тебе, что это значит?

Анна прищуривается:

– Одну девочку в Броктоне похитил человек, который сказал ей, что мама попросила его забрать ее и привести к ней на работу.

Я роюсь в сумочке, вынимаю водительские права и стопку документов:

– Вот, ознакомься.

Она глядит на меня, потом на страшную фотографию в правах; читает копию прошения об освобождении от опеки, которую я взяла в суде по семейным делам, прежде чем ехать сюда. Если я убийца-психопат, то справилась с домашним заданием на «отлично». Но в глубине души я отдаю должное осмотрительности Анны: эта девочка не из тех, кто бездумно готов ввязаться в любую историю. Если она так долго и серьезно размышляет, стоит ли ей идти со мной, вероятно, она так же долго и серьезно решала вопрос, как освободиться от родительских пут.

Девочка возвращает мне документы и спрашивает:

– А где все?

– Не знаю. Я думала, ты мне скажешь.

Анна бросает нервный взгляд на входную дверь:

– Надеюсь, с Кейт ничего не случилось.

Я наклоняю голову набок, разглядывая девочку, которая успела удивить меня, и спрашиваю:

– У тебя есть время поговорить?

Зебры – первая остановка в зоопарке Роджера Уильямса. Из всех животных в африканском отделе зебры всегда были моими любимицами. Я могу задержаться у слонов; гепарда мне никогда не разглядеть; а вот зебры меня завораживают. Они входят в число немногих вещей, которые подошли бы, если бы нам выдалось жить в черно-белом мире.

Мы проходим мимо голубых дукеров, антилоп-бонго и какого-то зверька под названием «голый землекоп», который не выходит из своей норы. Я часто вожу детей в зоопарк, когда меня назначают участвовать в их судебных делах. Здесь они охотнее открываются мне, в отличие от кабинета в суде, где мы сидим лицом к лицу, или даже «Данкин донатса». Они глазеют на гиббонов, которые перелетают с ветки на ветку, как гимнасты на Олимпийских играх, и вдруг, сами того не замечая, начинают рассказывать, что происходит дома.

Анна постарше других детей, с которыми я работала, и не особо восторгается, что ее привели сюда. Я запоздало понимаю: это была не лучшая идея. Лучше бы пошла с ней в какой-нибудь торговый центр или в кино.

Мы блуждаем по извилистым дорожкам зоопарка. Анна говорит, только если задаешь ей вопросы. Вежливо отвечает, когда я интересуюсь здоровьем ее сестры. Сообщает, что ее мать действительно является адвокатом стороны ответчиков. Благодарит меня за купленное мороженое.

– Расскажи, чем ты любишь заниматься, – прошу я. – Для развлечения.

– Играть в хоккей, – отвечает Анна. – Я раньше была вратарем.

– Была?

– Чем старше становишься, тем меньше тренер готов прощать ошибки, если ты портишь игру. – Она пожимает плечами. – Мне не нравится подводить команду.

«Интересная формулировка», – отмечаю я про себя.

– А твои подруги продолжают играть в хоккей?

– Подруги? – Она качает головой. – Никого нельзя пригласить домой, когда твоей сестре нужен покой. И тебя никто не пригласит переночевать к себе, если твоя мать может явиться в два часа ночи, чтобы забрать дочку из гостей и повезти в больницу. Пока я училась в средней школе, такое случалось, но большинство людей считают, что странности заразны.

– Так с кем же ты общаешься?

Анна глядит на меня и отвечает:

– С Кейт. – Потом спрашивает, есть ли у меня мобильный телефон.

Я вынимаю телефон из сумочки и смотрю, как девочка по памяти набирает номер больницы.

– Я разыскиваю пациентку, – говорит Анна оператору. – Кейт Фицджеральд. – Она смотрит на меня. – Все равно спасибо. – Нажав на кнопку, Анна возвращает мне мобильник. – Кейт не зарегистрирована.

– Это ведь хорошо?

– Вероятно, сведения еще не дошли до оператора. Иногда это занимает несколько часов.

Я прислоняюсь к перилам недалеко от слонов:

– Ты, кажется, волнуешься за сестру. А готова ли ты к тому, что произойдет, если откажешься быть для нее донором? Как ты с этим справишься?

– Я знаю, что произойдет, – глухим голосом отвечает Анна. – Я не говорила, что мне это нравится.

Она смотрит на меня так, словно бросает вызов, мол, погляди, что со мной не так.

Почти минуту я не отвожу взгляда от девочки. Как бы поступила я, узнав, что Иззи нужна почка, часть моей печени или костного мозга? Для меня это не проблема. Я сразу спросила бы, когда мы можем поехать в больницу и сделать это?

Но это был бы мой выбор, мое решение.

– Родители когда-нибудь спрашивали тебя, хочешь ли ты быть донором для сестры?

Анна пожимает плечами:

– Вроде того. Так, как задают вопросы родители, когда у них в голове уже готов ответ. «Это же не из-за тебя весь второй класс не пошел на прогулку, правда?» Или: «Ты ведь хочешь брокколи, да?»

– Ты когда-нибудь говорила родителям, что тебе не нравится их привычка все решать за тебя?

Анна отходит от слонов и начинает подниматься вверх по холму.

– Пару раз я на это жаловалась. Но они ведь и родители Кейт тоже.

Кое-что в этой загадочной истории начинает проясняться. Обычно отец и мать принимают решения за ребенка, потому что, как считается, действуют в его или ее интересах. Но если их ослепляет необходимость соблюдать интересы другого сына или дочери, система перестает работать. И где-то под ее обломками оказываются жертвы вроде Анны.

Вопрос в том, действительно ли она возбудила этот процесс, так как чувствует, что способна принимать более правильные решения в отношении своего здоровья и медицинских вмешательств в него, чем родители, или просто хочет, чтобы хоть на этот раз ее крик отчаяния услышали?

Мы оказываемся у вольера с белыми медведями Трикси и Нортоном. Впервые с момента нашего появления здесь лицо Анны озаряется. Она наблюдает за Кобом, детенышем Трикси, – последним прибавлением к разношерстному семейству обитателей зоопарка. Малыш шлепает лапой по боку разлегшейся на камнях матери, пытается привлечь ее к игре.

– В предыдущий раз, когда тут родился белый медвежонок, его отдали в другой зоопарк, – сообщает Анна.

Она права. В голове у меня проплывают какие-то обрывки статей из «Провиденс джорнал». Это было большое событие для общественной жизни Род-Айленда.

– Ты думаешь, он удивлялся: чем провинился, что его отправили в другое место?

Как опекунов от суда, нас учат улавливать признаки депрессии. Мы умеем читать язык тела, замечаем подавленный аффект и перепады настроения. Анна крепко держится руками за металлический поручень ограждения. Глаза ее тускнеют, как старое золото.

«Девочка теряет сестру, – думаю я, – или саму себя».

– Джулия, можем мы пойти домой? – просит она.

Чем ближе к дому, тем сильнее отдаляется от меня Анна. Довольно ловкий трюк, учитывая, что физически пространство между нами остается неизменным. Она вжимается в окно машины и смотрит на текущие мимо улицы.

– Что будет дальше?

– Я поговорю со всеми. С твоими мамой и папой, братом и сестрой. С адвокатом.

Теперь на подъездной дорожке стоит раздолбанный старый джип, а входная дверь открыта. Я глушу двигатель, но Анна не делает попыток отстегнуть ремень безопасности.

– Вы проводите меня домой?

– Зачем?

– Потому что мама убьет меня.

Эта Анна – по-настоящему напуганная – почти совсем не похожа на ту, с которой я провела последний час. Удивительно, как одна и та же девочка может набраться храбрости и возбудить дело против родителей и в то же время бояться встречи с собственной матерью.

– Как это?

– Я сегодня ушла, не сказав ей, где буду.

– Ты часто так поступаешь?

Анна мотает головой:

– Обычно я делаю то, что мне говорят.

Ну что ж, все равно придется рано или поздно встретиться с Сарой Фицджеральд. Я вылезаю из машины и жду, когда выйдет Анна. Мы идем по дорожке к дому вдоль ухоженных клумб, заходим в дверь.

Мать Анны не выглядит грозной соперницей, какую я себе вообразила. Хотя бы потому, что она ниже меня ростом и стройнее. У нее темные волосы, усталые глаза, и она шагает взад-вперед. Как только мы появляемся, бросается к дочери.

– Ради бога, где ты была?! – вскрикивает Сара, встряхивая Анну за плечи. – Ты хоть представляешь…

– Простите, миссис Фицджеральд, позвольте мне представиться. – Я делаю шаг вперед и протягиваю руку. – Я Джулия Романо, назначенный судом опекун.

Сара обнимает дочку одной рукой, с натугой демонстрируя ласку.

– Спасибо, что привели Анну домой. Уверена, вам нужно многое обсудить с ней, но прямо сейчас…

– На самом деле я рассчитывала пообщаться с вами. Меня попросили представить результаты своих наблюдений в суд меньше чем через неделю, так что, если у вас найдется несколько минут…

– Нет! – резко отвечает Сара. – Сейчас совсем не подходящий момент. Мою старшую дочь только что снова положили в больницу.

Сара смотрит на Анну, стоя на пороге кухни и будто говоря: «Надеюсь, ты довольна».

– Очень жаль.

– Мне тоже. – Сара откашливается. – Я ценю, что вы пришли сюда поговорить с Анной. И я понимаю, вы просто выполняете свою работу. Но все это уляжется само собой, правда. Это недоразумение. Я уверена, судья Десальво через пару дней скажет вам то же самое.

Она делает шаг, бросая вызов мне и дочери – мол, попробуйте возразить. Я смотрю на Анну, та ловит мой взгляд и почти незаметно качает головой – молит оставить пока все как есть.

Кого она защищает – мать или себя?

В голове вскидывается красный флажок: Анне тринадцать, она живет с матерью, а та – адвокат стороны ответчиков. Разве может девочка, оставшись в этом доме, не подвергаться обработке со стороны Сары Фицджеральд?

– Анна, я позвоню тебе завтра. – Не попрощавшись с хозяйкой, я покидаю ее дом и направляюсь туда, где никогда не хотела бы оказаться.

Офис Кэмпбелла Александера выглядит ровно так, как я себе и представляла: на верхнем этаже здания из черного стекла, в дальнем конце коридора, застланного персидской ковровой дорожкой, за двойными тяжелыми дверями из красного дерева, которые отгораживают хозяина от всякой сволочи. За массивным столом в приемной сидит девушка, будто вылепленная из фарфора; в ее густых волосах, за ухом прячется наушник. Я игнорирую секретаршу и иду прямо к единственной закрытой двери.

– Эй! – кричит она. – Туда нельзя!

– Меня ждут, – отзываюсь я.

Кэмпбелл, не поднимая глаз, яростно строчит что-то в блокноте. Рукава рубашки закатаны до локтей. Ему пора стричься.

– Керри, поищите какие-нибудь расшифровки текстов передачи Дженни Джонс о близнецах, которые не знали, что они…

– Привет, Кэмпбелл.

Сперва он перестает писать. Потом поднимает голову.

– Джулия… – Кэмпбелл встает, как мальчишка, которого застукали за каким-то неприличным делом.

Я вхожу и закрываю за собой дверь.

– Я опекун от суда, назначенный по делу Анны Фицджеральд.

Собака, которую я сперва не приметила, занимает место рядом с хозяином.

– Я слышал, что ты поступила на юридический.

В Гарвард. На полную стипендию.

– Провиденс – город маленький… Я все ждал… – Кэмпбелл замолкает и качает головой. – Ну, я был уверен, что мы столкнемся с тобой раньше.

Он улыбается, и вдруг мне снова семнадцать – в том году я поняла, что любовь не следует правилам и дороже всего на свете недостижимое.

– Не так уж трудно, если хочешь, избегать встреч с кем-то, – холодно отвечаю я. – Тебе это должно быть известно лучше других.

Кэмпбелл

Я сохраняю непробиваемое спокойствие, правда, пока директор старшей школы Понагансет не начинает читать мне по телефону лекцию о политкорректности.

– Ради всего святого, – брызжет слюной он, – что это за намек, когда группа студентов из коренных американцев называет свою баскетбольную лигу «Бледнолицые»?

– Полагаю, в этом содержится такой же намек, какой делали вы, когда выбрали индейского вождя эмблемой вашей школы.

– Мы называемся «Вожди Понагансета» с тысяча девятьсот семидесятого, – возражает директор.

– Да, а они – члены племени наррагансетт с рождения.

– Это унизительно. Политически некорректно.

– К несчастью, – замечаю я, – вы не можете преследовать человека судебным порядком за политическую некорректность, в противном случае вас самого вызвали бы в суд повесткой уже много лет назад. С другой стороны, Конституция защищает разные права американцев, включая коренных, в том числе право на проведение собраний и свободу слова, а это предполагает, что «Бледнолицые» получат разрешение собраться, даже если ваша нелепая угроза судебного преследования будет доведена до реального дела. В таком случае вы, вероятно, задумаете подать коллективный иск против человечества в целом, потому что наверняка пожелаете задушить внутренний расизм, неявно присутствующий в таких понятиях, как «Белый дом», «Белые горы» и «Белые страницы». – (На другом конце провода наступает мертвая тишина.) – Следует ли мне заключить, что вы все-таки не планируете затевать тяжбу и я могу передать эту новость своему клиенту?

После того как он вешает трубку, я нажимаю кнопку переговорного устройства:

– Керри, позвони Эрни Фишкиллеру и скажи, что ему больше не о чем беспокоиться.

Я принимаюсь разбирать кучу бумаг, и Джадж издает тяжкий вздох. Он спит слева от моего стола, свернувшись клубком, как связанный по кругу коврик.

– Вот это жизнь, – сказала она, когда мы наблюдали, как щенок гоняется за собственным хвостом.

Подумав, что хотел бы стать таким в следующей жизни, я засмеялся:

– А ты в конце концов превратишься в кошку. Им никто не нужен.

– Мне нужен ты, – ответила она.

– Тогда я вернусь к тебе кошачьей мятой.

Давлю большими пальцами на глазные яблоки. Очевидно, я не высыпаюсь. Сначала история в кафе, теперь еще одна. Хмуро смотрю на Джаджа, будто это он виноват, а потом фокусирую внимание на заметках, сделанных в блокноте. Новый клиент – наркодилер, заснятый оперативниками на видео. Тут обвинения не избежать, если только у этого парня нет брата-близнеца, которого спрятала куда-то мать.

Что, если разобраться…

Тут дверь открывается, и, не поднимая глаз, я отдаю распоряжение Керри:

– Поищи какие-нибудь расшифровки текстов передачи Дженни Джонс о близнецах, которые не знали, что они…

– Привет, Кэмпбелл.

Я схожу с ума. Я точно схожу с ума! Потому что в пяти футах от меня стоит Джулия Романо, которую я не видел пятнадцать лет. Волосы у нее длиннее, по бокам рта – мягкие линии. Этакие круглые скобки, в которые заключены не сказанные за это время слова, которые я не хотел бы услышать.

– Джулия… – с трудом произношу я.

Она закрывает дверь, и от этого звука Джадж подскакивает.

– Я опекун от суда, назначенный по делу Анны Фицджеральд, – говорит Джулия.

– Провиденс город маленький… Я все ждал… Ну, я был уверен, что мы столкнемся с тобой раньше.

– Не так уж трудно избегать встречи с кем-то, если очень хочется, – отвечает она. – Тебе это должно быть известно лучше других. – Вдруг от нее начинает паром валить досада. – Прости. Совершенно неуместное высказывание.

– Все было так давно, – отвечаю я, хотя на самом деле мне хочется спросить ее, чем она занималась эти пятнадцать лет. Пьет ли она до сих пор чай с молоком и лимоном? Счастлива ли? – Волосы у тебя теперь не розовые, – произношу я, потому что я идиот.

– Теперь нет, – отвечает она. – Что-то не так?

Я пожимаю плечами:

– Просто… Ну… – Куда деваются слова, когда они нужны? – Мне нравились розовые, – признаюсь я.

– Это не добавляет мне авторитета в зале суда, – отвечает Джулия.

Я улыбаюсь:

– С каких пор ты стала обращать внимание на то, что думают о тебе люди?

Она молчит, но что-то меняется. Температура в комнате, или у нее в глазах будто вырастает стена.

– Может, вместо того чтобы ворошить прошлое, поговорим об Анне? – дипломатично предлагает Джулия.

Я киваю. Но ощущение такое, будто мы сидим на тесном сиденье в автобусе, а между нами встрял какой-то незнакомец и ни один из нас не хочет упоминать о его присутствии. В результате мы говорим вокруг него и сквозь него, украдкой поглядывая друг на друга. Как я могу рассуждать об Анне Фицджеральд, когда меня интересует, просыпалась ли Джулия в объятиях мужчины и на какое-то мгновение, пока сон не слетит окончательно, думала, что это мои руки?

Чувствуя напряжение, Джадж поднимается и встает рядом со мной. Джулия, кажется, только сейчас замечает, что мы не одни в комнате.

– Твой партнер?

– Просто помощник. Но он собрал «Обзор судебной практики».

Джулия чешет пса за ухом – повезло сукину сыну, – и я, морщась, прошу ее перестать.

– Он служебная собака. Его нельзя гладить.

Джулия удивленно поднимает взгляд, но я меняю тему разговора прежде, чем она успевает задать вопрос.

– Итак, Анна…

Джадж тычется носом в мою ладонь.

Джулия скрещивает на груди руки:

– Я встречалась с ней.

– И?..

– Тринадцатилетние дети находятся под сильным влиянием родителей. И мать Анны, похоже, абсолютно убеждена, что до суда дело не дойдет. У меня такое чувство, что она пытается и Анну убедить в том же.

– Я могу заняться этим.

Джулия подозрительно смотрит на меня:

– Как?

– Добьюсь, что Сару Фицджеральд выселят из собственного дома.

У Джулии отвисает челюсть.

– Ты шутишь?

Джадж уже начал тянуть меня за рукав. Я не реагирую, и пес дважды гавкает.

– Ну, разумеется, я не считаю, что покидать жилище должна моя клиентка. Не она нарушала приказания судьи. Я получу временный ордер, запрещающий Саре Фицджеральд общаться с дочерью.

– Кэмпбелл, но она же мать Анны!

– На этой неделе она – адвокат ответчиков, и если будет ущемлять права моей клиентки, необходимо принудить ее к тому, чтобы она этого не делала.

– У твоей клиентки есть имя, возраст и мир, который распадается на части вокруг нее. Меньше всего ей сейчас нужно, чтобы нестабильности в жизни стало еще больше. Ты хоть попытался ближе познакомиться с ней?

– Конечно, – лгу я, а Джадж начинает поскуливать у моих ног.

Джулия смотрит на пса:

– Что с твоей собакой?

– Все в порядке. Слушай, мое дело – защитить законные права Анны и выиграть суд, этим я и собираюсь заняться.

– Ну разумеется. И не потому, что это в интересах Анны, а потому, что так нужно тебе. Какая злая ирония: девочка, которая не хочет, чтобы ее использовали, выбирает в «Желтых страницах» именно твое имя.

– Ты ничего обо мне не знаешь. – Скулы у меня напрягаются.

– И кто в этом виноват?

Вот и не разворошили прошлое, называется. Меня пробивает дрожь, я беру Джаджа за ошейник.

– Прости, – говорю я Джулии и выхожу из кабинета, оставляя ее во второй раз.

Если разобраться, по сути школа Уилера была фабрикой, выпускавшей светских девиц и будущих банкиров-инвесторов. Мы все выглядели и говорили одинаково. Для нас «лето» было глаголом.

Разумеется, встречались ученики, которые ломали эту форму для отливки. Например, получавшие стипендию. Они ходили с поднятыми воротниками и учились гребле, не понимая, что мы все равно не считаем их своими. Встречались среди них и звезды вроде Томми Бодро, которого уже на первом курсе завербовали в «Детройт ред уингз», или чокнутые, которые пытались резать себе вены или мешали алкоголь с валиумом, после чего покидали кампус так же тихо и незаметно, как когда-то бродили вокруг него.

Я учился в шестом классе, когда в школу Уилера пришла Джулия Романо. Она носила армейские ботинки и футболку с группой Cheap Trick под школьным форменным блейзером; она могла запоминать наизусть целые сонеты без всяких усилий. В то время как на переменах школяры курили тайком за спиной у директора, она забиралась на верх лестницы в гимнастическом зале, сидела спиной к трубе воздушного отопления и читала книги Генри Миллера и Ницше. В отличие от других девочек с водопадами золотистых прямых волос, аккуратно забранных под обручи, похожие на леденцы из лент, ее черные кудри напоминали торнадо, и она никогда не красилась, не пыталась смягчить резкость черт лица – я такая, какая есть, нравится вам это или нет. Она вставляла в бровь серебряные колечки толщиной с волосок, каких я больше ни у кого не видел, и пахла свежим, оставленным подходить тестом.

О ней распускали слухи, что ее выгнали из исправительной школы для девочек; что она вундеркинд и набирает самые высокие баллы по всем тестам; что она на два года моложе всех одноклассников; что у нее есть татуировка. Никто не знал точно, как к ней относиться. Ее называли странной, потому что она была не такой, как мы.

Однажды Джулия Романо пришла в школу с коротко подстриженными розовыми волосами. Мы все решили, что ее отстранят от занятий, однако в бесконечном списке того, что можно, а что нельзя носить в школе Уилера, про прическу ничего не говорилось. Тогда я задумался, почему у нас нет ни одного парня в дредах, и понял: причина не в том, что нам не приходило в голову, что можно выделиться из общей массы таким образом, мы просто не хотели выделяться.

В тот день во время ланча Джулия прошла мимо столика, за которым сидел я с компанией приятелей из команды яхтсменов и их девчонками.

– Эй, – сказала одна, – это не больно?

Джулия замедлила шаг.

– Что не больно?

– Упасть в машину для сахарной ваты?

Джулия даже глазом не моргнула.

– Жаль, что я не могу себе позволить ходить в вашу парикмахерскую, где тебе помоют голову, подстригут и заодно отсосут. – И она ушла в дальний угол кафетерия, где всегда ела одна, раскладывая пасьянс из колоды карт с изображениями святых на рубашках.

– Черт, с этой чувихой я не стал бы связываться! – произнес один из моих приятелей.

Я засмеялся, потому что все засмеялись. Но, кроме того, поглядывал, как Джулия села, отодвинула от себя поднос с едой и начала тасовать карты. Я задумался, как чувствует себя человек, которому абсолютно все равно, что о нем думают другие.

Однажды после ланча я пропустил тренировку в команде яхтсменов, в которой был капитаном, и решил проследить за Джулией. Я держался поодаль, чтобы остаться незамеченным. Она прошла по бульвару Блэкстоун, свернула на кладбище Суон-Пойнт и забралась на верхнюю точку. Открыла рюкзак, вынула оттуда учебники, толстую папку с конспектами и улеглась перед одной из могил, после чего сказала:

– Выходи, хватит прятаться. – (Я чуть язык не проглотил от страха, вдруг сейчас откуда ни возьмись появится дух, но потом сообразил, что эти слова адресованы мне.) – Если заплатишь четвертак сверху, можешь даже посмотреть вблизи.

Засунув руки в карманы, я вышел из-за большого дуба и стоял там, не понимая, зачем вообще пришел.

– Твой родственник? – Я кивнул на могилу.

Джулия оглянулась через плечо:

– Да. У моей бабушки было место рядом с ним на «Мейфлауэр». – Она посмотрела на меня исподлобья. – Сегодня что, нет крикетного матча?

– Поло, – отвечаю я и улыбаюсь. – Жду, когда приведут моего коня.

Она не поняла шутку… или не посчитала ее смешной.

– Что тебе нужно?

Я не мог признаться, что следил за ней.

– Помощь, – сказал я, – с домашней работой.

Честно говоря, я даже не смотрел, что нам задано. Взял верхний лист из ее папки с конспектами и прочел вслух:

– «Вы едете мимо места страшной автомобильной аварии с участием четырех машин. Видите стонущих от боли людей и лежащие на земле тела. Обязаны ли вы остановиться?»

– Почему я должна помогать? – спрашивает Джулия.

– Ну, по закону не должна. Если вытащишь кого-нибудь и от этого человеку станет хуже, тебя привлекут к суду.

– Я не о том. Почему я должна помогать тебе.

Лист планирует на землю.

– Ты обо мне не слишком высокого мнения, да?

– Я обо всех вас не слишком высокого мнения, точка. Вы кучка недоумков, которые скорее умрут, чем станут общаться с тем, кто не похож на вас.

– А ты не то же самое делаешь?

Она смотрела на меня одно долгое мгновение, после чего принялась убирать свои вещи в рюкзак.

– У тебя ведь есть доверительный фонд? Если нужна помощь, найми репетитора.

Я поставил ногу на один из учебников:

– А ты не стала бы?

– Натаскивать тебя? Ни за что!

– Останавливаться. Увидев аварию.

Ее руки замирают.

– Стала бы. Даже если закон говорит, что никто не отвечает за других, помогать людям, попавшим в беду, – это правильно.

Я сел рядом с ней, так что ее нервно трепещущая рука оказалась рядом с моей.

– Ты и правда в это веришь?

Она опустила взгляд на колени:

– Да.

– Тогда как ты можешь бросить в беде меня?

Я вытираю лицо бумажным полотенцем, которое вытаскиваю из диспенсера, поправляю галстук. Джадж, как обычно, топчется кругами рядом со мной.

– Ты все сделал хорошо, – говорю я псу и треплю его по мохнатому загривку.

Когда я возвращаюсь в свой офис, Джулии уже нет. Керри сидит за компьютером и печатает – редкий момент продуктивной деятельности.

– Она сказала, что если нужна тебе, то ты, черт возьми, сам ее найдешь. Ее слова, не мои. И попросила все медицинские документы. – Керри оглядывается через плечо. – Ну и видок у тебя!

– Спасибо. – Мое внимание привлекает оранжевая бумажка с адресом на столе секретарши. – Ей прислать документы туда?

– Да.

– Я сам этим займусь, – говорю я и сую записку в карман.

Через неделю у той же могилы я развязал шнурки на тяжелых ботинках Джулии Романо. Снял с нее камуфляжную куртку. Ступни были узкие и розовые, как тюльпаны изнутри. Ключицы таили в себе загадку. И стали первым местом, куда я поцеловал ее со словами:

– Я знал, что ты красивая здесь.

Фицджеральды живут в Верхнем Дерби, в доме, какой мог бы принадлежать любой обычной американской семье. Гараж на две машины, алюминиевый сайдинг, в окнах старомодные наклейки со спасающим ребенка пожарным. Когда я оказываюсь на месте, солнце уже скрывается за коньком крыши.

Всю дорогу я пытался убедить себя, что слова Джулии никак не повлияли на мое решение приехать к своей клиентке. Что я сам планировал немного прокатиться, прежде чем возвращаться домой.

Но, по правде говоря, за все годы практики – это первый раз, когда я приехал к кому-то на дом.

Звоню. Дверь открывает Анна:

– Что вы здесь делаете?

– Проверяю, как ты.

– Сколько это стоит?

– Нисколько, – сухо отвечаю я. – Это часть кампании по развитию бизнеса, которую я провожу в этом месяце.

– А-а. – Она складывает на груди руки. – Вы говорили с моей мамой?

– Стараюсь как могу этого не делать. Полагаю, ее нет дома?

Анна качает головой:

– Она в больнице. Кейт снова там. Я думала, вы у них были.

– Кейт не моя клиентка.

Ответ, кажется, разочаровал Анну. Она заправляет за ухо волосы:

– Ну, вы что, хотите войти?

Я прохожу следом за ней в гостиную и сажусь на широкий низкий диван в вишнево-синюю полоску. Джадж обнюхивает углы мебели.

– Я слышал, ты встречалась с опекуном от суда.

– С Джулией. Она водила меня в зоопарк. Кажется, она ничего, нормальная. – Анна мельком заглядывает мне в глаза. – Она что-то сказала обо мне?

– Она беспокоится, не говорит ли с тобой мама об этом деле.

– Кроме как о Кейт, здесь больше ни о чем не говорят, – отвечает Анна.

Мгновение мы глядим друг на друга. В пространстве, выходящем за рамки отношений клиент – адвокат, я теряюсь.

Я мог бы попросить ее показать свою комнату, но мужчине-адвокату ни в коем случае нельзя оставаться в спальне наедине с тринадцатилетней девочкой. Я мог бы пригласить ее пообедать, но сомневаюсь, что она оценит кафе «Нуово», одно из моих любимых мест, а сам я едва ли смогу переварить гамбургер. Мог бы спросить ее о школе, но сейчас каникулы.

– У вас есть дети? – перехватывает инициативу Анна.

Я смеюсь:

– А ты как думаешь?

– Наверное, это хорошо, – говорит она. – Не обижайтесь, но вы не похожи на родителя.

Это меня удивляет.

– А как выглядят родители?

Девочка задумывается.

– Знаете, как канатоходец в цирке, который стремится показать всем, что его трюк – это искусство, но, если приглядеться, видно, что на самом деле он хочет одного – благополучно перейти на другую сторону. Что-то вроде этого. – Она глядит на меня. – Расслабьтесь. Я не собираюсь связывать вас и заставлять слушать гангста-рэп.

– Это хорошо, – отшучиваюсь я. – В таком случае… – Я ослабляю галстук и откидываюсь на диванную подушку.

По лицу Анны пробегает улыбка.

– Вам не нужно притворяться моим другом.

– Я и не собирался. – Я провожу рукой по волосам. – Дело в том, что для меня это ново.

– Что?

Я обвожу рукой гостиную:

– Посещать клиента. Так просто болтать о том о сем. Не оставлять дело на столе в кабинете в конце дня.

– Ну, для меня это тоже ново, – признается Анна.

– Что?

Она накручивает на мизинец прядь волос и отвечает:

– Надеяться.

Район, где находится квартира Джулии, довольно престижный, считается, что там селятся разведенные адвокаты, и это раздражает меня сильнее всего, пока я ищу место для парковки. Потом швейцар у двери бросает взгляд на Джаджа и преграждает мне путь:

– С собаками нельзя. Извините.

– Это собака-поводырь. – Объяснение не производит на него впечатления, тогда я повторяю по буквам и добавляю: – Понимаете? Это как всевидящее око.

– Вы не похожи на слепого.

– Я лечился от алкоголизма, – доверительно сообщаю я швейцару. – Собака не дает мне прикасаться к пиву.

Квартира Джулии на седьмом этаже. Я стучусь и вижу глаз, проверяющий, кто там, сквозь дверной глазок. Хозяйка приоткрывает дверь, но не снимает цепочку, и вид у нее такой, будто она плакала.

– Привет, – говорю я, – мы можем начать сначала?

Она вытирает нос:

– Ты кто такой?

– Ладно. Вероятно, я это заслужил. – Я кошусь на цепочку. – Может, все-таки впустишь меня?

Она смотрит на меня как на сумасшедшего:

– Ты на крэке, что ли?

Слышится шум шагов и другой голос, потом дверь распахивается, и я как дурак думаю: «Тут их две».

– Кэмпбелл, – что ты здесь делаешь? – спрашивает настоящая Джулия

Не вполне оправившись от шока, я протягиваю ей медицинские документы. Как это случилось, что за год, проведенный в Уилере, Джулия и словом не обмолвилась о существовании сестры-близняшки.

– Иззи, это Кэмпбелл Александер. Кэмпбелл, это моя сестра.

– Кэмпбелл… – Иззи вертит на языке мое имя.

Посмотрев на нее внимательнее, я понимаю, что она совсем не похожа на Джулию. Нос у нее чуть длиннее, в лице совсем нет золотистого оттенка. Не говоря уже о том, что движения ее губ меня не возбуждают.

– Это не тот Кэмпбелл? – Она оборачивается к сестре. – Из…

– Да, – вздыхает Джулия.

Иззи прищуривается:

– Правильно я не хотела его пускать.

– Все хорошо, – возражает Джулия и берет у меня папки. – Спасибо, что принес их.

Иззи делает прогоняющий жест сомкнутыми пальцами одной руки:

– А теперь уходи.

– Стоп! – Джулия хлопает сестру по руке. – Кэмпбелл – адвокат, с которым я работаю на этой неделе.

– Но разве это не тот парень…

– Да, спасибо, на память пока не жалуюсь.

– Итак! – встреваю я. – Я заезжал к Анне.

Джулия поворачивается ко мне:

– И?..

– Джулия, на связи Земля, – говорит Иззи. – Это саморазрушение.

– Нет, когда оно включает в себя необходимость платить по счетам. Мы участвуем в одном деле. Понятно? И мне совсем не хочется выслушивать от тебя лекции по поводу деструктивного поведения. Кто звал Джанет потрахаться из сочувствия после того, как она тебя бросила?

– Эй, – я обращаюсь к Джаджу, – как тебе эти «Ред сокс»?

Иззи топает по коридору.

– Это самоубийство! – кричит она, и я слышу, как хлопает дверь.

– Думаю, на самом деле я ей нравлюсь, – говорю я, но Джулия не улыбается.

– Спасибо за документы. Пока.

– Джулия…

– Слушай, я просто помогаю тебе избежать проблем. Наверное, нелегко было натренировать пса, чтобы он вытаскивал тебя из комнаты при необходимости спасения в эмоционально нестабильной ситуации: например, когда бывшая подружка выкладывает тебе всю правду. Как это работает, Кэмпбелл? Знак рукой? Словесная команда? Свист?

Я задумчиво вглядываюсь в конец коридора:

– Можно вернуть назад Иззи? – (Джулия пытается вытолкать меня за дверь.) – Хорошо. Прости. Я не хотел прерывать тебя сегодня у себя в кабинете. Но… возникла неотложная ситуация.

Она смотрит на меня:

– Для чего, ты сказал, тебе эта собака?

– Я не говорил. – Когда она отворачивается, мы с Джаджем входим в квартиру и закрываем за собой дверь. – Итак, я побывал у Анны Фицджеральд. Ты была права. Прежде чем добиваться ограничений ее матери в правах, нужно было поговорить с ней.

– И?..

Я вспоминаю, как мы с Анной сидели на полосатом диване и плели между нами паутину доверия.

– Думаю, мы с ней сошлись во взглядах. – (Джулия молча берет со стола бокал белого вина.) – Да, я тоже не откажусь, – добавляю я.

Она пожимает плечами:

– Возьми у Смиллы.

Холодильника, само собой. И ее чувство снега[17]. Я подхожу к холодильнику и вытаскиваю бутылку, чувствуя, что Джулия силится сдержать улыбку.

– Ты забыла, что я тебя знаю.

– Знал, – поправляет она.

– Тогда просвети меня. Чем ты занималась последние пятнадцать лет? – Я киваю в сторону комнаты Иззи. – Помимо того, что клонировала себя.

Тут у меня возникает мысль, но я не успеваю поделиться ею, потому что Джулия отвечает:

– Все мои братья стали строителями, поварами и сантехниками. Родители хотели, чтобы их дочери учились в колледже, а потому посчитали, что последний год учебы в школу Уилера – это хорошее решение проблемы. У меня были достаточно высокие оценки для получения частичной стипендии, у Иззи нет. Родители могли послать в частную школу только одну из нас.

– Она ходила в колледж?

– В Род-Айлендскую школу дизайна, – отвечает Джулия. – Она дизайнер украшений.

– Злой дизайнер украшений.

– Разбитое сердце делает человека таким. – Наши глаза встречаются, и Джулия понимает, что проговорилась. – Иззи переехала ко мне сегодня.

Я обшариваю взглядом квартиру, ищу хоккейную клюшку, спортивный журнал, кресло с откидывающейся подставкой для ног – что-нибудь, говорящее о присутствии в доме мужчины.

– Трудно привыкнуть к жизни с кем-то?

– До того я жила одна, Кэмпбелл, если ты об этом спрашиваешь. – Она смотрит на меня поверх края бокала с вином. – А ты?

– У меня шесть жен, пятнадцать детей и отара овец.

Джулия кривит губы:

– Такие, как ты, всегда заставляют меня чувствовать себя неудачницей.

– О да, ты действительно зря коптишь воздух. Гарвардская недоучка, юридический факультет, опекун от суда с кровоточащим сердцем…

– Откуда ты знаешь, где я училась?

– От судьи Десальво, – вру я, и она покупается.

Интересно, чувствует ли Джулия себя так, будто прошли мгновения, а не годы с тех пор, как мы были вместе. И легко ли ей сейчас сидеть за этим столом на кухне, так же как мне? Это все равно что взять в руки лист с нотами и начать, спотыкаясь, наигрывать мелодию, но тут же заметить, что ты ее когда-то хорошо знал и можешь сыграть без усилий.

– Я не думал, что ты станешь опекуном от суда.

– Я тоже. – Джулия улыбается. – Иногда я воображаю, что стою на сколоченной наспех трибуне в Бостонском городском парке и выступаю с речью против патриархального общества. К несчастью, за квартиру не заплатишь убеждениями. – Она смотрит на меня. – К тому же я ошибочно полагала, что ты к настоящему моменту станешь президентом США.

– Я замотался, – признаюсь я. – Пришлось понизить планку. А ты… Ну, я, вообще-то, думал, ты живешь в пригороде с каким-нибудь счастливчиком, возишь детишек на футбол.

Джулия качает головой:

– Думаю, ты путаешь меня с Маффи, Битси, Тото или еще с кем-нибудь из уилерских девчонок.

– Нет. Я только думал… что сам мог бы быть тем парнем.

Повисает тяжелая, вязкая пауза.

– Ты не хотел быть тем парнем, – наконец произносит Джулия. – И ясно дал это понять.

Неправда, хочу возразить я. Но что еще она могла подумать, если я перестал с ней общаться. Повел себя как все остальные.

– Ты помнишь… – начинаю я.

– Я помню все, Кэмпбелл, – обрывает меня она. – Если бы не помнила, мне было бы легче.

Пульс у меня стучит так часто, что Джадж встает и тревожно тычется носом в мое бедро. Тогда я считал: ничто не может навредить Джулии, которая казалась такой свободной. Я надеялся, что мне так же повезет.

Я ошибся и в том и в другом.

Анна

В гостиной целая полка посвящена визуальной истории нашей семьи. Тут стоят младенческие фотографии всех нас, несколько школьных портретов, разные снимки из отпусков, с дней рождений и каникул. Они вызывают у меня мысли о зарубках на память или царапинах на тюремной стене – доказательства, что время прошло и все мы не просто плавали в пространстве между раем и адом.

Тут есть сдвоенные рамки, одинарные, 8 × 10 и 4 × 6 дюймов, сделанные из светлого дерева, инкрустированные деревом, а одна – из очень красивой стеклянной мозаики. Я беру фотографию Джесса в ковбойском костюмчике, на снимке ему года два. Глядя на этого малыша, невозможно представить, что из него вышло.

Тут есть Кейт с волосами и Кейт совершенно лысая; Кейт, сидящая на коленях у Джесса; вот мама держит их обоих на краю бассейна. Мои фотки тоже имеются, но немного. Я одним махом превращаюсь из младенца в девочку лет десяти.

Может, это потому, что я была третьим ребенком и родители устали вести каталог жизни. Может, просто забывали.

Тут никто не виноват, и это не слишком важно, но в то же время немного грустно. Фотография говорит: «Ты была счастлива, и мне хотелось запечатлеть этот момент». Фотография говорит: «Ты была так важна для меня, что я отложила все и пришла посмотреть на тебя».

В одиннадцать вечера звонит отец и спрашивает, хочу ли я, чтобы он пришел и забрал меня.

– Мама останется в больнице, – объясняет он, – если не хочешь оставаться дома одна, можешь переночевать на станции.

– Нет, все в порядке. Джесс рядом, если мне что-нибудь понадобится.

– Верно, – говорит отец. – Джесс.

Мы оба притворяемся, что это надежный план.

– Как Кейт? – спрашиваю я.

– Все еще не очнулась. Ей дали снотворное. – (Я слышу, как он втягивает ноздрями воздух.) – Знаешь, Анна, – начинает отец, но тут на заднем плане слышится резкий звонок. – Дорогая, мне нужно идти.

И мои уши наполняет мертвая тишина.

Секунду я просто держу в руках трубку телефона, представляя, как папа обувает ботинки и подтягивает лямки комбинезона. Вижу, как открывается широкая дверь пожарной станции, будто пещера Аладдина, рычат моторы, папа сидит на переднем сиденье на месте пассажира. Каждый раз на работе ему приходится тушить пожар.

Это меня вдохновляет. Взяв свитер, я выхожу из дома и отправляюсь в гараж.

В школе у нас был один мальчик, Джимми Стрэдбоу, настоящий непрушник, горе луковое. Он был весь в прыщах, имел домашнюю крысу по имени Сиротка Энни, и однажды на уроке природоведения его вырвало в аквариум с рыбками. Никто с ним не разговаривал, вдруг придурковатость заразна. Но однажды летом ему поставили диагноз «рассеянный склероз». После этого никто больше не относился к Джимми плохо. Проходя мимо него в коридоре, все улыбались. Если он садился рядом с кем-то в столовой, ему приветливо кивали. Складывалось ощущение, что, раз он стал ходячей трагедией, это перечеркнуло все его прежние странности.

С момента рождения я была девочкой, у которой больная сестра. Всю жизнь кассиры в банке давали мне еще один леденец на палочке; директора в школе знали меня по имени. Никто никогда не проявлял открытой враждебности в отношении меня.

И вот я думаю, а как относились бы ко мне, будь я обычным ребенком. Может, я вообще дрянной человек, правда, но ни у кого не хватало духа сказать мне об этом прямо в лицо. Может, все считают меня грубой, противной или глупой, но должны быть милыми и обходительными, потому что это жизнь сделала меня такой.

Эти мысли вызывают у меня вопрос: а вдруг в том, что я сейчас делаю, проявляется моя истинная натура?

Свет фар едущей сзади машины отражается от зеркала, и вокруг глаз Джесса появляются зеленоватые круги. Он держит руль лениво, одной рукой. Ему давно пора постричься.

– У тебя вся машина провоняла дымом, – говорю я.

– Да. Но это скрывает запах пролитого виски. – Его зубы блестят в темноте. – А что? Тебе это мешает?

– Типа того.

Джесс протягивает руку к бардачку, вытаскивает пачку сигарет и зажигалку, прикуривает и выпускает дым в мою сторону.

– Прости, – произносит он вовсе не извиняющимся тоном.

– Можно мне тоже?

– Что?

– Сигарету.

Они такие белые, будто светятся.

– Ты хочешь сигарету? – Джесс усмехается.

– Я не шучу.

Он приподнимает бровь, а потом так резко поворачивает руль, что я пугаюсь, вдруг джип опрокинется. Мы, виляя в дорожной пыли, катим по обочине дороги. Джесс включает свет в салоне и встряхивает пачку, чтобы из нее выпала сигарета.

Она такая тоненькая, вроде птичьей кости. Я держу ее, как, по-моему, должна держать роковая женщина, – зажав между указательным и средним пальцем. Подношу сигарету к губам.

– Сперва нужно прикурить, – смеется Джесс и чиркает зажигалкой.

Ни за что не стану наклоняться к огню. Я скорее подожгу себе волосы, чем раскурю сигарету.

– Прикури для меня, – прошу я.

– Нет. Хочешь научиться, учись. – Он снова чиркает зажигалкой.

Я прикасаюсь сигаретой к огоньку, сильно затягиваюсь, как обычно делает Джесс. Грудь у меня будто разрывается, я закашливаюсь так сильно, что целую минуту ощущаю легкие в глубине горла, розовые и губчатые. Джесс надрывается от смеха, забирает у меня сигарету, пока я не выронила ее, делает две длинные затяжки и выбрасывает окурок в окно.

– Неплохое начало, – замечает он.

Голос у меня сиплый – яма с песком.

– Это все равно что лизнуть мангал.

Пока я вспоминаю, как дышать, Джесс снова выруливает на дорогу.

– А почему ты захотела попробовать?

– Решила, что тоже могу, – пожимаю я плечами.

– Если хочешь получить список пороков, могу составить. – Я молчу, и брат смотрит на меня. – Анна, ты ничего плохого не делаешь.

Он уже заехал на парковку у больницы.

– Но и хорошего тоже, – замечаю я.

Джесс выключает двигатель, но из машины не выходит.

– Ты подумала о драконе, охраняющем пещеру?

Я прищуриваюсь:

– Говори по-английски.

– Ну, я думаю, мама спит футах в пяти от Кейт.

О черт! Нет, мама вряд ли выставит меня вон, но точно не оставит наедине с сестрой, а сейчас мне это нужно больше всего на свете.

– От встречи с Кейт тебе не станет лучше, – говорит Джесс.

Невозможно объяснить, почему я должна знать, что с ней все в порядке, по крайней мере сейчас, хотя я и предприняла шаги для того, чтобы прекратить наши страдания.

Кажется, хоть кто-то меня понимает. Джесс смотрит в окно:

– Предоставь это мне.

Нам было одиннадцать и четырнадцать, и мы тренировались, чтобы войти в Книгу рекордов Гиннесса. Разумеется, не было на свете двух сестер, которые одновременно стояли бы на голове так долго, что щеки у них стали твердыми, как сливы, а глаза ничего не видели, кроме красноты. Кейт была похожа на фею, руки и ноги как макаронины. Когда она закидывала вверх ноги, то напоминала ползущего по стене паука. А я… я с глухим стуком преодолела силу гравитации.

Мы молча балансировали несколько секунд.

– Лучше бы у меня голова была более плоской, – сказала я, чувствуя, что брови куда-то сползают. – Думаешь, к нам придет кто-нибудь, чтобы замерить время? Или просто пошлем видеозапись?

– Думаю, нам сообщат. – Кейт согнула руки и положила локти на ковер.

– По-твоему, мы станем знаменитыми?

– Нас могут позвать на шоу «Сегодня». У них там был мальчик одиннадцати лет, который играл на пианино ногами. – Кейт секунду подумала. – Мама знала одного человека, которого убило выпавшим из окна пианино.

– Это вранье. Кто станет выкидывать пианино в окно?

– Это правда. Спроси ее. И его не выбрасывали, а затаскивали в квартиру. – Кейт скрестила ноги по-турецки, прислонившись к стене, это выглядело так, будто она сидит вниз головой. – По-твоему, как лучше всего умереть?

– Не хочу об этом говорить.

– Почему? Я умираю. Ты умираешь. – Я сердито нахмурилась, и она сказала: – Ну да. – Потом ухмыльнулась. – Просто у меня к этому больше способностей, чем у тебя.

– Это глупый разговор. – От него моя кожа уже зудела в тех местах, где ее никак нельзя было почесать.

– Может, авиакатастрофа, – размышляла между тем Кейт. – Мерзко, конечно, когда понимаешь, что самолет падает… но потом он разбивается, и ты просто превращаешься в пыль. Как это люди распыляются, а их одежду находят на деревьях, и еще эти черные ящики?

В голове у меня застучало.

– Заткнись, Кейт!

Она опустила ноги вниз и села, вся красная.

– Можно, конечно, спать до тех пор, пока не откинешь копыта, но это скучно.

– Заткнись! – повторила я, злясь, что мы продержались всего двадцать две секунды, злясь, что нам придется еще раз идти на рекорд. Я снова перевернулась и попыталась убрать с лица волосы. – Знаешь, нормальные люди не думают о смерти.

– Вранье! Все думают о смерти.

– Все думают о твоей смерти, – уточнила я.

В комнате стало так тихо, что я подумала, не пойти ли нам на новый рекорд: сколько времени две сестры могут не дышать?

Потом на лице Кейт появилась кривая улыбка.

– По крайней мере, теперь ты говоришь правду.

Джесс дает мне двадцать долларов на такси, чтобы я вернулась домой, потому что это единственный пробел в его плане, ведь он обратно не поедет. Мы поднимаемся на восьмой этаж по лестнице, поскольку таким образом можно миновать пост медсестры. Потом Джесс запихивает меня в кладовку с подушками и постельным бельем, помеченным больничной печатью.

– Погоди, – бросаю ему я, когда он уже готов меня оставить. – А как я узнаю, что мне пора?

– Узнаешь, поверь мне, – смеется он.

Джесс вынимает из кармана серебряную фляжку – ту самую, которую отец получил в подарок от шефа и думал, что потерял года три назад, – отвинчивает крышечку и обливает себе грудь виски, после чего идет по коридору. Идет – это громко сказано. Джесс стукается, как бильярдный шар, о стены и переворачивает тележку с принадлежностями для уборки.

– Ма! – кричит он. – Мама, где ты?

Он вовсе не пьян, но у него чертовски здорово получается это изображать. Я вспоминаю те несколько раз, когда выглядывала посреди ночи из окна спальни и видела его блюющим в рододендроны. Может, это тоже была показуха?

Медсестры выбираются из-за своего поста, напоминающего улей, и пытаются утихомирить парнишку, который вдвое их моложе, втрое сильнее и в этот момент хватается за самую высокую планку сушилки для белья. Джесс опрокидывает ее, производя такой сильный грохот, что у меня звенит в ушах. За постом медсестер загораются кнопки вызова, как на коммутаторе, но все три ночные дежурные заняты – стараются как могут сдержать размахивающего руками и ногами Джесса.

Открывается дверь в палату Кейт, оттуда выходит моя мать с опухшими глазами. Смотрит на Джесса, и лицо ее каменеет – она понимает, что дело может обернуться куда хуже. Джесс, здоровенный бычара, поворачивается к ней и делает умиленное лицо.

– Мам, приве-ет, – произносит он и глупо улыбается.

– Простите, мне очень неудобно, – говорит мама медсестрам.

Джесс выпрямляется и забрасывает ей на плечи вялые руки.

– В кафе можно выпить кофе, – предлагает одна из медсестер, но маме так стыдно, что она ничего не отвечает и молча идет к лифту с прицепившимся к ней, как ракушка к корпусу судна, Джессом. Она жмет и жмет на кнопку вызова в бесплодной надежде, что от этого двери откроются быстрее.

Когда они уезжают, дело остается за малым. Одни медсестры спешат проверить пациентов, которые сигнализировали, что им нужна помощь, а другие возвращаются на свой пост, вполголоса обмениваясь комментариями насчет Джесса и моей бедной матери, будто за игрой в карты. На меня они не обращают внимания. Я тихонько выскальзываю из бельевой, крадусь на цыпочках по коридору и захожу в палату сестры.

В Дни благодарения, если Кейт не была в больнице, мы притворялись обычной семьей. Смотрели по телевизору парад, во время которого гигантский воздушный шар становился жертвой шального ветра и цеплялся за столб нью-йоркского светофора. Сами готовили соус к мясу. Мама приносила грудную кость индейки, и мы боролись за право переломить ее. Честь выпала нам с Кейт. Не успела я хорошенько взяться за нее, как мама наклонилась и шепнула мне на ухо: «Ты знаешь, какое желание нужно загадать». Поэтому я крепко зажмурилась и подумала о том, чтобы Кейт стало лучше, хотя на самом деле хотела загадать, чтобы у меня появился свой СD-плеер, и получила горькое удовлетворение оттого, что не я победила в перетягивании индюшачьей кости.

После еды, пока мама мыла посуду, отец вывел нас во двор поиграть двое на двое в американский футбол, только мы не валили игрока с мячом на землю, а пятнали его. Мама появилась, когда мы с Джессом уже набрали два очка.

– Скажите мне, что это галлюцинация.

Больше ей ничего говорить было не нужно. Мы все видели Кейт падающей, как обычный ребенок, и после этого истекающей кровью, как больной.

– Ну, Сара, – отец добавил мощности в ваттах улыбке, – Кейт в моей команде. Я не дам ее в обиду.

Он неспешно подходит к маме и целует ее так долго и медленно, что я краснею, понимая: соседи наверняка это видят. Когда он поднимает голову, глаза у матери такого цвета, какого я никогда не видела и, думаю, не увижу.

– Доверься мне. – Папа бросает мяч Кейт.

Что я помню о том дне, так это то, как покусывала ноги земля, стоило присесть на нее, – первые признаки зимы. Помню, как меня повалил отец. Он всегда опирался на руки, как при отжиманиях, не наваливаясь всем своим весом, но я ощущала жар его тела. Помню, как мама подбадривала обе команды.

И еще я помню, как бросила мяч Джессу, а Кейт кинулась его перехватывать, и помню выражение абсолютного шока на ее лице, когда мяч приземлился прямо ей в руки и отец крикнул, чтобы она делала тачдаун. Кейт побежала и почти сделала, но тут Джесс с лету прыгнул на нее и припечатал к земле, подмяв под себя.

В этот момент все замерло. Кейт лежала без движения, раскинув руки и ноги. Отец мигом оказался рядом, отпихнул Джесса:

– Что с тобой, черт возьми!

– Я забыл!

Мама:

– Где болит? Ты можешь сесть?

Но когда Кейт перевернулась на спину, она улыбалась.

– Мне не больно. Как это было здорово!

Родители переглянулись. Они не понимали, как понимали мы с Джессом: не важно, кто ты, но какой-то части тебя всегда хочется быть кем-то другим, и когда, на миллисекунду, желание исполняется, это чудо.

– Он забыл, – сказала Кейт, ни к кому не обращаясь.

Она лежала на спине и улыбалась орлиному глазу холодного солнца.

В больничных палатах никогда не бывает абсолютно темно. Всегда есть какая-нибудь тускло светящаяся панель за кроватью на случай катастрофы, дорожка аварийного выхода, чтобы доктора и медсестры могли найти путь к цели. На таких койках я видела Кейт сотню раз, хотя трубки и провода менялись. Она всегда выглядела как будто меньше, чем я помнила ее.

Я сажусь на край кровати так тихо, как только могу. Вены на шее и груди Кейт как карта дорог, шоссе, которые никуда не ведут. Я притворяюсь, что вижу эти мерзкие лейкемические клетки, которые расползаются по телу Кейт подобно слухам.

Когда она открывает глаза, я едва не падаю с койки; это мистический момент.

– Анна? – Кейт смотрит прямо на меня.

Я не видела ее такой испуганной с детства, когда Джесс сказал нам, что дух старого индейца пришел, чтобы вернуть себе кости, по ошибке захороненные под нашим домом, и мы поверили.

Если твоя сестра умирает, разве ты перестанешь говорить, что она у тебя есть? И остаетесь ли вы сестрами, когда одна часть этого уравнения исчезает?

Я забираюсь на койку, она узкая, но мы все равно помещаемся. Кладу голову на грудь сестры так близко к трубке капельницы, входящей в ее подключичную вену, что вижу втекающую в Кейт жидкость. Джесс не прав. Я пришла повидаться с сестрой не потому, что мне от этого станет лучше. Я пришла потому, что без нее мне трудно вспомнить, кто я.

Четверг

Ты, если был бы разумным,

Услышав, что звезды сигналят, мерцая,

И каждый сигнал их страшен,

Не обернулся б ко мне со словами:

«Ночь восхитительна».

Д. Г. Лоуренс. Под дубом

Брайан

Мы никогда наперед не знаем, попадем в пекло или в угар. Прошлой ночью в 2:46 вспыхнул свет наверху. Затрезвонили звонки, но я не могу сказать, что действительно слышал их. Я оделся за десять секунд и вышел из своей комнаты на станции. Через двадцать уже влезал в пожарный комбинезон, подтягивал длинные эластичные лямки и набрасывал черепаховый панцирь куртки. Прошло две минуты, и Цезарь рулил по улицам Верхнего Дерби. Паули и Рэд, один с крюком и огнетушителем, другой – назначенный отвечать за гидрант, ехали сзади.

Через некоторое время короткими яркими вспышками к нам вернулось сознание: мы вспомнили, что надо проверить дыхательные аппараты, и надели перчатки. Позвонил диспетчер и сообщил, что дом находится на Ходдингтон-драйв и непонятно, горит здание снаружи или изнутри.

– Сверни здесь налево, – сказал я Цезарю.

Ходдингтон-драйв находится всего в восьми кварталах от места, где я живу.

Дом был похож на пасть дракона. Цезарь объехал вокруг него, насколько это было возможно, чтобы я осмотрел здание с трех сторон. Потом мы все вывалились из машины и уставились на огонь – четверо Давидов против Голиафа.

– Заряжай рукав в два с половиной дюйма, – сказал я Цезарю, сегодня за насос отвечал он.

Ко мне подбежала плачущая женщина в ночной сорочке, за ее юбку цеплялись трое детей.

– Mija! – кричала она и показывала рукой. – Mija![18]

– ¿Donde esta? – Я встал прямо перед ней, чтобы она ничего больше не видела, кроме моего лица. – ¿Quantos años tiene?

Женщина указала рукой на окно второго этажа и крикнула:

– Tres.

– Кэп, – окликнул меня Цезарь, – мы готовы.

Я услышал визг второй приближающейся машины, ребята из резерва ехали на подмогу.

– Рэд, вентилируй северо-восточный угол крыши. Паули, ты заливай водой красное и гони его, когда будет куда. На втором этаже ребенок. Я пойду посмотрю, можно ли его достать.

Это вам не кино, не баскетбольный бросок в прыжке над кольцом, не героическая сцена, после которой герой получает «Оскар». Вдруг я зайду в дом и лестница рухнет… вдруг будет угроза, что вся конструкция схлопнется… вдруг температура внутри станет такой высокой, что все вокруг вот-вот вспыхнет… Тогда мне придется отступить и скомандовать ребятам: «Делай, как я». Безопасность спасателя важнее безопасности жертвы.

Всегда.

Я трус. Иногда по окончании смены остаюсь на станции – сворачиваю шланги или завариваю кофе для тех, кто заступает на дежурство, вместо того чтобы сразу идти домой. Я часто удивлялся, почему лучше отдыхаю в том месте, где меня, как правило, поднимают с постели два-три раза за ночь. Думаю, это оттого, что на пожарной станции срочные вызовы меня абсолютно не тревожат, здесь это в порядке вещей. Но как только я вхожу в дверь своего дома, сразу начинаю беспокоиться: что меня там ждет?

Однажды, во втором классе, Кейт нарисовала пожарного с нимбом вокруг шлема. Своему классу она сказала, что меня обязательно возьмут на Небо, ведь, если я попаду в ад, то затушу там весь огонь.

Я храню этот рисунок.

Разбиваю в миску дюжину яиц и взбалтываю их. Бекон уже шипит на плите; гридль готов к жарке блинов. Пожарные едят вместе, по крайней мере мы пытаемся так делать, пока не прозвенит звонок. Этот завтрак – угощение для моих ребят, которые еще смывают с себя в ду´ше воспоминания о прошедшей ночи. Слышу звук шагов за спиной.

– Бери стул, – не глядя, бросаю я через плечо. – Почти готово.

– О, спасибо, но нет, – отвечает женский голос. – Не хотелось бы показаться навязчивой.

Я оборачиваюсь, взмахивая лопаткой. Женщина? Здесь? Удивительно. Да притом в семь утра. Это еще более примечательно. Она невысокая, с непослушными кудрявыми волосами, которые напоминают мне лесной пожар. Пальцы рук унизаны подмигивающими серебряными кольцами.

– Капитан Фицджеральд, я Джулия Романо, опекун от суда, меня назначили по делу Анны.

Сара говорила мне о ней – женщине, к которой прислушается судья, если дела пойдут совсем плохо.

– Пахнет вкусно, – с улыбкой говорит она, подходит и забирает из моей руки лопатку. – Не могу смотреть, как кто-то готовит в одиночку. Это генетическая аномалия. – Она открывает холодильник и шарит в нем; из всего, что там есть, выбирает банку хрена. – Я надеялась, у вас найдется пара минут для разговора.

– Конечно.

Хрен?

Она добавляет изрядную порцию хрена к яйцам, потом берет с подставки для приправ апельсиновую цедру, перец чили и сыплет по чуть-чуть в миску.

– Как дела у Кейт?

Я наливаю на гридль кружок из жидкого теста, жду, пока оно не начнет пузыриться, переворачиваю, и блинчик наполовину готов – ровный, кремово-коричневый. С утра я уже успел поговорить с женой. Кейт провела ночь спокойно, а вот Сара нет. Но это из-за Джесса.

При тушении горящего здания наступает момент понимания: или ты одолеешь огонь, или он тебя. Когда штукатурная заплатка на потолке вот-вот обсыплется, лестница пожирает сама себя заживо, а синтетический ковер липнет к подошвам ботинок, ты, видя и чувствуя все это разом, решаешь отступить и напоминаешь себе, что любой пожар рано или поздно погаснет, выжжет сам себя, прогорит и без твоей помощи.

В последние дни я тушу огонь с шести сторон. Смотрю прямо и вижу больную Кейт. Оборачиваюсь, а там Анна со своим адвокатом. Джесс, когда не пьет, как рыба, глотает наркотики. Сара хватается за соломинки. А я… ну, на мне защитный костюм, я в безопасности. Я вооружен крюками, баграми, топориками – инструментами для разрушения, когда на самом деле мне нужно средство, чтобы связать нас всех вместе.

– Капитан Фицджеральд… Брайан! – Голос Джулии Романо вытаскивает меня из потока мыслей на кухню, которая быстро наполняется дымом, а сама она ловко скидывает с гридля подгоревший блинчик.

– Иисусе! – Я бросаю угольно-черный диск, когда-то бывший съедобным, в раковину, он шипит на меня. – Простите.

Как волшебное «сезам, откройся», эти два слова меняют обстановку.

– Хорошо, что у нас есть яйца, – говорит Джулия.

В горящем доме у тебя включается шестое чувство. Из-за дыма ты ничего не видишь. Из-за рева огня ничего не слышишь. И ни к чему не можешь прикоснуться, иначе тебе конец.

Передо мной Паули – он направлял брандспойт. Ему помогала шеренга пожарных; заряженный рукав толстый, тяжеленный. Мы с трудом поднялись наверх по лестнице, еще не тронутой огнем, намереваясь вытеснить его в дыру, которую проделал в крыше Рэд. Как и все вообще, что оказывается в заточении, огонь обладает природным инстинктом к бегству.

Я встал на четвереньки и пополз по коридору. Мать сказала, третья дверь слева. Огонь растянулся по потолку, стремясь к вентиляционному отверстию. Струя воды атаковала его, и белый пар поглотил фигуры пожарных.

Дверь в детскую открыта. Я заполз внутрь, зовя девочку по имени. Внимание магнитом притянула огромная фигура в окне, но оказалось – это гигантская мягкая игрушка. Я проверил шкафы и под кроватью – никого.

Вылез в коридор, пятясь назад, и зацепился за шланг, самый толстый из всех, какие бывают. Человек способен рассуждать, огонь – нет. Огонь двигается по определенному пути, ребенок – нет. Куда от испуга забрался бы я?

Я быстро обыскивал дом и заглядывал во все двери. Одна комната была розовая – для младенца. В другой на полу лежали машинки и стояла двухъярусная кровать. Третья оказалась и не комнатой вовсе, а кладовкой. Спальня хозяев располагалась дальше всего от лестницы.

Если бы я был ребенком, то захотел бы к маме.

В отличие от других помещений, из этого валил густой черный дым. Огонь прожег шов под дверью. Я открыл ее, понимая, что впущу внутрь воздух, а этого делать не следует, но выбора не было.

Как и ожидалось, дымившаяся полоса вспыхнула, и пламя заполнило дверной проем. Я ринулся сквозь него, как бык, чувствуя, что на шлем и куртку дождем посыпались угольки.

– Луиза! – крикнул я и, выставив вперед руки, стал обходить по периметру комнату, нашел шкаф, сильно постучал по нему и снова позвал девочку.

Изнутри послышался слабый, но вполне отчетливый стук.

– Нам повезло, – сказал я Джулии Романо; вполне вероятно, такие слова она меньше всего ожидала услышать от меня. – Сестра Сары присматривает за детьми, если дело затягивается. В других случаях мы меняемся. Сара остается с Кейт в больнице на ночь, а я иду домой к остальным детям, и наоборот. Теперь стало легче. Они подросли и могут сами о себе позаботиться.

Джулия записывает что-то в маленький блокнотик, и я беспокойно ерзаю на стуле. Анне всего тринадцать. Может, в таком возрасте еще рано оставаться дома одной? Соцработники могут так сказать, но Анна отличается от других. Она уже давно повзрослела.

– Вы считаете, с Анной все в порядке? – спрашивает Джулия.

– Вряд ли она подала бы иск в суд, если бы было так. – Я делаю паузу. – Сара говорит, она хочет привлечь к себе внимание.

– А вы что думаете?

Чтобы выиграть время, я подцепляю на вилку кусок омлета. Хрен оказался на удивление хорошей добавкой, выявил и подчеркнул вкус апельсина. Я говорю об этом Джулии.

Она кладет салфетку рядом с тарелкой.

– Вы не ответили на мой вопрос, мистер Фицджеральд.

– Не думаю, что тут все так просто. – Я очень осторожно опускаю нож и вилку. – У вас есть братья или сестры?

– И те и другие. Шестеро старших братьев и сестра-близнец.

Я присвистываю:

– У ваших родителей, наверное, была чертова уйма терпения!

Она пожимает плечами:

– Добрые католики. Не знаю, как они этого добились, но ни один из нас не свалился в пропасть.

– Вы всегда так считали? – спрашиваю я. – Вам никогда не казалось в детстве, что у них есть любимчики? – Лицо Джулии напрягается, самую малость, но мне неловко, что я заставляю ее переживать. – Все мы знаем: детей нужно любить одинаково, но не всегда получается. – Я встаю. – У вас есть еще немного времени? Я хотел бы вас кое с кем познакомить.

Прошлой зимой мы получили срочный вызов к человеку, жившему на придорожной ферме. Его нашел подрядчик, которого наняли сделать подъезд к дому. Он позвонил 911. Очевидно, этот бедолага, хозяин дома, ночью вылез из машины, поскользнулся, не смог встать и вмерз в гравий. Подрядчик едва не задавил его, приняв за кучу песка.

Когда мы приехали, мужчина пролежал на улице около восьми часов и превратился в заледеневшую глыбу; пульс отсутствовал. Колени у него были согнуты. Я помню это, потому что, когда мы наконец отодрали его от земли и положили на носилки, ноги углами торчали вверх. Мы втащили пострадавшего в машину, врубили печку на полную мощность и стали разрезать на клиенте одежду. А к моменту, когда заполнили необходимые документы, чтобы везти его в больницу, этот парень уже сидел и разговаривал с нами.

Я рассказываю это вам, чтобы показать: чудеса случаются, что бы вы по этому поводу ни думали.

Это штамп, но я решил стать пожарным прежде всего потому, что хотел спасать людей. И вот, когда я появился из объятого пламенем дверного проема с Луизой на руках и ее мать, увидев нас, упала на колени, это стало для меня знаком, что я выполнил свою работу, и выполнил на «отлично». Она бросилась к сотруднику «скорой помощи», который поставил девочке капельницу и надел кислородную маску. Малышка кашляла, была напугана, но ей больше ничто не угрожало.

Огонь потушили; ребята находились в доме – спасали имущество и оценивали нанесенный урон. Ночное небо затянуло дымом; я не мог различить ни одной звезды в созвездии Скорпиона. Снял перчатки и потер глаза – их теперь долго еще будет щипать.

– Отличная работа, – сказал я Рэду, который сворачивал пожарный рукав.

– Отличное спасение, кэп, – отозвался он.

Конечно, было бы лучше, если бы Луиза находилась в своей комнате, как думала ее мать. Но дети обычно оказываются не там, где должны быть. Ты озираешься по сторонам и обнаруживаешь малышку не в спальне, а в платяном шкафу; ты присматриваешься и видишь, что ей не три года, а тринадцать. Родители, по сути, всего лишь отслеживают путь своих детей и надеются, что те не уйдут вперед настолько далеко, что их следующий шаг уже невозможно будет проконтролировать.

Я снял шлем и размял мышцы шеи. Посмотрел на конструкцию, которая раньше была домом, и вдруг почувствовал, что вокруг моей руки обвились чьи-то пальцы. Хозяйка дома стояла рядом со слезами на глазах. Младшая дочь сидела у нее на руках; другие дети были в пожарной машине под присмотром Рэда. Женщина молча поднесла к губам мою руку. Сажа с края рукава испачкала ей щеку.

– Всегда пожалуйста, – сказал я.

По моей просьбе мы возвращались на станцию длинным путем, хотелось прокатиться по улице, где я живу. На подъездной дорожке стоял джип Джесса. Света в доме не было. Я представил себе Анну, как она лежит в постели, натянув одеяло до подбородка, и пустую кровать Кейт.

– У нас все нормально, Фиц? – спросил Цезарь.

Машина буквально ползла мимо моего дома.

– Да, все в порядке, – ответил я. – Пусть и тут будет так же.

Я стал пожарным, потому что хотел спасать людей. Но мне нужно было уточнить детали. Нужно было перечислить имена.

Джулия

Машина Брайана Фицджеральда полна звезд. На пассажирском сиденье лежат звездные карты, в разделяющую нас консоль заткнуты астрономические таблицы; заднее сиденье – россыпь ксерокопированных туманностей и планет.

– Простите, – произносит он и краснеет. – Я не ожидал, что у меня будет компания.

Я помогаю Брайану освободить для себя место и по ходу дела беру в руки карту, покрытую точками размером с булавочный укол.

– Что это? – спрашиваю я.

– Небесный атлас. – Он пожимает плечами. – Это что-то вроде хобби.

– В детстве я однажды попыталась назвать каждую звезду именем своего родственника. Обидно, но я не успела перебрать все имена, уснула раньше.

– Анну назвали в честь галактики, – говорит Брайан.

– Это гораздо круче, чем быть названной в честь святого, – вслух размышляю я. – Я как-то спросила маму, почему звезды сияют? Она сказала, это фонари для ангелов, чтобы те могли найти путь на Небе. Но когда я тот же вопрос задала отцу, он начал рассуждать про какие-то газы, и, сложив все это вместе, я решила, что пища, которую дал нам Господь, вызывает неоднократные ночные прогулки в туалет.

Брайан хохочет:

– А я как-то пытался объяснить своим детям, что такое атомный синтез.

– Получилось?

Он на мгновение задумывается.

– Вероятно, они все смогут найти Большую Медведицу с закрытыми глазами.

– Это впечатляет. Мне все звезды кажутся одинаковыми.

– Это не так уж трудно. Находишь часть какого-нибудь созвездия, например пояс Ориона, и сразу становится легче отыскать у него в ногах Ригель и Бетельгейзе – на плече. – Брайан замолкает. – Но Вселенная на девяносто процентов состоит из того, чего мы даже не видим.

– Тогда откуда нам знать, что это существует?

Он останавливается на красный свет:

– Темная материя оказывает гравитационное воздействие на другие объекты. Ее не видно, нельзя почувствовать, но можно наблюдать за тем, как некое тело тянет по направлению к ней.

Вчера вечером, через десять секунд после ухода Кэмпбелла, в гостиной появилась Иззи. Я как раз пребывала на пике одного из тех очистительных плачей, которые женщина должна себе устраивать по крайней мере один раз в продолжение лунного цикла.

– Да, – сухо произнесла сестра, – сразу видно, что это всего лишь деловые отношения.

Я хмуро глянула на нее:

– Ты подслушивала?

– Простите, но вы с Ромео имели ваш маленький тет-а-тет за очень тонкой стеной.

– Если ты хочешь что-то сказать, говори.

– Я? – Иззи сдвинула брови. – Но это ведь не мое дело, так?

– Так.

– Вот именно. Поэтому я оставлю свое мнение при себе.

Я округлила глаза:

– Прекрати, Изабель!

– Не думала, что ты спросишь. – Она села рядом со мной на диван. – Знаешь, Джулия, муха, когда впервые видит красный огонек электронной мухобойки, она ведь принимает его за Бога. А в следующий раз уже бежит от него.

– Во-первых, не сравнивай меня с мошками. Во-вторых, муха летит, а не бежит. И в-третьих, следующего раза не бывает. Муха уже мертва.

– Юрист до мозга костей, – усмехнулась Иззи.

– Я не позволю Кэмпбеллу угробить меня.

– Тогда попроси перевод.

– Я же не на флоте. – Я обнимаю маленькую подушку с дивана. – И я не могу этого сделать, сейчас не могу. Иначе он подумает, что я размазня, не способная отделить профессиональную деятельность от какой-то глупой подростковой… истории.

– Ты не можешь. – Иззи качает головой. – Он эгоистичный козел, который хочет прожевать тебя и выплюнуть. И у тебя действительно ужасная история увлечений всякими придурками, от которых нужно с воплями бежать прочь. И я не собираюсь сидеть и слушать, как ты пытаешься убедить себя, что не испытываешь чувств к Кэмпбеллу Александеру, когда на самом деле последние пятнадцать лет провела, стараясь залатать дыру, которую он проделал в твоем сердце.

Я смотрю на сестру:

– Вау!

Она пожимает плечами:

– Ты не думаешь, что у меня накипело, в конце концов?

– Ты ненавидишь всех мужиков или только Кэмпбелла?

Иззи погружается в задумчивость.

– Только Кэмпбелла, – наконец изрекает она.

В тот момент мне хотелось остаться одной в своей гостиной, чтобы швырнуть о стену пульт от телевизора, например, или какую-нибудь вазу, а лучше всего – свою сестру. Но я не могла выставить Иззи из дома, в который она въехала всего несколько часов назад. Я встала и взяла с тумбочки ключи:

– Пойду погуляю. Не жди меня.

Я не особо люблю вечеринки, а потому редко заглядываю в «Шекспировского кота», хотя это заведение расположено всего в четырех кварталах от моего дома. В баре было темно, людно, пахло пачулями и гвоздикой. Я протолкалась внутрь, влезла на барный стул и улыбнулась сидевшему рядом мужчине.

Настроение было – целоваться на заднем ряду в кинотеатре с кем-нибудь, кто не знает моего имени. Хотелось, чтобы трое парней соперничали за право угостить меня коктейлем.

Хотелось показать Кэмпбеллу Александеру, что` он потерял.

У сидевшего рядом мужчины небесно-голубые глаза, завязанные в хвост черные волосы и улыбка Кэри Гранта. Он вежливо кивнул мне, а потом отвернулся и начал целовать в губы своего соседа, светловолосого джентльмена. Я огляделась и увидела то, что упустила, войдя сюда: бар был полон одиноких мужчин, но они танцевали, заигрывали друг с другом, завязывали знакомства.

– Что вам предложить? – У бармена розовые волосы, торчащие в разные стороны, словно иглы дикобраза, и кольцо в носу, как у быка.

– Это бар для геев?

– Нет, это офицерский клуб Вест-Пойнта. Хотите чего-нибудь выпить или нет?

Я ткнула в бутылку текилы у него за плечом, и он потянулся за стопкой.

Порывшись в сумочке, я вынула бумажку в пятьдесят долларов.

– Давай всю. – Глянув на бутылку, я нахмурилась. – Могу поспорить, у Шекспира не было никакого кота.

– Кто нассал тебе в кофе? – резко сменил тон бармен.

Я прищурилась и посмотрела на него:

– Ты не гей.

– Конечно гей.

– По своему опыту могу сказать: если бы ты им был, то я, вероятно, нашла бы тебя привлекательным. Как-то так… – Я посмотрела на парочку по соседству, а потом, пожав плечами, искоса глянула на бармена. Он побледнел и протянул мне обратно мою банкноту; я сунула ее в кошелек и пробормотала: – Кто говорит, что ты не можешь купить.

Через три часа я осталась в баре одна, если не считать Севена[19] – так перекрестил себя бармен в прошлом августе, решив отделаться от всего, что могло нести с собой имя Нил. «Севен» абсолютно ничего не выражает, сказал он, и его это устраивает.

– Может, мне стать Сикс? – предложила я, когда добралась до дна бутылки текилы. – А ты мог бы быть Найном.

Севен закончил расставлять стопками чистые стаканы.

– Вот именно. Ты от всего отрезан.

– Он называл меня Джуэл, – сказала я, и этого было достаточно, чтобы расплакаться.

Джуэл – драгоценность – это всего лишь камень, попавший в невероятный жар и под немыслимое давление. Сверхъестественные вещи всегда прячутся в таких местах, куда люди не заглядывают.

Но Кэмпбелл заглянул. А потом бросил меня, показав, что увиденное не стоило траты времени и сил.

– У меня тоже когда-то были розовые волосы, – сообщила я Севену.

– А у меня была настоящая работа, – ответил он.

– Что случилось?

Бармен пожал плечами:

– Я покрасил волосы в розовый цвет. А что случилось с тобой?

– Я свои отрастила.

Севен вытер то, что я случайно пролила, и сказал:

– Никто не довольствуется тем, что имеет.

Анна одна сидит за кухонным столом и ест из миски кукурузные хлопья. Глаза ее расширяются. Удивление вызывает мое появление вместе с Брайаном, но других чувств девочка не выдает.

– Ночью был пожар, да? – спрашивает она, шмыгая носом.

Брайан пересекает кухню и обнимает ее.

– Большой.

– Поджигатель? – спрашивает Анна.

– Сомневаюсь. Тот обычно находит пустые здания, а тут в доме был ребенок.

– Которого ты спас? – высказывает предположение Анна.

– Угадала. – Брайан смотрит на меня. – Я сейчас повезу Джулию в больницу. Хочешь поехать?

Анна смотрит в миску:

– Не знаю.

– Эй! – Брайан приподнимает ее голову за подбородок. – Никто не собирается запрещать тебе видеться с Кейт.

– Но никто и не придет в восторг, увидев меня там, – отвечает она.

Звонит телефон. Брайан поднимает трубку, слушает несколько мгновений, потом улыбается:

– Это великолепно! Просто здорово! Да, конечно, я еду. – Он передает трубку Анне. – Мама хочет поговорить с тобой, – сообщает он дочери и, извинившись, уходит переодеться.

Анна колеблется, потом обхватывает рукой трубку.

– Алло? – А потом тише: – Правда? Она это сделала?

Через некоторое время девочка прекращает разговор, садится и снова берется за ложку, но потом отодвигает от себя миску.

– Это была твоя мама? – спрашиваю я, садясь напротив нее.

– Да. Кейт очнулась, – отвечает Анна.

– Это хорошая новость.

– Наверное.

Я кладу локти на стол:

– Почему не считать это хорошей новостью?

Но Анна не отвечает на мой вопрос.

– Она спросила, где я?

– Твоя мама?

– Кейт.

– Анна, ты говорила с ней о своем иске?

Не обращая на меня внимания, она берет коробку с хлопьями и начинает закручивать верх находящегося внутри пластикового пакета.

– Они отсырели, – заявляет Анна. – Никто не выпускает из мешка воздух и не закрывает его правильно.

– Кто-нибудь сказал Кейт о том, что происходит?

Анна жмет сверху на коробку, чтобы она плотно закрылась. Безуспешно.

– Мне вообще не нравятся эти хлопья. – Она совершает новую попытку надавить на коробку, но в результате роняет ее, и содержимое высыпается на пол. – Черт! – Девочка забирается под стол и пытается собрать хлопья руками.

Я присаживаюсь на корточки рядом с Анной и наблюдаю, как она засовывает полные горсти хлопьев в пакет, не глядя на меня.

– Мы купим для Кейт другие, прежде чем она вернется домой, – тихо говорю я.

Анна останавливается и поднимает глаза. Сейчас завеса тайны не накрывает ее, и девочка выглядит гораздо младше.

– Джулия, а вдруг она меня ненавидит?

Я заправляю прядь волос ей за ухо:

– А если нет?

– Главное, – объяснил мне вчера вечером Севен, – что мы никогда не увлекаемся людьми, которые нам предназначены.

Я глянула на него, замечание меня заинтриговало настолько, что я даже предприняла усилие и оторвала голову от стойки бара.

– Значит, не я одна такая?

– Черт, нет! – Он ставит на место стопку чистых стаканов. – Ты сама подумай: Ромео и Джульетта пошли против системы, и куда это их привело? Супермен воспылал чувствами к Луис Лейн, хотя лучшей парой для него была бы, конечно, Чудо-женщина. Доусон и Джои – нужны еще примеры? И даже не напоминай мне о Чарли Брауне и маленькой рыжей девчонке.

– А как насчет тебя самого? – спросила я.

Он пожал плечами:

– Как я уже говорил, это случается со всеми. – Севен оперся локтями на стойку и наклонился ко мне так близко, что я разглядела черноту у корней его ярко-розовых волос. – Для меня это Линден.

– Я бы порвала отношения с человеком, названным так же, как дерево[20], – сочувственно произнесла я. – Парень или девушка?

– Никогда не скажу, – ухмыльнулся он.

– И чем она тебе не подходила?

Севен вздохнул:

– Ну, она…

– Ха! Ты сказал «она»!

Он выкатывает глаза:

– Да, детектив Джулия. Вы разоблачили меня в этом гейском заведении. Довольны?

– Не совсем.

– Я отправил Линден назад в Новую Зеландию. Грин-карта закончилась. Или мне пришлось бы жениться.

– А что с ней было не так?

– Абсолютно ничего, – признается Севен. – Она делала уборку, как банши; никогда не позволяла мне вымыть хотя бы одну тарелку; слушала все, что я говорил; была ураганом в постели. Она сходила по мне с ума, и – хочешь верь, хочешь нет, я был у нее единственным. Это было на девяносто восемь процентов совершенно.

– А что насчет двух оставшихся процентов?

– Ты мне объясни. – Он начинает переставлять стаканы в дальнем конце бара. – Чего-то не хватало. Не могу сказать тебе, чего именно, но не хватало, и все тут. Если представить себе отношения как живой организм, то одно дело, если недостающая часть – это ноготь, а если сердце – то совсем другой коленкор. – Он повернулся ко мне. – Когда она села в самолет, я не плакал. Она прожила со мной четыре года, а когда ушла, я почти ничего не почувствовал.

– Ну, у меня другая проблема, – сказала я ему. – Сердце отношений было у меня, и некого в нем растить.

– И что случилось потом?

– А что еще, – сказала я, – оно раскололось.

Ирония заключается в том, что Кэмпбелла привлекла моя независимость – я держалась особняком в школе Уилера; а меня потянуло к нему, потому что я отчаянно хотела наладить отношения хоть с кем-то. По нашему поводу отпускали комментарии, я знала; на нас косились; друзья Кэмпбелла силились разгадать, зачем он тратит время на такую, как я. Они, без сомнения, считали меня легкой добычей.

Но мы с Кэмпбеллом ничем таким не занимались. Мы встречались после школы на кладбище. Иногда читали друг другу стихи. Один раз попытались вести разговор, не употребляя букву «эс». Мы сидели спина к спине и старались прочесть мысли друг друга, притворяясь ясновидцами, хотя разумным предположением тут было только то, что вся его голова полнилась мыслями обо мне, а моя – о нем.

Мне нравилось ощущать его запах, когда он наклонял голову, чтобы лучше слышать мои слова; этот запах касался меня, как луч солнца, падающий на румяный бочок помидора, обдавал легкой волной и исчезал, как мыльная пена, высыхающая на капоте машины. Мне нравилось чувствовать руку Кэмпбелла у себя на спине. Мне нравилось.

– Что, если бы, – сказала я однажды вечером, украдкой вдыхая вылетевший из его губ воздух, – мы сделали это?

Он лежал на спине, глядя, как луна качается в гамаке из звезд. Одну руку закинул за голову, а другой прижал меня к своей груди.

– Сделали – что?

Я не ответила, просто оперлась на локти и поцеловала его так глубоко, что под нами будто земля разверзлась.

– Ах, – прохрипел Кэмпбелл, – это.

– Ты когда-нибудь делал это? – спросила я.

Он молча усмехнулся. Я думала, наверное, он трахал Маффи, Баффи или Паффи, или всех троих, в раздевалке бейсболистов в Уилере, а может, после вечеринки у кого-нибудь из них дома, когда оба пахли папаниным бурбоном. Я удивлялась, почему в таком случае он не пытается переспать со мной, и решила: это потому, что я не Маффи, Баффи или Паффи, а просто Джулия Романо, и этого недостаточно.

– Ты не хочешь? – спросила я.

Это был один из тех моментов, когда я понимала, что мы говорим не о том, о чем нужно. И так как я не знала, что сказать, никогда прежде не переходила этот особый мост между мыслью и действием, то положила ладонь на бугор у него на брюках. Он отстранился от меня и сказал:

– Джуэл, я не хочу, чтобы ты думала, будто я здесь ради этого.

Позвольте сказать вам: если вы встречаете одиночек, что бы они вам ни говорили, их отрешенность от мира не объясняется любовью к уединению. Все оттого, что они не раз пытались встроиться в жизнь и постоянно разочаровывались в людях.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что ты знаешь все слова из альбома «Американский пирог», – сказал Кэмпбелл. – Потому что, когда ты улыбаешься, я вижу у тебя во рту зуб, который кривовато стоит. – Он смотрит на меня. – Потому что таких, как ты, я никогда не встречал.

– Ты любишь меня? – прошептала я.

– Разве я только что не сказал об этом?

Теперь, когда я потянулась к пуговицам на его джинсах, он не сдвинулся с места. В моей ладони он оказался таким горячим, что я представила, как на ней остается след от ожога. В отличие от меня, Кэмпбелл знал, что делать. Он целовал, проскальзывал, давил и раздвигал меня. Потом затих.

– Ты не сказала, что девственница.

– Ты не спрашивал.

Но он принял это к сведению. Вздрогнул и начал двигаться внутри меня, зазвучала поэзия частей тела. Я протянула руку и ухватилась за могильный камень позади себя, написанные на нем слова стояли перед моим мысленным взором: «Нора Дин, р. 1832, ум. 1838».

– Джуэл, – прошептал Кэмпбелл, когда все закончилось. – Я думал…

– Я знаю, что ты думал.

А в голове пронеслась мысль: бывает ли, что ты предлагаешь себя кому-то, а этот человек берет тебя и обнаруживает, что ты вовсе не подарок, какого он ожидал, но ему все равно приходится улыбаться, кивать и благодарить тебя?

Вину за неудачи в личной жизни я целиком возлагаю на Кэмпбелла Александера. Стыдно признаваться, но, кроме него, у меня было всего три с половиной мужчины, и ни один из этих контактов не прибавил ничего существенного к моему первому опыту.

– Дай-ка я угадаю, – сказал вчера вечером Севен. – Первый только что расстался со своей девушкой. Второй был женат.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты – клише, – засмеялся он.

Я поболтала мизинцем в мартини. Возникла оптическая иллюзия – палец будто переломился и согнулся.

– Следующий был инструктором по виндсерфингу.

– Этот, наверное, чего-то стоил, – сказал Севен.

– Он был абсолютно великолепен, – ответила я. – И член у него был размером с детскую сосиску.

– Упс!

– Его вообще нельзя было почувствовать, – задумчиво произнесла я.

– Значит, он был половиной? – усмехнулся Севен.

Я покраснела, как свекла.

– Нет, это был другой парень. Я не знаю его имени. Как-то проснулась после ночи вроде этой, а он лежит на мне.

– Твоя сексуальная история – катастрофа поезда, – провозгласил Севен.

Но это не вполне корректное определение. Поезда сходят с рельсов случайно. Я же сама спрыгиваю с подножки. И даже готова привязать себя к путям перед приближающимся локомотивом. Есть во мне какая-то не поддающаяся логическому анализу убежденность, что, если хочешь, чтобы появился Супермен, сначала должен быть кто-то, кого нужно спасать.

Кейт Фицджеральд – это призрак, ждущий, когда пробьет его час. Кожа у нее почти прозрачная, волосы такие светлые, что сливаются с наволочкой.

– Как у тебя дела, малышка? – тихо спрашивает Брайан и наклоняется поцеловать дочку в лоб.

– Думаю, на Гонках железных людей[21] я продула бы, – шутит Кейт.

Анна мнется в дверях передо мной. Сара протягивает к ней руку. Большего ободрения Анне и не нужно – она залезает на кровать к сестре, а я отмечаю про себя этот маленький жест матери по отношению к ребенку. Потом Сара видит меня, стоящую на пороге:

– Брайан, что здесь делает эта женщина?

Я жду объяснений от своего спутника, но тот, похоже, не склонен подавать голос, поэтому натягиваю на лицо улыбку и подхожу ближе:

– Я слышала, ваша дочь сегодня чувствует себя лучше, и подумала, что, может быть, это удобный момент для разговора с ней.

Кейт с трудом приподнимается, опираясь на локти:

– Кто вы?

Я ожидаю, что отпор мне даст Сара, но вместо нее за дело берется Анна.

– Не думаю, что это хорошая идея, – говорит она, хотя знает: я приехала сюда именно ради беседы с ее сестрой. – Кейт еще очень слаба.

Мне требуется мгновение, чтобы понять: в жизни Анны каждый, кто хоть раз говорил с Кейт, вставал на ее сторону. Она делает, что может, лишь бы я не переметнулась в чужой лагерь.

– Знаете, Анна права, – торопливо добавляет Сара. – У Кейт только-только миновал кризис.

Я кладу руку на плечо Анны:

– Не волнуйся. – Потом поворачиваюсь к ее матери. – Насколько я поняла, это было ваше желание, чтобы слушания…

Сара обрывает меня:

– Мисс Романо, можем мы побеседовать за дверью?

Мы выходим в коридор. Сара ждет, пока мимо не пройдет медсестра с подносом шприцев.

– Я знаю, что вы обо мне думаете, – заявляет она.

– Миссис Фицджеральд…

Она мотает головой:

– Вы защищаете Анну и должны это делать. Я раньше практиковала как юрист и понимаю. Это ваша работа, и часть ее – разобраться, какие мы на самом деле. – Она трет кулаком лоб. – Моя работа – заботиться о дочерях. Одна из них очень больна, другая крайне несчастна. И я, может быть, пока еще не все поняла, но… Я уверена, Кейт не станет лучше в ближайшее время, если она узнает, что Анна так и не отозвала свой иск и это причина вашего появления здесь. Прошу вас, не говорите ей ничего. Пожалуйста.

Я медленно киваю. Сара разворачивается, чтобы идти в палату. Взявшись за ручку двери и немного помедлив, она говорит:

– Я люблю их обеих.

Это уравнение мне предстоит решить.

Я заявила бармену Севену, что настоящая любовь преступна.

– Нет, если любовники старше восемнадцати, – ответил он, закрывая ящик кассы.

К тому моменту бар превратился в придаток, корсет, поддерживающий мое тело.

– Ты лишаешь человека способности дышать, – пояснила я, – крадешь у него речь. – Я наклонила горлышко пустой бутылки в сторону Севена и добавила: – Воруешь сердце.

Он протер стойку передо мной салфеткой.

– Любой судья дал бы пинка под зад такому делу.

– Ты удивишься.

Севен повесил салфетку сушиться на медный поручень.

– По мне, так это мелкий проступок, если бы меня спросили.

Улегшись щекой на прохладное влажное дерево, я сказала:

– Ничего подобного. Стоит в это вляпаться, всю жизнь не выберешься.

Брайан и Сара ведут Анну вниз, в кафетерий. Я остаюсь наедине с Кейт, которой явно очень любопытно. Нетрудно догадаться, что она может по пальцам рук пересчитать моменты, когда мать добровольно уходила от нее. Я объясняю, что помогаю семье принять решение относительно ее лечения.

– Комитет по этике? – гадает Кейт. – Или вы из правового отдела больницы? Вы похожи на адвоката.

– А как выглядят адвокаты?

– Немного смахивают на врача, который не хочет прямо сказать, что показали твои анализы.

Я пододвигаю стул:

– Ну, я рада слышать, что тебе сегодня лучше.

– Ага. Очевидно, вчера обо мне так не сказали бы. Накачана лекарствами до такой степени, что Оззи и Шэрон могут выглядеть как Оззи и Харриет[22].

– Ты знаешь, каково сейчас твое состояние в медицинском смысле?

Кейт кивает:

– После ТКМ[23] у меня развилась болезнь «трансплант против хозяина» – и это хорошо, потому что она задает жару лейкемии, но, кроме того, плохо влияет на кожу и внутренние органы. Врачи давали мне стероиды и циклоспорин, чтобы контролировать это, и лечение помогало, но повредило мои почки, что стало насущной проблемой месяца. По большей части так все и происходит: только заткнешь один прорыв в плотине, как она дает течь в другом месте. Во мне всегда что-нибудь отказывает.

Она сообщает это совершенно спокойно, как будто я спрашиваю ее о погоде или о том, как кормят в больнице. Я могла бы поинтересоваться, говорила ли она с нефрологом о трансплантации почки? Как она переносит такие болезненные методы лечения? Но именно этого и ждала от меня Кейт, а потому с моих губ слетел совершенно другой вопрос:

– Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Никто никогда не спрашивал об этом. – Она внимательно смотрит на меня. – Почему вы думаете, что я вырасту?

– А почему ты думаешь, что нет? Разве не ради этого ты лечишься?

Мне уже кажется, что она не ответит, но Кейт наконец произносит:

– Я всегда хотела быть балериной. – Она поднимает руку и делает вялый арабеск. – Вы знаете, чем обладают балерины?

«У них проблемы с питанием», – думаю я.

– Полным контролем. Когда речь идет об их теле, они точно знают, что с ним случится и когда. – Кейт пожимает плечами, возвращаясь к реальности – в этот момент, в эту больничную палату. – Да все равно…

– Расскажи о своем брате.

– Похоже, вам еще не выпало счастье познакомиться с ним лично, – смеется Кейт.

– Пока нет.

– О нем можно составить мнение секунд за тридцать. Он все время попадает в плохие истории, куда лучше бы не попадать.

– Ты имеешь в виду наркотики, алкоголь?

– Продолжайте, – говорит Кейт.

– Твоим родным было трудно справляться с этим?

– Ну да. Но я не думаю, что он делает все специально. Это его способ привлечь к себе внимание, понимаете? Представьте, как чувствует себя белка, которая живет в зоопарке в клетке со слоном. Разве кто-нибудь заходит туда, говоря: «Эй, видишь там белку?» Нет, потому как сперва все замечают нечто гораздо более крупное. – Кейт проводит вверх-вниз пальцами по одной из трубок, которые торчат у нее из груди. – Иногда он ворует в магазинах, иногда напивается. В прошлом году изобразил, что у него сибирская язва. Вот такими вещами занимается Джесс.

– А Анна?

Кейт начинает делать складки из одеяла у себя на коленях.

– Был один год, когда я каждые праздники, даже такие, как День поминовения, проводила в больнице. Разумеется, это не было спланировано, так получалось. Елку на Рождество мы ставили в больничной палате, пасхальные яйца искали в кафетерии, на Хеллоуин вымогали сладости на ортопедическом отделении. Анне было тогда лет шесть, и она устроила истерику, потому что ей не разрешили принести бенгальские огни в больницу Четвертого июля, – тут же кислородные камеры. – Кейт поднимает взгляд на меня. – Она убежала. Недалеко. Думаю, успела добраться только до вестибюля, где ее поймали. Она хотела найти себе другую семью, так и сказала мне. Как я уже говорила, Анне было всего шесть лет, и никто не воспринял ее слова всерьез. Но с тех пор я часто думаю, каково это – быть нормальной. И мне абсолютно понятно, почему Анну это тоже волнует.

– Когда ты не болеешь, вы с Анной ладите?

– Думаю, мы как все сестры. Ссоримся из-за того, кто чьи CD слушает; говорим о симпатичных парнях; таскаем друг у друга красивый лак для ногтей. Она роется в моих вещах, и я ору; я суюсь в ее вещи, и она вопит на весь дом. Иногда она классная. А иногда мне хочется, чтобы ее вообще не было на свете.

Это звучит так знакомо, что я улыбаюсь.

– У меня есть сестра-близнец. Каждый раз, как я произносила эту фразу, мама спрашивала: неужели я и правда могу ясно представить себе, что значит быть единственным ребенком в семье?

– А вы могли?

Я смеюсь.

– О… конечно, бывали моменты, когда я представляла себе жизнь без нее.

Кейт не улыбается:

– Понимаете, моей сестре все время приходится представлять себе жизнь без меня.

Сара

1996 год

В восемь лет Кейт – длинный моток из рук и ног, иногда больше напоминающий создание из солнечного света и ершиков для чистки трубок, чем маленькую девочку. В то утро я в третий раз сую голову в ее комнату и вижу дочку опять в новом наряде. Теперь на ней платье – белое с красными вишнями.

– Ты опоздаешь на собственный день рождения, – говорю я.

Стянув с себя верх на бретельках, Кейт вылезает из платья.

– Я похожа на мороженое с вишенкой наверху.

– Бывают вещи и похуже.

– Если бы ты была на моем месте, то надела бы розовую юбку или полосатую?

Я смотрю на обе – цветные лужи на полу.

– Розовую.

– Тебе не нравятся полоски?

– Тогда надень вон ту.

– Я надену вишни, – решает она и поворачивается, чтобы взять платье.

Сзади на бедре у нее синяк размером с монету в полдоллара – будто вишенка с платья отпечаталась на коже.

– Кейт, что это?

Извернувшись, она смотрит на то место, куда я показываю.

– Наверное, ударилась.

Пять лет у Кейт была ремиссия. Сперва, когда переливание пуповинной крови давало какой-то эффект, я все ждала, что кто-нибудь скажет мне: это ошибка. Если Кейт жаловалась на боль в ступне, я бросалась к доктору Чансу, уверенная, это рецидив, и обнаруживала, что дочке просто стали малы кроссовки. Когда она падала, вместо того чтобы целовать царапины, я волновалась, в порядке ли у нее тромбоциты.

Синяк появляется, когда происходит кровоизлияние под кожей, обычно, но не всегда, в результате травмы.

Прошло целых пять лет, я уже упомянула об этом?

Анна заглядывает в комнату:

– Папа говорит, первая машина уже подъехала и если Кейт хочет спуститься вниз в мешке из-под муки, ему все равно. Что такое мешок из-под муки?

Кейт натягивает на себя через голову летнее платье, одергивает подол и трет рукой синяк.

– Ух!

Внизу ждут двадцать пять второклашек, торт в форме единорога и парнишка из местного колледжа, которого наняли делать мечи, медведей и короны из воздушных шариков. Кейт открывает подарки – сверкающие бусы, наборы для рисования и лепки, всякие штуки для Барби. Она приберегает напоследок самую большую коробку – ту, что подарили ей мы с Брайаном. Внутри стеклянный аквариум, в котором плавает золотая рыбка, хвост веером.

Кейт всегда хотела иметь домашнего питомца. Но у Брайана аллергия на кошек, а собака требует много внимания, в результате мы остановились на рыбке. Кейт была счастлива, как никогда. Она носила за собой аквариум в продолжение всего праздника и назвала рыбку Геркулес.

После вечеринки мы вместе наводим порядок, я смотрю на золотую рыбку. Яркая, как пенни, она плавает кругами, радуясь, что никуда не плывет.

Тридцати секунд хватает, чтобы понять: придется отменить все запланированное, стереть из календаря то, что ты, размечтавшись, туда понаписала. Шестидесяти секунд хватает, чтобы осознать: хотя ты и поддалась иллюзии, что живешь нормальной жизнью, это не так.

Плановая пункция спинного мозга – мы записались на нее задолго до того, как я увидела синяк на бедре у Кейт, – завершилась обнаружением каких-то аномальных промиелоцитов. Далее последовал тест полимеразной цепной реакции, который позволяет изучать ДНК, он показал, что у Кейт смещены пятнадцатая и семнадцатая хромосомы.

Все это указывало на молекулярный рецидив болезни и означало, что клинические симптомы не заставят себя ждать. Может быть, бластные клетки не появятся у нее еще месяц. Может быть, мы не обнаружим крови в ее моче или кале в течение года. Но это неизбежно произойдет.

Слово «рецидив» произносят так, как сказали бы «день рождения» или «крайний срок уплаты налогов», это нечто такое рутинное, что входит в твой внутренний календарь, хочешь ты этого или нет.

Доктор Чанс объяснил, что это один из наиболее спорных вопросов в онкологии: нужно ли чинить сломанное колесо или лучше подождать, пока повозка не развалится? Он рекомендует нам провести курс полностью транс-ретиноевой кислоты (ПТРК). Ее выпускают в таблетках размером в половину моего большого пальца, а рецепт украли у древних китайских врачей, которые пользовались ею издавна. В отличие от химиотерапии, которая убивает все на своем пути, ПТРК направляется прямо к семнадцатой хромосоме. Так как транслокация пятнадцатой и семнадцатой хромосом отчасти влияет на нормальный процесс вызревания промиелоцитов, ПТРК помогает расцепить гены, которые связались… и прекратить дальнейшее развитие аномалии.

Доктор Чанс говорит, что ПТРК может вернуть Кейт к ремиссии.

Но в то же время у нее может развиться невосприимчивость к лекарству.

– Мам… – Джесс заходит в гостиную, где я сижу на диване.

Я провела здесь уже не один час. Мне никак не заставить себя подняться и сделать хоть что-то из домашних дел. Какой смысл собирать обед в школу, подшивать брюки или даже оплачивать счета за отопление?

– Мам, – повторяет Джесс, – ты не забыла, а?

Я смотрю на него так, будто он говорит по-гречески.

– Что?

– Ты говорила, что отвезешь меня покупать новые бутсы, после того как мы сходим к ортодонту. Ты обещала.

Да, обещала. Потому что занятия по футболу начнутся через два дня, а Джессу стали малы старые бутсы. Но теперь я не знаю, смогу ли дотащиться до ортодонта, где женщина в регистратуре будет улыбаться Кейт и скажет, как обычно, какие красивые у меня дети.

А в мысли о походе в спортивный магазин есть что-то прямо-таки непристойное.

– Я отменю прием у ортодонта.

– Круто! – Джесс улыбается во весь свой серебрящийся рот. – Значит, мы просто пойдем за бутсами?

– Сейчас не время.

– Но…

– Джесс, прекрати!

– Я не смогу играть без обуви. А ты ничего не делаешь, просто сидишь здесь, и все.

– Твоя сестра очень больна, – говорю я ровным голосом. – Мне жаль, если это мешает твоей встрече с дантистом или препятствует планам купить пару бутсов. Но сейчас это не имеет решающего значения в великой схеме мироздания. Я думала, раз тебе уже десять лет, ты достаточно повзрослел, чтобы понять: мир не вращается вокруг тебя одного.

Джесс смотрит в окно, где Кейт оседлала сук дуба и учит Анну залезать наверх.

– Да, верно, она больна, – соглашается он. – Почему ты никак не повзрослеешь? Почему не понимаешь, что мир вращается не вокруг нее?

Впервые в жизни до меня доходит, как родитель может обидеть ребенка, – это оттого, что, заглянув ему в глаза, вижу в них свое отражение – такое, какого лучше бы не видеть никогда. Джесс убегает наверх и с силой хлопает дверью своей спальни.

Я закрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов. И тут меня поражает мысль: не все умирают в старости. Людей сбивают машины. Они гибнут в авиакатастрофах. Давятся арахисом. В жизни нет никаких гарантий, особенно это касается будущего.

Вздыхая, я поднимаюсь наверх, стучу в дверь сына. Он недавно открыл для себя музыку; она пульсирует в узкой полоске света под дверью. Джесс убавляет громкость, и звук резко уплощается.

– Что?

– Я хочу поговорить с тобой. Хочу извиниться.

За дверью слышится шарканье, и она распахивается. Рот у Джесса весь в крови, вампирская помада; куски проволоки торчат наружу, как булавки портнихи. Я замечаю в его руках вилку и понимаю: это ею он сорвал брекеты.

– Больше тебе не придется никуда меня вести, – заявляет мне сын.

Проходит две недели. Кейт принимает ПТРК.

– Ты знаешь, – говорит мне Джесс однажды, когда я готовлю для нее таблетки, – что гигантская черепаха может прожить сто семьдесят семь лет? – Он увлекся книгами Рипли «Хотите верьте, хотите нет». – А арктический моллюск может прожить до двухсот двадцати.

Анна сидит у кухонного островка и ест ложкой арахисовое масло.

– Что такое арктический моллюск?

– Какая разница, – отвечает Джесс. – Попугай может прожить восемьдесят лет. А кошка тридцать.

– А Геркулес? – спрашивает Кейт.

– В книге сказано, что при хорошем уходе золотые рыбки живут до семи лет.

Джесс смотрит, как Кейт кладет на язык таблетку и делает глоток воды, чтобы проглотить ее.

– Если бы ты была Геркулесом, – говорит он, – то уже умерла бы.

Мы с Брайаном опускаемся напротив друг друга на стулья в кабинете доктора Чанса. Пять лет прошло, а тела наши прилажены к знакомым сиденьям, как рука к старой бейсбольной перчатке. Даже фотографии на столе онколога не поменялись – жена все в той же широкополой шляпе на скалистом ньюпортском берегу; сын застыл в возрасте шести лет с пятнистой форелью в руках. Это добавляет правдоподобия ощущению, что мы отсюда не уходили, хотя я и верила в обратное.

ПТРК помогла. На месяц Кейт вернулась к молекулярной ремиссии. А потом анализ крови показал, что в ее крови опять стало больше промиелоцитов.

– Мы можем продолжить стимулировать ее ПТРК, – говорит доктор Чанс, – но я думаю, последний спад в показателях свидетельствует о том, что девочка извлекла максимум возможного из этого курса.

– А как насчет трансплантации костного мозга?

– Это рискованно, особенно для ребенка, у которого клинические симптомы рецидива не проявились полностью. – Доктор Чанс смотрит на нас. – Сначала мы должны попробовать кое-что еще. Это называется «инфузия донорских лимфоцитов» – ИДЛ. Иногда переливание белых кровяных клеток от подходящего донора помогает исходным клонам клеток пуповинной крови бороться с пораженными лейкемией. Представьте, что они – армия спасения, поддерживающая линию фронта.

– Это вернет ее к ремиссии? – спрашивает Брайан.

Доктор Чанс качает головой:

– Это временная мера. У Кейт, скорее всего, разовьется полный рецидив болезни, но таким образом мы выиграем время, чтобы укрепить ее защитные силы, прежде чем прибегать к более агрессивным методам лечения.

– А сколько времени потребуется на доставку сюда лимфоцитов? – спрашиваю я.

Доктор Чанс поворачивается ко мне:

– Это зависит от того, как быстро вы сможете привести Анну.

Когда двери лифта открываются, внутри находится всего один человек – бездомный в ярко-голубых очках и с шестью пластиковыми пакетами из супермаркета, набитыми каким-то тряпьем.

– Закрывайте двери, черт вас подери! – кричит он, как только мы заходим в кабину. – Не видите, что я слепой?

Я нажимаю кнопку, чтобы спуститься в вестибюль.

– Я могу привезти Анну после занятий. Завтра детей отпускают из садика в полдень.

– Не трогайте мою сумку! – рычит бездомный.

– Я не трогала, – возражаю я отстраненно и вежливо.

– По-моему, лучше этого не делать, – говорит Брайан.

– Я к нему не приближаюсь!

– Сара, я имел в виду ИДЛ. Я не думаю, что нужно везти сюда Анну, чтобы у нее взяли кровь.

Безо всякой причины лифт останавливается на одиннадцатом этаже, двери открываются и закрываются.

Бездомный начинает рыться в своих мешках.

– Когда мы завели Анну, – напоминаю я Брайану, – то знали, что она станет донором для Кейт.

– Один раз. И она не вспомнит, что мы с ней так поступили.

Я жду, когда он посмотрит на меня.

– Ты дашь кровь Кейт?

– Боже, Сара, что за вопрос…

– Я бы тоже дала. Я бы отдала ей половину своего сердца – клянусь Богом! – если бы это помогло. Ты делаешь то, что должен, когда речь идет о любимых людях, верно? – (Брайан, повесив голову, кивает.) – Почему ты считаешь, что Анна отнесется к этому иначе?

Двери лифта открываются, но мы с Брайаном остаемся внутри и молча глядим друг на друга. Бездомный протискивается между нами, сердито шурша пакетами со своими пожитками.

– Хватит орать! – кричит он, хотя мы не проронили ни слова. – Не понимаете, что я глухой?

Для Анны это праздник. Мама и папа проводят время с ней одной. Всю дорогу через парковку она держит нас обоих за руки. Что такого, если мы идем в больницу?

Я объяснила ей, что Кейт плохо себя чувствует и врачам нужно взять кое-что у Анны и дать это Кейт, чтобы той стало лучше. Я решила, что такого количества информации более чем достаточно.

Мы ждем в смотровой комнате, раскрашиваем птеродактилей и тирексов.

– Сегодня за завтраком Этан сказал, что все динозавры умерли от простуды, – щебечет Анна, – но никто ему не поверил.

Брайан улыбается:

– А ты как думаешь, отчего они умерли?

– Оттого, что им было по миллиону лет. – Она смотрит на отца. – У них тогда были праздники в день рождения?

Дверь открывается, входит гематолог:

– Привет, команда. Мамочка, будете держать ее на коленях?

Я залезаю на стол и устраиваю Анну у себя на руках. Брайан занимает позицию позади нас, чтобы обездвижить руку Анны, держа ее за плечо и локоть.

– Готова? – спрашивает врач Анну, которая продолжает улыбаться, а потом поднимает вверх шприц. – Это всего лишь небольшой укол, – обещает доктор, произнеся ненужное слово.

Анна начинает брыкаться. Ее рука царапает мне лицо, бьет в живот. Брайан не может удержать дочку, он кричит на меня:

– Я думал, ты сказала ей!

Врач, покинувшая кабинет так, что я ничего не заметила, возвращается с несколькими медсестрами.

– Дети и флеботомия плохо совмещаются, – говорит она, пока сестры забирают с моих коленей Анну и успокаивают ее, поглаживая и произнося ласковые слова.

– Не волнуйтесь, мы профи.

Это дежавю, все как в тот день, когда поставили диагноз Кейт. «Бойтесь своих желаний», – думаю я. Анна такая же, как ее сестра.

Я пылесошу в комнате у девочек и ударяю ручкой по аквариуму, отчего Геркулес вылетает наружу. Стекло не разбито, но мне не сразу удается найти рыбку, которая бьется на ковре под столом Кейт.

– Потерпи, дружок, – шепчу я и бросаю беднягу в аквариум, доливаю туда воды из-под крана в ванной.

Геркулес всплывает к поверхности. «Нет, – мысленно молю его, – пожалуйста».

Сажусь на край кровати. Как сказать Кейт, что я погубила ее рыбку? Заметит ли она подмену, если я сбегаю в зоомагазин и куплю другую?

Вдруг рядом со мной оказывается Анна, она только что вернулась из детского сада.

– Мамочка, а почему Геркулес не шевелится?

Я открываю рот, признание вертится у меня на языке, но в этот момент золотая рыбка вздрагивает всем телом, совершает нырок и плывет.

– Вот, – говорю я, – с ним все в порядке.

Пяти тысяч лимфоцитов оказывается недостаточно, и доктор Чанс звонит, чтобы сказать – нужно десять. Второй забор донорских лимфоцитов у Анны назначают на то время, когда родители одной девочки из ее группы устраивают гимнастический день рождения для своей дочери. Я разрешаю Анне пойти туда на некоторое время, а потом забираю в больницу прямо из спортзала.

Именинница – карамельная принцесса с белокурыми, как у феечки, волосами, маленькая копия своей матери. Скидывая обувь, чтобы пройти по полу с мягким покрытием, я силюсь вспомнить их имена. Девочку зовут… Мэлори, а ее мать… Моника? Маргарет?

Сразу замечаю Анну – она сидит на батуте, инструктор давит на прыжковое полотно, и малышка подскакивает на нем, как попкорн на сковородке. Ко мне подходит мать именинницы, на лице гирляндой рождественских огней сияет улыбка.

– Вы, наверное, мама Анны? Я Митти, – говорит она. – Как жаль, что ей нужно уходить, но мы, конечно, все понимаем. Это, наверное, здорово – идти туда, куда никому другому не попасть.

В больницу?!

– Ну, надеюсь, вам никогда не придется этого делать.

– О, я понимаю. У меня голова кружится даже от подъема на лифте. – Она поворачивается к батуту. – Анна, дорогая! Твоя мама пришла!

Моя дочурка семенит ко мне по мягкому полу. Я тоже хотела сделать такой в гостиной, когда дети были маленькие: оббить упругими панелями стены, пол и потолок для защиты. Но с тем же успехом я могла бы обернуть Кейт в пузырчатую пленку, опасность все равно таилась у нее внутри.

– Что нужно сказать? – намекаю я Анне, и она благодарит маму Мэлори.

– О, не за что. – Митти дает ей небольшой пакетик с угощениями. – Пусть ваш муж звонит нам в любое время. Мы с удовольствием возьмем к себе Анну, пока вы будете в Техасе.

Малышка замирает, наполовину завязав шнурок.

– Митти, что сказала вам Анна? – спрашиваю я.

– Что она уйдет раньше, потому что вас нужно всей семьей проводить в аэропорт. В Хьюстоне начинается какой-то тренинг, и вы не увидитесь с ними, пока не вернетесь из полета.

– Полета?

– На космическом шаттле…

Я ошарашена тем, что Анна могла выдумать такую нелепую историю, а эта женщина в нее поверила.

– Какой из меня астронавт, – говорю я. – Не знаю, почему Анна такое сказала.

Поднимаю дочку на ноги, один шнурок так и остался незавязанным, молча выволакиваю ее из спортивного зала:

– Зачем ты соврала?

Анна хмурит лобик:

– А почему я должна уходить с праздника?

Потому что твоя сестра важнее торта и мороженого; потому что я не могу сделать для нее то, что можешь ты; потому что я так сказала.

Я страшно разозлилась, и мне не удается с первого раза открыть машину.

– Перестань вести себя как пятилетняя девочка, – с укором говорю я и тут вспоминаю, что Анна именно такая девочка и есть.

– Ну и пекло было, – сообщает Брайан, – серебряный чайник расплавился, пластиковые карандаши погнулись.

Я отрываюсь от чтения газеты.

– С чего началось?

– Хозяева уехали в отпуск, собака и кошка гонялись друг за другом по дому. Они перевернули электрическую плитку. – Он стягивает с себя джинсы, морщится. – У меня ожоги второй степени, а я всего лишь встал на колени на крыше.

Кожа у него красная, в пузырях. Я смотрю, как Брайан мажется неоспорином, накладывает ватные тампоны. Он продолжает болтать, рассказывает что-то про присоединившегося к их компании новичка, которого прозвали Цезарем. Но мои глаза прикованы к колонке с полезными советами в газете.

Дорогая Абби,

каждый раз, как к нам приезжает свекровь, она упорно начинает мыть холодильник. Муж говорит, она просто пытается помочь, но у меня всегда такое чувство, что это немой укор мне. Она разрушает мою жизнь. Как мне остановить эту женщину, не навредив браку?

Искренне ваша,

потерявшая всякое терпение

Сиэтл

Что за дура считает такую ерунду своей главной проблемой? Представляю, как она корябает письмо дорогой Абби на хорошей писчей бумаге. Интересно, ощущала ли эта женщина, как у нее внутри ворочается ребенок, как вращаются медленными кругами крошечные ручки и ножки, будто утроба матери – это сфера, на которой нужно аккуратнейшим образом нарисовать карту.

– На чем ты там залипла? – спрашивает Брайан и, подойдя ко мне сзади, читает колонку.

Сама себе не веря, я мотаю головой:

– У женщины разрушилась жизнь из-за резинок для банок с джемом.

– И сливки у нее не взбиваются, – хмыкнув, добавляет Брайан.

– И салат вырос хилый. Боже, как она еще жива?

Тут мы оба покатываемся со смеху. Веселье заразительно. Мы глядим друг на друга и хохочем еще громче.

А потом вспышка радости гаснет так же внезапно, как возникла. Не все люди живут в мире, где содержимое холодильника является барометром личного счастья. Некоторые работают в горящих зданиях. У кого-то на руках умирают маленькие дочки.

– Гребаный тощий салат, – надрывным голосом произношу я. – Это нечестно.

Брайан мгновенно оказывается рядом и заключает меня в объятия:

– Так устроен мир, малышка.

Через месяц мы снова едем в больницу для третьего забора лимфоцитов. Сидим с Анной в кабинете у врача, ждем вызова. Через несколько минут дочка дергает меня за рукав:

– Мама…

Я смотрю на нее – она болтает ногами, у нее на ногтях меняющий настроение лак Кейт.

– Что?

Анна глядит на меня и улыбается:

– Чтобы потом не забыть сказать тебе: это было не так страшно, как я сперва думала.

Однажды без предупреждения приезжает моя сестра и с согласия Брайана везет меня в Бостон, в роскошный номер отеля «Риц Карлтон».

– Будем делать все, что ты захочешь, – говорит она. – Обойдем музеи, прогуляемся по Пути Свободы[24], поужинаем в Гавани.

Но по-настоящему мне хочется только одного: забыться, поэтому через три часа я сижу рядом с ней на полу, и мы приканчиваем вторую стодолларовую бутылку вина.

Я поднимаю ее за горлышко:

– За такие деньги можно купить платье.

Занни фыркает:

– В «Файлинс бейсмент», может быть. – Ее ноги лежат на обтянутом парчой кресле, тело – на белом ковре; по телику Опра советует нам минимизировать нашу жизнь. – К тому же, застегнув молнию, даже после бутылки доброго «Пино нуар» ты не будешь выглядеть толстой.

Я смотрю на нее, и мне вдруг становится жалко себя.

– Нет, ты не будешь плакать. Слезы не включены в стоимость номера.

Тетки на шоу Опры с раздутыми кошельками и переполненными хламом шкафами порют невероятную чушь. Я думаю: что готовит на ужин Брайан, все ли в порядке с Кейт?

– Позвоню домой.

Занни приподнимается на локтях:

– Тебе дали возможность передохнуть, не забывай. Никто не обязан быть мучеником двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Но я неправильно расслышала ее слова.

– Думаю, если уж ты подписалась быть матерью, сменщика тебе не полагается.

– Я сказала, мучеником, – смеется Занни, – а не матерью.

– Есть разница? – отзываюсь я со слабой улыбкой.

Она забирает у меня телефонную трубку.

– Не хочешь ли сперва достать из чемодана свой терновый венец? Послушай себя, Сара, и перестань играть королеву драмы. Да, ты вытянула у судьбы несчастливый билет. Да, тобой быть паршиво.

Щеки у меня краснеют.

– Ты понятия не имеешь, как я живу.

– Ты тоже. Ты вообще не живешь, Сара. Ты ждешь, когда умрет Кейт.

– Я не… – начинаю я, но замолкаю.

Дело в том, что я действительно жду.

Занни гладит меня по голове, а я плачу.

– Иногда это очень тяжело… – Таких слов я не говорила никому, даже Брайану.

– Хорошо хоть не всегда, – замечает Занни. – Дорогая моя, Кейт не умрет раньше оттого, что ты выпьешь еще бокал вина, переночуешь в отеле или посмеешься над пошлой шуткой. Так что сядь-ка, прибавь звук и веди себя как нормальный человек.

Я окидываю взглядом роскошное убранство номера, по-декадентски валяющиеся на полу бутылки и коробку с клубникой в шоколаде:

– Занни, нормальные люди так себя не ведут.

Она по моему примеру обводит глазами комнату:

– Ты абсолютно права. – Потом берет в руку пульт, перебирает каналы, пока не находит Джерри Спрингера[25]. – Так лучше?

Я смеюсь, а следом за мной начинает хохотать и она, комната кружится, мы лежим на спине и смотрим на потолок, обведенный красивым лепным бордюром. Вдруг я вспоминаю, что в детстве Занни всегда подходила первой к автобусной остановке. Я могла бы побежать и догнать ее, но никогда этого не делала. Мне хотелось только идти за ней.

Смех струями пара взвивается в воздух, вплывает в окна. После трех дней непрерывного дождя дети рады оказаться на улице. Они пинают футбольный мяч с Брайаном. Когда жизнь нормальна, это так нормально.

Я пробираюсь в комнату Джесса, собираю разбросанные на кровати детали конструктора лего и книжки с комиксами, чтобы перестелить белье. Потом иду в комнату Кейт и Анны и разбираю их выстиранную одежду.

Кладу футболки Кейт на тумбочку и тут вижу: Геркулес плавает вниз головой. Опускаю руку в аквариум и переворачиваю его, держа за хвост. Он несколько раз взмахивает им, после чего, тяжело дыша, с раздутым белым животом, медленно поднимается к поверхности.

Помню, Джесс говорил, что при хорошем уходе золотая рыбка может прожить семь лет. Геркулес у нас всего семь месяцев.

Отношу аквариум в свою комнату, беру телефон и звоню в справочную.

– «Петко»[26], – говорю я.

Когда меня соединяют, расспрашиваю ответившую сотрудницу о Геркулесе.

– Вы что, хотите купить новую рыбку? – спрашивает меня девушка.

– Нет, я хочу спасти эту.

– Мэм, – отвечает она, – мы говорим о золотой рыбке, верно?

Я обзваниваю трех ветеринаров, но ни один из них не лечит рыб. Еще минуту наблюдаю за предсмертными муками Геркулеса, после чего звоню на факультет океанографии Род-Айлендского университета, прошу позвать любого профессора, который может ответить.

Доктор Орестес говорит мне, что изучает водоемы, затопляемые приливами, моллюсков, ракообразных и морских ежей, но не золотых рыбок. А я вдруг начинаю рассказывать ему о своей дочери, больной лейкемией, о Геркулесе, который однажды уже выжил, несмотря ни на что.

Морской биолог некоторое время молчит.

– Вы меняли ему воду?

– Сегодня утром.

– В последние несколько дней были дожди?

– Да.

– Есть у вас колодец?

При чем тут это?

– Да.

– Это только предположение, но из-за увеличения объема водостока в вашей воде могло стать больше минералов. Наполните аквариум бутилированной водой, и, может быть, он оживет.

Я опустошаю аквариум Геркулеса, отмываю его и наливаю полгаллона воды из бутылок. На это уходит двадцать минут, но потом Геркулес снова начинает плавать кругами. Он огибает кусты искусственных растений, хватает ртом корм.

Через полчаса Кейт застает меня за ихтиологическими наблюдениями.

– Зачем ты меняла ему воду? Я сделала это сегодня утром.

– О, я не знала.

Она прижимается лицом к стеклу, улыбка увеличивается.

– Джесс говорит, что золотые рыбки могут сосредоточить внимание на чем-то всего на девять секунд, – сообщает мне Кейт, – но я думаю, Геркулес меня узнает.

Я глажу ее по волосам и задаюсь вопросом: растратила ли без остатка свою способность творить чудеса?

Анна

Насмотревшись рекламы по телевизору, начинаешь верить в невозможные вещи: что бразильский мед используют для удаления волос на ногах; что есть ножи, которые режут металл; что сила позитивного мышления способна работать наподобие пары крыльев и унести вас туда, где вам станет лучше. Из-за легкого приступа бессонницы и слишком большой дозы Тони Робинсона[27] однажды я решила принудить себя к размышлениям на тему: какой станет жизнь после смерти Кейт. Чтобы быть готовой, когда это на самом деле произойдет, по крайней мере, к этому призывает Тони.

Я продержалась неделю. Уноситься мыслями в будущее труднее, чем вам кажется, ведь сестра по-прежнему находилась рядом и, как обычно, была занозой в заднице. Справляться с проблемой мне помогало воображение: я представляла, что призрак Кейт уже преследует меня. Когда я перестала разговаривать с сестрой, она решила, что чем-то меня обидела. Вероятно, так и было на самом деле. Иногда я плакала дни напролет; иногда чувствовала себя так, будто проглотила свинцовую бляху, но чаще старательно выполняла все рутинные действия – одевалась, заправляла постель и учила словарные слова, просто так было легче, чем делать что-то другое.

Но потом наступали моменты, когда я чуть приподнимала завесу, и на поверхность выскакивали другие идеи: например, как я буду изучать океанографию в Университете на Гавайях, совершу затяжной прыжок с парашютом или поеду в Прагу – и прочие несбыточные мечты. Я пыталась впихнуть себя в один из подобных сценариев, но это было все равно что обуть кроссовки на два размера меньше нужного: несколько шагов пройти, конечно, можно, но потом придется сесть и снять их, потому что станет слишком больно. Я убеждена, что у меня в голове сидит цензор с красной печатью, который напоминает: есть вещи, о которых мне просто не положено думать, не важно, насколько они соблазнительны.

Наверное, это неплохо. У меня есть чувство, что, если я всерьез попытаюсь представить себя без Кейт в другой части уравнения, увиденное не придется мне по вкусу.

Вместе с родителями я сижу за столиком в больничном кафетерии, хотя слово «вместе» я использую напрасно. Мы больше похожи на астронавтов – каждый в своем шлеме и скафандре, жизнь каждого поддерживает отдельный источник воздуха. Перед мамой стоит маленький прямоугольный контейнер с пакетиками сахара. Она безжалостно сортирует их – белый, сахарозаменитель, натуральный коричневый. Она смотрит на меня:

– Сладкая моя.

Почему ласковые слова всегда связаны с едой? Сладкая, печенька, тыковка. Как будто одной любви недостаточно, чтобы напитаться ею.

– Я понимаю, что ты пытаешься сделать, – продолжает мама. – И согласна: да, нам с отцом, вероятно, нужно немного больше прислушиваться к тебе. Но, Анна, для этого нам ни к чему помощь судьи.

Сердце мое – мягкая губка где-то в глубине горла.

– Ты имеешь в виду, что неплохо было бы остановиться?

Она улыбается, и это как первый теплый мартовский день после бесконечного снега, когда ты вдруг вспоминаешь, как обжигает голые икры и пробор на голове жаркое летнее солнце.

– Именно это я и имею в виду, – говорит мама.

Больше никаких заборов крови. Никаких гранулоцитов, лимфоцитов, стволовых клеток и почек.

– Если хочешь, я сама скажу Кейт, вместо тебя, – предлагаю я.

– Это не нужно. Когда судья Десальво узнает, мы сделаем вид, что ничего не было.

В глубине сознания стучит молоточек.

– Но… разве Кейт не спросит, почему я больше не ее донор?

Мама затихает.

– Когда я сказала «остановиться», то имела в виду судебный процесс.

Я резко мотаю головой, давая ей ответ и распутывая клубок слов, узлом завязавшихся в животе.

– Боже мой, Анна! – изумленно восклицает моя мать. – Что мы тебе сделали, чем заслужили это?

– Дело не в том, что вы сделали.

– А в том, чего не сделали, верно?

– Ты меня не слышишь! – кричу я, и в этот момент к нашему столику подходит Верн Стакхаус.

Он переводит взгляд с меня на маму, потом на отца и натянуто улыбается:

– Похоже, это не лучший момент, чтобы встревать в ваш разговор. Мне и правда очень жаль, Сара. Брайан… – Верн подает маме конверт, кивает и уходит.

Она вынимает из него бумаги, читает, поворачивается ко мне.

– Что ты ему сказала? – требовательно спрашивает она.

– Кому?

Отец берет уведомление. В нем полно юридических терминов, с тем же успехом это мог бы быть текст на греческом.

– Что это?

– Ходатайство об издании временного запретительного судебного приказа. – Она выхватывает листок из папиной руки. – Ты понимаешь, о чем просишь? Меня вышвырнут из дома и запретят общаться с тобой! Ты действительно этого хочешь?

Вышвырнут из дома? Я не могу вдохнуть.

– Я ни о чем таком не просила.

– Адвокат не стал бы обращаться с таким ходатайством по собственной инициативе, Анна.

Знаете, как иногда, когда вы едете на велосипеде и, попав в полосу песка, вязнете или, пропустив ступеньку на лестнице, спотыкаетесь, у вас есть одно долгое-долгое мгновение для осознания, что сейчас вам будет больно, причем очень?

– Я понятия не имею, что происходит.

– Тогда с чего ты решила, что способна самостоятельно принимать решения? – Мама так резко встает, что стул опрокидывается на пол. – Если ты хочешь именно этого, Анна, тогда мы можем начать прямо сейчас. – Голос у нее низкий и хриплый, как грубая веревка, и она уходит от меня.

Месяца три назад я позаимствовала у Кейт косметику. Ну ладно, «позаимствовала» не то слово, точнее сказать – стянула. Своей у меня не было. До пятнадцати лет мне не полагалось ею пользоваться. Но случилось чудо, Кейт не было рядом, чтобы спросить, а отчаянная необходимость взывает к решительным действиям.

Чудо было ростом пять футов восемь дюймов, имело волосы цвета кукурузных рылец и улыбку, от которой у меня голова шла кругом. Звалось оно Кайл. Он переехал из Айдахо и сел в нашем классе за парту позади меня. Парень ничего не знал ни обо мне, ни о моей семье, поэтому, когда он спросил, не хочу ли я сходить с ним в кино, я знала, что вопрос задан не из сочувствия или жалости ко мне. Мы посмотрели нового «Человека-паука», по крайней мере он посмотрел. Я же все время пыталась представить, как электричество могло бы перескочить через крошечное пространство, разделявшее наши руки.

Придя домой, я продолжала парить дюймах в шести над полом, вот почему Кейт удалось нанести внезапный удар. Она толкнула меня на кровать, надавила на плечи и обвинила:

– Ты воровка! Залезла в мой ящик в ванной без спроса.

– Ты все время берешь мои вещи. Два дня назад взяла мою голубую толстовку.

– Это совершенно другое дело. Толстовку можно выстирать.

– Значит, ты переносишь моих микробов, плавающих по твоим артериям, но не в твоем дурацком блеске для губ? – Я оттолкнула ее, и мы перевернулись, так что теперь я оказалась сверху.

Глаза Кейт засверкали.

– Кто это был?

– О чем ты?

– Если ты накрасилась, Анна, значит на то были причины.

– Отстань!

– И не подумаю. – Кейт улыбнулась, сунула свободную руку мне под мышку и пощекотала меня. От неожиданности я ее выпустила.

Мы скатились с кровати и продолжили бороться на полу, каждая пыталась заставить противницу молить о пощаде.

– Анна, прекрати уже, – задыхаясь, выдавила из себя Кейт. – Ты меня убьешь.

Других слов не потребовалось. Я отдернула руки, будто обожглась. Мы лежали плечом к плечу между кроватями, пялились в потолок, тяжело дышали и обе притворялись, что сказанное ею не так уж близко к реальности.

В машине мои родители ссорятся.

– Может быть, нам стоило нанять настоящего адвоката, – говорит отец.

А мама отвечает:

– Я адвокат.

– Но, Сара, – продолжает отец, – если это не рассосется само собой, все, что я хочу сказать…

– Что ты хочешь сказать, Брайан? – с вызовом спрашивает она. – Что какой-то тип в костюме, с которым ты вовсе не знаком, лучше объяснится с Анной, чем ее собственная мать?

Остальную часть пути отец не раскрывает рта.

Это шок, но на ступеньках перед Гарраи-комплексом собрались журналисты с телекамерами. Я уверена, они здесь из-за какого-то важного судебного дела, поэтому представьте себе мое изумление, когда мне под нос суют микрофон и репортерша с волосами, подстриженными в форме шлема, спрашивает, почему я подала иск против родителей? Мама отталкивает эту женщину.

– Моя дочь не дает комментариев, – повторяет она снова и снова.

А когда один из журналистов интересуется, известно ли мне, что я первый в Род-Айленде сконструированный ребенок, на долю секунды у меня возникает опасение, что она сейчас прибьет его.

С семи лет я знаю, каким образом меня зачали, и что с того? Во-первых, родители сообщили мне об этом в момент, когда мысль о том, как они занимаются сексом, была гораздо отвратительнее, чем соображение, что меня замутили в чашке Петри. Во-вторых, в то время уже толпы людей принимали таблетки для повышения фертильности и рождение семерых детей зараз одной матерью не было чем-то оригинальным, так же как и моя история. Но сконструированный ребенок? Да, верно. Если родители решили пойти на такие сложности, они наверняка постарались встроить в меня гены послушания, смирения и благодарности.

Отец сидит рядом со мной на скамье, сцепив руки и опустив их между коленями. В кабинете судьи мама и Кэмпбелл Александер заняты словесными прениями. Здесь, в коридоре, необыкновенно тихо, как будто адвокаты забрали с собой все слова, а нам ничего не оставили.

Я слышу, как чертыхается какая-то женщина, и сразу из-за угла выворачивает Джулия.

– Анна, прости, я опоздала. Не могла пробраться мимо прессы. С тобой все в порядке?

Я киваю, а потом мотаю головой.

Она присаживается на корточки передо мной:

– Ты хочешь, чтобы твоя мать покинула дом?

– Нет! – Мне очень неловко, но на глаза наворачиваются слезы. – Я передумала. Я не хочу больше этого делать. Ничего этого.

Джулия смотрит на меня долгим взглядом:

– Давай-ка я войду в кабинет и поговорю с судьей.

Она скрывается с глаз, а я концентрируюсь на том, чтобы в мои легкие попал воздух. Теперь столько вещей, которые раньше я выполняла инстинктивно, вызывают у меня затруднения: мне сложно вдыхать кислород, молчать, поступать правильно. Тяжесть отцовского взгляда заставляет поднять на него глаза.

– Ты это всерьез сказала? – спрашивает он. – Что не хочешь больше этого делать?

Я не отвечаю. И не шевелюсь.

– Если ты до сих пор не уверена, может, не так уж плохо – дать себе небольшую передышку. Я вот о чем: в моей комнате на станции есть свободная койка. – Он потирает шею сзади. – Это не будет выглядеть так, будто мы уехали из дома. Просто… – Он смотрит на меня.

– …передышка, – завершаю я за него и делаю вдох.

Отец встает и протягивает мне руку. Мы выходим из Гарраи-комплекса плечом к плечу. Репортеры набрасываются на нас, как волки, но на этот раз их вопросы отскакивают от меня. Грудь моя будто надута гелием от ликования, такое чувство я испытывала, когда в детстве в сумерках ехала на папиных плечах и знала: стоит мне поднять руки и растопырить пальцы, я смогу поймать восходящие звезды.

Кэмпбелл

Наверняка есть в аду какой-нибудь отдельный закуток для адвокатов, которые бесстыдно превозносят сами себя, но вы можете спокойно биться об заклад: мы все готовы к съемке на фото для документов. Приехав в суд по семейным делам, я обнаруживаю стаю репортеров, выстроившихся как на параде. Я бросаю несколько коротких фраз, будто раздаю леденцы детям, и жду, пока все камеры не повернутся ко мне. Говорю положенные слова вроде: этот случай выходит за рамки обычного, но причиняет сильную боль всем участникам. Намекаю, что решение судьи может оказать влияние на права меньшинств по всей стране, так же как и на исследования стволовых клеток. После чего одергиваю пиджак от «Армани», тяну за поводок Джаджа и объясняю, что теперь мне нужно поговорить со своей клиенткой.

Внутри Верн Стакхаус ловит мой взгляд и показывает большой палец. Я случайно столкнулся с ним накануне и совершенно невинным тоном спросил, не появится ли здесь его сестра, репортер из «Провиденс джорнал»?

– Не могу сказать ничего определенного, но слушания… тут будет нечто весьма значительное, – намекнул я.

В этом специальном адском закутке, вероятно, есть трон для тех из нас, кто пытается извлечь выгоду для себя из работы на благо общества.

Несколько минут спустя мы оказываемся в кабинете судьи.

– Мистер Александер, – судья Десальво поднимает вверх листок с ходатайством о судебном запрете, – вы не могли бы объяснить мне, почему подали это, когда я вчера открыто рассмотрел ваш вопрос?

– Я имел первичную встречу с опекуном от суда, Ваша честь. В присутствии мисс Романо Сара Фицджеральд сказала моей клиентке, что судебный процесс затеян из-за недопонимания и дело разрешится само собой. – Я перевожу взгляд на Сару, которая не проявляет никаких эмоций, только сжимает зубы. – Это прямое нарушение вашего приказа. Хотя суд пытается создать условия для того, чтобы семья осталась вместе, я не думаю, что принятые меры окажутся действенными, пока миссис Фицджеральд не найдет возможным мысленно отделить свою роль в качестве родителя от роли адвоката стороны ответчика в процессе. До этих пор разделение необходимо.

Судья Десальво стучит пальцами по столу:

– Миссис Фицджеральд, вы говорили это Анне?

– Разумеется, говорила! – взрывается Сара. – Я пытаюсь добраться до самой сути!

От ее признания будто обрушивается шатер цирка, и мы остаемся стоять в полнейшей тишине. Именно этот момент Джулия выбирает, чтобы влететь в двери.

– Простите, я опоздала, – запыхавшись, произносит она.

– Мисс Романо, у вас сегодня была возможность поговорить с Анной? – спрашивает судья.

– Да, только что. – Она смотрит на меня, потом на Сару. – Кажется, девочка крайне смущена.

– Что вы думаете о ходатайстве, которое подал мистер Александер?

Джулия заправляет за ухо завиток волос.

– Сомневаюсь, что владею достаточным объемом информации для принятия официального решения, но внутреннее чутье подсказывает мне: выгнать маму Анны из дому – это будет большой ошибкой.

Я мигом напрягаюсь. Пес реагирует на это и встает.

– Судья, миссис Фицджеральд только что призналась в неисполнении судебного приказа. Ее нужно хотя бы привлечь к ответственности за нарушение этики, и…

– Мистер Александер, в этом деле все будет соответствовать букве закона. – Судья Десальво поворачивается к Саре. – Миссис Фицджеральд, я настоятельно рекомендую вам нанять для представления ваших интересов и интересов вашего мужа в этом процессе независимого адвоката. Сегодня я не стану издавать судебный запрет, но еще раз предупреждаю: не говорите с дочерью об этом деле до слушаний, которые состоятся на следующей неделе. Если мне станет известно, что вы вновь проигнорировали мое указание, я сам привлеку вас к ответственности и лично выпровожу из дома. – Он захлопывает папку с делом и встает. – До понедельника больше не беспокойте меня, мистер Александер.

– Мне нужно увидеться с клиенткой, – заявляю я и быстро выхожу в коридор, где должны сидеть и ждать Анна и ее отец.

Сара Фицджеральд, что вполне предсказуемо, висит у меня на хвосте. Следом за ней, несомненно, поспешает намеревающаяся сохранить мир Джулия. Мы втроем резко останавливаемся при виде Верна Стакхауса, дремлющего на скамье, где сидела Анна.

– Верн? – говорю я.

Тот сразу вскакивает на ноги и, готовясь к защите, откашливается.

– Проблемы с поясницей. Нужно как можно больше сидеть, чтобы снять нагрузку.

– Вы знаете, куда пошла Анна Фицджеральд?

Он кивает в сторону входных дверей:

– Ушла с отцом совсем недавно.

Судя по выражению лица Сары, для нее это тоже новость.

– Вас подвезти обратно в больницу? – спрашивает Джулия.

Сара качает головой, глядя сквозь стеклянные двери туда, где собрались репортеры.

– Есть здесь какой-нибудь запасной выход?

Джадж начинает совать морду мне в руку. Черт!

Джулия уводит Сару Фицджеральд в дальнюю часть здания, бросая через плечо:

– Мне нужно поговорить с тобой.

Я жду, пока она не отвернется, быстро хватаю Джаджа за шлейку и тащу пса по коридору.

– Эй! – Через мгновение каблуки Джулии стучат по плиткам пола позади меня. – Я сказала, что хочу поговорить с тобой!

Мгновение я всерьез подумываю, не сигануть ли в окно. Потом резко останавливаюсь и поворачиваюсь, сияя самой обворожительной улыбкой.

– Если быть точным, ты сказала, что тебе нужно поговорить со мной. Если бы ты сказала, что хочешь поговорить, я бы, наверное, подождал. – (Джадж вцепляется зубами в край полы пиджака, моего дорогого пиджака от «Армани», и тянет.) – Хотя прямо сейчас у меня встреча, я должен идти.

– Что с тобой творится? – спрашивает она. – Ты сказал, что побеседовал с Анной о ее матери и мы с тобой действуем заодно.

– Я это сделал, и мы были заодно. Сара давила на нее, и Анна захотела прекратить это. Я объяснил, какие есть альтернативы.

– Альтернативы? Она тринадцатилетняя девочка. Знаешь, сколько я видела детей, которые относятся к судебным делам совершенно иначе, чем их родители? Мать обещает, что ее ребенок даст показания против растлителя малолетних, она хочет, чтобы этого извращенца изолировали навсегда. А ребенку нет дела до того, что произойдет с извращенцем, лишь бы сам он снова не оказался в одной комнате с негодяем. Или он может думать, что преступнику нужно дать еще один шанс, как родители дают ему самому возможность исправиться. Нельзя ожидать от Анны такого же поведения, как от обычного взрослого клиента. Она эмоционально не готова принимать решения, не учитывая ситуацию дома.

– Ну, в этом и есть весь смысл обращения в суд.

– На самом деле всего полчаса назад Анна сказала мне, что изменила свое решение по поводу ходатайства. – Джулия приподнимает бровь. – А ты не знал, да?

– Мне она об этом не сообщила.

– Это потому, что ты вообще не о том говоришь. Ты завел с девочкой беседу о законных способах оградить ее от давления матери с целью принудить к отзыву иска. Само собой, она восприняла это на «ура». Но неужели ты действительно считаешь, что она хорошенько обдумала, к чему это приведет на практике, что в доме станет на одного родителя меньше, чтобы готовить еду, водить машину или помогать ей с домашним заданием, что она не сможет поцеловать перед сном маму и пожелать ей спокойной ночи, что остальные члены семьи, скорее всего, будут крайне недовольны ею? Когда ты разговаривал с Анной, она слышала только, что «не будет давления», а «разделение» не дошло до ее сознания.

Джадж начинает настойчиво скулить.

– Мне нужно идти.

Джулия не отстает.

– Куда?

– Я говорил тебе, у меня назначена встреча. – По обеим сторонам коридора – двери комнат, все заперты. Наконец я нахожу ручку, которая поворачивается. Вхожу внутрь и запираю за собой дверь, в сердцах бросая: – Мужской.

Джулия дергает ручку, стучит в окошко с дымчатым стеклом, похожее на почтовую марку. Я чувствую, как на лбу у меня выступает пот.

– На этот раз ты не убежишь, – кричит она через дверь. – Я останусь здесь и буду ждать.

– Все равно я занят! – ору я в ответ; Джадж тычется головой мне в ноги, я запускаю пальцы в густую шерсть у него на загривке. – Полный порядок, – говорю я псу и, повернув голову, смотрю в пустоту помещения.

Джесс

То и дело я противоречу сам себе и верю в Бога, как вот, например, сейчас, когда застаю на ступеньках у дома какую-то безбашенную девицу, которая встает и спрашивает, не знаю ли я Джесса Фицджеральда.

– Кто спрашивает?

– Я, – отвечает она.

– Тогда он перед вами, – улыбаюсь я ей милейшей улыбкой.

Позвольте сделать небольшое отступление и сказать: она старше меня, но с каждым новым взглядом это становится все менее важно. У нее волосы, в которых я мог бы заблудиться, а губы такие мягкие и пухлые, что я с трудом отрываю от них взгляд для продолжения осмотра. У меня просто руки чешутся от желания прикоснуться к ее коже, даже на обычных местах, просто чтобы проверить, действительно ли она такая нежная, как кажется.

– Я Джулия Романо, – представляется девушка, – опекун от суда.

Скрипки, запиликавшие было у меня в голове, взвизгнув, смолкают.

– Это что-то вроде копа?

– Нет. Я адвокат и работаю вместе с судьей, чтобы помочь твоей сестре.

– Вы имеете в виду Кейт?

Ее лицо слегка мрачнеет.

– Я имею в виду Анну. Она подала иск об освобождении от родительской опеки по медицинским вопросам.

– Ах да. Знаю.

– Правда? – Кажется, это ее удивляет, будто Анна скупила весь запас непослушания, имеющийся на рынке. – Ты, случайно, не знаешь, где она?

Я смотрю на дом, темный и пустой.

– Я своей сестре не охранник, – отвечаю я, а потом улыбаюсь. – Если хотите подождать, может, зайдете и посмотрите мои гравюры?

Это шок, но она соглашается:

– Неплохая идея. Мне хотелось бы поговорить с тобой.

Я прислоняюсь к двери и складываю на груди руки, чтобы бицепсы заиграли. Одариваю ее улыбкой, от которой замерла бы на месте половина женской популяции Университета Роджера Уильямса.

– У вас есть планы на вечер?

Она смотрит на меня так, словно я заговорил на греческом. Нет, черт, греческий она, наверное, поняла бы! На марсианском. Или на гребаном Вулканском[28].

– Ты приглашаешь меня на свидание?

– Пытаюсь, черт возьми!

– И у тебя ничего не выходит, черт возьми, – ровным голосом отвечает она. – Я тебе в матери гожусь.

– У вас фантастические глаза. – Под глазами я подразумеваю титьки, но какая разница.

Джулия Романо выбирает этот момент, чтобы расстегнуть пиджак, отчего я смеюсь во весь голос.

– Давай поговорим здесь.

– Без разницы, – отвечаю я и веду ее наверх, в свои апартаменты.

Учитывая, как обычно выглядит мое жилище, сейчас тут не так уж плохо. Посуда на столе стоит всего день или два; просыпанный сухой завтрак выглядит не так ужасно по возвращении домой в конце дня, как разлитое молоко. Посреди пола стоит ведро, лежит коврик, на нем – канистра с бензином; я занимаюсь изготовлением факелов. Везде валяется одежда, некоторые вещи искусно прикрывают следы протечек из моего самогонного аппарата.

– Ну, как вам? – Я улыбаюсь. – Марте Стюарт[29] понравилось бы, да?

– Марта Стюарт сделала бы тебя своим жизненным проектом, – бормочет Джулия.

Она садится на диван, подскакивает и стряхивает с брюк горсть картофельных чипсов, которые – о боже! – успели оставить жирные отпечатки в форме сердца на ее милой попке.

– Хотите выпить? – Не думайте, что мама не учила меня манерам.

Джулия оглядывается и качает головой:

– Я отключусь.

Пожав плечами, я достаю из холодильника банку пива «Лабатт».

– Значит, на домашнем фронте произошел небольшой прорыв?

– А ты не в курсе?

– Пытаюсь не быть.

– Как так?

– У меня это лучше всего получается. – Усмехнувшись, я с удовольствием прикладываюсь к банке пива. – Хотя за этим всплеском я бы с радостью понаблюдал.

– Расскажи об Анне и Кейт.

– Что вам рассказать? – Я плюхаюсь на диван рядом с ней, слишком близко. Специально.

– Какие у тебя с ними отношения?

Я нагибаюсь вперед:

– А что, мисс Романо, вы спрашиваете, не изображаю ли я из себя милого братца? – Она только моргает, тогда я эффектно завершаю: – Они переживут меня, как и все остальные.

Этот ответ, должно быть, заинтересовал ее – она что-то записывает в маленьком белом блокноте.

– Как тебе жилось в этой семье?

В горле рождается десяток хлестких ответов, но наружу появляется темная лошадка.

– Когда мне было двенадцать, Кейт заболела, не сильно заболела, так, какая-то инфекция, но она не могла сама справиться. Тогда родители привлекли к этому делу Анну, чтобы она дала гранулоциты – белые кровяные клетки. Кейт это, конечно, не планировала, но все случилось накануне Рождества. Мы собирались всей семьей идти покупать елку. – Я вытаскиваю из кармана пачку сигарет. – Вы не против? – спрашиваю я, но прикуриваю, не дав Джулии шанса ответить. – Меня в последнюю минуту закинули к соседям, там было мерзко, потому что у них был настоящий сочельник, приехала родня, и они все шептались, косясь на меня, что, мол, в такое время нужно делать добрые дела, будто я глухой. Как бы там ни было, а мне это быстро надоело, я сказал, что мне нужно пописать, и смылся. Я пошел домой, взял один из отцовских топоров и пилу и срубил маленькую елочку посреди двора. Когда сосед заметил, что меня нет, я уже поставил ее в гостиной и украсил игрушками, гирляндами, ну, вы сами знаете. – До сих пор помню эти огоньки – красные, синие и желтые, как они мигают на елке, наряженной, будто эскимос на Бали. – Так вот, утром в Рождество родители пришли к соседям, чтобы забрать меня. Выглядели они ужасно, но, когда привели меня домой, под елкой лежали подарки. Я, весь такой радостный, нашел тот, что был с моим именем, а там оказалась маленькая заводная машинка, какая подошла бы трехлетнему малышу, а не мне, и я знал, что они продаются в больничном магазине подарков. Оттуда же были и все остальные вещи, которые мне дарили в том году. Вы только представьте. – Я приставляю окурок к джинсам на бедре. – Они ничего не сказали про елку. Вот каково расти в этой семье.

– Ты считаешь, для Анны все так же?

– Нет. Анна у них на радарах, потому что играет важную роль в их грандиозном плане относительно Кейт.

– А как твои родители решают, когда Анна должна помогать Кейт в медицинском смысле? – спрашивает она.

– Вы говорите так, будто тут есть какой-то процесс. Как будто на самом деле существует выбор.

Джулия поднимает голову:

– А его нет?

Я пропускаю ее вопрос мимо ушей, принимая за риторический, если мне когда-нибудь доводилось такие слышать, и смотрю в окно. На дворе торчит пенек от той елочки. Никто в этой семье не пытается скрывать свои ошибки.

В семь лет у меня родилась идея прокопать ход в Китай. Насколько трудно это будет, если рыть прямой туннель? Я взял в гараже лопату и вырыл яму, достаточно широкую, чтобы пролезть в нее. Каждый вечер на случай дождя я накрывал ее старой пластиковой крышкой от песочницы. Четыре недели я трудился, обдирая о камни руки, так что оставались боевые шрамы, и путаясь ногами в корнях.

Я не рассчитал, что вокруг меня вырастут высокие стены, а нутро планеты начнет жечь подошвы кроссовок. Закапываясь вглубь, я все больше терялся. В туннеле нужно освещать себе путь, а мне всегда плохо это удавалось.

Когда я закричал, отец мигом появился, хотя мне показалось, что я прождал несколько жизней. Он забрался в яму, удивляясь моему упорству в работе и глупости.

– Тебя могло засыпать! – сказал он и вытащил меня наружу.

С этой точки я увидел, что мой туннель не простирался на многие мили. Отец стоял на дне, а яма была ему по грудь.

Темнота, знаете ли, вещь относительная.

Брайан

Анне хватает десяти минут на переезд в мою комнату на станции. Пока она выкладывает одежду в ящик и размещает расческу рядом с моей на тумбочке, я иду на кухню, где Паули готовит ужин. Все ребята ждут объяснений.

– Некоторое время она побудет со мной здесь, – говорю я. – Нам нужно кое с чем разобраться.

Цезарь поднимает глаза от журнала:

– Она будет ездить с нами?

Об этом я не подумал. Может, так Анна отвлечется, почувствует себя кем-то вроде ученика.

– А что, она могла бы.

Паули оборачивается. Сегодня он готовит фахитос с мясом.

– Все в порядке, кэп?

– Да, Паули, спасибо, что спросил.

– Если кто-нибудь будет ее расстраивать, – говорит Рэд, – ему придется иметь дело с нашей великолепной четверкой.

Остальные кивают, а я думаю: «Интересно, как бы они отреагировали, узнав, что расстраиваем ее мы с Сарой?»

Я ухожу, чтобы ребята закончили приготовления к ужину, и возвращаюсь в свою комнату, где Анна сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки.

– Эй! – окликаю ее я, но она не отвечает.

Я не сразу замечаю, что она в наушниках, из которых ей в уши льется черт знает что.

Она видит меня и выключает музыку, стаскивает наушники, и они висят у нее на шее, как удавка.

– Привет!

Я сажусь на край кровати и смотрю на нее:

– Ну, ты как? Хочешь чем-нибудь заняться?

– Например?

– Не знаю, – пожимаю я плечами. – Сыграть в карты?

– В покер?

– Покер, рыба[30]. Что угодно.

Она внимательно смотрит на меня:

– Рыба?

– Хочешь, заплету тебе волосы?

– Пап, ты хорошо себя чувствуешь?

Я чувствовал бы себя лучше, если бы сейчас забегал в обрушающееся здание, а не пытался снять тяжесть с ее души.

– Просто я хочу, чтобы ты знала: здесь ты можешь делать все, что захочешь.

– А можно оставить в ванной коробку с тампонами?

Я сразу краснею, и Анна тоже, как будто это заразно. В пожарной команде только одна женщина, и та работает не на полную ставку, женская уборная расположена на нижнем этаже. И тем не менее.

Волосы завешивают лицо Анны.

– Я не о том… просто я держу их…

– Ты можешь оставить их в ванной, – разрешаю я, а потом авторитетно добавляю: – Если кто-нибудь пожалуется, скажу, что они мои.

– Не думаю, папа, что тебе поверят.

Я обнимаю ее одной рукой:

– Может, сперва я буду что-то делать не так. Никогда не жил в одной комнате с тринадцатилетней девочкой.

– Я тоже нечасто ночую с сорокадвухлетними мужчинами.

– Это хорошо, потому что я убил бы их.

Ее улыбка отпечатывается на моей шее. Может, все будет не так страшно, как я думал. Может, я смогу убедить себя, что этот переезд в конце концов сохранит мою семью, хотя первый шаг подразумевает ее разрушение.

– Папа?

– Хм?..

– Просто чтобы ты знал: никто не играет в рыбу, научившись ходить на горшок.

Она крепче обнимает меня, как делала, когда была маленькой. В этот момент я вспоминаю, как в последний раз нес ее на руках. Мы шли через поле, все впятером, рогоз и ромашки были выше ее головы. Я поднял Анну, и мы вместе пробивались через море травы. Но оба впервые заметили, как низко болтаются ее ноги, она была уже слишком велика, чтобы сидеть у меня на бедре. Очень скоро Анна забрыкалась, я отпустил ее, и она пошла сама.

Золотые рыбки становятся большими для аквариумов, куда их посадили. Бонсаи теснятся в миниатюрных горшках. Я бы все отдал, чтобы Анна оставалась маленькой. Дети перерастают нас намного быстрее, чем мы их.

Кажется знаменательным, что, в то время как одна из дочерей тянет нас в правовой кризис, другая находится в муках кризиса медицинского, но мы ведь довольно давно знаем: Кейт на последних стадиях почечной недостаточности. В этот раз нас сводит с ума Анна. И ты, как обычно, все понимаешь и справляешься с обеими. Человеческая способность выносить трудности – она, как бамбук, гораздо более гибкая и упругая, чем кажется на первый взгляд.

В тот вечер, пока Анна паковала вещи, я поехал в больницу. Когда вошел в палату, Кейт делали диализ. Она спала в наушниках от CD-плеера. Сара встала со стула, прижав палец к губам, призывая к тишине, и вывела меня в коридор.

– Как Кейт? – спросил я.

– Почти так же, – ответила она. – Как Анна?

Мы обменивались сведениями о состоянии дочерей, словно на миг показывали друг другу карточки с фотографиями бейсболистов, не желая пока заканчивать игру. Я посмотрел на Сару, размышляя, как сказать ей о том, что сделал.

– Куда вы сбежали, пока я билась с судьей? – спросила она.

Ну вот. Если будешь сидеть и рассуждать, какой сильный тебя ждет пожар, никогда не решишься вступить в него.

– Я забрал Анну на станцию.

– Что-то случилось на работе?

Я набираю в грудь воздуха и прыгаю вниз с кручи, в которую превратился мой брак.

– Нет. Анна поживет там со мной несколько дней. Думаю, ей нужно немного побыть наедине с собой.

Сара таращится на меня:

– Но Анна будет не наедине с собой. Она будет с тобой.

Вдруг коридор начинает казаться мне слишком ярким и широким.

– Это плохо?

– Да, – говорит Сара. – Ты действительно считаешь, что, если потакать капризам Анны, это пойдет ей на пользу?

– Я не потакаю ее капризам. Я даю ей пространство, чтобы она сама пришла к правильным выводам. Не ты сидела с ней, пока шло разбирательство у судьи. Я беспокоюсь за нее.

– Ну, этим мы с тобой отличаемся, – возражает Сара. – Я беспокоюсь за обеих наших дочерей.

Я смотрю на нее и на долю секунды вижу женщину, какой она была когда-то, – ту, что знала, где отыскать улыбку, не мешкая; ту, что всегда забывала, чем кончается шутка, и тем не менее смешила; ту, что могла завести меня, не прилагая к этому никаких усилий. Я беру в ладони ее лицо, думая: «О, вот и ты», – после чего наклоняюсь и целую в лоб.

– Ты знаешь, где нас найти, – говорю я и ухожу.

Вскоре после полуночи нам звонят из скорой помощи. Анна моргает глазами со своей постели, звонок выключается, и автоматически вспыхнувший свет заливает комнату.

– Ты можешь остаться, – говорю я, но она уже на ногах и обувается.

Я дал Анне старую спецодежду нашей совместительницы: пару ботинок, красную шапку. Она надевает куртку и залезает в «скорую», пристегивая себя к обращенному назад сиденью за Рэдом, который готов рулить.

Мы с визгом летим по улицам Верхнего Дерби к дому престарелых «Солнечные ворота» – преддверию встречи со святым Петром. Рэд вытаскивает из машины носилки, а я несу сумку парамедиков. У дверей нас встречает медсестра:

– Она упала и на некоторое время потеряла сознание. Теперь у нее немного помутилось в голове.

Нас отводят в одну из палат. На полу лежит пожилая женщина, худая и тонкокостная, как птица, из макушки головы у нее течет кровь. Пахнет так, будто старушка перестала контролировать свой кишечник.

– Привет, подружка, – произношу я, быстро опускаясь рядом, беру ее руку, кожа тонкая, как креп. – Можете сжать мои пальцы? – И медсестре: – Как ее зовут?

– Элди Бриггс. Ей восемьдесят семь.

– Элди, мы вам поможем, – говорю я, надеясь оценить ее состояние. – У нее рана на затылке. Мне потребуются жесткие носилки. – Рэд убегает за ними к машине, а я измеряю давление Элди и пульс – нерегулярный. – У вас есть боли в груди? – (Женщина стонет, но качает головой и морщится.) – Я одену на вас воротник, хорошо, дорогая? Похоже, вы сильно ударились головой. – Возвращается Рэд с носилками, и я, подняв голову, смотрю на медсестру. – Вам известно, что помутнение сознания стало результатом падения, или падение произошло из-за него?

Медсестра мотает головой:

– Никто не видел, как это случилось.

– Разумеется, – бормочу я себе под нос. – Мне нужно одеяло.

Его протягивает маленькая дрожащая рука. До этого момента я не вспоминал, что Анна с нами.

– Спасибо, малышка, – говорю я и улучаю момент, чтобы улыбнуться ей. – Хочешь помочь? Можешь сесть у ног миссис Бриггс?

Она кивает, лицо совершенно белое, и садится на корточки. Рэд кладет носилки.

– Мы вас переместим, Элди… на счет три…

Мы считаем, поднимаем, привязываем ее, от этого рана на голове снова начинает кровоточить. Грузим пациентку в «скорую». Рэд гонит к больнице, а я копошусь в забитой всем на свете кабине, выуживаю кислородный баллон, пристраиваю его.

– Анна, дай мне набор для капельницы. – Я начинаю разрезать на Элди одежду. – Вы еще с нами, миссис Бриггс? Сейчас будет небольшой укол, – предупреждаю я, беру ее руку и пытаюсь нащупать вену, но они похожи на тончайшие карандашные линии, затемнения на светокопиях; на лбу каплями выступает пот. – Я не могу попасть с двадцаткой. Анна, найди двадцать вторую.

Пациентка стонет и плачет, машину мотает из стороны в сторону, она поворачивает, притормаживает, когда я пытаюсь попасть иглой в вену, все это не облегчает мою задачу.

– Черт! – ругаюсь я, бросая на пол вторую иглу.

Быстро снимаю кардиограмму, потом беру рацию и связываюсь с больницей, предупреждаю, что мы подъезжаем.

– Пациентке восемьдесят семь, она упала. В сознании, отвечает на вопросы, давление сто тридцать шесть на восемьдесят три, пульс сто тридцать, нерегулярный. Я попытался поставить ей капельницу, но мне не удалось. На затылке рана, но она сейчас под контролем. Я дал ей кислород. Есть вопросы?

В лучах фар проезжающего мимо грузовика вижу лицо Анны. Машина сворачивает, свет пропадает, и я понимаю, что моя дочь держит незнакомую женщину за руку.

У входа в приемный покой больницы мы вытаскиваем из машины носилки и катим их к автоматическим дверям. Команда врачей и медсестер уже ждет нас.

– Она все еще говорит с нами, – сообщаю я.

Медбрат постукивает пальцами по тонкому запястью пациентки.

– Иисусе!

– Да, вот почему я не смог поставить капельницу. Пришлось надевать детскую манжету, чтобы измерить давление.

Вдруг я вспоминаю об Анне, которая, вытаращив глаза, стоит у дверей.

– Папочка? Эта женщина умирает?

– Вероятно, у нее случился удар… но она справится. Слушай, давай ты подождешь нас там, на стуле? Я вернусь самое большее через пять минут.

– Папа, – начинает она, и я останавливаюсь на пороге, – разве не здорово было бы, если бы все больные были такими?

Она смотрит на ситуацию не так, как я, не понимает, что Элди Бриггс – это ночной кошмар для парамедиков, что вены у нее исколоты, а ее состояние нестабильно и этот срочный вызов не сулит никому ничего хорошего. Анне кажется: что бы ни происходило с Элди Бриггс, это можно исправить.

Я захожу в здание и, как положено, продолжаю снабжать информацией сотрудников реанимационного отделения. Минут через десять заканчиваю пробежку по больнице и ищу свою дочь в зоне ожидания, но она пропала. Я нахожу Рэда, который стелет новую простыню на носилки, подсовывает подушку под ремень.

– Где Анна?

– Я думал, она с тобой.

Заглянув в один коридор, потом в другой, я вижу только усталых врачей, других парамедиков, несколько изумленных пациентов, пьющих кофе и надеющихся на лучшее.

– Я сейчас вернусь.

По сравнению с царившей в реанимации суматохой на восьмом этаже все в полном порядке. Медсестры приветствуют меня, называя по имени, а я иду к палате Кейт и осторожно открываю дверь.

Анна слишком велика для коленей Сары, но именно там она и сидит. Они с Кейт обе спят. Сара следит за моим приближением поверх макушки Анны.

Я встаю на колени рядом с женой и убираю волосы с висков дочери:

– Малышка, нам пора домой.

Анна медленно выпрямляется. Позволяет мне взять себя за руку и потянуть вверх. Ладонь Сары скользит по ее спине.

– Это не дом, – говорит Анна, но тем не менее выходит со мной из палаты.

После полуночи я склоняюсь над Анной и осторожно шепчу ей на ухо:

– Пойдем посмотрим.

Она садится, берет толстовку, сует ноги в кроссовки. Вместе мы забираемся на крышу пожарной станции.

Вокруг нас ночь. Метеоры фейерверками несутся по небу, разрывая тьму.

– О! – восклицает Анна и ложится, чтобы лучше видеть.

– Это Персеиды, – говорю я ей. – Метеоритный дождь.

– Невероятно!

Падающие звезды – и не звезды вовсе, а просто каменные глыбы, ворвавшиеся в атмосферу и загоревшиеся от трения о воздух. Когда мы загадываем желания, глядя на одну из них, то возлагаем надежды на космический мусор.

В верхнем левом квадрате неба взрывается радиант, рассыпая по небу новый поток искр.

– Здесь такое каждую ночь происходит, пока мы спим? – спрашивает Анна.

Это замечательный вопрос: «Неужели все удивительные вещи случаются, когда мы не в состоянии их заметить?» Я качаю головой. Формально этот каменистый хвост кометы пересекает путь Земли один раз в году. Но такое динамичное представление, как сейчас, можно увидеть раз в жизни.

– А здорово было бы, если бы звезда упала к нам во двор. Мы нашли бы ее, положили в аквариум и использовали как ночник или как фонарь в палаточном лагере. – (Я почти вижу Анну за этим занятием, вот она прочесывает лужайку в поисках пятен сожженной травы.) – Как по-твоему, Кейт может это увидеть из окна своей палаты?

– Не уверен. – Я приподнимаюсь на локтях и внимательно смотрю на Анну.

Но она не отрывает глаз от бесконечного небесного свода.

– Я знаю, ты хочешь спросить, почему я все это делаю.

– Не говори ничего, если не хочешь.

Анна ложится, мое плечо служит ей подушкой. Каждую секунду на небе появляются новые серебристые вспышки: скобки, восклицательные знаки, запятые – весь набор пунктуации, сделанный из света для фраз, которые слишком трудно произнести.

Пятница

Не верь дневному свету,

Не верь звезде ночей,

Не верь, что правда где-то,

Но верь любви моей.

Уильям Шекспир. Гамлет. Перевод Б. Пастернака

Кэмпбелл

Как только я вхожу в больницу с Джаджем, то сразу понимаю, что у меня проблемы. Охранница, представьте себе Гитлера в женском платье и с очень плохой химией, скрещивает на груди руки и преграждает мне путь к лифту.

– С собаками нельзя! – гавкает она.

– Это собака-поводырь.

– Вы не слепой.

– У меня перебои в сердцебиении, а пес обучен делать искусственное дыхание.

Я направляюсь к кабинету доктора Питера Бергена, психиатра, который к тому же является председателем комиссии по медицинской этике больницы Провиденса. Я здесь из-за срыва в ходе процессуальных действий: не могу найти свою клиентку, которая то ли хочет, то ли не хочет продолжать затеянный ею судебный процесс. Честно говоря, после вчерашних слушаний я взбесился – хотел, чтобы она пришла ко мне. Но девчонка этого не сделала, и я дошел до того, что вечером целый час просидел на крыльце ее дома, но туда так никто и не пришел. Утром, решив, что Анна находится с сестрой, я явился в больницу, как оказалось, только для того, чтобы получить отказ во встрече с Кейт. Джулию мне тоже никак не найти, хотя я был абсолютно уверен, что увижу ее ждущей по другую сторону какой-нибудь двери с того момента, как мы с Джаджем после вчерашнего инцидента покинули суд. Я попросил у ее сестры, чтобы, по крайней мере, дала мобильный Джулии, но что-то подсказывает мне: номер 401-ИДИ-К-ЧЕРТУ не обслуживается.

Итак, не найдя себе лучшего применения, я собираюсь поработать над своим делом на тот случай, если оно все еще существует.

Секретарша Бергена с виду из тех женщин, у которых размер бюста превосходит умственные способности.

– О, песик! – верещит она и тянется погладить Джаджа.

– Пожалуйста, не надо. – На память приходит одна из заготовленных ради таких случаев шутливых реплик, но зачем тратить остроумие понапрасну? Я молча иду к двери в дальнем конце приемной.

За ней нахожу низенького коренастого человечка в звездно-полосатой бандане на седеющих курчавых волосах и в костюме для йоги, который делает гимнастику в тай-чи.

– Занят, – бурчит Берген.

– В этом мы с вами схожи, доктор. Я Кэмпбелл Александер, адвокат, который просил посмотреть документы девочки Фицджеральд.

Руки вытягиваются вперед, психиатр выдыхает:

– Я послал их.

– Вы послали бумаги на Кейт Фицджеральд. А мне нужны документы на Анну.

– Знаете, – отвечает он, – сейчас не очень подходящее время, чтобы я…

– Не прекращайте из-за меня свою тренировку. – Я сажусь, Джадж ложится у моих ног. – Как я уже сказал, меня интересует Анна Фицджеральд. У вас есть какие-нибудь записки из комитета по этике относительно нее?

– Комитет по этике ни разу не собирался по поводу Анны Фицджеральд. Пациентка – ее сестра.

Я смотрю, как доктор аркой выгибает спину назад, потом как будто горбится.

– Вы имеете представление, сколько раз Анна была амбулаторной и стационарной пациенткой в этой больнице?

– Нет, – отвечает Берген.

– Я насчитал восемь.

– Но эти процедуры не обязательно должны проходить комитет по этике. Когда врачи и пациенты соглашаются в том, что необходимо для лечения, тут нет конфликта. Нам ни к чему знать об этих договоренностях. – Доктор Берген ставит на пол поднятую до того ногу, берет полотенце и вытирает подмышки. – Все мы работаем полный день, мистер Александер. Мы в одном лице психиатры, медсестры, врачи, ученые и священники, а потому не ищем себе лишних проблем.

Мы с Джулией прислонились к моему шкафчику в раздевалке и спорили о Деве Марии. Я ткнул пальцем в ее Чудесный медальон[31] – на самом деле метил в ключицу, медальон просто попался на пути.

– Что, если она была попавшим в трудную ситуацию подростком и придумала гениальный способ выпутаться?

Джулия едва не задохнулась:

– Кэмпбелл, за такое тебя могли бы отлучить от Епископальной церкви.

– Подумай: тебе тринадцать, или сколько им там было, когда они переспали, ты мило покаталась в сене с Иосифом, и вдруг тест на беременность оказывается положительным. У тебя две возможности: либо испытать на себе отцовский гнев, либо сочинить историю. Ты думаешь, отец Марии размышлял: «Я мог бы стереть ее в порошок… но вдруг из-за этого начнется мор?»

Тут я резко открыл свой шкафчик, и оттуда посыпались презервативы. Кучка парней из команды яхтсменов вывалила из укрытий, они хохотали, как гиены.

– Тебе нужно пополнить запасы, – съехидничал один из них.

Ну и что мне было делать? Я улыбнулся.

А Джулия рванула прочь. Для девушки она бежала чертовски быстро. Я догнал ее, только когда школа осталась мутным пятном позади.

– Джуэл, – сказал я, не зная, что говорить дальше, не в первый раз из-за меня плакала девушка, но впервые это причиняло мне настоящую боль. – Я должен был навешать им всем? Ты этого хочешь?

Она набросилась на меня:

– Что ты рассказываешь им о нас в раздевалке?

– Ничего я им не рассказываю.

– Что ты сказал о нас родителям?

– Ничего не говорил.

– Да пошел ты!

И она опять побежала.

Двери лифта открываются на третьем этаже, и там стоит Джулия Романо. Мгновение мы ошалело глядим друг на друга, а потом Джадж встает и начинает вилять хвостом.

– Едешь вниз?

Она входит в кабину и жмет на кнопку первого этажа, уже и без того горящую. Однако из-за этого немного наклоняется ко мне, и я улавливаю запах ее волос – ваниль и корица.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Становлюсь в высшей степени разочарованным в американском здравоохранении. А ты?

– Встречаюсь с онкологом Кейт, доктором Чансом.

– Полагаю, это означает, что судебное разбирательство не закончено?

– Я не знаю, – качает головой Джулия. – Из всей семьи никто мне не перезванивает, за исключением Джесса, но это гормональное.

– Ты была наверху?

– У Кейт? Да. Но меня к ней не пустили. Там что-то с диализом.

– Мне сказали то же самое, – сообщаю я.

– Ну, если ты поговоришь с ней…

– Слушай, – перебиваю я Джулию, – мне приходится исходить из того, что через три дня все-таки состоятся слушания, если Анна не захочет забрать иск. А в таком случае нам с тобой действительно нужно сесть и обсудить, что на самом деле творится в жизни этой девочки. Не хочешь взять чашку кофе?

– Нет, – отвечает Джулия, собираясь уходить.

– Стой! – Я хватаю ее за руку, и она замирает. – Знаю, ты чувствуешь себя неуютно. Я тоже. Но из-за того, что мы с тобой, кажется, никак не можем повзрослеть, Анна не должна лишиться этого шанса. – Фраза сопровождается пристыженным взглядом.

Джулия складывает на груди руки:

– Не хочешь ли записать это, чтобы использовать где-нибудь еще раз?

Я взрываюсь смехом:

– Боже, ты сурова!..

– Оставь это, Кэмпбелл. Ты такой речистый! Наверное, каждое утро смазываешь губы маслом.

Это вызывает у меня в голове самые разные образы, но они включают в себя части ее тела.

– Ты прав, – продолжает Джулия.

– Теперь мне хочется записать это…

Она снова пытается уйти, и на этот раз мы с Джаджем плетемся следом.

Джулия выходит из больницы и сворачивает в боковую улочку, оттуда в переулок, идет мимо многоквартирного дома, наконец мы вновь выбираемся на солнце на Минерал-Спринг-авеню в Северном Провиденсе. Я радуюсь, что в моей руке зажат поводок, на котором – псина с большим количеством зубов.

– Чанс сказал, что они больше ничего не могут сделать для Кейт, – говорит Джулия.

– Ты имеешь в виду, помимо трансплантации почки.

– Нет. В это невозможно поверить. – Она останавливается прямо передо мной. – Доктор Чанс думает, что у Кейт не хватит сил.

– А Сара Фицджеральд настаивает, – произношу я.

– Подумай хорошенько, Кэмпбелл, и ты не станешь упрекать ее в отсутствии логики. Если без трансплантации Кейт умрет, то почему не использовать последний шанс?

Мы аккуратно обходим бездомного, собравшего коллекцию бутылок.

– Потому что трансплантация предполагает, что другой ее дочери придется пройти сложную хирургическую операцию, – замечаю я. – А подвергать Анну рискованной процедуре, для нее вовсе не обязательной, – это выглядит немного бесцеремонным.

Вдруг Джулия замирает на месте перед небольшим домиком с написанной от руки вывеской: «Луиджи Равиоли». Это одно из тех местечек, где не включают освещение, чтобы посетители не заметили снующих по углам крыс.

– Тут нет поблизости «Старбакса»? – спрашиваю я, и в этот момент, едва не сбивая Джулию с ног, дверь открывает огромный лысый мужик в белом фартуке.

– Изабель! – восклицает он и целует ее в обе щеки.

– Нет, дядя Луиджи, это Джулия.

– Джулия? – Он хмуро отстраняется. – Ты уверена? Подстригла бы волосы, что ли, дала бы нам передышку.

– Ты и раньше проходился по поводу моих волос, когда они были короткими.

– Мы проходились по поводу твоих волос, потому что они были розовыми. – Он глядит на меня. – Есть хотите?

– Мы рассчитывали на кофе и тихий столик.

– Тихий столик? – ухмыляется он.

– Не в том смысле тихий, – вздыхает Джулия.

– Ладно-ладно. Все это большой секрет. Входите, я дам вам комнату в задней части дома. – Он косится на Джаджа. – Собака останется здесь.

– Собака войдет, – отвечаю я.

– Не в мой ресторан, – упирается Луиджи.

– Это пес-поводырь, он не может остаться снаружи.

Луиджи наклоняется ко мне, вглядывается в мое лицо:

– Вы слепой?

– Цветов не различаю, – говорю я. – Пес сообщает мне, когда меняются сигналы светофора.

У дяди Джулии опускаются уголки рта.

– Нынче все такие умные, – говорит он и ведет нас в дом.

Много недель мама пыталась догадаться, кто же моя подружка. «Это Битси, да? Та, которую мы встретили на винограднике? Или нет, погоди, это не дочь ли Шейлы, рыженькая, а?» Я не раз повторял ей, что эту девушку она не знает, хотя на самом деле имел в виду, что она никогда ее не признает.

– Я понимаю, что было бы правильным для Анны, – говорит Джулия, – но не уверена, достаточна ли она зрелая, чтобы самостоятельно принимать решения.

Я беру очередной кусок с тарелки с закусками и отправляю его в рот.

– Если ты считаешь, что она подала ходатайство обоснованно, тогда в чем противоречие?

– В психическом состоянии, – сухо произносит Джулия. – Тебе пояснить, что это значит?

– Знаешь, невежливо за обедом выпускать когти.

– Сейчас всякий раз, сталкиваясь с матерью, Анна отступается. Как только что-то случается с Кейт, она делает шаг назад. Несмотря на свои представления о том, на что она способна, девочка раньше никогда не принимала решений такой важности, учитывая, какие последствия это повлечет за собой для ее сестры.

– А если я скажу тебе, что к началу слушаний она будет в состоянии принять это решение?

Джулия поднимает взгляд:

– Почему ты так в этом уверен?

– Я всегда уверен в себе.

Она берет оливку со стоящего между нами подноса и тихо произносит:

– Да, я не забыла.

Хотя у Джулии были на этот счет подозрения, я ничего не говорил ей о своих родителях, о своем доме. Когда мы приехали в Ньюпорт на моем джипе, я свернул на подъездную дорожку, которая вела к огромному кирпичному зданию.

– Кэмпбелл, ты шутишь, – сказала Джулия.

Я сделал круг и выехал с другой стороны:

– Да, шучу.

Поэтому, когда я подъехал к одному из соседних домов – стоявшему в окружении буков просторному особняку в георгианском стиле, позади которого имелась покатая лужайка с выходом к заливу, это уже не было столь экстравагантным. По крайней мере, дом был поменьше первого.

Джулия покачала головой:

– Твои родители только взглянут на меня и сразу разделят нас с помощью лома.

– Они тебя полюбят, – заявил я, солгав в первый, но не в последний раз.

Джулия заныривает под столик с тарелкой пасты:

– Вот тебе, Джадж. Так что с собакой?

– Он переводит для моих испаноговорящих клиентов.

– Правда?

– Правда, – улыбаюсь я.

Она наклоняется ко мне, прищурив глаза:

– У меня шестеро братьев. И я знаю все ваши мужские штучки.

– Расскажи.

– И выдать тебе мои коммерческие тайны? Ну уж нет. – Джулия качает головой. – Может, Анна наняла тебя потому, что ты такой же неуловимый, как она.

– Она наняла меня, потому что увидела в газете мое имя, – отвечаю я. – Ничего больше.

– Но почему ты взялся? Это необычное для тебя дело.

– Откуда тебе знать, какие дела для меня обычны?

Это было сказано легко, в шутку, но Джулия замолкает, и вот мой ответ почему: все эти годы она следила за моей карьерой.

Вроде того, как я следил за ее успехами.

Я откашливаюсь, мне неловко, и указываю на ее лицо:

– У тебя там… соус.

Джулия поднимает салфетку и вытирает уголок рта, но не попадает.

– Стерла? – спрашивает она.

Потянувшись вперед со своей салфеткой, я смахиваю маленькое пятнышко, но не убираю руку. Она остается на ее щеке. Наши глаза встречаются, в это мгновение мы снова становимся юными и изучаем формы друг друга.

– Кэмпбелл, не поступай со мной так, – говорит Джулия.

– Как?

– Не сбрасывай меня дважды с одной и той же скалы.

Вдруг в кармане моей куртки звонит мобильник, и мы оба вздрагиваем. Джулия случайно опрокидывает стакан с кьянти, пока я отвечаю на звонок.

– Нет, успокойся. Успокойся. Где ты? Хорошо, я уже еду. – Джулия перестает промакивать стол, когда я прекращаю разговор. – Мне нужно идти.

– Что случилось?

– Это была Анна. Она в полицейском участке Верхнего Дерби.

По пути обратно в Провиденс я пытался выдумать хотя бы по одной ужасной смерти на милю для своих родителей. Забить дубинкой, скальпировать. Снять кожу живьем и обсыпать солью. Замариновать в джине, хотя я не знаю, будет это считаться мучением или нирваной.

Вероятно, они видели, как я прокрался в комнату для гостей и снес Джулию на руках по лестнице для слуг к заднему входу в дом. Вероятно, они разглядели наши силуэты, когда мы раздевались и входили в залив. Может быть, они следили, как она обхватила меня ногами, а я опустил ее на ложе из толстовок и брюк.

Их защитной реакцией, продемонстрированной на следующее утро за яйцами по-бенедиктински, стало приглашение на вечеринку в клубе тем же вечером – черный галстук, только члены семьи. Приглашение, которое, разумеется, не распространялось на Джулию.

Когда мы подъехали к ее дому, было так жарко, что какой-то предприимчивый парнишка открыл пожарный гидрант, и дети скакали в его струе, как попкорн на сковородке.

– Джулия, не следовало везти тебя домой и знакомить с родителями.

– Есть много вещей, которых тебе не следовало делать, – согласилась она. – И бóльшая часть из них касается меня.

– Позвоню тебе перед выпускным, – пообещал я, а она поцеловала меня и вылезла из джипа.

Но я не позвонил. И не встретился с ней на выпускном. И она думает, что знает почему, но это не так.

Удивительно, но в Род-Айленде совершенно отсутствует фэншуй. Я о том, что тут есть Малый Комптон, но нет Большого; есть Верхнее Дерби, но нет Нижнего. Существует множество мест, которые определяются в терминах чего-то на самом деле не существующего.

Джулия едет за мной в своей машине. Мы с Джаджем, наверное, нарушаем скоростной режим, потому что, кажется, не проходит и пяти минут, как мы входим в полицейский участок и видим Анну, бьющуюся в истерике рядом с дежурным сержантом. Она бросается ко мне с отчаянным криком:

– Вы должны помочь! Джесса арестовали!

– Что? – Я в изумлении гляжу на Анну, которая оторвала меня от прекрасного обеда, не говоря уже о беседе, которую я хотел бы довести до конца. – Почему это должно меня волновать?

– Потому что мне нужно, чтобы вы его вытащили, – медленно, как дебилу, объясняет Анна. – Вы же адвокат.

– Я не его адвокат.

– Но вы что, не можете?

– Почему ты не позвонила матери? – спрашиваю я. – Я слышал, она берет новых клиентов.

Джулия бьет меня по руке:

– Заткнись! – И поворачивается к Анне. – Что случилось?

– Джесс украл машину, и его поймали.

– Давай поподробнее, – прошу я, уже жалея об этом.

– Это был «хамви»[32], по-моему. Большой желтый.

Во всем штате есть только один большой желтый «хамви», и он принадлежит судье Ньюбеллу. У меня возникает боль в переносице.

– Твой брат украл машину судьи, и ты хочешь, чтобы я его вытащил?

Анна моргает глазами, глядя на меня:

– Ну да.

Иисусе!

– Пойду поговорю с офицером. – Предоставив Анну заботам Джулии, я подхожу к дежурному сержанту, который – клянусь! – уже смеется надо мной. – Я представляю интересы Джесса Фицджеральда, – вздыхаю я.

– Сожалею, что слышу это.

– Машина судьи Ньюбелла, да?

– Ага, – улыбается сержант.

Я делаю глубокий вдох:

– Парнишку еще не привлекали.

– Это потому, что ему только недавно стукнуло восемнадцать. На него протоколов написана целая миля.

– Послушайте, у него дома сейчас такое творится. Одна из сестер умирает, другая подала иск против родителей. Может, замнем это дело?

Сержант смотрит на Анну:

– Я поговорю с генеральным прокурором, а вы бы лучше вразумили мальчишку, потому что судья Ньюбелл, я уверен, не захочет давать показания.

Еще немного поторговавшись, я возвращаюсь к Анне, которая вскакивает, едва завидев меня:

– Получилось?

– Ага. Но я никогда больше не буду этого делать, и с тобой я еще не закончил. – Я иду в глубину полицейского участка, где находятся камеры.

Джесс Фицджеральд лежит на спине на металлической полке, положив одну руку на глаза. Мгновение я стою перед решеткой.

– Знаешь, ты лучший довод в пользу невмешательства в естественный отбор, какой я видел в жизни.

Парень садится:

– А вы кто такой?

– Твоя фея-крёстная. Ты, мелкий тупой гаденыш, ты хоть понимаешь, что украл машину судьи?!

– Да откуда мне было знать, чья это машина?

– А знак судейского тщеславия – табличку «ВСЕМ ВСТАТЬ» – ты не заметил? Я адвокат. Твоя сестра попросила меня представлять твои интересы. И, поступившись собственными принципами, я согласился.

– Без шуток? Значит, вы можете меня вытащить?

– Тебя отпустят без залога, под личную ответственность. Тебе придется отдать им свои права и дать согласие жить дома, что ты и так делаешь, и это не будет проблемой.

Джесс обдумывает мои слова:

– Мне придется отдать и свою машину?

– Нет.

Было видно, как крутятся шестеренки у него в голове. Парнишку вроде Джесса не могло волновать отсутствие клочка бумаги, позволяющего садиться за руль, пока у него есть машина.

– Ну, тогда это клёво! – произносит он.

Я жестом подзываю стоящего рядом полицейского, тот открывает камеру, и Джесс выходит. Мы идем в зону ожидания. Он ростом с меня, но какой-то недоделанный по краям. Лицо парня просветляется, когда мы сворачиваем за угол, и у меня мелькает мыль: он способен искупить вину, может, расчувствовавшись, станет союзником Анны.

Однако Джесс не обращает внимания на сестру, вместо этого он подходит к Джулии:

– Привет, ты обо мне беспокоилась?

В этот момент мне хочется запереть его обратно в клетку. После убийства.

– Убирайся! – Джулия вздыхает. – Анна, пойдем. Надо чего-нибудь поесть.

– Отлично! – оживляется Джесс. – Я проголодался.

– К тебе это не относится, – говорю я. – Мы едем в суд.

В тот день, когда был выпускной в школе Уилера, на город напала саранча. Она налетела, как летний ливень, путалась в ветвях деревьев, с глухим стуком падала на землю. Метеорологи работали в полях, пытаясь объяснить этот феномен. Они вспоминали библейские бедствия, Эль-Ниньо, ссылались на продолжительную засуху. Они рекомендовали ходить с зонтами, надевать широкополые шляпы, оставаться дома.

Тем не менее церемония вручения аттестатов была устроена на улице под большим белым тентом. Поздравительная речь сопровождалось суицидальными скачками насекомых. Саранча съезжала по покатой крыше и падала на колени слушателей.

Я не хотел идти, но родители заставили. Джулия нашла меня, когда я надевал магистерскую шапочку, обхватила за талию, пыталась поцеловать.

– Эй, на какую сторону земли ты провалился? – поинтересовалась она.

Помню, я подумал, что в белых накидках мы похожи на призраков. Я оттолкнул ее:

– Не надо. Ладно? Просто не надо.

На всех фотографиях с выпускного, которые сделали родители, я улыбаюсь, будто действительно хочу жить в этом новом, открывающемся мне мире, когда на мою голову валились с неба насекомые размером с кулак.

Этика адвоката отличается от этики всего остального мира. В действительности у нас существует официальный кодекс поведения – Правила профессиональной ответственности, – который мы должны прочесть, пройти тестирование и следовать ему в своей практической деятельности. Но эти самые правила требуют от нас совершать поступки, которые большинство людей считают аморальными. Например, если вы войдете в мой кабинет и скажете: «Я убил ребенка Линдбергов», – я спрошу у вас, где тело. «Под полом моей спальни, – ответите вы, – на глубине трех футов под фундаментом дома». Если я стану выполнять свою работу по правилам, то ни одной живой душе не сообщу, где ребенок. Стоит мне это сделать, и меня вообще лишат звания адвоката.

Из чего следует вывод: я приучен думать, что мораль и этика не обязательно идут рука об руку.

– Брюс, – говорю я обвинителю, – мой клиент будет держать язык за зубами. И если вы закроете глаза на несколько мелких нарушений ПДД, клянусь, он никогда не приблизится больше чем на пятьдесят футов к судье или его машине.

Я размышляю, какая часть населения этой страны знает, что судебная система гораздо чаще напоминает игру в покер, чем борьбу за торжество справедливости?

Брюс – парень что надо. К тому же мне шепнули, что его совсем недавно назначили вести дело о двойном убийстве; ему не хочется тратить время на обличение Джесса Фицджеральда.

– Кэмпбелл, вы знаете, что речь идет об автомобиле судьи Ньюбелла? – говорит он.

– Да. Мне это известно, – мрачно отвечаю я, думая про себя: человек, достаточно тщеславный для того, чтобы сесть за руль «хамви», практически сам напрашивается на то, чтобы его машину угнали.

– Мне нужно поговорить с судьей. – Брюс вздыхает. – Меня, вероятно, выпотрошат за такое предложение, но я скажу ему, что копы не возражают, если мы дадим парню передышку.

Через двадцать минут все бумаги подписаны, и Джесс стоит рядом со мной перед судьей. Через двадцать пять минут он формально отпущен на испытательный срок, и мы выходим на лестницу перед зданием суда.

Это один из тех солнечных дней, когда ты ощущаешь, как к горлу подступают воспоминания. В такие дни я, бывало, ходил с отцом на яхте.

Джесс откидывает назад голову.

– Мы раньше ловили головастиков, – ни с того ни с сего произносит он. – Сажали их в ведро и наблюдали, как у них хвосты превращаются в лапки. Ни один, могу поклясться, не стал лягушкой. – Он поворачивается ко мне и достает из кармана рубашки пачку сигарет. – Хотите?

Я не курил с того момента, как окончил школу права. Однако ловлю себя на том, что беру сигарету и прикуриваю. Джадж, вывесив наружу язык, наблюдает за течением жизни. Джесс чиркает спичкой:

– Спасибо за то, что вы делаете для Анны.

Мимо проезжает машина, по радио передают песню, которую никогда не ставят зимой. Изо рта Джесса вылетает сизая струйка дыма. Интересно, он когда-нибудь ходил на яхте? Есть ли у него воспоминание, которое он хранит долгие годы, например о том, как сидит на лужайке перед домом Четвертого июля, чувствуя, как холодеет трава после захода солнца, и держит в руке бенгальский огонь, пока ему не начинает жечь пальцы. У нас у всех есть что-то в памяти.

Через семнадцать дней после выпускного она оставила записку под дворником на ветровом стекле моего джипа. Не успев развернуть листок, я подумал: как она добралась до Ньюпорта и как вернулась? Я отнес записку к заливу и прочитал, сидя на камнях, а после этого поднес листок к лицу и принюхался. Вдруг он пахнет ею?

Формально мне было нельзя водить машину, но это не имело значения. Мы встретились, как было сказано в записке, на кладбище.

Джулия сидела перед могильным камнем, обхватив руками колени. Заметив меня, она подняла взгляд:

– Я хотела, чтобы ты был другим.

– Джулия, это не ты.

– Нет? – Она встала. – У меня нет доверительного фонда, Кэмпбелл. Мой отец не владеет яхтой. Если ты в те дни складывал крестом пальцы в надежде, что я превращусь в Золушку, значит ты все себе напридумывал.

– Ничто из этого меня не волнует.

– Ложь! – Она прищурила глаза. – Ты думал, будет весело шататься по трущобам? Ты сделал это назло родителям? А теперь можешь соскрести меня с подошвы своего ботинка, как случайно раздавленного жука? – Она бросается на меня и ударяет в грудь. – Ты мне не нужен. И никогда не был нужен.

– Ну а я, черт возьми, нуждался в тебе! – кричу я ей в ответ.

Когда она поворачивается, я хватаю ее за плечи и целую. Я собрал все то, что не мог сказать вслух, и влил в нее поцелуем.

Некоторые поступки мы совершаем, потому что убедили себя: так будет лучше для всех. Мы говорим себе, что это правильно, альтруистично. Так ведь гораздо проще, чем сказать правду.

Я оттолкнул Джулию. Спустился с кладбищенского холма. Не оглянулся.

Анна сидит на пассажирском сиденье, что не слишком нравится Джаджу. Пес высовывает печальную морду вперед, прямо между нами, и дышит так тяжко, что от его вздохов поднимается маленький шторм.

– Сегодняшние события не предвещают ничего особенно хорошего, – говорю я.

– О чем вы?

– Если ты хочешь получить право на принятие важных решений, Анна, тогда нужно начинать делать это прямо сейчас, а не рассчитывать, что весь остальной мир будет подчищать за тобой.

Она хмуро глядит на меня:

– Это все из-за того, что я позвонила вам и попросила помочь брату? Я думала, вы мне друг.

– Я уже говорил тебе однажды, что я тебе не друг. Я твой адвокат. Это в корне разные вещи.

– Ясно. – Она возится с замком. – Я пойду в полицию и скажу, чтобы они снова арестовали Джесса. – Ей почти удается открыть дверцу машины, хотя мы мчимся по шоссе.

Я хватаюсь за ручку и захлопываю дверь.

– Ты спятила?

– Не знаю, – отвечает она. – Я бы спросила ваше мнение на этот счет, но, вероятно, такие разговоры не входят в ваши обязанности.

Резко повернув руль, я останавливаю машину на обочине.

– Знаешь, что я думаю? Никто никогда не интересовался твоим мнением по важным вопросам, потому что ты слишком часто меняешь эти свои мнения, люди просто не понимают, какому из них верить. Я даже не знаю, продолжаем ли мы ходатайствовать перед судом о медицинской эмансипации или уже нет?

– А почему нет?

– Спроси свою мать. Спроси Джулию. Каждый раз, как я появляюсь, кто-нибудь сообщает мне, что ты больше не хочешь проходить через все это. – Я смотрю на подлокотник, где лежит рука Анны – фиолетовый лак с блестками, ногти обкусаны до мяса. – Если ты рассчитываешь, что суд отнесется к тебе как к взрослому человеку, надо начать вести себя соответственно. Я смогу бороться за тебя, Анна, но только в том случае, если ты докажешь всем, что способна сама за себя постоять, когда меня не будет рядом.

Я снова выруливаю на дорогу и искоса смотрю на девочку. Она сидит, засунув руки между бедрами, взгляд упрямо устремлен вперед.

– Мы почти у твоего дома, – сухо говорю я. – Можешь выйти и хорошенько хлопнуть дверью перед моим носом.

– Мы не поедем ко мне домой. Мне нужно попасть на пожарную станцию. Мы с отцом пока живем там.

– Мне почудилось или я не для этого провел вчера пару часов в суде по семейным делам, отстаивая примерно такое предложение? К тому же ты, кажется, сказала Джулии, что не желаешь разлучаться со своей матерью? Вот именно об этом я и говорю, Анна, – завершаю я, ударяя рукой по рулю. – Чего ты, черт возьми, хочешь на самом деле?!

Она хмыкает, и это предвещает бурю.

– Вы спрашиваете, чего я хочу? Мне надело быть морской свинкой. Надоело, что меня никто не спрашивает, как я ко всему этому отношусь. Мне надоело, но меня никогда не будет достаточно сильно воротить от этой гребаной семейки. – Она на ходу открывает дверь и мчится к пожарной станции, до которой еще несколько сотен футов.

Ну что же… Где-то в глубинах существа моей юной клиентки коренится способность заставлять людей себя слушать. Это означает, что на суде она будет отвечать лучше, чем я думал.

А после этой мысли является другая: Анна, может, и даст показания, но то, что она сказала, делает ее несимпатичной. Показывает ее незрелость. Иными словами, снижает вероятность того, что судья вынесет решение в ее пользу.

Брайан

Огонь и надежда связаны, не забывайте. Греки выразили это так: Зевс поручил Прометею и Эпиметею создать жизнь на земле. Эпиметей сотворил животных, раздав бонусы вроде быстроты, силы, меха и крыльев. К тому моменту, когда Прометей взялся за человека, все лучшие качества были распределены. Он сделал людей прямоходящими и дал им огонь.

Разгневанный Зевс отнял у людей огонь. Но Прометей увидел, что сотворенные им существа, его радость и гордость, дрожат от холода и не способны приготовить себе еду. Он зажег факел от солнца и принес его людям. В наказание за это Зевс приковал Прометея цепями к скале, где орел питался его печенью. Чтобы наказать человека, Зевс создал первую женщину – Пандору – и одарил ее шкатулкой, которую запретил открывать.

Пандора не совладала с любопытством и однажды открыла чудесную шкатулку. Оттуда вышли болезни, бедность и несчастья. Ей удалось закрыть крышку, пока из нее не ускользнула надежда. Это единственное оружие, которое осталось у нас, чтобы бороться с остальными напастями.

Спросите любого пожарного, он подтвердит, что это правда.

– Поднимайтесь, – говорю я Кэмпбеллу Александеру, который привез Анну. – Есть свежий кофе. – Адвокат идет за мной по лестнице, его немецкая овчарка не отстает, а я наливаю две чашки. – Для чего эта собака?

– Привлекать девчонок, – отвечает гость. – Есть молоко?

Передаю ему вынутую из холодильника картонную коробку, потом сажусь со своей чашкой. Здесь наверху тихо; все ребята внизу, моют машины и занимаются обычными, повседневными делами.

– Итак, – Кэмпбелл делает глоток кофе, – Анна говорит, вы оба съехали из дома.

– Да. Я так и думал, что вы об этом спросите.

– Вы понимаете, что ваша жена – адвокат стороны ответчиков, – осторожно продолжает Александер.

Я встречаюсь с ним взглядом:

– Видимо, вы хотите спросить, понимаю ли я, что не должен сидеть тут и разговаривать с вами.

– Это составляет проблему только в том случае, если жена по-прежнему остается вашим представителем.

– Я не просил Сару представлять мои интересы.

– Не уверен, что она осознает это, – хмурится адвокат.

– Слушайте, со всем к вам уважением, это может показаться каким-то невероятно важным делом, и оно, конечно, важное, но у нас есть и другое невероятно важное дело, которое происходит параллельно. Нашу старшую дочь положили в больницу… ну и Сара воюет на двух фронтах.

– Я знаю. И очень сочувствую Кейт, мистер Фицджеральд.

– Зовите меня Брайан. – Я обхватываю руками кружку. – И мне хотелось бы поговорить с вами… без Сары.

Он откидывается на спинку складного стула:

– Может, поговорим сейчас?

Время неподходящее, но для этого разговора подходящий момент не наступит никогда.

– Ладно. – Я делаю глубокий вдох. – Я думаю, Анна права.

Сперва я не понимаю, слышал ли меня Александер, потом он спрашивает:

– Вы хотите заявить об этом на суде?

– Думаю, я должен это сделать, – отвечаю я, глядя на свой кофе.

Утром, когда мы примчались на вызов по «скорой», парень уже затащил свою девушку под душ. Она сидела в поддоне, расставив ноги по бокам от слива, полностью одетая. Волосы налипли на лицо, но тем не менее я сразу понял, что она без сознания.

Паули забрался в кабинку и начал вытаскивать девушку.

– Ее зовут Магда, – сказал парень. – С ней ведь все будет в порядке, да?

– У нее диабет?

– Какая разница?

Ради всего святого!

– Скажите мне, что вы принимали? – спрашиваю я.

– Мы просто киряли, – отвечает парень. – Пили текилу.

Он не старше семнадцати. Но наверняка уже слышал миф о том, что душ может привести в чувство перебравшего с героином.

– Позвольте мне объяснить вам. Мой напарник и я, мы хотим помочь Магде, спасти ее жизнь. Но если вы заверяете меня, что у нее в организме алкоголь, а вместо этого окажется, что там наркотики, средство, которое мы применим, может оказать нежелательный эффект, и ей станет хуже. Вы понимаете?

К этому моменту Паули уже извлек Магду из душевой кабинки, ему удается стянуть с нее через голову рубашку – руки у девушки исколоты.

– Если это текила, то они вкачивали ее через вены. Коматозный коктейль?

Я достаю из сумки парамедика «наркан» и передаю Паули мини-капельницу.

– Так вы, это… вы не скажете копам? – спрашивает парень.

Одним быстрым движением я хватаю его за шкирку и прижимаю к стене:

– Ты и правда такой тупой?

– Родители убьют меня.

– Кажется, тебя не слишком заботит, если ты убьешь себя сам. Или ее. – Я поворачиваю его голову в сторону девушки, которая в этот момент заливает рвотой все вокруг себя. – Ты думаешь, жизнь такая штука, которую можно выбросить на помойку, как мусор? Думаешь, ты примешь больше, чем нужно, и у тебя будет второй шанс?

Я ору ему в лицо. Вдруг чувствую чью-то руку у себя на плече – Паули.

– Остынь, кэп, – тихо произносит он.

Медленно понимаю, что парнишку колотит, а ору я на самом деле не из-за него. Отхожу в сторонку, чтобы немного остыть и проветрить мозги. Паули заканчивает с пациенткой и возвращается ко мне.

– Слушай, если ты сейчас не в форме, мы тебя подменим, – предлагает он. – Шеф даст тебе передохнуть, сколько понадобится.

– Мне нужно работать. – Глядя через плечо Паули, я вижу, как девушка розовеет; парнишка всхлипывает рядом с ней, закрыв лицо руками. Смотрю в глаза напарнику и объясняю: – Когда я не здесь, то должен быть там.

Мы с адвокатом допиваем кофе.

– Еще чашку? – предлагаю я.

– Пожалуй, нет. Мне нужно вернуться в офис.

Мы киваем друг другу, сказать действительно больше нечего.

– Не беспокойтесь за Анну, – добавляю я. – Я позабочусь, чтобы у нее было все необходимое.

– Вы дома-то тоже появляйтесь, – говорит Александер. – Я только что добился, чтобы вашего сына отпустили под подписку о невыезде за кражу машины судьи.

Адвокат ставит чашку в раковину и уходит, а я остаюсь переваривать эту информацию, понимая, что рано или поздно она свалит меня с ног.

Сара

1997 год

Не важно, сколько раз до того вы приезжали в палату реанимации, это никогда не становится рутиной. Брайан несет на руках нашу дочь, по ее лицу течет кровь. Медсестра в приемном покое взмахом руки приглашает нас внутрь, отгоняя других детей к ряду пластиковых стульев, где они могут подождать. В бокс с ужасно деловым видом заходит врач-стажер.

– Что случилось?

– Она перелетела через руль велосипеда, – сказала я. – Упала на бетон. Признаков сотрясения мозга нет, но на коже головы рана у зоны роста волос, примерно полтора дюйма.

Врач осторожно укладывает девочку на стол, надевает перчатки и осматривает ее лоб.

– Вы врач или медсестра?

Я пытаюсь улыбнуться:

– Просто привыкла к этому.

Чтобы зашить рану, потребовалось восемьдесят два стежка. После этого с примотанным к голове ярко-белым ватным тампоном и мощной дозой детского тайленола, блуждающего по венам, мы рука об руку выходим в зону ожидания.

Джесс спрашивает, сколько сделали стежков. Брайан говорит, что она вела себя смело, как пожарный. Кейт смотрит на свежую повязку на голове Анны и говорит:

– Мне больше нравится сидеть здесь.

Началось с того, что Кейт закричала в туалете. Я несусь наверх по лестнице, вскрываю замок и застаю свою девятилетнюю дочь стоящей перед унитазом, забрызганным кровью. Кровь течет по ее ногам, трусы тоже пропитаны кровью. Это визитная карточка ОПЛ – кровотечения всех видов и мастей. У Кейт и раньше случались ректальные кровотечения, но тогда она была еще малышкой, едва начавшей ходить, и не помнила этого.

– Все в порядке, – спокойно говорю я.

Влажной теплой салфеткой вытираю ее, кладу прокладку в трусы. Смотрю, как дочка пытается приспособиться к непривычному комку между ног. Этот момент должен был случиться, когда у нее наступили бы месячные. Доживет ли она до этого?

– Мам, – говорит Кейт, – снова течет.

– Клинический рецидив. – Доктор Чанс снимает очки и давит большими пальцами на уголки глаз. – Думаю, настало время для трансплантации костного мозга.

В голове проскакивает воспоминание: когда я была в том же возрасте, что и Анна, мне подарили большую надувную куклу-неваляшку для битья в виде клоуна, наполненную внизу песком; я ударяла по ней, а она снова вскакивала.

– Но несколько минут назад вы говорили, что это опасно, – подает голос Брайан.

– Опасно. Пятьдесят процентов пациентов, которым проводят эту процедуру, излечиваются. Другая половина не выносит химио- и радиационной терапии, которая предшествует трансплантации. Некоторые умирают от осложнений, развивающихся после нее.

Брайан смотрит на меня, а потом проговаривает вслух трепещущий между нами страх:

– Тогда зачем мы будем подвергать Кейт риску?

– Затем, – отвечает доктор Чанс, – что, если вы этого не сделаете, она умрет.

В первый раз, когда я звоню в страховую компанию, случайно обрывается связь. Во второй раз двадцать две минуты слушаю музыку, чтобы дождаться ответа сотрудника, обслуживающего клиентов.

– Продиктуйте мне номер вашего полиса.

Я называю тот, который есть у всех муниципальных служащих, плюс номер социальной страховки Брайана.

– Чем я могу вам помочь?

– Я говорила с кем-то из сотрудников неделю назад, – объясняю я. – У моей дочери лейкемия, и ей нужна трансплантация костного мозга. В больнице мне сказали, что наша страховая компания должна подтвердить покрытие расходов.

Трансплантация костного мозга стоит от ста тысяч долларов и выше. Нет нужды говорить, что такие деньги у нас по углам не валяются. Но одной рекомендации врача недостаточно для того, чтобы страховая компания одобрила операцию.

– Для таких процедур необходимо особое рассмотрение.

– Да, я знаю. Мы об этом говорили неделю назад. Я звоню, потому что мне до сих пор не дали ответа.

Служащая ставит вызов на удержание, чтобы посмотреть мои документы. Я слышу мягкий щелчок и жестяной голос робота: «Если вы хотите связаться…»

– Дерьмо! – Я грохаю трубку на базу.

Бдительная Анна просовывает голову в дверь:

– Ты сказала плохое слово.

– Знаю. – Снова беру трубку и нажимаю кнопку повторного набора, пробираюсь через лабиринт меню, наконец слышу живой голос. – Нас только что разъединили. Опять.

Этой сотруднице требуется еще пять минут, чтобы записать все те же цифры, имена и выслушать историю, которую я излагала ее предшественницам.

– Мы, вообще-то, уже рассмотрели случай вашей дочери, – говорит она. – К сожалению, мы не считаем, что в настоящее время эта процедура отвечает ее интересам.

Мне в лицо бросается жар.

– А что лучше? Умереть?

Для подготовки к забору костного мозга мне предстоит колоть Анне фактор роста, как я делала Кейт после первичного введения плацентарной крови. Мы намерены заставить костный мозг Анны работать с удвоенной силой, чтобы, когда придет время забирать клетки, их хватило для Кейт.

Анне тоже об этом сказали, но она поняла только одно: дважды в день мама будет делать ей уколы.

Мы используем специальный крем с анестетиком, он должен помочь Анне не чувствовать боли от уколов, но она все равно кричит. Я думаю, сравнима ли эта боль с той, которую ощущаю сама, когда моя шестилетняя дочь, глядя мне в глаза, говорит, что ненавидит меня?

– Миссис Фицджеральд, – начинает управляющая отделом по работе с клиентами, – мы понимаем, что заставило вас обратиться к нам. Правда.

– Как-то не очень в это верится, – отвечаю я. – И я сомневаюсь, что у вас есть дочь, которая находится на грани жизни и смерти, а ваш консультативный совет смотрит на что-либо, кроме итоговой строки в таблице со стоимостью трансплантации.

Я сказала себе, что буду сохранять спокойствие, но уже через тридцать секунд после начала этого телефонного разговора со страховой компанией терплю поражение.

– «АмерЛайф» оплатит девяносто процентов трат, которые считаются обоснованными и необходимыми при введении донорских лимфоцитов. Но в случае, если вы все-таки выберете трансплантацию костного мозга, мы покроем десять процентов стоимости операции.

Я набираю в грудь воздуха:

– Врачи в вашем совете, которые рекомендовали это, они кто по специальности?

– Я не…

– Они не эксперты по острому промиелоцитарному лейкозу, верно? Даже онколог, последним по успеваемости окончивший какую-нибудь замшелую медицинскую школу в Гуаме, мог бы сказать вам, что инфузия донорских лейкоцитов в нашем случае не поможет. Что через три месяца мы с вами снова будем вести эту дискуссию. И если бы вы спросили доктора, который хоть сколько-нибудь знаком с тем, как протекает заболевание у моей дочери, он сказал бы вам, что при повторном применении уже использованного метода лечения в терапии больных с ОПЛ положительный результат маловероятен, потому что у них развивается резистентность. Это означает, что «АмерЛайф» согласна спустить деньги в унитаз, но отказывается потратить их на единственную вещь, которая на самом деле может спасти жизнь моему ребенку.

На другом конце линии беременной маткой повисает пузырь тишины.

– Миссис Фицджеральд, насколько я понимаю, если вы будете следовать протоколу, впоследствии у страховой компании не будет проблем с тем, чтобы оплатить трансплантацию, – говорит начальница.

– Если не учитывать, что к тому моменту моей дочери уже может не оказаться в живых. Мы с вами говорим не о машине, при ремонте которой можно сперва использовать подержанные детали, а если это не поможет, заказать новые. Мы говорим о человеке. Человеке! Ваши роботы там хоть представляют себе, что, черт возьми, это означает?!

На этот раз, когда связь обрывается, я готова к тому, что услышу щелчок.

Вечером накануне того дня, когда мы с Кейт должны отправиться в больницу, чтобы начать подготовку к трансплантации, появляется Занни. Джесс помогает ей устроить выездной офис. Она принимает телефонный звонок из Австралии, а потом приходит на кухню послушать наши с Брайаном объяснения, что и как происходит обычно у нас дома.

– По вторникам Анна ходит на гимнастику, – говорю я сестре. – К трем часам. И на этой неделе должен приехать грузовик с газом.

– Мусор вывозят по средам, – добавляет Брайан.

– Не води Джесса в школу. Очевидно, шестиклассников за это предают анафеме.

Занни кивает, слушает, даже делает заметки, а потом говорит, что у нее есть пара вопросов.

– Рыба…

– Его кормят дважды в день. Джесс может делать это, если ты ему напомнишь.

– Есть определенное время, когда нужно ложиться спать? – спрашивает Занни.

– Да, – отвечаю я. – Хочешь, чтобы я назвала тебе настоящее или то, которое можно использовать, если ты захочешь добавить часик как особое удовольствие?

– Анна ложится в восемь, – добавляет Брайан. – Джесс в десять. Что-нибудь еще?

– Да. – Занни засовывает руку в карман и вынимает оформленный для нас чек на сто тысяч долларов.

– Сюзанн, – ошалело произношу я, – мы не можем его взять.

– Я знаю, сколько это стоит. Вам не потянуть. А я могу. Если разрешите.

Брайан берет чек и отдает ей обратно:

– Спасибо, но мы получили деньги на трансплантацию.

Для меня это новость.

– Правда?

– Ребята со станции разослали по всей стране призыв к оружию и получили много пожертвований от других пожарных. – Брайан смотрит на меня. – Я только что узнал.

– Правда? – У меня гора спадает с плеч.

Муж пожимает плечами:

– Они же мои братья.

Я поворачиваюсь к Занни и обнимаю ее:

– Спасибо тебе. За то, что предложила.

– Если понадобится, предложение в силе, – отвечает она.

Но нам не понадобится. Мы сами можем сделать это, по крайней мере.

– Кейт! – зову я дочь на следующее утро. – Пора идти!

Анна сидит на коленях у Занни. Она вынимает изо рта большой палец, но не говорит «до свидания».

– Кейт! – снова кричу я. – Мы уходим!

– Как будто вы и правда уйдете без нее, – усмехается Джесс, отрываясь от пульта игровой приставки.

– Она этого не знает. Кейт! – Вздохнув, я быстро поднимаюсь наверх по лестнице в ее спальню.

Дверь закрыта. Тихо постучав, я открываю ее и вижу Кейт. Она старательно застилает постель. Лоскутное одеяло натянуто так, что, если бросить на него монетку в десять центов, она подпрыгнет; подушки тщательно взбиты и положены строго по центру. Мягкие игрушки, как святыни, рассажены на подоконнике в строгом порядке от больших к маленьким. Даже обувь аккуратно убрана в шкаф, от обычного беспорядка на столе не осталось и следа.

– Вот это да! – Я не просила ее делать уборку. – Очевидно, я оказалась не в той спальне.

Кейт оборачивается:

– Это на случай, если я не вернусь.

После рождения первого ребенка я, бывало, по ночам лежала в постели и представляла себе всевозможные страшные напасти: ожог медузой, проглоченную ядовитую ягоду, улыбку страшного незнакомца, нырок в мелкий бассейн. Малыша подстерегает столько опасностей, что кажется невозможным для одного человека сохранить его целым и невредимым. Пока мои дети подрастали, грозящие им беды меняли очертания: надышаться клеем, неудачно поиграть со спичками, позариться на маленькие розовые таблетки, которые продают под трибунами школьного стадиона. Не спи хоть ночь напролет, и то не переберешь в голове все то, из-за чего можно потерять любимое дитя.

Теперь мне кажется, это больше чем гипотеза, что родитель, узнав о смертельной болезни ребенка, может повести себя двояко: или растекается лужей, или принимает пощечину и заставляет себя поднять лицо в ожидании следующего удара. В этом мы, вероятно, похожи на пациентов.

Кейт лежит на кровати в полубессознательном состоянии, из груди струйками фонтана торчат трубки капельниц. Химиотерапия привела к тому, что ее вырвало тридцать два раза, губы у нее потрескались, слизистая рта так сильно воспалилась, что голос звучит, как у больной с кистозным фиброзом.

Она поворачивается ко мне и пытается что-то сказать, но вместо этого выкашливает сгусток флегмы и, задыхаясь, поизносит:

– Тону.

Приподняв отсасывающую трубку, которую она сжимает в руке, я прочищаю ей рот и горло.

– Я буду делать это, пока ты лежишь здесь, – обещаю я, и так получается, что начинаю дышать за нее.

Онкологическое отделение – это поле битвы, и здесь существует определенная иерархия войсковых подразделений. Пациенты как будто находятся на задании. Врачи влетают в палату героями-победителями, но притормаживают, так как им нужно прочитать карточку вашего ребенка, чтобы вспомнить, на какой стадии они закончили свой предыдущий визит. Медсестры – это закаленные войной сержанты, именно они оказываются рядом, когда вашего ребенка трясет такой озноб, что его нужно обкладывать льдом. Они научат вас промывать центральный венозный катетер; подскажут, на кухне какого этажа могло остаться фруктовое мороженое, которое можно стянуть; посоветуют, каким средством свести с одежды следы крови или препаратов для химиотерапии. Медсестры знают, как зовут плюшевого моржа вашей дочери, и научат ее делать цветы из бумажных салфеток и обвивать ими стойку с капельницей. Врачи намечают план игры в войну, но именно медсестры делают битву выносимой.

Вы знакомитесь с ними так же близко, как они с вами, потому что эти мужчины и женщины занимают место друзей, которые окружали вас в прежней жизни, до того, как был поставлен диагноз. Дочь Донны, например, учится на ветеринара. Людмила из ночной смены прикрепляет к стетоскопу в качестве оберегов ламинированные фотографии острова Санибел, потому что хочет жить там, когда уйдет на пенсию. Вилли, медбрат, имеет слабость к шоколаду, а его жена ждет тройню.

Однажды ночью, когда Кейт готовили к операции и она уснула, а я не спала так долго, что мое тело забыло, как погружаться в сон, я включила телевизор. Звук убрала, чтобы он не беспокоил Кейт. Робин Лич ходил по великолепному дому кого-то из богатых и знаменитых. Там стояли золоченые биде и резные кровати из тика, там был бассейн в форме бабочки, гараж на десять машин, теннисный корт с красным покрытием и одиннадцать орущих павлинов. Это мир, которого я просто не могла постичь, жизнь, о какой я никогда даже не мечтала.

Как и о теперешней.

Не могу вспомнить, какие ощущения возникали у меня, когда я слышала историю о матери, у которой обнаружили рак груди, о ребенке с врожденным пороком сердца или с другой тяжелой медицинской проблемой; не могу почувствовать, как раньше, что я раскалываюсь пополам – одна половина сочувствует, вторая радуется, что это произошло не в моей семье. Теперь мы стали такой историей для других людей.

Я не замечаю, что плачу, пока передо мной не присаживается на корточки Донна. Она забирает у меня из руки пульт от телевизора и спрашивает:

– Сара, принести вам что-нибудь?

Я качаю головой, мне стыдно, что я так расклеилась, мало того, меня в этом состоянии застали.

– Со мной все хорошо, – упираюсь я.

– Да, а я Хилари Клинтон. – Она берет меня за руку, поднимает и тянет к двери.

– Кейт…

– …не успеет по вам соскучиться, – завершает фразу Донна.

На маленькой кухоньке, где круглые сутки томится в кофейнике кофе, она наливает нам по чашке.

– Простите, – говорю я.

– За что? Что не сделаны из гранита?

Я качаю головой:

– Просто это не кончается.

Донна кивает, она все-все понимает, а потому я вдруг начинаю говорить. И говорю, говорю. А когда выдаю все свои секреты, вздыхаю и вдруг вижу, что не закрывала рта целый час.

– О боже! – восклицаю я. – Не могу поверить, что растратила столько вашего времени!

– Это не было пустой тратой, – отзывается Донна. – К тому же моя смена закончилась полчаса назад.

Щеки у меня вспыхивают.

– Вам нужно идти. Уверена, есть другое место, где вы предпочли бы оказаться.

Но вместо того чтобы уйти, Донна обнимает меня своими полными руками:

– Дорогая, разве не у всех у нас есть такое?

Дверь в операционную на амбулаторном отделении пастью разевается в маленькую комнатку, набитую сверкающими серебром инструментами, как рот, в котором поблескивают брекеты. Знакомые врачи и медсестры все в масках и перчатках. Анна тянет меня за рукав, и я присаживаюсь на корточки рядом с ней.

– А что, если я передумала? – говорит она.

Я кладу руки ей на плечи:

– Ты не должна этого делать, если не хочешь, но я знаю, что Кейт рассчитывает на тебя. И мы с папой тоже.

Анна кивает, потом вставляет ручонку в мою ладонь:

– Не отпускай меня.

Медсестра уводит ее направо, кладет на стол.

– Подожди, Анна, ты увидишь, что мы для тебя приготовили. – Она накрывает девочку подогретым одеялом.

Анестезиолог накладывает розоватую ватную прокладку на кислородную маску.

– Ты когда-нибудь спала на земляничной поляне?

Они колдуют над телом Анны – кладут желированные подушечки, которые будут передавать на мониторы сведения о сердцебиении и дыхании. Все это делается, пока моя дочка лежит на спине, но я знаю, что для забора костного мозга из тазовых костей ее перевернут на живот.

Анестезиолог показывает Анне похожее на гармошку устройство из своего арсенала.

– Можешь надуть этот шарик? – спрашивает он и надевает маску на лицо девочки.

Она до сих пор не отпустила мою руку. Наконец захват слабеет. Девочка борется до последнего мгновения, тело уже спит, но плечи напряженно выдвинуты вперед, будто она хочет встать. Одна из медсестер укладывает Анну на стол, другая отодвигает меня.

– Так действует на тело наркоз, – объясняет она. – Теперь вы можете ее поцеловать.

Я так и делаю, через маску. Шепотом добавляю «спасибо». Выхожу через вращающиеся двери, стягиваю бумажную шапочку и бахилы. Сквозь окно размером с почтовую марку смотрю, как Анну переворачивают на бок и берут со стерильного подноса невероятно длинную иглу.

Потом я поднимаюсь наверх, чтобы ждать вместе с Кейт.

Брайан просовывает голову в палату Кейт.

– Сара, Анна зовет тебя, – устало произносит он.

Но я не могу быть одновременно в двух местах. Подношу ко рту Кейт рвотный тазик, и ее опять выворачивает. Донна помогает уложить девочку обратно на подушку.

– Я сейчас немного занята, – отвечаю я мужу.

– Анна зовет тебя, – спокойно повторяет он.

Донна переводит взгляд с него на меня.

– Идите, мы тут справимся, пока вас нет, – говорит она, и, выждав мгновение, я киваю.

Анна на педиатрическом отделении, где нет герметично закупоренных палат для изоляции больных. Ее плач я слышу еще за дверями.

– Мамочка, – всхлипывает она, – мне больно.

Я присаживаюсь на край кровати и обнимаю ее:

– Знаю, моя дорогая.

– Ты можешь остаться здесь?

Я качаю головой:

– Кейт больна. Мне нужно вернуться.

Анна отстраняется от меня и говорит:

– Но я же в больнице. Я в больнице!

Поверх ее головы я смотрю на Брайана:

– Что ей дают для снятия боли?

– Почти ничего. Медсестра сказала, лучше не накачивать детей лекарствами.

– Чушь какая! – Я встаю, Анна жалобно скулит и хватается за меня. – Сейчас вернусь, дорогая.

Обращаюсь к первой попавшейся медсестре. В отличие от онкологического отделения, со здешним персоналом я не знакома.

– Час назад ей дали тайленол, – сообщает медсестра. – Я знаю, что она испытывает неприятные ощущения…

– Роксисет. Тайленол с кодеином. Напроксен. А если этого нет в предписаниях врача, позвоните ему и спросите, можно ли добавить эти препараты.

Медсестра ощетинивается:

– Простите, миссис Фицджеральд, я занимаюсь этим каждый день и…

– Я тоже.

Возвращаясь к Анне, я несу детскую дозу роксисета, которая или снимет боль, или усыпит малышку, и она перестанет что-либо чувствовать. Входя в палату, я вижу, как большие руки Брайана неловко возятся с крошечной застежкой цепочки. Он надевает медальон на шею Анны и говорит:

– Думаю, ты заслужила подарок, раз сама делаешь подарок сестре.

Разумеется, Анне нужно воздать должное за то, что она пожертвовала свой костный мозг. Разумеется, она заслужила признание. Но мысль о вознаграждении кого-то за страдания, честно говоря, никогда не приходила мне в голову. Мы все так давно страдаем.

При моем появлении в дверях Брайан и Анна поворачиваются ко мне.

– Смотри, что дал мне папа! – восклицает Анна.

Я протягиваю ей пластиковую чашечку с таблеткой – жалкую соперницу папиного подарка.

Вскоре после десяти часов Брайан приносит Анну в палату Кейт. Анна двигается медленно, как старушка, опирается на отца. Медсестры помогают ей надеть маску, халат, перчатки и бахилы, чтобы ее впустили к Кейт. Это нарушение правил, сделанное из сочувствия, потому что детей, вообще-то, не пускают в изоляторы к больным.

Доктор Чанс стоит рядом с капельницей, подняв вверх пакет с костным мозгом. Я поворачиваю Анну так, чтобы она могла его видеть.

– Вот что ты дала нам.

Анна кривится:

– Гадость! Можете взять это себе.

– Неплохой план, – говорит доктор Чанс, и густой рубиновый костный мозг начинает вливаться через катетер в вену Кейт.

Я кладу Анну на койку. Тут хватает места для них обеих, лежат плечом к плечу.

– Тебе больно? – спрашивает Кейт.

– Немного. – Анна указывает на кровь, втекающую по пластиковой трубке в прорез на груди сестры. – А тебе?

– Почти нет. – Кейт немного приподнимается. – Анна?

– Что?

– Я рада, что это от тебя. – Она берет руку младшей сестры и кладет примерно на то место под катетером, где расположено ее сердце.

Через двадцать один день после трансплантации костного мозга число белых клеток в крови Кейт начинает возрастать, а это значит, что приживление происходит. Брайан хочет отпраздновать это и приглашает меня на ужин. Он нанимает для Кейт сиделку, заказывает столик и даже достает для меня из шкафа черное платье. Про туфли он забывает, и мне приходится обуть потертые прогулочные клоги.

Ресторан почти полон. Только мы садимся, подходит сомелье и спрашивает, будем ли мы пить вино. Брайан заказывает каберне-совиньон.

– Ты хотя бы знаешь, это красное или белое? – За все годы брака я, кажется, ни разу не видела, чтобы Брайан пил что-нибудь, кроме пива.

– Я знаю, что в этом напитке есть алкоголь и у нас праздник. – Он поднимает наполненный сомелье бокал и произносит тост: – За нашу семью!

Мы чокаемся и делаем по глотку.

– Что будем заказывать? – спрашиваю я.

– А что ты хочешь?

– Филе. Тогда я смогу попробовать с твоей тарелки, если мне достанется подошва. – Я складываю меню. – Ты знаешь результаты последнего анализа крови?

Брайан опускает взгляд:

– Я надеялся, мы пойдем сюда, чтобы побыть немного вдали от всего этого. Понимаешь. Просто поговорим.

– Мне бы хотелось просто поговорить, – соглашаюсь я, но, когда смотрю на Брайана, на языке вертится информация о Кейт, не о нас.

Спрашивать, как у него прошел день, нет смысла. Брайан взял три недели отпуска. Нас связывает болезнь.

Мы замолкаем. Я обвожу взглядом зал и замечаю, что оживленно болтают только за столиками, где сидят молодые и хиппи. Пожилые пары, те, у кого на пальцах поблескивают обручальные кольца вместе с зажатыми в руках столовыми приборами, едят в молчании, их трапеза даже не поперчена разговором. Потому ли это, что они чувствуют себя комфортно, зная, о чем думает партнер? Или просто с какого-то момента уже не остается ничего несказанного?

Когда подходит официант принять заказ, мы оба нетерпеливо оборачиваемся к нему, благодарные, что нашелся человек, который не даст нам до конца осознать, какими чужими мы стали.

Из больницы мы уходим с ребенком, который уже не тот, каким его привезли сюда. Кейт двигается осторожно, проверяет ящики тумбочки – не оставила ли чего-нибудь. Она так похудела, что принесенные мною джинсы сваливаются с нее. Нам приходится связать две банданы и использовать их вместо ремня.

Брайан спустился вниз раньше нас, чтобы подогнать машину. Я кладу в сумку последний номер журнала «Тайгер бит» и СD-диск Кейт. Она натягивает флисовую шапочку на гладкий лысый череп и плотно наматывает на шею шарф, надевает маску и перчатки. Мы выходим из больницы, и теперь ей нужна особая защита.

В коридоре нас встречают аплодисментами медсестры, которых нам пришлось так хорошо узнать.

– Чем бы ты ни занималась, не возвращайся сюда, чтобы повидаться с нами, ладно? – шутит Вилли.

Одна за другой сотрудницы отделения подходят попрощаться с нами. Когда все разбредаются кто куда, я улыбаюсь Кейт:

– Готова?

Она кивает, но не двигается с места – стоит, будто окаменела, понимая, что стоит ей выйти за дверь, и все изменится.

– Мама?

Я беру ее под руку.

– Давай пойдем вместе, – предлагаю я, и мы одновременно делаем первый шаг.

Среди почты полно счетов из больницы. Мы узнали, что страховая компания не будет общаться с больничной бухгалтерией, и наоборот, но ни та ни другая не считают выставленные к оплате суммы верными, а потому предъявляют нам счета за процедуры, расходы на которые мы не обязаны покрывать, в надежде, что мы совсем дураки и без вопросов выложим деньги. Управление финансовой стороной лечения Кейт – это полноценная работа, с которой не справиться ни мне, ни Брайану.

Я пролистываю рекламный буклет из соседнего продуктового магазина, журнал «ААА», список расценок на междугородние звонки и наконец вскрываю конверт с письмом из взаимного фонда. Обычно я не обращаю на эти вещи особого внимания; финансовыми вопросами, более сложными, чем проверка баланса чековой книжки, занимается Брайан. К тому же три фонда, которые мы зарегистрировали, предназначены для образования детей. У нашей семьи нет свободных средств, чтобы играть на бирже.

Уважаемый мистер Фицджеральд,

этим письмом мы подтверждаем, что недавно произведено изъятие средств из фонда № 323456, Брайан Д. Фицджеральд для Кэтрин С. Фицджеральд, в сумме $8369,56. Упомянутая выплата привела к закрытию счета.

В числе банковских ошибок эту можно считать весьма крупной. Мы, бывало, оставались без единого пенни на текущем счете, но восемь тысяч долларов я никогда не теряла. Выхожу из кухни во двор, где Брайан сворачивает поливочный шланг.

– Ну, или кто-то что-то напутал с нашим взаимным фондом, – говорю я, передавая ему письмо, – или вторая жена, которую ты содержишь, перестала быть тайной.

Брайан на мгновение дольше необходимого задерживается над чтением, и этого мгновения достаточно, чтобы понять: никакой ошибки не было. Муж вытирает лоб тыльной стороной ладони:

– Я снял эти деньги.

– И ничего мне не сказал? – Не могу поверить, что он мог так поступить.

В прошлом случалось, что мы залезали в счета наших детей, но только в тех случаях, когда выдавался трудный месяц и нам не хватало денег расплатиться за продукты или ипотеку или внести аванс за новую машину, когда старая пришла в полную негодность. Мы лежали в постели, чувствуя гнет вины, как еще одно одеяло, и клялись друг другу, что вернем деньги при первой возможности.

– Ребята со станции, они пытались собрать деньги, как я тебе говорил. Получилось десять тысяч долларов. С прибавкой этих больница согласилась разработать для нас план по оплате.

– Но ты сказал…

– Сара, я знаю, что сказал.

Не в силах поверить в это, я качаю головой:

– Ты солгал мне?

– Я не…

– Занни предложила…

– Я не позволю твоей сестре брать на себя заботу о Кейт. Заботиться о ней должен я. – (Шланг падает на землю и выплевывает воду нам на ноги.) – Сара, она не доживет до того времени, когда эти деньги понадобятся ей на учебу в колледже.

Солнце сияет; поливальная установка вращается рывками, сыплет на траву радужные струи. День слишком хорош для таких слов. Я разворачиваюсь и бегу в дом. Запираюсь в ванной.

Через мгновение в дверь стучит Брайан:

– Сара! Сара, прости меня!

Я притворяюсь, что не слышу его. Притворяюсь, что не слышала ни единого сказанного им слова.

Дома мы все ходим в масках, чтобы освободить от этой необходимости Кейт. Я ловлю себя на том, что рассматриваю ее ногти, когда она чистит зубы или насыпает себе хлопьев, – жду исчезновения темных полос, оставшихся после химии. Это был бы верный знак, что трансплантация костного мозга прошла успешно. Два раза в день колю ей в бедро фактор роста – необходимая мера, пока число нейтрофилов не превысит тысячу. Превышение будет означать, что костный мозг начал выполнять свою функцию.

Кейт пока не может ходить в школу, поэтому задания нам присылают на дом. Раз или два она ездила со мной забирать Анну из детского сада, но отказалась вылезать из машины. Ей приходится сдавать контрольные анализы крови в больнице, но, если я предлагаю после этого заехать в магазин видеофильмов или «Данкин донатс», она отнекивается.

Однажды субботним утром я тихо стучусь в приоткрытую дверь спальни девочек:

– Хочешь сходить в молл?

Кейт пожимает плечами:

– Не сейчас.

Я прислоняюсь к дверному косяку:

– Было бы неплохо прогуляться.

– Я не хочу. – Она машинально проводит ладонью по голове, прежде чем засунуть руку в задний карман.

– Кейт, – начинаю я.

– Не говори ничего. Не говори, что никто не будет пялиться на меня, потому что они будут. Не говори, что это не имеет значения, потому что оно имеет. И не говори, что я выгляжу отлично, потому что это неправда. – Ее глаза, лишенные ресниц, наполняются слезами. – Я уродина, мама. Посмотри на меня.

Я смотрю и вижу места, где когда-то были брови, покатость бесконечного лба, маленькие ямки и шишечки на голом черепе, которые обычно скрыты под волосами.

– Ну вот что, – медленно произношу я, – мы сейчас это исправим.

Не говоря больше ни слова, я выхожу из комнаты, зная, что Кейт последует за мной. Анна, увидев меня, откладывает раскраску и семенит за сестрой. В подвале я достаю старую электрическую машинку для стрижки, которая досталась нам от прежних хозяев дома, и вставляю вилку в розетку. Потом отхватываю у себя клок волос прямо посреди лба.

– Мама! – ахает Кейт.

– Что? – (Каштановые локоны сыплются на плечо Анны; она аккуратно собирает их.) – Это всего лишь волосы.

После очередного движения машинкой Кейт начинает улыбаться. Она указывает на пропущенное место, где топорщится маленький лесок волос. Я сажусь на перевернутый ящик для молочных бутылок и подставляю голову Кейт, пусть бреет остальное. Анна забирается ко мне на колени и говорит:

– Я следующая.

Через час мы идем по моллу, взявшись за руки, трио лысых девчонок. Болтаемся по магазинам не один час. Куда бы мы ни вошли, все головы обращаются в нашу сторону, люди перешептываются. Мы трижды прекрасны.

Выходные

Нет огня без дыма.

Джон Хейвуд. Пословицы

Джесс

Не отрицайте – вы проезжали по шоссе мимо какого-нибудь бульдозера или погрузчика, брошенного на обочине в конце дня, и удивлялись, почему дорожные рабочие оставляют свою технику там, где любой дурак, включая меня, может его украсть. Впервые я угнал машину специального назначения несколько лет назад. Это была бетономешалка. Я поставил ее на холостой ход, спустил со склона и смотрел, как она врезается в грузовой прицеп. Сейчас в миле от моего дома стоит мусоровоз. Я приметил его, похожего на спящего слоненка, рядом с грудой бетонных разделительных барьеров на шоссе I-195. Для меня это не самое любимое транспортное средство, но нищим выбирать не приходится: вследствие моего небольшого столкновения с законом отец взял под стражу мою машину и держит ее на пожарной станции.

Сидеть за рулем мусоровоза – это совсем не то, что вести джип. Во-первых, ты занимаешь всю дорогу. Во-вторых, управление у него как у танка, или, по крайней мере, так я себе представляю систему управления танком, мне ведь пока не довелось послужить в армии с толпой помешанных на силе раздолбаев и проверить на практике, как она устроена. В-третьих, и это самое неприятное, люди обращают на тебя внимание. Когда я подъезжаю к туннелю, где построил свою хибару из коробок Дюрасел Дан, он прячется за баррикадой из тридцатитрехгаллонных бочек.

– Эй, это всего лишь я! – Я высовываюсь из кабины.

Однако Дан почти целую минуту, поглядывая сквозь пальцы, проверяет достоверность моих слов.

– Нравится тачка? – спрашиваю я.

Он опасливо встает и трогает полосатый бок машины. Потом смеется:

– Твой джип наглотался стероидов, малыш.

Я загружаю в кабину необходимые материалы. Вот было бы круто: подогнать машину к окну, забросить туда несколько бутылок моего «коктейля поджигателя» и уехать, оставляя за собой пожарище. Дан стоит рядом с водительской дверью. «Помой меня», – выводит он на тонком слое грязи.

– Эй, – говорю я и вдруг без всякой причины, просто потому, что еще никогда этого не делал, спрашиваю, не хочет ли он поехать со мной.

– Взаправду?

– Да. Но только уговор. Что бы ты ни увидел и что бы мы ни делали, ты никому об этом не расскажешь.

Дан изображает, что запер рот на замок и выбросил ключ. Через пять минут мы уже на пути к старому сараю, где раньше хранились лодки какого-то колледжа. По дороге Дан развлекается с кнопками и рычагами на панели управления, поднимает и опускает кузов мусоровоза. Я говорю себе, что позвал его для пущего страху. Если о моих проделках узнает еще один человек, это добавит мне остроты ощущений. Но самом деле иногда выпадают вечера, когда тебе просто хочется, чтобы кто-нибудь был рядом с тобой в этом необъятном мире.

В одиннадцать лет у меня появился скейтборд. Я его не просил. Это был подарок в искупление вины. Нечасто мне доставались такие дорогие вещи, обычно это случалось в связи с очередным эпизодом в болезни Кейт. Родители осыпали ее кучей всякого клевого барахла перед каждой очередной отправкой в больницу, а так как Анна обычно была вовлечена в это, она тоже получала замечательные подарки. Примерно через неделю родители испытывали угрызения совести за допущенное в семье неравенство и покупали мне какую-нибудь игрушку, чтобы я не чувствовал себя заброшенным.

В любом случае я не могу описать вам, какой чудесный это был скейтборд. На деке у него был светившийся в темноте череп, у которого с зубов капала зеленая кровь. Неоново-желтые колесики и шершавая поверхность. Встаешь на нее в кроссовках, и раздается такой звук, будто рок-звезда прочищает горло. Я катался на нем взад-вперед по подъездной дорожке, по тротуарам, учился подпрыгивать, делать кикфлипы и олли. Было только одно правило: нельзя брать его на улицу. Там в любой момент могла проехать машина, а детей часто сбивают.

Стоит ли говорить, что одиннадцатилетние полузаброшенные подростки и домашние правила – они как масло и вода. К концу первой недели обладания скейтбордом я решил, что скорее скачусь по лезвию бритвы в бассейн со спиртом, чем еще хоть раз проедусь по тротуару вместе с малышами на трехколесных великах.

Я умолял отца свозить меня на парковку у супермаркета или на школьную баскетбольную площадку, куда угодно, где я мог бы порезвиться. Он обещал, что в пятницу, после того как у Кейт в очередной раз возьмут костный мозг на анализ, мы все поедем к школе. Я возьму свой скейтборд, Анна – велосипед, а Кейт, если захочет, покатается на роликах.

Боже, как я ждал этого дня! Я смазал колеса, отполировал снизу деку и разучивал двойной хеликс на пандусе, который соорудил из кусков фанеры и толстого бревна. Как только я увидел машину – мама с Кейт возвращались от гематолога, – сразу выбежал на крыльцо, чтобы мы не теряли времени.

Мама, как выяснилось, тоже очень торопилась. Она открыла дверь машины, и там сидела Кейт, вся в крови.

– Позови папу! – скомандовала мать, прикладывая комок из бумажных салфеток к лицу Кейт.

У Кейт и раньше, случалось, текла кровь из носа. Я пугался, и мама всегда говорила, что кровотечение выглядит страшнее, чем оно есть на самом деле. По ее просьбе я привел отца, они вдвоем отнесли Кейт в ванную и попытались успокоить, чтобы она не плакала, так как это лишь ухудшало ситуацию.

– Папа, когда мы поедем? – спросил я.

Но он был занят – делал тампоны из туалетной бумаги и подсовывал их под нос Кейт.

– Пап?.. – повторил я.

Отец взглянул на меня, но не ответил. Глаза у него были стеклянные и ничего не видели, словно я был сделан из дыма.

Тогда я впервые подумал, что, может быть, так и есть.

Отличительная черта огня – коварство. Он подкрадывается тайком, лижет, оглядывается через плечо и хохочет. И черт возьми, он красив! Как зарево заката, пожирающее все на своем пути. Впервые рядом со мной есть кто-то, способный восхититься делом моих рук. Кроме меня самого. Дан издает какой-то тихий звук из глубины горла – знак уважения, несомненно. Но когда я с гордостью смотрю на него, то вижу, что он пригнул голову и утопил ее в грязном воротнике старой армейской куртки. По его лицу текут слезы.

– Дан, приятель, что с тобой? – Конечно, этот парень чокнутый, но все же. Я кладу руку ему на плечо, а он реагирует так, что можно подумать, на него упал скорпион. – Данни, ты испугался огня? Не бойся. Мы далеко. Мы в безопасности.

Я улыбаюсь, как мне кажется, ободряюще. Вдруг он взбрыкнет и раскричится, привлечет внимание какого-нибудь проходящего мимо копа?

– Этот сарай, – говорит Дан.

– Да. Никто не будет жалеть о нем.

– Там живет крыса.

– Больше нет, – отвечаю я.

– Но крыса…

– Животные умеют спасаться от огня. Говорю тебе, крыса не пострадает. Рванет туда, где прохладно.

– Но как же газеты? У него была одна со статьей об убийстве президента Кеннеди…

Тут до меня доходит, что крыса – это, скорее всего, не грызун, а другой бездомный, который укрывался в этом сарае.

– Дан, ты говоришь, что там кто-то живет?

Бродяга глядит на венец из огненных языков, и его глаза увлажняются, потом он повторяет мои слова:

– Больше нет.

Как я уже говорил, мне было одиннадцать, и до сих пор я не могу объяснить, как добрался от нашего дома в Верхнем Дерби до центра Провиденса. Наверное, мне понадобилось на это несколько часов. Вероятно, я считал, что, облачившись в новую супергеройскую накидку-невидимку, я смогу просто исчезнуть в одном месте и тут же появиться в другом.

Я проверял себя. Шел по деловому району, и люди, это точно, двигались мимо меня, не видя; они либо считали трещины на тротуаре, либо смотрели прямо перед собой, как корпорация зомби. Я брел вдоль длинной стены из зеркального стекла и отражался в ней. Но не важно, сколько рож я состроил и как долго простоял на месте, разглядывая себя, ни один человек из всех, кто толкался вокруг, ничего мне не сказал.

В конце дня я оказался посреди перекрестка, прямо под светофором, вокруг гудели такси, одна машина резко свернула влево, и два копа подбежали ко мне, чтобы сберечь мою жизнь. В полицейский участок за мной пришел отец, он спросил, о чем я, черт возьми, думал.

Вообще-то, я не думал. Я просто хотел попасть в такое место, где меня заметят.

Сперва я снимаю рубашку и окунаю ее в лужу у края дороги, потом обматываю вокруг головы и лица. Дым уже рвется вверх черными злыми клубами. В глубине ушей звучат сирены. Но я обещал Дану.

Прежде всего меня обдает жаром, его стена оказывается гораздо более прочной, чем кажется. Каркас сарая очерчен оранжевыми рентгеновскими лучами. Внутри на фут впереди ничего не видно.

– Крыса! – кричу я и сразу жалею об этом – горло дерет от дыма, голос хрипнет. – Крыса!

Ответа нет. Но сарай не так уж велик. Я встаю на четвереньки и начинаю обшаривать все вокруг.

Был только один действительно неприятный момент, когда я случайно поставил руку на что-то металлическое, превратившееся в раскаленное тавро. Кожа прилипла к нему и мгновенно покрылась пузырями. Наконец я натыкаюсь на чью-то ногу в ботинке. Теперь я уже всхлипываю, уверенный, что мне отсюда не выбраться. Ощупываю Крысу, взваливаю обмякшее тело на плечо и, шатаясь под тяжестью, возвращаюсь тем же путем, каким пришел.

Господь, вероятно, пошутил, но нам удается выйти наружу. Уже подъезжают пожарные машины, заряжаются шланги. Мой отец, вероятно, тоже здесь. Я стою под покровом дыма. Сбрасываю Крысу на землю. Сердце дико колотится, и я бегу прочь, предоставляя возможность завершить спасательную операцию людям, которые хотят быть героями.

Анна

Вы когда-нибудь задумывались, откуда мы все здесь взялись? На Земле, я имею в виду. Забудьте песни и пляски про Адама и Еву, все это чушь, я знаю. Моему отцу нравится миф индейцев-пауни, которые говорят, что мир заселили звездные божества: Вечерняя Звезда и Утренняя Звезда соединились и произвели на свет женщину. Первый юноша произошел от Солнца и Луны. Люди явились на хребте торнадо.

Мистер Хьюм, мой учитель по естественным наукам, рассказывал нам о первичном бульоне, состоящем из природных газов, грязной жижи и углеродистых веществ, которые каким-то образом отвердели и превратились в одноклеточные организмы под названием хоанофлагеллаты… По звучанию это слово гораздо больше напоминает заболевание, передающееся половым путем, чем начальное звено эволюционной цепочки, как мне кажется. Но их появление стало огромным скачком в дальнейшем продвижении от амебы к обезьяне и далее – к мыслящей личности.

Каких бы взглядов вы ни придерживались, самое замечательное во всем этом то, что потребовались изрядные усилия для перехода от полного ничто к тому уровню, на котором появились нейронные вспышки, позволяющие нам принимать решения.

Еще удивительнее, что, хотя это стало нашей второй натурой, мы тем не менее умудряемся все испортить.

Утром в субботу я в больнице с мамой и Кейт. Все мы старательно делаем вид, что разбирательство по затеянному мной делу не начнется через два дня. Вы, наверное, думаете, нам это дается нелегко, но на самом деле вести себя так гораздо проще, чем наоборот. Члены моей семьи славятся умением лгать себе, опуская неприятные моменты: если мы не говорим о чем-то, значит – presto! – нет никакого судебного процесса, нет почечной недостаточности, вообще никаких неприятностей нет.

Я смотрю сериал «Счастливые дни» на канале Ленд. Эти Каннингемы совсем не такие, как мы. Кажется, их волнует только то, пригласит ли Ал группу Ричи к себе и выиграет ли Фонзи соревнования на самый долгий поцелуй, хотя даже мне известно, что в пятидесятые Джони учили бы в школе, как вести себя во время авианалета, Мэрион наверняка глотала бы валиум, а Ховард сходил бы с ума от страха, что нападут коммуняки. Может, если всю жизнь проводить как на съемочной площадке, то перестаешь замечать, что стены вокруг бумажные, еда пластиковая, а слова, которые ты произносишь, не твои.

Кейт пытается разгадывать кроссворд.

– Какое есть слово из четырех букв для сосуда? – спрашивает она.

Сегодня хороший день. Я имею в виду, что Кейт чувствует в себе силы накричать на меня за то, что я без спроса взяла два ее CD-диска. Бога ради, она была почти в коме и едва ли могла дать разрешение! Ей даже захотелось порешать кроссворд.

– Таз, – предлагаю я. – Бак.

– Четыре буквы.

– Челн, – говорит мама, – Может, они имеют в виду судно.

– Кровь, – произносит доктор Чанс, входя в палату.

– Тут пять букв, – отвечает ему Кейт гораздо более мягким тоном, должна заметить, чем говорила со мной.

Мы все любим доктора Чанса, он стал почти шестым членом нашей семьи.

– Назови мне цифру. – Он имеет в виду на шкале боли. – Пять?

– Три.

Доктор Чанс садится на край постели.

– Через час это может быть пять, – предупреждает он. – Это может быть девять.

Лицо у мамы окрашивается в цвет баклажана.

– Но Кейт сейчас чувствует себя отлично! – восклицает она.

– Знаю. Моменты просветления будут становиться все более краткими и дальше отстоящими друг от друга, – объясняет врач. – Это не из-за ОПЛ. Это почечная недостаточность.

– Но после трансплантации… – начинает мама.

Весь воздух в палате, могу поклясться, превращается в губку. Можно было бы расслышать, как трепещут крылья колибри, залети она сюда, настолько становится тихо. Мне хочется лентой тумана выскользнуть из комнаты, чтобы не чувствовать себя виноватой.

Только у доктора Чанса хватает смелости взглянуть на меня.

– Насколько я понимаю, Сара, наличие трансплантата под вопросом.

– Но…

– Мама, – обрывает ее Кейт и обращается к доктору Чансу: – О каком промежутке времени идет речь?

– Может быть, о неделе.

– Вау, – тихо произносит она. – Вау. – Прикасается к краю газетного листа, трет большим пальцем пятнышко на нем. – Будет больно?

– Нет, – заверяет ее доктор Чанс. – Об этом я позабочусь.

Кейт кладет газету на колени и берет его за руку:

– Спасибо. За правду.

Доктор Чанс поднимает взгляд, глаза у него покраснели.

– Не благодари меня. – Он встает так тяжело, будто сделан из камня, и, не говоря больше ни слова, выходит из палаты.

Мама, она заворачивается в себя, только так это можно описать. Как лист бумаги, когда засовываешь его глубоко в огонь, а он не загорается, но как будто скручивается и просто исчезает.

Кейт глядит на меня, потом переводит взгляд на трубки, которые приковывают ее к постели. Я встаю и подхожу к матери, кладу руку ей на плечо:

– Мама, перестань.

Она поднимает голову и смотрит на меня пустым, загнанным взглядом:

– Нет, Анна, это ты перестань.

Мне требуется немного времени, чтобы оторваться от нее.

– Анна, – бормочу я.

Мама поворачивается ко мне:

– Что?

– Слово из четырех букв для сосуда, – говорю я и выхожу из палаты.

Ближе к вечеру я кручусь на вращающемся кресле в папином кабинете на пожарной станции. Напротив меня сидит Джулия. На столе штук шесть фотографий моей семьи. Вот Кейт в младенчестве, на голове у нее вязаный чепчик, похожий на клубничину. Вот мы с Джессом держим в руках пеламиду и улыбаемся так широко, что улыбки напоминают болтающуюся между нами рыбину. Я всегда удивлялась, глядя на картинки, вставленные в рамки для фотографий, когда мы покупали их в магазине: женщины с прямыми каштановыми волосами и недоверчивыми улыбками, младенцы с головами как грейпфруты, сидящие на коленях у брата или сестры, – люди, которые в реальной жизни, вероятно, вообще не знакомы друг с другом, сведены вместе человеком, разыскивающим модели, чтобы изображать фальшивое семейное счастье.

Может быть, эти липовые вставки не так уж сильно отличаются от настоящих снимков.

Я беру одну фотографию. На ней мама и папа, оба загорелые и такие молодые, какими я их никогда не видела.

– У вас есть парень? – спрашиваю я Джулию.

– Нет! – отвечает она как-то слишком поспешно; когда я поднимаю на нее взгляд, пожимает плечами. – А у тебя?

– Есть один парень – Кайл Макфи, который мне вроде бы нравился, но теперь я не уверена. – Я беру ручку и начинаю развинчивать ее, вынимаю тоненький стержень с синими чернилами. Вот было бы здорово, если бы в меня был встроен такой, как у кальмара: указываешь на что-нибудь пальцем и оставляешь свою отметку где захочешь.

– Что случилось?

– Я ходила с ним в кино, вроде как на свидание, а когда фильм закончился и мы встали, у него это… – Я краснею. – Ну, вы понимаете. – Я машу рукой над коленями.

– А-а, – поизносит Джулия.

– Он спросил меня, бралась ли я когда-нибудь в школе за болт – вот-вот, боже, за болт, – я собиралась сказать ему «нет» и вдруг пялюсь на то самое место. – Я кладу обезглавленную ручку на папин стол. – Теперь, когда вижу его где-нибудь, ни о чем другом не могу думать. – Я смотрю на Джулию, и в голову приходит мысль: – Я извращенка?

– Нет, просто тебе тринадцать. И не забывай, Кайлу тоже. Он не мог сдержаться так же, как ты не можешь не думать об этом, когда видишь его. Мой брат Энтони говорил: есть только два момента, когда парень может возбудиться, – это день и ночь.

– Брат говорил с вами о таких вещах?

– Ну да, – смеется она. – А что? Джесс с тобой не говорит?

– Если я задам Джессу вопрос о сексе, – фыркаю я, – он расхочется во все горло, аж ребра затрещат, сунет мне стопку «Плейбоев» и скажет, чтобы поискала ответ там.

– А родители?

Я качаю головой. Об отце говорить не приходится, потому что он мой отец. Мама слишком занята. А Кейт сидит в той же лодке без руля, что и я.

– Вы с сестрой когда-нибудь ссорились из-за мальчика?

– Нам, вообще-то, нравятся разные. А вам какие?

Джулия задумывается.

– Не знаю. Высокие. Темноволосые. Энергичные.

– Как, по-вашему, Кэмпбелл красивый?

Джулия едва не падает со стула.

– Что?

– Ну, я имею в виду, как мужчина.

– Я понимаю, почему некоторые женщины… могут считать его привлекательным, – отвечает она.

– Он похож на персонажа из одной мыльной оперы, которая нравится Кейт. – Я провожу ногтем большого пальца по бороздке в рисунке дерева на крышке стола. – Странно, что я вырасту, буду целоваться с кем-нибудь и выйду замуж.

А Кейт нет.

Джулия наклоняется вперед:

– Анна, что произойдет, если твоя сестра умрет?

На одной из лежащих на столе фотографий мы с Кейт, маленькие, ей лет пять, мне года два. Снимок сделан после первого рецидива болезни, но волосы у Кейт уже отросли. Мы стоим на пляже, у кромки воды, в одинаковых купальных костюмах, рядом со своими куличиками. Фотографию можно сложить пополам и решить, что снято отражение в зеркале: Кейт слишком маленькая для своих лет, а я слишком высокая; волосы у нее другого цвета, но с такими же завивающимися кончиками; ладони прижаты к моим. Кажется, до сих пор ни она, ни я не замечали, насколько мы похожи.

Около десяти часов вечера звонит телефон. Странно, но на пожарной станции раздается мое имя. Я беру трубку на кухне, где уже все убрали и вымыли пол.

– Алло.

– Анна, – произносит мама.

Я сразу решаю, что она звонит из-за Кейт. О чем еще она может говорить со мной, учитывая, как мы расстались днем в больнице?

– Что-нибудь случилось?

– Кейт спит.

– Это хорошо, – отвечаю я, про себя задаваясь вопросом, так ли это на самом деле.

– Я звоню по двум причинам. Во-первых, чтобы извиниться за утро.

Сразу чувствую себя маленькой.

– Мне тоже очень стыдно, – признаюсь я и вспоминаю, как раньше мама укладывала нас спать. Сперва подходила к постели Кейт, наклонялась и говорила, что целует Анну. Потом шла ко мне и говорила, что обнимает Кейт. Мы каждый раз хохотали. Мама выключала свет, и еще долго после ее ухода в комнате висел запах лосьона, которым она пользовалась, чтобы кожа была мягкой, как изнанка фланелевой наволочки.

– Вторая причина, почему я звоню, – продолжает мама, – это пожелать тебе спокойной ночи.

– И все?

По голосу слышу, что она улыбается.

– Этого мало?

– Нет, – говорю я, хотя это неправда.

Уснуть не удается, поэтому я вылезаю из кровати, крадусь мимо храпящего отца, вытаскиваю из мужской уборной Книгу рекордов Гиннесса и ложусь на крыше, чтобы почитать при свете луны. Полуторагодовалый малыш по имени Алехандро выпал из окна квартиры родителей в Мурсии, Испания, пролетел 65 футов 7 дюймов и стал ребенком, который выжил после падения с самой большой высоты. Рой Салливан из Виргинии пережил семь ударов молнией и совершил самоубийство из-за того, что был отвергнут любимой женщиной. На Тайване кошку нашли под обломками через восемьдесят дней после землетрясения, в котором погибло 2000 человек, и она оклемалась. Я ловлю себя на том, что не могу оторваться от чтения раздела «Выжившие и спасенные», добавляя в голове свои пункты к списку: «Дольше всего прожившие с ОПЛ» и «Самая восторженная сестра» – так они назывались бы.

Отец находит меня в момент, когда, отложив книгу, я начинаю искать на небе Вегу.

– Сегодня мало что видно, да? – Он садится ря-дом.

Ночь закуталась в облака, даже луна словно прикрыта ватой.

– Ага, – соглашаюсь я. – Все в тумане.

– Пробовала смотреть в телескоп?

Он начинает возиться с прибором, но через некоторое время решает, что сегодня это бесполезно. Я вдруг вспоминаю, как однажды – мне тогда было лет семь – ехала рядом с ним в машине и спросила, каким образом взрослые находят дорогу туда, куда им нужно, потому что у меня на глазах отец никогда не разворачивал карту.

– Наверное, мы просто привыкаем ездить одним путем и сворачивать в одних и тех же местах, – ответил он, но меня это не удовлетворило.

– А если в первый раз едете куда-то?

– Ну, тогда мы сперва узнаем дорогу.

Но я хотела знать: кто указывает ее в этот самый первый раз? Если до тебя никто там не был?

– Папа, а правда, что можно использовать звезды как карту? – спросила я.

– Можно, если умеешь по ним ориентироваться.

– Это сложно?

Я думаю: может, стоит научиться? Запасной план для тех случаев, когда мне будет казаться, что я хожу кругами.

– Это довольно сложная математика: нужно измерить высоту какой-нибудь звезды, определить ее положение, используя навигационный календарь, подсчитать, какой должна быть ее высота и в каком месте она должна находиться, основываясь на своем предположительном местонахождении, и сравнить измеренную высоту с той, которую ты вычислил. Потом ты наносишь эту точку на карту как место положения. Находишь несколько таких точек, которые тебе нужно пересечь, и получаешь место назначения. – Папа смотрит на мое обескураженное лицо и улыбается. – Вот-вот, – со смехом говорит он, – никогда не выходи из дома без GPS-навигатора.

Но я могу поспорить, что справлюсь с этим. Все не так уж сложно. Ты просто направляешься туда, куда тебя ведут эти точки, и надеешься на лучшее.

Если бы существовала такая религия, как Аннаизм, и объясняла бы вам, откуда на Земле взялись люди, вот что получилось бы: сначала не было ничего, кроме Луны и Солнца. Луна хотела появляться на небе днем, но в это время там находилось светило настолько более яркое, что все эти часы были заполнены его сиянием. Луна проголодалась, она худела и худела, пока от нее не остался тонкий ломтик, кончики которого были острыми, как у ножа. Случайно, а именно так происходит бóльшая часть всего на свете, она проткнула дыру в ночи, и оттуда фонтаном слез высыпалось бессчетное количество звезд.

Испугавшись, Луна попыталась проглотить их все. Сперва у нее это получилось, и она стала толстой и круглой. Но потом звезды перестали в ней помещаться, потому что их было слишком много, и они продолжали появляться, пока небо не сделалось таким ярким, что Солнце заревновало. Оно пригласило звезды на свою сторону мира, где всегда было светло, но не сказало, что днем их не будет видно. Глупые звезды спрыгнули с неба на землю и застыли под тяжестью собственной глупости.

Луна взялась за дело. Каждую из этих глыб печали она обточила и придала ей форму мужчины или женщины. А все остальное время следила, чтобы другие звезды не падали. Она старательно держалась за то, что у нее осталось.

Брайан

Около семи утра на станцию заходит осьминог. Ну, вообще-то, это женщина, одетая осьминогом, но, когда вдруг видишь что-нибудь такое, разницы почти нет. По ее лицу текут слезы, в многочисленных руках она держит пекинеса.

– Вы должны мне помочь, – говорит осьминожка, и тут я вспоминаю: это же миссис Зегна, дом которой пострадал от пожара несколько дней назад.

Она теребит свои щупальца:

– У меня не осталось другой одежды. Костюм для Хеллоуина. Урсула. Он гнил в ящике камеры хранения в Таунтоне вместе с моей коллекцией пластинок Питера, Пола и Мэри.

Я мягко усаживаю ее на стул напротив своего стола:

– Миссис Зегна, я знаю, ваш дом сейчас непригоден для жилья.

– Непригоден для жилья? Он разрушен!

– Я могу связаться с приютом.

Она поднимает руку, чтобы утереть глаза, одновременно поднимаются восемь остальных щупалец, связанных лесками.

– Мой дом не застрахован. Я не хотела жить в ожидании беды.

Я смотрю на нее, пытаюсь вспомнить, каково это, когда несчастье застает тебя врасплох.

Приезжаю в больницу к Кейт. Дочь лежит на спине, прижимая к себе плюшевого медвежонка, купленного ей в семь лет. Она под капельницей с морфином, такими могут управлять сами пациенты. Сквозь сон она постоянно давит большим пальцем на кнопку.

Один из стульев в палате можно разложить и превратить в койку с тонким, как вафля, матрасом. На ней, сжавшись в комок, лежит Сара.

– Привет, – говорит она, убирая с лица волосы. – Где Анна?

– Спит как младенец. Как прошла ночь у Кейт?

– Неплохо. Между двумя и четырьмя был небольшой приступ боли.

Я сажусь на край раскладушки:

– Твой звонок был очень важен для Анны.

Когда я смотрю в глаза Сары, то вижу Джесса. Они того же цвета и той же формы. Интересно, думает ли Сара о Кейт, когда смотрит на меня. Страдает ли она от этого?

Трудно поверить, что когда-то мы с этой женщиной сели в машину и проехали от начала до конца весь Маршрут 66, не умолкая ни на минуту. Теперь наши разговоры – это экономика фактов, сведения о голубых фишках[33] и инсайдерская информация.

– Помнишь ту гадалку? – спрашиваю я; Сара вопросительно смотрит на меня, и я продолжаю: – Мы заехали в какую-то глушь в Неваде, наш «шеви» съел весь бензин, а ты не хотела оставаться одна в машине, пока я ищу заправку.

«Через десять дней ты все еще будешь блуждать кругами, а меня найдут здесь в окружении стервятников, поедающих мои внутренности», – сказала Сара и пошла со мной. Мы прошагали четыре мили в обратном направлении – к лачуге у бензоколонки, которую проезжали. Управлялся там один старик, а его сестра повесила на двери объявление, что она экстрасенс. «Давай погадаем, – приставала ко мне Сара, но предсказание стоило пять баксов, а у меня было всего десять. «Тогда купим только половину бензина и спросим гадалку, когда у нас в следующий раз закончится топливо», – предложила Сара и, как обычно, убедила меня.

Мадам Агнес оказалась слепой старухой, каких боятся дети. Из-за катаракты глаза ее казались пустыми и были похожи на мутно-голубое небо. Она положила узловатые пальцы на лицо Сары и сказала, что видит трех детей и долгую жизнь, но она будет не очень хорошей. «Что это значит?» – спросила Сара, рассердившись, и мадам Агнес объяснила, что судьба – она как глина, и ей в любой момент можно придать другую форму. Но человек способен переделать лишь свое будущее, не чье-то, и некоторых людей это не устраивает.

Гадалка положила руки на мое лицо и сказала только одно: «Береги себя».

Она предрекла, что бензин закончится у нас сразу за границей Колорадо. Так и случилось.

Сейчас, в этой больничной палате, Сара безучастно глядит на меня и переспрашивает:

– Когда мы ездили в Неваду? – Потом качает головой. – Нам нужно поговорить. Если Анна действительно не собирается отказываться от слушаний в понедельник, давай обсудим твои показания.

– Вообще-то… – Я опускаю взгляд и смотрю на свои руки. – Я собираюсь свидетельствовать в пользу Анны.

– Что?!

Бросив быстрый взгляд через плечо на Кейт, чтобы проверить, спит ли она, я пытаюсь объясниться:

– Сара, послушай меня, я долго, очень долго обдумывал свое решение. Если Анна не хочет больше быть донором для Кейт, мы должны уважать это.

– Если ты возьмешь сторону Анны, судья решит, что хотя бы один из родителей готов поддержать ходатайство дочери, и вынесет решение в ее пользу.

– Я знаю. Иначе не стал бы этого делать.

Мы молча смотрим друг на друга, не желая признавать, что нас ждет в конце каждой из этих дорог.

– Чего ты хочешь от меня, Сара? – наконец спрашиваю я.

– Я хочу смотреть на тебя и помнить, какими мы были раньше, – с трудом произносит она. – Я хочу вернуться назад, Брайан. Хочу, чтобы ты забрал меня назад.

Но она уже не та женщина, которую я знал, не та, что ездила за город и считала норы луговых собачек, читала вслух списки одиноких ковбоев, ищущих женщин, и клялась во мраке ночи, что будет любить меня, пока луна не упадет с неба.

Честно сказать, я и сам уже не тот. Не тот, кто слушал ее. И верил ей.

Сара

2001 год

Мы с Брайаном сидим на диване и читаем разные части газеты, когда в гостиную входит Анна.

– Если я буду стричь газон, ну, например, пока не выйду замуж, могу я получить сейчас шестьсот четырнадцать долларов девяносто шесть центов? – спрашивает она.

– Зачем? – хором отзываемся мы.

Она елозит кроссовкой по ковру:

– Мне нужно немного денег.

Брайан складывает лист с разделом о местных новостях.

– Не думал, что джинсы так подорожали.

– Я знала, что вы так скажете, – говорит Анна, готовая метнуться прочь.

– Погоди. – Я сажусь, уперев локти в колени. – Что ты хочешь купить?

– Какая разница?

– Анна, мы не будем торговаться по поводу шестисот баксов, не зная, для чего они нужны, – отвечает Брайан.

Она взвешивает в голове его слова.

– Это кое-что с eBay.

Моя десятилетняя дочь шастает по eBay?!

– Ладно, – вздыхает она. – Это вратарские щитки.

Я смотрю на Брайана, но тот, похоже, тоже ничего не понимает.

– Для хоккея? – уточняет он.

– Ну да.

– Анна, ты не играешь в хоккей, – замечаю я.

Она заливается краской, и мне становится ясно: вероятно, тут что-то кроется. Брайан выжимает из нее объяснения.

– Пару месяцев назад у меня упала цепь с велосипеда прямо перед хоккейной площадкой. Там тренировалась одна команда, но вратарь заболел ангиной, и тренер сказал мне, что заплатит пять баксов, если я встану в ворота и буду отражать удары. Я взяла форму больного мальчика, и, знаете… играла совсем неплохо. Мне это понравилось. И я стала приходить туда. – Анна робко улыбается. – Тренер попросил меня присоединиться к команде по-настоящему, пока не начался турнир. Я у них первая девочка. Но мне нужна форма.

– Которая стоит шестьсот четырнадцать долларов?

– И девяносто шесть центов. Хотя это только щитки для ног. Мне еще нужна защита для груди, ловушка, перчатка и маска. – Она выжидательно смотрит на нас.

– Мы должны обсудить это, – говорю я.

Анна бурчит что-то себе под нос и выходит из комнаты.

– Ты знала, что она играет в хоккей? – спрашивает Брайан, и я качаю головой, думая про себя: что еще таит от нас дочь.

Мы уже собираемся выходить из дому, чтобы посмотреть, как Анна в первый раз играет в хоккей, когда Кейт заявляет, что не пойдет.

– Пожалуйста, мама, – упрашивает она, – я сейчас так плохо выгляжу.

У нее красная сыпь на щеках, ладонях, подошвах и груди, лицо опухло из-за стероидов, которые она принимает для борьбы с высыпаниями. Кожа у нее шершавая и плотная.

Это визитные карточки осложнения «трансплантат против хозяина», которое развилось у Кейт после пересадки костного мозга. За последние четыре года оно не раз появлялось и исчезало, вспыхивая, когда мы меньше всего этого ожидали. Костный мозг – это орган, и так же, как сердце или печень, тело может отвергать его. Но иногда пересаженный костный мозг начинает отвергать тело, в которое его поместили.

Хорошая новость вот какая: когда борьба в организме обостряется, все раковые клетки тоже сидят в осаде. Доктор Чанс иногда называет эти явления болезнью «трансплантат против лейкемии». Плохая новость – симптоматика: хронический понос, желтуха, потеря подвижности суставов, появление рубцов и уплотнений в местах, где есть соединительная ткань. Я так привыкла к этому, что уже не выделяю периоды осложнения как нечто особенное, но если оно принимает тяжелые формы, разрешаю Кейт не ходить в школу. Ей тринадцать, и внешность сейчас приоритет. Я берегу ее самолюбие, которого и так мало.

Но оставлять ее дома одну нельзя, а мы обещали Анне, что придем на игру.

– Это очень важно для твоей сестры.

В ответ Кейт плюхается на диван и закрывает лицо маленькой подушкой.

Не говоря больше ничего, я подхожу к шкафу в прихожей и вынимаю из ящиков несколько вещей. Даю Кейт перчатки, надеваю ей на голову шапку, обматываю вокруг шеи шарф, который закрывает нос и рот, так что видны одни глаза.

– На катке будет холодно, – говорю я непререкаемым тоном.

Я едва узнаю Анну, засунутую в хоккейные доспехи и укупоренную в них. Все необходимое обмундирование мы позаимствовали у племянника тренера. Невозможно определить, что она единственная девочка на площадке. Невозможно догадаться, что она на два года моложе остальных игроков.

Слышит ли Анна сквозь шлем крики зрителей? Или полностью сосредоточена на том, что происходит перед ней, и заблокировала все посторонние звуки, а ее внимание полностью поглощено ударами клюшек и скрипом шайбы по льду.

Джесс и Брайан сидят на краешках кресел, даже Кейт, которая так не хотела идти, увлечена игрой. Вратарь команды соперников по сравнению с Анной двигается медленно. Атаки развиваются стремительно, игра перемещается от дальних ворот к Анне. Центровой делает пас правому нападающему, который несется на полной скорости, лезвия коньков скрежещут по льду, перекрывая рев толпы. Анна выезжает вперед, за миг до броска угадав, куда полетит шайба, она сгибает колени внутрь, расставляет локти.

– Невероятно! – восклицает Брайан после второго периода. – У нее природный вратарский талант.

Я могла бы сказать ему то же самое. Анна много раз спасала ворота.

В ту ночь Кейт просыпается оттого, что у нее течет кровь из носа, из прямой кишки, из глазниц. Я никогда еще не видела столько крови и, пытаясь остановить этот поток, с тревогой думаю, сколько она сможет продержаться? Когда мы приезжаем в больницу, Кейт совершенно дезориентирована и возбуждена, наконец она впадает в беспамятство. Медики накачивают ее плазмой, кровью и тромбоцитами, чтобы восполнить потери. Кажется, что все это с той же скоростью вытекает обратно наружу. Ей ставят капельницу с препаратами для предотвращения гиповолемического шока и делают интубацию. Проводят томографию мозга и легких, чтобы увидеть, насколько глубоко проникло кровотечение.

Хотя мы уже много раз посреди ночи приезжали в отделение скорой помощи, так как болезнь внезапно возвращалась и проявлялась неожиданными симптомами, я понимаю: настолько плохо не было еще никогда. Кровотечение из носа – это одно, отказ всего организма – совсем другое. Дважды у Кейт были приступы сердечной аритмии. Из-за кровоизлияний ее мозг, сердце, печень, легкие и почки не получают необходимого для правильной работы питания.

Доктор Чанс отводит нас в маленький холл в дальнем конце педиатрического отделения. На стенах нарисованы ромашки со смайликами в сердцевинках, в одном месте приделан ростомер – червяк длиной в четыре фута: «Каким я могу вырасти?»

Мы с Брайаном сидим очень тихо, как будто нас ждет награда за хорошее поведение.

– Мышьяк? – переспрашивает Брайан. – Яд?

– Это новый способ лечения, – объясняет доктор Чанс. – Его вводят внутривенно от двадцати пяти до шестидесяти дней. Пока мы еще не создали настоящего лекарства. Нельзя сказать, что этого не произойдет в будущем, но на данный момент у нас нет пятилетней кривой выживаемости. Это на самом деле очень новое средство. Лечебное воздействие пуповинной крови, аллогенной трансплантации, радиации, химии и ПТРК Кейт уже испытала на себе, и оно истощилось. Она прожила на десять лет дольше, чем мы ожидали.

Я ловлю себя на том, что согласно киваю.

– Делайте это, – даю я добро, и Брайан опускает взгляд на свои ботинки.

– Мы можем попробовать. Но скорее всего, мышьяк все равно будет выводиться из организма кровотечением, – говорит нам доктор Чанс.

Я смотрю на ростомер. Сказала ли я Кейт, что люблю ее, когда вечером укладывала спать? Не могу вспомнить. Вообще не могу.

Около двух часов ночи я теряю Брайана. Он выходит, когда я засыпаю рядом с кроватью Кейт, и не возвращается больше часа. Я спрашиваю про него у сестры на посту, заглядываю в кафетерий и в мужской туалет, везде пусто. Наконец обнаруживаю его в конце коридора, в маленьком атриуме, который назван в память о каком-то несчастном умершем малыше. Это светлое, полное воздуха помещение с искусственными растениями, где могут приятно проводить время пациенты. Брайан сидит на уродливом диване, обтянутом коричневым вельветом в рубчик, и что-то быстро пишет синим фломастером на клочке бумаги.

– Эй! – тихо окликаю его я, вспоминая, как дети вместе рисовали, сидя на полу в кухне, карандаши рассыпались между ними, как цветы на лугу. – Поменяешь желтый на синий?

Брайан испуганно поднимает взгляд:

– Это…

– С Кейт все хорошо. Состояние стабильное.

Медсестра Стеф уже ввела ей первую дозу мышьяка и сделала два вливания крови, чтобы восполнить то, что девочка теряет.

– Может, заберем Кейт домой, – предлагает Брайан.

– Ну, мы, конечно…

– Я имею в виду сейчас. – Он складывает руки домиком. – Думаю, она хотела бы умереть в своей постели.

Слово взрывается между нами, как граната.

– Она не собирается…

– Да, собирается. – Он смотрит на меня, его лицо искажено болью. – Она умирает, Сара. Она умрет, может быть, сегодня, или завтра, или через год, если нам повезет. Ты слышала, что сказал доктор Чанс. Мышьяк не лекарство. Это лишь отсрочка неизбежного.

Мои глаза наполняются слезами.

– Но я люблю ее, – говорю я, потому что для меня это веская причина.

– Я тоже. Слишком сильно, чтобы продолжать делать это.

Бумажка, на которой он писал, выпадает у него из рук и приземляется ко мне на колени. Я успеваю взять ее раньше мужа. Она вся закапана слезами, исчиркана. «Ей нравилось, как пахнет весной, – читаю я. – Она могла обыграть любого в джин-рамми. Она могла танцевать без музыки». По краям листка есть дополнения: «Любимый цвет – розовый. Любимое время суток – сумерки. Много раз перечитывала „Там, где живут чудовища“ и до сих пор знает этот текст наизусть».

Волоски у меня на шее становятся дыбом.

– Это что… некролог?

Теперь Брайан тоже плачет:

– Если я не сделаю этого сейчас, то потом, когда будет нужно, уже не смогу.

– Еще не время, – качаю я головой.

В три тридцать утра я звоню сестре, хотя и понимаю, что для Занни, вообще для всех нормальных людей, это середина ночи.

– Я разбудила тебя.

– Что-то с Кейт?

Я молча киваю, хотя она не может этого видеть.

– Занни…

– Да?

Я закрываю глаза и чувствую, как из-под век сочатся слезы.

– Сара, что случилось? Ты хочешь, чтобы я приехала?

Говорить трудно, горло сильно сдавило; правда разрастается в нем, вот-вот задушит. В детстве наши с Занни спальни выходили в один коридор, и мы с ней ссорились из-за того, оставлять в нем свет на ночь или нет. Я хотела, чтобы он горел, она хотела спать в темноте. «Накрой голову подушкой, – говорила я ей, – и тебе будет темно, а я не могу сделать, чтобы было светло».

– Да, – отвечаю ей, больше не сдерживая рыданий. – Пожалуйста.

Вопреки всем прогнозам Кейт пережила десять дней интенсивных переливаний крови и терапии мышьяком. На одиннадцатый день госпитализации она впадает в кому. Я решаю, что останусь дежурить у ее постели, пока она не очнется. И делаю это в течение ровно сорока пяти минут, пока не раздается звонок от директора школы, где учится Джесс.

Очевидно, натрий в школьной химической лаборатории хранят в маленьких контейнерах с плотными крышками, потому что он легко вступает в реакцию с воздухом. Очевидно, с водой он тоже реагирует, отчего происходит выброс водорода и тепла. Очевидно, мой сын-девятиклассник оказался достаточно сообразительным, чтобы понять это, вот почему он украл опасное вещество, спустил его в унитаз и взорвал школьный септик.

После того как директор на три недели отстранил Джесса от занятий и при этом не забыл любезно поинтересоваться здоровьем Кейт, по сути сообщая, что моему старшему сыну прямая дорога в пенитенциарное учреждение, мы с виновником «торжества» возвращаемся в больницу.

– Ни к чему говорить, что ты остаешься без прав.

– На сколько?

– Лет до сорока.

Джесс опускает плечи и, если это возможно, сдвигает брови еще ближе к переносице. Я задумываюсь: в какой момент бросила бороться с ним? И почему это произошло, хотя его история ни в какое сравнение не идет по масштабу разочарований с историей его сестры.

– Директор – козел.

– Знаешь, Джесс, в мире их полно. И тебе всегда будет нужно противостоять кому-то. Чему-то.

Он сердито смотрит на меня:

– Ты могла бы завести разговор о долбаных «Ред сокс» и все равно свернула бы на Кейт.

Мы въезжаем на парковку у больницы, но я не глушу мотор. Дождь хлещет по ветровому стеклу.

– У нас у всех к этому талант. Или ты взорвал септик по какой-то другой причине?

– Ты не знаешь, каково это – быть ребенком, сестра которого умирает от рака.

– Я довольно хорошо себе это представляю. Так как я мать ребенка, который умирает от рака. Ты абсолютно прав, это нелегко. Иногда я сама готова поднять что-нибудь на воздух, просто чтобы избавиться от чувства, что могу взорваться в любой момент. – Я опускаю взгляд и замечаю синяк размером в полдоллара прямо на сгибе руки Джесса. С другой стороны почти такой же. Неудивительно, что я сразу думаю о героине, а не о лейкемии, как было бы в случае с его сестрой. – Что это?

Джесс складывает руки:

– Ничего.

– Что это?

– Не твое дело.

– Это мое дело. Это от иглы?

Он поднимает голову, глаза его горят.

– Да, ма. Я колюсь раз в три дня. Только не наркотой. У меня берут кровь, здесь, на третьем этаже. – Он смотрит на меня. – Кто еще, по-твоему, может снабжать Кейт тромбоцитами?

Он вылезает из машины прежде, чем я успеваю его остановить. Сижу одна и таращусь на ветровое стекло, за которым все расплывается в водянистой неопределенности.

Через две недели после того, как Кейт положили в больницу, медсестры убеждают меня взять выходной. Я прихожу домой и моюсь в своей ванной, вместо душевой для медперсонала. Оплачиваю просроченные счета. Занни, которая все еще живет у нас, варит мне кофе. Чашка дымится на столе, когда я спускаюсь вниз с мокрыми, расчесанными волосами.

– Кто-нибудь звонил?

– Если под «кто-нибудь» ты подразумеваешь «из больницы», тогда нет. – Она переворачивает страницу кулинарной книги, которую читает. – Какая все это чушь! Готовить совершенно неинтересно.

Входная дверь открывается и захлопывается. Анна вбегает на кухню и, увидев меня, замирает на месте.

– Что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу.

Занни откашливается.

– Вопреки очевидному.

Но Анна не слышит или не хочет слышать. На лице у нее улыбка шириной с каньон, и она размахивает у меня перед носом какой-то запиской.

– Это прислал тренер Ульрихт. Прочти, прочти, прочти!

Уважаемая Анна Фицджеральд,

поздравляю вас с тем, что вы приняты в летний хоккейный лагерь для девочек. В этом году смена пройдет в Миннеаполисе с 3 по 17 июля. Пожалуйста, заполните прилагаемые документы и пришлите их мне вместе с медицинской справкой не позднее 30.04.2001.

До встречи на льду!

Тренер Сара Тьютинг

Я дочитываю письмо.

– Ты отпускала Кейт в лагерь для детей, больных лейкемией, когда она была в моем возрасте, – говорит Анна. – Ты хоть представляешь, кто такая Сара Тьютинг? Вратарь в сборной США, и я не просто встречусь с ней, она будет исправлять мои ошибки в игре. Тренер получил для меня полную стипендию, так что вам не придется платить ни цента. Меня отвезут туда на самолете и дадут комнату, где я буду жить, и все остальное, ни у кого еще не было такого шанса, и…

– Дорогая, – осторожно начинаю я, – ты не можешь туда поехать.

Она мотает головой, будто хочет, чтобы мои слова как-то улеглись в ней.

– Но это не сейчас, а только следующим летом.

И Кейт к этому времени может быть мертва.

До сих пор Анна ни разу не давала понять, что предвидит конец этого жизненного распорядка, ждет момента, когда наконец сможет освободиться от обязанностей по отношению к сестре. А до того поездка в Миннесоту невозможна. Не потому, что я боюсь за Анну, а из опасения, не случилось бы чего с Кейт, пока ее сестра в отъезде. Если Кейт переживет это последнее наступление болезни, кто знает, когда грянет следующий кризис? А если он придет, нам будет нужна Анна – ее кровь, ее стволовые клетки, ее ткани – здесь.

Эти соображения висят между нами занавеской из прозрачной пленки. Занни встает и одной рукой обнимает Анну:

– Знаешь что, дружочек? Наверное, лучше мы поговорим об этом с твоей мамой в другое время…

– Нет. – Анна не собирается уступать. – Я хочу знать, почему я не могу поехать в лагерь?

Я провожу ладонью по лицу:

– Анна, не заставляй меня делать это.

– Что делать, мама? – горячо возражает она. – Я не заставляю тебя ничего делать.

Она сминает письмо и выбегает из кухни. Занни слабо улыбается мне:

– Добро пожаловать домой.

Во дворе Анна берет клюшку и начинает бросать шайбы в стенку гаража. Она занимается этим не меньше часа, непрерывно звучат ритмичные удары, пока я не забываю, что производит их моя дочь. Мне начинает казаться, что у дома есть собственный пульс.

Через семнадцать дней после госпитализации в организме Кейт развивается какая-то инфекция. Поднимается температура. Ее кровь, мочу, стул и слюну отправляют на посев, чтобы выявить возбудителя, но сразу начинают колоть антибиотики в надежде, что вызвавший воспаление микроб отреагирует.

Стеф, наша любимая медсестра, задерживается в больнице по вечерам, чтобы мне не приходилось оставаться со всем этим один на один. Она приносит мне журналы из комнаты ожидания дневного стационара и весело разговаривает с моей находящейся без сознания дочерью. Снаружи эта женщина – образец решимости и оптимизма, но я видела, как ее глаза затуманиваются слезами, когда она обтирает губкой больную и думает, что я ничего не замечаю.

Однажды утром доктор Чанс приходит проверить, как дела у Кейт. Он вешает на шею стетоскоп и садится на стул напротив меня:

– Хотел бы я, чтобы меня пригласили на ее свадьбу.

– Вы будете приглашены, – упрямо заявляю я, но он качает головой.

Сердцебиение у меня немного учащается.

– Вы можете купить чашу для пунша. Раму для картины. Произнесете тост.

– Сара, вы должны попрощаться, – говорит доктор Чанс.

Джесс проводит пятнадцать минут в закрытой палате Кейт и выходит оттуда с таким видом, будто он бомба, которая вот-вот взорвется. Он бежит по коридору отделения детской интенсивной терапии.

– Я пойду за ним. – Брайан направляется вслед за сыном.

Анна сидит, прислонившись спиной к стене. Она тоже злится.

– Я не буду этого делать.

Я сажусь рядом с ней на корточки:

– Тут нет ничего такого, поверь мне, я бы не стала настаивать. Но если ты откажешься, Анна, то потом будешь жалеть об этом.

Моя младшая дочь с воинственным видом заходит в палату, забирается на стул. Грудь Кейт поднимается и опадает, это работа дыхательного аппарата. Все недовольство мигом слетает с Анны, как только она протягивает руку и прикасается к щеке сестры.

– Она меня слышит?

– Конечно, – отвечаю я скорее самой себе, чем ей.

– Я не поеду в Миннесоту, – шепчет Анна. – Я вообще никуда никогда не поеду. – Она пригибается ближе. – Очнись, Кейт.

Мы обе задерживаем дыхание, но ничего не происходит.

Никогда не понимала выражения «потерять ребенка». Родители не бывают такими беспечными. Мы всегда знаем, где находятся наши сыновья и дочери, просто нам не всегда хочется, чтобы они были там.

Брайан, Кейт и я образовали круг. Сидим на кровати, мы с мужем – по бокам от дочери, и держимся за руки.

– Ты был прав, – говорю я ему. – Нам нужно было забрать ее домой.

Брайан качает головой:

– Если бы мы не попробовали мышьяк, то всю жизнь задавались бы вопросом, почему не сделали этого? – Он зачесывает назад светлые волосы, окружающие лицо Кейт. – Она такая хорошая девочка. Всегда делает то, о чем ты ее просишь. – (Я киваю, не в силах произнести ни слова.) – Вот почему она до сих пор с нами, понимаешь. Она хочет получить у тебя разрешение на уход.

Он склоняется над Кейт, задыхаясь от рыданий. Я кладу руку ему на голову. Мы не первые родители, которые теряют ребенка. Но мы впервые теряем своего ребенка. В этом вся разница.

Когда Брайан задремывает, обняв спинку кровати, я беру исколотые руки Кейт в свои ладони. Обвожу пальцем овалы ее ногтей и вспоминаю первый раз, когда я их покрасила. Брайан не мог поверить, что я сделала это годовалой дочке. Теперь, двенадцать лет спустя, я поворачиваю к себе ее ладонь. Как бы мне хотелось уметь читать судьбу по линиям руки или еще лучше – подправлять эти линии.

Я придвигаю стул ближе к больничной койке:

– Ты помнишь то лето, когда мы отправили тебя в лагерь? И ночь накануне отъезда, когда ты сказала, что передумала и не хочешь ехать? Я попросила тебя сесть в автобусе с левой стороны, а когда он тронется, повернуть голову и смотреть, как я стою и жду тебя. – Я крепко прижимаю ее руку к своей щеке, так что остается след. – Займи такое же место на Небесах, чтобы видеть, как я смотрю на тебя.

Закапываюсь лицом в одеяло и говорю дочери, как сильно я ее люблю. В последний раз пожимаю ей руку.

И ощущаю слабое биение пульса, тишайший вздох, едва заметное ответное пожатие пальцев Кейт. Она прокладывает себе путь обратно в этот мир.

Анна

У меня есть вопрос: в каком вы возрасте, когда оказываетесь на Небесах? Я о том, что, раз это Небеса, вы должны находиться в самом расцвете сил и красоты. Сомневаюсь, что люди, которые умерли в старости, бродят там лысые и беззубые. Это открывает простор для множества других вопросов. Если вы повеситесь, то будете ли ходить там страшным и синим, с вывалившимся изо рта языком? Если вас убили на войне, проведете ли вы вечность без ноги, которую оторвало взрывом мины?

Я думаю, у вас может быть выбор. Вы заполняете анкету, где вас спрашивают: хотите ли вы иметь вид на звезды или на облака? Желаете получать на обед цыпленка, рыбу или манку? Каким вы хотите, чтобы вас видели окружающие? Я, например, выбрала бы возраст семнадцать лет – надеюсь, к этому времени у меня уже появится грудь, – и тогда, даже если умру столетней старухой, на Небесах буду выглядеть юной и привлекательной.

Однажды на вечеринке я услышала, как папа сказал, что хотя он уже очень-очень старый, но в душе ему двадцать один год. Может быть, есть такое место в вашей жизни, похожее на разъезженную колею на дороге, или, еще лучше, – на продавленный диван. И не важно, что происходит с вами, вы все время возвращаетесь к нему.

Проблема, я полагаю, в том, что все люди разные. Как обстоят дела на Небесах, когда все они пытаются найти друг друга после долгих лет разлуки? Допустим, вы умерли и начали искать своего мужа, который скончался пять лет назад. Допустим, вы представляете его себе семидесятилетним, а он восстал из гроба семнадцатилетним и разгуливает в том мире бодрым и веселым, как никогда.

Или, положим, вы Кейт и умерли в шестнадцать, а на Небе пожелали выглядеть тридцатипятилетней, какой никогда не были на Земле. Как вас там найти?

Кэмпбелл звонит папе во время обеда на станции и сообщает, что адвокат противной стороны хочет обсудить дело. Формулировка звучит глупо, так как все мы знаем, что речь идет о моей матери. Встреча состоится в три часа в его офисе, хотя сегодня воскресенье.

Я сижу на полу, голова Джаджа лежит у меня на коленях. Кэмпбелл так занят, что даже не запретил мне гладить его. Мама приезжает минута в минуту и, так как у секретарши Керри сегодня выходной, сама заходит в кабинет. Она поработала над внешностью – зачесала волосы назад и скрутила их в аккуратный узел. Немного накрасилась. Но в отличие от Кэмпбелла, который носит этот кабинет, как пальто, которое можно надеть или снять, моя мать выглядит в конторе адвоката чужеродным элементом. Трудно поверить, что когда-то она зарабатывала на жизнь юридической практикой. Наверное, раньше она была другой, как и все мы.

– Привет, – тихо произносит мама.

– Миссис Фицджеральд, – отзывается Кэмпбелл. Холоден как лед.

Она переводит взгляд с сидящего за столом для конференций отца на устроившуюся внизу меня, делает шаг вперед, будто собирается обнять, но останавливается.

– Вы назначили эту встречу, советник, – намекает Кэмпбелл.

Мама садится:

– Знаю. Я… ну, я надеялась, что мы сможем все прояснить. Я хочу, чтобы мы вместе приняли решение.

Кэмпбелл барабанит пальцами по столу:

– Вы предлагаете нам сделку?

Он говорит это совершенно бесстрастным деловым тоном. Мама моргает, глядя на него.

– Да, полагаю, что да. – Она поворачивается на стуле в мою сторону, как будто в комнате больше никого, кроме нас двоих, нет. – Анна, я знаю, сколько ты сделала для Кейт. И также понимаю, что у нее осталось мало шансов… но есть этот последний.

– Не нужно ни к чему принуждать мою клиентку…

– Все в порядке, Кэмпбелл, – говорю я. – Пусть продолжает.

– Если рак снова проявится, если трансплантация почки не поможет, если не будет результата, которого мы все хотим добиться для Кейт… Что ж, тогда я никогда больше не попрошу тебя помогать сестре… но, Анна, ты можешь сделать это в последний раз?

Сейчас она выглядит совсем маленькой, даже меньше меня, будто родитель – это я, а она – дитя. Удивительно, как возникла эта оптическая иллюзия, если мы обе не сходили с места?

Я смотрю на отца, но он окаменел и, кажется, делает все возможное, чтобы не отрываться от разглядывания рисунка дерева на столешнице и не участвовать в разговоре.

– Вы имеете в виду, что если моя клиентка согласится отдать почку, то в дальнейшем будет освобождена от всех прочих медицинских процедур, которые могут понадобиться для продления жизни Кейт? – уточняет Кэмпбелл.

Мама делает глубокий вдох:

– Да.

– Нам, разумеется, нужно обсудить это.

Когда мне было семь лет, Джесс, как мог, старался просветить меня насчет Санты, чтобы я не была глупышкой. «Это мама с папой», – нашептывал он мне на ухо, а я сопротивлялась и не хотела этому верить. Я решила сама все выяснить. Перед Рождеством написала Санте и попросила у него хомяка, потому что хотела иметь его больше всего на свете. Я сама опустила письмо в ящик у школьного секретаря и упорно ничего не говорила родителям, хотя и делала намеки на другие игрушки, которые хотела бы получить в этом году.

В рождественское утро я нашла под елкой салазки, компьютерную игру и одеяло из вываренной ткани, которые упоминала в разговорах с мамой, но хомяка среди подарков не оказалось, потому что родители о нем не знали. В том году я поняла две вещи: ни Санта, ни мама с папой не были теми, кем я хотела их видеть.

Может быть, Кэмпбелл считает, что тут дело в законе, но, вообще-то, дело в моей маме. Я встаю с пола и бросаюсь в ее объятия, которые немного напоминают то место, о котором я говорила раньше, такое знакомое, что, попав туда, ты идеально в него вписываешься. У меня до боли сжимается горло, и слезы, которые я так долго таила, вылезают из потайных уголков.

– О, Анна! – восклицает мама, уткнувшись мне в волосы. – Слава богу! Слава богу!

Я обнимаю ее в два раза крепче, чем обычно, пытаясь удержать в памяти этот момент так же, как мне нравится рисовать на задней стенке мозга фреску с косыми лучами летнего солнца, чтобы любоваться ею зимой. Приложив губы к самому ее уху, я говорю слова, которые предпочла бы оставить при себе:

– Я не могу.

Мамино тело деревенеет. Она отстраняется от меня, смотрит мне в глаза. Потом надевает на лицо улыбку, изломанную в нескольких местах. Прикасается рукой к моей макушке. И все. Затем она встает, одергивает пиджак и выходит из кабинета.

Кэмпбелл поднимается с кресла, садится на корточки передо мной там, где только что была мама. На таком близком расстоянии он выглядит боле серьезным, чем раньше.

– Анна, ты действительно этого хочешь? – спрашивает он.

Я открываю рот. И ищу ответ.

Джулия

– Как, по-твоему, Кэмпбелл нравится мне, потому что он козел или несмотря на это? – спрашиваю я сестру.

Она шикает на меня с дивана, так как смотрит «Какими мы были» – фильм, который видела уже двадцать тысяч раз. Он у нее включен в список кинокартин, наткнувшись на которые нельзя переключать канал. В него также входят «Красотка», «Привидение» и «Грязные танцы».

– Я убью тебя, если пропущу развязку.

– Увидимся, Кэти, – цитирую я для нее. – Увидимся, Хаббл.

Она бросает в меня подушку и вытирает глаза. Звучит музыка, под которую идут финальные титры.

– Барбра Стрейзанд – это бомба, – произносит Иззи.

– Я думала, это типаж, любимый геями. – Я поднимаю взгляд от стола, заваленного бумагами, которые изучаю, готовясь к завтрашним слушаниям.

Я должна принять решение и сообщить судье: какой вариант будет лучше всего для Анны Фицджеральд. Выскажусь я в ее пользу или наоборот – без разницы, в том-то и проблема. Жизнь девочки будет разрушена в любом случае.

– Мне казалось, мы говорили о Кэмпбелле, – продолжает Иззи.

– Нет, это я о нем говорила. Ты впадала в экстаз. – Я потираю виски. – Была у меня надежда на твое сочувствие.

– По поводу Кэмпбелла Александера? Я не склонна к сочувствию. Скорее, к безразличию.

– Ты права. В безразличии тебе не откажешь.

– Слушай, Джулия, может, дело в наследственности. – Иззи встает и начинает массировать мне мышцы шеи. – Может, у тебя есть ген, из-за которого тебя влечет к абсолютным ничтожествам.

– Тогда у тебя он тоже есть.

– Ну, – смеется она, – верно сказано.

– Я хочу ненавидеть его. Чтоб ты знала.

Протянув руку над моим плечом, Иззи берет начатую мной банку колы и приканчивает ее.

– А как насчет того, чтобы оставаться в строго профессиональных отношениях?

– Вот-вот. Только в голове у меня этому противится невероятно крикливая группа оппозиции меньшинства.

Иззи снова садится на диван:

– Проблема, ты сама знаешь, состоит в том, что своего первого никто никогда не забывает. И даже если твой ум достаточно развит, чтобы осознавать это, то у твоего тела IQ как у фруктовой мушки.

– Просто мне с ним так легко, Из. Мы как будто начали с того места, на котором расстались. Я уже знаю все, что нужно, о нем, а он – обо мне. – Я смотрю на сестру. – Можно влюбиться в кого-то от лени?

– Почему бы тебе не трахнуться с ним, а потом не выкинуть его из головы?

– Потому что, как только я трахнусь с ним, это станет еще одной частью прошлого, от которой я не смогу избавиться.

– Могу познакомить тебя с кем-нибудь из моих друзей, – предлагает Иззи.

– Они все с вагинами.

– Слушай, Джулия, ты не на то обращаешь внимание. Нужно смотреть, что у человека внутри, а не на внешнюю упаковку. Кэмпбелл Александер, может, и красавчик, но он как марципановая посыпка на сардинке.

– Ты считаешь, он красавчик?

Иззи округляет глаза:

– Тебя не спасти.

Звенит дверной звонок. Иззи подходит и смотрит в глазок:

– Только помяни дьявола…

– Это Кэмпбелл? – шепчу я. – Скажи ему, что меня нет.

Иззи приоткрывает дверь:

– Джулия говорит, что ее нет.

– Я тебя укокошу! – бормочу я себе под нос и встаю у нее за спиной.

Отпихнув сестру с дороги, снимаю цепочку и впускаю в дом Кэмпбелла и его собаку.

– Прием здесь становится все более теплым и неопределенным, – говорит он.

Я складываю на груди руки:

– Что тебе нужно? Я работаю.

– Хорошо. Сара Фицджеральд только что предложила нам заключить соглашение между сторонами. Пошли пообедаем, и я тебе все расскажу.

– Я не пойду с тобой обедать.

– Вообще-то, пойдешь. – Он пожимает плечами. – Я тебя знаю, ты в конце концов сдашься, поскольку нежелание быть со мной пересилит желание узнать, что сказала мать Анны. Может, лучше сразу приступим к делу?

Иззи начинает смеяться:

– Он не знает тебя, Джулия.

– Если ты не пойдешь по собственной воле, – добавляет Кэмпбелл, – я прибегну к грубой силе. Нет проблем. Хотя тебе будет гораздо труднее резать филе-миньон со связанными руками.

Я поворачиваюсь к сестре:

– Сделай что-нибудь. Пожалуйста!

Она отмахивается:

– Увидимся, Кэти.

– Увидимся, Хаббл, – отвечает Кэмпбелл. – Отличный фильм!

Иззи с интересом смотрит на него:

– Может быть, еще не все потеряно.

– Правило первое, – начинаю я, – мы говорим о процессе и ни о чем больше.

– Помоги мне Бог, – добавляет Кэмпбелл. – Я только хотел сказать, что ты выглядишь замечательно.

– И сразу же нарушил правило.

Он заезжает на парковку у воды и глушит мотор. Потом вылезает из машины и обходит ее, чтобы помочь мне выбраться наружу. Я оглядываюсь, но не вижу ничего похожего на ресторан. Мы около пристани, полной лодок и яхт, которые загорают на вечернем солнце, подставив ему изящные бока и медового цвета палубы.

– Снимай кроссовки, – говорит Кэмпбелл.

– Нет.

– Ради бога, Джулия. Сейчас не Викторианская эпоха. Я не собираюсь наскакивать на тебя, увидев голую лодыжку. Просто сделай это, а?

– Зачем?

– Затем, что сейчас ты как будто шест проглотила, и снять обувь – это единственный подходящий для всех возрастов способ, какой я могу придумать, чтобы помочь тебе расслабиться. – Он сам разувается и ступает босыми ногами на растущую вдоль края парковки траву. – Ах! – с наслаждением вздыхает Кэмпбелл и раскидывает руки. – Давай, Джуэл, лови момент! Лето почти закончилось, успей насладиться им, пока не поздно.

– А как насчет соглашения сторон…

– Сказанное Сарой не изменится от того, снимешь ты обувь или нет.

Я до сих пор не знаю, взялся он за это дело, потому что гонится за славой, хочет попиариться или просто решил помочь Анне? Мне хочется верить в последнее. Ну не идиотка ли я? Кэмпбелл терпеливо ждет, собака сидит у его ног. Наконец я развязываю шнурки и стягиваю с ног носки, ступаю на узкий газончик.

По-моему, лето – это коллективное бессознательное. Мы все помним мелодию песни продавца мороженого; помним, как горят бедра, когда съезжаешь по раскаленной солнцем горке на детской площадке; мы все лежали на спинах с закрытыми глазами, ощущая пульсацию под веками, и надеялись, что этот день протянется чуть дольше, чем предыдущий, хотя на самом деле все двигалось в обратном направлении.

Кэмпбелл присаживается на траву:

– Каково второе правило?

Он улыбается мне, и я теряюсь.

Вчера вечером бармен Севен сунул в мою выжидательно протянутую руку бокал с мартини и спросил, от чего я прячусь.

Я глотнула, прежде чем ответить, и напомнила себе, почему ненавижу мартини – он горчит, это, конечно, важно, но, кроме того, имеет привкус разочарования.

– Я не прячусь. Ведь я здесь, правда?

Для завсегдатаев бара время было еще раннее, обед. Я заглянула сюда по пути домой с пожарной станции, где встречалась с Анной. Двое парней сидели и любезничали в угловой кабинке, одинокий мужчина расположился на другом краю барной стойки.

– Можно переключить канал? – Он махнул рукой на телевизор, где транслировались вечерние новости. – Дженнингс милашка, он круче, чем Брокау[34].

Севен пощелкал пультом и вернулся ко мне:

– Ты не прячешься, просто сидишь в баре для геев во время обеда. Ты не прячешься, но надела этот костюм и носишь его, как доспехи.

– Ну, мне определенно нужны модные советы от парня с пирсингом на языке.

Севен приподнимает бровь:

– Еще один мартини, и я смогу убедить тебя сходить к моему мастеру и сделать пирсинг. Можно смыть с волос девочки розовую краску, но корни останутся на месте.

– Ты меня не знаешь.

Посетитель на другом конце бара поднял голову, посмотрел на Питера Дженнингса и улыбнулся.

– Может быть, – сказал Севен, – но ты тоже.

Обед состоит из хлеба и сыра – точнее, багета и грюйера – на борту тридцатифутовой парусной яхты. Кэмпбелл закатывает штанины, как потерпевший кораблекрушение, настраивает такелаж, дергает веревки и ловит ветер, пока мы не оказываемся далеко-далеко от побережья Провиденса. Город превращается в цветную линию, мерцающую на горизонте ожерельем из драгоценных камней.

Через некоторое время мне становится ясно, что Кэмпбелл не поделится со мной скупой инсайдерской информацией, пока не будет съеден десерт, и я сдаюсь. Ложусь на бок, кладу руку на спину дремлющего пса. Смотрю на отпущенный парус, который пеликаньим крылом трепещет на ветру. Кэмпбелл поднимается ко мне из трюма, где искал штопор, с двумя бокалами красного вина. Он садится с другой стороны от Джаджа и чешет пса за ушами.

– Ты когда-нибудь представляла себя животным?

– Фигурально? Или буквально?

– Риторически, – отвечает он. – Если бы ты не вытянула эту человеческую карту.

Я ненадолго задумываюсь.

– Вопрос с подвохом? Если я назову кита-убийцу, ты заявишь, что я безжалостная, хладнокровная придонная рыба?

– Киты млекопитающие, – говорит Кэмпбелл. – И нет, это простой вопрос для поддержания непринужденной беседы.

Я поворачиваю голову:

– А кем бы был ты?

– Я первый спросил.

Так, птицы не обсуждаются – я слишком боюсь высоты. Не думаю, что правильно настроена, чтобы быть кошкой. Жить в стае с волками или собаками тоже не для меня – я, скорее, одиночка. Думаю, не сказать ли «долгопят», чтобы выпендриться, но тогда он спросит: что это, черт возьми, такое? А я не могу вспомнить, грызун это или ящерица?

– Гусем, – наконец решаюсь я.

Кэмпбелл покатывается со смеху:

– Матушкой? Или Глупым?

Выбор пал на гусей, поскольку они создают пары на всю жизнь, но я скорее прыгну за борт, чем скажу ему это.

– Ну а ты?

Однако Кэмпбелл не отвечает мне прямо.

– Когда я задал тот же вопрос Анне, она сказала, что хотела бы быть фениксом.

В голове у меня встает образ мифической птицы, восстающей из пепла.

– Но их не существует.

Кэмпбелл гладит собаку по голове:

– Она сказала, это зависит от того, есть ли тот, кто может их видеть. – Потом он смотрит на меня. – Как она тебе, Джулия?

Вино вдруг становится горьким на вкус. Неужели все эти чары – пикник под парусами на заходе солнца – были напущены, чтобы склонить меня на его сторону в завтрашнем слушании? Мои рекомендации как опекуна от суда окажут большое влияние на решение судьи Десальво, и Кэмпбелл это знает.

До сих пор я не догадывалась, что кто-то может разбить мне сердце дважды, по тем же самым линиям разлома.

– Я не скажу тебе, каково мое решение, – отвечаю я сухо. – Ты услышишь его, когда вызовешь меня в качестве свидетеля. – Я хватаюсь за канат, чтобы поднять якорь. – Я хочу вернуться, сейчас же, пожалуйста.

Кэмпбелл выдергивает у меня из рук веревку:

– Ты уже сказала, что не считаешь самым лучшим вариантом для Анны стать донором почки для сестры.

– Кроме того, я сказала тебе, что она не способна сама принять это решение.

– Отец забрал ее из дома. Он может быть для нее моральным компасом.

– И сколько это будет продолжаться? Как насчет следующего раза?

Я злюсь на себя за то, что дошла до этого – согласилась пойти на ужин, размечталась, вдруг Кэмпбелл действительно хочет быть со мной, а не использовать меня. Все, начиная от комплиментов по поводу моего внешнего вида и заканчивая вином, стоящим между нами на палубе, было тщательно рассчитано, чтобы помочь ему выиграть дело.

– Сара Фицджеральд предложила нам сделку, – говорит Кэмпбелл. – Если Анна отдаст почку, она никогда больше не попросит свою младшую дочь делать что-нибудь для сестры. Анна отказалась.

– Знаешь, я могла бы постараться и сделать так, чтобы судья отправил тебя в тюрьму. Это совершенно неэтично – пытаться соблазнить меня, чтобы я изменила свое мнение.

– Соблазнить? Я всего лишь выложил перед тобой на стол все карты. Облегчил тебе работу.

– О, верно. Прости меня, – саркастично заявляю я. – К тебе это не имеет никакого отношения. И не касается моего отчета с очевидным уклоном в пользу поддержки ходатайства, поданного твоей клиенткой. Если бы ты был животным, Кэмпбелл, знаешь, кем бы ты был? Жабой. Нет, скорее, паразитом в желудке жабы. Кем-то таким, кто берет, что ему нужно, и ничего не дает взамен.

На виске у Кэмпбелла пульсирует синяя вена.

– Ты закончила?

– Вообще-то, нет. Хоть что-нибудь, выходящее из твоего рта, правда?

– Я не лгал тебе.

– Нет? Для чего тебе эта собака, Кэмпбелл?

– Господи Иисусе, когда ты уже замолчишь?! – Он притягивает меня к себе и целует.

Его рот беззвучно рассказывает историю со вкусом соли и вина на губах. Нам не нужно изучать друг друга заново, прилаживать один к другому фрагменты жизни за последние пятнадцать лет; наши тела знают, куда идти. Он выводит языком мое имя у меня на горле. Прижимается ко мне так плотно, что вся боль, оставшаяся на поверхности между нами, расплющивается, становится оплеткой, а не линией раздела.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы вдохнуть, Кэмпбелл смотрит на меня.

– Все равно я права, – шепчу я.

Кэмпбелл стягивает с меня через голову старую толстовку, и это самая естественная вещь в мире. Расстегивает лифчик. Когда он встает на колени и его голова оказывается над моим сердцем, я ощущаю биение волн о борт лодки и думаю, что, может быть, это место для нас. Может быть, существуют целые миры, где нет преград и чувства несут тебя, как волна прилива.

Понедельник

Небольшой огонь как много вещества зажигает!

Иак, 3: 5

Кэмпбелл

Мы спим в маленькой каюте на причаленной к берегу яхте. Тесно, но это не важно: Джулия всю ночь пристраивается ко мне. Она похрапывает, едва слышно. Один из передних зубов у нее скошен. Ресницы длиннющие, с ноготь на моем большом пальце.

Эти мимолетные наблюдения выразительнее всего показывают, как мы изменились за прошедшие пятнадцать лет. Когда тебе семнадцать, ты не думаешь о том, в чьей квартире предпочел бы провести ночь. Когда тебе семнадцать, ты не замечаешь жемчужной розоватости ее лифчика, кружев, стрелкой указывающих на промежность. Когда тебе семнадцать, важно только то, что сейчас, а не после.

Что я любил в Джулии – вот наконец признание вырвалось, – так это ее независимость, она не нуждалась ни в ком. В Уилере, когда она являлась на занятия с розовыми волосами, в стеганой армейской куртке и тяжелых ботинках, то делала это без извинений. Злая ирония кроется в том, что сам факт наших отношений уменьшал ее привлекательность в этом смысле: стоило ей одарить меня ответной любовью, и она сразу впала в зависимость от меня, так же как я от нее, утратив свой истинно независимый дух.

Ни за что на свете я не хотел становиться человеком, который лишит ее этого качества.

После Джулии у меня было совсем немного женщин. И ни одной, имя которой я потрудился бы запомнить. Сохранять лицо мне удавалось с большим трудом, и я встал на шаткую дорожку трусов – оставался с ними на одну ночь. По необходимости – медицинской и эмоциональной – я овладел искусством побегов.

Но этой ночью у меня раз шесть появлялась возможность смыться, пока Джулия спала. Я даже обдумывал, как это сделать: приколоть к подушке записку, начертать послание на столе ее вишневой губной помадой. И тем не менее позывы к бегству были гораздо менее сильными, чем потребность остаться еще на минуту, еще на час.

Джадж поднимает голову со своего места на откидном столе, где лежит, свернувшись клубком вроде булочки с корицей. Он тихо скулит, и я его понимаю. Выпутавшись из густого леса волос Джулии, я выскальзываю из постели. Она пододвигается на оставленное мной теплое место.

Клянусь, это опять разжигает во мне желание.

Но вместо того чтобы поступить самым естественным образом – позвонить, сказаться больным, мол, у меня обнаружилась скрытая форма оспы, и попросить секретаря суда перенести слушания, чтобы можно было провести день, не вылезая из кровати, – я надеваю брюки и поднимаюсь на палубу. Мне необходимо появиться в суде раньше Анны, а до того принять душ и переодеться. Оставляю Джулии ключи от машины – до моего дома отсюда недалеко. Только отойдя на приличное расстояние от причала, я понимаю, что, в отличие от всех прочих ситуаций, когда красноглазым утром покидал женщину, не придумал для Джулии никакого очаровательного знака своего ухода, не оставил ничего, что могло бы смягчить удар, который она получит по пробуждении.

Когда мы с Джаджем прибываем в Гарраи-комплекс на слушания, нам приходится пробиваться сквозь толпу репортеров, слетевшихся освещать Главное Событие. Они суют мне в лицо микрофоны и по неосторожности наступают на лапы Джаджу. Анна, увидев, что ей предстоит пройти сквозь этот строй, наверняка кинется наутек.

Оказавшись за входной дверью, я подаю знак Верну:

– Приведи сюда кого-нибудь из охранников. Сделаешь? А то они сожрут свидетелей заживо.

Потом я вижу Сару Фицджеральд. Она уже ждет. Одета в костюм, который, вероятно, лет десять не вынимали из мешка, куда его засунули в химчистке. Волосы у нее зачесаны назад и туго стянуты заколкой. Вместо портфеля в руках на плече висит рюкзак.

– Доброе утро, – спокойным тоном здороваюсь я с ней.

Дверь распахивается, и входит Брайан, переводит взгляд с меня на Сару:

– Где Анна?

Сара делает шаг вперед:

– Разве она не с тобой?

– Она уже ушла, когда я в пять утра вернулся с вызова. Оставила записку, что встретится со мной здесь. – Он смотрит на дверь и скучившихся за ней шакалов. – Могу поспорить, она убежала.

Вновь раздается звук взламываемой печати, и в здание суда на гребне волны из криков и вопросов вплывает Джулия. Она откидывает назад волосы, пытается перевести дух, потом смотрит на меня и снова начинает задыхаться.

– Я найду ее, – говорю я.

Сара ощетинивается:

– Нет, это сделаю я.

Джулия глядит на нас:

– Найдете кого?

– Анна временно отсутствует, – объясняю я.

– Отсутствует? – спрашивает Джулия. – Или исчезла?

– Вовсе нет.

И это тоже не ложь, потому что Анне, чтобы исчезнуть, нужно было сперва появиться.

Мы с Сарой одновременно понимаем, куда нужно идти. Она позволяет мне стать проводником. По пути к двери Джулия хватает мою руку и сует в нее ключи от машины:

– Теперь ты понимаешь, почему это не сработает?

Я поворачиваюсь к ней:

– Слушай, Джулия, я тоже хочу поговорить о том, что происходит между нами, но сейчас не время.

– Кэмпбелл, я имела в виду Анну. Она вся в сомнениях, не может даже прийти на слушания по своему делу. Что это показывает?

– Что испугаться может любой, – после паузы отвечаю я, и это открытое предупреждение всем нам.

Жалюзи в больничной палате опущены, но я все равно вижу ангельскую бледность лица Кейт Фицджеральд, сеть голубоватых вен, размечающих последний путь для втекающих под кожу медикаментов. В ногах постели, сжавшись в комок, лежит Анна.

По моей команде Джадж остается ждать у дверей. Я присаживаюсь на корточки:

– Анна, пора идти.

Дверь в палату открывается, я ожидаю увидеть Сару Фицджеральд или медсестру с больничной тележкой. Вместо этого, к моему крайнему изумлению, на пороге стоит Джесс.

– Привет, – говорит он, как будто мы с ним старые друзья.

«Как ты сюда попал?» – чуть не спрашиваю я, но понимаю, что не хочу слышать ответ.

– Мы сейчас едем в суд. Тебя подвезти? – сухо спрашиваю я.

– Нет, спасибо. Я подумал, раз все будут там, я останусь здесь. – Он не отрывает глаз от Кейт. – Выглядит она дерьмово.

– А ты чего ждал? – откликается проснувшаяся Анна. – Она умирает.

Я опять ловлю себя на том, что пристально вглядываюсь в свою клиентку. Мне нужно было внимательнее отнестись к ней и понять, какие мотивы ею двигали, но я все равно не могу их разгадать.

– Нам нужно идти.

В машине Анна едет на пассажирском месте рядом со мной, а Джадж забирается на заднее сиденье. Она начинает рассказывать о дурацком судебном деле, которое отыскала в Интернете. Одному парню в Монтане решением суда запретили пользоваться водой из реки, исток которой находился на земле его брата, несмотря на то что это грозило гибелью посевам.

– Что вы делаете? – спрашивает она, когда я намеренно пропускаю поворот к зданию суда и подъезжаю к парку.

Мимо нас трусцой пробегает девушка с огромным задом, на поводке у нее декоративная собачка из тех, что больше похожи на котов.

– Мы опоздаем, – немного помолчав, произносит Анна.

– Уже опоздали. Слушай, Анна, что происходит?

Она смотрит на меня запатентованным взглядом подростков, будто говоря: нет ни малейшей вероятности, что мы происходим из одной эволюционной цепочки.

– Мы едем в суд.

– Я не о том спрашиваю. Я хочу знать, зачем мы едем в суд?

– Ну, Кэмпбелл, вы, похоже, прогуляли первый день в школе права, но я вас просвещу: как правило, это случается, когда кто-нибудь подает судебный иск.

Я опускаю на нее взгляд, не желая уступать.

– Анна, зачем мы едем в суд?

Она и глазом не моргнула:

– Зачем вам служебная собака?

Я постукиваю пальцами по рулю и обвожу взглядом парк. Место бегуньи заняла мамаша, которая рассеянно толкает коляску, не замечая усиленных попыток малыша выбраться из нее. С деревьев несется птичий гомон.

– Я никому не говорю об этом.

– Но я не просто кто-то.

Я делаю глубокий вдох:

– Очень давно я заболел, инфекция перешла на уши. Лекарства почему-то не помогли, и у меня повредился нерв. Левое ухо оглохло. Это не так уж страшно, если разобраться, но есть некоторые жизненные проблемы, с которыми я не могу справиться. Например, слышу приближение машины, но не могу определить, с какой стороны она едет. Или, когда в магазине кто-то оказывается позади и хочет обойти меня, а я не слышу просьбы. Я проходил тренировки вместе с Джаджем, чтобы в таких ситуациях он был моими ушами. – Я замолкаю. – Мне не нравится, когда люди меня жалеют. А потому это большой секрет.

Анна внимательно смотрит на меня:

– Я пришла к вам, потому что хотела, чтобы хоть раз все занимались мной, а не Кейт.

Однако это эгоистичное признание вываливается из нее как-то кособоко; оно просто ей не подходит. Этот судебный процесс никогда не подразумевал, что Анна желает смерти своей сестре, он весь был о том, что она хочет получить шанс жить.

– Ты лжешь.

Анна складывает на груди руки:

– Ну, вы первый солгали. Вы прекрасно слышите.

– А ты плутовка. – Я начинаю смеяться. – Ты напоминаешь мне меня самого.

– Это хорошо или плохо? – интересуется Анна и при этом улыбается.

Людей в парке становится больше. По дорожке идет группа малышей из детского сада; еще не очень уверенно держащиеся на ногах, они связаны друг с другом шлейками, как хаски в санной упряжке, и тянут за собой двух воспитательниц. Человек в одежде цветов почтовой службы США проносится мимо на гоночном велосипеде.

– Пошли. Я угощу тебя завтраком.

– Но мы опаздываем.

– Какая разница, – пожимаю я плечами.

Судья Десальво недоволен. Наша с Анной утренняя прогулка затянулась на полтора часа. Он сердито смотрит на нас с Джаджем, когда мы заходим в кабинет, где идет досудебное совещание.

– Ваша честь, прошу меня простить. Мне пришлось срочно сходить к ветеринару.

Я скорее чувствую, чем вижу, как у Сары Фицджеральд отвисает челюсть.

– Адвокат противной стороны объяснила это иначе, – говорит судья.

Я смотрю прямо в глаза судье:

– Ну, вообще-то, именно так все и было. Анна проявила сочувствие и помогала мне держать пса, пока у него из лапы вынимали кусок битого стекла.

Судья в сомнениях. Существуют законы против дискриминации инвалидов, и я использую это на всю катушку. Меньше всего мне хочется, чтобы он обвинил в задержке Анну.

– Есть ли возможность удовлетворить прошение без слушаний? – спрашивает Десальво.

– Боюсь, что нет.

Анна, скорее всего, не жаждет делиться своими секретами, что я могу только уважать, но она точно хочет довести дело до конца.

Судья принимает мой ответ.

– Миссис Фицджеральд, я так понимаю, что вы продолжаете сами представлять в суде свои интересы?

– Да, Ваша честь, – отвечает она.

– Хорошо. – Десальво смотрит на нас обоих. – Это суд по семейным делам, адвокаты. В семейном суде, и особенно во время слушаний, подобных этому, я обычно не придерживаюсь строго правил дачи показаний, так как не хочу превращать разбор дела в прения. Я способен отличить приемлемые доводы от неприемлемых, и если будет сказано нечто действительно требующее возражений, последние будут приняты во внимание, но я предпочел бы, чтобы слушания были проведены быстро, пусть даже не по всей форме. – Он смотрит на меня в упор. – Я хочу, чтобы все прошло как можно более безболезненно для тех, кто вовлечен в процесс.

Мы перемещаемся в зал суда. По размеру он меньше того, где разбираются уголовные дела, но все равно выглядит устрашающе. По пути я заворачиваю в холл при входе, чтобы забрать Анну. Когда мы переступаем порог, она замирает, глядя на отделанные деревянными панелями стены, ряды стульев, внушительных размеров судейское кресло и место для свидетелей за барьером.

– Кэмпбелл, – шепчет она, – мне ведь не придется стоять там и говорить, да?

На самом деле судья, скорее всего, захочет услышать ее показания. Даже если Джулия выступит в поддержку ходатайства, даже если Брайан займет сторону Анны, судья Десальво наверняка пожелает вызвать ее, чтобы узнать позицию самой истицы. Но если я скажу ей это сейчас, она разволнуется, а в таком состоянии приступать к слушаниям не годится.

Я вспоминаю наш разговор в машине, когда Анна назвала меня лжецом. Есть две причины не говорить правду: первая, потому что ложью вы можете добиться желаемого; вторая, потому что ложью вы можете уберечь кого-то от беды. Имея в виду обе, даю Анне ответ:

– Ну, я в этом сомневаюсь.

– Ваша честь, – начинаю я, – мне известно, что это не является общепринятой практикой, но я хотел бы сделать заявление до того, как мы начнем вызывать свидетелей.

Судья Десальво вздыхает:

– Разве это не то самое соблюдение церемоний, от которого я просил вас воздержаться?

– Ваша честь, я бы не спрашивал, если бы не считал это важным.

– Делайте, только быстро, – разрешает он.

Я встаю и подхожу к судье:

– Ваша честь, всю жизнь Анна Фицджеральд подвергалась различным медицинским процедурам ради блага своей сестры, не ради собственного. Никто не сомневается в том, что Сара Фицджеральд любит всех своих детей, никто не подвергает сомнению ее решения, принятые ради продления жизни Кейт. Но сегодня нам придется усомниться в тех решениях, которые она принимала за этого ребенка.

Я поворачиваюсь, ловлю на себе пристальный взгляд Джулии и вдруг вспоминаю одно старое предписание этики. Теперь я знаю, что должен сказать.

– Вы, наверное, помните недавнее дело пожарных из Вустера, штат Массачусетс, которые погибли в пожаре, устроенном бездомной женщиной. Она знала, что огонь загорелся, и покинула здание, но не позвонила в девять-один-один, опасаясь возможных проблем. В ту ночь расстались с жизнью восемь человек, тем не менее эту женщину не признали виновной, потому что в Америке, даже если последствия оказываются трагическими, никто не в ответе за безопасность других людей. Вы не обязаны помогать тем, кто оказался в критической ситуации. Ни в том случае, если вы устроили пожар, ни когда проезжаете мимо места аварии, ни в ситуации, когда являетесь идеальным донором. – Я снова смотрю на Джулию. – Сегодня мы собрались здесь, потому что в нашей системе правосудия существует разница между законом и моралью. Иногда проще рассматривать их отдельно. Но очень часто, особенно когда они соприкасаются, правильное оказывается неверным, и наоборот. – Я возвращаюсь к своему месту и останавливаюсь перед ним. – Мы собрались здесь сегодня, – завершаю я свою речь, – чтобы суд помог нам всем лучше разобраться в сложившейся ситуации.

Мой первый свидетель – адвокат противной стороны. Я смотрю, как Сара неуверенной походкой идет к свидетельскому месту, как моряк, у которого после долгой качки подкашиваются ноги. Она занимает свое место, не сводя глаз с Анны. Сару приводят к присяге, но смотрит она только на дочь.

– Судья, прошу у вас разрешения допросить миссис Фицджеральд как свидетеля противной стороны.

Десальво хмурится:

– Мистер Александер, я искренне надеюсь, что вы и миссис Фицджеральд не нарушите рамок приличий.

– Все понятно, Ваша честь. – Я подхожу к Саре. – Назовите свое имя.

Она едва заметно вздергивает подбородок:

– Сара Крофтон Фицджеральд.

– Вы мать Анны Фицджеральд, и она ваш младший ребенок?

– Да, так же как Кейт и Джесса.

– Правда ли, что вашей дочери Кейт в двухлетнем возрасте был поставлен диагноз острая промиелоцитарная лейкемия?

– Это правда.

– В тот момент вы с мужем решили зачать ребенка, генетически запрограммированного на то, чтобы быть донором органов для Кейт ради ее излечения?

Лицо Сары каменеет.

– Я бы описала это другими словами, но да, при зачатии Анны такие соображения у нас имелись. Мы планировали использовать пуповинную кровь для переливания.

– Почему вы не попытались найти неродственного донора?

– Это гораздо более опасно. Риск смерти значительно повышался, если бы донором был не родственник Кейт.

– Сколько лет было Анне, когда она впервые отдала какой-нибудь орган или ткань своей сестре?

– Кейт провели переливание крови через месяц после рождения Анны.

Я качаю головой:

– Я не спрашивал, когда Кейт получила его. Я спрашивал, когда Анна отдала его. Пуповинная кровь была взята у Анны сразу после рождения, верно?

– Да, – отвечает Сара, – но Анна об этом даже не знала.

– Сколько лет было Анне в следующий раз, когда она отдала какую-нибудь часть тела Кейт?

Сара морщится, как я и ожидал.

– Ей было пять, когда у нее взяли донорские лимфоциты.

– Как это происходило?

– Забор крови из вены.

– Анна согласилась, чтобы ей воткнули в руку иглу?

– Ей было пять лет, – отвечает Сара.

– Вы спрашивали ее, можно ли ввести ей в вену иглу?

– Я просила ее помочь сестре.

– Правда ли, что Анну пришлось удерживать силой, чтобы ввести ей в вену иглу?

Сара смотрит на Анну и закрывает глаза:

– Да.

– Вы называете это добровольной помощью, миссис Фицджеральд? – Краем глаза я вижу, как брови судьи Десальво сдвигаются к переносице. – В первый раз, когда у Анны взяли лимфоциты, имелись ли какие-нибудь побочные эффекты?

– У нее были небольшие синяки. И слабая болезненность.

– Сколько прошло времени, прежде чем у нее снова взяли кровь?

– Месяц.

– В этот раз ее тоже пришлось держать?

– Да, но…

– Какие были побочные эффекты?

– Такие же. – Сара качает головой. – Вы не понимаете. Я прекрасно видела, что происходило с Анной, когда ее подвергали очередной процедуре. Не имеет значения, кого из своих детей ты видишь в такой ситуации, каждый раз у тебя разрывается сердце.

– И тем не менее, миссис Фицджеральд, вам удавалось справиться с этими чувствами, потому что у Анны брали кровь и в третий раз.

– Столько было нужно, чтобы получить необходимое количество лимфоцитов, – отвечает Сара. – Невозможно сразу точно провести забор.

– Сколько лет было Анне, когда ей пришлось снова пройти медицинское вмешательство ради здоровья сестры?

– Когда Кейт было девять, у нее началось воспаление и…

– И снова я спрашивал вас не об этом. Я хочу знать, что случилось с Анной, когда ей было шесть лет.

– Она стала донором гранулоцитов, чтобы Кейт справилась с воспалением. Этот процесс схож с забором лейкоцитов.

– Еще один укол иглой?

– Верно.

– Вы спрашивали Анну, хочет ли она быть донором гранулоцитов?

Сара не отвечает.

– Миссис Фицджеральд, – подталкивает ее к ответу судья.

Она поворачивается к дочери и обращается к ней с мольбой:

– Анна, ты знаешь, мы делали все это не для того, чтобы причинить тебе боль. Нам всем было больно. Если у тебя появлялись синяки снаружи, то у нас – внутри.

– Миссис Фицджеральд, – я встаю между ней и Анной, – вы спрашивали ее?

– Прошу вас, перестаньте. Мы все знаем историю. Я не стану отрицать ничего из того, что вы предъявите, чтобы раздавить меня. Я бы предпочла закончить с этой частью.

– Потому что вам неприятно снова слышать об этом, да? – Я понимаю, что переступаю тонкую черту, но за спиной у меня сидит Анна, и я хочу, чтобы она знала: здесь есть человек, который готов пробежать за нее дистанцию. – Когда все складывается одно к одному, общая картина уже не выглядит такой безобидной, правда?

– Мистер Александер, с какой целью вы задаете эти вопросы? – вмешивается судья Десальво. – Я прекрасно знаю, сколько медицинских процедур прошла Анна.

– Дело в том, Ваша честь, что мы имеем медицинскую карту Кейт, а не Анны.

Судья Десальво смотрит в пространство между нами:

– Заканчивайте, советник.

Я поворачиваюсь к Саре.

– Костный мозг, – бесстрастно произносит она, опережая мой вопрос. – Ей дали общий наркоз, потому что она была еще слишком маленькой, в гребни бедер ввели иглы, чтобы извлечь костный мозг.

– Это был один укол иглой, как при прочих процедурах?

– Нет, – тихо говорит Сара. – Их было около пятнадцати.

– В кости?

– Да.

– Какие на этот раз были побочные эффекты?

– У нее были боли, и ей давали анальгетики.

– Значит, на этот раз Анне самой пришлось провести ночь в больнице… и ей понадобилось принимать лекарства?

Сара некоторое время собирается с силами:

– Мне сказали, что забор костного мозга не считается сильно травмирующей процедурой для донора. Может быть, я просто хотела услышать эти слова. Может быть, в тот момент мне нужно было их услышать. И может быть, я не думала об Анне так много, как следовало бы, потому что была сосредоточена на Кейт. Но я не сомневаюсь, как и все в нашей семье, что Анна ничего не желала больше, чем выздоровления сестры.

– Да, конечно, – отзываюсь я, – чтобы вы перестали втыкать в нее иглы.

– Достаточно, мистер Александер, – обрывает меня судья.

– Погодите, – встревает Сара. – Я должна кое-что сказать. – Она поворачивается ко мне. – Вы считаете, что можете все облечь в слова, обозначить как черное и белое, будто это проще простого. Но вы представляете интересы только одной из моих дочерей, мистер Александер, и только здесь, в зале суда. Я представляю их обеих в равной степени, везде, в любом месте. И люблю их обеих одинаково, везде, в любом месте.

– Но вы признали, что всегда имели в виду прежде всего здоровье Кейт, а не Анны, принимая те или иные решения, – замечаю я. – Так как же вы можете заявлять, что любите их одинаково? Как вы можете утверждать, что не отдавали предпочтения одному ребенку перед другим?

– Вы просите меня сделать именно это? – спрашивает Сара. – Только теперь в пользу другого ребенка?

Анна

У детей есть свой особый язык, и, в отличие от французского, испанского или любого другого, который начинают учить в четвертом классе, этот дан от рождения, но в конце концов забывается. До семи лет любой ребенок бегло говорит на языке «что, если». Проведите какое-то время рядом с малышом ниже трех футов ростом, и вы сами в этом убедитесь. Что будет, если из дырки над вашей кроватью вылезет гигантский паук, плетущий паутины-воронки, и укусит вас в шею? Что, если единственный антидот к этому яду замурован в пещере у вершины горы? Что, если вы пережили укус, но после этого способны только двигать веками и моргать, передавая знаками буквы алфавита? Не важно, насколько далеко вы зайдете в таких рассуждениях, главное, что перед вами открывается мир возможностей. Дети думают, широко раскрыв ум; взросление, как я поняла, – это медленное зашивание прорехи, открытой в мир.

Во время первого перерыва Кэмпбелл отводит меня в комнату для совещаний пообщаться с глазу на глаз и покупает мне колу, которую забыли охладить.

– Ну, что ты думаешь на данный момент? – спрашивает он.

Находиться в суде странно. Я как будто стала призраком: могу наблюдать за происходящим, но, если заговорю, никто меня не услышит. Прибавьте к этому малоприятное обстоятельство, что мне приходится выслушивать рассуждения других людей о моей жизни, а говорят они, как инопланетяне, приземлившиеся в моем уголке мира, будто не видят, что я сижу рядом.

Кэмбелл вскрывает банку с «7Up» и садится напротив меня. Он наливает немного Джаджу в бумажный стаканчик, после чего делает глоток и говорит:

– Комментарии? Вопросы? Искренние похвалы моему умению вести дело?

– Я не того ожидала, – пожимаю я плечами.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, когда все началось, я думала, что уверена в правильности того, что делаю. Но когда там встала моя мама и вы начали задавать ей вопросы… – Я поглядываю на него. – Все это не так просто. Она права.

Что, если бы больной была я сама? Что, если бы Кейт попросили сделать то, что делала я? Что, если бы в один из тех дней костный мозг, кровь или что-нибудь другое на самом деле помогли и на этом бы все закончилось? Что, если бы я могла однажды оглянуться назад и почувствовать, что поступила хорошо, вместо того чтобы испытывать чувство вины? А вдруг судья не считает, что я права?

А вдруг считает?

Не могу ответить ни на один из этих вопросов, отчего понимаю: готова я к этому или нет, но я взрослею.

– Анна, – Кэмпбелл встает и, обогнув стол, подходит ко мне, – сейчас не время менять свое решение.

– Я не меняю решения, – отвечаю я, катая между ладонями банку. – Просто мне кажется, даже если мы выиграем, то все равно проиграем.

Когда мне исполнилось двенадцать, я взялась присматривать за близнецами, которые жили на нашей улице. Им было по шесть лет, они не любили темноту, поэтому обычно мое дежурство заканчивалось тем, что я сидела между ними, лежащими в постелях, на табурете в форме толстой слоновьей ноги с ногтями. Я никогда не переставала удивляться, как быстро дети могут отключить источник энергии: вот только что они лазали по занавескам и – бац! – через пять минут уже вырубились. Неужели я когда-то была такой же? Не могу вспомнить и от этого чувствую себя древней старухой.

Часто случалось, что один из близнецов засыпал раньше другого.

– Анна, – говорил его брат, – через сколько лет я смогу водить машину?

– Через десять, – отвечала я.

– А ты когда сможешь водить машину?

– Через три года.

Потом разговор разветвлялся, как оси в паутине: какую машину я куплю; что будет, когда я вырасту; надоедает ли каждый день делать домашку в средней школе. Это все были уловки, чтобы подольше не засыпать. Иногда я попадалась на них, но чаще просто говорила ему: «Спи». Понимаете, у меня начинало сосать под ложечкой, я чувствовала: если расскажу ему честно, что его ждет, это будет звучать предостережением.

В качестве второго свидетеля Кэмпбелл вызывает доктора Бергена, главу комитета по этике больницы Провиденса. У него волосы с проседью и лицо бугристое, как картофелина. К тому же он как будто моложе своих лет, учитывая, сколько времени уходит у него на зачитывание своей верительной грамоты.

– Доктор Берген, – приступает к допросу Кэмпбелл, – что такое комитет по этике?

– Группа врачей, медсестер, духовных лиц, специалистов по этике и ученых, которые должны рассматривать отдельные случаи, чтобы защищать права пациентов. В западной биоэтике есть шесть принципов, которым мы стараемся следовать. – Он перечисляет их, загибая пальцы: – Автономия, или представление о том, что любой пациент старше восемнадцати лет имеет право отказаться от лечения; правдивость, или информированное согласие; добросовестность, которая подразумевает, что предоставляющий медицинские услуги точно выполняет свои обязанности; благополучие, или применение методов лечения, которые идут на благо пациента; непричинение вреда, то есть следование правилу: когда уже невозможно принести пользу, не следует действовать во вред больному… например, проводить сложную операцию пациенту, которому сто два года; справедливость, то есть ни одного больного нельзя подвергать дискриминации при получении медицинской помощи.

– Чем занимается комитет по этике?

– Обычно нас призывают собраться, когда возникают разногласия в том, какие методы лечения применять. К примеру, если врач считает, что в интересах больного прибегнуть к экстраординарным мерам, а семья с этим не согласна, и наоборот.

– Значит, вы не разбираете каждый случай лечения в больнице?

– Нет, мы вмешиваемся только при поступлении жалоб или если назначенный больному врач просит о консультации. Мы изучаем ситуацию и даем рекомендации.

– Не выносите решений?

– Нет, – говорит доктор Берген.

– А если подавший жалобу пациент несовершеннолетний?

– Согласие не требуется до тринадцати лет. До того мы полагаемся на родителей, которые дают информированное согласие на лечение за своих детей.

– А если они не могут?

Врач моргает:

– Вы имеете в виду, если они отсутствуют?

– Нет. Я имею в виду, если имеются другие планы, которых они придерживаются, и эти планы в какой-то мере мешают им сделать выбор в пользу интересов этого ребенка.

Моя мать встает и говорит:

– Протестую! Это спекуляции.

– Протест принимается, – отзывается судья.

Не теряя времени, Кэмпбелл снова обращается к свидетелю:

– Родители контролируют решения, касающиеся здоровья их детей, до восемнадцатилетнего возраста?

На этот вопрос я могу ответить сама. Родители контролируют все, если ты не как Джесс и не творишь такого, что они скорее станут игнорировать тебя, чем изображать, что знают о твоем существовании.

– Юридически, – отвечает доктор Берген. – Тем не менее по достижении подросткового возраста, хотя дети не могут давать официального разрешения, но должны быть согласны на проведение любых процедур в больнице, даже если родители уже поставили свои подписи за них.

Если вы спросите мое мнение, то это правило – оно как законы против перехода улицы в неположенном месте. Все знают, что так не нужно делать, но почти никого это не останавливает.

Доктор Берген продолжает говорить:

– В редких случаях, когда подросток и его родители не могут договориться, комитет по этике принимает во внимание несколько факторов: послужит ли эта процедура на благо ребенка, как соотносится предполагаемый риск с ожидаемой пользой, возраст и уровень развитости подростка, а также аргументы, которые он или она выдвигает.

– Комитет по этике больницы Провиденса когда-нибудь собирался для обсуждения методов лечения Кейт Фицджеральд? – спрашивает Кэмпбелл.

– Дважды, – отвечает доктор Берген. – Первый раз в две тысячи втором, когда обсуждалось, стоит ли пытаться провести для нее трансплантацию стволовых клеток периферической крови, поскольку трансплантация костного мозга и несколько других процедур не дали результата. Второй раз недавно, для обсуждения вопроса, пойдет ли ей на пользу пересадка донорской почки.

– К какому заключению вы пришли, доктор Берген?

– Мы рекомендовали провести Кейт Фицджеральд трансплантацию стволовых клеток периферической крови. Что касается почки, наш комитет не выработал единого мнения.

– Не могли бы вы объяснить?

– Некоторые из нас склонились к мысли, что в результате применения различных методов лечения пациентка находится в таком состоянии, когда операция по пересадке важного органа может принести больше вреда, чем пользы. Другие полагали, что без пересадки она все равно умрет, а потому вероятная польза превышает возможный риск.

– Если ваш комитет разделяется во мнениях, кто тогда принимает окончательное решение, что будет сделано?

– В случае с Кейт, так как она еще несовершеннолетняя, ее родители.

– При обсуждении комитетом методов лечения Кейт затрагивался ли вопрос о том, какому риску подвергается донор?

– Это не было предметом дискуссии…

– А как насчет согласия донора Анны Фицджеральд?

Доктор Берген сочувственно смотрит на меня, и это еще ужаснее, чем если бы он считал меня низким человеком хотя бы за то, что я осмелилась подать этот иск.

– Это не требует обсуждения, – качает головой врач, – ни одна больница в стране не станет забирать почку у ребенка, который не хочет быть донором.

– Значит, теоретически, если бы Анна воспротивилась этому решению, то дело, скорее всего, оказалось бы на вашем столе?

– Ну…

– Дело Анны оказалось на вашем столе, доктор?

– Нет.

Кэмпбелл приближается к нему:

– Можете вы объяснить нам почему?

– Потому что она не пациент.

– Правда? – Адвокат вытаскивает из портфеля стопку бумаг и передает их сперва судье, затем доктору Бергену. – Это медицинская карта Анны Фицджеральд из больницы Провиденса, где собраны сведения за последние тринадцать лет. Почему они там накопились, если она не была пациенткой?

Доктор Берген быстро просматривает документы и заключает:

– Ей проводилось несколько инвазивных процедур.

«Давай, Кэмпбелл», – мысленно подбадриваю я своего адвоката. Хотя я и не из тех, кто верит в рыцарей на белых конях, которые приходят на помощь попавшим в беду девицам, но ситуация немного похожая.

– Не кажется ли вам странным, что за тринадцать лет комитет по медицинской этике ни разу не собирался для обсуждения того, что делалось с Анной Фицджеральд, учитывая толщину этой медицинской карты и сам факт ее существования?

– Мы полагали, что она по собственному желанию выступает в качестве донора.

– Вы утверждаете, что, если бы раньше Анна заявляла, что не желает отдавать свои лимфоциты, гранулоциты, пуповинную кровь или даже набор средств от пчелиных укусов из своего рюкзачка, комитет по этике вел бы себя иначе?

– Я вижу, к чему вы клоните, мистер Александер, – холодно произносит психиатр. – Проблема в том, что подобных ситуаций в прошлом не возникало. Прецедентов нет. Мы, как можем, стараемся нащупать путь.

– Не является ли задачей вашего комитета разбор ситуаций, которых не бывало прежде?

– Ну да.

– Доктор Берген, по вашему мнению, как эксперта, корректно ли с точки зрения этики то, что Анну Фицджеральд в течение тринадцати лет неоднократно просили отдавать части своего тела?

– Протестую! – выкрикивает моя мать.

Судья поглаживает подбородок:

– Я хочу услышать ответ.

Доктор Берген опять смотрит на меня:

– Честно говоря, я голосовал против того, чтобы Анна отдавала почку сестре, еще до того, как узнал, что она не хочет в этом участвовать. Я не верю, что Кейт переживет трансплантацию, а значит, Анне придется перенести сложную операцию напрасно. Однако до этого момента я считал, что риск процедур для нее невелик в сравнении с той пользой, которую может получить вся семья, а потому поддерживал решения, принятые Фицджеральдами за Анну.

Кэмпбелл изображает, что обдумывает сказанное.

– Доктор Берген, на какой машине вы ездите?

– «Порше».

– Могу поспорить, она вам нравится.

– Нравится, – осторожно подтверждает врач.

– А если я скажу вам, что вы должны отдать свой «порше», прежде чем покинете зал суда, потому что это спасет жизнь судьи Десальво?

– Это чепуха! Вы…

Кэмпбелл наклоняется к нему:

– А если бы у вас не было выбора? Что, если сегодня психиатры просто обязаны были бы делать то, что скажут адвокаты, так как они считают это наиболее выгодным и полезным для других людей?

Доктор округляет глаза:

– Несмотря на драматическую картину, которую вы нам набрасываете, мистер Александер, у доноров существуют базовые права, меры безопасности, вписанные в медицинскую практику, чтобы высшее благо не вкатало в асфальт пионеров, которые помогли его создать. В США накопилась большая и отвратительная история нарушений принципов добровольного согласия, что привело к появлению законов, касающихся экспериментов над людьми. Это защищает нас всех от использования в качестве лабораторных крыс.

– Тогда скажите нам, – говорит Кэмпбелл, – сквозь какие щели в этом законе, черт возьми, умудрилась проскочить Анна Фицджеральд?

Когда мне было всего семь месяцев, наши соседи по кварталу устроили у себя во дворе вечеринку. Она проходила именно так, как вы себе представляете: желе в стаканчиках, груды нарезанного кубиками сыра и танцы на проезжей части под музыку, несущуюся из стереосистемы в чьей-то гостиной. У меня, конечно, нет личных воспоминаний об этом – я была посажена в ходунки, которые производили для младенцев до того, как те начали переворачивать их и разбивать себе головы.

В любом случае я перемещалась в ходунках между столами и смотрела на других детей, так гласит история, и внезапно будто потеряла опору. Улицы в нашем квартале идут под уклон, колеса ходунков вдруг завертелись быстрее, и я уже не могла управиться со своей каталкой. Я с ветерком пролетела мимо взрослых, проскочила под барьером, который установили копы в конце дороги, чтобы закрыть ее для движения транспорта, и понеслась прямо к забитому машинами главному проспекту.

Но тут, откуда ни возьмись, появилась Кейт. Она побежала за мной. Ей как-то удалось схватить меня сзади за рубашонку буквально за миг до того, как я попала бы под колеса «тойоты».

Время от времени кто-нибудь в нашем квартале вспоминает эту историю. Для меня же это время, когда Кейт спасала меня, а не я ее.

Мама получает первую возможность выступить в роли адвоката.

– Доктор Берген, давно ли вы знаете мою семью?

– Я работаю в больнице Провиденса уже десять лет.

– В продолжение этого времени, когда вас знакомили с некоторыми аспектами лечения Кейт, что вы делали?

– Разрабатывал план действий согласно рекомендациям, – отвечает он, – или альтернативный, если это было возможно.

– Занимаясь этим, упоминали ли вы в каком-нибудь пункте своего отчета, что Анна не должна участвовать в лечении?

– Нет.

– Вы когда-нибудь утверждали, что это заметно повредит Анне?

– Нет.

– Или подвергнет ее саму серьезной медицинской опасности?

– Нет.

Может быть, в результате не Кэмпбелл окажется моим рыцарем на белом коне, а мама?

– Доктор Берген, у вас есть дети? – спрашивает она.

Врач поднимает взгляд:

– У меня есть сын. Ему тринадцать.

– Рассматривая различные дела в комитете по этике, вы когда-нибудь ставили себя на место пациентов? Или еще лучше, на место их родителей?

– Ставил, – признается он.

– Если бы вы оказались на моем месте, – продолжает мама, – и комитет по медицинской этике передал бы вам листок бумаги с предписанными действиями, которые спасут жизнь вашему сыну, вы стали бы оспаривать предложенный план… или просто ухватились бы за выпавший вам шанс?

Он не отвечает. Да это и не требуется.

Судья Десальво объявляет второй перерыв. Кэмпбелл говорит, что нужно встать и размять ноги. Поэтому я тащусь за ним, прохожу мимо мамы и чувствую у себя на талии ее руку, которая тянет меня за футболку, выбившуюся сзади из-под пояса. Мама терпеть не может девиц-спагетти в топиках на тонюсеньких бретельках, которые приходят в школу в лифчиках от купальников и в мини-юбках, словно явились на пробы для съемок в клипе Бритни Спирс, а не на урок математики. Я почти слышу ее голос: «Пожалуйста, скажи мне, что эта штука села при стирке».

На половине рывка она понимает, что, может быть, не стоило ей этого делать. Я останавливаюсь, и Кэмпбелл тоже, мамино лицо краснеет.

– Извини, – произносит она.

Я кладу ладонь поверх ее руки и заправляю футболку в джинсы, где ей и положено быть. Смотрю на Кэмпбелла:

– Встретимся снаружи?

Он одаривает меня взглядом, в котором ясно читается: «Плохая идея», но кивает и идет дальше по проходу. Мы с мамой остаемся почти одни в зале суда. Я наклоняюсь и целую ее в щеку.

– Ты очень хорошо выступала, – говорю я, не зная, как сказать то, что на самом деле хочется: люди, которых ты любишь, способны удивлять тебя каждый день. Может быть, кто мы, определяется не столько нашими поступками, сколько тем, на что мы способны, когда меньше всего ожидаем этого от самих себя.

Сара

2002 год

Кейт знакомится с Тейлором Эмброузом, когда они сидят рядом на капельницах.

– Ты почему здесь оказался? – спрашивает она, и я мигом отрываю взгляд от книги.

Не припомню, чтобы за все годы амбулаторного лечения Кейт хотя бы раз сама завела с кем-нибудь разговор.

Мальчик, с которым она вступила в беседу, не намного старше самой Кейт, ему, наверное, лет шестнадцать против ее четырнадцати. У него пляшущие карие глаза, поверх лысой головы надета кепка с длинным козырьком.

– Тут бесплатные коктейли, – отвечает он, и ямочки у него на щеках углубляются.

С усмешкой глядя на пакет с тромбоцитами, которые в нее вливают, Кейт говорит:

– Счастливый час.

– Я Тейлор. – Он протягивает руку. – ОМЛ[35].

– Кейт. ОПЛ.

Парнишка присвистывает и изгибает брови:

– О! Это редкость.

Кейт ерошит рукой короткие волосы:

– Разве не все мы тут такие?

Я удивленно наблюдаю за милой сценой. Кто это флиртует? И что случилось с моей маленькой девочкой?

– Тромбоциты, – произносит Тейлор, тщательно изучив этикетку на пакете с капельницы. – У тебя ремиссия?

– По крайней мере, сегодня. – Кейт смотрит на стойку с его капельницей, там висит говорящий сам за себя черный пакет, в каких скрывается «ситоксан». – Химия?

– Да. По крайней мере, сегодня. Так-то, Кейт.

Как бывает с шестнадцатилетними подростками, он напоминает худого поджарого щенка с костистыми коленями, толстыми пальцами и выпирающими скулами. Парнишка складывает на груди руки, мышцы напрягаются, я понимаю, что он делает это намеренно, и пригибаю голову, пряча улыбку.

– Чем ты занимаешься, когда не находишься в больнице Провиденса? – спрашивает Тейлор.

Она задумывается, а потом изнутри наружу лучом света пробивается улыбка.

– Жду, когда случится что-нибудь и мне придется вернуться.

Это веселит Тэйлора.

– Может, будем иногда ждать вместе? – Он протягивает ей пакетик от стерильной салфетки. – Напишешь мне свой номер?

Пока Кейт корябает на нем цифры, капельница Тейлора начинает пикать. Приходит медсестра и отключает ее.

– Можешь идти, Тейлор, – говорит она. – Где твоя машина?

– Ждет внизу. Я готов. – Он встает с мягкого стула медленно, как больной, – первое напоминание, что это был не вполне обычный разговор, – сует клочок бумаги с нашим номером в карман. – Я позвоню тебе, Кейт.

Когда он уходит, моя дочь издает полный драматизма вздох и поворачивает голову вслед за Тейлором:

– О мой бог! Да он красавчик.

Медсестра, проверяющая, нормально ли работает капельница, улыбается:

– И не говори, милая. Была бы я лет на тридцать моложе…

Кейт поворачивается ко мне, сияя улыбкой:

– Как думаешь, он позвонит?

– Может быть, – отвечаю я.

– И куда, по-твоему, мы с ним пойдем?

Я вспоминаю, как Брайан говорил, что Кейт будет ходить на свидания… в сорок лет.

– Давай двигаться мелкими шагами, – предлагаю я, но внутри у меня все поет.

Мышьяк, напустив свои чары, в конце концов привел Кейт к ремиссии, но подорвал ее силы. Тейлор Эмброуз оказался лекарством совершенно иного сорта – напустив чары, он укрепил Кейт. Это стало привычным: в семь вечера звонил телефон, Кейт срывалась из-за стола и пряталась в кладовку с переносным аппаратом. Мы убирали на кухне после ужина, проводили время в гостиной и готовились ко сну под хихиканье и шепот затворницы. Потом она вылезала из своего кокона, раскрасневшаяся и сияющая, первая любовь трепетала крылышками колибри в пульсе у нее на горле. Каждый раз, как это происходило, я не могла оторвать глаз от дочери. Не то чтобы Кейт была такой уж красавицей, хотя она довольно хороша собой; просто я никогда не позволяла себе верить, что увижу ее взрослой.

Однажды вечером после очередного телефонного марафона я иду следом за ней в ванную. Кейт смотрит на себя в зеркало, выпячивает губы, изгибает брови, встав в призывную позу, и проводит рукой по волосам – после химии они утратили волнистость, растут густыми пучками, и она укладывает их муссом так, чтобы выглядеть, будто только что встала с постели. Кейт подносит к лицу ладонь, словно проверяет, не посыпались ли у нее снова волосы, и спрашивает:

– Как думаешь, что он видит, когда смотрит на меня?

Я встаю у нее за спиной. Она не мое отражение в зеркале – таким был бы на ее месте Джесс, – и тем не менее, если поставить нас рядом, сходство заметно. Оно заключается не в очертании рта, а в том, как поставлены губы, что они выражают, и еще нас роднит серебрящаяся в глазах суровая решимость.

– Думаю, он видит девушку, которая понимает, через что ему пришлось пройти.

– Я почитала в Интернете про ОМЛ, – говорит она. – У его лейкемии довольно высокий процент излечения. – Кейт поворачивается ко мне. – Если тебя больше, чем собственная жизнь, заботит, выживет ли кто-то другой… это и есть любовь?

Мне вдруг становится трудно вывести ответ наружу сквозь узкий туннель горла.

– Точно.

Кейт открывает кран и умывает лицо с пенкой. Я даю ей полотенце, а она, поднимая голову из полотенечного облака, произносит:

– Случится что-то плохое.

Я в тревоге смотрю на нее, ища ключ к разгадке.

– В чем дело?

– Ни в чем. Просто так всегда бывает. Если в моей жизни появляется что-нибудь такое хорошее, как Тейлор, значит придется за это платить.

– Ничего глупее в жизни не слышала, – привычно отмахиваюсь я, хотя в ее словах есть доля правды. Каждому, кто считает, будто люди обладают властью над тем, что предлагает им жизнь, нужно провести денек в шкуре больного лейкемией ребенка. Или его матери. – Может быть, ты наконец получишь передышку, – добавляю я.

Через три дня после очередного проверочного анализа гематолог сообщает, что в крови у Кейт снова обнаружены промиелоциты, а это первый шаг вниз по склону к рецидиву болезни.

Я никогда не подслушивала, по крайней мере специально, до того вечера, когда Кейт вернулась домой после первого свидания с Тейлором – они ходили в кино. Она на цыпочках прокрадывается в спальню, садится на постель сестры и спрашивает:

– Ты не спишь?

Анна со стоном переворачивается.

– Уже нет. – Сон слетает с нее падающей на пол шелковой шалью. – Как прошло?

– Вау! – Кейт заливается смехом. – Вау!

– Как вау? Как хоккей во рту?

– Какая же ты противная, – шепчет Кейт, но по голосу слышно, что улыбается. – А он и правда здорово целуется. – Она, как рыбак, забрасывает крючок с наживкой.

– Иди ты! – В голосе Анны звенит ликование. – И как это было?

– Как полет, – отвечает Кейт. – Клянусь, ощущение такое же!

– Не понимаю, как связан полет с тем, что тебя кто-то обслюнявит.

– Боже, Анна, при чем тут слюни!

– А какой Тейлор на вкус?

– Попкорн. – Кейт смеется. – И парень.

– Откуда ты знала, что нужно делать?

– Я не знала. Это просто случилось само собой. Как ты играешь в хоккей.

Последние слова имеют для Анны хоть какой-то смысл.

– Ну, я чувствую себя очень хорошо, когда играю.

– Ничего-то ты не понимаешь. – Кейт вздыхает.

В комнате происходит какое-то движение. Я представляю себе, что она раздевается. Интересно, не посещают ли сейчас такие же фантазии Тейлора? Взбивает подушку, откидывает одеяло, шуршит простыня – Кейт забирается в кровать и переворачивается на бок:

– Анна…

– Ммм…

– У него шрамы на ладонях от синдрома «трансплантат против хозяина», – тихо произносит Кейт. – Я чувствовала их, когда мы держались за руки.

– Было страшно?

– Нет, – отвечает Кейт. – Просто мы были одинаковые.

Сперва мне не удается убедить Кейт согласиться на трансплантацию стволовых клеток периферийной крови. Она отказывается, потому что не хочет ложиться в больницу на химию, не хочет шесть недель сидеть в изоляторе, когда можно было бы гулять с Тейлором Эмброузом.

– Это твоя жизнь, – говорю я ей, и она смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Вот именно.

В конце концов мы приходим к компромиссу. Онкологи позволяют Кейт начать химиотерапию амбулаторно для подготовки к пересадке трансплантата от Анны. Она соглашается дома носить маску. При первых признаках ухудшения показателей ее госпитализируют. Врачи не слишком довольны, они беспокоятся, не окажет ли это влияния на всю процедуру, но, как и я, понимают, что Кейт достигла возраста, когда может торговаться, проявляя свою волю.

Как оказалось, все эти тревоги перед разлукой были напрасными, потому что Тейлор пришел на первый же амбулаторный сеанс химиотерапии.

– Что ты тут делаешь?

– Кажется, я просто не мог остаться в стороне, – отшучивается он. – Здравствуйте, миссис Фицджеральд. – Тейлор садится на стул рядом с Кейт. – Боже, как хорошо сидеть тут, не прицепленным к капельнице!

– Не напоминай, – бурчит Кейт.

Тейлор кладет ладонь ей на руку:

– Давно ты начала химию?

– Только что.

Тейлор встает и пересаживается на широкий подлокотник кресла Кейт, берет с ее коленей рвотный тазик.

– Спорим на сто баксов, ты не продержишься до трех – выкинешь свои печеньки раньше.

Кейт смотрит на часы. 2:50.

– Спорим.

– Что ты ела на обед? – Он лукаво улыбается. – Или мне догадаться по цвету?

– Ты отвратителен, – заявляет Кейт, но улыбка ее широка, как море.

Тейлор кладет руку ей на плечо. Она наклоняет к ней голову.

Когда Брайан впервые прикоснулся ко мне, он спас мне жизнь. В Провиденсе разразился страшный ливень, из-за северо-восточного ветра поднялась вода, и парковка у здания суда оказалась полностью под водой. Я тогда была на административной работе, нас эвакуировали. Отделение Брайана дежурило. Я вышла на каменные ступени здания суда и увидела залитые водой машины, плывущие сумочки и даже испуганную собаку, которая отчаянно гребла лапами. Пока я подшивала в папки бумаги, знакомый мне мир погружался под воду.

– Нужна помощь? – спросил одетый по полной форме Брайан и протянул мне руку.

Пока мы переправлялись на более высокое место, дождь лупил меня по лицу и по спине. Я удивлялась, неужели во время потопа можно испытывать чувство, будто тебя сжигают заживо.

– А ты сколько времени можешь продержаться, прежде чем тебя начнет рвать? – спрашивает Кейт у Тейлора.

– Два дня.

– Иди ты!

Медсестра смотрит на них, оторвавшись от своих бумаг.

– Правда, – подтверждает она. – Я видела это собственными глазами.

– Я же говорил тебе, в этом мне нет равных, – улыбается Тэйлор и смотрит на часы – 2:57.

– Тебе что, больше некуда идти? – интересуется Кейт.

– Пытаешься увильнуть от пари?

– Пытаюсь спасти тебя. Хотя… – Не успев завершить фразу, Кейт зеленеет.

Мы с медсестрой вскакиваем, но Тейлор приходит на помощь первым. Он подставляет рвотный тазик, а когда Кейт начинает выворачивать, медленными кругами гладит ее по спине.

– Это ничего, – утешительно шепчет Тейлор у нее над виском.

Мы с медсестрой переглядываемся.

– Похоже, она в хороших руках, – говорит медсестра и уходит к другим пациентам.

Когда приступ тошноты у Кейт заканчивается, Тейлор отставляет в сторону тазик и вытирает ей рот бумажной салфеткой. Кейт смотрит на него, покрасневшая, со сверкающими глазами, из носа капает, и тихо говорит:

– Прости.

– За что? – удивляется Тейлор. – Завтра это могу быть я.

Интересно, все матери чувствуют себя так в моменты, когда понимают, что их дочери взрослеют? Я не могу поверить, что ее выстиранное белье, которое когда-то складывала, было кукольного размера, и все еще вижу свою малышку крутящей ленивые пируэты на бортике песочницы. Не вчера ли ее рука была размером с найденный на пляже песчаный доллар – плоского морского ежа? Та самая, что сейчас держится за руку юноши. Не она ли еще совсем недавно дергала меня, чтобы я остановилась и полюбовалась паутиной, стручком молочая или любым другим явлением, ради которого стоит замереть на месте? Время – это оптическая иллюзия; она никогда не бывает незыблемой или четкой, как мы думаем.

Вы, наверное, считаете, что, учитывая все обстоятельства, я предвидела такую ситуацию. Но, глядя на Кейт, которая не отрывает глаз от этого мальчика, я понимаю, что мне еще много чему нужно научиться.

– Я такая нелепая партнерша для свидания, – тихо говорит Кейт.

– Картошка фри. – Тейлор улыбается ей. – На ланч.

Кейт ударяет его по плечу:

– Ты отвратителен.

Он приподнимает бровь:

– Ты проиграла спор, не забыла?

– Кажется, я оставила дома свой доверительный фонд.

Тейлор демонстративно рассматривает ее:

– Ладно, я знаю, что ты можешь дать мне взамен.

– Сексуальные услуги? – спрашивает Кейт, забывая, что я рядом.

– Круто! Я даже не знаю. – Тейлор хихикает. – Может, спросим у твоей мамы?

Кейт заливается краской.

– Упс!

– Продолжай в том же духе, и твое следующее свидание состоится во время спинномозговой пункции, – предупреждаю я.

– Ты знаешь, что в больнице устраивают танцы? – Тейлор вдруг начинает нервничать; колени у него так и подскакивают. – Для больных детей. Там будут и врачи, и медсестры – на всякий случай. Танцы проводят в одном из больничных конференц-залов, но в целом это похоже на вечер в школе. Ну, сама знаешь – не ахти какие музыканты, уродливые смокинги, пунш, приправленный тромбоцитами. – Он сглатывает. – Последнее – шутка. В прошлом году я ходил один, и было довольно скучно, но я подумал, раз ты пациентка и я пациент, то в этом году мы могли бы, ну… это… пойти вместе?

Кейт размышляет, принять ли предложение, с таким апломбом, о существовании которого у нее я даже не подозревала.

– Когда они?

– В субботу.

– Похоже, я не собираюсь до этого дня сыграть в ящик. – Она лучисто улыбается ему. – Я пойду с удовольствием.

– Отлично, – говорит очень довольный Тейлор. – Просто здорово!

Он тянется за новым тазиком, избегая прикосновений к трубке капельницы, которая змеится между ними. Я беспокоюсь, не разыгралось ли у моей дочери сердце? Вдруг это повлияет на ход лечения? Не станет ли ей, рано или поздно, хуже от всех этих волнений?

Тэйлор обхватывает Кейт одной рукой, и они вместе ждут, что будет дальше.

– Слишком низкий вырез, – замечаю я, когда Кейт прикладывает к себе желтое платье.

Сидящая на полу бутика Анна тоже высказывает свое мнение:

– Ты будешь похожа на банан.

Мы уже несколько часов провели в магазинах в поисках наряда для вечеринки. У Кейт всего два дня на подготовку к танцам, и это превратилось в одержимость: что она наденет? какой сделает макияж? сыграют ли музыканты что-нибудь хотя бы отдаленно приличное? Волосы, разумеется, не проблема. После химии они опять все выпали. Парики Кейт ненавидит – говорит, от них ощущение, будто по черепу бегают жучки, а идти с лысой головой она стесняется. Сегодня наматывала на себя шарф из батика, как гордая бледнолицая африканская королева.

Реальность, связанная с этим выходом в свет, противоречит фантазиям Кейт. Платья, которые девушки обычно надевают на вечеринки с танцами, обнажают живот или плечи, а у Кейт кожа на этих местах загрубела, иссечена следами от разных болячек. Такие платья облегают фигуру в ненужных местах. Они скроены, чтобы демонстрировать здоровое, крепкое тело, а не скрывать его отсутствие.

Продавщица, которая вьется вокруг нас, как муха, забирает у Кейт платье и недовольно бурчит:

– Вообще-то, оно довольно скромное. Закрывает бóльшую часть ложбинки.

– А это оно закроет? – рявкает Кейт, расстегивает пуговицы на своей крестьянской рубашке и показывает недавно вернувшиеся на свои места и торчащие из центра груди трубки катетера Хикмана.

Продавщица разевает рот прежде, чем успевает сообразить, что этого делать не следует.

– Ох, – тихо выдыхает она.

– Кейт! – укоризненно говорю я.

Она качает головой:

– Пойдемте отсюда.

Как только мы оказываемся на улице напротив бутика, я набрасываюсь на нее:

– Ты злишься, но это еще не значит, что нужно срывать свою злость на окружающих.

– Но она стерва, – огрызается Кейт. – Ты видела, как она таращилась на мой шарф?

– Может, ей просто приглянулся орнамент, – сухо отвечаю я.

– Да, и, может быть, завтра я проснусь здоровой. – Ее слова булыжником падают между нами, на тротуаре появляются трещины. – Мне не найти это дурацкое платье. Я вообще не знаю, почему согласилась пойти с Тейлором.

– Тебе не кажется, что все другие девочки, которые собираются на эту вечеринку, оказались в одной лодке с тобой? Пытаются найти платья, которые скроют трубки, синяки, провода, калоприемники и еще бог знает что?

– Мне нет дела до других! – заявляет Кейт. – Я хотела выглядеть хорошо. Действительно хорошо, понимаешь, всего один вечер.

– Тейлор и так считает тебя красивой.

– А я не считаю! – кричит Кейт. – Не считаю, мама, и, может быть, мне этого хотелось всего один раз.

День выдался теплый, один из тех, когда кажется, что земля у вас под ногами дышит. Солнце печет мне голову и шею. Что сказать на это? Я никогда не была на месте Кейт. Я молилась и хотела заболеть вместо нее, заключить, как Фауст, сделку с дьяволом, но так не бывает.

– Мы что-нибудь сошьем, – предлагаю я. – Ты придумаешь фасон.

– Ты не умеешь шить, – вздыхает Кейт.

– Я научусь.

– За день? – Она качает головой. – Мама, ты не можешь отвечать за все. Как случилось, что я понимаю это, а ты нет?

Бросив меня на тротуаре, она быстро уходит. Анна бежит за ней, подхватывает под руку и затаскивает в соседний с тем несчастным бутиком магазин. Я торопливо вхожу следом.

Это салон красоты, полный жующих жвачку парикмахерш. Кейт пытается вырваться от Анны, но та, если захочет, может проявить силу.

– Эй! – окликает Анна администратора. – Вы здесь работаете?

– Когда меня заставляют.

– Вы делаете прически для выпускных?

– Конечно, – отвечает парикмахерша. – Сложные? На длинные волосы?

– Да. Для моей сестры. – Анна смотрит на Кейт, которая перестала отбиваться, и на ее лице медленно, как пойманный в банку светлячок, разгорается улыбка.

– Да, верно. Для меня, – с лукавым видом говорит Кейт и снимает шарф с лысой головы.

В салоне наступает тишина. Кейт стоит, по-королевски держа осанку.

– Мы думали, не сделать ли французские косички, – продолжает Анна.

– Перманентные, – добавляет Кейт.

Анна хихикает:

– Может быть, миленький узел на затылке.

Парикмахерша сглатывает, она оправилась от шока и теперь разрывается между жалостью и политкорректностью.

– Ну, мы, наверное, могли бы что-нибудь сделать для тебя. – Она откашливается. – Есть же наращивание.

– Наращивание, – повторяет Анна, и Кейт прыскает со смеху.

Женщина пытается заглянуть за спины девочек, смотрит на потолок.

– Это что, «Скрытая камера»?

Тут мои дочери в истерике валятся в объятия друг друга. Они хохочут, пока не начинают задыхаться. Они смеются до слез.

Я помогаю организаторам вечеринки в больнице Провиденса и отвечаю за пунш. Как и вся пища, которая будет предложена гостям, он нейтропенический. Медсестры – добрые феи-крестные этого вечера – превратили конференц-зал в волшебный бальный, украшенный лентами, зеркальным шаром и дополнительной подсветкой.

Кейт лианой обвилась вокруг Тейлора. Они раскачиваются под какую-то совершенно другую музыку, не под звучащую песню. На Кейт обязательная голубая маска. Тейлор подарил ей бутоньерку из искусственных цветов, потому что на настоящих могут быть микробы, с которыми не справится ослабленный иммунитет. В конце концов я не стала шить платье, а нашла его в Интернете: золотистое, облегающее, с V-образным вырезом для катетера Кейт. Но поверх него надета рубашка с длинным рукавом, подвязанная на талии и поблескивающая, когда Кейт вертится туда-сюда, так что, если глаз зацепляется за какую-то странную тройную трубку, торчащую у нее под ключицей, можно решить, что это, вероятно, игра света.

Мы сделали, наверное, тысячу фотографий перед выходом из дома. Когда Кейт и Тейлор сбежали и сели в машину, чтобы ждать меня, я пошла убрать на место фотоаппарат и застала на кухне Брайана, который стоял спиной ко мне.

– Эй! Помашешь нам на прощание? Посыплешь рисом?

Только когда муж повернулся ко мне, я поняла, что он пришел сюда поплакать.

– Я не думал, что доживу до этого, – признался он. – Не думал, что у меня останется такое воспоминание.

В ответ я прильнула к нему, вжалась в него всем телом, так что стало казаться, будто мы высечены из одной гладкой каменной глыбы, шепнула:

– Дождись нас, – и оставила его.

Сейчас я протягиваю чашку с пуншем мальчику, у которого только что начали мелкими клочками выпадать волосы. Они сыплются на черные лацканы его смокинга.

– Спасибо, – благодарит меня паренек, и я вижу его прекрасные глаза – темные и спокойные, как у пантеры. Оборачиваюсь и замечаю, что Кейт и Тейлора нигде нет, они ушли.

Вдруг ее тошнит? Или его? Я обещала себе, что не буду опекать их сверх меры, но здесь слишком много детей, медперсонала не хватит, чтобы проследить за всеми. Я прошу одного из свободных от своих чад родителей занять мой пост у кастрюли с пуншем и заглядываю в женский туалет, проверяю хозяйственную кладовую, прохожу по пустым холлам и темным коридорам, не забываю часовню.

Наконец слышу голос Кейт, доносящийся из-за приоткрытой двери. Они с Тейлором стоят при свете луны, взявшись за руки. Дворик, который они нашли, в дневное время любят посещать постоянные сотрудники больницы; многие врачи, которые иначе не увидели бы света солнца, приходят сюда во время ланча. Я собираюсь спросить, все ли у них в порядке, когда Кейт произносит:

– Ты боишься смерти?

– Не особенно, – качает головой Тейлор. – Хотя иногда думаю о своих похоронах. Будут ли обо мне говорить хорошее? Заплачет ли кто-нибудь? – Он замолкает. – Придет ли вообще кто-нибудь?

– Я приду, – обещает Кейт.

Тейлор наклоняет к ней голову, и она прижимается к нему, а я понимаю, почему пошла их искать. Я знала, что увижу, и, как Брайан, хотела запечатлеть в памяти еще одну картинку, которую могла бы мысленно вертеть между пальцами, как кусочек морского стекла. Тейлор приподнимает за уголки голубую защитную маску, и я знаю, что нужно остановить его, что я должна это сделать, но ничего не делаю. Пусть Кейт получит хотя бы это.

Они целуются, и это прекрасно: склоненные одна к другой алебастровые головы, гладкие, как статуи, – оптическая иллюзия, отражение в зеркале, заворачивающееся само в себя.

Кейт отправляется в больницу для трансплантации стволовых клеток эмоционально подавленной. Втекающая в нее через катетер жидкость тревожит больную гораздо меньше, чем тот факт, что Тейлор не звонил ей три дня и не отвечал на звонки.

– Вы поссорились? – спрашиваю я, и она качает головой. – Он собирался куда-нибудь уехать? Может быть, случилось что-то непредвиденное, и к тебе это не имеет никакого отношения.

– Может быть, имеет, – возражает Кейт.

– Тогда лучшая месть – это набраться сил и высказать ему все, что ты думаешь, – замечаю я. – Я сейчас вернусь.

В коридоре подхожу к Стеф, медсестре, которая только что заступила на дежурство и знает Кейт много лет. По правде говоря, меня не меньше дочери удивляет молчание Тейлора. Он знал, что ей предстоит лечь в больницу.

– Тейлор Эмброуз, – спрашиваю я Стеф, – он был здесь сегодня?

Она смотрит на меня, моргает глазами.

– Такой большой ребенок. Клеился к моей дочери, – шучу я.

– О, Сара… Я была уверена, что вам кто-нибудь сообщил, – отвечает Стеф. – Он умер сегодня утром.

Я ничего не говорю дочери целый месяц, до того дня, когда доктор Чанс объявляет, что она достаточно окрепла и может покинуть больницу, а сама Кейт уже убедила себя, что ей лучше без Тейлора. Не могу передать вам, какие слова я использовала; ни одно из них не обладает достаточной силой, чтобы вынести скрывающуюся за ним тяжесть. Я упоминаю, как ходила домой к Тейлору и разговаривала с его мамой, как она бросилась в мои объятия и сказала, что хотела позвонить мне, но в ней вдруг пробудилась жгучая ревность, которая пожрала все заготовленные слова. Она сказала мне, что Тейлор вернулся с той вечеринки, как на крыльях, и зашел к ней в спальню с температурой сорок с половиной. Может, это был вирус или грибок, но у него началось расстройство дыхания, потом остановилось сердце. Врачи тридцать минут пытались вернуть его к жизни, но потом дали уйти.

Я не пересказываю Кейт, о чем еще говорила Дженна Эмброуз: что она вошла в комнату и смотрела на сына, который больше не был ее сыном, просидела там целых пять часов, уверенная, что он вот-вот очнется, и что даже сейчас она слышит разные звуки наверху и думает, это Тейлор ходит по своей комнате. И она встает по утрам с постели ради этой доли секунды, после чего приходит осознание правды.

– Кейт, мне так жаль.

Лицо дочери искажается.

– Но я любила его, – произносит она, как будто одного этого достаточно.

– Я знаю.

– А ты ничего мне не сказала.

– Я не могла. Пока думала, что эта новость лишит тебя сил и ты перестанешь бороться за саму себя.

Она закрывает глаза, поворачивается на бок и плачет навзрыд, так что монитор, к которому она все еще прицеплена, начинает пикать, и в палату вбегают медсестры.

Я тянусь к ней:

– Кейт, дорогая, я хотела как лучше.

Она не хочет смотреть в мою сторону.

– Не говори со мной. У тебя это хорошо получается.

Кейт не общается со мной семь дней и одиннадцать часов. Мы возвращаемся домой из больницы, занимаемся своими делами в рамках обратной изоляции. Нам не привыкать, потому что мы уже делали это. Ночью я лежу в постели рядом с Брайаном и диву даюсь: как он может спать? Сама же я пялюсь в потолок и думаю, что потеряла дочь, хотя она еще жива. Однажды я прохожу мимо спальни Кейт и вижу, что она сидит на полу, а вокруг разбросаны фотографии. Там, конечно, есть снимки ее с Тейлором, которые мы сделали перед уходом на вечеринку: Кейт очень нарядная, рот прикрыт хирургической маской. Тейлор нарисовал на ней помадой улыбку – для фотографий, по крайней мере, он так сказал.

И Кейт рассмеялась. Кажется невозможным, что этого мальчика, которого так ярко высвечивала вспышка всего несколько недель назад, больше нет. Меня пронзает боль, и вслед за ней в голове раздается одно-единственное слово: практикуйся.

Но там есть и другие снимки, сделанные раньше. Вот Кейт и Анна на пляже – сидят на корточках над крабом-отшельником. Вот Кейт в костюме мистера Арахиса для Хеллоуина. Вот Кейт с испачканным кремом лицом, держит перед глазами две половинки бейгеля, как очки.

В другой стопке ее младенческие фотографии – все сняты, когда ей было три года или меньше. С выпавшими зубами и улыбкой до ушей, освещенная сзади терновоглазым солнцем и не ведающая, что ее ждет.

– Я не помню, что была ею, – тихо произносит Кейт, и эти первые слова наводят стеклянный мост, который покачивается у меня под ногами, когда я вступаю в комнату.

Я кладу ладонь рядом с ее рукой на край одной фотографии с загнувшимся уголком. Там Брайан подбрасывает в воздух малышку Кейт, волосы ее развеваются, руки и ноги растопырены в форме морской звезды; девчушка абсолютно уверена, что, когда упадет, приземление будет безопасным, ведь меньшего она не заслуживает.

– Такая хорошенькая, – добавляет Кейт и гладит мизинцем блестящую щечку веселой малышки, с которой ни одной из нас не пришлось сойтись близко.

Джесс

Когда мне было четырнадцать лет, родители отправили меня летом в лагерь на ферме. Такой, знаете, со всякой движухой, для трудных подростков: типа встаешь в четыре утра, чтобы доить коров, и в какие передряги ты при этом можешь попасть? Ответ, если вам интересно: надыбать травки у конюхов, заторчать, завалить коров. Как бы там ни было, но однажды меня назначили Моисеевым Патрулем, так мы называли бедного сукина сына, которому выпадало на долю пасти ягнят. Я должен был следить примерно за сотней овечек на пастбище, где не было ни единого чертова деревца, которое давало бы хоть какую-нибудь тень.

Сказать, что овца – самое тупое гребаное животное на свете, значит – ничего не сказать. Они застревают в изгородях. Они могут заблудиться в загоне площадью в четыре квадратных фута. Они забывают, где искать корм, хотя его высыпали на одном и том же месте в течение тысячи дней. И они вовсе не маленькие пушистые милашки, которых вы рисуете себе перед сном. Они воняют. Они блеют. Они просто бесят.

Ну да все равно. В тот день, когда меня отправили к овцам, я стащил экземпляр «Тропика Рака» и загибал уголки тех страниц, которые ближе всего подходили к порно, как вдруг раздался чей-то крик. Заметьте, я был совершенно уверен, что это не животное, потому что в жизни ничего подобного не слышал. Я побежал на звук, ожидая увидеть кого-то, сброшенного с коня, с ногами, скрюченными, как брецель, или какого-нибудь чувака, который случайно разрядил револьвер себе в кишки. Однако на берегу ручья в окружении товарок лежала овца, она рожала.

Я, конечно, не был ветеринаром, но знаю достаточно, чтобы понять: когда живое существо так истошно кричит, значит что-то пошло наперекосяк. У этой бедной овечки из промежности свешивались два маленьких копытца. Она лежала на боку и тяжело дышала, выкатив на меня один плоский черный глаз, а потом просто сдалась.

Ну вот что, никто не должен был умереть во время моего дежурства, хотя бы потому, что я знал: управлявшие лагерем нацисты заставят меня хоронить треклятую скотинку. Поэтому я распихал других овец, встал на колени, схватился за узловатые скользкие копытца и потянул за них, а роженица заорала, как закричит любая мать, у которой отнимают ребенка.

Ягненок появился наружу со сложенными наподобие швейцарского армейского ножа ножками. На голове у него был серебристый мешок, который на ощупь напоминал внутреннюю сторону щеки, если провести по ней языком. И он не дышал.

Ни за какие коврижки я не собирался брать в рот его морду и делать ему искусственное дыхание, но я разорвал ногтями кожистый мешок. И оказалось, только это и было нужно. Через минуту ягненок разогнул свои ноги-прищепки и стал тихо верещать, призывая мать.

В то лето на ферме родилось, наверное, штук двадцать ягнят. Но каждый раз, проходя мимо загона с молодняком, я легко мог найти в толпе своего. Он был похож на всех остальных, за исключением того, что двигался более пружинисто, и у него всегда маслянисто блестела под солнцем шерстка. А если удавалось застать его в момент относительного покоя и заглянуть ему в глаза, зрачки у него становились молочно-белыми – верный знак того, что он достаточно долго бродил на той стороне и помнил, чего лишился.

Я рассказываю вам это потому, что, когда Кейт наконец пошевелилась на больничной койке и открыла глаза, я понял: одной ногой она уже тоже перешла на другую сторону.

– О боже, – слабым голосом произносит Кейт, увидев меня. – В конце концов я оказалась в аду.

Я нагибаюсь вперед, сидя на стуле, и складываю руки:

– Ну, сестренка, теперь ты знаешь, меня не так легко убить. – Привстав, я целую ее в лоб и на секунду задерживаю на нем губы. Как это матери умеют таким способом определять температуру? Я почувствовал только близкую утрату. – Как дела?

Кейт улыбается мне, но это как рисунок в мультике, когда видишь вещи, висящие в Лувре. Не могу разобраться без оригинала, но что-то тут не так..

– Шоколадно, – говорит она. – Чему я обязана чести видеть тебя?

«Тому, что тебе недолго здесь осталось», – думаю я, но не говорю ей этого.

– Оказался поблизости. К тому же в этой смене работает такая бедовая медсестрица.

Кейт звонко смеется:

– Боже, Джесс! Я буду скучать по тебе.

Она произносит это с такой легкостью, что, кажется, мы оба удивляемся. Я сажусь на край кровати и глажу пальцем маленькие выпуклые квадратики на одеяле.

– Знаешь, – начинаю я зажигательную речь, но она кладет ладонь на мою руку.

– Не надо. – Потом глаза ее оживают, всего на миг. – Может быть, меня ждет реинкарнация.

– Как Марию-Антуанетту?[36]

– Нет, это случится в будущем. Думаешь, это безумие?

– Нет, – честно отвечаю я. – Думаю, мы все просто бегаем кругами.

– Тогда каким вернешься ты?

– Дохлятиной. – Она морщится, что-то пикает, и я впадаю с панику. – Привести кого-нибудь?

– Нет, тебя хватит, – отвечает Кейт, и я уверен, она имеет в виду что-то другое, но у меня от этого такое ощущение, будто я проглотил молнию.

Вдруг я вспоминаю одну старую игру, в которую играл лет в восемь или девять, тогда мне стали разрешать кататься на велосипеде до темноты. Я держал маленькие пари сам с собой, наблюдая, как солнце опускается ниже и ниже: если задержу дыхание на двадцать секунд, то ночь не настанет; если я не буду моргать; если простою неподвижно так долго, что мне на щеку сядет муха. Сейчас я вдруг замечаю, что занят тем же: торгуюсь, чтобы удержать Кейт, хотя, ясное дело, из этого ничего не выйдет.

– Ты боишься умереть? – вдруг выпаливаю я.

Кейт поворачивается ко мне, по ее лицу расползается улыбка.

– Я скажу тебе. – Она закрывает глаза и с трудом произносит: – Мне только нужно немного отдохнуть, – и снова погружается в сон.

Так нечестно, и Кейт это знает. Не нужно жить долго, чтобы понять: мы редко получаем то, чего заслуживаем. Я встаю с этой молнией в горле, которая выжгла на нем клеймо, отчего ее невозможно проглотить, и все идет вспять, как вспучившаяся у плотины река. Я быстро выхожу из палаты Кейт и иду по коридору куда подальше, где не потревожу ее, а потом замахиваюсь и пробиваю кулаком дыру в белой стене из гипрока, но этого все равно мало.

Брайан

Вот рецепт взрывчатки. Вам потребуется: миска из огнеупорного стекла; хлорид калия (продается в магазинах здорового питания как заменитель соли). Гидрометр. Отбеливатель. Возьмите отбеливатель и вылейте его в миску, поставьте на плиту. Тем временем отмерьте нужное количество хлорида калия и добавьте к отбеливателю. Проверьте гидрометром и кипятите, пока показания не достигнут отметки 1,3. Охладите до комнатной температуры, отфильтруйте образовавшиеся кристаллы. Они-то вам и пригодятся.

Трудно быть в роли ожидающего. Я вот о чем: герою, который отправляется на бой, говорят прощальные слова, но, когда ты попадаешь сразу в самое пекло, тот, кто остается ждать тебя, хранит в себе целую невысказанную историю.

Я сижу на стуле в самом отвратительном судебном зале на всем Восточном побережье и дожидаюсь своей очереди, как вдруг мой пейджер подает сигнал. Я смотрю на номер, вздыхаю и пытаюсь решить, что делать. Как свидетеля меня вызовут позже, но отделу я нужен прямо сейчас.

Пришлось пообщаться с несколькими представителями власти, но я получаю разрешение у судьи покинуть заседание. Выхожу через парадную дверь, и меня тут же атакуют вопросами, камерами и прожекторами. Едва сдерживаюсь, чтобы не надавать по шеям этим падальщикам, которые хотят растащить во все стороны выбеленные кости скелета моей семьи.

Не найдя Анну утром в день слушаний, я отправился домой. Посмотрел во всех ее любимых убежищах – на кухне, в спальне, в гамаке на заднем дворе, дочки нигде не было. В последнюю очередь я решил заглянуть в логово Джесса над гаражом и поднялся туда по лестнице.

Сына тоже не оказалось дома, хотя теперь это совсем неудивительно. Было время, когда Джесс регулярно меня чем-нибудь разочаровывал. Наконец я сказал себе, что больше ничего не буду от него ждать, и в результате мне стало легче принимать происходящее. Я постучал в дверь и позвал Анну, Джесса. Никто не ответил. Хотя в моей связке ключей есть ключ от комнаты сына, но я не стал входить. Повернувшись на лесенке, опрокинул красное мусорное ведро, которое сам опорожняю каждый вторник – Господь не допустит, чтобы Джесс вспомнил об этом и притащил его к тротуару сам. Как кегли для боулинга, из ведра высыпаются зеленые бутылки от пива. Пустая канистра от жидкого стирального порошка, банка из-под оливок, галлонный контейнер от апельсинового сока.

Я запихиваю все это обратно, кроме контейнера от сока. Я говорил Джессу, что он не пригоден для переработки, но сынок не внемлет – черт возьми! – и упорно сует его в мусорное ведро каждую неделю.

Разница между этим пожаром и другими состоит в том, что сейчас ставки немного повышены. Вместо заброшенного склада или какой-нибудь лачуги у воды теперь под ударом начальная школа. Сейчас лето, поэтому, когда начался пожар, на территории никого не было. Но у меня нет сомнений, что возник он не по естественным причинам.

Когда я прибываю на место, в машины загружают спасенное имущество. Осмотр уже произведен. Паули сразу подходит ко мне:

– Как Кейт?

– В порядке, – отвечаю я и киваю в сторону груды вещей. – Что вы узнали?

– Ему удалось проделать дыру в северной стене здания, – отвечает Паули. – Пойдешь смотреть?

– Да.

Пожар начался в учительской. Полосы гари стрелками указывают на источник. Еще видна не сгоревшая дотла куча синтетики. Поджигатель проявил сообразительность и устроил костерок, свалив в кучу диванные подушки и подбросив туда же стопки бумаг. Я даже чувствую запах бензина, на этот раз для розжига использовали именно его. Поверх пепла лежат куски стекла от взорвавшегося коктейля Молотова.

Иду в дальнюю часть здания, гляжу сквозь разбитое окно. Ребята, наверное, выпускали сюда огонь.

– Думаешь, мы поймаем этого маленького засранца, кэп? – спрашивает Цезарь, входя в комнату; он еще в спецодежде, левая щека испачкана сажей; обводит взглядом пепелище, потом наклоняется и поднимает с пола окурок. – Невероятно, стол расплавился в лужу, а чертов бычок выжил.

Я забираю находку у Цезаря, кручу на ладони:

– Это потому, что его здесь не было, когда начался пожар. Кто-то стоял и смотрел на огонь, покуривая, а потом ушел.

Я переворачиваю окурок, смотрю на то место, где фильтр соединяется с табачной гильзой, и читаю название марки.

Паули просовывает голову в разбитое окно, ищет Цезаря.

– Мы уезжаем. Залезай в машину. – Потом поворачивается ко мне. – Возьми на заметку, это не мы разбили.

– Я не собирался выставлять тебе за это счет, Паули.

– Нет, я к тому, что мы устроили вентиляцию через крышу. Окно было разбито, когда мы приехали.

Они с Цезарем уходят, и через несколько мгновений я слышу басистый рокот отъезжающих пожарных машин.

Это мог быть неловко брошенный бейсбольный мяч или шальная летающая тарелка. Но даже в летнее время сторожа следят за общественной собственностью. Разбитое окно – слишком серьезный непорядок, чтобы оставить его без внимания; оконный проем затянули бы пленкой или заколотили досками.

Выходит, это работа поджигателя, который просчитал, как обеспечить доступ кислорода, чтобы пламя устремилось в созданный вакуумом воздушный туннель.

Я смотрю на окурок, который держу в руке, и сминаю его.

Вам понадобится 56 граммов запасенных кристаллов. Смешайте с дистиллированной водой. Нагрейте до кипения и снова охладите, отцедите кристаллы, чистый хлорид калия. Дальше его нужно размолоть в пудру и прогреть для подсушивания. Растопить пять частей вазелина и пять частей воска. Растворить в бензине и вылить эту жидкость на 90 частей кристаллов хлората калия в пластиковой миске. Перемешать, вымесить, дать бензину испариться.

Теперь сформуйте куб и опустите его в воск, чтобы предохранить от влаги. Этому взрывчатому веществу необходим детонатор уровня не ниже А3.

Когда Джесс открывает дверь в свою конуру, я жду его, сидя на диване.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– А ты что здесь делаешь?

– Я здесь живу, – отвечает Джесс. – Ты не забыл?

– Живешь? Или прячешься?

Он вынимает сигарету из пачки в нагрудном кармане и прикуривает. «Мерит».

– Не понимаю, о чем ты – черт возьми! – говоришь. Почему ты не в суде?

– Почему у тебя под раковиной стоит соляная кислота? Ведь у нас нет бассейна.

– Приехали. Это что, инквизиция? – Он хмурится. – Я использовал ее прошлым летом, когда клал плитку. Ею можно отчистить цементный раствор. Сказать по правде, я вообще забыл, что она у меня есть.

– Тогда тебе, Джесс, вероятно, неизвестно, что, если налить ее в бутылку с кусочком алюминиевой фольги и заткнуть клочком бумаги, она чертовски здорово взорвется.

Он как-то стихает:

– Ты меня в чем-то обвиняешь? Если так, скажи в чем, ты, козел.

Я встаю с дивана:

– Хорошо. Я хочу знать, царапал ли ты бутылки, прежде чем залить в них коктейль, чтобы они легче разбивались? Я хочу знать, известно ли тебе, что тот бездомный едва не умер, когда ты ради прикола поджег склад? – Повернувшись назад, я достаю из мусорного ведра пустой контейнер от «Клорокса». – Я хочу знать, какого черта эта штука делает в твоем мусорном ведре, когда ты сам не стираешь свои вещи и – Бог свидетель! – не занимаешься уборкой, а в шести милях отсюда находится начальная школа, которую подожгли, используя взрывчатку из отбеливателя и тормозной жидкости? – Теперь я уже держу его за плечи, и хотя Джесс легко мог бы вырваться, если бы захотел, он позволяет мне трясти себя, пока его голова не откидывается назад. – Господи Иисусе, Джесс!

Он смотрит на меня пустыми глазами:

– Ты закончил?

Я отпускаю его, и он, оскалив зубы, пятится назад.

– Тогда скажи мне, что я ошибаюсь, – с вызовом говорю я.

– Я скажу тебе больше! – орет Джесс. – Я вполне понимаю, ты всю жизнь считал, что все плохое в этом мире как-то сходится на мне, но у меня для тебя новость, папа, на этот раз ты попал пальцем в небо!

Я медленно вынимаю кое-что из кармана и вкладываю в руку Джесса. Окурок сигареты «Мерит» скатывается в ямку его ладони.

– Тогда не нужно было оставлять свою визитную карточку.

Во время пожара наступает момент, когда пламя выходит из-под контроля, и тебе остается только отойти и дать ему волю, пусть выжжет само себя. Ты отдаляешься на безопасное расстояние, прячешься от ветра за холмом и наблюдаешь, как горящее здание съедает себя заживо.

Джесс поднимает дрожащую руку, окурок скатывается с нее и падает на пол между нами. Мой сын закрывает лицо, давит большими пальцами на уголки глаз.

– Я не мог спасти ее. – Слова рвутся из глубины его груди; Джесс опускает плечи, будто снова скатывается в тело мальчика. – Кому… кому ты сказал?

Он спрашивает, придет ли за ним полиция? Сообщил ли я Саре?

Он просит, чтобы его наказали.

И я делаю то, что сломает его, мне это ясно: обнимаю всхлипывающего сына и прижимаю к себе. Спина у него шире моей. Он на полголовы выше. Я не помню, как он превратился из генетически не подходившего сестре пятилетнего малыша в этого мужчину. Наверное, тут и кроется проблема. Как человек может дойти до мысли, что если он не способен спасти, значит должен разрушать? Станете вы винить в порожденных этим бедах запутавшегося ребенка или людей, которые должны были наставить его на верный путь?

Мне нужно знать точно, что пиромания моего сына завершилась здесь и сейчас, но я ничего не скажу ни копам, ни пожарному начальству. Может быть, это непотизм или глупость. Может, это оттого, что Джесс не так уж сильно отличается от меня, раз выбрал огонь посредником, раз ему нужно знать, что он может распоряжаться хотя бы одной не поддающейся контролю стихией.

Дыхание Джесса выравнивается, как бывало раньше, когда я относил его, прикорнувшего на моих коленях, в спальню наверху. Раньше он засыпáл меня вопросами: «Для чего нужен двухдюймовый шланг? А однодюймовый? Как вы моете машины? Человек, который работает с огнетушителем, когда-нибудь садится за руль?» Я понимаю, что не могу вспомнить, в какой момент он перестал спрашивать. Но помню чувство утраты, словно, когда ребенок перестает восхищаться тобой, героем, ты ощущаешь фантомные боли, как при потере конечности.

Кэмпбелл

Врачи, вызванные в суд повесткой, дают вам понять каждым слогом каждого произнесенного слова, что ни один момент этой дачи показаний не отменяет того факта, что, пока они вынужденно сидят на скамье для свидетелей, их ждут пациенты, люди умирают. Честно говоря, меня это бесит. Сам того не осознавая, я не могу удержаться, чтобы не попросить лишний раз санитарный перерыв, или наклоняюсь и начинаю перевязывать заново шнурки, долго собираюсь с мыслями и наполняю речь тяжелыми паузами – делаю все, что могу, лишь бы задержать их еще хоть на несколько секунд, пускай немного остынут.

Доктор Чанс не является исключением из этого правила. С самого начала ему не терпится уйти. Он каждую минуту смотрит на наручные часы, можно подумать, опаздывает на поезд. Сейчас разница состоит в том, что Саре Фицджеральд точно так же не терпится поскорее выставить его из зала суда. Потому что пациент, который ждет, умирающий человек – это Кейт.

Но рядом со мной сидит Анна, и от ее тела валит жар. Я встаю и продолжаю допрос. Медленно.

– Доктор Чанс, были ли методы лечения, включавшие в себя донорство со стороны Анны, безусловно успешными и необходимыми?

– Никакие методы при лечении рака не являются безусловно успешными, мистер Александер.

– Это было объяснено миссис Фицджеральд?

– Мы тщательно объясняем риски, связанные с каждой процедурой, потому что с началом лечения подвергаются опасности все системы организма. То, что приносит успех в одном случае, в следующий раз может стать для вас кошмаром. – Он улыбается Саре. – В этом смысле Кейт – удивительная юная леди. Никто не ждал, что она проживет больше пяти лет, и вот ей шестнадцать.

– Благодаря ее сестре, – замечаю я.

Доктор Чанс кивает:

– Не многим пациентам повезло иметь сильный организм и идеально подходящего донора.

Я стою, засунув руки в карманы.

– Не могли бы вы рассказать суду, как Фицджеральды приняли решение сходить на предварительную консультацию к специалистам генетического центра больницы Провиденса, чтобы зачать Анну?

– После того как были проведены анализы и признано, что их сын не может быть донором для Кейт, я рассказал Фицджеральдам об одной семье, с которой мне довелось работать. Они проверили всех братьев и сестер больного ребенка, и ни один не подходил, но в процессе лечения мать забеременела, и младенец оказался идеальным донором.

– Вы посоветовали Фицджеральдам зачать генетически запрограммированного ребенка, чтобы он стал донором для Кейт?

– Ни в коем случае, – обиженно говорит Чанс. – Я просто объяснил им, что, даже если ни один из уже имеющихся детей не подходит для донорства, это не означает, что в будущем такой ребенок не может появиться на свет.

– Вы объяснили Фицджеральдам, что этот ребенок, как идеально генетически запрограммированная пара больной девочке, будет служить донором для разных проводимых Кейт процедур на протяжении всей ее жизни?

– Тогда мы говорили только об одной процедуре с использованием пуповинной крови, – отвечает доктор Чанс. – Последующие заборы донорского материала стали необходимы, потому что организм Кейт не отозвался на первый этап лечения, и мы рассчитывали получить более положительные результаты.

– Допустим, завтра ученые изобретут метод лечения, который избавит Кейт от рака, если Анне отрежут голову и отдадут ее сестре. Вы порекомендуете пойти на это?

– Очевидно, что нет. Я никогда не рекомендую методы лечения, которые ставят под угрозу жизнь другого ребенка.

– А разве не этим вы занимались последние тринадцать лет?

Лицо врача каменеет.

– Ни одна из проведенных процедур не причинила Анне долговременного вреда.

Я вынимаю из портфеля лист бумаги и передаю его судье, а потом – доктору Чансу.

– Не могли бы вы прочитать выделенную часть текста?

Он надевает очки и откашливается.

– Я понимаю, что анестезия может быть потенциально опасной. Опасность может включать в себя, но не ограничиваться этим, побочные реакции на медицинские препараты, проблемы с дыханием, несильные боли и дискомфорт, потерю чувствительности, головные боли, развитие инфекций, аллергические реакции, сохранение сознания при общей анестезии, желтуху, кровотечения, поражение нервов, образование тромбов, сердечные приступы, повреждение мозга и даже утрату некоторых функций организма или потерю жизни.

– Вы знакомы с этой анкетой, доктор?

– Да. Это стандартная форма согласия на хирургическую процедуру.

– Не скажете ли вы нам, кто в данном случае был пациентом?

– Анна Фицджеральд.

– А кто подписал согласие?

– Сара Фицджеральд.

Я покачиваюсь на пятках:

– Доктор Чанс, анестезия несет с собой риск ухудшения в состоянии здоровья или даже смерти. Это довольно серьезные долгосрочные эффекты.

– Именно поэтому мы составили эту форму информированного согласия. Чтобы защититься от людей, подобных вам, – говорит он. – Но если смотреть на вещи реалистично, риск крайне мал. А процедура забора костного мозга очень проста.

– Почему же Анне делали анестезию для такой несложной процедуры?

– Потому что в таком случае для ребенка она менее травматична и меньше вероятности, что он заерзает в неподходящий момент.

– А после процедуры Анна испытывала какие-нибудь боли?

– Может быть, несильные, – говорит доктор Чанс.

– Вы не помните?

– Прошло много времени. Я уверен, даже Анна уже этого не помнит.

– Вы так думаете? – Я поворачиваюсь к Анне. – Может, спросим ее?

Судья Десальво складывает на груди руки.

– Кстати, о рисках, – ровным голосом продолжаю я, – не расскажете ли вы нам об исследовании долгосрочного воздействия уколов фактора роста, которым Анна подвергалась дважды в процессе подготовки к забору материала для трансплантации?

– Теоретически никаких долгосрочных последствий быть не должно.

– Теоретически, – повторяю я. – Почему теоретически?

– Потому что исследование проводилось на лабораторных животных, – признает доктор Чанс. – Воздействие на людей все еще находится в стадии изучения.

– Как утешительно.

Чанс пожимает плечами:

– Врачи не склонны прописывать пациентам лекарства, которые могут привести к большим проблемам.

– Доктор, вы слышали что-нибудь о талидомиде?

– Разумеется. Вообще-то, недавно возобновлены его исследования как средства против рака.

– А раньше это было одно из важнейших средств, – замечаю я. – С катастрофическими побочными эффектами. Кстати говоря… есть какие-нибудь риски, связанные с изъятием почки при донорстве?

– Не больше, чем при других операциях, – отвечает доктор Чанс.

– Может Анна умереть от осложнений?

– Это весьма маловероятно, мистер Александер.

– Тогда давайте представим, что Анна прошла эту процедуру с блеском. У нее остается одна почка. Какое влияние это окажет на ее дальнейшую жизнь?

– Никакого, – отвечает врач. – В этом вся прелесть.

Я передаю ему листовку, выпущенную отделом нефрологии больницы, где он работает.

– Прочтите, пожалуйста, выделенный абзац.

Он снова надевает очки:

– Повышенный риск гипертензии. Возможные осложнения во время беременности. – Доктор Чанс поднимает взгляд. – Донорам рекомендовано воздерживаться от занятий контактными видами спорта, чтобы исключить риск повреждения оставшейся почки.

Я сцепляю руки за спиной:

– Вы знали, что Анна в свободное время играет в хоккей?

Чанс поворачивается к ней:

– Нет. Не знал.

– Она вратарь. Была вратарем уже несколько лет. – Я даю слушателям прочувствовать смысл сказанного. – Но раз это донорство остается гипотетическим, давайте сфокусируемся на тех случаях, которые уже имели место. Уколы фактора роста, забор донорских лейкоцитов, стволовые клетки, костный мозг – эти мириады медицинских процедур, которые вытерпела Анна, по вашему экспертному мнению, доктор, не принесли никакого существенного вреда ее здоровью?

– Существенного? – Он колеблется. – Нет, не принесли.

– А получила ли она от них какую-нибудь пользу?

Доктор Чанс долго смотрит на меня, а потом говорит:

– Разумеется. Она спасала свою сестру.

Во время перерыва на ланч мы с Анной едим наверху в здании суда, когда в комнату заглядывает Джулия:

– Это закрытая вечеринка?

Анна машет ей рукой, чтобы входила. Джулия садится, не удостаивая меня даже взглядом.

– Как дела? – спрашивает она.

– Хорошо, – отвечает Анна. – Только я хочу, чтобы все это поскорее закончилось.

Джулия вскрывает пакетик с салатной заправкой и выливает ее на принесенную с собой еду.

– Закончится, не успеешь заметить.

При этих словах она косится на меня.

Этого хватает, чтобы я вспомнил запах ее кожи и место под грудью, где у нее родинка в форме полумесяца.

Вдруг Анна встает и заявляет:

– Пойду погуляю с Джаджем.

– Ты сдурела! Там репортеры, они еще не ушли.

– Значит, я погуляю с ним по коридору.

– Нельзя. С ним должен гулять я. Это часть дрессировки.

– Тогда пойду пописать, – заявляет Анна. – Это я могу сделать сама, правда?

Она выходит из конференц-зала, оставляя меня, Джулию и все, что не должно было случиться, но случилось.

– Анна специально оставила нас одних, – подмечаю я.

– Она умная девочка, – кивает Джулия. – Легко прочитывает людей. – Потом опускает пластиковую вилку. – Твоя машина вся в собачьей шерсти.

– Знаю. Все время прошу Джаджа, чтобы завязывал волосы в хвостик, но он не слушается.

– Почему ты меня не разбудил?

– Потому что мы стояли на якоре в непробудной зоне, – усмехаюсь я.

Джулия даже не улыбается:

– Прошлая ночь была для тебя шуткой, Кэмпбелл?

В голове всплывает старая поговорка: «Если хочешь рассмешить Господа, расскажи Ему о своих планах». И так как я трус, то хватаю пса за ошейник.

– Мне нужно выгулять его, пока нас снова не позвали в зал.

Голос Джулии летит вслед за мной к двери:

– Ты не ответил.

– Ты сама этого не хочешь, – говорю я и не оборачиваюсь, чтобы не видеть ее лица.

В три часа судья Десальво переносит слушания на день, потому что у него по расписанию еженедельный прием у хиропрактика. Я провожаю Анну до холла, чтобы передать отцу, но Брайана нет. Сара удивленно озирается:

– Может быть, его вызвали на пожар. Анна, я…

Однако я кладу руку на плечо девочки со словами:

– Я отвезу тебя на пожарную станцию.

В машине она молчит. Я въезжаю на парковку и не глушу мотор.

– Слушай, может быть, ты этого не поняла, но первый день у нас прошел отлично.

– Да ну, – хмыкает она и выходит из машины.

Джадж тут же перескакивает на освободившееся переднее место. Анна идет к станции, но вдруг сворачивает влево. Я начинаю отъезжать, а потом, сам не знаю почему, выключаю двигатель. Оставив пса в машине, следом за Анной я иду на задворки здания.

Она стоит там, как статуя, обратив лицо к небу. Что мне делать? Что сказать ей? У меня никогда не было детей. Я о себе-то едва способен позаботиться.

Но Анна заговаривает первой:

– Вы когда-нибудь совершали плохой поступок, зная, что он плох, хотя по ощущениям вроде все было нормально?

Я думаю о Джулии.

– Да.

– Иногда я себя ненавижу, – бормочет Анна.

– Иногда я тоже себя ненавижу.

Это ее удивляет. Она смотрит на меня и снова устремляет взгляд в небо:

– Они там. Звезды. Даже когда их не видно.

Я сую руки в карманы:

– Раньше, глядя на звезды, я каждую ночь загадывал желания.

– Какие?

– Получить редкую карточку с бейсболистом для своей коллекции… золотистого ретривера… чтобы пришла красивая молодая учительница.

– Папа говорил, что группа астрономов обнаружила место, где рождаются звезды. Только нам потребовалось две с половиной тысячи лет, чтобы увидеть их. – Она поворачивается ко мне. – У вас хорошие отношения с родителями?

Я готов соврать ей, но потом вдруг качаю головой:

– Раньше я думал, что, когда вырасту, буду таким же, как они, но я не такой. И дело в том, что где-то посреди дороги я перестал этого хотеть.

Солнце омывает молочную кожу Анны, подсвечивает линию ее шеи.

– Понятно, – говорит она. – Вы тоже были невидимкой.

Вторник

Легко огонь в начале затоптать;

Дай разгореться – не зальешь рекою.

Уильям Шекспир. Король Генрих VI. Перевод Е. Бируковой

Кэмпбелл

Брайан Фицджеральд – мой затвор. Стоит судье понять, что хотя бы один из родителей Анны согласен с ее решением перестать быть донором для сестры, и до получения свободы от родительской опеки останется один шаг. Если Брайан сделает необходимое, а именно: скажет судье Десальво, что он понимает, у Анны тоже есть права, и выразит готовность поддержать дочь, – и заключение Джулии, сделанное в ее отчете, можно не брать в расчет. А еще важнее, что свидетельские показания самой Анны превратятся в пустую формальность.

На следующее утро Брайан приходит рано, с Анной, одетый в свою капитанскую форму. Я налепляю на лицо улыбку, встаю и подхожу к ним вместе с Джаджем:

– Доброе утро. Все готовы?

Брайан смотрит на дочь, потом на меня. У него на языке вертится вопрос, но, кажется, он изо всех сил старается не задать его.

– Эй, – обращаюсь я к Анне, быстро подыскивая предлог, – сделаешь мне одолжение? Джаджу нужно пару раз пробежаться вверх-вниз по лестнице, иначе он будет вести себя беспокойно на заседании.

– Вчера вы сказали, что мне нельзя гулять с ним.

– Сегодня можно.

– Я никуда не пойду, – качает головой Анна. – Иначе вы сразу начнете говорить обо мне.

Тогда я обращаюсь к Брайану:

– У вас все в порядке?

В этот момент в здание заходит Сара Фицджеральд. Она спешит в зал суда, но, увидев нас с Брайаном, останавливается. Потом медленно отворачивается от мужа и продолжает путь.

Брайан провожает жену глазами:

– У нас все в порядке.

Только этот ответ предназначен не мне.

– Мистер Фицджеральд, случалось ли, что вы были не согласны с женой относительно участия Анны в медицинских процедурах, необходимых для лечения Кейт?

– Да. Врачи говорили, что Кейт потребуется только пуповинная кровь. Они должны были взять часть пуповины, которую обычно выбрасывают после родов. Младенцу она совсем не нужна, и это точно не могло повредить малышке. – Он встречается взглядом с Анной и улыбается ей. – На некоторое время это помогло. У Кейт началась ремиссия. Но в девяносто шестом болезнь снова обострилась. Доктора хотели взять у Анны лейкоциты. Это не было лекарством, но помогло бы Кейт продержаться какое-то время.

Я пытаюсь подвинуть его ближе к теме:

– Вы с женой пришли к согласию по поводу этой процедуры?

– Я сомневался, что это хорошая идея. На этот раз Анна уже должна была понять, что происходит, и едва ли это понравилось бы ей.

– Как жена убедила вас изменить решение?

– Она сказала, если мы сейчас не возьмем у Анны кровь, то скоро нам понадобится ее костный мозг.

– И что вы почувствовали?

Брайан качает головой, ему явно не по себе.

– Трудно разобраться в чувствах, – тихо произносит он, – когда у тебя умирает ребенок. Ты невольно говоришь и делаешь то, чего не хочешь говорить и делать. Считаешь, что у тебя есть какой-то выбор, но, когда доходит до дела, понимаешь, что все представлял себе неправильно. – Он смотрит на Анну, которая замерла рядом со мной в абсолютной неподвижности, мне даже кажется, что она забыла дышать. – Я не хотел делать этого с Анной. Но я не мог потерять Кейт.

– В конечном итоге вам пришлось использовать костный мозг Анны?

– Да.

– Мистер Фицджеральд, как сертифицированный сотрудник службы скорой помощи вы стали бы проводить какие-либо медицинские процедуры человеку, у которого нет проблем со здоровьем?

– Нет, конечно.

– Тогда почему вы, как отец Анны, считали, что инвазивная процедура, которая подвергала опасности ее здоровье и не приносила лично ей никакой пользы, проводится в ее интересах?

– Потому, – отвечает Брайан, – что я не хотел смерти Кейт.

– Были ли другие случаи, мистер Фицджеральд, когда вы с женой расходились во мнениях об использовании тела Анны для лечения вашей старшей дочери?

– Несколько лет назад Кейт положили в больницу и… она потеряла столько крови… никто не надеялся, что она это переживет. Я думал, может быть, настала пора дать ей уйти. Сара так не считала.

– Что случилось?

– Врачи давали ей мышьяк, и это помогло, у Кейт целый год была ремиссия.

– Вы говорите, что нашелся метод лечения, который спас Кейт без использования тела Анны?

Брайан качает головой:

– Я говорю… Я говорю, что был уверен: Кейт не выживет. Но Сара, она не сдалась, она продолжала бороться за Кейт. – Он переводит взгляд на жену. – А теперь у Кейт отказывают почки. Я не хочу видеть, как она страдает. Но в то же время я не хочу повторять совершенную однажды ошибку. Я не хочу говорить себе: все кончено, когда это не обязательно конец.

Брайан превратился в эмоциональную лавину, которая летела прямо на стеклянный дом, который я с таким усердием выстраивал. Надо было как-то его отвлечь.

– Мистер Фицджеральд, вы знали, что ваша дочь собирается подать иск против вас и вашей жены?

– Нет.

– Когда она это сделала, вы говорили с ней?

– Да.

– Что случилось после этого разговора, мистер Фицджеральд?

– Я ушел из дома вместе с Анной.

– Почему?

– В тот момент я думал, что у Анны есть право обдумать свое решение, а живя в нашем доме, сделать это было невозможно.

– После того как вы ушли из дома с Анной, после продолжительных бесед с ней о том, почему она инициировала это дело, вы согласны с требованием вашей жены, что Анна должна и дальше быть донором для Кейт?

Мы репетировали ответ «нет». Это решающий момент всего дела.

Брайан наклоняется вперед и произносит:

– Да, я согласен.

– Мистер Фицджеральд, по вашему мнению… – начинаю я и тут соображаю, что он сделал. – Простите?

– Я по-прежнему хочу, чтобы Анна отдала сестре почку, – подтверждает свои слова Брайан.

Глядя на свидетеля, который только что выставил меня на посмешище, я ищу точку опоры. Если Брайан не поддержит решение Анны перестать быть донором, тогда судья будет гораздо менее склонен освободить ее от родительской опеки.

В то же время я отчетливо слышу тишайший звук, который издает Анна: так раскалывается душа, когда ребенок понимает, что радуга – это на самом деле всего лишь игра света.

– Мистер Фицджеральд, вы хотите, чтобы Анна перенесла хирургическую операцию и потеряла важный орган ради благополучия Кейт?

Любопытно видеть, как сильный мужчина распадается на кусочки.

– Вы можете сказать, какой ответ будет правильным? – хриплым голосом спрашивает Брайан. – Потому что я не знаю, где его искать. Я знаю, что правильно. Я знаю, что справедливо. Но ни то ни другое здесь не применимо. Я могу сидеть и думать об этом часами, а потом объясняю, как следует поступить и что необходимо сделать. Я даже могу заключить, что должно найтись какое-то более приемлемое решение. Но прошло тринадцать лет, мистер Александер, а его нет как нет.

Он медленно наклоняется вперед, ему тесно в этой крошечной загородке, наконец он опускает лоб на гладкую деревянную поверхность барьера, ограждающего место свидетеля.

Судья Десальво объявляет десятиминутный перерыв, прежде чем Сара Фицджеральд начнет перекрестный допрос, чтобы свидетели могли немного прийти в себя. Мы с Анной спускаемся вниз, к торговым автоматам, где можно потратить доллар на жидкий чай и еще более жидкий суп. Моя клиентка сидит, поставив пятки на перекладину между ножками стула, а когда я подаю ей чашку горячего шоколада, ставит ее на стол.

– Я никогда не видела, чтобы мой папа плакал, – говорит Анна. – Мама, она вечно льет слезы над Кейт. Но папа… Если он и расклеивался, то делал это так, чтобы мы не видели.

– Анна…

– Вы считаете, это я его довела? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне. – Вы считаете, я не должна была просить, чтобы он сегодня пришел сюда?

– Судья все равно вызвал бы его давать показания, так что ты тут ни при чем. – Я качаю головой. – Анна, ты тоже должна сделать это.

Она испуганно глядит на меня:

– Что сделать?

– Дать показания.

Она моргает:

– Вы шутите?

– Я считал, что судья и так примет решение в твою пользу, если увидит, что отец готов поддержать твой выбор. Но к несчастью, только что выяснилось обратное. И я понятия не имею, что скажет Джулия. Но даже если она встанет на твою сторону, судья Десальво захочет сам убедиться, что ты достаточно зрелая личность и способна принимать самостоятельные решения независимо от воли родителей.

– Вы имеете в виду, что я должна выйти туда? Как свидетель?

Я всегда знал, что рано или поздно Анне придется занять место свидетеля. Когда слушаются дела об освобождении несовершеннолетних от опеки, судья, как правило, выражает желание услышать аргументы самого несовершеннолетнего, и это вполне естественно. Анна всем своим видом показывает, что боится давать показания, но я уверен: подсознательно она хочет именно этого. Зачем иначе было затевать всю эту канитель с судебным процессом, если не ради того, чтобы в конце концов высказать открыто, что у тебя на уме?

– Вчера вы сказали, что мне не придется давать показания, – взволнованно говорит Анна.

– Я ошибся.

– Я наняла вас, чтобы вы сказали всем, чего я хочу.

– Это так не работает. Ты начала судебный процесс, хотела изменить свою жизнь, не быть больше тем, во что тебя превращали родители в течение тринадцати лет. А это означает, что ты должна откинуть завесу и показать нам, кто ты такая.

– Половина взрослых на этой планете не знают, кто они, но каждый день принимают решения за самих себя, – возражает Анна.

– Им не тринадцать лет. Слушай, – я перехожу, как мне кажется, к решающему аргументу, – я знаю, в прошлом, когда ты вставала и высказывала свое мнение, это ни к чему не приводило. Но я обещаю: на этот раз, когда ты заговоришь, тебя будут слушать все.

Странно, но это оказывает противоположный ожидаемому эффект.

– Я ни за что туда не пойду, – заявляет Анна.

– Послушай меня, быть свидетелем – это не такое уж сложное дело…

– Это сложное дело, Кэмпбелл. Самое сложное. И я его делать не буду.

– Если ты не дашь показания, мы проиграем, – объясняю я.

– Так найдите другой способ победить. Вы же адвокат.

Эту наживку я не заглочу. Я постукиваю пальцами по столу, чтобы не выходить из себя.

– Ты не хочешь объяснить мне, почему так решительно настроена против дачи показаний?

Она закатывает глаза:

– Нет.

– Нет, не хочешь этого делать? Или нет, не станешь объяснять?

– Есть вещи, о которых мне неприятно говорить. – Лицо ее застывает. – Я думала, из всех людей именно вы способны это понять.

Она знает, на какие кнопки жать.

– Переспи с этим, – предлагаю я.

– Своего решения я не изменю.

Я встаю и бросаю в урну полную чашку кофе.

– Ну хорошо, тогда не жди, что я смогу изменить твою жизнь.

Сара

Настоящее время

С течением времени происходит занятная вещь – обызвествление характера. Знаете, если свет особым образом упадет на лицо Брайана, я и сейчас увижу голубоватый оттенок его глаз, который всегда наводил меня на мысль об островах и океане, где мне уже доводилось плавать. Под мягким изгибом улыбки у него есть ямочка на подбородке – первая черта, которую я стала искать в лицах своих новорожденных детей. В ней отражена решимость Брайана, его спокойная уверенность и внутренний мир с собой; я всегда хотела, чтобы последнее свойство передалось от него мне. Вот главное, из-за чего я влюбилась в своего мужа. Хотя сейчас, случается, я не узнаю его, но, может, это не так уж плохо. Перемены не всегда ведут к худшему; оболочку, формирующуюся вокруг песчинки, кто-то называет аномалией, а кто-то – жемчужиной.

Взгляд Брайана перескакивает с щиплющей заусенец на пальце Анны на меня – взгляд испуганной приближением ястреба мыши. Как больно это видеть! Неужели он и правда так ко мне относится?

А все остальные?

Если бы нас не разделял сейчас зал суда, я подошла бы к нему и сказала: «Слушай, я не думала, что наша жизнь пойдет вот так; и, может быть, нам не выбраться из этого тупика, но на свете нет больше никого, с кем я хотела бы блуждать в потемках. Слушай, возможно, я была не права».

– Миссис Фицджеральд, – обращается ко мне судья Десальво, – у вас есть вопросы к свидетелю?

«Неплохое определение для супруга, – думаю про себя. – Для чего еще нужен муж или жена, как не для того, чтобы свидетельствовать в суде о проступках партнера?»

Я медленно встаю со своего места:

– Привет, Брайан. – Голос мой звучит далеко не так уверенно, как я рассчитывала.

– Сара… – отвечает он.

Я не знаю, что сказать после этого обмена любезностями.

Меня накрывает волна воспоминаний. Мы хотели куда-нибудь съездить, но не могли выбрать место, поэтому просто сели в машину и поехали, раз в полчаса кто-нибудь из детей выбирал, куда свернуть. Мы оказались в Сил-Коуве, штат Мэн, и остановились, потому что направление, указанное Джессом, привело бы нас к нырку в Атлантику. Мы сняли крошечный домик без отопления, без электричества, а трое наших детей боялись темноты.

Я не замечаю, что говорю все это вслух, пока Брайан не подает голос:

– Помню, мы поставили на пол и зажгли столько свечей, что я был уверен: пожара не избежать. Дождь лил пять дней.

– А на шестой, когда погода улучшилась, на улице появилось столько мошкары, что мы не могли выйти.

– А потом Джесс познакомился с ядовитым плющом, и у него опухли глаза…

– Простите, – прерывает нас Кэмпбелл Александер.

– Поддерживаю, – говорит судья Десальво. – К чему все это, советник?

Мы никуда не двигались, и место, где оказались, было ужасным, но я не променяла бы эту неделю на все сокровища мира. Когда не знаешь, куда идешь, оказываешься там, куда никто другой и не подумал бы совать нос.

– Когда Кейт была здорова, – медленно, осторожно произносит Брайан, – мы иногда отлично проводили время.

– Ты не считаешь, что Анне не хватало бы таких моментов, если бы Кейт умерла?

Кэмпбелл вскакивает с места, как я и ожидала.

– Протестую!

Судья поднимает руку и кивает Брайану, чтобы тот ответил.

– Нам всем их не хватало бы, – говорит он.

И тут происходит совершенно невероятная вещь. Мы с Брайаном стоим лицом к лицу, полюсами врозь, но вдруг переворачиваемся, как магниты, и становимся словно бы заодно. Мы молоды, и сердца наши впервые бьются в одном ритме; мы постарели и удивляемся, как нам удалось пройти такой длинный путь за столь короткое время. Уже в который раз мы смотрим новогодний салют по телевизору, между нами на кровати втиснулись трое наших детей, они спят, прижавшись один к другому так плотно, что я чувствую распирающую Брайана гордость, хотя мы с ним не прикасаемся друг к другу.

Внезапно его уход из дома с Анной, сомнения в некоторых связанных с Кейт решениях – все это перестает иметь хоть какое-то значение. Он делал то, что считал правильным, так же как я, и не мне винить его за это. Жизнь иногда настолько вязнет в деталях, что вы забываете жить. Нас всегда ждет очередной прием у врача, куда нужно успеть, неоплаченный счет, вновь возникший симптом, еще один унылый день, который нужно отметить зарубкой на деревянной стене. Мы сверили часы, сопоставили календари, все просчитали до минуты и совершенно забыли отступить на шаг и посмотреть со стороны, чего мы достигли.

Если сегодня мы потеряем Кейт, она все-таки пробыла с нами шестнадцать лет, и этого у нас никто не отнимет. Пройдут годы, и трудно будет вызвать в памяти ее лицо, когда она смеялась, вспомнить ощущение ее руки, лежащей в моей, услышать ее голос, идеально выводивший любую мелодию, но у меня останется Брайан, и я смогу сказать ему: «Разве ты не помнишь? Вот как это было».

Мои мечтания прерывает голос судьи:

– Миссис Фицджеральд, вы закончили?

Мне ни к чему было вести перекрестный допрос Брайана. Я и так знала его ответы. А вот вопросы забыла.

– Почти. – Я поворачиваюсь к мужу. – Брайан, когда ты вернешься домой?

В глубинах здания суда выстроились в дружный ряд торговые автоматы, ни в одном из которых нет ничего такого, что хотелось бы съесть. Судья Десальво объявляет перерыв, я спускаюсь к ним и смотрю на пакетики с чипсами, сухариками и батончики, зажатые в витках пружин гигантских штопоров.

– «Орео» – это лучшее, что ты можешь дать, – говорит у меня за спиной Брайан; я оборачиваюсь и вижу, как он скармливает автомату семьдесят пять центов. – Просто. Классика. – Он нажимает две кнопки, и пачка печенья совершает суицидальный прыжок вниз.

Брайан ведет меня к обшарпанному столу, на котором вырезаны многочисленные инициалы и процарапаны глубокие мысли посетителей суда.

– Я не знала, что сказать тебе, когда ты сидел там, на месте свидетеля, – признаюсь я и замолкаю. – Брайан, ты считаешь, мы были хорошими родителями? – Я думаю о Джессе, на которого давно махнула рукой; о Кейт, которую не могу вылечить; об Анне.

– Не знаю, – отвечает Брайан. – А такие есть?

Он протягивает мне печенье. Я открываю рот, чтобы сказать, что не голодна, и Брайан засовывает туда печенюшку. Языком ощущаю ее сладость и шершавость, и вдруг меня пробивает голод. Муж смахивает с моих губ крошки, осторожно, словно я сделана из китайского фарфора. Я не противлюсь и думаю, что, наверное, никогда еще не пробовала такой вкуснятины.

Вечером Брайан и Анна возвращаются домой. Мы оба тискаем и целуем дочь. Муж идет принять душ. Мне скоро нужно будет ехать в больницу, но сейчас я сажусь напротив Анны на кровать Кейт.

– Будешь читать мне нотации? – интересуется она.

– Не так, как ты думаешь. – Я тереблю уголок подушки Кейт. – Это вовсе не плохо, что ты хочешь быть собой.

– Я никогда…

Я поднимаю вверх ладонь:

– Я хочу сказать, это вполне человеческие мысли. Ты оказалась не такой, какой тебя представляли себе другие люди, но это не значит, что ты совершила какую-то ошибку. Девочка, которую дразнят в одной школе, может перейти в другую и стать там самой популярной просто потому, что там ничего от нее не ждут. Или мальчик поступает в медицинское училище, так как у него в семье полно врачей, и вдруг обнаруживает, что на самом деле хочет быть художником. – Я делаю глубокий вдох и качаю головой. – Я понятно говорю?

– Не совсем.

Это вызывает у меня улыбку.

– Наверное, я пытаюсь сказать, что ты мне кое-кого напоминаешь.

Анна приподнимается на локте:

– Кого?

– Меня.

Когда живешь со своим супругом столько лет, он становится для тебя вынутой из бардачка дорожной картой с закрученными углами и протертыми до дыр сгибами. Ты можешь проложить на ней маршрут по памяти, настолько хорошо он известен, и именно поэтому берешь ее с собой во все поездки. Тем не менее в один прекрасный день, когда меньше всего этого ожидаешь, ты открываешь глаза и не видишь знакомого съезда с шоссе, а вместо него появляется видовая точка, которой раньше не было, тогда ты останавливаешься и удивленно размышляешь: это новый ориентир на пути или до сих пор ты просто ездила мимо и не замечала его?

Брайан лежит рядом со мной в постели. Он молчит, но рука его покоится в долине, образованной изгибом моей шеи. Потом он целует меня, долго, со сладкой горечью. Этого я ожидала, но не того, что случилось дальше – он прикусил мне губу, да так сильно, что я ощутила вкус крови.

– Ай! – тихо вскрикиваю я и пытаюсь засмеяться, превратив это в шутку.

Но Брайан не смеется и не извиняется, а вместо этого наклоняется ко мне и слизывает кровь.

Внутри у меня все подпрыгивает. Это Брайан, и это не Брайан. То и другое примечательно. Я провожу языком по ранке – гладкая медь. Раскрываюсь, как орхидея, превращаю свое тело в колыбель и чувствую на себе его дыхание – оно путешествует по моему горлу, по грудям. На миг Брайан прикладывает голову к моему животу, и, в отличие от того неожиданного укуса, теперь возникает знакомая сладкая боль – он совершал этот ритуал каждую ночь, когда я была беременна.

Потом Брайан снова начинает двигаться. Поднимается надо мной, как второе солнце, наполняя меня светом и теплом. Мы – эскиз к картине «Противоположности»: мягкость на фоне твердости, светлое на темном, отчаянное в паре со спокойным, и все же мы подходим друг другу, и я понимаю, что ни одному из нас не будет хорошо в одиночестве. Мы – лента Мёбиуса, два продолжающихся одно в другом тела, невероятное сплетение.

– Мы ее потеряем, – шепчу я, сама не зная, о ком говорю – о Кейт или об Анне.

Брайан запечатывает мне рот своими губами:

– Молчи.

Больше мы не разговариваем. Это самое безопасное.

Среда

…это пламя

Несет не свет – одна зримая тьма…

Джон Мильтон. Потерянный рай. Перевод А. Андреева

Джулия

Иззи сидит в гостиной, когда я возвращаюсь с утренней пробежки.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Да. – Я развязываю кроссовки, вытираю пот со лба. – А что?

– Просто нормальные люди не бегают в половине пятого утра.

– Ну, мне надо было сжечь немного энергии. – Я иду на кухню, но кофемашина, которую я запрограммировала, чтобы она приготовила мне кофе с фундуком к этому самому моменту, не выполнила задание. Проверяю вилку Евы, нажимаю несколько кнопок, но дисплей остается темным. – Черт побери! – Я выдергиваю шнур из розетки. – Она не такая уж старая, чтобы сломаться.

Иззи подходит ко мне и пытается понять, что случилось.

– Машинка на гарантии?

– Не знаю. Какая разница. Когда ты платишь за штуку, которая должна варить тебе кофе, то заслуживаешь того, чтобы получить эту гребаную чашку кофе. – Я грохаю в раковину пустой стеклянный графин с такой силой, что он раскалывается, потом съезжаю вниз по дверце кухонного шкафчика и начинаю плакать.

Иззи встает на колени рядом со мной:

– Что он сделал?

– Все то же самое, Из. – Я всхлипываю. – Какая же я дура!

Она обнимает меня и предлагает:

– Кипящее масло? Ботулизм? Кастрация? Выбирай.

Мне становится немного веселее.

– Тебе самой бы сделать это.

– Но ты ведь тоже помогла бы мне.

Прислонившись к плечу сестры, я говорю:

– Я думала, молния не может два раза попасть в одно место.

– Еще как может, – отвечает Иззи. – Но только если ты настолько глупа, что не уйдешь с него.

Первый человек, который встречает меня на следующее утро в суде, и не человек вовсе, а пес Джадж. Он скользящим движением огибает угол, уши прижаты к голове, пес явно убегает от кричащего хозяина.

– Эй, ты чего? – Я пытаюсь успокоить собаку, но Джаджу утешения не нужны.

Он хватается зубами за полу моего пиджака – Кэмпбеллу придется оплатить счет из химчистки, клянусь! – и тащит меня к центру событий.

Голос Кэмпбелла я слышу, еще не завернув за угол.

– Я потратил впустую время и силы, но знаешь, это не самое худшее. Я ошибся в клиенте, вот что ужасно!

– Ну, не вы один ошиблись, – огрызается Анна. – Я наняла вас, думая, что у вас есть хребет. – Она протискивается мимо меня, бурча себе под нос: – Вот осел!

В этот момент я вспоминаю, что чувствовала, проснувшись в одиночестве на яхте: разочарование, качку, злость на себя за то, что оказалась в такой ситуации.

Почему, черт возьми, я злилась на Кэмпбелла?!

Джадж напрыгивает на хозяина и скребет по его груди лапами.

– Вниз! – командует Кэмпбелл, поворачивается и видит меня. – Ты не должна была это слышать.

– Могу поклясться.

Он тяжело опускается на стул в конференц-зале и машет рукой перед лицом:

– Она не хочет давать показания.

– Кэмпбелл, ради бога! Она не может воспротивиться матери у себя дома, не то что в суде на допросе. На что ты рассчитывал?

Он пристально смотрит на меня:

– Что ты скажешь Десальво?

– Ты спрашиваешь из-за Анны или потому, что боишься проиграть дело?

– Спасибо, но я простился с совестью на время поста.

– Ты не хочешь спросить себя, почему тринадцатилетняя девочка так тебя достает?

Кэмпбелл кривится:

– Почему бы тебе не взяться за работу, Джулия, и не разрушить мое дело, как ты и планировала с самого начала.

– Это не твое дело, а дело Анны, хотя я прекрасно понимаю, почему ты считаешь иначе.

– И что это должно означать?

– Вы оба трусы. Оба, как одержимые дьяволом, бежите от самих себя, – говорю я. – Мне ясно, каких последствий опасается Анна. А чего боишься ты?

– Не понимаю, о чем ты.

– Нет? Куда подевался наш шутник? Или шутить слишком трудно, когда затрагиваются такие глубинные материи? Ты отступаешь назад всякий раз, как кто-то приближается к тебе. Это ничего, когда дело касается Анны, она всего лишь клиентка, но если станет для тебя чем-то бо`льшим, ты попадешь в беду. Я? Ну, перепихнуться по-быстрому – это хорошо, но привязаться эмоционально – об этом не может быть и речи. Прочные отношения у тебя только с этим псом, и даже они – какая-то невероятная государственная тайна.

– Ты слегка отклонилась от темы, Джулия…

– Вовсе нет. Я, вероятно, единственный человек, у которого достанет квалификации, чтобы показать тебе, какое ты жалкое ничтожество. Но это нормально, правда? Потому что, если тебя считают ничтожеством, никто не попытается сблизиться с тобой. – Я останавливаю на нем сверкающий взгляд. – Неприятно чувствовать, что кто-то видит тебя насквозь, верно, Кэмпбелл?

Он встает, лицо у него каменное.

– Мне нужно заняться делом.

– Давай занимайся. Только не забудь отделить правосудие от человека, который в нем нуждается. Иначе – не дай боже! – вдруг обнаружишь, что у тебя есть сердце.

Я быстро ухожу, хватит уже срамиться, и слышу несущийся вдогонку голос Кэмпбелла:

– Джулия, это неправда.

Закрываю глаза и, понимая, что этого лучше не делать, все-таки поворачиваюсь.

Он мнется.

– Собака… Я…

Признание обрывает появляющийся в дверях Верн.

– Судья Десальво вышел на тропу войны, – произносит он. – Вы опоздали, и в киоске закончились сливки для кофе.

Я встречаюсь взглядом с Кэмпбеллом и жду завершения фразы.

– Ты мой следующий свидетель, – спокойно говорит он.

Момент для откровения упущен. Я не успеваю даже запомнить, что он был.

Кэмпбелл

Становится все труднее быть мерзавцем.

В зал суда я захожу с трясущимися руками. Трясутся они все от того же. Но другая причина в том, что клиентка мне попалась отзывчивая, как каменный валун, а женщина, от которой я схожу с ума, сейчас будет вызвана мной на место свидетеля. Я бросаю взгляд на Джулию, но она демонстративно отворачивается.

Со стола скатывается ручка.

– Анна, не могла бы ты поднять?

– Даже не знаю. Не потрачу ли я впустую время и силы? – говорит она, и треклятая ручка остается на полу.

– Вы готовы вызвать следующего свидетеля, мистер Александер? – спрашивает судья Десальво.

Не успеваю я произнести имя Джулии, как Сара Фицджеральд просит разрешения взять слово.

Я разогреваю мотор в предчувствии новых затруднений, и точно – адвокат противной стороны меня не разочаровывает.

– Психиатр, которого я просила вызвать в качестве свидетеля, сегодня во второй половине дня должна вести прием в больнице. Согласен ли суд заслушать ее показания вне очереди?

– Мистер Александер?

Я пожимаю плечами. Для меня, если разобраться, это всего лишь отсрочка в исполнении задуманного. Поэтому я сажусь рядом с Анной, а место свидетеля занимает невысокая темнокожая женщина с очень туго стянутыми в пучок волосами.

– Пожалуйста, назовите для протокола свое имя и адрес, – начинает Сара.

– Доктор Беата Но, – отвечает психиатр. – двенадцать пятьдесят, Оррик-вей, Вунсокет.

Доктор Но. Я обшариваю взглядом зал суда, но, очевидно, кроме меня, здесь больше нет фанатов Джеймса Бонда. Беру блокнот и пишу записку Анне:

Если она выйдет замуж за доктора Чанса, то будет доктор Но-Чанс.

Улыбка играет в уголках рта Анны. Она поднимает упавшую ручку и строчит ответ:

Если она разведется и выйдет за мистера Кутилу, то станет доктор Но-Чанс-Кутила.

Мы оба прыскаем со смеху, судья Десальво откашливается и смотрит на нас.

– Простите, Ваша честь, – говорю я.

Анна передает мне еще одну записку:

Я по-прежнему злюсь.

Сара подходит к свидетельнице:

– Не могли бы вы сказать нам, доктор, какого рода практикой занимаетесь?

– Я детский психиатр.

– Как вы познакомились с моими детьми?

Доктор Но бросает взгляд на Анну:

– Около семи лет назад вы привели ко мне своего сына Джесса, потому что у него были проблемы с поведением. И постепенно я познакомилась со всеми детьми, мы обсуждали с ними разные сложные ситуации.

– Доктор, на прошлой неделе я позвонила вам и обратилась с просьбой подготовить отчет с вашим экспертным мнением о психологической травме, которую может получить Анна в случае смерти сестры.

– Да. И для этого я провела небольшое исследование. Подобный случай имел место в Мэриленде. Одну девочку попросили быть донором для ее сестры-близнеца. Психиатр, работавший с этими детьми, пришел к выводу: близняшки настолько сильно привязаны друг к другу, что достижение успешного результата в лечении принесет неизмеримую пользу донору. – Она смотрит на Анну. – По моему мнению, вы сейчас рассматриваете похожую ситуацию. Анна и Кейт очень близки, и не только генетически. Они живут вместе, гуляют. Они провели вместе буквально всю жизнь. Если Анна отдаст сестре почку и тем спасет ей жизнь, это огромный подарок, и не для одной Кейт. Так как Анна останется частью целой семьи, через которую идентифицирует себя, и это лучше для нее самой, чем при потере одного из родственников.

Это такая гигантская лужа психологического бла-бла, что я с трудом представляю, как ее переплыть, но, к моему изумлению, судья слушает слова доктора Но с искренним участием. Джулия тоже наклонила набок голову и сосредоточенно нахмурилась. Я что, единственный в этом зале, у кого работают мозги?

– Более того, – продолжает доктор Но, – есть несколько исследований, которые показывают, что дети, выступавшие в роли доноров, обладают более высокой самооценкой и чувствуют себя более важными в семейной иерархии. Они считают себя супергероями, потому что способны сделать то, что не под силу никому другому.

Это самое неправдоподобное описание Анны Фицджеральд из всех, какие я слышал.

– Вы считаете, что Анна способна принимать самостоятельные решения по медицинским вопросам? – спрашивает Сара.

– Абсолютно нет.

Вот сюрприз!

– Какое бы решение она ни приняла, оно отзовется обертонами на всей семье, – говорит доктор Но. – Девочка будет думать об этом, и такое решение невозможно считать полностью независимым. К тому же ей всего тринадцать лет. Ее мозг находится на той стадии развития, когда он еще не способен заглядывать далеко вперед, так что любые решения она будет принимать, имея в виду ближайшее будущее, а не долгосрочную перспективу.

– Доктор Но, – вмешивается судья, – что бы вы порекомендовали в данном случае?

– Анне необходимо руководство человека с более богатым жизненным опытом… кого-то, кто будет думать о ее интересах. Я рада работать с этой семьей, но родители должны оставаться родителями, потому что дети ими быть не могут.

Когда Сара передает свидетельницу мне, я готов к убийству.

– Вы предлагаете нам поверить, что, отдав почку, Анна обретет все эти сказочные психологические преимущества?

– Именно так, – подтверждает доктор Но.

– В таком случае не будет ли резонным предположить, что в случае, если она отдаст эту самую почку, а сестра не перенесет операцию, Анна получит значительную психологическую травму?

– Я уверена, родители помогут ей с этим справиться.

– А как быть с тем фактом, что Анна заявляет о своем нежелании и дальше быть донором? Разве это не важно?

– Чрезвычайно важно. Но, как я сказала, сейчас Анна находится в таком состоянии, когда главными движущими факторами для нее являются краткосрочные последствия. Она не понимает, к чему на самом деле приведет это решение.

– А кто это понимает? – спрашиваю я. – Миссис Фицджеральд уже не тринадцать лет, но она живет, каждый день ожидая падения с ноги второй туфельки, в смысле здоровья Кейт, вы так не считаете?

Доктор Но неохотно кивает.

– Вы можете сказать, что она определяет свою способность быть хорошей матерью через борьбу с болезнью Кейт. На самом деле, если ее действия продлевают жизнь дочери, то она сама от этого психологически выигрывает.

– Разумеется.

– Миссис Фицджеральд чувствовала бы себя гораздо лучше в семье, где есть Кейт. Знаете, я зашел бы даже так далеко, что сказал: решения, которые она принимает на протяжении своей жизни, не вполне независимы, так как на них лежит тень проблем, связанных с заботами о здоровье Кейт.

– Вероятно.

– Тогда, следуя вашей же логике, – завершаю я, – не будет ли верным утверждение, что Сара Фицджеральд выглядит, чувствует и ведет себя как донор Кейт?

– Ну…

– Только она не предлагает использовать свой костный мозг и кровь, а выступает за то, чтобы их брали у Анны.

– Мистер Александер, – предостерегающим тоном произносит судья.

– И если сама Сара подходит под психологический портрет донора из числа близких родственников, не способных принимать независимые решения, тогда почему она считается более способной принимать такие решения за Анну?

Краешком глаза я вижу ошеломленное лицо Сары. Слышу, как судья стучит по столу молоточком.

– Вы правы, доктор. Но родители должны быть родителями, – говорю я. – Но иногда они справляются с этой ролью недостаточно хорошо.

Джулия

Судья Десальво объявляет десятиминутный перерыв. Я ставлю на пол рюкзак из гватемальской ткани и начинаю мыть руки, как вдруг дверь одной из кабинок открывается. Выходит Анна, на мгновение замирает, а потом открывает соседний с моим кран.

– Привет, – говорю я.

Анна идет к сушилке для рук. Воздух оттуда не дует, почему-то сенсор не откликается на приближение ее ладоней. Девочка снова подносит пальцы к ветродуйной машинке, потом смотрит на них, как будто хочет убедиться, что она не невидимка. Стучит по металлическому корпусу.

Когда я взмахиваю рукой под сушилкой, мне в ладонь ударяет струя горячего воздуха. Мы с Анной льнем к этому маленькому источнику тепла, как бродяги к костерку.

– Кэмпбелл сказал, ты не хочешь давать показания.

– Я не хочу обсуждать это, – заявляет Анна.

– Ну что ж, иногда, чтобы получить желаемое, необходимо сделать то, что меньше всего хочешь.

Она прислоняется к стене и складывает на груди руки.

– Чья смерть превратила вас в Конфуция?[37] – Анна поднимает с пола мой рюкзак. – Мне нравится. Красивое сочетание цветов.

Я беру его и вешаю на плечо:

– Видела в Южной Америке, как их ткали пожилые женщины. Нужно двадцать катушек ниток, чтобы сделать такой орнамент.

– Правда – она такая же, – замечает Анна (или мне послышалось?) и сразу выходит из туалета.

Я наблюдаю за руками Кэмпбелла. Они все время находятся в движении, пока он произносит речь, иллюстрируя жестами слова – выделяя одни, акцентируя внимание на других. Но пальцы у него слегка дрожат, и я приписываю это тревоге и волнению, ведь он не знает, о чем я буду говорить.

– Каковы ваши рекомендации в этом деле в качестве опекуна от суда? – спрашивает Кэмпбелл.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на Анну:

– Вот рядом с нами сидит девушка, которая всю жизнь ощущала огромную ответственность за благополучие своей сестры. Она знает, что появилась на свет для выполнения этой миссии – отвечать за здоровье Кейт. – Я бросаю взгляд на сидящую за столом Сару. – Думаю, когда родители зачали Анну, у них были самые лучшие намерения. Они хотели спасти свою старшую дочь и считали Анну желанным прибавлением к семейству не только из-за того, что она даст генетически, но и потому, что хотели любить ее и наблюдать, как малышка растет здоровой и счастливой. – Тут я поворачиваюсь к Кэмпбеллу. – Мне также совершенно ясно, каким образом ситуация в этой семье изменилась и стало критически важно делать все, что в человеческих силах, для спасения Кейт. Когда ты кого-то любишь, то готов использовать любые возможности, лишь бы не дать любимому человеку уйти, удержать его рядом.

В детстве я часто просыпалась среди ночи, помня свои дичайшие сны: я летала, оказывалась запертой на шоколадной фабрике, была королевой на острове в Карибском море. Меня выбрасывало из сна с запахом франжипани в волосах или запутавшимися в подоле ночнушки облаками, и я не сразу понимала, где нахожусь. Засыпая вновь, как бы ни старалась, я уже не могла вернуться в атмосферу сна, который видела до пробуждения.

Однажды я осталась ночевать с Кэмпбеллом и проснулась под утро, а он еще спал. Я провела пальцем по его лицу, изучая рельеф: от хребта скулы к водовороту ушной раковины и смеховым ложбинкам по бокам рта. Потом я закрыла глаза и впервые в жизни сразу провалилась в сон, в то самое место, где его покинула.

– К сожалению, – говорю я суду, – наступает момент, когда нужно отступить и сказать, что пора оставить все как есть.

Целый месяц после того, как Кэмпбелл меня бросил, я вылезала из кровати только по необходимости – пойти на мессу или сесть за обеденный стол. Я перестала мыть волосы. Под глазами у меня залегли темные круги. Мы с Иззи теперь казались совершенно непохожими, если не приглядываться.

В тот день, когда я набралась храбрости и заставила себя встать с постели по собственной воле, я пошла к Уилеру и толкалась у лодочного сарая, стараясь никому не попадаться на глаза, пока не увидела одного парня из команды яхтсменов, которого оставили учиться на лето. Он вытаскивал наружу один из школьных «скифов». У парня были светлые волосы, не как у Кэмпбелла, тот брюнет. Он был коренастый, а не стройный и высокий. Я попросила, чтобы он подбросил меня домой.

Не прошло и часа, как мы трахались на заднем сиденье его «хонды».

Я сделала это, думая, что, если моим телом попользуется кто-то другой, не буду больше ощущать запах Кэмпбелла на своей коже и чувствовать его вкус у себя на губах. Я сделала это, ощущая абсолютную пустоту внутри и боясь, что меня унесет в небо, как надутый гелием шарик, который поднимается выше и выше, пока от него не останется ничего, даже мельчайшего пятнышка цвета.

Парень, имени которого я не удосужилась запомнить, пыхтел и дергался внутри меня, но сама я была совершенно опустошена и далека от него. И вдруг я поняла, что происходит со всеми этими улетевшими шариками: они – любовь, ускользающая из наших рук; пустые глаза, каждую ночь возводимые в небо.

– Две недели назад, – обращаюсь я к судье, – когда я получила задание и начала изучать, как обстоят дела в семье Фицджеральд, мне показалось, медицинская эмансипация – это то, что нужно Анне. Но потом я поняла, что виновна в вынесении суждений тем же способом, каким делают это все члены семьи, то есть беру в расчет чисто физиологические аспекты, не психологические. Действительно, легче всего принять решение, выяснив, что хорошо для Анны с медицинской точки зрения. В итоге получаем: отдавать свою кровь и другие органы не в ее интересах, это не приносит ей никакой пользы, но продлевает жизнь сестре.

Я вижу, как заблестели глаза у Кэмпбелла. Эта речь в поддержку его удивила.

– Прийти к окончательному выводу труднее, потому что, хотя, вероятно, быть донором для сестры не лучшая судьба для Анны, однако ее семья не в состоянии принять взвешенное решение на этот счет. Если болезнь Кейт – сошедший с рельсов поезд, то в этой семье все хватаются за решение каждой кризисной ситуации по отдельности, не думая о том, как привести на станцию весь состав. Используя ту же аналогию, родительское давление – это стрелка на железнодорожном пути: Анна не обладает достаточными духовными и физическими силами для принятия самостоятельных решений, зная, чего хотят от нее отец и мать.

Пес Кэмпбелла встает и начинает скулить. Я отвлекаюсь на этот звук. Хозяин отпихивает от себя морду пса и не сводит с меня глаз.

– Я не вижу в семье Фицджеральд никого, кто мог бы принимать непредвзятые решения относительно здоровья Анны. На это не способны ни ее родители, ни она сама.

Судья Десальво глядит на меня исподлобья и спрашивает:

– Так что вы порекомендуете суду, мисс Романо?

Кэмпбелл

Она не наложит вето на ходатайство.

Вот моя первая невероятная мысль: дело не горит синим пламенем даже после выступления опекуна от суда. Вторая мысль такая: Джулия разрывается на части по поводу этого процесса и судьбы Анны, так же как я, только она не скрывает своего смятения, а показала его всем.

Джадж выбрал этот момент, чтобы заскулить, и вонзился колоссальной занозой в задницу. Пес впивается зубами в мой рукав и тянет, но будь я проклят, если уйду, не дослушав Джулию.

– Мисс Романо, что вы порекомендуете суду? – спрашивает Десальво.

– Я не знаю, – тихо отвечает она. – Простите. Впервые я выполняю обязанности опекуна от суда и не могу дать никаких рекомендаций, хотя и понимаю, что это неприемлемо. Но с одной стороны, у меня Брайан и Сара Фицджеральд, которые не совершили ничего недостойного. Они лишь делали выбор за своих дочерей по ходу их жизни, и делали его из любви. Если смотреть с такой точки зрения, решения родителей нельзя считать неправильными, даже если в какой-то момент эти решения перестали отвечать интересам одной из девочек. – Джулия поворачивается к Анне, и я чувствую, как та подбирается, сидя рядом со мной, будто наполняется гордостью. – С другой стороны, у меня есть Анна, которая решила вступиться за себя после тринадцати лет молчания, несмотря на то что это может повлечь за собой потерю любимой сестры. – Джулия качает головой. – Это Соломоново решение, Ваша честь. Но вы просите меня не разрезать ребенка надвое. Вы просите разделить семью.

Чувствуя, что теперь меня тянут за другой рукав, я снова начинаю отбиваться от собаки, но вдруг понимаю: на этот раз меня теребит Анна.

– Хорошо, – шепчет она.

Судья Десальво разрешает Джулии покинуть место свидетеля.

– Что хорошо? – шепчу я в ответ.

– Хорошо, я выступлю, – говорит Анна.

Я смотрю на нее в недоумении. Джадж скулит, тычется носом в мое бедро, но я не могу рисковать. Анна способна за долю секунды изменить решение.

– Ты уверена?

Вместо ответа она встает, привлекая к себе внимание всех собравшихся в зале суда.

– Судья Десальво, – Анна набирает в грудь воздуха, – я хочу кое-что сказать.

Анна

Давайте я расскажу вам, как мне в первый раз пришлось выступать с докладом: этот момент настал в третьем классе, я должна была рассказать про кенгуру. Знаете, это довольно интересные животные. Они живут только в Австралии – какая-то мутантная эволюционная ветвь, – у них оленьи глаза и бесполезные лапы, как у тирексов. Но самое удивительное в них – это, конечно, сумка. Малыш-кенгуренок рождается совсем крошечным, как зародыш, он забирается под кожистую складку и устраивается там, пока ничего не подозревающая мать скачет по Аутбэку[38]. Но сумка у нее не такая, как показывают в мультиках субботним утром, – она морщинистая и розовая, вроде губы изнутри, и в ней полно всего, что необходимо для кенгуренка. Могу поспорить, вы не знали, что очень часто кенгуру носят в сумке не одного детеныша, там есть еще миниатюрный братик или сестричка – крошечный, покрытый желе, зажатый на дне старшим, который молотит огромными лапами, чтобы устроиться поудобнее.

Как видите, я хорошо изучила материал. Но когда Стивен Скарпинио уже демонстрировал сделанную из папье-маше фигурку лемура и подходила моя очередь выступать, я поняла: сейчас меня стошнит. Я подошла к миссис Катберт и сказала, что, если останусь в классе и выполню задание, всем будет плохо.

– Анна, если ты скажешь себе, что с тобой все в порядке, так и будет, – ответила она.

И вот, когда Стивен закончил, я встала, набрала в грудь воздуха и произнесла:

– Кенгуру – это сумчатые, которые живут только в Австралии.

После чего рвотный заряд накрыл четырех детей, которым не повезло оказаться сидящими в первом ряду.

До конца учебного года меня называли Кенгурвотой. Если на каникулах кто-нибудь из детей летал куда-то на самолете, я открывала свой шкафчик и находила рвотный пакетик, приколотый булавкой к моей флисовой куртке наподобие кенгурячьей сумки. Я была главным посмешищем всей школы, пока Даррен Хонг, борясь за овладение флагом на физкультуре, не стащил случайно юбку с Орианы Бертхейм.

Я рассказываю вам это, чтобы объяснить свое отвращение к публичным выступлениям.

Но сейчас, на свидетельском месте, поводов для тревоги у меня гораздо больше. Не то чтобы я нервничаю, как думает Кэмпбелл. И страха, что не смогу рта раскрыть от волнения, у меня тоже нет. Я боюсь, что скажу слишком много.

Я обвожу взглядом зал суда и вижу свою мать – она сидит за столом адвоката – и отца, который робко улыбается мне. И вдруг думаю: как я могла решить, что справлюсь с этим? Придвигаюсь к краешку стула, готовая извиниться, что потратила время всех присутствующих, и убежать, но тут замечаю, как ужасно выглядит Кэмпбелл. Он весь вспотел, и зрачки у него огромные, как вставленные в глазницы четвертаки.

– Анна, хочешь воды? – спрашивает он.

Я смотрю на него и думаю: «А вы?»

Чего я хочу, так это пойти домой. Или сбежать в такое место, где никто меня не знает, и притвориться приемной дочерью каких-нибудь миллионеров, наследницей производящего зубную пасту королевства, японской поп-звездой.

Кэмпбелл поворачивается к судье:

– Могу я посовещаться с клиенткой?

– Будьте любезны, – отвечает Десальво.

Кэмпбелл подходит к месту свидетеля и наклоняется ко мне так близко, что слышать его могу только я.

– В детстве у меня был дружок по имени Джозеф Вальс, – шепчет он. – Представь, что доктор Но вышла бы за него.

Он отходит, а я, продолжая улыбаться, думаю, что, может быть, ну вдруг, смогу продержаться здесь еще минуты две-три.

Пес Кэмпбелла начинает сходить с ума – это ему нужна вода или еще что, судя по тому, как он ведет себя. И вижу это не только я.

– Мистер Александер, – говорит судья Десальво, – прошу вас, следите за своим животным.

– Фу, Джадж.

– Простите?!

Кэмпбелл становится красный, как помидор.

– Я говорил с псом, Ваша честь, как вы и просили. – Потом он поворачивается ко мне. – Анна, почему ты решила подать иск?

У лжи, как вы, вероятно, знаете, особый вкус. Она тяжелая, горьковатая и всегда какая-то не такая, как конфета из коробки шоколада-ассорти – берешь одну и ждешь сливочного вкуса, а получаешь лимонный.

– Она попросила, – выдавливаю я из себя первые слова, которые спустят с горы лавину.

– Кто о чем попросил?

– Моя мама, – отвечаю я, глядя на ботинки Кэмпбелла. – Почку. – Я перевожу взгляд на свою юбку, дергаю вылезшую нитку. Может, удастся распустить ее всю?

Месяца два назад Кейт поставили диагноз: почечная недостаточность. Она быстро уставала, теряла вес, отекала, ее часто рвало. Причины называли разные: генетические нарушения, гранулоцитарно-макрофагальный колониестимулирующий фактор – это уколы гормонов роста, которые делали Кейт, чтобы усилить выработку костного мозга, неблагоприятные последствия других методов лечения. Ей начали делать диализ, чтобы вывести из организма снующие по кровотоку токсины. А потом и диализ перестал помогать.

Однажды вечером мама зашла в нашу комнату, где мы с Кейт болтали о том о сем. Папа тоже был с ней, а это означало, что разговор будет более тяжелым, чем обсуждение проблемы: кто забыл закрыть кран в ванной.

– Я почитала кое-что в Интернете, – сказала мама. – Восстановление после пересадки парного органа происходит быстрее и легче, чем после трансплантации костного мозга.

Кейт покосилась на меня и вставила в плеер новый диск. Мы обе понимали, к чему она клонит.

– Но почку не купишь в «Кмарте».

– Я знаю. Оказывается, для донорства почки нужно совпадение только одной пары белков HLA, не всех шести. Я позвонила доктору Чансу и спросила, могу ли быть донором для тебя, и он сказал, что в обычном случае, вероятно, могла бы.

Кейт выхватывает из фразы главное:

– В обычном случае?

– Каким ты не являешься. Доктор Чанс считает, что твое тело отторгнет орган от донора из общего реестра просто потому, что оно уже столько всего перенесло. – Мама смотрит на ковер. – Он рекомендует проводить операцию только в том случае, если почку возьмут у Анны.

Отец качает головой:

– Это инвазивные операции для них обеих.

Я задумалась. Придется ли мне лежать в больнице? Будет ли больно? Можно ли жить с одной почкой?

А если у меня лет, скажем, в семьдесят случится почечная недостаточность? Что мне поможет тогда?

Прежде чем я успеваю задать хоть один из этих вопросов, Кейт говорит:

– Я больше не буду ничего делать, хорошо? Меня все это достало. Больницы, химии, радиации и прочие примочки. Оставьте меня в покое, ладно?

Лицо матери белеет.

– Хорошо, Кейт. Давай совершай самоубийство!

Та надевает наушники, включает музыку так громко, что я ее слышу, и отвечает:

– Это не самоубийство, если ты и так умираешь.

– Ты говорила кому-нибудь, что не хочешь быть донором? – спрашивает Кэмпбелл, а его пес начинает крутиться на месте перед залом суда.

– Мистер Александер, – говорит судья Десальво, – мне придется вызвать судебного пристава, чтобы удалить вашего… питомца.

Пес и правда совершенно вышел из-под контроля. Он лает, подскакивает и ставит передние лапы на грудь Кэмпбелла, бегает кругами. Кэмпбелл игнорирует обоих.

– Анна, ты сама решила подать иск?

Я знаю, почему он спрашивает – хочет, чтобы все поняли: я способна принимать трудные решения. А у меня уже заготовлена ложь, извивающаяся подлой змеей между зубами. Но наружу выходит не то, что я собиралась сказать:

– Меня кое-кто убедил.

Это, разумеется, новость для моих родителей. Они впиваются в меня тревожными взглядами. Это новость для Джулии, которая тихонько охает. И для Кэмпбелла это тоже новость – он с усталым видом проводит рукой по лбу. Вот почему лучше молчать; так проще не испортить жизнь себе и другим.

– Анна, кто тебя убедил? – спрашивает Кэмпбелл.

Я сжимаюсь в комок на свидетельском месте, одинокой планете, сцепляю руки, зажимая между ладоней единственное чувство, которому не дала ускользнуть: сожаление.

– Кейт.

Зал суда погружается в тишину. Я не успеваю произнести больше ни звука, как раздается удар грома, которого я ждала. Я морщусь, но оказывается, что услышанный мною грохот произвела не разверзшаяся, дабы поглотить меня, земля. Это Кэмпбелл. Он упал на пол, а его пес встал рядом и смотрит на всех с очень человеческим выражением на морде: мол, я же вам говорил.

Брайан

Если вы путешествуете в космическом пространстве в течение трех лет и возвращаетесь, на Земле пройдет четыре столетия. Я всего лишь астроном-любитель, но у меня возникает странное чувство, будто я вернулся из долгой поездки и попал в мир, где все потеряло смысл. Я думал, что слушал Джесса, но оказалось, я вообще его не слышал. Я внимательно присматривался к Анне и тем не менее, похоже, что-то упустил. Пытаюсь собрать воедино несколько сказанных ею вещей, чтобы понять общий смысл, как греки находили пять точек на небе и решали, что связующая их линия напоминает женщину.

И вдруг меня осеняет: я не туда смотрю. Австралийские аборигены, к примеру, вглядывались в темноту неба между созвездий греков и римлян и находили эму, прячущегося под Южным Крестом – там, где вообще нет звезд. Темные пятна таят в себе столько же разных историй, сколько и светлые.

По крайней мере, такая мысль вертится у меня в голове, когда адвокат моей дочери падает на пол и бьется в эпилептическом припадке.

Доступ воздуха, дыхание, кровообращение. Кислород для человека во время эпилептического припадка самое главное. Я перескакиваю через барьер, отделяющий публику, и прогоняю с дороги пса, который стражем встал над трясущимся телом Кэмпбелла. Адвокат вскрикивает и переходит в тоническую фазу, воздух с силой выдавливается из груди спазматическим сокращением дыхательных мышц. Потом бедняга замирает на полу, и начинается клоническая фаза – мышцы сжимаются самопроизвольно, спазмы повторяются. Я поворачиваю Кэмпбелла на бок, вдруг его вырвет, и ищу что-нибудь, что можно вставить между зубами, чтобы он не откусил себе язык. И тут происходит чудо: собака опрокидывает портфель адвоката и вытаскивает из него какую-то штуку, похожую на резиновую кость, но на самом деле это блокиратор для рта. Пес бросает его мне в руку. Краем глаза я замечаю, что судья выпроваживает всех из зала и запирает дверь. Кричу Верну, чтобы вызвал «скорую».

Джулия стоит рядом со мной:

– Как он?

– Все будет хорошо. Это эпилепсия.

Она вот-вот расплачется.

– Вы можете что-нибудь сделать?

– Нужно подождать, – отвечаю я.

Джулия тянет руку к Кэмпбеллу, но я отстраняю ее.

– Я не понимаю, почему это случилось.

Не уверен, понимает ли это сам Кэмпбелл. Но мне известно, что некоторые вещи происходят без прямой последовательности ведущих к ним событий.

Две тысячи лет назад ночное небо выглядело совершенно иначе. Точно так же, если разбираться по существу, греческая концепция знаков зодиака и их соотношения с датой рождения не соответствует современной системе летосчисления. Это называется прецессией, или предварением равноденствий: в те времена Солнце находилось не в созвездии Тельца, а в Близнецах. Если ваш день рождения пришелся на 24 сентября, это не означало, что вы Весы, вы были Девой. И еще в зодиакальный круг входило тринадцатое созвездие – Змееносец, которое появлялось между Козерогом и Скорпионом всего на четыре дня.

Почему все перемешалось? Земная ось колеблется. Жизнь совсем не такая стабильная, как нам хотелось бы.

Кэмпбелла Александера выворачивает на ковер в зале суда, потом он долго откашливается и приходит в себя в кабинете судьи.

– Не переживайте, – говорю я, помогая ему сесть. – Худшее позади.

Он держится руками за голову:

– Что случилось?

Амнезия при эпилепсии обычное дело, человек не помнит нескольких мгновений до и после приступа.

– Потеряли сознание. По-моему, это был эпилептический припадок.

Кэмпбелл смотрит на капельницу, которую мы с Цезарем ему поставили.

– Мне это не нужно.

– Еще как нужно. Если вам не ввести спазмолитики, вы снова окажетесь на полу.

Адвокат уступает, прислоняется к спинке дивана и смотрит в потолок:

– Это было ужасно?

– Более-менее, – признаю я.

Он гладит Джаджа по голове – пса невозможно было увести, он неразлучен с хозяином.

– Хороший мальчик. Прости, что я тебя не послушался. – Потом он смотрит на свои брюки – мокрые и вонючие – еще один обычный симптом эпилептического припадка. – Дерьмо!

– Близко к этому. – Я подаю ему брюки от своей формы – их по моей просьбе принесли ребята из отдела. – Нужна помощь?

Он отмахивается и пытается одной рукой снять с себя штаны. Не говоря ни слова, я расстегиваю ему ширинку, помогаю переодеться. Делаю это без единой мысли, точно так же, как снял бы блузку с женщины, которой нужна сердечно-легочная реанимация, но тем не менее чувствую, что вся эта ситуация просто убивает Кэмпбелла.

– Спасибо, – благодарит он и сам старательно застегивает ширинку, не подпуская меня.

Несколько мгновений мы сидим молча.

– Судья знает? – Я не отвечаю, и Кэмпбелл закрывает лицо руками. – Боже! У всех на глазах?

– Давно вы это скрываете?

– С тех пор, как началось. Мне было восемнадцать. Я попал в аварию, и после этого пошло.

– Травма головы?

– Так сказали врачи, – кивает он.

Я складываю руки и зажимаю их между коленями:

– Анна испугалась.

Кэмпбелл трет лоб:

– Она… давала показания.

– Да. Да.

Он смотрит на меня:

– Мне нужно вернуться в зал.

– Пока нет.

Мы оба поворачиваемся на голос Джулии. Она стоит в дверях и смотрит на Кэмпбелла так, будто видит его впервые, и я полагаю, таким она его и правда не видела.

– Пойду проверю, написали ребята отчет или нет, – бормочу я и оставляю их.

Не всегда вещи оказываются такими, как кажутся. К примеру, некоторые звезды на небе выглядят яркими булавочными головками, но стоит приколоть их на стеклышко под микроскопом, и вы обнаружите, что смотрите на сферический куст – миллион звезд, которые невооруженному глазу представляются единым целым. Менее драматический пример – триады вроде альфа Центавра, которая при большом увеличении оказывается двойной звездой с красным карликом поблизости.

В Африке обитает одно племя, у которого есть представление, что источник жизни на Земле – это вторая звезда альфа Центавра, та, которую никто не в состоянии увидеть без мощного телескопа. Только подумайте, греки, австралийские аборигены и равнинные индейцы жили на разных континентах и все, независимо друг от друга, смотрели на семичастный узел Плеяд и верили, что это семь юных дев, которые бегут от какой-то неведомой угрозы.

Делайте с этим что хотите.

Кэмпбелл

Единственная вещь, сравнимая с последствиями эпилептического припадка, – это пробуждение после попойки в общаге: ты выходишь на улицу с гудящей головой, и тебя тут же сбивает грузовик. Но если разобраться, эпилептический припадок, может, и хуже. Я заляпан собственным дерьмом, прицеплен к капельнице и расползаюсь по швам. Тут ко мне подходит Джулия.

– Это припадочная собака, – говорю я.

– Без шуток. – Джулия протягивает руку Джаджу, чтобы тот ее обнюхал, и указывает на диван рядом со мной. – Можно присесть?

– Я не заразный, если ты это имеешь в виду.

– Не это. – Джулия подходит ко мне так близко, что я чувствую исходящее от нее тепло. – Кэмпбелл, почему ты ничего не сказал мне?

– Боже, Джулия, я даже своим родителям ничего не сказал! – Я пытаюсь заглянуть поверх ее плеча в коридор. – Где Анна?

– Сколько это тянется?

Я пробую встать, удается приподнять себя на полдюйма, после чего силы меня покидают.

– Мне нужно вернуться туда.

– Кэмпбелл…

– Некоторое время, – вздыхаю я.

– Некоторое время – это неделя?

– Некоторое время – это за два дня до выпускного в Уилере. – Я смотрю на нее. – В тот день, когда я отвез тебя домой, я хотел только одного – быть с тобой. Родители сказали, что я должен идти на этот дурацкий обед в сельском клубе, я поехал за ними на своей машине, планировал смыться оттуда пораньше и вернуться к твоему дому тем же вечером, но по дороге попал в аварию. Отделался несколькими синяками, правда, ночью у меня случился первый приступ. Тридцать КТ сделали, но врачи так и не могут сказать мне, в чем причина, хотя вполне уверены в одном: мне придется жить с этим до конца дней. – Я делаю глубокий вдох. – Что привело меня к мысли: никому больше этого делать не придется.

– Чего?

– Что ты хочешь от меня услышать, Джулия? Я был недостаточно хорош для тебя. Ты заслуживала большего, чем какой-то чудик, который в любую минут может свалиться в конвульсиях и пустить пену изо рта.

Джулия сидит тихо-тихо.

– Ты мог бы позволить мне самой сделать выбор.

– Что бы это изменило? Неужели ты действительно получала бы удовольствие, охраняя меня, как Джадж, когда это случается, и с радостью подтирала бы за мной до конца дней. – Я качаю головой. – Ты была так чертовски независима. Свободный дух. Я не хотел порабощать тебя.

– Знаешь, если бы у меня был выбор, может, я не провела бы последние пятнадцать лет, думая: что со мной не так?

– Ты? – Я смеюсь. – Посмотри на себя. Ты сногсшибательна, полный нокаут. Ты умнее меня. Ты делаешь карьеру, думаешь о семье и даже, наверное, умеешь сохранять баланс чековой книжки.

– Я одинока, Кэмпбелл, – добавляет Джулия. – Ты думаешь, почему мне пришлось научиться вести себя независимо? Кроме того, я вспыльчива, перетягиваю на себя одеяло во сне, и второй палец на ноге у меня длиннее большого. У моих волос свой почтовый индекс. Плюс мне можно давать направление в дурдом во время ПМС. Ты любишь кого-то не за совершенство, а вопреки тому, что это человек несовершенен.

Я не знаю, что ответить. Это как, прожив на свете тридцать пять лет, услышать, что небо, которое всегда представлялось тебе ярко-голубым, на самом деле скорее зеленое.

– И вот еще что, на этот раз тебе не придется бросать меня. Я сделаю это сама.

Если такое возможно, мне становится хуже. Я пытаюсь притвориться, что меня совсем не задели ее слова, только сил нет.

– Так уходи.

Джулия пристраивается рядом и говорит:

– Я уйду. Лет через пятьдесят или шестьдесят.

Анна

Я стучусь в мужскую уборную, захожу. На стене висит очень длинный и страшный писсуар. Напротив у раковины моет руки Кэмпбелл. На нем брюки от папиной формы. Выглядит он теперь по-другому: будто все прямые линии, использованные в рисунке его лица, размазали.

– Джулия сказала, вы хотели, чтобы я пришла сюда.

– Да, я хотел поговорить с тобой наедине, а все комнаты для совещаний наверху. Твой отец считает, мне не стоит пока ходить по лестницам. – Он вытирает руки полотенцем. – Извини за то, что случилось.

Ну, не знаю, есть ли какой-нибудь приличный ответ в данной ситуации. Я покусываю нижнюю губу.

– Из-за этого мне нельзя было гладить вашу собаку?

– Да.

– Откуда Джадж знает, что нужно делать?

Кэмпбелл пожимает плечами:

– Это как-то связано с запахом или электрическими импульсами, которые животное может почувствовать раньше человека. Но я думаю, это потому, что мы так хорошо друг друга знаем. – Он гладит пса по шее. – Джадж уводит меня в какое-нибудь тихое место до того, как это случается. Обычно я получаю фору минут в двадцать.

– А-а. – Мне вдруг становится не по себе; я видела Кейт, когда ей было очень плохо, но это другое дело; от Кэмпбелла я такого не ожидала. – Вы поэтому взялись за мое дело?

– Чтобы у меня начался приступ на публике? Поверь мне, нет.

– Нет, я не о том. – Я отвожу от него взгляд. – Потому что вы знаете, каково это – не иметь власти над своим телом.

– Может быть, – задумчиво произносит Кэмпбелл. – Но мои дверные ручки настоятельно требовали полировки.

Попытка поднять мне настроение терпит жалкую неудачу.

– Я вам говорила, вызвать меня как свидетеля – это плохая идея.

Он кладет руки мне на плечи:

– Анна, пойдем. Если я могу вернуться туда после устроенного представления, ты уж точно просидишь на этом электрическом стуле, пока я задам еще несколько вопросов.

Крыть мне нечем. Поэтому я иду следом за Кэмпбеллом в зал суда, где все не так, как было час назад. Все смотрят на моего адвоката, как на часовую бомбу. Он подходит к судье и обращается к собравшимся в зале:

– Я весьма сожалею о том, что произошло, судья. Надо было все отдать за десятиминутный перерыв, верно?

Как он может шутить в такой ситуации? И тут я понимаю: Кейт тоже так делает. Может, если Господь наделяет вас каким-то физическим изъяном, Он же снабжает и чувством юмора, чтобы вам было легче справляться с напастью?

– Вы не хотите отдохнуть остаток дня, советник? – предлагает судья Десальво.

– Нет, я теперь в норме. И считаю, нам важно добраться до сути. – Он оборачивается к судебному стенографисту. – Не могли бы вы, гм, освежить мою память?

Женщина прочитывает стенограмму, и Кэмпбелл кивает, но ведет себя так, будто впервые слышит мои слова, повторенные вторично.

– Хорошо, Анна, ты сказала, что Кейт попросила тебя подать ходатайство о медицинской эмансипации?

От неловкости я снова внутренне вся сжимаюсь.

– Не совсем так.

– Не могла бы ты объяснить?

– Она не просила меня подавать иск.

– Тогда о чем она просила тебя?

Я кошусь на маму. Она знает, не может не знать. Не заставляй меня произносить это вслух.

– Анна, – понуждает меня к ответу Кэмпбелл, – о чем она тебя просила?

Я мотаю головой, плотно сжав губы, и судья Десальво нагибается вперед:

– Анна, ты должна ответить на вопрос.

– Хорошо. – Правда выплескивается из меня ревущей рекой, прорвавшей плотину. – Она просила меня убить ее.

Первое, что было не так: Кейт заперла дверь в нашу спальню, хотя замка в ней не было, а значит, она либо передвинула мебель, либо подперла ее еще чем-то.

– Кейт! – заорала я и стала колотить в дверь, потому что была потная и злая после хоккейной тренировки, мне хотелось принять душ и переодеться. – Кейт, так нечестно!

Наверное, я произвела достаточно шума, потому что она открыла. И тут возникла вторая вещь: в комнате что-то было не так. Я огляделась; кажется, все на своих местах – главное, мои вещи никто не трогал, и тем не менее у Кейт такой вид, будто она налакалась втихую.

– Что с тобой? – спросила я и пошла в ванную, включила душ и почувствовала сладкий, почти сердитый, тот же пьяный запах, который ассоциировался у меня с комнатой Джесса. Я начала открывать шкафчики, рыться среди полотенец, пытаясь найти доказательства, без шуток, и совершенно уверенная, что где-то за коробками с тампонами спрятана початая бутылка виски.

– Посмотри-ка сюда… – потребовала я, размахивая бутылкой и входя в спальню.

Я думала, у меня появился козырь для мелкого шантажа, и внутренне торжествовала, но тут увидела Кейт. Она держала в руках таблетки.

– Что ты делаешь?

Кейт вздрогнула:

– Оставь меня, Анна.

– Ты спятила?

– Нет, – ответила Кейт. – Мне просто надоело ждать того, что все равно случится. Думаю, я уже достаточно долго портила всем жизнь. Ты так не считаешь?

– Но все так старались продлить твою жизнь. Ты не можешь убить себя!

Вдруг Кейт расплакалась:

– Я знаю. Я не могу.

Через несколько секунд до меня доходит: она уже пыталась это сделать.

Мама медленно встает.

– Это неправда, – говорит она, голос ее звенит от напряжения, как тонкое стекло. – Анна, я не понимаю, зачем ты говоришь это.

Мои глаза наполняются слезами.

– Зачем мне это выдумывать?

Она подходит ближе:

– Может быть, ты что-то не так поняла. Может быть, у нее просто был неудачный день, или она расчувствовалась. – Мама улыбается болезненной улыбкой человека, которому на самом деле хочется плакать. – Если она была так сильно расстроена, то сказала бы мне.

– Она не могла тебе сказать, – отзываюсь я. – Она очень боялась, что, если убьет себя, убьет и тебя тоже.

Я не могу дышать, тону в яме с дегтем, бегу, и земля уходит у меня из-под ног. Кэмпбелл просит у Десальво несколько минут, чтобы я могла собраться. Наверное, судья что-то ответил, но я плачу навзрыд и ничего не слышу.

– Я не хочу, чтобы она умирала, но знаю: она не хочет так жить и я единственная, кто может дать ей то, чего она хочет. – Я смотрю на маму, хотя она уплывает от меня. – Я всегда была единственной, кто мог дать ей то, что она хочет.

В следующий раз проблема всплыла на поверхность после того, как мама пришла к нам в комнату поговорить о донорстве почки.

– Не делай этого, – сказала Кейт, когда родители ушли.

Я посмотрела на нее:

– О чем ты говоришь? Конечно, я сделаю это.

Мы раздевались и взяли одинаковые пижамы – блестящие, атласные, с рисунком из вишен. Когда мы легли в постель, я подумала: мы выглядим как в детстве, когда родители одевали нас одинаково, считая, что это мило.

– Ты думаешь, это поможет? – спросила я. – Пересадка почки?

Кейт глянула на меня:

– Может быть. – Она потянулась вперед, держа руку на выключателе, и повторила: – Не делай этого.

Только услышав ее слова во второй раз, я поняла, о чем она говорила на самом деле.

Мама стоит от меня на расстоянии вздоха, и в ее глазах отражаются все совершенные ею ошибки. Отец подходит к ней, обнимает за плечи.

– Пойдем, сядь, – шепчет он ей в волосы.

– Ваша честь, – говорит Кэмпбелл, вставая, – можно?

Он подходит ко мне, Джадж – рядом. Меня трясет так же, как моего адвоката. Я вспоминаю поведение его пса час назад. Откуда он так точно знал, что нужно Кэмпбеллу и в какой момент?

– Анна, ты любишь свою сестру?

– Конечно.

– Но ты хотела предпринять действия, которые могли убить ее?

Во мне что-то вспыхивает.

– Чтобы ей больше не приходилось терпеть все это. Я думала, она этого хочет.

Кэмпбелл молчит, и тут я понимаю: он знает.

Внутри у меня что-то ломается.

– И я… и я тоже этого хотела.

Мы были на кухне, мыли и вытирали посуду.

– Ты ненавидишь ездить в больницу, – сказала Кейт.

– Ну да. – Я убрала вилки и ложки на место, в ящик.

– Я знаю, ты готова на все, лишь бы больше туда не попадать.

Я смотрю на нее:

– Еще бы. Ведь тогда ты была бы здорова.

– Или мертва. – Кейт опустила руки в мыльную воду, стараясь не смотреть на меня. – Подумай об этом, Анна. Ты могла бы ездить в свои хоккейные лагеря. Могла бы выбрать колледж в другой стране. Ты могла бы делать, что хочешь, и не беспокоиться обо мне.

Она вытянула эти примеры прямо из моей головы, и я покраснела – какой стыд, что подобные мысли там бродили, мало того – их извлекли наружу. Кейт ощущала вину за то, что является обузой, а я, зная о ее мыслях, чувствовала себя вдвойне виноватой.

После этого мы больше не разговаривали. Я вытирала посуду, которую она мне передавала, и мы обе делали вид, будто не знаем правды: часть меня хотела продлить жизнь Кейт, но вдобавок к ней существовала другая, ужасная, иногда жаждавшая освобождения.

Теперь они в курсе: я – чудовище. Я затеяла этот процесс по нескольким причинам, и одними горжусь, а другими совсем нет. Кэмпбелл наконец поймет, почему я отказывалась быть свидетелем – не из страха выступать перед публикой, но из-за всех этих ужасных чувств, о которых слишком страшно говорить вслух: что я хочу видеть Кейт живой и здоровой, но в то же время хочу быть собой, а не частью ее; что я хочу получить шанс на взросление, даже если у Кейт такого шанса не будет; что смерть Кейт стала бы самым ужасным событием в моей жизни… и одновременно самым лучшим.

Что иногда, думая обо всем этом, я ненавижу себя и мне хочется забраться обратно в свою скорлупу и быть такой, какой меня хотят видеть.

Все в зале суда смотрят на меня, и я ощущаю, что свидетельское место вот-вот взорвется, или моя кожа лопнет от напряжения, или произойдет то и другое вместе. Под этим увеличительным стеклом можно разглядеть мое гнилое нутро. Может быть, если они и дальше будут пялиться на меня, я обращусь в едкий сизый дым. Может быть, я исчезну без следа.

– Анна, почему ты думаешь, что Кейт хотела умереть? – тихо спрашивает Кэмпбелл.

– Она сказала, что готова.

Он подходит и становится прямо передо мной:

– Ты думаешь, именно по этой причине она просила тебя помочь ей?

Я медленно поднимаю взгляд и разворачиваю подарок, который Кэмпбелл только что преподнес мне. А если Кейт хотела умереть, чтобы я могла жить? Вдруг после всех этих лет борьбы за ее спасение она пыталась спасти меня?

– Ты говорила Кейт, что собираешься отказаться быть ее донором?

– Да, – шепотом отвечаю я.

– Когда?

– Вечером перед тем, как наняла вас.

– Анна, что сказала Кейт?

До сих пор я об этом не задумывалась, но Кэмпбелл подхлестнул мою память. Сестра притихла, я даже удивилась: неужели она заснула? А потом повернулась ко мне, и в ее глазах отражался весь мир, а на губах дрожала улыбка, похожая на линию разлома в скале.

Я смотрю на Кэмпбелла:

– Она сказала спасибо.

Сара

Это идея судьи Десальво – поехать в больницу, чтобы он мог поговорить с Кейт. Когда мы все приезжаем, Кейт сидит в постели и отсутствующим взглядом смотрит на экран телевизора, а Джесс пультом переключает каналы. Она в сознании, но страшно исхудала, кожа отливает желтизной.

– Из Пугала вышибут всю начинку, – говорит Кейт. – Чинна из Фонда дикой природы или Охотник за крокодилами?

– Охотник – крутой чувак! – фыркает Джесс. – Все знают, что Фонд дикой природы – это лажа. – Он смотрит на нее. – Ганди или Мартин Лютер Кинг Младший?

– Они не подписали бы отказ[39].

– Мы говорим о «Боксе знаменитостей» на канале «Фокс», – продолжает Джесс. – С чего ты взяла, что там с этим заморачиваются?

Кейт усмехается:

– Один из них сел бы на ринге, а другой отказался бы вставлять в рот защиту для зубов. – (В этот момент я вхожу в комнату.) – Привет, мам. Кто из знаменитостей, по-твоему, выиграл бы гипотетический боксерский поединок – Марсия или Ян Брейди?[40]

Тут она замечает, что я не одна. Пока вся толпа посетителей медленно втекает в палату, ее глаза расширяются, и она подтягивает на себе одеяло. В упор смотрит на Анну, но та отказывается встречаться взглядом с сестрой.

– Что происходит?

Судья выходит вперед, берет меня за руку:

– Знаю, вы хотите пообщаться с дочерью, Сара, но мне это сделать необходимо. – Он идет дальше, протягивая руку. – Привет, Кейт. Я судья Десальво. Можно мне поговорить с тобой несколько минут? Наедине, – добавляет он, и все гости один за другим покидают палату.

Я выхожу последней. Успеваю заметить, как Кейт откидывается на подушку, вдруг снова обессилев.

– Я чувствовала, что вы придете, – говорит она судье.

– Почему?

– Потому что ко мне все всегда возвращается, – отвечает Кейт.

Лет пять назад одна семья купила дом напротив нашего и снесла его, чтобы построить новый. Для этого понадобился бульдозер и полдюжины мусорных контейнеров. Утро еще не закончилось, а конструкция, которую мы видели каждый раз, выходя на улицу, превратилась в груду обломков. Вы думаете, дом – вещь прочная и простоит долгие годы, но на самом деле его могут разрушить сильный ветер или шаровой таран. Живущая в нем семья мало чем отличается.

Сейчас я с трудом вспоминаю, как выглядел тот дом. При выходе на улицу мне не приходит на память зияющая пустота в ряду домов, вроде выпавшего зуба, которая мозолила глаза много месяцев. Ведь, сами понимаете, потребовалось немало времени, чтобы новые хозяева возвели другое здание.

Когда судья Десальво выходит из палаты Кейт, мрачный и обеспокоенный, Кэмпбелл, Брайан и я встаем.

– Завтра, последнее заседание в девять утра, – сообщает он.

Кивнув Верну, чтобы тот не отставал, судья удаляется по коридору.

– Пошли, – говорит Джулия Кэмпбеллу, – ты под моим милостивым компаньонством.

– Такого слова нет, – отвечает он и, вместо того чтобы следовать за милостивой компаньонкой, приближается ко мне. – Сара, мне очень жаль. – И делает еще один подарок: – Вы отвезете Анну домой?

– Мне очень нужно повидаться с Кейт, – просит Анна, как только они нас оставляют.

Я обнимаю ее за плечи:

– Ну конечно.

Мы заходим в палату, только наша семья, и Анна садится на край кровати сестры.

– Привет, – тихо говорит Кейт, открывая глаза.

Анна качает головой; ей не сразу удается подобрать нужные слова.

– Я пыталась, – наконец произносит она, и голос у нее колкий, как репейник.

Кейт сжимает ее руку.

Джесс присаживается с другой стороны. Они трое рядом. Это напоминает снимок, который мы делали каждый октябрь для рождественских открыток, расставляя детей по росту на толстой ветке старого клена или невысокой каменной ограде, – замерший момент вечности на память всем.

– Альф или мистер Эд, – продолжает прерванную игру Джесс.

Уголки рта Кейт приподнимаются.

– Лошадь[41]. Восьмой раунд.

– В точку.

Брайан нагибается к Кейт и целует ее в лоб.

– Спокойной ночи, малышка. – Когда Анна и Джесс выходят в коридор, он и меня тоже целует на прощание, добавляя шепотом: – Позвони мне.

Мы с Кейт остаемся одни, я сажусь рядом с дочерью. Руки у нее такие тонкие, что, когда она ими двигает, я вижу, как под кожей шевелятся кости, а глаза выглядят более старыми, чем мои.

– Ты, наверное, хочешь что-то спросить, – говорит Кейт.

– Может быть, позже, – отвечаю я и сама удивляюсь.

Я забираюсь на кровать и заключаю дочь в объятия.

Тут я понимаю, что мы никогда не заводим детей, мы их получаем. Причем иногда совсем ненадолго, вопреки нашим надеждам и ожиданиям. Но все равно это намного лучше, чем вовсе их не иметь.

– Кейт, мне так жаль.

Она откидывает голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и с горячностью отвечает:

– Не надо ни о чем жалеть. Потому что я не жалею. – Кейт пытается улыбнуться, что есть сил пытается. – Ведь было хорошо, мам, правда?

Я закусываю губу, ощущая тяжесть слез:

– Лучше не бывает.

Четверг

Огонь огнем встречают,

Беду – бедой и хворью лечат хворь.

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Б. Пастернака

Кэмпбелл

Идет дождь.

Когда я вхожу в гостиную, Джадж стоит, прижав нос к стеклянной панели, составляющей одну из стен квартиры, и поскуливает, следя за каплями, которые зигзагами текут мимо него.

– Тебе до них не добраться. – Я глажу пса по голове. – Никак не попасть на другую сторону.

Я сажусь на ковер рядом с ним, зная, что нужно встать, одеться и пойти в суд; зная, что нужно еще раз продумать заключительные аргументы, а не бездельничать. Но есть что-то завораживающее в этой погоде. Раньше, бывало, я сидел на переднем сиденье отцовского «ягуара» и смотрел, как дождевые капли совершают суицидальный бросок камикадзе с края ветрового стекла к щетке дворника. Отцу нравилось ставить их на самый медленный ритм, и мир за стеклом замутнялся на довольно долгие промежутки времени. Меня это бесило. «Когда сам сядешь за руль, – отвечал он на мои жалобы, – будешь делать, что захочешь».

– Пойдешь в душ первым?

Джулия стоит в проеме открытой двери в спальню, одетая в одну из моих футболок, которая доходит ей до середины бедра. Она поджимает пальцы ног и закапывается ими в ковер.

– Иди ты, – говорю я ей. – Я могу просто выйти на балкон.

Она замечает погоду:

– Там жуть что творится, да?

– Отличный денек, чтобы засесть в суде, – без особого энтузиазма отвечаю я.

Сегодня меня не интересует решение судьи Десальво, и вовсе не потому, что я боюсь проиграть дело. Я свою задачу выполнил, учитывая сделанное Анной в суде признание. И – черт возьми! – надеюсь, благодаря моим стараниям она стала меньше переживать из-за своих поступков. Теперь она не выглядит нерешительным подростком, это уж точно. И эгоисткой ее никто не назовет. Она похожа на всех нас – пытается разобраться, кто она такая и что с этим делать.

Правда состоит в том, как однажды сказала мне Анна, что в этом деле победу не одержит никто. Мы представим свои финальные доводы, судья вынесет решение, но на этом история не закончится.

Вместо того чтобы идти в ванную, Джулия приближается ко мне. Садится рядом, по-турецки скрестив ноги, и прикасается пальцем к стеклянной панели.

– Кэмпбелл, не знаю, как сказать тебе…

У меня внутри все замирает.

– Быстро, – предлагаю я.

– Мне не нравится твоя квартира.

Я провожаю взглядом движение ее глаз – от серого ковра к черному дивану, зеркальной стене и лакированным полкам с книгами. Тут полно острых углов и дорогих предметов искусства. Тут есть самые совершенные электронные устройства со звонками и свистками. Это жилище мечты, но это ничей дом.

– Знаешь, я тоже ее терпеть не могу.

Джесс

Идет дождь.

Выхожу из дому и бреду куда попало – вдоль по улице, мимо начальной школы, через два перекрестка. Пару минут спустя я уже вымок до костей. Перехожу на бег и несусь так быстро, что легкие начинают болеть, а когда совершенно выбиваюсь из сил и уже не могу больше сделать ни шагу, падаю навзничь на школьном футбольном поле.

Однажды я принял здесь кислоту во время грозы вроде этой. Я лежал и смотрел, как небо низвергается на землю. Представлял, как под каплями дождя растворяется моя кожа. Я ждал удара молнии, который пронзит мне сердце и впервые за всю свою жалкую жизнь заставит почувствовать, что я на сто процентов живой.

У молнии был шанс, но в тот день она его не использовала. Этим утром она тоже не пришла за мной.

Поэтому я встаю, смахиваю с глаз мокрые волосы и пытаюсь придумать план получше.

Анна

Идет дождь.

Судя по звуку, очень сильный – можно подумать, я забыла выключить душ в ванной. Такой дождь вызывает мысли о дамбах, потопах, ковчегах. Такой дождь загоняет тебя обратно в постель, которая еще хранит тепло твоего тела, и, лежа там, ты притворяешься, что часы на пять минут спешат.

Спросите любого ребенка, который отучился в школе четыре года, и он скажет вам: вода никогда не прекращает движения. Дождь выпадает и потоками стекает с горы в реку. Река течет к океану. Там вода испаряется, как душа, и превращается в облака. После чего, как и все остальное, процесс повторяется.

Брайан

Идет дождь.

Как в тот день, когда родилась Анна, – накануне Нового года, слишком теплый для этого сезона. То, что должно было выпасть снегом, обрушилось на землю проливным дождем. Лыжные склоны пришлось закрыть на Рождество, потому что все лыжни размыло. По пути в больницу с Сарой, у которой начались схватки, я почти ничего не видел сквозь лобовое стекло.

Той ночью звезды не показывались, небо затянуло тучами. И может быть, из-за этого, когда Анна появилась на свет, я сказал Саре:

– Давай назовем ее Андромедой. Коротко – Анна.

– Андромеда? Как в фантастике?

– Как царевну, – поправил я, поймал ее взгляд над крошечным горизонтом дочуркиной головки и объяснил: – На небе она находится между матерью и отцом.

Сара

Идет дождь.

Начало не слишком благоприятное, думаю я. Перекладываю на столе карточки с заметками, пытаясь выглядеть более опытной, чем на самом деле. Кого я обманываю? Я не адвокат, не профессионал. Была всего лишь матерью и даже с этим справилась не сказать чтобы блестяще.

– Миссис Фицджеральд? – возвращает меня к реальности судья.

Я делаю вдох, смотрю на разбросанный передо мной мусор и сгребаю со стола целую горсть карточек. Встав, откашливаюсь и начинаю читать вслух:

– В нашей стране мы имеем долгую юридическую историю вопроса о том, как родители принимают решения за своих детей. Это часть того, что суды всегда рассматривали как конституционное право на частную жизнь. И, учитывая все свидетельства, заслушанные судом… – Вдруг раздается трескучий удар молнии, и я роняю на пол свои бумажки. Встав на колени, я собираю их, но, разумеется, теперь все они перепутаны. Пытаюсь вернуть их в нужный порядок, но выходит полная бессмыслица.

О черт! Но говорить этого явно не стоит.

– Ваша честь, могу я начать сначала?

Судья кивает, я поворачиваюсь к нему спиной и подхожу к своей дочери, которая сидит рядом с Кэмпбеллом.

– Анна, я люблю тебя. Я полюбила тебя еще до того, как увидела, и буду любить еще долго после того, как меня здесь не будет, чтобы это сказать. Знаю, раз я мать, то должна иметь ответы на вопросы, но у меня их нет. Каждый день я размышляю, правильно ли поступаю. Спрашиваю себя: достаточно ли хорошо знаю своих детей? Не утратила ли способность видеть перспективу в отношении тебя, поскольку так занята Кейт? – Я делаю несколько шагов вперед. – Знаю, я хваталась за малейшую возможность вылечить Кейт, и это все, что я умею делать. И даже если ты не согласна со мной, даже если Кейт не согласна со мной, я хочу быть той, кто в конце концов скажет: «Я же вам говорила». Через десять лет я хочу видеть твоих детей у тебя на коленях и на руках, потому что тогда ты поймешь. У меня есть сестра, и я знаю: в отношениях братьев и сестер главное – справедливость. Ты хочешь, чтобы у него или у нее было ровно то же, что и у тебя: столько же игрушек, столько же фрикаделек на макаронах, столько же любви. Но роль матери совершенно иная. Мать хочет, чтобы ее дети получили больше того, что имела она сама. Мать хочет разжечь под ними огонь и смотреть, как они воспарят. Это больше чем слова. – Я прикладываю руку к груди. – И тем не менее все это легко умещается здесь.

Я поворачиваюсь к судье Десальво:

– Я не хотела идти в суд, но мне пришлось. По закону, если истец предпринимает какие-то действия – пусть даже это ваш ребенок, – вы должны реагировать. И я была вынуждена красноречиво объяснять, почему считаю, что лучше Анны понимаю, в чем ее польза. Однако, если разобраться, давать объяснения по поводу того, в чем вы убеждены, не так-то просто. Если вы утверждаете, что верите в правильность чего-то, это подразумевает одну из двух вещей: вы либо продолжаете взвешивать в уме альтернативы, либо принимаете это как факт. С точки зрения логики я не понимаю, как одно слово может иметь противоречивые определения, но эмоционально мне это совершенно ясно. Потому что иногда я думаю, что поступаю правильно, а иногда пересматриваю свое отношение к каждому совершенному шагу.

Даже если сегодня суд выскажется в мою пользу, я не смогу заставить Анну отдать почку. Никто не сможет. Но буду ли я просить ее? Захочу ли этого, сдерживая себя? Я не знаю, даже после разговора с Кейт и после слов Анны. Я не знаю, чему верить, и никогда не знала. Мне безусловно ясны только две вещи. Первая: этот судебный процесс на самом деле не имеет отношения к проблеме, отдавать ли почку… Он касается возможности делать выбор. И вторая: никто и никогда не принимает абсолютно самостоятельных решений, даже в том случае, если это право дано человеку судьей.

Наконец я поворачиваюсь к Кэмпбеллу:

– Много лет назад я была адвокатом. Но теперь нет. Я мать, и то, чем я занималась в этом качестве последние восемнадцать лет, труднее всего, что мне приходилось делать в зале суда. В начале этих слушаний, мистер Александер, вы сказали, что никто из нас не обязан входить в горящий дом и спасать захваченного пламенем человека. Но все меняется, если вы родитель, а в горящем доме находится ваш ребенок. В таком случае вас не только поймут, если вы броситесь на выручку, от вас будут ожидать подобных действий. – Я делаю глубокий вдох. – В моей жизни этот дом полыхал много раз, а внутри его находилась одна из моих дочерей, и единственным способом спасти ее было отправить туда вторую дочь, потому что только ей был известен путь к выходу. Знала ли я, что рискую? Разумеется. Сознавала ли, что это может привести к потере обеих? Да. Понимала ли, что просить Анну делать это несправедливо? Без сомнения. Но, кроме того, я знала, что это единственный шанс сохранить их двоих. Было ли это законно? Было ли это морально? Безумно, глупо или жестоко? Я не знаю. Но считаю, что это было правильно.

Закончив, я сажусь за свой стол. Справа от меня окно, по нему лупит дождь. Прекратится ли он когда-нибудь?

Кэмпбелл

Я встаю, смотрю на свои карточки и, как Сара, отправляю их в мусор.

– Как только что сказала миссис Фицджеральд, суть этого дела не в том, отдаст ли Анна почку. И речь здесь идет не о донорстве вообще – отдаст ли она хоть одну клетку кожи, крови, цепочку ДНК. Речь идет о девочке, которая находится на пике взросления. Тринадцатилетней девочке, а это само по себе тяжело, болезненно, прекрасно, сложно и захватывающе. Девочке, которая, вероятно, сама не знает сейчас, чего хочет, не понимает, кто она, но заслуживает шанса на то, чтобы понять это. Через десять лет, по-моему, она будет восхитительной. – Я подхожу к судье. – Мы знаем, что Фицджеральдам предложили сделать невозможное – дать информированное согласие на лечение за двоих детей, медицинские интересы которых не совпадали. И если мы, как Фицджеральды, не знаем, каково правильное решение, значит точку в этом споре должен поставить человек, которому принадлежит тело… даже если ему всего тринадцать лет. И в конечном итоге мы разбираем здесь вопрос о том, с какого момента ребенок может решать за себя лучше, чем родители. Я знаю, начать этот процесс Анну подвигли не одни только эгоистические соображения, чего вполне можно ожидать от тринадцатилетнего подростка. Она пошла на это не потому, что хотела быть такой же, как другие дети ее возраста. И не потому, что ей надоело терпеть уколы и все прочее. Она решилась на это не из страха перед болью. – Я с улыбкой поворачиваюсь к Анне. – Знаете что? Я не удивлюсь, если она в конце концов отдаст сестре почку. Но я не считаю это главным. Судья Десальво, со всем должным к вам уважением, но вы тоже не считаете это главным. И Сара, и Брайан, и сама Кейт. А важно то, что думает Анна. – Я подхожу к своему месту. – И это единственный голос, к которому мы должны прислушаться.

Судья Десальво объявляет перерыв на пятнадцать минут, чтобы вынести решение, и я использую это время на прогулку с псом. Мы кружим по маленькому квадрату зелени позади Гарраи-комплекса. Верн следит за ожидающими вердикта журналистами.

– Давай уже, – говорю я, когда Джадж заходит на четвертый круг в поисках нужного места. – Никто на тебя не смотрит.

Но это оказывается не вполне верным. Малыш лет трех или четырех бросает свою маму и несется к нам.

– Собачка! – кричит он, раскидывает руки в горячке погони, и Джадж подступает ко мне.

Через мгновение ребенка нагоняет мать.

– Простите. Мой сын проходит стадию увлечения собаками. Можно нам его погладить?

– Нет, – автоматом отвечаю я. – Это собака-поводырь.

– О! – Женщина выпрямляется, оттаскивает своего сынишку. – Но вы не слепой.

Я эпилептик. И это моя припадочная собака.

Думаю, не сказать ли хоть раз правду. Но нужно же уметь и посмеяться над собой, верно?

– Я адвокат, – сообщаю я незнакомке с милой улыбкой. – Пес гоняется для меня за машинами «скорой»[42].

Мы с Джаджем уходим, я насвистываю.

Судья Десальво появляется в зале, держа в руках рамку с фотографией своей погибшей дочери, и я сразу понимаю, что проиграл дело.

– Одна вещь поразила меня во время заслушивания свидетелей, – начинает он, – это то, что все мы, находящиеся здесь, вступили в дискуссию относительно качества жизни в противоположность ее святости. Разумеется, Фицджеральды не сомневались в том, что сохранить Кейт живой и частью семьи – это главное. Но в этой точке святость жизни Кейт полностью переплелась с качеством жизни Анны, и моя задача – разобраться, можно ли их разделить. – Он качает головой. – Не уверен, обладает ли кто-нибудь из нас достаточной квалификацией, чтобы решить, какая часть этой пары важнее, и меньше всего я сам. Я отец. Моя дочь Дена погибла по вине пьяного водителя, ей было двенадцать лет, и когда в тот вечер я примчался в больницу, то готов бы отдать все на свете, лишь бы она еще хоть на день осталась со мной. Фицджеральды провели в этом состоянии четырнадцать лет – когда их просили отдать все ради жизни дочери. Я уважаю их решения. Я восхищаюсь их смелостью. Я завидую тому, что у них была возможность проявлять эти качества. Но, как заметили оба адвоката, речь в этом деле больше не идет об Анне и почке, мы говорим о том, как должны приниматься эти решения и как нам определить, кто будет их принимать. – Он откашливается. – Вывод такой: хорошего ответа тут нет. Как родители, врачи, судьи и общественность, мы разбираемся второпях и выносим решения, которые позволяют нам спать по ночам, потому что правила морали важнее этических, а любовь важнее закона.

Судья Десальво обращается к Анне, которая стыдливо ерзает на своем месте.

– Кейт не хочет умирать, – мягко произносит он, – но и жить так она тоже не хочет. Зная это и зная законы, я могу принять только одно решение. Единственный человек, которому будет позволено сделать выбор, – это тот, кто находится в самой сердцевине проблемы.

Я тяжело выдыхаю.

– И я имею в виду не Кейт, но Анну.

Она сидит рядом со мной и резко втягивает ноздрями воздух.

– Один из вопросов, поднятых в последние дни, таков: способен или нет тринадцатилетний подросток делать осмысленный выбор в столь сложных ситуациях, как эта. Я возражу. По-моему, возраст оказывает наименьшее влияние на основы понимания. Вообще, кажется, некоторые из присутствующих здесь взрослых забыли простейшее детское правило: нельзя ни у кого ничего брать без разрешения. Анна, не могла бы ты встать? – просит он.

Девочка смотрит на меня, я киваю и встаю вместе с ней.

– Сегодня, – говорит судья Десальво, – я объявлю тебя свободной от родительской опеки по медицинским вопросам. Это означает, что, хотя ты по-прежнему будешь жить с родителями и они, как раньше, могут говорить тебе, когда ложиться спать, какие программы нельзя смотреть по телевизору и можно ли не доесть брокколи, в отношении любых медицинских процедур последнее слово за тобой. – Он поворачивается к Саре. – Миссис Фицджеральд, мистер Фицджеральд… я приказываю вам встретиться с педиатром Анны и обсудить с ним условия этого вердикта, чтобы он понимал необходимость общаться по медицинским вопросам напрямую с Анной. А на случай, если ей потребуется дополнительное сопровождение, я прошу мистера Александера взять медицинскую доверенность и помогать Анне до достижения восемнадцати лет в тех случаях, когда нужно будет принять наиболее сложное решение. Я ни в коем случае не предполагаю, что эти решения должны приниматься без участия родителей, но я утверждаю, что окончательное решение зависит исключительно и только от Анны. – Судья пронзает меня взглядом. – Мистер Александер, вы принимаете на себя эту ответственность?

За исключением Джаджа, мне еще никогда не приходилось ни о ком заботиться. А теперь у меня будут Джулия и Анна.

– Почту это за честь, – отвечаю я и улыбаюсь девочке.

– Я хочу, чтобы вы подписали эти бумаги, прежде чем покинете зал суда, – распоряжается судья. – Удачи тебе, Анна. Заглядывай ко мне иногда, рассказывай, как у тебя идут дела.

Десальво стукает молоточком по столу, мы все встаем, и судья удаляется из зала.

– Анна, ты это сделала, – говорю я своей остолбеневшей клиентке.

Джулия первой оказывается рядом с нами. Она нагибается через перила обнять Анну.

– Ты держалась молодцом. – Джулия улыбается мне поверх плеча девочки. – И ты тоже.

Потом Анна отходит от нас и встречается с родителями. Между ними расстояние в фут и целая вселенная времени и утешения. Только сейчас я понимаю, что начал относиться к этой девочке как к человеку, который старше своего биологического возраста, тем не менее сейчас она неуверенно топчется на месте и не осмеливается поднять глаза на отца и мать.

– Эй! – Брайан прокладывает мост над пропастью и грубовато сгребает дочь в охапку. – Все в порядке.

А потом Сара вклинивается в эту кучу и обнимает руками обоих, их плечи составляют стенку – это команда, которой предстоит заново изобрести правила игры.

Анна

Картинка паршивая. Дождь, если это возможно, льет сильнее. В голове проносится видение: он обрушивается на машину и сминает ее, как пустую банку от колы, и мне трудно дышать. Секунда уходит на то, чтобы понять: это не имеет отношения ни к дрянной погоде, ни к скрытой клаустрофобии, все дело в том, что горло у меня стало вдвое уже, чем обычно, слезы теснятся в нем, и любое действие, любое слово требует приложения в два раза бо`льших усилий.

Прошло уже два часа, как я получила медицинскую эмансипацию. Кэмпбелл говорит, дождь – это благословение, он разогнал репортеров. Может быть, они найдут меня в больнице или не найдут, но к тому времени я уже буду со своей семьей, так какая разница. Родители ушли раньше нас. Нам нужно заполнить дурацкие бумаги. Когда все было сделано, Кэмпбелл предложил подбросить меня. Это очень мило, учитывая, что мне известно: больше всего на свете он хочет вернуться к Джулии и заняться с ней любовью. Кажется, они считают это большой тайной, но напрасно. Я думаю, как чувствует себя Джадж, когда они вдвоем. Не ощущает ли он себя брошенным?

– Кэмпбелл, как, по-вашему, что мне теперь делать? – ни с того ни с сего спрашиваю я.

Он не притворяется, что не улавливает сути вопроса.

– Я только что вел нелегкую борьбу за твое право на выбор и не стану тебе подсказывать.

– Отлично! – Я поглубже усаживаюсь в кресло. – Я даже не знаю, кто я такая на самом деле.

– А я знаю, кто ты. Ты лучшая чистильщица дверных ручек на всех плантациях Провиденса. Ты мудра в речах, из всех сортов печенья предпочитаешь крекеры, ненавидишь математику…

Довольно забавно наблюдать, как Кэмпбелл пытается заполнить все строчки анкеты.

– …тебе нравятся мальчики? – завершает он перечисление вопросом.

– Некоторые из них ничего, – признаюсь я, – но они все, наверное, вырастут такими, как вы.

– Не дай бог, – улыбается он.

– Чем вы теперь займетесь?

Кэмпбелл пожимает плечами:

– Могу взяться за какое-нибудь прибыльное дело.

– Чтобы и дальше поддерживать привычный для Джулии стиль жизни?

– Да, – смеется он. – Что-то вроде этого.

Наступает тишина, и я слышу только влажный скрип дворников. Подкладываю руки под бедра и сижу на них.

– Во время слушаний вы сказали… Вы и правда думаете, что через десять лет я буду восхитительной?

– Что это, Анна Фицджеральд? Ты напрашиваешься на комплименты?

– Забудьте, что я сказала.

– Да, я забуду. – Он смотрит на меня. – Представляю, как ты разбиваешь сердца парням или рисуешь картины на Монмартре, летаешь на истребителе или идешь по неизведанной земле. – Он замолкает. – А может, занимаешься всем этим.

Было время, когда я, как Кейт, мечтала стать балериной. Но с тех пор я прошла тысячу разных стадий: хотела быть астронавтом, палеонтологом, бэк-вокалисткой у Ареты Франклин, членом кабинета министров, рейнджером в Йеллоустонском национальном парке. Теперь, в зависимости от того, какой выдастся день, я хочу быть то микрохирургом, то поэтом, то охотником на привидений.

Только одна вещь остается неизменной.

– Через десять лет я хотела бы быть сестрой Кейт.

Брайан

Пейджер звенит, когда у Кейт начинается новый сеанс диализа. Автомобильная авария, две машины, есть пострадавшие.

– Я нужен там, – говорю я Саре. – Ты справишься?

«Скорая» едет к перекрестку Эдди-стрит и Фаунтин-стрит, к очень плохому перекрестку, прямо скажем, а тут еще такая жуткая погода. К моменту моего появления копы уже оградили место происшествия. Одна машина врезалась в бок другой, обе смяты и сцепились в комок искореженного металла. Грузовик выглядит получше, «БМВ» буквально выгнулась улыбкой вокруг его капота. Я вылезаю из «скорой» под дождь, нахожу первого попавшегося полисмена.

– Трое раненых, – говорит он. – Одного уже отправили.

Подхожу к Рэду, который орудует «челюстями жизни», пытаясь прорезать водительскую дверцу, чтобы добраться до пострадавших.

– Что тут у тебя? – кричу я сквозь вой сирен.

– Первого водителя вынули через ветровое стекло, – орет он в ответ. – Цезарь повез его на «скорой». Вторая в пути. Тут двое, насколько я вижу, но двери смяты в гармошку.

– Дай я посмотрю, нельзя ли подлезть с крыши грузовика. – Начинаю карабкаться по скользкому металлу, осыпая куски битого стекла. Нога попадает в какую-то дыру, которую я не заметил; чертыхаясь, пытаюсь обрести свободу. Аккуратно влезаю в кабину, продвигаюсь вперед. Водитель, должно быть, вылетел через ветровое стекло поверх «БМВ», которая гораздо ниже. «Форд-150» продавил спорткар бампером со стороны пассажира, как будто машина бумажная.

Мне приходится вылезать наружу через то, что когда-то было окном грузовика, потому что между мной и находящимся в «БМВ» человеком встрял мотор. Но если я хорошенько изогнусь, тут есть небольшое пространство, куда можно втиснуться, прижавшись к закаленному стеклу, красному от крови и покрытому паутиной трещин. Тут Рэд вскрывает «челюстями» водительскую дверцу, из машины выскакивает скулящая собака, и я понимаю, что с другой стороны к стеклу прижато лицо Анны.

– Вытаскивай их! – кричу я. – Вытаскивай скорее!

Сам не знаю, как мне удается выбраться из этого ощерившегося скелета. Не помню, как отпихиваю Рэда, отцепляю ремень безопасности Кэмпбелла Александера, выволакиваю адвоката из машины и кладу на асфальт под лупящий без жалости дождь; как тянусь к своей неподвижной дочери, которая с широко раскрытыми глазами обвисла на лямке пристегнутого, как положено, ремня, но… Боже правый, нет!

Откуда ни возьмись, появляется Паули, кладет на нее руки, а я, не успев сообразить, что делаю, бью его, и он отлетает.

– Чтоб тебя, Брайан, – бурчит он, держась за щеку.

– Это Анна, Паули, это Анна.

Когда они понимают, то пытаются оттащить меня, чтобы заняться ею. Но это мой ребенок, моя малышка, и я не принимаю их помощь. Я кладу ее на носилки и прицепляю ремнями, а ребята грузят их в «скорую». Приподнимаю ее подбородок, готовясь сделать интубацию, но замечаю маленький шрам от падения на катке, когда она напоролась на конек Джесса, и разваливаюсь. Рэд отодвигает меня и делает все сам. Потом щупает ее пульс.

– Он слабый, кэп, но есть.

Рэд ставит капельницу, а я беру рацию и сообщаю ожидаемое время прибытия.

– Тринадцатилетняя девочка, дорожная авария, тяжелая закрытая травма головы…

Когда кардиомонитор гаснет, я бросаю рацию и начинаю сердечно-легочную реанимацию.

– Давай лопатки! – командую я и разрываю рубашку на Анне, режу кружева лифчика, который она так хотела носить, хотя он был ей совсем не нужен.

Рэд бьет ее током, и пульс возвращается, брадикардия с желудочковыми экстрасистолами.

Мы надеваем ей респиратор и ставим капельницу. Паули, скрипя тормозами, въезжает в зону выгрузки для «скорых» и распахивает задние дверцы. Анна лежит неподвижно. Рэд хватает меня за руку.

– Не думай об этом, – говорит он, берется за передние ручки каталки и везет ее в отделение неотложной помощи.

Мне туда зайти не позволяют. Пожарные рыбьим косяком вплывают в больницу для поддержки. Один из них приводит перепуганную Сару.

– Где она? Что случилось?

– Дорожая авария, – с трудом говорю я. – Я не знал, кто в машине, пока не залез внутрь.

Глаза наполняются слезами. Сказать ей, что Анна не может дышать самостоятельно? Что ЭКГ показывает прямую линию? Сказать, что последние несколько минут я перебираю в памяти каждое свое действие – с того момента, как забирался на грузовик, до того, как вытащил ее из разбитой машины, уверенный, что эмоции помешали мне сделать то, что нужно было сделать, что можно было сделать?

В этот момент я слышу голос Кэмпбелла Александера и звук, будто что-то швырнули о стену.

– Черт возьми, – ругается он, – просто скажите мне, привезли ее сюда или нет!

Адвокат вылетает из дверей соседнего кабинета, рука у него в гипсе, одежда в крови. Хромая собака рядом. Он сразу впивается взглядом в меня:

– Где Анна?

Я не отвечаю. Что я могу сказать, черт меня подери?! Ему этого достаточно, чтобы все понять.

– О господи! – шепчет Кемпбелл. – Боже, нет!

Из кабинета, где находится Анна, выходит врач. Он меня знает. Я провожу здесь четыре ночи в неделю.

– Брайан, она не реагирует на болевые раздражители, – тревожно сообщает он.

Я издаю какой-то первобытный, нечеловеческий, все проницающий рев.

– Что это значит? – долетает до меня пронзительный голос Сары. – О чем он говорит, Брайан?

– Миссис Фицджеральд, Анна сильно ударилась головой о стекло. Это привело к фатальному повреждению мозга. Аппарат поддерживает ее дыхание, но она не подает никаких признаков неврологической активности… У нее наступила смерть мозга. Мне очень жаль, – говорит врач. – Очень. – Он мнется, переводит взгляд с меня на Сару. – Я знаю, вам сейчас не до этого, но тут есть очень маленькое окошко… Вы не рассматриваете возможность донорства органа?

В ночном небе есть звезды, которые светят ярче других, и когда смотришь на них в телескоп, то понимаешь, что они двойные – это две звезды, вращающиеся одна вокруг другой, иногда им требуется сотня лет, чтобы совершить один оборот. Они создают такое сильное гравитационное поле, что по соседству с ними не остается места ни для чего иного. К примеру, вы видите голубую звезду и не сразу понимаете, что у нее есть компаньон – белый карлик; первая горит так ярко, что, когда вы замечаете вторую, уже слишком поздно.

На вопрос врача вместо нас отвечает Кэмпбелл.

– Доверенность от Анны у меня, а не у ее родителей. – Он смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на Сару. – И одной девочке наверху нужна почка.

Сара

В английском языке есть слова «сирота» и «вдова» или «вдовец», но нет отдельного слова для отца или матери, потерявших ребенка.

Ее приносят к нам после изъятия донорских органов. Я вхожу последней. В коридоре уже стоят Джесс, Занни, Кэмпбелл, несколько медсестер, с которыми мы сблизились, и даже Джулия Романо – все люди, которые хотят попрощаться.

Мы с Брайаном заходим в комнату, где на больничной койке лежит маленькая неподвижная Анна. В горле у нее трубка, за нее дышит машина. Мы можем ее выключить. Я сажусь на край постели и беру руку Анны, еще теплую и мягкую на ощупь. Оказывается, после стольких лет, проведенных в ожидании такого момента, я в полной растерянности. Это все равно что раскрашивать небо фломастером; для описания такого горя нет слов.

– Я не могу этого сделать, – шепчу я.

Брайан подходит ко мне сзади:

– Дорогая, ее уже нет здесь. Жизнь ее тела поддерживает машина. То, что делало Анну Анной, ушло.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь лицом к его груди и говорю сквозь слезы:

– Но так не должно было быть.

Мы держимся друг за друга, а потом, набравшись храбрости, я смотрю на оболочку, которая когда-то была моей младшей дочерью. Брайан прав. Это всего лишь скорлупа. В ее лице нет энергии, все мышцы обмякли. Из тела извлекли органы, которые получат Кейт и другие безымянные люди, ждущие второго шанса.

– Хорошо. – Я делаю глубокий вдох, кладу руку на грудь Анны, а Брайан, дрожа всем телом, отключает дыхательный аппарат.

Я поглаживаю кожу своей дочери маленькими кружочками, как будто от этого ей станет легче. Когда на мониторах появляется прямая линия, я жду, изменится ли что-нибудь в Анне. А потом чувствую, как ее сердце перестает биться под моей ладонью – пропадает едва слышный ритм и наступает пустая тишина, последняя утрата.

Эпилог

Когда вдоль тротуара

Трепещущими огоньками жизни

Вокруг меня мерцают люди,

Я забываю об утрате,

Зиянии в великом созвездии,

Где когда-то была звезда.

Д. Г. Лоуренс. Погружение

Кейт

2010 год

Должен существовать закон, ограничивающий печаль. Книга с правилами, где утверждалось бы, что просыпаться в слезах – это нормально, но только в течение месяца. Что через сорок два дня сердце уже не будет учащенно биться, когда вы совершенно отчетливо услышите, как она позвала вас по имени. Что на вас не наложат штраф, если вы ощутите позыв прибраться на ее столе; снять ее рисунок с холодильника; походя перевернуть оборотной стороной вверх ее школьный портрет – просто потому, что эти вещи вновь открывают ваши раны и вызывают желание увидеть ее. Что это нормально – отсчитывать время, прошедшее после ее смерти, как раньше вы считали дни рождения.

Довольно долго мой отец говорил, что видит Анну на ночном небе. Иногда она подмигивала одним глазом, иногда появлялся ее профиль. Он утверждал, что звезды были людьми, которых силой любви запечатлели в созвездиях, чтобы они жили вечно. Мама очень долго верила в возвращение Анны. Она искала знаки этого – цветы, которые распускались слишком рано, яйца с двумя желтками, соль, просыпавшуюся в форме букв.

А я, я начала ненавидеть себя. Все это, конечно, моя вина. Если бы Анна не подавала иск, если бы она не осталась в суде подписывать документы с адвокатом, она не оказалась бы на том перекрестке в тот самый момент. Она была бы здесь, а я приходила бы к ней по ночам в виде призрака.

Я долго болела. Трансплантация едва не закончилась неудачей, но потом каким-то необъяснимым образом я начала карабкаться вверх по склону. Прошло уже семь лет, и болезнь ко мне не возвращается, этого не может понять даже доктор Чанс. Он считает, что применение третиноина в сочетании с мышьяком дало некий отложенный положительный эффект, но я рассуждаю иначе. Просто кто-то должен был уйти, и мое место заняла Анна.

Печаль – любопытная вещь, когда приходит нежданно. Она похожа на оторванный пластырь, вместе с которым с семьи сдирается верхний слой. А под ним не всегда обнаруживается что-то привлекательное, и наша семья не исключение. Бывало, я целый день не выходила из комнаты и не снимала наушников, только бы не слышать, как мама плачет. Случалось, отец неделями пропадал на суточных дежурствах, лишь бы не возвращаться в дом, который стал слишком большим для нас.

Однажды утром мама обнаружила, что в доме не осталось никакой еды, мы съели все до последней сморщенной изюминки, до последней крошки крекера, и она пошла в магазин. Отец оплачивал какие-то счета, а я села смотреть телевизор. Там показывали старый фильм «Я люблю Люси», и я стала смеяться.

Но тут же почувствовала, будто осквернила святилище. От стыда я зажала рот рукой. А Джесс, сидевший рядом со мной на диване, сказал:

– Она тоже посмеялась бы над этим.

Понимаете, сколько бы вы ни старались держаться за печальные мысли о том, что кто-то покинул этот мир, вы-то сами остаетесь в нем. А жизнь – это поток: сначала кажется, что ничего не меняется, но однажды вы замечаете, как сильно размыло боль.

Интересно, следит ли она за нами? Знает ли, что мы долгое время поддерживали отношения с Кэмпбеллом и Джулией, даже ходили на их свадьбу? Понимает ли, что мы больше не видимся с ними, так как эти встречи слишком болезненны для всех: даже если мы не говорим о ней, она зависает в паузах между словами, как запах чего-то горелого.

Интересно, заглядывала ли она на выдачу дипломов, когда Джесс окончил полицейскую академию? Знает ли, что в прошлом году он заслужил благодарность от мэра за участие в поимке наркоторговцев? Известно ли ей, что после ее ухода папа запил и ему пришлось выкарабкиваться из этой ямы, а я теперь учу детей танцевать? Что каждый раз, как я вижу двух маленьких девочек, выполняющих плие у станка, я вспоминаю о нас?

Она все еще застает меня врасплох. Например, через год после ее смерти, когда мама вернулась домой с пачкой распечатанных фотографий с моего выпускного, сделанных на пленочный аппарат, мы сели за кухонный стол и, глядя на наши преувеличенно широкие улыбки, старались не упоминать об отсутствии кое-кого на этих снимках.

И вдруг, как будто мы ее вызвали, на последней фотографии появилась Анна. Мы очень давно не пользовались этой камерой, вот в чем было дело. Анна стояла на пляжном полотенце и протягивала руку к фотографу, пытаясь заставить его, кто бы он ни был, прекратить съемку.

Мы с мамой сидели и смотрели на Анну, пока солнце не закатилось; пока мы не вспомнили все – от цвета ее резинки для волос до фасона бахромы на бикини. Пока мы не перестали видеть ее отчетливо.

Мама отдала мне эту фотографию Анны. Но я не вставила ее в рамку, а положила в конверт и засунула в самый дальний угол ящика стола. Она там на случай, если когда-нибудь я начну забывать ее.

Вдруг наступит утро, когда я проснусь и ее лицо не будет первым, что я увижу. Или однажды ленивым августовским вечером я не смогу вспомнить расположение веснушек у нее на плече. Может быть, в один из таких дней я не смогу прислушаться к звуку падающего снега и услышать в нем ее шаги.

Когда я почувствую себя так, то пойду в ванную, задеру рубашку и пощупаю беловатые линии шрама. Я помню, как сначала думала, что у меня на боку стежками вышито ее имя. Я думаю о ее почке, работающей у меня внутри, о ее крови, текущей в моих венах. Я беру ее с собой везде, куда бы ни шла.

Благодарности

Как мать ребенка, пережившего десять хирургических вмешательств за три года, я бы хотела прежде всего поблагодарить врачей и медсестер, которые изо дня в день были с нами в самые трудные для семьи моменты и сглаживали острые углы: доктора Роланда Иви и медсестер педиатрического отделения в больнице Массачусетса. Ай и Ир – спасибо вам за счастливый конец, случившийся в реальной жизни. В процессе написания «Ангела для сестры» я, как обычно, понимала ограниченность своих познаний во многих вопросах, и мне приходилось полагаться на опыт и знания других людей. За то, что позволили мне взять примеры из их жизни, личной и профессиональной, и за истинно гениальные писательские советы спасибо Дженнифер Стерник, Шерри Фрицш, Джанкарло Цичетти, Грегу Кахеджиану, доктору Винсенту Гуарерре, доктору Ричарду Стоуну, доктору Фариду Буладу, доктору Эрику Терману, доктору Джеймсу Умласу, Вьятту Фоксу, Андреа Грин и доктору Майклу Голдману, Лори Томпсон, Синтии Фолленсби, Робину Коллу, Мэри Энн Маккини, Харриет Ст. Лоран, Эйприл Мёрдок, Эйдену Каррену, Джейн Пиколт и Джо-Энн Мапсон. За то, что позволили мне одну ночь побыть огнетушительницей и частью настоящей пожарной команды, благодарю Майкла Кларка, Дейва Хотанеми, Ричарда «Тюрягу» Лоу и Джима Белангера, которому также достается золотая звезда за исправление моих ошибок. За неоценимую поддержку спасибо Кэролайн Рейди, Джудит Карр, Камилле Макдаффи, Лауре Муллен, Саре Брэнхем, Карен Мендер, Шэннон Маккенне, Паоло Пепе, Силу Балленгеру, Анне Харрис и неукротимым торговым силам «Atria». За то, что первой поверила в меня, огромное спасибо Лауре Гросс. За прекрасное руководство и свободу расправить крылья моя искренняя благодарность Эмили Бестлер. Я глубоко признательна Скотту и Аманде Маклеллан, а также Дейву Кранмеру, которые позволили мне взглянуть на триумфы и трагедии жизни со смертельно опасной болезнью, за их щедрость. Желаю вам доброго здоровья и долгих лет.

И как всегда, спасибо Кайлу, Джейку, Сэмми и особенно Тиму, которые мне дороже всего.

Примечания

1

Помимо того, что Джерси – это округ в штате Иллинойс (США), образованный в 1839 г. и населенный переселенцами из штата Нью-Джерси, названного по острову Джерси в составе Нормандских островов, джерси – это еще и одна из самых старых пород жирномолочных коров, и шерстяная ткань, которую изготавливали изначально на острове Джерси и использовали для изготовления нижнего белья. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Челюсти жизни» – гидравлический инструмент, используемый для извлечения жертв аварий из транспортных средств; по виду отдаленно напоминает клещи.

3

Китайский футбол, или бумажный футбол, – настольная игра; сложенный из бумаги уголок нужно щелчком пальцев забить в ворота, которые противник складывает из пальцев рук, соединив большие и выставив вверх указательные.

4

Кличка пса Джадж (англ. Judge) в переводе означает Судья.

5

Выражение «стеклянный потолок» стали использовать в гендерных исследованиях в 1980-е для описания никак формально не обозначенного невидимого барьера, препятствующего продвижению женщин по карьерной лестнице.

6

Моно – инфекционный мононуклеоз, или ангина моноцитарная; острое вирусное заболевание.

7

Именование Джейн Доу используется в американском судопроизводстве для обозначения неизвестной женщины или девушки, а также для защиты личности известной женщины или девушки. В данном случае его употребление наряду с реальным именем истицы не вполне понятно.

8

Глория Рэйчел Оллред – американский адвокат, занималась громкими и противоречивыми делами, касавшимися защиты прав женщин.

9

Д5В – 5-процентный водный раствор декстрозы.

10

ВВ – внутривенно.

11

HLA (human leukocyte antigen) – лейкоцитарный антиген человека.

12

Фидо – популярная в США собачья кличка; так звали собаку президента Авраама Линкольна.

13

Фло Джо (Флоранс Гриффит Джойнер) – знаменитая американская бегунья.

14

«Я вижу что-то зеленое». – Анна с отцом играют в игру: один игрок загадывает предмет из тех, что видит вокруг, и называет его цвет, другой отгадывает, что это.

15

Слит (англ. Sleet) – букв. «снег с дождем, слякоть».

16

Имеются в виду плакаты с фотографиями детей, которым требуются средства на лечение.

17

Отсылка к роману Питера Хёга «Смилла и ее чувство снега».

18

– Доченька! Доченька!

– Где она? Сколько лет?

– Три (исп.).

19

Севен (англ. Seven) – в переводе Семерка; дальше в тексте употребляются имена Сикс и Найн, то есть Шестерка и Девятка.

20

Линден в переводе с английского означает Липа.

21

Гонки железных людей – состязание, включающее в себя заплыв, езду на велосипеде и марафонский бег, иными словами – триатлон.

22

Имеются в виду рок-музыкант Оззи Осборн и его жена Шэрон Осборн, семейная жизнь которых сопровождалась скандалами, а также Оззи и Харриет Нельсон – идеальная супружеская пара из сериала «Приключения Оззи и Харриет».

23

Трансплантация костного мозга.

24

Путь Свободы – исторический пеший туристический маршрут в Бостоне длиной 4 км.

25

Джерри Спрингер – американский продюсер, телеведущий, политик и актер.

26

«Петко» – американская компания по продаже животных.

27

Тони Робинсон – американский писатель и бизнес-тренер, занимающийся темой саморазвития.

28

Вулканский – язык вымышленной инопланетной расы из фантастического сериала «Звездный путь».

29

Марта Стюарт – американская телеведущая и писательница, получившая известность и сделавшая состояние на книгах и программах по домоводству.

30

Рыба – простая карточная игра, при которой задача игроков – избавиться от карт, которые розданы, и собрать у себя как можно больше наборов из четырех карт одинакового достоинства.

31

Чудесный медальон – медальон-сувенир, связанный с воспоминанием о явлении Девы Марии католической святой Екатерине в Лабуре в ночь на 18 июля 1830 г.

32

«Хамви» – американский армейский внедорожник; под заводским названием «хаммер» с 1992 года реализуются модели для гражданского использования.

33

Голубые фишки – акции наиболее надежных компаний со стабильной доходностью; термин пришел на фондовый рынок из казино, так как фишки этого цвета обладают наибольшей стоимостью в игре.

34

Питер Дженнингс и Том Брокау – известные американские тележурналисты с соперничающих каналов Эй-би-си и Эн-би-си соответственно.

35

ОМЛ – острый миелоидный лейкоз.

36

Судьба Марии-Антуанетты, французской королевы, казненной в 1793 году, продолжает будоражить умы: время от времени появляются женщины, которые объявляют себя ее новыми воплощениями.

37

«Чья смерть превратила вас в Конфуция?» – перефразированное выражение «Who died and made you boss?» – «Чья смерь превратила вас в босса?»; саркастический ответ человеку, который претендует на незаслуженный авторитет.

38

Аутбэк – разговорное название обширных малонаселенных районов Австралии, большая часть которых покрыта пустынями.

39

Имеется в виду документ под названием liability waiver – «отказ от претензий», который подписывают, например, боксеры перед соревнованиями, снимая с устроителей мероприятия ответственность за возможные неблагоприятные для себя последствия. Судя по следующей фразе Джесса, участникам шоу «Бокс знаменитостей» такие документы на подпись не предлагаются.

40

Марсия и Ян Брейди – персонажи телесериала «Семейка Брейди», который показывали в США с 1969 по 1997 год.

41

Подругой упомянутого выше мистера Эда, главного героя одноименного сериала, была говорящая пегая лошадь.

42

Гоняться за машинами «скорой» – оскорбительный для адвокатов намек на то, что они ищут клиентов на местах чрезвычайных происшествий.

Content

Джоди Пиколт
Ангел для сестры

Пролог

Понедельник

Анна

Кэмпбелл

Сара

Брайан

Вторник

Анна

Сара

Среда

Кэмпбелл

Анна

Джесс

Сара

Джулия

Кэмпбелл

Анна

Четверг

Брайан

Джулия

Сара

Анна

Кэмпбелл

Джесс

Брайан

Пятница

Кэмпбелл

Брайан

Сара

Выходные

Джесс

Анна

Брайан

Сара

Анна

Джулия

Понедельник

Кэмпбелл

Анна

Сара

Джесс

Брайан

Кэмпбелл

Вторник

Кэмпбелл

Сара

Среда

Джулия

Кэмпбелл

Джулия

Кэмпбелл

Анна

Брайан

Кэмпбелл

Анна

Сара

Четверг

Кэмпбелл

Джесс

Анна

Брайан

Сара

Кэмпбелл

Анна

Брайан

Сара

Эпилог

Кейт

Благодарности

Примечания