Джоди Пиколт

Клятва. История любви

Jodi Picoult

The Pact

© 1998 by Jodi Picoult

© И. В. Иванченко, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моему брату Джону, который знает, сколько стоит космический туалет, знает, как пишется «Тетрис» и как отыскать главу, случайно затерявшуюся в недрах моего компьютера.

Надеюсь, ты также знаешь, каким крутым я тебя считаю

Часть первая. Соседский мальчик

Кто полюбил – не с первого ли взгляда?

Кристофер Марло. Геро и Леандр

Обнимемся и с этого момента дадим обет вечного страдания вместе.

Томас Отуэй. Сирота

Сейчас

Ноябрь 1997 года

Больше говорить было нечего.

Он закрыл ее своим телом, и, обнимая, она представила его себе во всех воплощениях: пятилетним – со светлыми волосами, подросшим – в одиннадцать, с мужскими руками – в тринадцать. Из-за облаков на ночном небе выглядывала луна, и девушка вдохнула запах его кожи. «Я люблю тебя», – сказала она.

Он нежным касанием дотронулся до ее губ. Она чуть отодвинулась, чтобы заглянуть ему в глаза.

А потом раздался выстрел.

Несмотря на то что они никогда не заказывали заранее, в китайском ресторане «Счастливая семья» в пятницу вечером столик в углу всегда оставляли для Хартов и Голдов, приходивших сюда уже очень давно. Много лет назад они привозили и своих маленьких детей, заполняя тесный угол высокими стульчиками и пакетами с подгузниками, что сильно усложняло работу официантов, которым приходилось маневрировать вокруг стола с подносами с дымящейся едой. Сейчас их было только четверо, и они приходили по одному к шести часам, словно их притягивало сильное магнитное поле.

Джеймс Харт пришел первым. Днем он оперировал и закончил на удивление рано. Достав из бумажного пакета палочки для еды, он зажал их в пальцах, как хирургические инструменты.

– Привет, – сказала Мелани Голд, вдруг очутившись напротив него. – Наверное, я рано.

– Нет, – ответил Джеймс. – Остальные опаздывают.

– Правда? – Движением плеч она сбросила пальто и, свернув, положила рядом. – Я надеялась, что приду рано. Пожалуй, я никогда не приходила рано.

– Знаешь, – согласился Джеймс, – пожалуй, да.

Их связывал один человек – Огаста Харт, – но Гас еще не появилась. И вот они сидели, чуть смущенные тем, что знают друг о друге чрезвычайно интимные вещи, о которых прямо никогда не говорилось, но которые могла сболтнуть Гас Харт мужу в постели или подруге Мелани за чашкой кофе. Откашлявшись, Джеймс ловко перебирал в пальцах палочки для еды.

– Как ты думаешь, может, мне все бросить? – с улыбкой спросил он у Мелани. – Заделаться барабанщиком?

Мелани вспыхнула, как это бывало всякий раз, когда попадала в затруднительное положение. Проведя годы за справочным столом библиографа, который опоясывал ее наподобие кринолина, она без труда отвечала на конкретные вопросы, на легкомысленные – нет. Спроси ее Джеймс: «Каково сейчас население Аддис-Абебы?» или «Можешь сказать, какие химикаты используются в фотографии в кювете с фиксажем?» – она ни за что не покраснела бы, потому что ответы никоим образом не обидели бы его. Но вопрос про барабанщика? Что именно он хочет узнать?

– Тебе это не понравится, – стараясь говорить беспечно, произнесла Мелани. – Придется отрастить волосы и сделать пирсинг соска или что-то типа того.

– Надо ли мне знать, почему ты говоришь о пирсинге соска? – подходя к столу, спросил Майкл Голд.

Наклонившись, он прикоснулся к плечу жены, что заменяло объятие после многих лет брака.

– Даже не надейся, – ответила Мелани. – Это нужно Джеймсу, а не мне.

– По-моему, в таком случае ты автоматически лишаешься лицензии, – рассмеялся Майкл.

– Почему? – нахмурился Джеймс. – Помнишь того нобелевского лауреата, с которым мы познакомились летом в круизе на Аляску? У него одна бровь была проколота кольцом.

– Именно, – согласился Майкл. – Необязательно иметь лицензию для сочинения поэмы целиком из ругательств. – Он встряхнул салфетку и расправил ее на коленях. – Где Гас?

Джеймс взглянул на часы. Он жил по часам, у Гас их вовсе не было. Это бесило его.

– Кажется, она отвозит Кейт к подружке в гости с ночевкой.

– Ты уже заказал? – спросил Майкл.

– Гас закажет, – оправдываясь, ответил Джеймс.

Обычно Гас появлялась первой и, как во всех прочих делах, следила, чтобы обед проходил гладко.

Словно услышав призыв мужа, в дверь китайского ресторана ворвалась Огаста Харт.

– Боже, я опоздала! – воскликнула она, одной рукой расстегивая пальто. – Вы не представляете, какой у меня был день. – Остальные трое подались вперед, ожидая услышать одну из ее скандальных историй, но вместо этого Гас взмахом руки подозвала официанта. – Как обычно, – ослепительно улыбаясь, сказала она.

Как обычно? Мелани, Майкл и Джеймс переглянулись. Так просто?

По роду своей профессиональной деятельности Гас была агентом, который жертвует свое время другим людям, не имеющим возможности долго ждать. Занятые жители Новой Англии прибегали к ее услугам, когда, например, не хотели ждать в очереди в Отдел транспортных средств или сидеть весь день в ожидании мастера по ремонту кабельного телевидения. Она принялась укрощать свои курчавые рыжие волосы.

– Во-первых, – начала она, зажав в зубах резинку, – я провела все утро в Отделе транспортных средств, что ужасно даже при хорошем раскладе. – Она отважно попыталась завязать конский хвост, что напоминало укрощение электрического тока, и подняла взгляд. – Так вот, подходит моя очередь – знаете, к тому окошку, – и у клерка – клянусь Богом! – случается сердечный приступ. И он просто умирает на полу канцелярии.

– Это ужасно! – выдохнула Мелани.

– Мм… В особенности потому, что они закрыли прием и мне пришлось начинать с нуля.

– Больше оплачиваемых часов, – заметил Майкл.

– Не в данном случае, – сказала Гас. – Я уже запланировала встречу на два часа в Эксетере.

– В школе?

– Да. С неким мистером Дж. Фоксхиллом. Оказалось, это третьеклассник с большим запасом кеша, которому понадобился кто-то, чтобы по доверенности остался вместо него после уроков.

– Какая находчивость! – рассмеялся Джеймс.

– Нет нужды говорить, что директор не согласился, прочитав мне лекцию об ответственности взрослых, хотя я сказала ему, что не больше его знаю об этом плане. А потом, когда я еду за Кейт на футбольную тренировку, спускает шина, и я ставлю запаску и приезжаю на спортивную площадку, но Кейт уже кто-то подвез к Сьюзен.

– Гас, что случилось с клерком? – спросила Мелани.

– Ты сама поставила запаску? – поинтересовался Джеймс, проигнорировав вопрос Мелани. – Я поражен.

– Я тоже удивилась. Но на тот случай, если я сделала все задом наперед, хочу взять твою машину для поездки вечером в город.

– Опять работаешь?

Гас кивнула, с улыбкой глядя на официанта, принесшего заказ.

– Поеду в театральную кассу за билетами на Metallica.

– Что случилось с клерком? – более настойчиво спросила Мелани.

Все уставились на нее.

– Господи, Мел, не надо кричать! – Мелани покраснела, и Гас сразу смягчилась. – На самом деле я не знаю, что случилось, – призналась она. – Его отвезли на «скорой». – Она положила себе на тарелку чего-то из общего блюда. – Между прочим, я видела сегодня картину Эм в муниципалитете.

– Что ты делала в муниципалитете? – спросил Джеймс.

– Искала картину Эм, – пожала плечами Гас. – Она кажется такой… ну, профессиональной – в позолоченной раме и с большой голубой ленточкой, подвязанной снизу. А вы все подсмеивались надо мной, что я хранила дома карандашные рисунки ее и Криса.

Майкл улыбнулся:

– Мы смеялись, поскольку ты говорила, что когда-нибудь они станут твоим доходом на пенсии.

– Вот увидите, – сказала Гас. – В семнадцать – победитель художественного конкурса в штате, в двадцать один – открытие своей галереи, к тридцати – ее картины будут выставлены в Музее современного искусства. – Гас потянулась к руке Джеймса и повернула к себе циферблат его часов. – У меня есть еще пять минут.

– Билетная касса открывается в семь вечера? – спросил Джеймс, опуская руку на колени.

– В семь часов утра, – ответила Гас. – В машине есть спальный мешок. – Она зевнула. – Думаю, мне пора менять работу. Что-то менее нервное… вроде авиадиспетчера или премьер-министра Израиля. – Она потянулась к блюду с курицей мушу, принялась заворачивать блинчики и раздавать их. – Как там катаракта миссис Гринблат? – рассеянно спросила она.

– Вылечена, – ответил Джеймс. – Есть шанс, что у нее будет стопроцентное зрение.

– Мне нужна операция по катаракте, – вздохнула Мелани. – Не могу себе вообразить, что просыпаюсь и хорошо вижу.

– Тебе не нужна эта операция, – возразил Майкл.

– Почему? Избавлюсь от линз, к тому же я знаю хорошего хирурга.

– Джеймс не может тебя оперировать, – улыбнулась Гас. – Разве нет против этого какого-нибудь этического закона?

– Он не распространяется на виртуальную семью, – возразила Мелани.

– Мне это нравится, – сказала Гас. – Виртуальная семья. Должно быть соглашение… знаете, как гражданский брак. Если вы достаточно долго и тесно связаны друг с другом, то становитесь родственниками. – Она проглотила остатки блинчика и встала. – Ну что ж, обед был роскошным и приятным.

– Задержись на минуту, – попросила Мелани, обратившись к помощнику официанта с просьбой принести печенье с предсказаниями. Когда тот вернулся, она засунула несколько штук в карман Гас. – Вот. В билетной кассе ничего не дают навынос.

Майкл взял печенье и разломил его.

– «Дар любви не дается легко», – прочитал он вслух.

– «Человеку столько лет, на сколько он себя чувствует», – изучая собственную судьбу, сказал Джеймс. – Сейчас это мне мало о чем говорит.

Все посмотрели на Мелани, но она прочла предсказание и спрятала его в карман. Она верила, что если произнести вслух счастливое предсказание, то оно не сбудется.

Гас взяла с тарелки одну из оставшихся печенюшек и разломила ее.

– Представляете, у меня пустышка? – рассмеялась она.

– Ничего нет? – спросил Майкл. – За это полагается бесплатный обед.

– Посмотри на полу, Гас. Наверное, уронила, – предположила Мелани. – Кто-нибудь слышал о печенье с предсказаниями без предсказания?

Но бумажки не было ни на полу, ни под тарелкой, ни в складках пальто Гас. Она с сожалением покачала головой и подняла свою чашку:

– За мое будущее!

Допив чай, Гас поспешно ушла.

Бейнбридж в штате Нью-Гэмпшир был спальным городком, населенным в основном преподавателями из Дартмутского колледжа и врачами из местной больницы. Возникший в конце семидесятых годов XX века город располагался достаточно близко к университету и потому считался привлекательной недвижимостью, а удаленность от мегаполисов позволяла называть его сельской местностью. Узкие дороги, вкрапленные между старыми молочными фермами, расходились по земельным участкам площадью пять акров. Одной из них была Вуд-Холлоу-роуд, где жили Голды и Харты.

Их участки вместе образовывали квадрат – два треугольника с общей гипотенузой. Земля Хартов узким концом подходила к шоссе, а затем расширялась. С участком Голдов все было наоборот, поэтому их дома стояли на расстоянии всего акра один от другого. Но участки разделялись узкой лесной полосой, не полностью закрывающей вид на соседский дом.

Майкл и Мелани, каждый на своей машине, ехали следом за «вольво» Джеймса, свернувшей на Вуд-Холлоу-роуд. Через полмили, поднявшись на холм, Джеймс свернул налево у гранитного столба с номером 34. Майкл повернул на следующую подъездную дорожку. Выключив зажигание, он вылез из машины и вступил в небольшой прямоугольник света, исходивший от пассажирского отделения. Тут же Грейди и Бо прыгнули к нему на грудь. Пока он ждал, чтобы Мелани вышла из машины, около него кружили ирландские сеттеры.

– Непохоже, чтобы Эм была дома, – заметил он.

Выйдя из машины, Мелани плавным экономным движением захлопнула дверь.

– Сейчас восемь часов, – сказала она. – Она, наверное, только что уехала.

Вслед за Мелани Майкл вошел на кухню через боковую дверь.

– Кто сегодня вечером на вызовах? – спросила Мелани, выкладывая на стол небольшую стопку книг.

Майкл вытянул руки над головой:

– Не знаю. Не я. Думаю, Ричардс из ветклиники «Уэстон».

Он подошел к двери и позвал сеттеров, которые уставились на него, но не перестали гоняться за листьями на дворе.

– Вот абсурд, – заметила Мелани. – Ветеринар, не умеющий контролировать собственных собак.

Майкл отступил в сторону, когда Мелани подошла к двери и свистнула. Собаки промчались мимо него, принося с собой свежий вечерний воздух.

– Это собаки Эмили, – сказал он. – Другое дело.

В три часа ночи зазвонил телефон, и Джеймс Харт моментально проснулся. Он попытался представить себе, что не так с миссис Гринблат, поскольку именно она могла нуждаться в неотложной помощи. Он пошарил по кровати в том месте, где должна была быть жена, и дотянулся до телефона.

– Да?

– Это мистер Харт?

– Доктор Харт, – поправил Джеймс.

– Доктор Харт, говорит офицер Стэнли из полиции Бейнбриджа. Ваш сын ранен и доставлен в Мемориальную больницу Бейнбриджа.

Джеймс почувствовал, как у него сжимается горло, пока он пытался выговорить фразы, цепляющиеся одна за другую.

– Он… Это была автомобильная авария?

Последовала короткая пауза.

– Нет, сэр, – ответил офицер.

У Джеймса сжалось сердце.

– Спасибо, – сказал он, хотя не понимал, зачем благодарит кого-то, принесшего эту ужасную весть.

Едва он повесил трубку, как в голове завертелись тысячи вопросов. Куда ранен Кристофер? Тяжелое или легкое ранение? Эмили по-прежнему с ним? Что произошло? Джеймс натянул на себя одежду, которую уже успел бросить в корзину с грязным бельем, и быстро спустился вниз. Он знал, что дорога до больницы занимает семнадцать минут. Он уже мчался по Вуд-Холлоу-роуд, когда позвонил по автомобильному телефону Гас.

– Что они сказали? – в десятый раз спросила Мелани. – Что именно они сказали?

Майкл застегнул молнию на джинсах и засунул ноги в теннисные туфли. Слишком поздно вспомнил, что не надел носки. К черту носки!

– Майкл!

Он поднял глаза:

– Что Эм ранена и что ее отвезли в больницу.

У него дрожали руки, но он с удивлением обнаружил, что способен выполнять необходимые действия: подтолкнуть Мел к двери, найти ключи от машины, продумать кратчайший маршрут до Мемориальной больницы Бейнбриджа.

Иногда он умозрительно представлял себе, что произойдет, если среди ночи раздастся телефонный звонок – звонок, лишающий дара речи и вызывающий шок. В глубине души он думал, что психанет. И все же сейчас он осторожно выезжает с подъездной аллеи, и единственное, что выдает его панику, – это едва заметный тик щеки.

– Там оперирует Джеймс, – послышался тихий неясный голос Мелани. – Он подскажет, с кем связаться и что делать.

– Милая, пока нам ничего не известно, – нащупав ее руку в темноте, сказал Майкл.

Но, проезжая мимо дома Хартов, Майкл приметил абсолютную тишину места, мирные темные окна и не мог не испытать укола зависти к этому покою. «Почему мы?» – подумал он, не успев разглядеть в конце Вуд-Холлоу-роуд стоп-сигналы автомобиля, уже поворачивающего к городу.

Гас лежала на тротуаре между троицей тинейджеров с торчащими в разные стороны зелеными волосами и парочкой, готовой заняться сексом, насколько это вообще возможно в общественном месте. «Если Крис сотворит такое со своими волосами, – подумала она, – мы его…» А что они сделают? Проблемы в этом никогда не было, потому что, насколько помнила Гас, у Криса волосы были всегда пострижены коротко. А что до Ромео с Джульеттой справа от нее, так для подобного большого ума не надо. Как только это приобрело смысл, Эмили и Крис начали встречаться, что с энтузиазмом приветствовалось обеими сторонами.

Через четыре с половиной часа сыновья ее клиента получат лучшие места на концерт Metallica. Она поедет домой и отоспится. К этому времени Джеймс должен вернуться с охоты (она предполагала, кто-то из зверья сейчас в периоде брачных игр), Кейт будет готовиться к футбольному матчу, а Крис, наверное, только что вылезет из постели. Потом Гас сделает то, что обычно делает каждую субботу, если нет особых планов или набега родственников: пойдет к Мелани или пригласит Мелани к себе, и они посудачат о работе, и о тинейджерах, и о мужьях. У нее было несколько хороших подруг, но Мелани единственная, к приходу которой не надо делать уборку, не надо наносить косметику и которой можно сказать все что угодно, не боясь быть неправильно понятой или показаться совсем глупой.

– Леди, сигарета есть? – спросил один из парней с зелеными волосами.

Все произошло так быстро, что в первый момент Гас оторопела от наглости вопроса. «Нет, – хотелось ей сказать, – у меня нет, и тебе не надо». Потом она осознала, что он размахивает у нее перед носом сигаретой, – по крайней мере, она надеялась, что это обычная сигарета.

– Извини, – покачав головой, ответила она.

Невозможно было поверить, что на свете есть подростки, подобные этому парню, особенно если сравнивать его с Крисом – существом, казалось, совершенно иной породы. Наверное, эти дети, с их волосами как шипы стегозавра и кожаными жилетами, выглядят так лишь в отрыве от семьи, а при общении с родителями превращаются в отмытых, воспитанных подростков. «Нелепо», – сказала она себе. Она не допускала даже мысли о том, что у Криса есть альтер эго. Невозможно дать жизнь человеку и не почувствовать, что с ним происходит что-то драматическое.

Гас ощутила какое-то гудение около бедра и отодвинулась, решив, что любовная парочка оказалась к ней слишком близко. Но гудение не прекратилось, и, опустив руку, она нащупала пейджер, который постоянно носила в сумке с тех пор, как начала работать в проекте «Время других людей». На этом настоял Джеймс. Что, если ему придется вернуться в больницу, а одному из их детей что-то понадобится?

Разумеется, для успешного функционирования превентивной медицины наличие пейджера позволяло избежать чрезвычайных ситуаций. За пять лет пейджер понадобился лишь дважды: один раз позвонила Кейт, чтобы спросить, где Гас держит чистящие средства для ковров, и в другой раз – когда сели батарейки. Гас выудила пейджер из сумки и нажала кнопку, чтобы определить звонящего. Ее автомобильный телефон. Но кто может быть в ее машине в это время ночи?

Когда они возвращались из ресторана, за рулем был Джеймс. Гас выползла из спального мешка и, перейдя улицу, подошла к ближайшей телефонной будке, разрисованной граффити с изображением чьих-то инициалов в виде сосисок. Едва Джеймс взял трубку, как она услышала шуршание шин по асфальту.

– Гас, тебе надо прийти, – произнес Джеймс прерывающимся голосом.

И минуту спустя она побежала, оставив на тротуаре спальный мешок.

В глаза ему бил ослепительный свет. Над ним висели яркие лампы, как огромные серебряные блюдца, заставлявшие его жмуриться. Он чувствовал, как к нему прикасаются по крайней мере три человека – трогают его, выкрикивают распоряжения, разрезают одежду. Ему было не пошевелить ни рукой, ни ногой; когда же он пытался это сделать, то чувствовал, что стянут ремнями, а голову подпирает воротник.

– Кровяное давление падает, – сказала женщина. – Всего семьдесят.

– Зрачки расширены, но не реагируют. Кристофер? Кристофер? Ты меня слышишь?

– У него тахикардия. Поставьте две большие капельницы номер четырнадцать или шестнадцать, физраствор прокапать быстро, пожалуйста. И мне нужно несколько анализов крови… Сделайте общий анализ с подсчетом лейкоцитарной формулы, тромбоциты, свертываемость, анализ на токсины. Отошлите результаты анализов в банк крови.

Потом он почувствовал колющую боль на сгибе руки и услышал резкий звук рвущейся клейкой ленты.

– Что мы имеем? – спросил новый голос.

– Одному Богу известно, – ответил женщина.

Острая боль в области лба заставила Криса выгнуться в ремнях, а затем опуститься в мягкие теплые руки медсестры.

– Все в порядке, Крис, – успокаивала она.

Откуда они знают его имя?

– Вероятно, поврежден череп. Позвоните в лучевую диагностику, нам нужен снимок шейного отдела.

Послышался какой-то шум, крики. Крис скосил глаза на щель в занавеске и увидел отца. Это больница, его отец работает в больнице. Но он не в белом халате. На нем уличная одежда, рубашка даже толком не застегнута. Он стоял с родителями Эмили, и они пытались протолкнуться через группу медсестер, которые их не пускали.

Крис резко дернулся, сумев даже вырвать из руки иглу капельницы. Он посмотрел прямо на Майкла Голда и пронзительно закричал, но крика слышно не было, только волна за волной на него накатывался страх.

– Мне плевать на процедуру! – заявил Джеймс Харт, после чего послышался звон инструментов и шарканье шагов, что отвлекло внимание медсестер и позволило ему прорваться за заляпанную занавеску.

Его сын пытался освободиться от ремней и шейного воротника. Повсюду была кровь: на его лице, рубашке и шее.

– Я доктор Харт, – сказал он врачу скорой помощи, устремившемуся к ним. – Вежливый персонал, – добавил он и крепко схватил Криса за руку. – Что происходит?

– Его вместе с девушкой привезли на «скорой», – тихо пояснил врач. – На первый взгляд видна рваная рана черепа. Мы собирались отправить его на лучевую диагностику, чтобы проверить, есть ли перелом черепа и шейных позвонков. Если этого нет, отправим его на компьютерную томографию.

Джеймс почувствовал, как Крис крепко сжал его руку, так что обручальное кольцо врезалось в кожу. «Наверняка, – подумал он, – с сыном все в порядке, раз уж у него сохранились силы».

– Эмили, – хрипло прошептал Крис. – Куда они дели Эм?

– Джеймс? – спросил неуверенный голос.

Повернувшись, он увидел Мелани и Майкла, которые выглядывали из-за ширмы – без сомнения, в ужасе от вида всей этой крови. Одному Богу известно, как им удалось пройти мимо драконов, определяющих очередность оказания медицинской помощи.

– Крис в порядке?

– Нормально, – ответил Джеймс скорее себе, чем кому-либо другому в помещении. – С ним все будет нормально.

Врач сняла телефонную трубку.

– В отделении лучевой диагностики ждут, – сказала она.

Врач скорой помощи кивнул Джеймсу:

– Можете пойти с ним. Успокойте его.

Джеймс пошел рядом с каталкой, не выпуская руки сына. Джеймсу пришлось почти бежать, когда санитары ускорились. Пробегая мимо Голдов, он не забыл спросить:

– Как Эмили? – но тут же исчез, и они не успели ответить.

К Голдам подошел врач, который только что занимался Крисом.

– Вы мистер и миссис Голд? – спросил он.

Они одновременно сделали шаг вперед.

– Мы можем отойти с вами в сторону?

Врач отвел их в небольшую нишу за кофейными автоматами, где стояли обшарпанные голубые диванчики и безобразные журнальные столики с пластиковым верхом. Мелани сразу же расслабилась. Она была настоящим знатоком в толковании вербальных и невербальных подсказок. Если их не отвели незамедлительно в смотровой кабинет, значит опасность миновала. Может быть, Эмили уже в лечебном отделении или в отделении рентгеноскопии, как и Крис. Может быть, сейчас ее приведут к ним.

– Прошу вас, садитесь, – сказал врач.

Мелани совсем не хотела садиться, но у нее вдруг подогнулись колени. Майкл, оцепенев, остался стоять.

– Мне очень жаль, – произнес врач единственные слова, которые Мелани могла истолковать только так, а не иначе.

Она вся съежилась, уронив голову и зажав ее между трясущимися руками, даже не слыша слова этого человека.

– Вашу дочь привезли сюда мертвой. У нее в голове огнестрельная рана. Это произошло мгновенно, она не страдала. – Он помолчал. – Мне нужен один из вас для опознания тела.

Майкл пытался заставить себя моргнуть. Прежде это всегда происходило непроизвольно, но сейчас все – дыхание, стояние, существование – находилось под жестким самоконтролем.

– Я не понимаю, – произнес он чужим, высоким голосом. – Она была с Крисом Хартом.

– Да, – согласился врач. – Их привезли вместе.

– Не понимаю, – повторил Майкл, хотя на самом деле хотел спросить: «Как может она быть мертвой, если он жив?»

– Кто это сделал? – с трудом выдавила из себя Мелани, сомкнув зубы над вопросом, как над косточкой, которую не хотела выпускать. – Кто ее застрелил?

– Не знаю, миссис Голд, – покачал головой врач. – Не сомневаюсь, скоро сюда приедет полиция, бывшая на месте происшествия, и поговорит с вами.

Полиция?

– Вы готовы идти?

Майкл уставился на врача, удивляясь, почему, черт побери, этот человек считает, что ему пора уходить?! Потом он вспомнил. Эмили. Ее тело.

Он последовал за врачом обратно в отделение скорой помощи. Было это его воображение или медсестры действительно смотрели на него по-другому? Он шел мимо отсеков со стонущими, израненными живыми людьми и наконец остановился перед ширмой, за которой не слышно было никакого шума, никакой суеты. Врач подождал, пока Майкл не наклонит голову, и отодвинул ширму.

Эмили лежала на столе лицом вверх. Майкл сделал шаг вперед и положил руку ей на голову. Лоб был гладкий, еще теплый. Врач ошибается, вот в чем дело. Она не умерла, она не могла умереть, она… Он пошевелил рукой, и ее голова качнулась в его сторону, позволив ему увидеть над ее правым ухом дыру размером с серебряный доллар, с рваными краями и засохшей кровью. Но свежая кровь уже не сочилась.

– Мистер Голд? – обратился к нему врач.

Кивнув, Майкл выбежал из смотрового кабинета. Он пробежал мимо мужчины на носилках, раза в четыре старше Эмили, прижимающего руку к сердцу. Он пробежал мимо женщины-врача с чашкой кофе в руке. Он пробежал мимо Гас Харт, которая, задыхаясь, протягивала к нему руку. Прибавив шаг, он завернул за угол и упал на колени, и там его вырвало.

Гас бежала всю дорогу до Мемориальной больницы Бейнбриджа, лелея в груди надежду. Но в приемном покое отделения скорой помощи Джеймса не было, и все ее упования на легкое повреждение – сломанную руку или несильный ушиб – улетучились, когда в зоне сортировки больных она наткнулась на Майкла.

– Посмотрите еще раз, – потребовала она у медсестры. – Кристофер Харт. Он сын доктора Джеймса Харта.

– Недавно он был здесь, – кивнула медсестра. – Просто не знаю, куда его увезли. – Она сочувственно взглянула на Гас. – Сейчас спрошу, не знает ли кто-то о нем.

– Да, пожалуйста, – властным тоном произнесла Гас, поникнув сразу, как медсестра удалилась.

Гас окинула беглым взглядом приемный покой, начиная с кресел-каталок, выстроившихся вдоль стены, до телевизора, подвешенного к потолку. В углу Гас заметила что-то красное. Она подошла ближе и узнала ярко-красное пальто, которое они с Мелани купили со скидкой восемьдесят процентов в «Файлинсе».

– Мел? – прошептала Гас; Мелани подняла голову, ее лицо было искажено от горя, как и лицо Майкла. – Эмили тоже ранена?

Мелани молча смотрела на нее.

– Нет, – неуверенно произнесла она. – Эмили не ранена.

– О-о, слава богу…

– Эм, – перебила ее Мелани, – умерла.

– Почему так долго? – в третий раз спросила Гас, вышагивая перед крошечным окном палаты, которую отвели для Кристофера. – Раз с ним действительно все в порядке, то почему его еще не привезли назад?

Джеймс сидел в единственном кресле, зажав голову в руках. Он сам изучил снимки КТ Криса и никогда так сильно не опасался найти признаки внутричерепной травмы или эпидурального кровоизлияния. Однако мозг Криса не был поврежден, его раны оказались поверхностными. Его отправили обратно в отделение скорой помощи, чтобы хирург наложил швы, ночью за ним понаблюдают, а на следующий день проведут дополнительные обследования.

– Он рассказал тебе что-нибудь? О том, что произошло?

Джеймс покачал головой:

– Он напуган, Гас. Страдает. Я не собирался давить на него. – Джеймс встал и прислонился к дверному косяку. – Он спросил, куда они отвезли Эмили.

Гас медленно повернулась.

– Ты не сказал ему, – догадалась она.

– Нет. – Джеймс с трудом сглотнул. – В то время я даже не подумал об этом. О том, что они были вместе, когда это произошло.

Гас пересекла комнату и обняла Джеймса. Даже сейчас он напрягся – не привык обниматься в публичных местах, и столкновение со смертью не изменило его правил.

– Не хочу об этом думать, – прижимаясь щекой к его спине, пробормотала она. – Я видела Мелани и все время воображаю себе, что легко могла оказаться на ее месте.

Джеймс оттолкнул жену и направился к радиатору отопления, от которого шло тепло.

– О чем они только думали, поехав на машине в неблагополучный район?

– Какой район? – ухватившись за новую подробность, спросила Гас. – Откуда приехала «скорая»?

Джеймс повернулся к ней:

– Не знаю. Я просто предположил.

И вдруг она вообразила себя женщиной, выполняющей миссию.

– Пока мы ждем, я могу вернуться в приемное отделение, – сказала Гас. – У них должна быть такого рода информация.

Она решительно направилась к двери, собираясь открыть ее, но дверь открыли снаружи. Санитар вкатил каталку с Крисом, голова которого была плотно перебинтована.

Гас приросла к полу, не в силах поверить, что этот поникший мальчик – ее сильный сын, еще утром возвышавшийся над ней. Медсестра что-то объясняла, но Гас пропустила это мимо ушей, а потом медсестра с санитаром вышли из палаты.

На фоне своего учащенного дыхания Гас слышала кап-кап-кап капельницы Криса. Его не сфокусированные от страха глаза остекленели от успокоительных препаратов. Сев на край кровати, Гас бережно прижала его к груди.

– Ш-ш-ш, – прошептала она, когда он заплакал, уткнувшись ей в свитер. Скупые поначалу слезы перешли в громкие безудержные рыдания. – Все хорошо.

Через несколько минут всхлипывания Криса затихли, и он закрыл глаза. Гас старалась не выпускать сына из объятий, хотя его большое тело обмякло. Она взглянула на Джеймса, который застыл на стуле около больничной кровати наподобие стойкого часового. Джеймсу хотелось плакать, но не получалось. В последний раз он плакал, когда ему было семь.

Гас тоже не хотелось плакать в присутствии мужа. И дело не в том, что он порицал ее за это, но тот факт, что сейчас Джеймс внешне был не так расстроен, как она, выставлял ее в глупом виде. Прикусив губу, Гас вышла из палаты, стремясь остаться со своим горем наедине. В коридоре она прижалась ладонями к прохладной стене из шлакоблока, пытаясь вспомнить о вчерашнем дне, когда ездила в бакалейный магазин, мыла ванную на первом этаже и кричала на Криса за то, что тот оставил на весь день молоко на столе и оно испортилось. Вчера, когда все имело смысл.

– Прошу прощения.

Повернув голову, Гас увидела высокую темноволосую женщину.

– Я детектив-сержант Марроне из полиции Бейнбриджа. Вы, должно быть, миссис Харт?

Гас кивнула и пожала руку детектива:

– Это вы обнаружили их?

– Нет, не я. Но меня вызвали на место происшествия. Мне надо задать вам несколько вопросов.

– О-о! – удивилась Гас. – Я думала, вы сможете ответить на мои.

Детектив Марроне улыбнулась, и Гас поразилась, какой красивой сделала женщину улыбка.

– Услуга за услугу, – сказала она.

– Вряд ли я смогу вам сильно помочь. А что вы хотели узнать? – спросила Гас.

Детектив достала блокнот и ручку:

– Ваш сын сказал вам, что уходит вечером?

– Да.

– Он сказал, куда идет?

– Нет, но ему семнадцать, и он всегда был таким ответственным. – Гас бросила взгляд на дверь палаты. – До этой ночи, – добавила она.

– Угу. Вы знали Эмили Голд, миссис Харт?

Глаза Гас немедленно наполнились слезами. Она в смущении смахнула слезы тыльной стороной ладони.

– Да, – ответила она. – Эм… была для меня как дочь.

– А кем она была для вашего сына?

– Его девушкой.

Гас смутилась еще больше. Была ли Эмили замешана в чем-то незаконном или опасном? Не поэтому ли Крис ехал через опасный район?

Она осознала, что говорит вслух, только когда детектив Марроне нахмурила брови:

– Опасный район?

– Ну… – покраснев, произнесла Гас. – Мы знаем, что там было оружие.

Детектив захлопнула блокнот и направилась к двери:

– А сейчас я хотела бы поговорить с Крисом.

– Это невозможно, – настаивала Гас, загораживая женщине дорогу. – Он спит. Ему нужен отдых. К тому же он пока даже не знает об Эмили. Мы не смогли сказать ему, не сейчас. Он любил ее.

Детектив Марроне пристально посмотрела на Гас:

– Может быть. Но при этом он мог застрелить ее.

Тогда

Осень 1979 года

По тому, как Мелани держала на ладони маленькую буханку бананового хлеба, ее муж не мог понять, съест она его или выбросит. Закрыв входную дверь, сияющую новой краской, Мелани положила буханку на две составленные вместе картонные коробки, временно заменяющие кухонный стол, благоговейно прикоснулась к армированной ленточке и вынула карточку, на которой была от руки нарисована лошадь.

– «Добро пожаловать в нашу округу. И-го-го!» Репутация ветеринара опередила тебя, – сказала она, вручая карточку Майклу.

Майкл прочел краткое послание, улыбнулся и разорвал целлофановый пакет.

– Это вкусно, – сказал он. – Попробуешь?

Мелани побледнела. Последнее время даже мысль о банановом хлебе – да и вообще о любой еде – до полудня вызывала у нее тошноту. Это было странно, потому что в любой книге на тему беременности – а прочла она их немало – говорилось, что к этому времени, к ее четвертому месяцу, она должна чувствовать себя лучше.

– Я позвоню и поблагодарю их. – Она взяла карточку. – О боже! – Она глянула на Майкла. – Гас и Джеймс. И они прислали выпечку. Думаешь, они… ну, ты понимаешь?

– Геи?

– Я бы сказала – придерживаются альтернативного стиля жизни.

– Но ты так не сказала, – с улыбкой заметил Майкл.

Подняв с пола коробку, он стал подниматься по лестнице.

– Что ж, – дипломатично заявила Мелани, – какова бы ни была их… ориентация, я уверена, они очень симпатичные.

Но, набирая их номер, она опять спрашивала себя, что это за городок, в который они переехали.

Она не хотела переезжать в Бейнбридж. Она была вполне счастлива в Бостоне, хотя и он был очень далеко от ее родного Огайо. Но этот городок был вообще у черта на куличках, и ей не очень удавалось завязывать новые знакомства. Неужели Майкл не мог найти подальше на юге крупных животных, которыми можно заниматься?

После третьего сигнала ответила женщина.

– Вокзал Гранд-Сентрал, – произнес голос.

Мелани бросила трубку и набрала номер более аккуратно – голос был тот же, но улыбающийся, он четко произнес:

– Харты.

– Алло, – сказала Мелани. – Я ваша соседка Мелани Голд. Хотела поблагодарить Хартов за выпечку.

– О-о, отлично. Получили? Вы уже переехали?

Наступила пауза, пока Мелани раздумывала, кто эта женщина и какой протокол принят в этой округе. Надо ли рассказывать всю свою жизнь экономке или няне?

– Джеймс или Гас дома? – тихо спросила Мелани. – Я… гм… хотела бы представиться.

– Я Гас, – ответила женщина.

– Но вы же не мужчина, – выдавила из себя Мелани.

Гас Харт рассмеялась:

– Вы хотите сказать, что подумали… Вау! Нет, жаль вас разочаровывать, но в последний раз, когда проверяла, я была женщиной. Гас – это сокращенно от Огаста. Но никто не называет меня полным именем после смерти моей бабушки, которая пыталась это сделать. Слушайте, вам нужна помощь по хозяйству? Джеймса нет дома, а я только что отдраила гостиную, и мне нечего больше делать. – Мелани не успела ничего возразить, и Гас приняла решение за нее. – Оставьте дверь открытой. Буду у вас через несколько минут.

Мелани продолжала таращиться на трубку, когда на кухню вернулся Майкл с большой картонной коробкой фарфора.

– Ты говорила с Гасом Хартом? – пробормотал он. – Какой он?

Мелани как раз открыла рот, чтобы ответить, когда распахнулась входная дверь, подхваченная порывом ветра, и они увидели сильно беременную женщину с копной разметавшихся волос и неожиданно милой улыбкой святой.

– Она, – ответила Мелани, – как ураган.

По своей новой должности Мелани была штатным библиотекарем в публичной библиотеке Бейнбриджа.

С того дня, когда она пришла на собеседование, Мелани влюбилась в небольшое кирпичное здание. Она была очарована витражной панелью позади справочного стола, аккуратными желтыми стопками макулатуры, сложенными наверху картотеки, стертыми каменными ступенями, от многих десятилетий службы утратившими углы и как будто улыбающимися. Это была замечательная библиотека, и она нуждалась в Мелани. Книги в беспорядке толпились на стеллажах, стояли очень плотно, лишенные воздуха и места для просмотра. Корешки некоторых книг растрескались, картотечные устройства вертикального хранения замусорились. По мнению Мелани, библиотекари в чем-то стоят наравне с Богом. Кого еще могут волновать и кто еще способен ответить на такое количество разных вопросов? Знание – сила, но хороший библиотекарь не держит в себе этот дар. Он учит других искать, смотреть и видеть.

Мелани влюбилась в Майкла, потому что он привел ее в замешательство. Майкл, будучи студентом ветеринарного колледжа Тафтса, подошел однажды к ее справочному столу с двумя вопросами: где ему найти исследование повреждений печени у кошек, больных диабетом, и не хочет ли она поужинать с ним? На первый вопрос она могла ответить с закрытыми глазами, а от второго лишилась дара речи. Его аккуратно постриженные короткие волосы, посеребренные ранней сединой, наводили на мысль о сокровищах. Его нежные руки, умеющие напоить только что вылупившегося птенца из пипетки, помогли ей совершенно по-новому воспринимать собственное тело.

Даже после свадьбы и в течение первых нескольких лет его практики с мелкими животными Мелани продолжала работать в колледже. Она с успехом осваивала библиотечную систему, подумав, что, если, проснувшись однажды утром, Майкл решит, что ему незачем любить этого робкого воробушка, его все же может поразить ее интеллект. Однако Майкл параллельно стал переучиваться на уход за коровами и овцами, выращивание лошадей, и после нескольких лет, посвященных кастрированию щенков и прививкам от бешенства, он сказал Мелани, что ему нужна перемена. Проблема состояла в том, что в большом городе трудно было найти фермерских животных.

С ее резюме Мелани было несложно получить должность в публичной библиотеке Бейнбриджа. Однако Мелани привыкла к энергичным молодым мужчинам и женщинам, к ученым, склонившимся над своими трудами. Подчас этих людей приходилось буквально выгонять перед закрытием. В библиотеке Бейнбриджа главной приманкой был час чтения для детей, потому что матерям предлагали бесплатный кофе. Случалось, что Мелани по целым дням просиживала за справочным столом, встречая лишь почтальона.

Она тосковала по читателю, истинному читателю, каким была сама. И нашла его в образе невероятной Гас Харт.

Гас неизменно приходила в библиотеку по вторникам и пятницам. Пройдет, бывало, слегка покачиваясь, через узкий арочный проем и вывалит на стол книги, взятые несколько дней назад. Мелани осторожно откроет их, сверит вынутые карточки и положит на тележку, чтобы потом расставить на стеллажах.

Гас Харт читала Достоевского, и Кундеру, и Поупа. Она читала Джорджа Элиота, и Теккерея, и мировую историю. Иногда буквально за несколько дней. Это удивляло Мелани. И ужасало ее. Будучи библиотекарем, она привыкла быть экспертом в своей области, но ей приходилось много работать. Для Гас Харт поглощение знаний, как и всего прочего, давалось как будто слишком легко.

– Должна сказать тебе, – обратилась она к Гас в один из вторников, – по-моему, ты единственный человек в городе, который ценит классическую литературу.

– Это правда, – согласилась Гас. – Так и есть.

– Тебе понравилась «Смерть Артура»?

– Я не нашла то, чего искала, – покачала головой Гас.

И что она искала? – подумала Мелани. Освобождение? Развлечение? Повод поплакать?

Словно Мелани говорила вслух, Гас робко подняла глаза:

– Имя.

На миг Мелани испытала облегчение. Был ли это вызов от человека вроде Гас, глотающей замысловатые исторические романы, словно низкопробное чтиво? Выяснить, что она только бегло просматривает книги в поисках классического веского имени для своего ребенка… Это должно было бы расстроить Мелани, но не расстроило.

– А как ты собираешься назвать своего ребенка? – спросила Гас.

Мелани вздрогнула. Никто не знал о ее беременности, ничего еще не было заметно. К тому же Мелани была довольно суеверной и поэтому стремилась как можно дольше сохранить это в тайне.

– Не знаю, – медленно произнесла она.

– Ну, значит, – бодро заявила Гас, – мы с тобой в одной лодке.

В средней школе Мелани, которая уделяла большое внимание учебе и у которой времени на дружбу почти не оставалось, неожиданно обзавелась подругой-семиклассницей. Каким-то образом энергичность Гас не затмевала сдержанность Мелани, и они дополняли друг друга. Это было похоже на смесь масла и уксуса: сами по себе они нежелательны в салате, но так хорошо сочетаются друг с другом, что воспринимаются как единое целое.

Гас первой звонила ей по утрам.

– Как там на улице? – спрашивала она, хотя из окна видела все ту же погоду. – Что мне надеть?

Мелани оказывалась рядом с Гас на большом кожаном диване, где они рассматривали свадебный альбом Гас, смеясь над шлемообразными прическами ее родственниц. Иногда Мелани ссорилась с Майклом и тогда звонила Гас, которая говорила ей, что та безусловно права. Гас, не смущаясь, приходила в дом Голдов без звонка. Мелани заказывала по межбиблиотечному абонементу брошюры с детскими именами и оставляла их в почтовом ящике Гас. Мелани начала носить после Гас одежду для беременных, Гас купила любимый сорт кофе без кофеина для Мелани, чтобы всегда был под рукой. Со временем они стали понимать друг друга с полуслова.

– Итак, – сказал Майкл, беря из рук Джеймса Харта джин с тоником, который тот смешал для него, – ты хирург.

Джеймс устроился в кресле-качалке напротив Майкла. Он слышал доносившиеся из кухни высокие и мелодичные, как у дрозда, голоса Гас и Мелани.

– Да, это так, – ответил Джеймс. – Я заканчиваю стажировку в Мемориальной больнице Бейнбриджа. Офтальмологическая хирургия. – Он отпил из своего стакана. – Гас говорит, ты взял практику Ховарта?

– Он был одним из моих преподавателей в Тафтсе, – кивнул Майкл. – Когда он написал о том, что уходит на пенсию, я подумал, что может освободиться должность ветеринара. – Он рассмеялся. – В двадцати милях от Бостона я не мог найти коров голштинской породы, а только сегодня увидел их шесть штук.

Мужчины немного смущенно улыбнулись и уставились в свои стаканы.

Майкл посмотрел в ту сторону, откуда раздавались женские голоса.

– Они подружились, – сказал он. – Гас так часто у нас бывает, что иногда мне кажется, что она к нам переехала.

Джеймс рассмеялся:

– Гас нужен был кто-то вроде Мелани. У меня такое ощущение, что, жалуясь твоей жене на растяжки и опухшие лодыжки, она получает от нее больше сочувствия, чем от меня.

Майкл ничего не ответил. Возможно, Джеймс неоднозначно относился к беременности, а вот Майклу были интересны любые подробности. Он брал книги из библиотеки Мелани, изучая, как бластула преобразуется в крошечное человеческое существо. Он записал жену на занятия по подготовке к естественным родам. И пусть Мелани стыдилась своего располневшего тела, он считал его прелестным. Всякий раз, как она проходила мимо, ему хотелось дотронуться до жены, но Майкл сдерживал себя. Мелани раздевалась в темноте, натягивала одеяло до подбородка и отбивалась от его объятий. Время от времени Майкл наблюдал, как по его дому ходит Гас, громоздкая на своем сроке, на пять месяцев опережающем срок Мелани, но уверенная в себе и живая, вся светящаяся изнутри, и думал: «Вот такой должна быть Мелани».

Майкл бросил взгляд в сторону кухни, мельком увидев выпирающий вперед живот Гас.

– На самом деле мне даже нравится вся история с беременностью, – медленно произнес он.

– Уж поверь мне! – фыркнул Джеймс. – У нас был курс акушерства. Малоприятное дело.

– Знаю, – отозвался Майкл.

– Гм… Но вытаскивать телят – это что-то другое, – настаивал Джеймс. – Корова не вопит, что собирается убить своего мужа за то, что сотворил с ней такое. Плацента коровы не выстреливает, как серебряная пуля, через все родильное отделение.

– А-а, вы опять о работе. – Неожиданно появившаяся Гас положила руку на плечо Джеймса. – Мой муж-врач страшно боится деторождения, – шутливо сообщила она Майклу. – Ты не хотел бы принимать у меня роды?

– Конечно, – улыбнулся Майкл, – но я привык работать в коровнике.

Гас взяла у Мелани поднос с сыром и поставила его на кофейный столик.

– Я могу приспособиться, – сказала она.

Майкл смотрел, как Гас уселась на подлокотник кресла, в котором сидел ее муж. Джеймс даже не попытался прикоснуться к ней. Майкл потянулся к подносу с сыром.

– Это паштет? – спросил он.

– Домашний, – объяснила Гас. – Джеймс охотится на уток.

– Правда? – удивился Майкл.

Взяв крекер, он намазал на него паштет.

– И на оленей, и на медведей, и однажды даже на милых маленьких кроликов, – вмешалась Гас.

– Как видишь, – невозмутимо произнес Джеймс, – Гас не большая фанатка этого спорта. – Он взглянул на Майкла. – Полагаю, ты, как ветеринар, тоже вряд ли. Хотя в этом есть свое очарование: когда возвышаешься над всем миром, вокруг полная тишина, и воображаешь себя на месте добычи.

– Понимаю, – произнес Майкл, хотя и не понимал.

– Джеймс – идиот! – одним снежным днем заявила Гас, когда ей позвонила Мелани. – Он сказал, что если я не перестану разгуливать по Вуд-Холлоу-роуд, то рожу ребенка под телеграфным столбом.

– Я думала, у тебя еще есть время.

– Попробуй сказать ему.

– Примени другую тактику, – предложила Мелани. – Скажи ему, что чем лучше ты подготовишься к рождению ребенка, тем легче будет обрести прежнюю форму.

– Кто сказал, что мне нужна моя прежняя форма? – спросила Гас. – Разве я не могу позаимствовать чью-нибудь еще? Фарры Фосетт… Кристи Бринкли? – Она вздохнула. – Ты не знаешь, как тебе повезло.

– Потому что я только на пятом месяце беременности?

– Потому что ты замужем за Майклом.

Мелани не сразу ответила. Ей нравился Джеймс Харт – с его невозмутимым видом жителя Новой Англии, непринужденным шармом, оттенком бостонского акцента в речи. Многие особенности, которыми обладала Мелани, были также присущи Джеймсу, но с позитивным уклоном. Мелани была сдержанной, Джеймс – уравновешенным. Она была робкой, он – склонным к самоанализу; она была увлекающейся, он – требовательным.

К тому же он оказался прав. Через три дня у Гас отошли воды в полумиле от дома, на Вуд-Холлоу-роуд, и, если бы проходящий автомобиль телефонной компании не остановился с предложением помощи, она вполне могла бы родить Кристофера на обочине дороги.

Ей приснился сон. Мелани видела спину Майкла, опустившегося на корточки в конюшне. Его серебристые волосы сверкали в свете раннего утра, руки двигались над вздымающимся животом жеребящейся кобылы. Сама Мелани стояла где-то наверху – наверное, на сеновале, – чувствуя, как по ее ногам стекает вода, словно она обмочилась, и зовя на помощь, хотя изо рта у нее не вылетало ни звука.

Так она узнала, что родит своего ребенка одна.

– Я буду звонить тебе каждый час, – уверял Майкл.

Но Мелани знала, как он работал. Стоило ему заняться коликами у лошади или маститом у овцы – и он переставал замечать время, а большинство дорог, по которым он ездил в качестве ветеринара, были лишены роскоши телефонных будок.

Ее срок подошел в конце апреля. Однажды поздно вечером Мелани услышала, как Майкл отвечает на телефонный звонок, лежа в кровати. Он прошептал что-то, чего она не уловила, и исчез в темноте.

Ей опять приснилась конюшня, и она проснулась, обнаружив, что матрас намок.

От боли она согнулась пополам. Должно быть, Майкл оставил где-то записку с номером телефона. Мелани прошла через спальню и ванную, периодически останавливаясь и пережидая схватку, но не смогла найти эту записку. Она сняла трубку и позвонила Гас.

– Сейчас, – проронила она, и Гас все поняла.

В это время Джеймс оперировал в больнице, и Гас пришлось взять с собой Криса, которого она усадила в автомобильное сиденье.

– Мы найдем Майкла, – уверила она Мелани, положила руку подруги на рычаг переключения, велев сжимать его, когда станет больно. Она припарковала машину у отделения скорой помощи. – Побудь здесь, – сказала она, схватив Криса и бросаясь к раздвижным дверям. – Вы должны мне помочь! – крикнула она дежурной медсестре. – Женщина рожает.

Медсестра заморгала глазами, глядя на Криса.

– Похоже, вы опоздали, – сказала она.

– Это не я, – пояснила Гас. – Моя подруга. Она в машине.

Через несколько минут Мелани уже была в родильном отделении и, одетая в свежую больничную сорочку, корчилась от боли. Акушерка повернулась к Гас:

– Полагаю, вы не знаете, где отец?

– Сейчас приедет, – ответила Гас, хотя это было неправдой. – Я побуду вместо него.

Акушерка взглянула на Мелани, которая взяла Гас за руку, и на Криса, спящего в переносной колыбели:

– Отнесу его в детскую. Младенцам нельзя находиться в родильном отделении.

– А я думала, здесь им самое место, – пробубнила Гас, и Мелани захихикала.

– Ты не говорила мне, что это больно, – пожаловалась Мелани.

– Конечно говорила.

– Но ты не говорила, – уточнила она, – что так больно.

Врач была та же, что принимала роды у Гас.

– Дайте угадаю, – обратилась она к Гас, просовывая руку под сорочку Мелани, чтобы обследовать шейку матки. – Вам так понравилось в первый раз, что вы не смогли остаться в стороне. – Она помогла Мелани приподняться. – Хорошо, Мелани. Я хочу, чтобы вы потужились.

Лучшая подруга обнимала ее за плечи, и вскоре Мелани, пронзительно крича, родила девочку.

– О господи! – воскликнула Мелани, и ее глаза увлажнились. – О-о, взгляните на это.

– Я знаю, – сдавленным голосом произнесла Гас. – Я вижу.

И она ушла за собственным ребенком.

Акушерка как раз положила лед между ног Мелани и закрыла ее до пояса одеялом, когда в палату вернулась Гас с Крисом на руках.

– Посмотри, кого я встретила, – сказала она, придержав дверь, чтобы Майкл мог войти.

– Я же говорила тебе, – проворчала Мелани, но сразу повернула ребенка лицом к Майклу.

Майкл прикоснулся к тоненьким светлым бровям дочери. Его ноготь был больше ее носа.

– Она бесподобна. Она… – Покачав головой, он поднял глаза. – Не знаю даже, что сказать.

– Ты мой должник, – заявила Гас.

– Согласен, – ответил Майкл, сияя улыбкой. – Проси что угодно, за исключением моей новорожденной.

Дверь палаты вновь распахнулась, и появился Джеймс в медицинской одежде с бутылкой шампанского в поднятой руке.

– Привет! – Он пожал руку Майкла. – Ходят слухи, что у вас выдалось то еще утро. – Он улыбнулся Гас. – И я слышал, ты теперь повивальная бабка. – Он с хлопком открыл «Моёт», извинившись за то, что на одеяло Мелани попали брызги, и налил шампанское в четыре пластиковых стаканчика. – За родителей! – произнес он, поднимая стакан. – За… У нее есть имя?

Майкл посмотрел на жену.

– Эмили, – сказала она.

– За Эмили!

Майкл поднял свой стакан:

– И с некоторым опозданием за Криса.

Мелани взглянула на просвечивающие веки новорожденной и на ее изогнутый бантиком рот и неохотно положила дочку в колыбельку рядом с кроватью. Эмили заняла не больше трети места.

– Не возражаешь? – шепотом спросила Гас, указывая на колыбельку, а затем на Криса, тихо посапывающего у нее на руках.

– Давай-давай.

Мелани смотрела, как Гас кладет сына рядом с Эмили.

– Посмотрите-ка, – сказал Майкл. – Моей дочери час от роду, а она уже спит с каким-то пареньком.

Они все взглянули на колыбельку. Крошечная девочка рефлекторно вздрогнула. Ее длинные пальчики раскрылись, как цветки вьюнка, а потом снова сжались в кулачки. И хотя сама она об этом не знала, когда Эмили Голд снова заснула, то крепко держала за руку Кристофера Харта.

Сейчас

Ноябрь 1997 года

Мало что могло поразить Энн-Мари Марроне.

Можно было предположить, что десять лет службы в столичной полиции Вашингтона, округ Колумбия, могли преподнести ей больше сюрпризов, чем последующие десять лет в сонном городке Бейнбридж, в штате Нью-Гэмпшир, но она ошибалась. В округе Колумбия она никогда лично не знала своих преступников. Почему-то домашнее насилие расстраивало сильнее, если оно совершалось руками легендарного, любимого всеми директора начальной школы Бейнбриджа. Наркокартель под управлением мафии волновал меньше, чем поле марихуаны, любовно выращиваемой вместе с базиликом и майораном на участке старой миссис Инглнук. Обнаружение смертельно раненной девушки-подростка, истекающего кровью парня и дымящегося оружия вряд ли было обыденным происшествием в Бейнбридже, но это не означало, что Энн-Мари не могла его предвидеть.

– Мне бы хотелось сейчас поговорить с Крисом, – повторила она.

– Вы ошибаетесь, – скрестив руки на груди, заявила Гас Харт.

– Может быть, ваш сын расскажет мне о том, что произошло.

Она не собиралась открывать матери правду, что, хотя у нее пока не было оснований арестовать Кристофера Харта как подозреваемого в убийстве, дело будет рассматриваться как таковое, пока не доказано обратное.

– Я знаю свои права… – начала Гас.

– Как и я, миссис Харт, – подняв руку, перебила ее Энн-Мари. – И, если пожелаете, я с радостью прочту их вам и вашему сыну. Но сейчас он не находится под подозрением, он просто поможет нам свести воедино все факты. И поскольку он единственный живой свидетель происшедшего, я не понимаю, почему вы возражаете против моего разговора с ним. Если только, – добавила она, – он не успел сказать вам что-то такое, что вы считаете нужным скрыть.

Щеки Гас Харт запылали. Отступив в сторону, она пропустила детектива в палату.

Хотя эта женщина была не в форме и не имела при себе ничего более угрожающего, чем блокнот, от нее веяло такой самоуверенностью, что Джеймс встал и передвинулся ближе к кровати Криса.

– Джеймс, детектив-сержант Марроне хочет поговорить с Крисом, – тихо произнесла Гас в надежде, что ее сын не проснется.

– Что ж, – начал Джеймс, – как врач, могу сказать, что он не в том состоянии…

– При всем уважении, доктор Харт, – возразила детектив, – вы не его лечащий врач. Доктор Колман уже разрешил мой визит.

Сев на край кровати, она положила блокнот себе на колени.

Глядя, как эта женщина сидит на ее месте, Гас ощутила в груди поднимающуюся волну возмущения, напомнившую ей о чувствах, испытанных много лет назад, когда на детской площадке другой ребенок толкнул Криса или когда на родительском собрании учитель их пятого класса сообщил, что Крис далек от совершенства. Когда Гас вставала на тропу войны, чтобы защитить своего ребенка, Джеймс называл ее тигрицей. Но от чего она защищает его на этот раз?

– Крис, – тихо позвала женщина-детектив. – Крис… можно поговорить с тобой?

Заморгав, Крис открыл глаза – туманные глаза, как всегда называла их Гас, такие непостижимо светлые на фоне смуглой кожи и темных волос.

– Я детектив Марроне из полиции Бейнбриджа.

– Детектив, Крис испытал ужасную травму, – сказал Джеймс. – Я не понимаю, почему нельзя с этим повременить.

Крис сжал руками край одеяла и взглянул на детектива:

– Вы знаете, что случилось с Эмили?

Энн-Мари не сразу поняла, хочет мальчик узнать об этом или собирается в чем-то признаться.

– Эмили, так же как и тебя, доставили в больницу. – Она нажала на кнопку шариковой ручки. – Крис, что вы делали сегодня ночью на карусели?

– Мы поехали… ну, подурачиться. – Он потянул за край одеяла. – Взяли с собой «Канадиан клаб».

У Гас отвисла челюсть. Крис, работающий вместе с ней волонтером в обществе «Матери против вождения в нетрезвом виде», ездит за рулем нетрезвым?

– Это все, что у вас с собой было?

– Нет, – прошептал Крис. – Я взял с собой отцовский револьвер.

– Что?! – воскликнула Гас, делая шаг вперед, и в тот же момент Джеймс что-то возразил.

– Крис, я просто хочу узнать, что произошло этой ночью, – не моргнув глазом, сказала детектив Марроне и пристально посмотрела на парня. – Мне нужно знать твою историю.

– Потому что Эм не может рассказать вам свою, да? – подавшись вперед, спросил Крис. – Она мертва?

Гас не успела подойти к кровати и обнять сына. За нее это сделала детектив Марроне.

– Да, – ответила она, и Крис разразился рыданиями.

Его спина – только то, что было видно Гас из-за объятий женщины-полицейского, – сотрясалась от приступов кашля.

– Вы поссорились? – отпуская Криса, тихо спросила она.

Гас почувствовала тот самый момент, когда до Криса дошло предположение детектива. «Убирайтесь!» – хотелось ей крикнуть в диком порыве защитить сына, но оказалось, она не в состоянии проронить ни слова. Она поймала себя на том, что, как и Джеймс, ожидает от сына возражений.

Усомнившись на долю секунды, что он станет возражать.

Крис яростно затряс головой, словно сейчас, когда Марроне заронила ему в голову эту мысль, надо было физически избавиться от нее.

– Господи, нет! Я люблю ее. Я люблю Эм. – Он подтянул к себе колени под одеялом и спрятал в них лицо. – Мы собирались сделать это вместе, – пробормотал он.

– Что сделать?

Хотя вопрос задала не Гас, Крис взглянул на мать, и на лице его отразился страх.

– Убить себя, – тихо произнес он. – Эм собиралась уйти первой, – объяснил он, по-прежнему обращаясь к Гас. – Она… она застрелилась. А я не успел сделать то же самое, поскольку приехала полиция.

Не думай об этом! – молча приказала себе Гас. Просто сделай что-нибудь. Она подбежала к кровати и обняла Криса, оцепенев и не смея поверить своим ушам. Эмили и Крис? Совершают самоубийство? Это просто немыслимо, но тогда остается только одна, еще более ужасающая альтернатива. Та самая, которую предположила детектив Марроне. Невообразимо было представить, что Эмили может убить себя, но еще более нелепо предполагать, что ее убил Крис.

Гас подняла лицо над широким плечом Криса и взглянула на детектива:

– Уходите! Сейчас же!

Энн-Мари Марроне кивнула:

– Я с вами свяжусь. Сочувствую.

Когда детектив ушла, Гас продолжала баюкать Криса, спрашивая себя, сочувствует ли женщина тому, что произошло, или тому, что случится после ее возвращения.

Майкл, уложив сонную Мелани в постель, так как на нее подействовал валиум, выписанный врачом скорой помощи, сидел на краю кровати, пока не услышал, как ее дыхание выравнивается. Он не хотел уходить, не убедившись в том, что и ее не отнимут у него тоже.

Потом он прошел по коридору к комнате Эмили. Когда он открыл дверь, на него нахлынул поток воспоминаний, словно внутри была закупорена сущность его дочери. У него закружилась голова, и он прислонился к дверному косяку, вдыхая свежий пряный аромат духов Эмили, маслянистый, этиленовый запах подсыхающего полотна с недавней работой масляными красками. Он прикоснулся к еще влажному полотенцу, перекинутому через спинку кровати.

Она вернется, она должна вернуться – осталось слишком много незаконченных дел.

В больнице Майкл разговаривал с детективом, которому было поручено это дело. Майкл предполагал, что произошло групповое нападение преступников в масках, стрельба из движущейся машины. Он представлял себе, как его руки смыкаются на горле человека, отнявшего жизнь его дочери.

Он даже вообразить себе не мог, что этим человеком была Эмили.

Но детектив Марроне поговорила с Крисом. Она сказала, что хотя любое подобное дело – один выживший, один убитый – будет рассматриваться как убийство, но Крис Харт рассказал о двойном суициде.

Майкл пытался вспомнить детали, разговоры, события. Последний разговор с Эмили состоялся у него за завтраком.

– Папа, ты не видел мой рюкзак? Нигде не могу его найти.

Был ли это своего рода код?

Майкл подошел к зеркалу, висящему над комодом Эмили, и увидел в нем лицо, очень похожее на лицо его дочери. Упершись ладонями в комод, он случайно задел маленький тюбик с бальзамом для губ. Внутри, в желтом полупрозрачном парафине, был отпечаток пальца. Был ли это ее мизинец? Не один ли это из ее пальцев, которые целовал Майкл, когда она маленькой упала с велосипеда или прищемила ящиком стола?

Выскочив из комнаты, он тихо вышел из дому и поехал на север.

Симпсоны, чья призовая чистокровная кобыла едва не околела на прошлой неделе, производя на свет двух жеребят, были удивлены, застав его в конюшне на рассвете, когда пришли покормить лошадей. Они сказали, что не вызывали его и в прошедшие дни все шло хорошо. Но Майкл, махнув рукой, уверил их, что в случае сложных родов предусмотрено бесплатное контрольное посещение. Он стоял в стойле, повернувшись спиной к Джо Симпсону, и наконец мужчина, пожав плечами, ушел. Майкл погладил кобылу по гладким бокам, дотронулся до пушистых грив ее потомства, стараясь напомнить себе, что когда-то обладал способностью исцелять.

Крис проснулся с ощущением, что у него в горле застрял кусок лимона, а сухие глаза забиты дробленым стеклом. Страшно болела голова, но он знал, что причиной тому падение и швы.

В ногах кровати свернулась калачиком его мать, отец спал в единственном кресле. Никого больше в палате не было. Ни медсестер, ни врачей. Ни детектива.

Он попытался представить себе Эмили там, где она сейчас. В похоронном бюро? В морге? Где здесь морг, кстати… Он не указан на этажах около лифта. Крис неуклюже задвигался, морщась от головной боли, пытаясь вспомнить последнее, что сказала ему Эмили.

У него болела голова, но сердце болело гораздо сильнее.

– Крис? – Голос матери обволакивал его, как дым. Она села в изножье кровати, на ее щеке отпечатался след от одеяла. – Милый, ты в порядке?

Он почувствовал на щеке ладонь матери, прохладную, как речная вода.

– Голова болит? – спросила она.

В какой-то момент проснулся отец. Теперь родители сидели по обе стороны от кровати. На их лицах были написаны сострадание и боль. Крис повернулся на бок и закрыл лицо подушкой.

– Когда вернешься домой, – сказала мать, – тебе будет легче.

– Я собирался одолжить на выходные колун для дров, – добавил отец. – Если врачи тебе разрешат, не вижу причины, почему не заняться этим.

Колун для дров? Долбаный колун для дров?

– Солнышко, поплачь, поплачь, – погладила его по плечам мать, повторяя одну из банальностей, которые вчера проповедовал психиатр скорой помощи.

Крис как будто не собирался убирать подушку с лица. Мать несильно потянула за ее край. Подушка упала с больничной койки, выставляя напоказ покрасневшее рассерженное лицо Криса с сухими глазами.

– Уходите прочь, – четко выговаривая каждое слово, произнес он.

И, только услышав в конце коридора звонок лифта, Крис поднес к лицу трясущиеся руки, прикасаясь пальцами к бровям, носу и пустым окнам глаз, пытаясь понять, во что он превратился.

Джеймс скомкал бумажную салфетку и засунул ее в свою кофейную чашку.

– Что ж, – взглянув на часы, сказал он, – мне пора идти.

Гас посмотрела на него сквозь поднимающийся пар от забытой чашки чая.

– Идти? – спросила она. – Куда?

– У меня операция в девять утра. А сейчас уже полдевятого.

У Гас от удивления в горле застрял ком.

– Ты собираешься сегодня оперировать?

Джеймс кивнул:

– Сейчас уже не могу отменить. – Он принялся складывать на поднос кафетерия чашки и бумажные тарелки. – Если бы я подумал об этом ночью, тогда другое дело. Но я не подумал.

Он сказал это так, будто в этом виновата она.

– Ради бога, – сдавленным голосом произнесла Гас, – твой сын пытался покончить с собой, его девушка мертва, а в полиции по-прежнему находится твой револьвер, но ты пытаешься делать вид, что прошлой ночи не было? Ты в состоянии вернуться к обычной жизни?

Джеймс встал и шагнул к двери:

– Если я не смогу, то как требовать этого от Криса?

Мелани сидела в приемной похоронного бюро, ожидая, когда один из сыновей Зальцмана познакомит их с практическими аспектами скорби. Рядом с ней Майкл возился с галстуком, одним из трех имевшихся у него, так как решил надеть его для визита сюда. Сама Мелани отказалась сменить одежду, которая была на ней ночью.

– Мистер Голд, – сказал мужчина, торопливой походкой входя в комнату. – Миссис Голд… – Он по очереди пожал им руки, задерживая в своей руке чуть дольше, чем было необходимо. – Искренне сочувствую вашей потере.

Майкл пробормотал слова благодарности, Мелани недоверчиво взглянула на него. Как может она доверять этому человеку, столь неточному в словах, организацию похорон? Нелепо говорить о потере. Человек может потерять туфлю или связку ключей. Смерть ребенка – это не потеря. Это катастрофа. Опустошенность. Ад.

Джейкоб Зальцман скользнул за свой широкий письменный стол:

– Уверяю вас, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы этот переход прошел для вас более спокойно.

Переход, подумала Мелани. Бабочки из кокона. Нет…

– Вы можете мне сказать, где сейчас Эмили? – спросил Зальцман.

– Нет, – ответил Майкл, но потом откашлялся.

Мелани стало за него неловко. Он вел себя так нервозно, явно боясь совершить промах на глазах у этого человека. Но что ему надо доказывать Джейкобу Зальцману?

– Ее привезли в Мемориальную больницу Бейнбриджа, но… обстоятельства ее смерти потребовали вскрытия.

– Значит, ее отвезли в Конкорд, – ровно произнес Зальцман, делая записи в блокноте. – Полагаю, вы захотите провести погребение как можно быстрее, поэтому предлагаю вам… понедельник.

Мелани поняла, что он считает день на вскрытие, день на то, чтобы привезти тело обратно в Бейнбридж. Почувствовав щекотание в горле, она с трудом сдержала рыдания.

– Есть несколько моментов, которые нам предстоит обсудить. Первый, конечно, это гроб. – Джейкоб Зальцман встал, жестом указывая на дверь в соседнее помещение. – Не желаете зайти и рассмотреть варианты?

– Лучший, – твердо произнес Майкл. – Самого высокого качества.

Мелани взглянула на Джейкоба Зальцмана, слегка кивнув. Она подумала, что в другое время могла бы посмеяться над этим с Гас – похоронный бизнес, прибыльное дело. Какой скорбящий родственник стал бы торговаться о цене гроба или покупать модель по бросовой цене?

– У вас уже есть программа? – спросил директор похоронного бюро.

Майкл покачал головой:

– Вы этим тоже занимаетесь?

– Мы занимаемся всем, – ответил Зальцман.

Мелани сидела с каменным лицом, пока мужчины обсуждали объявление в газете, охлаждение, открытки с выражением признательности за соболезнование, надгробие. Прийти сюда было все равно что быть допущенными в святая святых, где человек молча обращается с вопросами, на самом деле не желая получить ответы. Мелани и представить не могла, что смерти сопутствует столько деталей: открытый или закрытый будет гроб, в какую папку – кожаную или картонную – поместить список приглашенных на церемонию прощания.

Мелани наблюдала, как счет вырастал до ошеломляющих цифр: 2000 долларов за гроб, 2000 – за цементную окантовку, 300 – за раввина, 500 за напечатание сообщения о смерти в «Таймс», 1500 – за подготовку могилы, 1500 – за использование часовни при морге. Где они возьмут эти деньги? Но потом она сообразила: из фонда Эмили на учебу в колледже. Джейкоб Зальцман передал Майклу окончательный счет, но тот даже бровью не повел:

– Отлично! Я хочу все самое лучшее.

Мелани очень медленно повернулась к Зальцману:

– Розы. Гроб из красного дерева. Цементная окантовка вокруг него. «Нью-Йорк таймс». – Она задрожала. – Лучшее, – без выражения произнесла она. – Это не сделает Эмили менее мертвой.

Майкл побледнел. Он протянул директору похоронного бюро хозяйственную сумку.

– Думаю, нам пора идти, – тихо сказал он. – Здесь одежда.

Мелани, привстав со стула, замерла:

– Одежда?

– Для погребения, – мягко произнес Джейкоб Зальцман.

Мелани потянулась к бумажному пакету и достала оттуда летнее платье с принтом радуги, слишком тонкое для ноября, сандалии, которые уже два года как были малы Эм, потом выудила пару трусиков, все еще пахнувших кондиционером для белья и заколку для волос со сломанным зажимом. Майкл не положил ни бюстгальтер, ни комбинацию. Помнят ли они одну и ту же дочь?

– Зачем ты взял эти вещи? – прошептала она. – Где ты их раскопал?

Эту одежду устаревшего фасона Эмили ни за что не надела бы. У них оставался последний шанс доказать, что они знали Эмили, что прислушивались к ней. Что, если они понимали все неправильно?

Мелани выбежала из помещения, стараясь не думать о реальной проблеме. Дело не в том, что Майкл сделал неправильный выбор, а в том, что вообще сделал выбор.

Когда они приехали домой, на подъездной дорожке их ждала Энн-Мари Марроне.

Ночью Майкл кратко пообщался с детективом, и у него тогда не было особого желания ее слушать. Она сообщила им неприятную новость о том, что Эмили и Крис пытались покончить с собой. Поскольку Эмили умерла, Майкл не представлял себе, что еще эта женщина может им рассказать.

– Доктор Голд, – выходя из «тауруса», обратилась к нему детектив Марроне. Она подошла по гравийной дорожке к их машине. Если даже она заметила, что Мелани продолжает сидеть на переднем сиденье, уставившись в пустоту, то не стала комментировать. – Я не знала, что вы врач, – дружелюбно произнесла она.

Она указала на припаркованный слева пикап, на котором значилось название его практики.

– Животные, – лаконично ответил он. – Не одно и то же. – Он вздохнул. Каким бы ужасным ни выдался сегодняшний день, причиной тому была не Энн-Мари Марроне. Она всего лишь выполняет свою работу. – Послушайте, детектив Марроне, у нас было трудное утро. У меня, право, нет времени разговаривать.

– Я понимаю, – просто сказала Энн-Мари. – Я займу у вас всего минуту.

Кивнув, Майкл указал на дом:

– Там незаперто. – Он заметил, что детектив открыла рот, чтобы отругать его за беспечность, но потом передумала. Майкл подошел к переднему сиденью, открыл дверь и заставил Мелани выйти из машины. – Иди в дом, – сказал он ласковым приглушенным голосом, каким обычно успокаивал норовистую лошадь.

Он помог жене подняться по каменным ступеням и отвел ее на кухню, где она уселась на стул, не сняв даже пальто.

Детектив Марроне стояла, повернувшись спиной к кухонному прилавку.

– Ночью мы говорили о признании молодого Харта в двойном самоубийстве, – сразу перешла она к делу. – Ваша дочь могла себя убить. Но вы должны знать, что, пока не доказано обратное, ее смерть рассматривается как следствие убийства.

– Убийство, – выдохнул Майкл, и от одного этого ужасного, но притягательного слова в его сознании словно открылся шлюз – шанс обвинить в смерти Эмили кого-то, помимо себя. – Вы говорите, ее убил Крис?

– Я ничего не говорю, – покачала головой детектив. – Я объясняю действия правоохранительных органов. Это стандартная процедура – внимательно присмотреться к человеку, обнаруженному рядом с дымящимся оружием. Тому, кто остался в живых, – добавила она.

Майкл покачал головой:

– Когда вы приедете к нам через несколько дней, когда… все немного успокоится, я с радостью покажу вам старые фотоальбомы, или школьные тетради Эмили, или письма, которые Крис писал ей из лагеря. Он не убивал мою дочь, детектив Марроне. Если он скажет, что не убивал, верьте ему. Я могу поручиться за Криса, я хорошо его знаю.

– Так же хорошо, как свою дочь, доктор Голд? Настолько хорошо, что не догадывались о ее суицидальных наклонностях? – Детектив Марроне скрестила руки на груди. – Поскольку, если история Кристофера Харта правдива, это означает, что ваша дочь хотела себя убить – что она убила себя, – не обнаруживая никаких внешних симптомов депрессии. – Детектив Марроне потерла переносицу. – Послушайте, надеюсь ради вашего блага – и ради Эмили и Криса, – что это неудавшееся двойное самоубийство. В Нью-Гэмпшире суицид не считается преступлением. Но если не будет доказательств суицида, то главный прокурор штата должен определить, есть ли вероятное основание обвинить мальчика в убийстве.

Майклу необязательно было это озвучивать. Он понимал, что вероятная причина выяснится из того, что скажет им Эмили после смерти, посредством вскрытия.

– Нам покажут заключение судмедэксперта? – спросил он.

– Если хотите, могу показать, – ответила Энн-Мари.

– Да. Пожалуйста. – (Это будет последнее заявление, записка, которую она не оставила.) – Но я уверен, что до этого не дойдет.

Кивнув, Энн-Мари пошла к выходу, но на пороге обернулась:

– Вы уже говорили с Крисом?

– Я… пока еще не пришло время, – сказал Майкл.

– Конечно нет, – согласилась детектив. – Я просто спросила.

Она вновь выразила соболезнование и ушла.

Майкл направился к двери в подвал и, открыв ее, выпустил двух сеттеров, которые принялись возбужденно бегать и подскакивать, ставя на него лапы. Он вывел собак на подъездную дорожку, на время задержавшись у открытой двери. Он не заметил, как Мелани, плотнее закутавшись в пальто от внезапного сквозняка, тихо и настойчиво повторяла слово «убийство».

Джеймс был у Криса в больнице, дожидаясь, когда лечащий врач переведет его из лечебного отделения в закрытое психиатрическое для подростков. Рекомендации врача немного успокоили Гас. Она не доверяла себе, боясь не распознать в Крисе признаков депрессии, которую, очевидно, уже пропустила. О нем позаботится квалифицированный и опытный персонал.

Джеймс сильно переживал. Скажется ли это на медицинской карте сына? Сможет ли он в свои семнадцать в любое время выписаться? Узнают ли когда-нибудь школа, его будущие работодатели, власти о том, что три дня он провел в психиатрическом отделении?

Через панорамное окно в гостиной Гас смотрела на аккуратную тропинку, которая вела от их дома к дому Голдов и в это время года была усыпана пожелтевшими сосновыми иглами и намокла от измороси. Увидев свет наверху, в спальне Мелани, Гас на цыпочках зашла в комнату Кейт, которой днем сообщили о смерти Эмили. Как и догадывалась Гас, ее дочь уснула в слезах.

Набросив на плечи пальто, Гас побежала по тропинке и вошла в дом Голдов через кухню. В доме стояла тишина, не считая громкого тиканья часов с кукушкой.

– Мелани? – позвала она. – Это я.

Она поднялась наверх, заглядывая в спальню, кабинет. Дверь в спальню Эмили была закрыта, и Гас сознательно решила не заходить туда. Вместо этого она постучала в соседнюю, закрытую дверь ванной комнаты и медленно отворила ее.

Мелани сидела на опущенной крышке унитаза. При появлении Гас она подняла глаза, но удивления не выказала.

И вот теперь Гас понятия не имела, что сказать. Ей вдруг показалось глупым предлагать утешение, когда она сама была так тесно связана с этой болью.

– Привет, – тихо произнесла Гас. – Ну как ты там?

– Не знаю, – пожала плечами Мелани. – Похороны в понедельник. Мы ездили в похоронное бюро.

– Наверное, это было ужасно.

– Мне было все равно, – сказала Мелани. – Майкл был невыносим.

– Угу, – кивнула Гас. – Джеймс спорил с врачом, который хотел поместить Криса в психиатрическое отделение, потому что считает это пятном на репутации семьи.

Мелани взглянула на подругу:

– Ты чувствовала, что это может случиться?

Гас не стала притворяться, что не понимает.

– Нет, – ответила она прерывающимся голосом. – Если бы чувствовала, то сказала бы тебе. И я знаю, ты сказала бы мне. – Она опустилась на край ванны. – Что могло быть таким ужасным? – прошептала она.

Она знала, что думает о том же, что и Мелани: Крис и Эмили выросли в атмосфере любви, в благополучных семьях, дружили с детства. Чего еще было им желать?

Наконец Мелани нарушила молчание:

– Майкл принес в похоронное бюро жуткую одежду для погребения Эмили. И я выбросила ее. Не позволила ему оставить.

Гас поднялась, испытывая облегчение при мысли, что можно чем-то заняться.

– Значит, нам надо найти что-то для нее, – сказала она.

Взяв Мелани за руку, Гас помогла ей встать и привела к комнате Эмили. Потом решительно повернула дверную ручку, словно не опасаясь воспоминаний, которые должны были нахлынуть на нее.

Комната до сих пор чудесным образом оставалась жилищем Эмили. Храм тинейджера, на алтарь которого были помещены одежда от «Гэп», парфюмерные масла и фотоснимки сына Гас. Мелани с нерешительным видом стояла посредине комнаты, готовая убежать, пока Гас рылась в шкафу.

– Как насчет той блузки бирюзового цвета, которую она надевала для фотографирования в школе? – спросила Гас. – Она так шла к ее глазам.

– Она без рукавов, – думая о чем-то о своем, произнесла Мелани. – Она в ней замерзнет до смерти. – Гас продолжала перебирать вешалки, и Мелани вдруг прикрыла рот рукой. – Нет, – простонала она, и ее глаза наполнились слезами.

– О-о, Мел! – Гас обвила подругу руками. – Я тоже ее любила. Мы все любили.

Мелани вырвалась и повернулась к ней спиной.

– Знаешь, – неуверенно начала Гас, – может быть, спросить Криса? Он лучше любой из нас знает, что подошло бы Эм.

Мелани не ответила. Что рассказала Голдам детектив? И, что более важно, чему они поверили?

– Ты ведь знаешь, Крис любил ее, – прошептала Гас. – Ты знаешь, он сделал бы для Эм все что угодно.

Мелани обернулась, и Гас даже не узнала ее.

– Что я знаю про Криса, так это то, что он по-прежнему жив.

Тогда

Лето 1984 года

На этот раз Гас снилось, что она едет за рулем по шоссе 6. На заднем сиденье «вольво» Крис вколачивал экшен-фигурку в обивку своего автомобильного кресла. Рядом с ним в другом кресле сидел младенец, лицо которого загораживал от матери угол зеркала заднего вида.

– Она пьет из бутылочки? – спросила Гас у Криса, старшего брата, второго пилота.

Но не успел он ответить, как в окно постучал какой-то мужчина. Гас улыбнулась и опустила стекло, чтобы показать дорогу.

Мужчина помахал у нее перед носом пистолетом:

– Вылезай из машины!

Задрожав, Гас выключила зажигание. Она вышла из машины – вам всегда велят выйти из машины – и со всей силы зашвырнула ключи на середину следующей полосы.

– Сука! – завопил мужчина, бросаясь за ключами.

Гас понимала, что в ее распоряжении меньше тридцати секунд. Этого времени недостаточно, чтобы отстегнуть ремни на обоих детских сиденьях, вытащить детей и отнести их в безопасное место.

Он снова приближался к ней. Ей пришлось сделать выбор. Всхлипывая, она нащупала защелку задней двери.

– Давай, давай, – плакала она, отстегивая ремни на детском сиденье с младенцем и беря ребенка на руки.

Гас бросилась к противоположной стороне машины, где сидел Крис, но тот мужчина уже заводил двигатель, и она смотрела, прижимая к себе одного ребенка, как похищают другого.

– Гас! Гас! – (Она резко проснулась, пытаясь сфокусироваться на лице мужа.) – Ты опять стонала.

– Знаешь, – переводя дух, сказала Гас, – говорят, если стонешь, когда спишь, то, значит, в твоем сне ты кричишь.

– Тот же кошмар?

– На этот раз это был Крис, – кивнула Гас.

Джеймс обнял Гас и провел ладонью по ее огромному животу, чувствуя на ощупь бугорки и выступы, которые будут коленями, будут локтями.

– Это для тебя нехорошо, – пробормотал он.

– Я знаю. – Ее сорочка промокла от пота, сердце бешено колотилось. – Может быть… может, мне сходить к кому-то?

– Психиатру? – усмехнулся Джеймс. – Перестань, Гас. Это всего лишь ночной кошмар. – Смягчив тон, он добавил: – К тому же мы живем в Бейнбридже. – Он прижался губами к ее шее. – Никто не собирается угонять твою машину. Никто не собирается похищать наших детей.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросила Гас, уставившись в потолок. – Как можно быть уверенным, что твоя жизнь заговорена?

Она пошлепала по коридору в комнату сына. Крис спал, разметавшись поперек кровати. Он спит, подумала она, с уверенностью человека, знающего, что он в безопасности.

Лето выдалось необычно жарким, но Гас приписывала это не течению Эль-Ниньо и не глобальному потеплению, а закону Мёрфи, поскольку была в середине своей второй беременности. Каждое утро в последние две недели, когда температура доходила до восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту, Гас и Мелани отвозили детей на Талли-понд, городской водоем для купания.

Крис и Эмили были у воды, наклонив друг к другу головы и переплетя загорелые руки. Гас смотрела, как Эмили измазала руки в мокром песке и нежно провела ими по лицу Криса:

– Ты индеец.

Следы от ее пальцев оставили на его щеках военную раскраску.

Крис наклонился к воде и зачерпнул две пригоршни песка. Он пришлепнул ладони к голой груди Эмили, и грязь стала стекать к животу.

– Ты тоже, – сказал он.

– Ой-ой! – пробормотала Гас. – Пожалуй, пора отучать его от этой привычки.

Мелани рассмеялась:

– Ты имеешь в виду колошматить девчонок? Если повезет, то к тому времени, как это станет важно, объекты его внимания будут носить бикини с топом.

Эмили отскочила от Криса, завизжала и побежала по узкому пляжу. Мелани смотрела, как они исчезли за мысом.

– Пойду приведу их.

– Ну, ты, конечно, доберешься до них быстрее меня, – согласилась Гас.

Откинув голову, она задремала, но вскоре услышала топот ног по песку. Открыв глаза, она увидела стоящих перед ней совершенно голых Эмили и Криса.

– Мы хотим знать, почему у Эмили есть пирожок, – заявил Крис.

За их спиной показалась Мелани, державшая в руках снятые купальные трусики.

– Пирожок?

Крис указал на свой пенис:

– Ага. У меня есть пиписька, а у нее – пирожок.

Мелани добродушно улыбнулась:

– Я привела их. А теперь ты покажи свою мудрость.

Гас откашлялась:

– У Эмили есть вагина, потому что Эмили – девочка. У девочек есть вагины, у мальчиков – пенисы.

Эмили и Крис многозначительно переглянулись.

– Она может купить себе пенис? – спросил Крис.

– Нет, – ответила Гас. – Что есть, то есть. Это как карамель на Хэллоуин.

– Но мы хотим быть одинаковыми, – захныкала Эмили.

– Нет, не хотите, – в один голос сказали Гас и Мел.

Мелани протянула Эмили трусики:

– А теперь оденься. Ты тоже, Крис.

Дети послушно натянули на себя мокрые трусики и побрели к песчаному замку, который выстроили этим утром. Мелани взглянула на Гас:

– Карамель на Хэллоуин?

Гас рассмеялась:

– Можно подумать, у тебя получилось бы лучше.

Мелани уселась на песок.

– На их свадьбе, – сказала она, – мы будем вспоминать это со смехом.

Чарли, охотничья собака Джеймса, с некоторых пор болела. В прошлом году Майкл диагностировал язву и выписал тагамет и зантак – дорогостоящие лекарства для людей. Пса нужно было кормить маленькими порциями щадящей пищи, ни в коем случае не подпуская к выброшенной банке с остатками свиного жира. Болезнь протекала периодами: несколько месяцев кряду Чарли был в порядке, потом наступало обострение, и Гас отвозила его к Майклу. Она прятала от Джеймса счета после визитов ветеринара, поскольку знала, что Джеймс не согласится потратить на умирающую собаку пятьсот долларов за зиму. Однако Гас отказывалась рассматривать другие варианты.

Этим летом, однако, у Чарли появилась новая проблема. Он постоянно пил: из унитаза, из ванночки Криса, из луж. Потом мочился на ковры, покрывала на кроватях, хотя с самого начала был приучен не пачкать в доме. Майкл сказал Гас, что это, возможно, диабет. У спрингер-спаниелей этого обычно не бывает, и болезнь не считается смертельной. Но ее довольно сложно контролировать. И каждое утро Гас приходилось делать Чарли укол инсулина.

По субботам Гас приводила Чарли к Голдам, чтобы Майкл осмотрел собаку. Каждую неделю они обсуждали отсутствие улучшений и, как следствие, возможность усыпления.

– Эта собака серьезно больна, – сказал ей Майкл. – Я не стану думать о тебе плохо, если ты примешь решение.

В третью субботу августа Гас шла по тропинке из дома к соседям. Чарли крутился у ее ног. С ней были Крис и Эмили – все утро дети играли в доме Хартов. Дети вместе с собакой шумно взобрались на боковое крыльцо, потом помчались на кухню. Чарли проскочил между ног Мелани, открывшей дверь.

– По-прежнему писается? – (Гас кивнула.) – Чарли! Иди сюда! – прокричала Мелани.

Но прежде чем пес успел испачкать ковер или броситься наверх, появился Майкл и рядом с ним Чарли.

– Как ты это делаешь? – рассмеялась Гас. – Он не слушается даже команды «сидеть».

– Годы и годы практики, – с улыбкой ответил Майкл. – Ты готова?

Гас повернулась к Мелани:

– Присмотришь за Крисом?

– Думаю, это сделает Эм. В какое время вы ждете нас у себя сегодня?

– В семь, – ответила Гас. – Мы можем уложить детей спать и потом сделать вид, что у нас их нет.

Майкл похлопал Гас по животу:

– Что должно быть особенно легко для тебя, с твоей девической фигурой.

– Не будь ты ветеринаром моей собаки, я бы врезала тебе за это.

Смеясь и разговаривая, они направились к небольшому кабинету, который Майкл устроил над гаражом, и даже не догадывались, что, пока не пропали из виду, за ними наблюдала Мелани, удивляясь непринужденности, окутывающей их, как старым фланелевым одеялом.

Джеймс появился в зеркале за спиной Гас, когда она надевала левую сережку.

– Сколько мне лет? – проводя рукой по волосам, спросил он.

– Тридцать два, – ответила она.

Джеймс широко раскрыл глаза.

– Нет, – настаивал он. – Мне тридцать один.

Гас улыбнулась:

– Ты родился в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Посчитай.

– О господи! Я думал, мне тридцать один. – Он смотрел, как смеется жена. – Это очень важно. Знаешь, иногда просыпаешься, думая, что сегодня пятница, а на самом деле только вторник. Значит, я потерял целый год.

Внизу позвонили в дверь.

– Папа, там Эм! – Крис ворвался в спальню в пижаме Бэтмана. – Эм пришла.

– Иди открой дверь, – сказала Гас. – Передай Мелани, мы сейчас спустимся.

В зеркале она встретилась глазами с Джеймсом.

– Я говорил тебе, как хорошо ты сегодня выглядишь? – пробормотал он.

– Это только потому, что я скрыта в зеркале ниже пояса, – улыбнулась Гас.

– Пусть так, – прошептал Джеймс, целуя ее в шею.

– А я говорила тебе, – начала Гас, – что я люблю все твои года – тридцать один?

– Тридцать два.

– О-о. – Гас нахмурилась. – В таком случае забудь. – Широко улыбнувшись, она отодвинула назад стул и встала во всем великолепии ярко-оранжевой туники. – Идешь? – спросила она и, когда Джеймс кивнул, выключила свет в спальне и стала спускаться по лестнице.

В середине вечеринки собаку стошнило.

Они как раз встали из-за стола. Мужчины поднялись наверх, чтобы уложить Криса и Эмили в огромную кровать в хозяйской спальне. Джеймс спускался по лестнице, когда услышал безошибочные харкающие звуки.

Пройдя по коридору, он нашел Чарли, стоящего в луже мочи, которого рвало на старинный ковер ручной работы.

– Черт возьми! – пробормотал он, слыша за спиной чьи-то шаги, и схватил Чарли за ошейник, чтобы вывести во двор.

– Он не виноват, – тихо произнесла Гас.

Мелани уже присела на корточки, убирая грязь тряпкой.

– Я знаю, – лаконично ответил Джеймс. – Но от этого не легче. – Он повернулся к Майклу; тот наблюдал издали, засунув руки в карманы. – Ты ничего не можешь сделать?

– Нет, – ответил Майкл. – Если только ввести собаку в инсулиновый шок.

– Замечательно, – произнес Джеймс, шаркая ногой по ковру. – Отлично.

Гас забрала тряпку у Мелани, которая медленно поднялась, и сказала:

– Может быть, мы пойдем.

Майкл кивнул, и, пока Гас и Джеймс пытались спасти свой старинный ковер, Голды отправились наверх. Они нашли свою дочь, затерявшуюся вместе с Крисом в море простыней, пряди золотых и медных волос перепутались на одной подушке. Осторожно освободив Эмили, Майкл взял ее на руки и отнес вниз.

Гас ждала у входной двери:

– Я позвоню.

– Непременно, – ответила Мелани, грустно улыбнувшись и открывая дверь.

Майкл задержался еще на минуту. Он крепче прижал к себе теплое тело ребенка.

– Гас, может, уже пора, – сказал он.

Она покачала головой:

– Мне жаль, что так вышло.

– Нет, – ответил Майкл. – Это мне жаль.

На этот раз лицо угонщика имело собачий оскал с черными запавшими деснами.

– Вылезай из машины! – приказал он, и Гас выбралась, постаравшись забросить ключи подальше.

Она широко распахнула заднюю дверь, отстегнула ужасную застежку на детском сиденье и схватила ребенка на руки.

– Отстегни ремень! – крикнула она Крису, который пытался это сделать, хотя его пальчики не справлялись. – Отстегни!

Она подбежала к машине с его стороны. Угонщик проскользнул на водительское сиденье, наставив на нее пистолет. Что-то царапнуло Гас по запястью. Посмотрев себе на руки, она поняла, что все это время держала Чарли.

Джеймс вылез из кровати до восхода солнца, натянул джинсы и футболку, удивляясь, как прохладно здесь бывает, пока не поднялся туман. На кухне он съел чашку хлопьев, прогоняя из головы все ненужные мысли, а потом спустился в подвал.

Чарли, всегда чующий его появление раньше всех, заметался по проволочному вольеру.

– Привет, дружок, – отодвигая задвижку, сказал Джеймс. – Хочешь погулять? Хочешь на охоту?

Глаза Чарли округлились, розовый язык свесился из пасти. Он присел и помочился на цементный пол.

Джеймс сглотнул, потом достал из кармана ключ от ружейного шкафа, вынул ружье 22-го калибра, которое берег для Криса, когда тот вырастет и сможет охотиться на белок и кроликов, и протер тряпкой гладкий деревянный приклад и сверкающий ствол. Достал две пули и засунул их в карман джинсов.

Собака выскочила из двери раньше Джеймса. Оказавшись в своей стихии, Чарли обнюхивал землю, царапал когтями коричневую грунтовую дорогу, потом кругами возвращался, идя по своему следу.

По лицу Джеймса струились слезы. Он пошел следом за собакой, и Чарли, хорошо зная хозяина, даже не повернулся. Подняв винтовку, Джеймс выстрелил ему в затылок.

– Привет, – заходя в кухню, сказала Гас. – Ты сегодня рано.

Джеймс старательно мыл руки над раковиной и даже не поднял взгляда на жену.

– Послушай, собака умерла.

Гас замерла посредине кухни. Она оперлась на столешницу, и глаза ее моментально наполнились слезами.

– Наверное, это инсулин. Майкл сказал…

– Нет, – перебил ее Джеймс, по-прежнему избегая смотреть на Гас. – Я взял его утром на охоту.

Если Гас и показалось странным, что он пошел на охоту за несколько месяцев до начала охотничьего сезона в Новой Англии, то она не сказала об этом.

– У него случился приступ? – хмурясь, спросила она.

– Это был не приступ. Это… Гас, это сделал я.

Она схватилась рукой за горло.

– Что ты сделал? – прошептала она.

– Я убил его, черт возьми! – крикнул Джеймс. – Понятно? Мне самому тоже тяжело. И я не рассердился на него из-за ковра. Просто я хотел помочь ему. Избавить его от боли.

– Так ты пристрелил его?

– А ты бы что сделала?

– Я отвела бы его к Майклу, – прерывающимся голосом произнесла Гас.

– Чтобы он сделал Чарли укол? И чтобы ты держала его и смотрела, как он умирает? Это, конечно, более человечно. Он был моей собакой, и я должен был заботиться о нем. – Джеймс пересек комнату и взглянул на жену. – Ну что? – с вызовом спросил он.

Гас покачала головой:

– Я тебя не знаю, – и выбежала из дому.

– Каким нужно быть человеком, чтобы пристрелить собственную собаку? – спросила Гас, сжимая кружку дрожащими руками.

Мелани устремила взгляд в конец кухонного стола.

– Он сделал это не со зла, – не очень искренне попыталась она оправдать Джеймса.

Всего лишь минуту назад, когда ее лучшая подруга с рыданиями вбежала в боковую дверь, Мелани поняла, насколько высоко она ценит призвание мужа лечить.

– Он ведь не убивает своих пациентов, да? – лепетала Гас, словно читая мысли Мелани. – И что я скажу Крису, интересно знать?

– Скажи ему, что Чарли умер и что теперь ему лучше.

Гас потерла лицо.

– Это будет ложь, – заявила она.

– Но тогда он меньше расстроится, – ответила Мелани, и обе женщины невольно подумали о том, что совершил Джеймс и почему.

Когда Гас вернулась домой, на ступенях крыльца ждал Крис.

– Папа сказал, что Чарли умер, – сообщил он.

– Я знаю. Очень жалко его.

– Мы закопаем его на пастбище?

– Кладбище? – Гас нахмурилась. Что Джеймс сделал с собакой? – Вряд ли, милый. Папа, наверное, закопал его где-нибудь в лесу.

– Чарли теперь ангел?

Гас представила спрингер-спаниеля, к лапам которого, казалось, были приделаны крылышки.

– Угу, наверное.

Крис потер нос:

– Так когда мы снова его увидим?

– Только когда окажемся на Небесах, – ответила Гас. – Но это будет очень не скоро.

Взглянув на заплаканное лицо Криса, она в смятении вошла в дом, Крис поплелся за ней. Потом Гас отправилась в ванную комнату, упаковала свою зубную щетку и шампунь, лезвия и парфюмерную воду. Завернув все это в свою ночную сорочку, она положила вещи на кровать. Потом наугад вытащила одежду из ящиков и сняла с вешалок.

– Что ты на это скажешь, – спросила она у Криса, – если мы немного поживем у Эм?

Гас с Крисом спали в гостевой комнате Голдов, узком помещении, примыкающем к ветеринарному кабинету. Там стояли двуспальная кровать и расшатанный комод, сюда проникал запах спирта. Чувствуя себя неловко, Гас отправилась спать в восемь часов, уложив сначала Кристофера. Лежа рядом с ним в темноте, она старалась не думать о Джеймсе.

Мелани с Майклом не сказали ни слова. Не то чтобы не могли – любое слово прозвучало бы неправильно. К чести Джеймса, он звонил четыре раза. Дважды он проделывал весь путь лишь для того, чтобы услышать, как Гас кричит из дома Голдов, что не хочет его видеть.

Наконец Гас не выдержала, ее достал звук текущей по трубам воды. Прислушиваясь к ровному дыханию Криса, она осторожно выбралась из кровати и прошла по коридору в кабинет, где в темноте светились кнопки телефона.

Джеймс ответил после третьего гудка.

– Алло, – сонно произнес он.

– Это я.

– Гас… – По голосу она слышала, что он просыпается, приподнимается и подносит трубку ближе к уху. – Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

– Где ты его закопал?

– В лесу. У каменной стены. Если хочешь, я покажу тебе.

– Просто я хочу это знать, чтобы рассказать Крису.

Она ведь не собиралась говорить Крису правду. Причина ее любопытства заключалась в том, что она опасалась, не желая себе в этом признаться, что через несколько лет, гуляя в лесу после ливня с ураганом, они наткнутся на скелет собаки.

– Я сделал это не со злости. Плевать на чертов ковер! Если бы я мог переиграть это и вернуть нам Чарли здоровым, я бы это сделал.

– Но не сделал, – сказала она. – Так ведь?

Гас осторожно положила трубку на рычаг и прижала ко рту костяшки пальцев. В тот же момент до нее дошло, что перед ней стоит Майкл.

На нем были спортивные штаны с дыркой на колене и вылинявшая футболка с эмблемой Тафтса.

– Я услышал какой-то шум, – объяснил он, – и спустился, чтобы убедиться, что с вами все в порядке.

– В порядке, – повторила Гас те же слова.

Она подумала о точности Мелани в словах и о том, что сказал ей утром Джеймс: собака умерла. Но если разобраться, собака не просто умерла. Собаку убили. В этом была разница.

– Я не в порядке. Даже наполовину не в порядке.

Гас почувствовала на своем плече руку Майкла.

– Он сделал то, что считал лучшим, Гас. Сначала он даже взял Чарли на охоту. – Майкл опустился рядом с ней на колени. – Чарли умер, находясь рядом с человеком, которого любил больше всех. Я мог бы застрелить пса, но перед этим я не мог бы заставить его радоваться. – Встав, он потянул ее за руки. – Иди спать.

Он довел Гас до гостевой комнаты, чуть прикасаясь к ее спине теплой рукой.

На следующий день Мелани и Гас отвели детей к озеру. Крис и Эмили сразу бросились к воде, а матери раскладывали полотенца и расставляли пляжные кресла. Вдруг от поста спасателя раздался свисток. В воду бросился сильный загорелый парень в красных плавках и быстро поплыл к скале. Мелани и Гас замерли в креслах, парализованные одной и той же мыслью: они не видели своих детей.

Потом появилась Эмили, которую вела за руку незнакомая женщина. В мутноватой голубой воде медленно поворачивался какой-то продолговатый предмет. Спасатель нырнул и, быстро рассекая воду, вытащил свою добычу на песок.

Крис лежал совершенно неподвижно – белое лицо, плоская грудь. Гас протолкалась сквозь толпу и, не в силах вымолвить ни слова, рухнула на песок в нескольких футах от сына. Юный спасатель опустился рядом с Крисом и принялся делать ему искусственное дыхание.

Голова Криса повернулась набок, и он изверг из себя воду. Хватая ртом воздух, расплакавшись, Крис потянулся к рукам Гас. Спасатель встал.

– С ним все будет хорошо, мэм, – сказал парень. – Эта маленькая девочка – его подружка? Она соскользнула в воду с камней, а он прыгнул, чтобы вытащить ее. Проблема была в том, что она попала на мелководье и могла стоять. А ваш сын – нет.

– Мама, – позвал Крис.

Вся дрожа, Гас повернулась к спасателю:

– Простите меня. Спасибо.

– Нет проблем, – ответил парень и направился к побеленной будке.

– Мама, – опять позвал Крис и затем более настойчиво: – Мама!

Он дотронулся холодными дрожащими руками до ее лица.

– Что? – откликнулась Гас, чувствуя, как переполненное чувствами сердце давит на ребенка внутри. – Что такое?

– Я видел его, – сообщил Крис с сияющими глазами. – Я снова видел Чарли.

В тот день Гас с Крисом вернулись к себе домой. Они принесли наверх свои туалетные принадлежности и одежду, разложив все по местам. Когда поздно вечером Джеймс пришел домой из больницы, то заглянул в спальню к сыну и увидел спящего Криса, а в их спальне его ждала жена, – казалось, они никуда не уходили.

На этот раз в ночном кошмаре Гас удалось закинуть ключи еще дальше – под другую машину, припаркованную через улицу. Она расстегнула свой ремень безопасности и, бросившись к задней двери, сумела отстегнуть младенца и вытащить его из машины, но тут услышала шаги за спиной.

– Ты подонок! – закричала Гас, впервые сопротивляясь в своем кошмаре, и пнула ногой шину.

Ожидая увидеть Криса, она взглянула на заднее сиденье, но вместо этого увидела, как ее муж протягивает руку назад, чтобы освободить сына. Она очень удивилась тому, что только сейчас заметила, что все это время Джеймс сидел на заднем сиденье.

Сейчас

Ноябрь 1997 года

– Я нанимаю Крису адвоката, – заявил Джеймс в субботу за ужином.

Эти слова вырвались из него наподобие отрыжки, и он с опозданием прикрыл рот салфеткой, как будто мог взять их назад и произнести более мягко.

Адвокат. Поднос выскользнул из рук Гас и с грохотом упал на стол.

– Что-что?

– Я поговорил об этом с Гари Мурхаусом. Помнишь, он был на встрече в Гротоне? Гари сам предложил.

– Но Крис не совершал преступления. Депрессия не преступление.

Кейт недоверчиво посмотрела на отца:

– Ты хочешь сказать, они думают, что Крис убил Эмили?

– Ни в коем случае! – вдруг задрожав и скрестив руки на груди, заявила Гас. – Крису не нужен адвокат. Психиатр – да. Но адвокат…

Джеймс кивнул:

– Гари сказал, что, когда Крис признался детективу Марроне в двойном самоубийстве, он тем самым впутал себя. Поскольку нет третьего человека, только они с Эм, он навлек на себя подозрение.

– Это безумие, – возразила Гас.

– Гас, я не говорю, что Крис это совершил, – мягко произнес Джеймс. – Но я считаю, нам надо подготовиться.

– Ты не станешь нанимать адвоката защиты для преступления, которого не было, – дрожащим голосом произнесла Гас.

– Гас…

– Нет, Джеймс. Я тебе не позволю. – Она крепче обхватила себя руками, которые едва не сошлись у нее на спине. – Если они узнают, что мы наняли адвоката, то подумают, что Крису есть что скрывать.

– Они уже так думают. Они сделают вскрытие Эмили и пошлют оружие на экспертизу. Послушай, мы с тобой знаем, что произошло на самом деле. Крис знает, что произошло на самом деле. Разве не стоит нанять квалифицированного адвоката, который расскажет полиции о том, что произошло на самом деле?

– Ничего не произошло! – отвернувшись от мужа, взвизгнула Гас. – Ничего не произошло, – повторила она. «Скажи это Мелани», – нашептывал внутренний голос.

Она вдруг вспомнила один день, когда Крис, проснувшись, обвил ее шею руками, и она осознала, что это уже не дыхание младенца. Оно было не приятным, пахнущим молоком, а не совсем свежим, как у взрослого, и она инстинктивно отодвинулась от него, словно дело было не в переходе на твердую пищу, а в том, что это маленькое тело годовалого ребенка теперь умело утаивать свои грехи.

Гас сделала несколько глубоких вдохов, потом повернулась к столу. Кейт склонилась над тарелкой, как ива, в ее бледном отражении в тарелке скапливались слезы. Никто не притронулся к еде. И стул Джеймса был пустым.

Кейт смущенно стояла на пороге палаты своего брата, держась за дверную ручку на тот случай, если брат отключится и превратится в психического – такого, как тот парень с засаленными светлыми волосами, который прятался за каталкой, когда они с мамой шли по коридору. На самом деле она даже не хотела идти в больницу, поскольку Криса должны были выписать во вторник. К тому же врачи говорили, что его надо окружить любящими людьми, а Кейт считала, что к ним не относится. За последний год отношения со старшим братом не складывались: ссоры из-за того, что он долго находился в ванной, входил в ее комнату без стука, запускал руки под кофточку Эмили.

Кейт бесила мысль о том, что Крис лежит в психушке – ну, не совсем, но все же. Он выглядел по-другому – с темными кругами под глазами и этим затравленным взглядом, как будто все пытаются подловить его. Уж конечно, не как звезда плавания, за две минуты проплывшая дистанцию баттерфляем в прошлом году. У Кейт сжалось сердце, и она молча поклялась, что позволит Крису первому занимать ванную по утрам. А ведь раньше она вопила ему: «Что б ты сдох!» – и посмотрите, как близко он к этому подошел.

– Привет, – произнесла Кейт, со смущением поняв, что у нее дрожит голос. Бросив взгляд через плечо, она удивилась, что мама куда-то пропала. – Как ты себя чувствуешь?

Крис пожал плечами:

– Дерьмово.

Кейт прикусила губу, вспоминая, что говорила ей мать: «Подбодри его. Не обсуждай Эмили. Говори о какой-нибудь ерунде».

– Мы… выиграли футбольный матч.

Крис поднял на нее тусклые, унылые глаза, но не сказал ни слова, да и не нужно было. Он словно насмехался: «Эмили мертва, Кейт. И зачем мне твоя дурацкая игра?»

– Я забила три гола, – промямлила Кейт. Может быть, если не смотреть на него… Она повернулась к окну, выходящему на мусоросжигательную печь с трубой, изрыгающей клубы черного дыма. – Господи! – выдохнула она. – На это нельзя смотреть человеку со склонностью к самоубийству.

Крис издал какой-то звук. Кейт повернулась к нему и прижала ладонь ко рту.

– О-о, мне не стоило этого говорить, – пробормотала она, но потом до нее дошло, что Крис улыбается.

Она заставила его улыбнуться.

– О чем тебе велели говорить со мной? – спросил Крис.

Кейт села на край кровати.

– О чем угодно, что тебя хоть немного обрадует, – призналась она.

– Я был бы рад узнать, – сказал он, – когда будут похороны.

– В понедельник, – ответила Кейт, чуть откинувшись назад и чувствуя некоторое облегчение от доверительного тона. – Но я ни под каким видом не должна была тебе этого говорить.

Губы Криса медленно растянулись в улыбке.

– Не волнуйся. Я тебя не выдам.

Когда Гас с Джеймсом вошли в понедельник утром в палату Криса, он сидел на краю кровати, одетый в плохо сидящие на нем голубые чиносы и рубашку – одежду, которая была на нем в пятницу вечером. Пятна крови были застираны, но под флуоресцентными лампами просвечивали на ткани розовым цветом. Марлевую повязку на голове сменил пластырь над бровью. Волосы были влажные, тщательно причесанные.

– Хорошо, – вставая на ноги, сказал он. – Пойдем.

Гас замерла на месте:

– Куда пойдем?

– На похороны, – ответил Крис. – Вы ведь не планировали оставить меня здесь?

Гас и Джеймс обменялись взглядами. Именно это они и планировали – по рекомендации врачей психиатрического отделения для подростков, которые обсуждали доводы за (позволить Крису горевать) и против (затрагивать больную тему и напоминать ему, что после ухода Эмили он не хочет жить). Гас откашлялась:

– Похороны Эм не сегодня.

Крис взглянул на темное платье матери, на костюм отца:

– Полагаю, вы идете на танцы. – Он двинулся к ним резкими нескоординированными движениями. – Мне сказала Кейт. И я пойду.

– Милый, врачи считают, что этого делать не стоит. – Гас дотронулась до его руки.

– На хрен врачей, мама! – воскликнул он прерывающимся голосом, отводя ее руку. – Я хочу ее видеть. Ведь потом уже не увижу никогда.

– Крис, – начал Джеймс, – Эмили умерла. Лучше постараться оставить это позади и подлечиться.

– Вот так просто? – высоким голосом произнес Крис. – Значит, если мама умерла бы, и ты застрял бы в больнице до дня ее похорон, и врачи сказали бы, что ты слишком слаб и тебе следует оставаться там, ты повернулся бы на другой бок и уснул?

– Это не одно и то же, – возразил Джеймс. – Ты ведь не ногу сломал.

Крис напустился на них.

– Почему вы просто не скажете это? – закричал он. – Вы думаете, я собираюсь смотреть, как Эм хоронят, а после этого брошусь с ближайшей скалы?

– В тот день, когда тебя выпишут, мы можем сходить на кладбище, – пообещала Гас.

– Вам не удержать меня здесь! – Крис направился к двери; Джеймс рванулся и схватил сына за плечи, но тот отмахнулся от отца. – Отпусти!

– Крис, не надо, – попросил Джеймс, продолжая бороться с сыном.

– Я могу потребовать, чтобы меня выписали.

– Они тебя не отпустят, – сказала Гас. – Они знают, что сегодня похороны.

– Вы не сделаете этого! – Крис вырвался из рук Джеймса, ударив его локтем в челюсть.

Зашатавшись, Джеймс прижал ладонь ко рту, и Крис выбежал из комнаты.

Гас устремилась вслед за ним.

– Остановите его! – крикнула она медсестрам, находящимся у сестринского поста.

Гас слышала суматоху у себя за спиной, но не могла отвести глаз от Криса. Ни в тот момент, когда запертые двери не подались под его титаническим напором, ни когда санитары завели ему руки за спину и сделали инъекцию, ни когда он повалился на пол, укоризненно глядя на нее и беззвучно шепча имя Эмили.

Майкл предложил отсидеть Шиву после похоронной службы. Поскольку Мелани отказалась заниматься подготовкой поминок, Майклу пришлось заказывать бейглы, копченую лососину, салаты, кофе и печенье. К тому времени, как они вернулись с кладбища, одна из соседок – не Гас – расставила еду на столе в гостиной.

Мелани сразу поднялась наверх с пузырьком валиума. Майкл сидел на диване в гостиной, принимая соболезнования своего зубного врача, коллеги-ветеринара, некоторых клиентов, друзей Эмили.

Друзья подошли плотной группой, и ему все казалось, что в любую минуту они могут расступиться и в середине он увидит свою дочь.

– Мистер Голд, – сказала одна девушка с бледно-голубыми глазами – Хезер или Хейди, – мы не понимаем, как это могло случиться.

И она дотронулась до его руки своей мягкой ладошкой. Ее рука была такого же размера, как у Эмили.

– Я тоже этого не понимаю, – ответил Майкл, впервые осознав, как это верно.

Внешне Эм казалась энергичной и яркой – красивая девушка с живым характером. Майклу нравилось то, что он видел, и он не пытался копать глубже. Слишком страшно было бы обнаружить угрозу наркотиков, секса и других соблазнов взрослой жизни, которые, как он надеялся, ее не затронули.

Майкл продолжал держать руку Хезер. Ногти на пальцах были как маленькие овалы, похожие на бледные морские ракушки, которые можно спрятать в карман. Майкл поднес руку девушки к своему лицу и прижал к щеке.

Девушка отскочила назад и отдернула руку, сжав пальцы. Щеки ее зарделись. Повернувшись, она тотчас же смешалась с группой своих друзей.

Майкл откашлялся, собираясь что-то сказать. Но что? Ты напомнила мне о ней. Хотел бы я, чтобы ты была моей дочерью. Нужные слова не находились. Поднявшись, он прошел в прихожую мимо доброжелателей и заплаканных родственников.

– Прошу прощения, – произнес он командным голосом, подождав, пока все глаза не обратились на него. – От имени Мелани и от себя лично я хочу поблагодарить вас, что пришли сегодня. Мы благодарны за ваши добрые слова и поддержку. Оставайтесь столько, сколько захотите.

И затем, к вящему удивлению пятидесяти человек, хорошо его знавших, Майкл Голд вышел из собственного дома.

В закрытом психиатрическом отделении было два времени для посещения: в половине десятого утра и в три часа дня. Матери Криса удавалось не только приходить по два раза в день, но и уговорить медсестер разрешить ей оставаться подольше, так что, возвращаясь в палату после беседы с психиатром или после душа в общей ванной комнате, Крис часто находил ожидающую мать.

Но, очнувшись в день похорон Эмили от медикаментозного ступора, он не увидел матери. Он не знал, потому ли это, что она еще не пришла, или врачи запретили ее посещение после утреннего происшествия, или же она просто боялась показаться после того, как жестко с ним обошлась. Он заворочался в постели и потер лицо. Во рту у него все царапало, как от наждачной бумаги, в голове словно с жужжанием кружила муха.

Медсестра осторожно приоткрыла дверь:

– О-о, хорошо. Проснулся. К тебе посетитель.

Если пришла мать, чтобы рассказать о похоронах, он не хотел ее видеть. Он хотел знать все: какой был гроб, какие молитвы читали за упокой Эм, какую могилу вырыли для нее. Его мать наверняка не запомнила эти подробности, и лучше было совсем не слушать ее рассказ, чем пытаться заполнить в нем пробелы.

Но когда медсестра отошла в сторону, в палату вошел отец Эмили.

– Крис, – смущенно остановившись в футе от кровати, произнес он.

Крис почувствовал, как у него свело живот.

– Наверное, мне не следовало приходить, – сказал Майкл, сбросив пальто и принявшись мять его в руках. – В сущности, я знаю, что меня здесь не должно быть. – Он повесил пальто на спинку стула и засунул руки в карманы брюк. – Знаешь, сегодня мы похоронили Эм.

– Я слышал об этом, – ответил Крис и порадовался тому, как спокойно это произнес. – Я хотел пойти.

– Она была бы довольна, – кивнул Майкл.

– Они меня не пустили, – дрогнувшим голосом сказал Крис.

Он наклонил голову, чтобы Майкл не увидел его слез, так как интуитивно предполагал, что отец Эм, как и его собственный, расценит это как слабость.

– Не уверен, что так уж важно было присутствовать там сегодня. Наверное, ты был с Эм в самые важные моменты. – Майкл смотрел на Криса, пока тот не поднял глаза. – Скажи, – прошептал он, – скажи, что произошло в пятницу ночью.

Крис уставился на Майкла, пораженный не напором, с каким был задан вопрос, а тем, как в лице Майкла проявились черты Эм: его глаза были такими же ярко-голубыми, такой же волевой подбородок, за складками его рта пряталась ее улыбка. Крису легко было представить себе, что сейчас его спрашивает Эм, а не Майкл. «Скажи, – умоляла она влажными от его поцелуя губами, а по ее виску сбегала струйка крови. – Скажи, что произошло».

Он отвел взгляд:

– Я не знаю.

– Ты должен знать, – настаивал Майкл.

Он схватил Криса за подбородок, но почти сразу отпустил, ощутив удивительный юношеский жар, буквально обжигающий кончики пальцев. Майкл потратил минут пять на то, чтобы заставить Криса заговорить, выдать хоть какую-то информацию, которую он мог бы спрятать в нагрудном кармане и унести с собой. Но, выйдя из палаты, Майкл знал наверняка только то, что Крис ни разу не посмотрел ему в глаза.

Энн-Мари Марроне закрыла за собой дверь своего кабинета, сбросила туфли и села читать присланный по факсу отчет о результатах вскрытия Эмили Голд. Она подогнула ноги под себя и закрыла глаза, нарочно освобождаясь от ненужных мыслей, которые могли бы предрешить то, что она собиралась прочесть.

Пациенткой была семнадцатилетняя белая женщина, поступившая в бессознательном состоянии после огнестрельной раны головы. Через несколько минут после поступления кровяное давление пациентки упало до 70/50. В 23:31 была зафиксирована смерть.

При макроскопическом обследовании были обнаружены ожоги от пороха вблизи входной раны на правом виске. Пуля прошла не навылет, а сквозь височную и затылочную доли мозга и разрезала мозжечок, выйдя вблизи центра задней части черепа. В затылочной доле был найден фрагмент пули 45-го калибра. Раны соответствуют пуле 45-го калибра, выпущенной в череп в упор.

В целом смерть предполагала самоубийство, о котором говорил Кристофер Харт.

Читая вторую страницу отчета о результатах вскрытия, Энн-Мари почувствовала, как волосы у нее на голове встают дыбом. При внешнем осмотре обнаружены синяки на правом запястье. Судмедэксперт обнаружил под ногтями Эмили чешуйки кожи.

Признаки борьбы.

Она поднялась из-за стола, думая о Крисе Харте. Она еще не получила отчета судебной экспертизы по кольту, но это не имело значения. Револьвер был взят из дома Криса, на оружии повсюду будут его отпечатки. Оставалось посмотреть, будут ли там отпечатки Эмили.

Какая-то мысль крутилась у нее в голове, и Энн-Мари вернулась к первой странице отчета. Судмедэксперт только приблизительно описал входное и выходное отверстия пули, и это описание показалось Энн-Мари неубедительным. Изображая пистолет, она поднесла правую руку с вытянутым вперед пальцем к виску. Потом большим пальцем «нажала на спусковой крючок». Пуля должна была выйти около левого уха Эмили, а вместо этого вышла в задней части головы, в нескольких дюймах от правого уха.

Энн-Мари вывернула запястье, чтобы воображаемый пистолет указывал в нужную сторону. При этом пришлось поднять локоть и повернуть его под непривычным углом, и «револьвер» оказался почти параллельным виску – весьма неудобное и неестественное положение для выстрела себе в голову.

В то же время траектория пули была вполне оправданна, если стрелявший стоял напротив вас.

Но зачем?

Она пролистала отчет до последней страницы и прочла об обследовании желчного пузыря, желудочно-кишечного тракта, репродуктивной системы. В какой-то момент у нее перехватило дыхание. Засунув ноги в туфли, Энн-Мари сняла трубку и набрала офис генерального прокурора штата.

– Миссис Голд, у меня есть результаты вскрытия вашей дочери, – сказала детектив по телефону. – Я бы хотела заехать к вам в удобное для вас время и показать их.

Мелани задумалась над этими словами. Что-то в просьбе детектива показалось ей не совсем обычным, и она поворачивала фразы так и сяк, пропуская через различные фильтры в своем сознании. Может быть, дело было в деликатности детектива, которой та не отличалась в прошлые разы, когда бесцеремонно вторгалась в их горе. Может быть, было просто непривычно слышать слова «вскрытие» и «ваша дочь» в одной короткой фразе.

Мелани и Майкл расположились на диване, широко открыв глаза и держась за руки, как беженцы. Детектив Марроне сидела напротив в кресле. На кофейном столике перед ними были разложены официальные отчеты с результатами вскрытия тела Эмили – последняя информация, которую она могла предоставить.

– Позвольте мне сразу перейти к делу, – начала детектив. – У меня есть основание считать, что смерть вашей дочери последовала не от суицида.

Мелани почувствовала, как все ее тело обмякло, словно оставленное на солнце масло. Не на это ли она надеялась? Это освобождение от ответственности сотрудницей правоохранительных органов, которая словно говорила: «В этом не было вашей вины. Вы не замечали признаков того, что ваша дочь замышляет самоубийство, потому что ничего и не было».

– Штат Нью-Гэмпшир полагает, что существует достаточно улик для передачи этого дела на Большое жюри присяжных для вынесения обвинения в убийстве, – говорила детектив. – Независимо от того, примите ли вы, как родители Эмили, участие в этом, дело будет рассматриваться. Но я надеюсь, что вы, в случае необходимости, будете выполнять требования офиса генерального прокурора.

– Я не понимаю, – сказал Майкл. – Вы предполагаете…

– Что ваша дочь была убита, – не моргнув глазом, закончила детектив Марроне. – Скорее всего, Кристофером Хартом.

– Но он сказал, что Эмили застрелилась, – покачал головой Майкл. – Что они планировали покончить с собой.

– Я знаю, что он сказал, – более мягко откликнулась детектив. – Но ваша дочь сообщила нам кое-что другое. – Она взяла первую страницу отчета о результатах вскрытия, испещренную пометками и цифрами. – В двух словах, судмедэксперт подтвердил, что Эмили была убита выстрелом в голову из револьвера. Однако… – Она указала им на нижнюю часть страницы, где были подчеркнуты телесные свидетельства насилия и сопротивления Эмили.

– Погодите, – все так же качая головой, сказал Майкл. – Я в это не верю. Крис Харт не мог убить Эмили. Господи, они вместе выросли!

– Замолчи, Майкл! – сквозь стиснутые зубы произнесла Мелани.

Он повернулся к ней:

– Ты же знаешь, что я прав.

– Замолчи!

Майкл снова взглянул на детектива:

– Послушайте, я смотрю по телевизору передачи о законе. Я знаю, что бывают ошибки. И я знаю, что любая улика, обнаруженная вами в этом отчете, возможно, имеет логическое объяснение, которое не имеет никакого отношения к убийству. – Он медленно выдохнул. – Я знаю Криса, – тихо произнес он. – Если он сказал, что они с Эм собирались покончить с собой – хотя я не понимаю почему и меня это шокирует, – но я верю, что именно это они и собирались сделать. Он не стал бы лгать о чем-то столь мучительном.

– Мог и солгать, – откликнулась Энн-Мари, – если от этого зависела его жизнь.

– Детектив Марроне, не хочу вас задеть, но вы увидели этих детей три дня назад. А я знаю их с самого рождения, – возразил Майкл.

У Майкла возникло четкое ощущение, что Энн-Мари Марроне окидывает его удивленным взглядом. Что это за отец, который ручается за парня, убившего его дочь?

– Вы говорите, что хорошо знаете Криса Харта, – заявила она.

– Так же хорошо, как знал свою дочь.

Детектив кивнула.

– Тогда вас не удивит, – невозмутимо произнесла она, открыв последнюю страницу отчета, – если я скажу вам, что Эмили была беременна.

– Одиннадцать недель, – вяло произнесла Мелани. – Она знала об этом два месяца. Я должна была догадаться. В ее списке покупок давно не было тампонов. – Мелани комкала в руках простыню. – Я не знала даже, что они вместе спали.

Майкл тоже не знал. После ухода детектива Марроне он воображал себе именно это. Не тот крошечный комочек жизни в теле Эмили, но то, благодаря чему он там появился: поглаживания и ласки, снимающие девический покров и обнажающие женщину, существования которой никто не хотел признавать.

– Вероятно, из-за этого они и ссорились, – пробормотала Мелани.

Майкл повернулся на бок и взглянул на жену. Ее расплывчатый профиль почти сливался с краем подушки, и он видел ее неотчетливо.

– Кто?

– Крис с Эм, – ответила Мелани. – Наверняка он хотел, чтобы она избавилась от беременности.

Майкл пристально взглянул на жену:

– А ты не захотела бы? За год до ее поступления в колледж?

– Я хотела бы, чтобы она делала то, что считала нужным! – фыркнула Мелани.

– Ты лжешь! – возразил Майкл. – Просто говоришь это сейчас, потому что это не имеет значения. – Он приподнялся на локте. – Ты не знаешь даже, сказала ли она Крису.

Мелани села в постели.

– Что с тобой такое? – сердито прошептала она. – Твоя дочь умерла. Полиция считает, что ее убил Крис. А ты защищаешь его при каждом удобном случае.

Майкл отвел глаза. Нижняя простыня сморщилась, словно время нанесло урон брачной постели с такой же неотвратимостью, как лицу человека. Он тщетно пытался разгладить простыню.

– В похоронном бюро ты сказала, что все эти прихотливые атрибуты не помогут вернуть Эм. Что ж, если распинать Криса, это тоже не поможет. Как мне кажется, он единственное, что у нас осталось от нее. Не хочу смотреть, как его тоже хоронят.

Мелани посмотрела на него в упор:

– Я тебя не понимаю, – и, взяв свою подушку, выбежала из спальни.

Во вторник утром, когда солнце только-только взошло, Джеймс уже поднялся и оделся. Он стоял на пороге, зажав в руке стопку желтых постеров. Изо рта у него вырывались облачка пара. Сезон охоты на оленей уже закончился, но Джеймс был преисполнен решимости. Наконец он разместит некоторые знаки, купленные много лет назад и забытые на чердаке. Заткнув молоток за ремень, он двинулся вдоль периметра своего участка, прислушиваясь к звону гвоздей в кармане.

У первого дерева рядом с подъездной дорожкой он вынул молоток и приколотил гвоздем первый знак. Потом перешел ко второму дереву, в нескольких футах от первого, и закрепил другой знак. На них значилось «Безопасная зона», и они предупреждали охотников о нахождении в трехстах футах от домовладения. О том, что шальная пуля может нанести ужасный вред.

Джеймс перешел к третьему дереву, потом к четвертому. В последний раз, когда он этим занимался, Крис был еще ребенком, а потому Джеймс развешивал знаки через каждые двадцать футов или около того. На этот раз он развешивал их на каждом дереве. Они шуршали на легком ветру – сотня желтых предупреждений, – яркие и неприлично праздничные на фоне темных стволов.

Джеймс вышел на дорогу, чтобы полюбоваться на свою работу. Он долго смотрел на знаки, размышляя об амулетах, красной нитке, защищающей от дурного глаза, об обычае евреев мазать кровью ягненка дверные косяки, спрашивая себя, от чего он, собственно, пытается защититься.

Тогда

1989 год

Крис устроился рядом с Эмили, их руки переплелись вокруг телефонной трубки.

– Ты трусишка, – сказал он, услышав в трубке длинный гудок.

– Нет, – прошептала Эмили.

Наконец трубку сняли, и Крис почувствовал, как над его запястьем затрепетали пальцы Эмили.

– Алло?

Эм понизила голос:

– Мне нужен мистер Лонгвангер[1].

– Прошу прощения, – сказала женщина. – Его сейчас нет. Передать ему что-нибудь?

Эм откашлялась:

– У него действительно есть это?

– Что есть? – спросила женщина.

– Длинный хрен?

После чего Эм брякнула трубку на рычаг и, перекатившись на бок, зашлась в приступе смеха, уронив на пол телефонную книгу.

Крис не сразу смог остановиться.

– Я не думал, что ты это сделаешь, – сказал он.

– Это потому, что ты деревенщина.

– По крайней мере, моя фамилия не Лонгвангер, – хмыкнул Крис и провел рукой по странице, на которой открылась упавшая телефонная книга. – Что там у нас дальше? – спросил он. – Вот Ричард Реслер. Можем спросить, живет ли у них в доме Дик[2].

Эмили хлопнулась на живот:

– Знаешь, позвони своей маме и скажи ей, что ты мистер Чемберс и что Крис попал в историю.

– Как будто она поверит, что я директор.

Эм медленно улыбнулась.

– Цып-цып-цып, – пропела она.

– Сделай сама, – подначивал Крис. – Она не узнает школьную секретаршу.

– Что ты мне за это дашь? – спросила Эмили.

Крис порылся в карманах:

– Пять долларов.

Эм протянула руку, он пожал ее и вручил Эм телефон.

Она набрала номер.

– Да-а, – зажав нос пальцами, протянула она. – Я говорю с миссис Харт? Это Филлис Рэй из кабинета директора. Ваш сын попал в историю. – Эмили в панике посмотрела на Криса. – Какую историю? Гм… Мы хотели бы, чтобы вы приехали сюда и забрали его.

Она торопливо повесила трубку.

– Зачем ты это сделала? – простонал Крис. – Она поедет туда и выяснит, что я ушел час назад! Меня будут пилить всю оставшуюся жизнь.

Он запустил пальцы в волосы и упал на кровать Эмили.

Она примостилась рядом с ним, положив ему подбородок на плечо.

– Если так, – пробормотала она, – то я останусь с тобой.

Крис сидел с опущенной головой, родители стояли над ним, как часовые. Он пытался понять, в чем вообще смысл брака: один принимается кричать, когда голос другого затихает. Оба родителя напоминали великана с двумя головами.

– Ну, можешь сказать что-нибудь в свое оправдание? – раздраженно спросила мать.

– Извините меня, – автоматически ответил Крис.

– Твое извинение не оправдывает глупость, – вступил отец. – Извинение не вернет ту деловую встречу, которую маме пришлось отменить, когда она поехала за тобой в школу.

Крис открыл рот, чтобы сказать, что если бы она рассуждала логически, то поняла бы, что в это время детей в школе не было, но придержал язык. Он снова пригнул голову, уставившись на рисунок ковра и жалея о том, что, пока они с Эм занимались телефонными розыгрышами, он позабыл, что его мать устраивается на новую работу. Но это произошло так быстро. И что это за работа – торчать в очередях вместо людей, не желающих тратить на это время?

– Я не ожидала такого от вас с Эмили, – сказала мать.

В этом не было ничего удивительного. Все всегда ожидали от него с Эмили большего, словно им всем был известен какой-то грандиозный план, а Крису с Эмили – нет. Иногда Крису хотелось заглянуть в конец книги, так сказать, и узнать, чем все это кончится, чтобы не пришлось делать что-то автоматически.

– После школы будешь три дня сидеть в своей комнате, – сказал отец. – Посмотрим, хватит ли у тебя времени подумать о том, скольким людям ты причинил неудобство своими милыми шуточками.

После этого мать с отцом, как один гигантский монстр, вышли из комнаты.

Крис кинулся на кровать и закрыл глаза руками. Господи, какие же они с Эм были дураки! Что, если его мать захочет поговорить с мистером Чембером, который, разумеется, ничего не знает о том, что Крис «попал в историю»? Никто не вспомнит, что было месяц тому назад.

Он раздвинул шторы на одном из окон, которые выходили на восток и смотрели прямо на спальню Эмили. Они не могли разглядеть друг друга, но им виден был хотя бы маленький прямоугольник света в окне. Крис знал, что Эмили тоже устраивают разнос, но не знал, где это происходит – в ее комнате, на кухне или где-нибудь еще. Он уселся у лампы, стоящей у кровати, и выключил ее. Комната погрузилась во мрак. Затем снова включил. Выключил и включил. Четыре длинных промежутка темноты и три коротких – света.

Крис поднялся и стал ждать у окна. В комнате Эмили маленький желтый прямоугольник, обрамленный ветвями деревьев, потух. Потом снова зажегся.

Они научились азбуке Морзе прошлым летом в лагере. Окно комнаты Эмили продолжало мигать. П…Р…И…В…Е…Т.

Крис снова принялся включать и выключать лампу. К…А…К…П…Л…О…Х…О.

Окно Эмили погасло дважды.

Крис просигналил три раза.

Улыбнувшись, он снова лег на кровать, глядя, как слова Эмили освещают ночь.

В коридоре Гас и Джеймс привалились к стене, стараясь не смеяться.

– Представляешь, – задыхалась Гас, – они позвонили человеку по фамилии Лонгвангер?

– Не знаю, смог бы я сам сдержаться, – ухмыльнулся Джеймс.

– Я чувствую себя как старперша, которая кричит на него. Мне тридцать восемь, и я могла бы быть Джесси Хелмс.

– Придется его наказать, Гас. А иначе он будет обзванивать всю округу, спрашивая принца Альберта в жестянке.

– Что такое принц Альберт в жестянке?

Джеймс со стоном потащил жену по коридору:

– Ты никогда не станешь старпершей, поскольку этот титул будет принадлежать мне.

Гас вошла в их спальню.

– Хорошо. Ты можешь быть старым ворчуном. А я буду сумасшедшей старухой, которая вламывается в кабинет директора, твердя, что ее сын что-то натворил.

– Они тебя достали, верно? – рассмеялся Джеймс.

Она бросила в него подушку.

Джеймс схватил ее за лодыжку, и Гас с визгом упала на кровать и откатилась от него.

– Не надо было этого делать, – сказал он. – Может быть, я и старый, но пока живой.

Он подмял ее под себя, чувствуя, как обмякает ее тело, ощущая очертания ее грудей и биение жилки на шее. Потом прижался губами к ее рту.

Гас невольно вспомнила, как здесь было более десяти лет назад, когда дом еще пах распиленной древесиной и свежей краской, а свободное время воспринималось как подарок от администрации больницы. Она вспомнила, как они с Джеймсом занимались любовью после завтрака на кухонном столе, в кладовке, как будто статус жителя этой страны выбил из его головы всю уязвимость потомков первых переселенцев.

– Ты слишком много думаешь, – прошептал ей на ухо Джеймс.

Гас улыбнулась ему в шею. Ее редко в этом обвиняли.

– Может быть, тогда мне надо просто чувствовать, – сказала она, просовывая руки под рубашку Джеймса и чувствуя, как волнообразно напрягаются мышцы у него на спине.

Она подтолкнула его на бок, расстегнула молнию на его брюках и взяла в руки пенис.

Потом взглянула на Джеймса сверкающими глазами:

– Полагаю, мистер Лонгвангер?

– К вашим услугам, – ухмыльнулся Джеймс.

Когда он вошел в нее, у Гас перехватило дыхание, и потом она уже ни о чем не думала.

Дорогой дневник!

У морской свинки из живого уголка родились дети.

Сегодня Мона Риплинг сказала мне, что во время урока физкультуры целовалась с Кенни Лоренсом за стенными матами. А это классно, потому что все знают, что Кенни – самый крутой из всех мальчишек четвертого класса.

Не считая Криса, но Крис не похож на других мальчиков.

Для доклада по книге Крис читает автобиографию Мухаммеда Али. Он спросил меня, что я делаю, и я начала рассказывать ему о Ланселоте, Гвиневре и короле Артуре, но скоро замолчала. Возможно, он хотел узнать о рыцарях, а эти куски я пропускала.

Лучшие главы – это те, где Гвиневра проводит время с Ланселотом. У него темные волосы и темные глаза. Он помог ей сойти с лошади и назвал МИЛЕДИ. Готова поспорить, что он обращался с ней как мама с пасхальным яйцом – никого даже близко не подпускает. Король Артур – старик и придурок. Гвиневре надо просто убежать с Ланселотом, потому что она любит его и потому что они созданы друг для друга.

По-моему, это очень романтично.

Если Крис узнает, что я помешана на сказках, то я этого не переживу.

На той же неделе Крис на спор с Эмили украл в библиотеке «Радость секса».

Сначала он спрятал книгу под пальто, а около дома – в их тайнике. Этот валун напоминал по форме перевернутый прямоугольный треугольник – широкая каменная плита с выступом наверху, на который можно было усесться или, сжавшись, спрятаться под ним, в зависимости от воображения. В разные моменты их детства валун становился «домом» при игре в прятки, пиратской пещерой, укрытием для индейцев. Крис смахнул на землю мягкие сосновые иглы и уселся рядом с Эмили.

С минуту, наклонив головы и всматриваясь в рисунки с изображением переплетенных ног и сжатых рук, ни один не произнес ни слова. Эмили провела пальцем по контуру мужской фигуры, склонившейся над женской.

– Не понимаю, – прошептала она. – Не вижу в этом ничего радостного.

– Должно быть по-другому, когда действительно этим занимаешься, – откликнулся Крис и перевернул страницу. – Ух ты! Это похоже на гимнастику.

Эмили пролистала книгу в начало и остановилась на странице, где была показана женщина, лежащая на мужчине, вытянувшись по всей его длине, с сомкнутыми над головой руками.

– Подумаешь! – бросил Крис. – Мы так с тобой играли на пляже.

Но Эмили не слушала его. Она с интересом рассматривала следующую картинку, где мужчина и женщина сидели, повернувшись друг к другу, раскинув ноги, как два краба, и держась для опоры за плечи друг друга. Их тела вместе напоминали большую чашу, словно главным мотивом занятий сексом было создание нечто такого, что вмещало бы все чувства, испытываемые ими друг к другу.

– Наверное, когда любишь кого-то, все должно быть по-другому, – рассудила Эмили.

– Наверное, – пожал плечами Крис.

Гас меняла простыни на кровати Криса, когда обнаружила «Радость секса», спрятанную под матрасом.

Она взяла книгу и пролистала страницы, находя позиции, о существовании которых давно позабыла. Потом, прижав книгу к груди, она направилась к Голдам.

Дверь открыла Мелани с кружкой кофе в руке и взяла книгу, которую без слов протянула ей Гас.

– Что ж, – взглянув на обложку, сказала она. – Это точно выходит за рамки соседского долга.

– Ему всего девять! – взорвалась Гас, уронив на пол куртку и опускаясь в кресло. – Девятилетние должны думать о бейсболе, а не о сексе.

– Думаю, эти вещи в чем-то похожи, – предположила Мелани. – Знаешь, доходишь до первой базы, потом до второй, и все такое.

– Кто позволил ему взять это в библиотеке?! – повернувшись к подруге, возмутилась Гас. – Какой взрослый позволяет ребенку нечто подобное?

Мелани рассмотрела заднюю обложку книги.

– Никто, – ответила она. – Эта книга не зарегистрирована.

Гас спрятала лицо в ладонях:

– Отлично! Он извращенец и вор.

Дверь кухни распахнулась, и вошел Майкл с большой коробкой ветеринарных принадлежностей.

– Дамы, – опустив коробку на пол, приветствовал он. – Что случилось? – Заглянув Мелани через плечо, он с ухмылкой взял у нее книгу. – Ух ты! – хохотнул он, пролистывая страницы. – Я это помню.

– И тебе было девять, когда ты это читал? – спросила Гас.

– Можно я не буду отвечать? – рассмеялся Майкл.

Мелани удивленно повернулась к нему:

– Тебя в таком юном возрасте интересовали девочки?

Он поцеловал ее в макушку:

– Не начни я рано, из меня бы не вышел такой секси-бой, как сейчас. – Он уселся на стул напротив Гас и подтолкнул к ней книгу. – Дай угадаю. Ты нашла ее под матрасом. Именно там я прятал «Пентхаус».

Гас потерла виски:

– Если мы снова его накажем, то к нам скоро пожалует Служба защиты детей. – У нее был несчастный вид. – Может быть, и не надо его наказывать. Может, он просто ищет ответы на вопросы о девочках.

Майкл поднял брови:

– Когда он их найдет, скажи ему, чтобы пришел ко мне поговорить.

– Не знаю, что бы я делала на твоем месте, – сочувственно вздохнула Мелани.

– Кто говорит, что ты не на моем месте? – возразила Гас. – Почему ты думаешь, что Эм в этом не участвует? Все, что делают эти двое, они делают вместе. – Она взглянула на Майкла. – Может быть, Эм – тайный лидер.

– Ей всего девять лет, – обескураженный этой мыслью, сказал он.

– Вот именно, – откликнулась Гас.

Гас подождала, пока из комнаты сына не перестанет доноситься шум от разгрома. Тогда она постучала в дверь, а когда открыла, в нее полетели предметы одежды, боксерские перчатки, хоккейные клюшки и ругань.

– Привет, – весело произнесла она. – Потерял что-нибудь? – Она видела, как лицо сына багровеет все больше, а потому протянула книгу и спросила: – Ты это потерял?

– Это не то, что ты думаешь! – не задумываясь выпалил Крис, и Гас была поражена.

Когда он успел научиться так легко врать?

– А что я должна была подумать?

– Что я читал то, что мне нельзя.

Гас опустилась на его кровать:

– Ты спрашиваешь меня или рассказываешь? – Она смягчила голос, поглаживая ладонью обложку книги. – Что заставляет тебя думать, что тебе нельзя ее читать?

– Не знаю, – пожал плечами Крис. – Голые на картинках и все такое.

– Ты поэтому хотел прочесть книгу?

– Наверное, – ответил Крис с таким несчастным видом, что она почти – почти – пожалела его. – В тот момент это казалось мне хорошей идеей.

Гас уставилась на макушку сына, вспомнив, как во время родов акушерка держала зеркало между ее ног, чтобы Гас смогла увидеть, как появляется темная и пушистая головка младенца.

– Мы можем просто об этом забыть? – попросил Крис.

Ей хотелось простить его – такого тихого, устроившегося рядом с ней на кровати. Но она случайно взглянула на его руки, сжимавшие костлявые колени. Они больше не были младенчески пухлыми, как надувные шарики с пальцами на параде в День благодарения. В какой-то момент – и Гас даже не успела этого заметить – они стали мужскими жилистыми руками с голубыми венами, почти как у Джеймса.

Гас откашлялась, осознавая, что этот сидящий рядом с ней мальчик, чье лицо она узнала бы даже на ощупь, чей голос назвал ее мамой раньше любого другого слова, кажется ей незнакомым. Этот кто-то, услышав слово «женщина», перестал думать о чертах Гас и материнских объятиях, а стал думать о безликой девушке с грудями и пухлыми губами.

Когда это произошло?

– Если у тебя появятся вопросы… знаешь… об этом, всегда можешь спросить у отца или у меня, – выдавила из себя Гас, моля Бога, чтобы сын обратился к Джеймсу.

Она понять не могла, что заставило ее в первую очередь противостоять Крису. В тот момент неясно было, кто из них больше смущен.

– Да, конечно. – Крис опустил взгляд на свои колени, переплетя руки. – Некоторые вещи в этой книжке… ну… – Он поднял глаза. – Непохоже на то, что они работают.

Гас дотронулась до волос сына.

– Если бы они не работали, – просто сказала она, – у нас не было бы тебя.

Эмили и Крис сидели на ее кровати под одеялом, как в шатре, и зажимали голыми ступнями фонарик. Родители Криса отправились на какой-то благотворительный больничный бал и попросили Голдов присмотреть за ним и его сестрой. Кейт, приняв ванну, пошла спать, а Крис с Эмили планировали лечь спать после полуночи. Мелани уложила их до девяти часов и попросила выключить свет, но они понимали, что если не будут шуметь, то никто ничего не услышит.

– Ну что? – торопил Крис. – Правда или действие?

– Правда, – ответила Эмили. – Самое ужасное, что я сделала в жизни… это когда позвонила твоей маме и представилась секретаршей директора.

– Это не правда. Ты забыла тот раз, когда ты пролила смывку лака для ногтей на мамин комод и обвинила в этом Кейт.

– Я сделала это только потому, что ты мне так велел, – сердито прошипела Эмили. – Ты сказал, она ничего не узнает. – Эмили нахмурилась. – Во всяком случае, если ты знал самое плохое, что я сделала, зачем тогда спрашивал?

– Ладно. Спрошу тебя о другом. Прочитай, что ты написала в своем дневнике, пока я чистил зубы.

У Эмили перехватило дыхание.

– Действие.

В свете фонарика блеснули белые зубы Криса.

– Проберись в ванную родителей, – сказал он. – И принеси их зубные щетки, чтобы я знал, что ты это сделала.

– Хорошо, – согласилась Эмили, откидывая одеяло.

Ее родители легли спать полчаса назад. Наверняка они уже спят.

В ту же минуту, как она ушла, Крис уставился на маленькую записную книжку с узорчатой обложкой, в которой Эмили каждый вечер изливала душу. На книжке был замочек, но Крис сумел открыть его. Прикоснувшись к задней обложке дневника, он тут же отдернул руку, у него горела ладонь. Струсил ли он, поскольку знал, что Эмили не захочет, чтобы он читал ее дневник? Или он испугался того, что мог прочесть?

Он потряс книжку, и она открылась. Его имя мелькало там и сям. Он широко открыл глаза от удивления, но быстро положил книжку на письменный стол и лег в постель, не сомневаясь, что вина написана прямо у него на лбу.

– Вот, – затаив дыхание и заползая в кровать, сказала Эм. Она протянула ему две зубные щетки. – Твоя очередь. – Она подогнула под себя ноги. – Кто самая хорошенькая девочка в пятом классе?

Ну, это и ежу было понятно. Эмили ожидала, что он назовет Молли Этллсли, единственную пятиклассницу, которой нужен был лифчик. Но Крис знал, что, назови он Молли, Эмили обидится, потому что считалось, что он ее лучший друг.

Он скосил глаза на дневник. Неужели Эм действительно считает его рыцарем?

– Действие, – пробормотал он.

– Ладно.

Не успев толком подумать, Эмили сказала Крису, что он должен ее поцеловать.

Он вылез из-под одеяла:

– Я… что?

– Ты меня слышал, – нахмурилась Эм. – Это не так плохо, как пробираться в ванную моих родителей.

У него вдруг вспотели ладони, и он вытер их о пижамные штаны.

– Хорошо. – Он наклонился вперед и прижался губами к ее рту, потом отодвинулся, покраснев, как и Эмили. – Знаешь, – заявил он, вытирая губы тыльной стороной ладони, – это довольно противно.

Эм дотронулась рукой до подбородка.

– Точно, – прошептала она.

Единственный «Макдоналдс» в Бейнбридже, штат Нью-Гэмпшир, обслуживался постоянно меняющейся командой тинейджеров, которые трудились над засаленными грилями и кастрюлями с маслом до окончания школы или колледжа. Но в течение нескольких лет один человек работал здесь постоянно. Ему было около тридцати, длинные черные волосы и бельмо на глазу. Взрослые деликатно говорили, что «с ним что-то не так». Дети называли его Слизняком, придумывая истории о том, что он жарит младенцев во фритюрнице и чистит ногти ножом. В тот день, когда Крис с Эмили пришли сюда на ланч, Слизняк убирался в обеденном зале.

Родители Криса появились в доме Голдов днем. Его мать спикировала как ястреб, поцеловав сына в лоб. Посплетничав с матерью Эмили о том, кто во что был одет на прошлой вечеринке, Гас предложила взять Эмили с ними в «Макдоналдс» на ланч в знак благодарности за то, что Мелани сидела с детьми. Они отнесли свои подносы в обеденный зал, но каждый раз, как Эмили поворачивалась, Слизняк был рядом с ней, позади или же прямо перед ней, вытирая стол и глядя на нее единственным глазом.

Крис сел рядом с ней на банкетку и прошептал:

– По-моему, он твой тайный поклонник.

– Перестань. – Эм вздрогнула. – Ты меня пугаешь.

– Может, он попросит у тебя номер телефона, – продолжал Крис. – Может, он…

– Крис! – хлопнув его по руке, воскликнула Эмили.

– Что происходит? – спросила Гас.

– Ничего, – в один голос ответили дети.

Эмили смотрела, как Слизняк ходит вокруг, подбирая с пола контейнеры от кетчупа и вытирая лужи от пролитой колы. Словно почувствовав на себе ее взгляд, он поднял на нее глаза, и она тотчас же уставилась на свой гамбургер.

Вдруг Крис наклонился к ней и снова что-то зашептал, горячо дыша ей в ухо.

– Решительное действие, – сказал он.

Решительное действие – это поступок, сильно возвышающий тебя в глазах другого человека. Не то чтобы они вели счет, но если бы вели, то это действие вывело бы Эм в лидеры. Она подумала, что, наверное, таким образом Крис хочет отплатить ей за вчерашний поцелуй.

Последнее решительное действие придумала Эмили. Крису пришлось тогда выставить из окна автобуса на обозрение всей улице свой голый зад.

Эмили кивнула.

– Иди пописай, – прошептал Крис. – В мужской туалет.

Эмили улыбнулась. Это был в целом нормальный поступок. Выставлять из окна голый зад гораздо хуже. Если там кто-нибудь будет, она скажет, что ошиблась, и выйдет. Крис так и не узнает, была ли она на самом деле в туалете. Сначала она оглянулась по сторонам – нет ли поблизости Слизняка, – потому что не хотела столкнуться с ним. Но его не было видно в обеденном зале. Вероятно, он приступил к смене по изготовлению бургеров. Когда она встала из-за стола, на нее взглянули Джеймс и Гас.

– Мне нужно в туалет, – объяснила она.

Гас вытерла рот салфеткой.

– Я тебя провожу, – сказала она.

– Нет! – воскликнула Эм. – То есть я могу сама.

– Мелани отпускает тебя одну? – с сомнением спросила Гас.

Эмили посмотрела ей в глаза и кивнула. Гас повернулась к Джеймсу, но тот пожал плечами:

– Это Бейнбридж. Что тут может случиться?

Гас смотрела, как Эмили пробирается через лабиринт столов и стульев к туалетам в задней части «Макдоналдса», потом переключила внимание на Кейт, которая размазывала по столу кетчуп.

Мужской туалет был слева, женский – справа. Эмили оглянулась на Криса – смотрит ли он – и вошла внутрь.

Меньше чем через пять минут она проскользнула на сиденье рядом с Крисом.

– Хорошая работа, – прикоснувшись к ее руке, сказал он.

– Пустяки, – пробормотала Эмили.

– Да ну? – прошептал он. – Тогда почему ты дрожишь?

– Да ерунда, – пожав плечами и не глядя на него, ответила она.

Она не спеша съела гамбургер, вкуса которого уже не чувствовала, и постепенно убедила себя, что сказала ему правду.

Сейчас

Ноябрь 1997 года

С. Барретт Дилейни провела бо́льшую часть своей взрослой жизни, пытаясь исправить тот факт, что она юрист по имени Сью[3]. Уже много лет она не пользовалась своим именем для подписи, но каким-то образом это слово всегда вылезало. Какой-нибудь шутник из кадровой службы решил повеселиться, компания кредитных карт запросила ее имя из свидетельства о рождении, кто-то увидел ее выпускной школьный альбом. На протяжении многих месяцев ей приходилось убеждать себя, что она стала прокурором, а не адвокатом защиты из любви к справедливости, а не из-за неуверенности в себе.

Она взглянула на настенные часы, поняла, что опаздывает, и заспешила по коридору в кафетерий. За угловым столиком уже сидела Энн-Мари Марроне с двумя пластиковыми стаканчиками. Детектив подняла глаза, когда Барретт проскользнула на стул напротив.

– Твой кофе почти остыл.

Лучшим в Энн-Мари было то, что она знала С. Барретт Дилейни еще в те времена, когда С. Барретт Дилейни звали Сью, и все же Энн-Мари никогда ее так не называла. Они вместе посещали католический колледж в Конкорде. Энн-Мари пошла работать в правоохранительные органы, Барри удовольствовалась юриспруденцией.

– Итак, – сказала Барри, одновременно снимая крышку со стаканчика с кофе и открывая папку с полицейскими рапортами, отчетом о результатах аутопсии Эмили Голд и записями Энн-Мари о Крисе Харте. – Это все?

– Пока все, – ответила Энн-Мари, отхлебнув кофе. – Думаю, ты получила дело.

– У нас всегда есть дело, – пробурчала Барри, углубляясь в изучение улик. – Вопрос в том, хорошее ли это дело? – Прочтя несколько первых строк отчета о результатах аутопсии, она подалась вперед, теребя пальцами золотой крестик, висящий у нее на шее. – Расскажи то, что знаешь, – попросила она.

– После звука выстрела вызвали полицию. Полицейские обнаружили девушку без признаков жизни и парня в состоянии шока с сильным кровотечением из раны на голове.

– Где было оружие?

– На карусели, где они сидели. Был найден алкоголь, бутылка «Канадиан клаба». Была выпущена одна пуля, другая оставалась в револьвере. Баллистическая экспертиза показала, что пуля выпущена из этого оружия. У нас пока нет отпечатков. – Она вытерла губы салфеткой. – Когда я опрашивала парня…

– Перед этим, – вмешалась Барри, – ты, конечно, зачитала ему его права…

– Ну, фактически… – Энн-Мари скривилась. – Не слово в слово. Но мне надо было попасть туда, Барри. Парня только что привезли из отделения скорой помощи, и его родители совершенно не хотели меня видеть.

– Продолжай, – попросила Барри, дослушала рассказ Энн-Мари до конца, потом взяла оставшиеся в папке страницы и, просмотрев их, наконец пробормотала: – Хорошо. Вот что я думаю. – Она взглянула на подругу. – Чтобы выдвинуть обвинение в убийстве первой степени, необходимо выявить преднамеренность и умысел. Был ли это преднамеренный поступок? Да. В противном случае он не стал бы брать из дома оружие. Человек не держит при себе антикварный кольт как запасную связку ключей. Подумал ли он хотя бы на минуту об убийстве девушки? Очевидно – поскольку взял из дома оружие за несколько часов до этого. Был ли это умышленный поступок? Предполагая, что все это время его намерением было убийство девушки, тогда да – он выполнил свой план.

Энн-Мари сжала губы:

– Его алиби состоит в том, что это было двойное самоубийство, которое сорвалось, потому что он не успел выстрелить.

– Ну, это доказывает его сообразительность и способность думать на ходу. Прекрасное объяснение. Просто он забыл о результатах судебно-медицинской экспертизы.

– Что ты думаешь об обвинении в сексуальном насилии?

Барри пролистала записи детектива:

– Сомневаюсь. Во-первых, она беременна, значит они занимались сексом раньше. А если они уже занимались сексом, то будет трудно выдвинуть обвинение в изнасиловании. Мы можем все же использовать улики в виде признаков борьбы. – Она подняла взгляд. – Мне надо, чтобы ты снова его допросила.

– Десять против одного, что у него будет адвокат.

– Попробуй разузнать что-нибудь еще, – настаивала Барри. – Если он не станет говорить, расспроси родных и соседей. Не хочу действовать сгоряча. Нам надо узнать, понимал ли он, что девушка беременна. Нам надо знать предысторию отношений между детьми. Были ли у них случаи жестокого обращения друг с другом? И еще необходимо выяснить, была ли у Эмили Голд склонность к суициду.

Энн-Мари, делая пометки в своем блокноте, подняла глаза:

– Что ты собираешься делать, пока я буду надрываться на работе?

Барри улыбнулась:

– Вынесу это на Большое жюри.

В тот момент, когда Мелани открыла дверь, Гас просунула в дверь руку с банкой черных оливок без косточек.

– Я не успела позавтракать, – сказала она, но Мелани попыталась захлопнуть дверь.

Гас, полная решимости, протиснула плечо в узкое пространство, потом влезла целиком и оказалась на кухне напротив Мелани.

– Прошу тебя, – тихо произнесла Гас. – Я знаю, тебе больно. Мне тоже. И меня убивает то, что мы не можем горевать вместе.

Мелани крепко обхватила себя руками, и Гас подумала, что подруга может раздавить себя.

– Мне нечего тебе сказать, – натянуто произнесла Мелани.

– Господи, Мел, мне так жаль! – У Гас глаза блестели от слез. – Ужасно жаль, что это случилось, и я очень тебе сочувствую. Прости, что я не знаю, что сказать и как помочь.

– Самое лучшее для тебя – уйти.

– Мел, – протягивая к ней руку, взмолилась Гас.

Мелани буквально передернуло.

– Не трогай меня, – сказала она дрожащим голосом.

Гас в изумлении отпрянула:

– Я… Прости. Я приду завтра.

– Я не хочу, чтобы ты приходила завтра. Не хочу, чтобы ты вообще приходила. – Мелани глубоко вздохнула. – Твой сын убил мою дочь, – произнесла она, отчеканивая каждое слово.

Гас почувствовала, как что-то обожгло ее под ребрами и жар быстро распространился дальше.

– Крис сказал тебе и полицейским тоже, что они собирались покончить жизнь самоубийством. Ладно, допустим, я не знала, что они… ну, ты понимаешь. Но раз Крис говорит, я ему верю.

– Еще бы! – заявила Мелани.

Гас прищурилась:

– Послушай, ведь Крис после всего не в лучшем виде. Ему наложили семьдесят швов, и он провел три дня в психиатрическом отделении. Он рассказал полиции о случившемся, когда еще был в шоке. Какой смысл ему было врать?

Мелани открыто рассмеялась:

– Ты слышишь себя, Гас? Какой смысл ему было врать?

– Просто ты не хочешь поверить, что твоя дочь могла задумать самоубийство, а ты об этом ничего не знала, – возразила Гас. – Хотя у вас с ней были прекрасные отношения.

Мелани покачала головой:

– В противоположность тебе? Ты в состоянии примириться с ролью матери склонного к суициду подростка, но не примиришься с ролью матери убийцы.

С языка у Гас готовы были сорваться возмущенные реплики, обжигающие гортань. Не сомневаясь в том, что этот гнев спалит ее заживо, Гас оттолкнула Мелани и выскочила за дверь. Гас бежала домой, жадно вдыхая холодный воздух и пытаясь не думать о том, что Мелани воспримет ее побег как поражение.

– Я чувствую себя по-дурацки, – сказал Крис.

Его посадили в маленькое кресло на колесах, и колени едва не упирались ему в подбородок, но только в таком виде Крису позволили покинуть больницу. Отныне дважды в неделю он должен будет появляться в больнице в этом дурацком приспособлении для инвалидов с бумажкой, на которой напечатана фамилия его психиатра.

– Такие здесь порядки, – объяснила мать, как будто ему было до этого дело, и вошла в лифт вместе с санитаром, толкавшим кресло. – К тому же через пять минут мы выйдем из больницы.

– Пять минут – это слишком долго, – пробурчал Крис, и мама положила ладонь ему на голову:

– По-моему, тебе уже лучше.

Мать заговорила о том, что у них будет на обед и кто звонил, спрашивая о нем, и думает ли он, что в этом году снег выпадет перед Днем благодарения. Стиснув зубы, Крис старался ее не слушать. Ему хотелось бы сказать вот что: «Не надо пытаться делать вид, будто ничего не случилось. Потому что случилось и нельзя вернуться к тому, что было раньше».

Вместо этого он взглянул на нее, когда она дотронулась да его лица, и выдавил из себя улыбку.

Она обхватила его за талию, и санитар ссадил его с коляски в вестибюле.

– Спасибо, – поблагодарила Гас санитара и вместе с Крисом пошла к раздвижным стеклянным дверям.

Снаружи был чудесный воздух. Он вливался в его легкие мощной свежей струей.

– Пойду за машиной, – сказала мать, а Крис прислонился к кирпичной стене больницы.

Вдали, за шоссе, он увидел плавные очертания гор и на минуту закрыл глаза, припоминая их.

Услышав свое имя, он вздрогнул. Перед ним стояла детектив Марроне, загораживая этот красивый вид.

– Крис! – повторила она. – Ты не против прийти в полицейский участок?

Криса не арестовывали, но его родители все равно были против.

– Я лишь собираюсь рассказать ей правду, – уверял их Крис, но его мать была на грани обморока, а отец помчался искать адвоката, который встретил бы их в участке.

Детектив Марроне указала, что в семнадцать лет Крис может сам распоряжаться своим юридическим представительством и должен доверять ей. Вслед за ней он прошел по узкому коридору в небольшую комнату для переговоров, где на столе стоял магнитофон.

Она зачитала ему правило Миранды, которое он знал из школьного курса, и включила магнитофон.

– Крис, – начала она, – я бы хотела, чтобы ты как можно более подробно рассказал о том, что случилось вечером седьмого ноября.

Крис сложил руки на столе и откашлялся.

– Мы с Эмили договорились в школе, что я заеду за ней в полвосьмого.

– У тебя есть своя машина?

– Угу. Знаете, она стояла там, когда приехали копы. Зеленый джип.

– Продолжай, – кивнула детектив Марроне.

– Мы привезли кое-что выпить…

– Кое-что?

– Алкоголь.

– Мы?

– Я привез.

– Зачем?

Крис заерзал. Может быть, ему не следовало отвечать на все эти вопросы. Детектив Марроне как будто поняла, что слишком настойчива, и спросила о чем-то другом.

– Ты знал, что Эмили хотела покончить с собой?

– Да, – ответил Крис. – Она разработала план.

– Расскажи об этом плане, – настаивала детектив Марроне. – Это было как у Ромео и Джульетты?

– Нет. Просто то, что хотела Эмили.

– Она хотела убить себя?

– Да, – ответил Крис.

– А что потом?

– Потом я собирался убить себя.

– В какое время ты заехал за ней?

– В полвосьмого, – ответил Крис. – Я уже сказал.

– Верно. А Эмили говорила кому-нибудь еще, что собирается покончить с собой?

– Не думаю, – пожал плечами Крис.

– А ты говорил кому-нибудь?

– Нет.

Детектив положила ногу на ногу:

– Почему нет?

Крис уставился на свои колени:

– Эмили уже знала. Мне было наплевать, если узнает кто-то еще.

– И что она тебе рассказала?

Он принялся водить по столу ногтем большого пальца.

– Она все повторяла, что хочет оставить все так, как есть, и чтобы ничего не менялось. Говоря о будущем, она сильно нервничала. Однажды она сказала мне, что видит себя такой, какая она сейчас, и знает также, какой жизнью хочет жить – дети, муж, пригород и все такое, – но не понимает, как попасть из точки А в точку В.

– Ты тоже это чувствовал?

– Иногда, – тихо произнес Крис. – Особенно когда думал о том, что она умрет. – Он покусывал нижнюю губу. – Что-то мучило Эм. Что-то, о чем она не могла сказать даже мне. Время от времени, когда мы… когда мы… – У него перехватило горло, и он отвел взгляд. – Можно на минуту прерваться?

Детектив бесстрастно выключила магнитофон. Когда Крис кивнул с покрасневшими глазами, она вновь нажала клавишу.

– Ты пытался отговорить ее от этого?

– Угу, – кивнул Крис. – Тысячу раз.

– В тот вечер?

– И раньше.

– Куда вы поехали в тот вечер?

– На карусель. Около старой ярмарочной площади, где сейчас детский парк. Я там работал.

– Это ты выбрал место?

– Эмили выбрала.

– Когда вы приехали?

– Около восьми, – ответил Крис.

– После того как остановились пообедать?

– Мы не обедали вместе, – сказал Крис. – Мы поели дома.

– Что ты сделал потом?

Крис медленно выдохнул:

– Я вышел из машины и открыл дверь для Эм. Мы взяли с собой на карусель бутылку «Канадиан клаба» и уселись на одну из скамеек.

– В тот вечер вы занимались с Эмили любовью?

Крис прищурил глаза:

– По-моему, это не ваше дело.

– Все это, – ответила детектив Марроне, – мое дело. Ну так занимались?

Крис кивнул, а детектив указала на магнитофон.

– Занимались, – тихо произнес он.

– По обоюдному согласию?

– Да, – сквозь стиснутые зубы выдавил из себя Крис.

– Точно?

Крис положил ладони на стол:

– Я там был.

– Ты показал ей револьвер до или после секса?

– Не помню. По-моему, после.

– Но она знала, что ты взял оружие?

– Это была ее идея.

Детектив кивнула:

– Была ли особая причина, почему ты привез Эмили на карусель, чтобы она покончила с собой?

Крис нахмурился.

– Эмили хотела поехать туда, – ответил он.

– Это был выбор Эмили?

– Угу. Но мы не сразу договорились об этом.

– Почему карусель?

– Эмили всегда там нравилось. Пожалуй, мне тоже.

– Итак, вы сели на карусель, выпили, посмотрели, как садится солнце, занялись сексом…

Крис помедлил, потом протянул руку и выключил магнитофон.

– Солнце уже село. Было восемь часов, – тихо произнес он. – Я вам это говорил. – Он посмотрел детективу в глаза. – Вы мне не верите?

Энн-Мари открыла крышку магнитофона и извлекла пленку, не отводя взгляда от Криса.

– А я должна верить? – спросила она.

Во вторник после обеда, вопреки всеобщим протестам, Мелани вернулась на работу. Это был день с часом сказки, и в библиотеке собралось много молодых мам, которые в этот момент запихивали детей в зимнюю одежду, но, когда вошла Мелани, они молча расступились, дав ей пройти в комнату персонала в задней части библиотеки. Снимая пальто, Мелани думала о том, на самом деле весть о смерти Эмили распространилась так быстро, или сработала интуиция – какой-то запах, исходящий от кожи Мелани, либо возмущение электрического поля вокруг нее предупредили других матерей: «Вот мать, не сумевшая уберечь своего ребенка».

– Мелани, – послышался тихий голос, и, обернувшись, она увидела Роуз, свою заместительницу. – Никто не ожидал, что ты придешь.

– Я прихожу сюда уже семнадцать лет, – негромко откликнулась Мелани. – Это место для меня самое комфортное.

– Ну да. – Похоже, Роуз не знала, что сказать. – Как ты справляешься, милая?

Мелани чуть отодвинулась.

– Я здесь, – сказала она, – разве нет?

Она подошла к стойке и с некоторым волнением уселась в кресло главного библиотекаря. Что, если оно тоже вдруг покажется незнакомым? Но нет, оно все так же «облегало» ее зад, только в правое бедро снизу врезалась какая-то железяка. Мелани положила руки на стол и стала ждать.

Все, что ей сейчас было нужно, – один читатель с запросом, и это ее исцелит. Она вновь станет полезной.

Она приветливо улыбнулась двум студентам, которые, кивнув ей, прошли в зал периодики. Потом она скинула туфли-лодочки, потерлась ступнями в чулках о хромированные ножки вращающегося кресла и снова надела туфли. После чего набрала в поисковой строке компьютера, просто для практики: «Судебный процесс над салемскими ведьмами. Малахит. Королева Елизавета».

– Прошу прощения.

Мелани подняла голову и увидела по другую сторону стойки женщину примерно одного с ней возраста.

– Да. Чем я могу вам помочь?

– Господи, надеюсь, да, – выдохнула женщина. – Я пытаюсь отыскать как можно больше информации об Аталанте. – Она замялась. – Греческой охотнице, – пояснила она. – Не о городе в Джорджии.

– Я знаю, – улыбнулась Мелани, и ее пальцы забегали по клавиатуре. – Аталанта найдется в греческих мифах. Шифр тематики…

Мелани знала это из первых рук: 292. Но она не успела даже назвать его, а женщина уже с облегчением вздохнула:

– Слава богу! Моя дочь делает доклад по обществоведению, и мы не смогли найти информацию в библиотеке Орфорда. Об Атласе три книги. Но об Аталанте…

Моя дочь. Мелани взглянула на список книг, найденных компьютером и находящихся буквально за углом. Она открыла рот, чтобы сообщить женщине информацию, но услышала голос, который не мог принадлежать ей.

– Посмотрите нон-фикшен, – сказала Мелани. – Шифр тематики шестьсот сорок один точка пять.

Это был раздел кулинарных книг.

Женщина с чувством ее поблагодарила и пошла искать не в том разделе.

Мелани чувствовала, как что-то борется и высвобождается у нее внутри – закупорка, которая возникла в ночь пятницы и теперь, рассасываясь, медленно отравляла ее организм. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать в себе эту вредную энергию. К стойке подошел мужчина, прося порекомендовать какой-нибудь последний роман. Он сказал, что ему нравится Клэнси, Касслер, Крайтон, что он хочет познакомиться с новым для себя автором.

– Ну разумеется, – сказала Мелани. – Из последних Роберт Джеймс Уоллер.

Она отправила студентов колледжа к стеллажам детского отдела, историков – в отдел самопомощи, пользователей видеокассет – к стеллажу с путеводителями «Фодорса». Когда один молодой человек спросил, как пройти в туалет, она послала его в кладовку, где они держали вышедшие из обращения книги. И все это время Мелани улыбалась, находя, что все это доставляет ей большое удовольствие.

За кухонным столом в доме Хартов сидел адвокат защиты Джордан Макафи, рекомендованный Гари Мурхаусом, справа от него – мрачный Крис, а за его спиной – Гас. Макафи приехал прямо из оздоровительного центра, на нем были шорты и измятая рубашка хенли. Румяные щеки и капли пота на висках.

Джеймс свято верил в первое впечатление. Правда, было восемь часов вечера… но все же. Отсутствие костюма, всклокоченные влажные волосы, капельки пота, – возможно, Джордану Макафи было просто жарко, но Джеймсу он показался каким-то нервным. Джеймс не мог представить этого человека чьим-то защитником, «благородным рыцарем», а тем более защитником собственного сына.

– Итак, – начал Джордан Макафи, – Крис уже рассказал мне то, что рассказал детективу Марроне. Поскольку он пришел по своей воле и поскольку она зачитала ему его права, все сказанное им может быть использовано против него. Однако, если до этого дойдет, я буду добиваться того, чтобы беседу в больнице признали неприемлемой. – Он посмотрел на Джеймса. – Уверен, у вас есть вопросы. Почему бы нам не начать?

«Сколько дел, – хотелось спросить Джеймсу, – вы выиграли? Откуда мне знать, спасете ли вы моего сына?» Но вместо этого он проглотил свои сомнения. Мурхаус сказал, что Макафи – светило юриспруденции, выпускал в Гарварде журнал, который пользовался спросом у всех компаний к востоку от Миссисипи, но затем поступил на работу в офис генерального прокурора штата Нью-Гэмпшир. После десяти лет службы он подался в адвокаты. Он славился обаянием, живым умом и не менее живым характером. Джеймсу стало любопытно, есть ли у Макафи собственные дети.

– Каков шанс, что состоится суд?

Макафи почесал подбородок:

– Формально Криса не назвали подозреваемым, но его дважды допрашивали. Любое полицейское дело такого рода рассматривается как убийство. И, несмотря на алиби Криса, если офис генерального прокурора сочтет это необходимым, они предъявят обвинение. – Он посмотрел Джеймсу в глаза. – Я бы сказал, что этот шанс очень велик.

Гас судорожно вздохнула:

– Что произойдет потом? Ему семнадцать.

– Мама…

– В штате Нью-Гэмпшир его будут судить как взрослого.

– И это значит? – спросил Джеймс.

– Если его арестуют, то в течение двадцати четырех часов предъявят обвинение, а мы подадим ходатайство и внесем залог, если это необходимо. Потом будет назначена дата суда.

– Вы хотите сказать, его продержат ночь в полиции?

– Скорее всего, – ответил Макафи.

– Но это несправедливо! – воскликнула Гас. – Только потому, что генеральный прокурор считает, что было убийство, мы должны играть по его правилам? Убийства не было. Было самоубийство. За это не сажают в тюрьму.

– Существуют целые тома дел, миссис Харт, – сказал Макафи, – когда обвинение делает прыжок с разбега и слишком поздно обнаруживает, что в заводи нет воды. Крис и Эмили – два единственных человека, которые могут сказать, что произошло на самом деле. А в итоге? Эмили не может дать свою версию, а у штата Нью-Гэмпшир нет оснований доверять вашему сыну. Все, что полиция видит в данный момент, – это мертвая девочка-подросток и выпущенная пуля. Они не знают предысторию этих ребят, их отношения, состояние их рассудка. Могу сказать, что генеральный прокурор прочтет отчет по результатам вскрытия и усмотрит в нем все что угодно. Могу сказать, что он откроет дело на том основании, что на револьвере были отпечатки Криса. Что касается других его соображений… что ж, мне надо обстоятельно побеседовать с Крисом.

Гас пододвинула свой стул.

– С глазу на глаз, – сдержанно улыбнувшись, добавил Макафи. – Вы можете платить гонорар адвокату, но Крис – мой клиент.

– Мои поздравления, доктор Харт, – приветствовала Джеймса в среду утром администратор.

Джеймс с минуту таращился на нее. С чем она может его поздравлять? Когда он ушел из дому этим утром, Крис продолжал сидеть на диване, где его оставил Джеймс накануне вечером, оцепенело просматривая тот же телеканал на испанском языке. Гас была на кухне, готовила завтрак, который, как сказал Джеймс, Крис не станет есть. В этот период в жизни Джеймса было мало такого, с чем его можно было бы поздравить.

По пути в кабинет кто-то из коллег похлопал Джеймса по спине.

– Я всегда знал, что это случится с одним из нас, – с улыбкой сказал он и пошел дальше.

Джеймс вошел в свой небольшой врачебный кабинет и закрыл за собой дверь, не дожидаясь, пока кто-нибудь еще скажет что-нибудь странное. На письменном столе лежала почта, которую он не успел просмотреть с пятницы, а на самом верху стопки – распечатанный «Медицинский журнал Новой Англии». Там на нескольких страницах был приведен ежегодный список лучших врачей в каждой области. И в списке офтальмологической хирургии красным была обведена фамилия Джеймса.

– Бог мой! – воскликнул он, чувствуя, как из глубины его существа поднимается тепло.

Взяв трубку, Джеймс набрал домашний номер, чтобы поделиться новостью с Гас, но ответа не было. Он взглянул на свой диплом Гарварда, размышляя о том, как его награда будет смотреться в ламинированном виде на стене.

Ощущая душевный подъем, Джеймс повесил пальто и в поисках первого пациента зашагал по коридорам. Если даже кто-то из персонала и знал о ночных бдениях Джеймса в больнице на выходных, никто не вспоминал об этом. Или, может быть, награда «Медицинского журнала» вытеснила менее приятные слухи. Он задержался у смотрового кабинета и стал пролистывать историю болезни миссис Эдны Нили.

– Миссис Нили, как ваши дела? – распахнув дверь, спросил он.

– Не лучше, а иначе я отменила бы назначение, – ответила пожилая женщина.

– Давайте посмотрим, сможем ли мы поправить это, – сказал он. – Вы помните, что я говорил вам на прошлой неделе по поводу дегенерации желтого пятна?

– Доктор, я здесь ради глазных проблем. А не старческого слабоумия.

– Разумеется, – спокойно ответил Джеймс. – Тогда давайте покончим с этой ангиограммой. – Он подвел миссис Нили к большой видеокамере и усадил перед ней, потом взял шприц с флуоресцеином и ввел подкожно в руку пациентки. – Вы можете почувствовать небольшое жжение. Мы ищем красящее вещество, – объяснил он. – Оно пройдет из вены к сердцу и затем, пройдя через все тело, в конце концов доберется до глаза. Красящее вещество остается в нормальных кровяных сосудах, но будет вытекать из поврежденных, геморрагических, вызвавших дегенерацию желтого пятна. Мы определим их локализацию и подлечим их.

Джеймс знал, что красящее вещество проходит из руки через сердце к глазу за двенадцать секунд. Свет, направленный в глаз, осветил флуоресцентную краску. Подобно притокам реки, нормальные кровяные сосуды сетчатки глаза пациентки образовали сеть тонких линий. Поврежденные сосуды взрывались крошечными вспышками, растекающимися затем в пятна белой краски.

Через десять минут, когда израсходовалось все красящее вещество, Джеймс выключил камеру.

– Хорошо, миссис Нили, – наклонившись к ней, сказал он. – Теперь мы знаем, где проводить лечение лазером.

– И как это мне поможет?

– Понимаете, мы надеемся, что это стабилизирует поврежденную сетчатку. Дегенерация желтого пятна – серьезная проблема, но есть шанс, что мы частично сохраним зрение, хотя оно может несколько ухудшиться по сравнению с прежним.

– Я ослепну?

– Нет. Этого не произойдет, – пообещал он. – Вы можете потерять часть центрального зрения – то, что нужно для чтения или управления машиной, – но вы сможете ходить, принимать душ, готовить еду.

Он прервался на минуту, и миссис Нили одарила его дружелюбной улыбкой.

– Я слышала разговоры в приемной, доктор Харт. Люди говорили, вы один из лучших. – Протянув руку, она похлопала его по руке. – Вы позаботитесь обо мне.

Джеймс взглянул на ее больной глаз и кивнул, вдруг утратив весь свой прежний энтузиазм. Это одобрение он не расценивал как почет, это было ошибкой. Потому что Джеймс отлично понимал, каково это будет для миссис Нили – однажды вечером, сидя дома, осознать, что дверь не такой формы, какой была несколько минут назад, что газетный шрифт утратил четкость, мир не такой, каким она его помнила. Комиссия «Медицинского журнала» аннулирует его награждение, узнав о его сыне, покушавшемся на самоубийство и осужденном за убийство. Разумеется, никто не станет уважать специалиста по зрению, не сумевшего этого предвидеть.

– Ты обещала! – горячо произнес Крис. – Ты сказала, в тот день, как я выйду. А уже настал следующий день.

– Я помню, что сказала, милый, – вздохнула Гас. – Просто не знаю, стоит ли это делать.

– Ты уже однажды не пустила меня к ней! – Крис вскочил со стула. – Мама, у тебя есть успокоительное? Потому что только с его помощью ты снова меня остановишь. – Он подошел близко к ней, брызгая слюной. – Я больше тебя, – тихо произнес он. – И если захочу, то справлюсь с тобой. Если надо, я пойду до конца.

Гас прикрыла глаза.

– Нет, – сказала она, потом добавила: – Ладно.

– Ладно?

– Я возьму тебя с собой.

Они в молчании ехали на кладбище. Оно находилось фактически в пешей доступности от старшей школы. Гас вспомнила, как Крис рассказывал ей, что некоторые ребята любят приходить сюда во время свободных уроков, чтобы сделать домашнее задание или почитать. Крис вышел из машины. Сначала Гас отводила взгляд, делая вид, что читает наклейку от жвачки, застрявшую в складке пассажирского сиденья, но потом она не выдержала. Она смотрела, как Крис опустился на колени у прямоугольного могильного холмика, в изобилии покрытого еще не утратившими свежесть цветами. Она смотрела, как он проводит пальцами по прохладным лепесткам роз, изогнутым стеблям орхидей.

Он поднялся гораздо раньше, чем она ожидала, и подошел к машине. Приблизился к ее окну и постучал, чтобы она опустила стекло.

– Почему, – спросил он, – нет надгробной плиты?

Гас взглянула на могильный холмик.

– Еще слишком рано, – ответила она. – Но, по-моему, в иудейской вере это по-другому. Ставят плиту через полгода или вроде того.

Крис кивнул и засунул руки в карманы куртки.

– Где тут верх? – спросил он.

Гас непонимающе взглянула на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Голова, – объяснил он. – С какой стороны голова Эм?

Шокированная, Гас в испуге огляделась по сторонам. Могилы не были параллельны друг другу, тем не менее бо́льшая часть надгробий располагалась определенным образом.

– По-моему, дальний край, – сказала она. – Но я не уверена.

Крис снова отошел и опустился на колени у могилы, и Гас подумала: «Ну конечно. Он хочет поговорить с ней». Но, к ее изумлению, Крис улегся поверх могилы, придавив руками цветы, простершись от головы до ног на шесть футов и прижавшись лицом к земле. Потом он поднялся с сухими глазами и вернулся к «вольво». Гас включила зажигание и поехала по кладбищенской дорожке, стараясь не смотреть на сына, на губах которого отпечаталась, как бывает от поцелуя, помада, но только из земли.

Тогда

Декабрь 1993 года

В Шугарлоф Крис ехал в машине Голдов, потому что они с Эмили хотели вместе поиграть в «Геймбой» и устроить марафон в «Тетрис». Их семьи собирались покататься на лыжах в Рождество и арендовали общий домик. Из кассетной деки гремел Aerosmith, динамики спереди были приглушены.

– Черт побери! – рассмеялся Крис, ударяя по клавишам миниатюрного компьютера. – Ты такая плутишка!

Уютно устроившись на своей стороне сиденья, Эмили фыркнула:

– Ты такой врунишка!

– Вот и нет, – ответил Крис.

– Вот и да.

– Ну и ладно.

– Да все равно.

Сидя за рулем, Майкл глянул на жену:

– Вот почему у нас нет второго ребенка.

Мелани улыбнулась и посмотрела через лобовое стекло на задние габаритные огни машины Хартов:

– Думаешь, они сейчас слушают Дворжака и едят бри?

– Нет, – оторвавшись от игры, вмешался Крис. – Если Кейт добилась своего, то они, наверное, поют «One Hundred Bottles of Beer on the Wall». – Он посмотрел на маленький экран. – Эй, это нечестно!

– Не надо было лезть к моим родителям, – вкрадчиво произнесла Эмили. – Я выиграла.

– Какой смысл играть, если ты вытворяешь такое! – вспыхнул Крис.

– Это была честная игра!

– Поцелуй меня в зад! – выкрикнул Крис.

– Эй-эй! – в один голос произнесли Мелани и Майкл.

– Простите, – обиженно проронил Крис.

Чуть улыбаясь, Эмили скрестила руки на груди. Крис, нахмурившись, отвернулся к окну. Ну и что, если Эмили обыграла его в «Тетрис»? Игра все равно тупая, для придурков. Вот он ей покажет на выходных. Будет кружить вокруг нее на лыжах.

От этих мыслей ему стало лучше. Он снисходительно протянул ей «Геймбой»:

– Хочешь сыграть еще игру?

Эмили вздернула нос и отвернулась, чтобы не видеть его.

– Господи, – вздохнул Крис, – а теперь что?

– Ты должен извиниться, – сказала Эмили.

– За что?

Она взглянула на него блестящими темными глазами:

– Ты сказал, я жульничаю. Я не жульничаю.

– Отлично, не жульничаешь. Давай сыграем.

– Не буду, – фыркнула Эмили. – Скажи так, чтобы я поверила.

Прищурив глаза, Крис швырнул вниз «Геймбой», как перчатку. На хрен «Тетрис», на хрен извинение, на хрен Эмили! Он не понимал, зачем позволил ей уговорить себя ехать в их машине. Конечно, с ней бывает очень весело. Но иногда ему хотелось ее убить.

Мать Криса очень рассердилась на отца, собравшегося на охоту с мужчиной, с которым он познакомился на подъемнике, и не разговаривала с ним все утро кануна Рождества, пока он готовился в дорогу.

– Но он привез своего бигля, – пытался объяснить отец.

Почти невероятно было встретить на подъемнике парня, захватившего с собой лишние дробовики и охотничью собаку просто для вылазки в леса штата Мэн. И была ли в том вина отца, что, услышав об этом, Крис попросил взять его с собой?

– На кого мы будем охотиться? – чуть не прыгая от восторга на пассажирском сиденье, спросил Крис. – На лося?

– Неподходящий сезон, – ответил отец. – Возможно, на фазана.

Но когда в конце заброшенной дороги без знаков они увидели Хэнка Майерса, тот сказал, что сегодня хороший день для зайцев.

Хэнк был рад встрече с Крисом и вручил ему дробовик 12-го калибра. Втроем они пробирались по заснеженному лесу, а Люси, собака Хэнка, обнюхивала кучи хвороста. Окованные тишиной, они двигались мягко и бесшумно, как истинные охотники.

Крис опустил глаза на снег, пытаясь разглядеть странные следы зайца, состоящие из пяти выемок, последняя из которых – след от хвоста. Белый снег слепил глаза. После часа ходьбы у него замерзли ноги, потекло из носа, он не чувствовал мочек ушей, высовывающихся из-под шапки. Даже катание на лыжах с Эм не было таким скучным.

Как бы то ни было, кто слышал о рагу из зайчатины в канун Рождества?

Вдруг Люси прыгнула. В куче хвороста Крис заметил белого зайца с черным глазом, припустившего с места во весь опор.

Крис тотчас же поднял ружье и нацелился на зайца, который двигался чертовски быстро, и было непонятно, как вообще можно подстрелить это существо. Люси бежала по его следу, но была еще далеко от него. Вдруг Крис почувствовал, как чья-то рука опускает ствол его ружья.

– Нет нужды это делать, – улыбнулся ему Хэнк Майерс. – Дело в том, что зайцы бегают по кругу. Люси его не догонит, но это не важно. Она пригонит зайца назад к тому месту, откуда он начал.

И действительно, пока Крис ждал, собачий лай все удалялся, потом вновь стал приближаться. Непонятно откуда в поле его зрения опять появился американский беляк и попытался укрыться в куче хвороста, из которой недавно выскочил.

Крис поднял дробовик, нацелился на прыгнувшего зайца и нажал на курок.

Отдача отбросила его назад, и он почувствовал на плече руку отца.

– Подстрелил! – прокаркал Хэнк Майерс.

Люси перепрыгнула через пень, чтобы обнюхать добычу, махая хвостом из стороны в сторону.

Хэнк с ухмылкой подошел к подстреленному зайцу.

– Адский выстрел, – сказал он. – Разнес его в клочья. – Он поднял животное за уши и протянул Крису. – Мало что от него осталось, но это уже не важно.

Крису доводилось на охоте убивать оленей, он с удовольствием поохотился бы на лося или на медведя. Но от одного взгляда на этого зайца ему стало нехорошо. Он не знал, что тому виной – контраст между белым снегом и яркой кровью, или маленькая тушка самого зайца, напоминающая мягкую игрушку, или тот факт, что он впервые охотился на существо меньше себя и более беззащитное, – но он отвернулся, и его вырвало.

Он услышал, как отец тихо ругнулся. Крис вытер рот о рукав куртки и поднял голову.

– Прости, – произнес он, чувствуя отвращение к себе.

Хэнк Майерс плюнул на снег и взглянул на Джеймса:

– Вроде ты говорил, он регулярно с тобой охотится.

– Так и есть, – сжав губы, кивнул Джеймс.

Крис не смотрел на отца. Он знал, что увидит завуалированную смесь гнева и смущения, обычную реакцию Джеймса на ситуацию, которой тот не ожидал.

– Я освежую его, – сказал Крис, протягивая руки к зайцу и пряча лицо.

Хэнк собирался отдать ему зайца, но увидел, что на Крисе лыжная парка.

– А что, если нам поменяться куртками? – предложил он, пыхтя на холоде и стряхивая с плеч охотничью куртку.

Крис быстро влез в куртку мужчины, потом поднял зайца и засунул его в резиновую сумку, висящую на куртке сзади. Он все еще чувствовал тепло заячьей тушки.

Он молча пошел рядом с отцом, боясь говорить и одновременно боясь, что ничего не скажет, думая о зайце, кружившем, чтобы укрыться у себя дома.

Гас просунула руку под пояс трусов мужа.

– Ни одно существо не шевелилось, – прошептала она. – Даже мышь. – Она перекатилась на него, продолжая держать руку у него между ног. – Кажется, я все же нашла какое-то существо.

Улыбнувшись, Джеймс ответил на ее поцелуй. Он не понимал, почему ему так повезло, но ко времени возвращения его и Криса с охоты Гас успела остыть. И это было очень хорошо, учитывая то, как ужасно прошла охота. Он почувствовал, как пальцы Гас сжимают его яички.

– Сейчас, – пробормотала она, – не лучшее время, чтобы смеяться надо мной.

– Я не смеялся. Я просто думал.

Гас подняла бровь:

– О чем?

– Скоро придет Санта-Клаус, – рассмеялся Джеймс.

Посмеиваясь, Гас села и принялась медленно, эротично расстегивать ночную сорочку.

– А ты не хочешь развернуть вечером один из твоих подарков? – спросила она.

– Смотря какой, – ответил Джеймс. – Он большой?

– Скажем, да, придурок, и это единственный подарок, который ты получишь, – заявила Гас, скидывая сорочку с кровати.

Джеймс привлек ее к себе на грудь, пробегая руками по ее спине и ягодицам.

– Как насчет этого, – пробормотал он. – Как раз мой размер.

– Хорошо, – выдохнула Гас, чувствуя, как он трогает ее рукой между ног. – Потому что я не знала бы, кому его вернуть.

Джеймс ощутил, как ее ноги стискивают его бедра, а тело раскрывается ему. Они перекатились по кровати, и Джеймс оказался над ней. Все это время они не разжимали сомкнутых рук. Он легко вошел в нее и потом сильно прижался ртом к ее ключице, боясь того, что может сказать или выкрикнуть, когда потеряет контроль.

Когда все кончилось, Гас распростерлась под ним, тяжело дыша, вся влажная от пота. Джеймс еще крепче обнял ее и прошептал ей на ухо:

– Должно быть, в этом году я очень хорошо с тобой обращался.

Он почувствовал, как Гас прикоснулась губами к его груди.

– Да, это так, – пробормотала она.

– Ты не поверишь, – сказал Майкл, – но я слышал над головой топот копыт.

Рука Мелани с очками замерла на пути к прикроватному столику.

– Ты, наверное, шутишь.

– Нет, не шучу, – настаивал Майкл. – Пока ты была в душе.

– Топот копыт?

– Как у северного оленя.

– Полагаю, Санта прячется в стенном шкафу, – расхохоталась она.

– Я серьезно. – Майкл нахмурился. – Погоди… Вот послушай. На что это, по-твоему, похоже?

Мелани подняла голову, услышав какие-то звуки, как от скрипа и глухих ударов по твердой поверхности. Бросив взгляд на потолок, она нахмурилась и, повернувшись к стене, у которой находилась передняя спинка кровати, прижалась ухом к этой стене.

– Ты слышишь Гас и Джеймса, – заявила она.

– Гас и…

Кивнув, Мелани хлопнула ладонью по стене, чтобы Майкл понял.

– Северный олень, как бы не так!

Майкл ухмыльнулся.

– Гас и Джеймс? – переспросил он.

Мелани откинула одеяло и забралась в постель.

– Кто еще это может быть?

– Понимаю. Но Джеймс?

Мелани выключила лампу со своей стороны кровати. Скрестив руки на груди, она напрягла слух, пытаясь услышать очередной удар и вскрик за стеной.

– А что не так с Джеймсом?

– О-о, не знаю. Разве тебе не проще представить за этим занятием Гас, чем Джеймса?

Мелани нахмурилась:

– Обычно я не думаю о том, как любой из них этим занимается. – Она подняла брови. – А ты?

Майкл покраснел:

– Ну, пару раз это приходило мне в голову.

– Такие возвышенные стремления.

– Ой, перестань! – рассмеялся Майкл. – Готов поспорить, они тоже думали про нас. – Одним быстрым движением он перекатился к ней. – Мы можем дать им кое-что послушать, – предложил он.

Мелани пришла в ужас:

– Исключено!

Каждый устроился на своей подушке. Сквозь тонкую стену доносилось тихое нежное постанывание. Майкл рассмеялся и повернулся на бок. Еще долго после того, как он заснул, Мелани прислушивалась к сексу соседей, пытаясь представить, что эти стоны исторгаются из ее горла.

Крис мог припомнить такие кануны Рождества, когда было невозможно уснуть, думая о гоночной машинке под елкой, о железной дороге или о новом велосипеде. Это было хорошее состояние – бессонница, подогреваемая возбуждением. Сейчас он не испытывал ничего подобного.

Каждый раз, закрыв глаза, он видел убитого зайца.

Крис вспомнил, о чем говорил иногда отец, когда у него выдавался скверный день в больнице. В такие дни ему надо было выпить чего-нибудь крепкого.

Он подождал, пока родители перестанут изображать Санту – довольно глупое занятие, учитывая, что Кейт уже в него не верила, – и прокрался на кухню на первом этаже коттеджа. Он знал, что в холодильнике есть бутылка «Самбуки». Накануне вечером его отец с отцом Эмили выпили по стаканчику и выкурили по хорошей сигаре. Бутылка была полна на три четверти.

Крис нашел в буфете стакан для сока и наполнил его до краев. Он понюхал алкоголь – запах напоминал солодку – и отхлебнул. Глотку обожгло огнем, потом стало тепло в животе. Заяц, усмехаясь, подумал он. Какой заяц?

Осушив полстакана, Крис перестал чувствовать пальцы на ногах и кончики пальцев рук. Кухня приятно расплывалась перед глазами. Теперь в бутылке оставалось меньше половины, и Крис наклонил ее на один бок, наблюдая, как течет и вибрирует спиртное. Может, они подумают, что все выпил Санта. К черту печенье с молоком! Вдруг ему показалось это смешным, и он засмеялся, но потом заметил стоящую в дверях кухни Эмили.

На ней была фланелевая ночная рубашка с принтом крошечных пингвинов, – по крайней мере, он считал, что это пингвины.

– Что ты делаешь? – спросила она.

Крис улыбнулся:

– На что это похоже?

Эмили не ответила, просто подошла ближе, принюхиваясь к бутылке «Самбуки».

– Фу! – Она сморщила нос и отвернулась. – Это гадость.

– Это божественно! – поправил ее Крис.

Интересно, пробовала ли Эмили крепкие напитки. Насколько он знал, нет. Его забавляла мысль о себе как о посланце зла, и, подавшись вперед, он протянул ей стакан:

– Попробуй. Это похоже на лакричные конфеты, которые ты покупаешь в кино.

– «Гуд энд пленти»?

– В точности, – кивнул Крис.

Эмили помедлила, но все же взяла стакан:

– Ну, не знаю.

– Трусишка!

Крис знал, что это подействует. Глаза Эмили сверкнули в лунном свете, и она крепче зажала стакан. Поднеся к губам, она опрокинула его, и Крис не успел даже предупредить ее, что надо пробовать понемногу.

Эмили сильно закашлялась и выплюнула на кухонный стол ликер. Глаза у нее расширились, и она схватилась руками за горло.

– Господи! – охнул Крис и стал хлопать ее по спине.

Наконец Эмили удалось отдышаться.

– Бог мой! – прохрипела она. – Эта бурда…

– Не для тебя.

Крис и Эмили вскинули голову, увидев стоящих в дверях кухни родителей в полном составе и в разной степени неодетых. Джеймс прищурил глаза и сделал шаг вперед:

– Не хотите рассказать, чем это вы занимаетесь?

Крис так никогда и не узнал, почему Эмили выдала его. Раньше, когда их ловили на разных проделках, они всегда держались друг друга. Основой их дружбы была солидарность. Но на этот раз Эмили дрогнула под взглядом его отца.

– Это был Крис. – Она указала на него дрожащим пальцем. – Он заставил меня попробовать.

Ошарашенный Крис откинулся на стуле.

– Я заставил тебя?! – воскликнул он. – Я тебя заставил? Я поднес стакан к твоим губам и влил в тебя спиртное?

Рот Эмили беззвучно открылся и закрылся, как у рыбы.

– Ближе к делу, – сказал его отец, – почему ты сидишь здесь и пьешь, обормот?

Крис принялся объяснять. Но, заглянув в глаза отца, он вновь увидел зайца с развороченным животом, и нужные слова не смогли пробиться через жалость, застрявшую у него в глотке. Он покачал головой, и одно это движение вернуло его в лес, когда он стоял с дымящимся дробовиком в руке, уставившись на кровь на снегу.

Прикрыв рот рукой, он метнулся в ванную, успев заметить, как Эмили опустила глаза и отвернулась.

Это Рождество не было веселым.

Крис провел утро в одиночестве, сидя на кровати в своей комнате и прислушиваясь к доносящимся снизу неестественно веселым голосам людей, которые открывали свои подарки. Единственным человеком, получающим удовольствие от этого, была Кейт, проспавшая все события прошлой ночи.

Он думал о том, что они собираются делать с его подарками. Вернуть в магазин? Отдать на благотворительность? Вряд ли он их увидит, и это было очень досадно, поскольку он догадывался, что получил бы пару новых лыж, на которые смог бы встать в этот же день. Крис бросился на кровать лицом вниз, пытаясь убедить себя, что его старые лыжи вполне сойдут.

Сразу после трех в комнату вошла его мать. На ней был лыжный комбинезон, а на шее висели защитные очки. Увидев ее, Крис испытал приступ зависти. И хотя он успел устать от лыж, но отдал бы все, чтобы остаться на склоне вместо охоты на этого глупого зайца.

Гас положила руку ему на плечо:

– Привет! Веселого Рождества!

– Да уж, веселого, – увернувшись от нее, ответил Крис.

– Мы с отцом решили: если хочешь, можешь покататься до вечера.

«До вечера» означало всего-навсего час с небольшим. Крис заметил, что мать даже не упомянула подарки.

– Здесь Эмили, – тихо сказала мать. – Она не хочет кататься без тебя.

Да мне по фигу! – подумал Крис, но просто фыркнул.

Он смотрел, как мать выходит из комнаты, но потом заметил съежившуюся у входа Эмили.

– Привет, – сказала она. – Как поживаешь?

– Отлично, – проворчал Крис.

– Ты… гм… хочешь пойти со мной?

Он не хотел. Если бы их корабль тонул, он не сел бы с ней в спасательную шлюпку. Не имело значения, что вчера она была напугана и, возможно, ее затошнило от одного глотка. Не имело значения, что у Криса не было случая рассказать ей, почему он напился. Эмили стала предательницей, и он не мог этого так быстро простить.

– Я спустилась одна с Черного Ужа, – сообщила она.

После этих слов Крис поднял глаза. Черный Уж был одним из самых сложных склонов на Шугарлофе – с массой поворотов, изгибов и перепадов, возникающих неизвестно откуда. Он несколько раз спускался с него, но всегда медленно, поскольку ему приходилось ждать, пока Эмили пересилит свой страх и проедет небольшую часть, а потом снова придет в ужас. Если Эмили спускалась одна, у нее это, вероятно, заняло два часа.

Вдруг Криса как будто что-то осенило. Он может отомстить Эмили за вчерашнее, причем так легко. Она чувствует свою вину – это было ясно – и на уши встанет, чего бы он ни попросил. Он поедет с ней по более сложному, чем Черный Уж, склону, на котором она будет трястись от страха, а он один спустится вниз.

Крис улыбнулся, настроение его улучшилось.

– Тогда чего же мы ждем? – вставая, спросил он.

Эмили дрожала как осиновый лист на точке высадки самого высокого подъемника на Шугарлофе, держа перед собой лыжные палки как барьер между крутым склоном и собой.

– Эм, ну давай! – нетерпеливо прокричал Крис сквозь ветер.

Она прикусила губу и оттолкнулась, тормозя «плугом» для снижения скорости. Но дуга была слишком крутой, и Эмили с трудом удерживала равновесие, скользя вслед за Крисом.

– Это труба, – выдохнула она.

Крис злобно улыбнулся:

– Это самый легкий участок.

В этом месте она всерьез собиралась снять лыжи и спуститься пешком, но ей хотелось вернуть расположение Криса. В конце концов, это она виновата в том, что Крис провел утро в комнате. Если бы Крис проявил снисходительность и позволил ей спускаться с ним, она поехала бы вверх тормашками, пожелай он этого.

Она смотрела, как Крис быстро спускается по склону, с кошачьей грацией вихляя бедрами из стороны в сторону, как ветер треплет помпон его шапки. Как у прирожденного спортсмена, у него это выглядело легко. Глубоко вдохнув, Эмили оттолкнулась палками. В крайнем случае, подумала она, он смягчит мое падение.

Она вписалась в первый поворот на слишком большой скорости, так что проскочила мимо Криса, оказавшись на несколько футов ниже его, и мчалась на опасной скорости к краю лыжной трассы.

– Срежь угол! – услышала она крик Криса и едва не рассмеялась.

Он действительно думает, что она контролирует ситуацию?

Сначала одна лыжа, потом другая ударились в гребень на краю трассы. Эмили почувствовала, как щеки ей оцарапали тонкие ветви, как на нее посыпался снег с верхних сучьев сосен. Она пыталась держать колени вместе, ноги прямо, холодный пот заливал ей подмышки и спину. Она ощутила дрожание воздуха, когда Крис позвал ее по имени, а потом ее лыжа уткнулась в канаву с хворостом. Падая, Эмили почувствовала облегчение.

Ей повезло, что она не сломала себе шею.

Все могло быть гораздо хуже.

Должно быть, адски больно.

Они не думали, что Крис их слышит, но он сумел уловить каждое слово. Парамедикам, приехавшим за Эмили на «скорой помощи», ничего не оставалось, как взять с собой Криса в больницу, поскольку он, как пиявка, прилип к носилкам, а ее родители еще не ответили на пейджер. Он был рядом с Эмили в машине «скорой» и даже в приемном отделении, и в конечном итоге люди перестали пытаться прогнать его.

Когда она вот так улетела с трассы… Господи, он даже не мог думать об этом без дрожи! Он не хотел оставлять ее, но ему надо было позвать на помощь. Он попросил людей на склоне вызвать лыжный патруль и, сняв лыжи, побежал к тому месту, где лежала Эмили. Шапка свалилась у нее с головы, и волосы рассыпались по снегу. Он знал, что Эмили нельзя двигать, но взял ее за руку, чувствуя, как у самого сводит живот.

В этом виноват он. Если бы он не затащил Эмили на этот склон, желая напугать ее, она никогда не слетела бы с трассы.

Пока «скорая» ехала в больницу, Эмили пришла в себя.

– Мне больно, – с трудом сглотнув, сказала она. – Как это случилось?

Крис не хотел говорить, что у нее сломана нога, что лодыжка вывернута под немыслимым углом, как у дурацкого персонажа из мультика. Он не стал говорить ей, что она долго катилась по склону, прежде чем остановиться, что ее лицо обезображено царапинами и синяками.

– Ты упала, – просто ответил он. – Ты скоро поправишься.

Глаза Эмили наполнились слезами.

– Мне страшно, – прошептала она, и у него сдавило горло. – Где моя мама?

– Сейчас приедет, – ответил он, – но здесь я.

Он наклонился ближе к ней, неловко обнимая ее. Прикрыв глаза, он в тот момент решил, что всю оставшуюся жизнь будет для Эмили ангелом-хранителем.

Сломанная нога Эмили перевесила проступок Криса с «Самбукой». Мелани и Гас настаивали на возвращении в Бейнбридж, и Майкл тоже к этому склонялся, но в конечном итоге Эмили уговорила их не прерывать каникулы. Из чувства солидарности все оставались в коттедже, отказавшись от лыж в пользу настольных игр вроде «Эрудита» и «Монополии». На второй день Эмили надоело, что с ней обращаются как с инвалидом, и она стала гнать всех на склоны. Немного поразмыслив, даже Мелани согласилась выходить на час-другой. Однако Крис отказался оставить Эмили.

– Мне не хочется, – говорил он, и никто его не заставлял.

Они сидели с Эм на диване перед камином, и она положила ногу на кофейный столик. Глядя на огонь, они разговаривали. Крис рассказал ей про зайца, Эмили покаялась в том, что выдала его. Они смеялись над тем, как он достал из холодильника «Самбуку», пока родителей не было на кухне. Он вспомнил то время, когда они были маленькими, как им в головы могли приходить одни и те же мысли.

Крис проснулся от треска пламени камина. Оказывается, он незаметно для себя уснул. Опустив глаза, он увидел, что Эмили тоже задремала, свернувшись калачиком под его рукой.

Она навалилась на него всей тяжестью, и ему было неудобно. Сквозь хлопок рубашки он чувствовал влажное тепло ее щеки. Крис поразился длине ее опущенных ресниц. Ее дыхание пахло ягодами.

Вот такие дела – он затвердел как камень. Залившись яркой краской, он попытался поправить ширинку джинсов, не разбудив Эм, но при этом случайно задел ее грудь.

Господи, это же Эмили! Та самая Эмили, к которой перешел его высокий стульчик, когда он из него вырос. Та Эмили, которая помогала ему высушивать слизней с помощью соли; которая ставила с ним палатку у него на заднем дворе.

Как могла девочка, которую он знал всю жизнь, вдруг превратиться в совершенно незнакомого человека?

Она зашевелилась, заморгала и, поняв, что лежит у него на груди, оттолкнула его.

– Извини, – сказала она, но все же была так близко от него, что ее слово как будто упало на его губы, и он ощутил ее вкус.

Крис не думал, что сможет побыть с Эмили наедине.

Все три дня он прибегал к разным уловкам, чтобы Эмили прислонилась к нему, случайно задела или прикоснулась.

Ему так хотелось поцеловать ее. А эта бесценная возможность с каждым днем таяла.

Их родители собирались пойти на новогоднюю вечеринку, организуемую лыжным курортом Шугарлоф. Однако Мелани с Майклом не хотели идти из опасения, что Эмили может что-нибудь понадобиться, а они будут далеко. Все четверо стояли в шикарных вечерних нарядах, пытаясь прийти к общему мнению.

– Мне тринадцать, – сказала Эмили. – Мне не нужна нянька.

– Если что-нибудь случится, – добавил Крис, – я умею водить и смогу доехать на другой машине до главного корпуса.

Гас и Джеймс резко повернулись к сыну.

– Это нам знать необязательно, – сухо произнес Джеймс, а затем добавил: – Майкл, возьми свои ключи.

Мелани, сидевшая на диване рядом с Эмили, пощупала ее лоб.

– Я сломала ногу, – простонала Эмили. – У меня нет температуры.

Гас дотронулась до плеча Мелани:

– Ну, что скажешь?

– А что бы ты сделала? – пожала плечами Мелани.

– Наверное, пошла бы. Ничего больше ты сделать для нее сейчас не можешь.

Мелани встала, отводя волосы со лба Эмили. Та нахмурилась и встряхнула волосами.

– Ладно. Но я могу вернуться до полуночи. – Мелани с притворной улыбкой повернулась к Гас. – Знаешь, а ты лгунья. Будь это Кейт, ты и на метр не отошла бы от нее.

– Ты права, – дружелюбно согласилась Гас. – Но разве я тебя не убедила? – Она обратилась к Крису: – Отправишь Кейт спать вовремя?

Сверху послышалось хныканье Кейт.

– Ма-а-ма! – закричала она. – Можно мне не ложиться до полуночи?

– Конечно! – крикнула Гас в ответ, взглянула на Криса и тихо добавила: – Когда она через полчаса заснет на диване, отнеси ее наверх. – Потом она поцеловала сына и помахала Эмили. – Ведите себя хорошо. – И вместе с остальными взрослыми предоставила Криса и Эмили самим себе.

Руки Криса подергивались на коленях. Руки жаждали прикоснуться к Эмили, находившейся всего в десяти дюймах от него. Он сжал пальцы в кулак в надежде, что пальцы не выдадут его, не потянутся к бедру Эмили.

– Крис, по-моему, Кейт отключилась, – прошептала Эмили и кивнула влево, где на диване спала Кейт, свернувшись калачиком. – Наверное, надо отнести ее наверх.

Пыталась ли она сказать, что тоже хочет остаться с ним наедине? Крис старался встретиться взглядом с Эм, понять, что именно она имела в виду, но она расчесывала кожу у гипсовой повязки. Крис подхватил сестру на руки и отнес ее наверх. Уложив Кейт в кровать, он закрыл за собой дверь.

На этот раз он постарался сесть ближе к Эмили, закинув руку на спинку дивана.

– Тебе принести что-нибудь? Сока? Попкорна?

Эмили покачала головой:

– Все хорошо, – и, взяв пульт управления, начала переключать каналы.

Крис стал легко водить большим пальцем по краю рукава Эмили. Она не отдернула руку, и он добавил второй палец. И третий. А потом стал гладить ее плечо рукой.

Он не мог даже взглянуть на нее, просто не мог. Но он почувствовал, как Эмили замерла, как ее кожа чуточку потеплела. Впервые в этот вечер он немного расслабился.

Когда взрослые собирались на вечеринку, раздумывая, можно ли оставить Эмили одну, они совсем позабыли, что в приглашении было сказано: «Принесите выпивку с собой». Джеймс вызвался пойти и купить бутылку шампанского. Гас напомнила ему, чтобы вернулся до полуночи.

Он не удосужился проверить наручные часы, пока не подъехал на парковку третьего закрытого супермаркета. Сейчас 23:26, думал он, не догадываясь, что батарейки часов сели. Вернусь в коттедж и возьму бутылку вина.

До полуночи оставалось две минуты.

Крис вспомнил, как однажды к нему на ладонь села бабочка. Он стоял совершенно неподвижно, боясь спугнуть прекрасное существо даже какой-то непрошеной мыслью. С Эмили сейчас было точно так же. Она не сказала ни слова, и он тоже, но в последние сорок две минуты обнимал ее одной рукой, словно для него это была совершенно обычная вещь.

В телевизоре люди на Таймс-сквер сходили с ума. Там были мужчины с фиолетовыми волосами и женщины в костюме Марии Антуанетты, парни его возраста, подбрасывающие в воздух младенцев, которым полагалось спать. Шар начал соскальзывать вниз под крики толпы, и Крис почувствовал, что Эмили чуть-чуть пододвинулась к нему.

А потом настал 1994 год. Эмили нажала пальцем клавишу выключения звука на пульте. В гостиной коттеджа больше не раздавались крики и не звучали фанфары. Крису казалось, он слышит собственный пульс.

– С Новым годом! – прошептал он, наклоняясь к ней.

Она повернулась к нему, и они сильно ударились носами, но она рассмеялась, и все было в порядке, потому что это была Эм. Ее губы были такими мягкими, и он, чуть приоткрыв ей рот, провел языком по ровной линии ее зубов.

Она тотчас же отпрянула, Крис тоже. Краем глаза он видел, как на Таймс-сквер тысячи людей скачут и смеются.

– Ну как тебе? – прошептал он.

Эмили вспыхнула.

– Вообще-то… мне понравилось.

Крис улыбнулся ей в шею.

– Мне тоже, – откликнулся он, вновь подбираясь к ее губам.

Когда Джеймс вошел в коттедж, из телевизора доносился рев приветствий. Потом вдруг шум замолк. Он остановился на кухне, держа за горлышко бутылку шампанского. Поставив бутылку на кухонный стол, он заглянул в гостиную.

Первое, что он увидел, был телевизор, из которого молчаливо объявляли о наступлении 1994 года. Второе, что он увидел, были Крис и Эмили, целующиеся на диване.

Ошеломленный, Джеймс оцепенел и потерял дар речи. Бог мой, они ведь еще дети! В его памяти еще было свежо воспоминание о происшествии с «Самбукой», и он не мог поверить, что его сын совершит один за другим два непозволительных проступка.

Потом он осознал, что Крис и Эмили делают именно то, на что всегда надеялись их родители.

Не потревожив их, он попятился к двери, вышел из коттеджа и сел в машину. Приехав к главному корпусу, он продолжал улыбаться. Его встретила Гас с красными от гнева щеками и волосами, усыпанными конфетти.

– Ты опоздал, – сказала она.

Улыбаясь, Джеймс описал ей и Голдам увиденную им сцену. Мелани и Гас в восторге расхохотались, а Майкл покачал головой:

– Вы уверены, что они только целовались?

Все четверо подняли бокалы с водой в честь 1994 года. И никто не заметил, что Джеймс забыл шампанское.

Сейчас

С середины до конца ноября 1997 года

По прошествии многих дней после смерти Эмили Мелани ловила себя на том, что фиксирует внимание на самых обычных вещах: завитках рисунка древесины обеденного стола, зиплоке пакетов, инструкции по синдрому токсического шока из коробки с тампонами. Она могла часами вглядываться в эти вещи, словно не видела их тысячу раз раньше, словно не знала, чего ей не хватает. Она чувствовала, что это желание вникнуть в детали было навязчивым, но необходимым. Что, если завтра утром одна из этих вещей исчезнет? Что, если она будет знать об этих вещах лишь по памяти? Теперь она знала, что в любое время ее могут подвергнуть проверке.

Мелани провела утро, вырывая страницы из небольшого блокнота и бросая их в мусорное ведро. Она смотрела, как вырастает гора белых страниц, похожая на крошечный сугроб. Когда мешок с мусором наполнился, она вынула его из ведра, чтобы вынести за дверь. Пошел снег, первый снег в этом году. Завороженная этим зрелищем, она уронила мешок и вытянула вперед руку, не обращая внимания на холод и на то, что дрожит без пальто. Ей на ладонь опустилась снежинка, и Мелани поднесла ладонь к лицу, чтобы рассмотреть, но снежинка быстро растаяла.

Ее напугал резкий телефонный звонок, доносящийся через открытую дверь кухни. Повернувшись, Мелани вбежала внутрь и, запыхавшись, сняла со стены трубку.

– Алло?

– Алло, – произнес нечеткий голос. – Я бы хотела поговорить с Эмили Голд.

Я тоже, подумала Мелани и молча повесила трубку.

Крис смущенно стоял у кабинета доктора Эмануэля Файнстайна, делая вид, что рассматривает фотографии крытых мостов, украшающих стены, и украдкой бросая взгляды на секретаршу, печатающую так быстро, что пальцы у нее сливались. Вдруг запищал интерком. Секретарша улыбнулась Крису:

– Теперь можете войти.

Кивнув, Крис открыл дверь в кабинет, удивляясь, почему он полчаса прохлаждался, если там не было пациента. Психиатр встал, обошел стол кругом:

– Входи, Крис. Я доктор Файнстайн. Рад встрече, – и кивнул на кресло.

Не кушетка, заметил Крис и опустился в него. Доктор Эмануэль Файнстайн вовсе не был старикашкой, каким представлял себе Крис по его имени. Этот парень вполне мог бы работать на лесовозе или на нефтяной вышке. У него были густые светлые волосы, доходящие до плеч, и он на добрых полфута возвышался над Крисом. Его кабинет очень напоминал кабинет отца: темное дерево, шотландские пледы и книги в кожаных переплетах.

– Итак, – начал психиатр, усаживаясь во вращающееся кресло напротив Криса, – как ты себя чувствуешь?

Крис пожал плечами, а доктор наклонился вперед, поднял стоящий на столике между ними магнитофон, проиграл назад фрагмент текста, прослушал собственный вопрос, а затем потряс устройство:

– Странная штука с этими приборами. Они не воспринимают невербальную информацию. Есть единственное правило, Крис. Твои ответы должны издавать звуковую частоту.

Крис откашлялся. Зарождающаяся у Криса симпатия к этому мозгоправу вмиг исчезла.

– Хорошо, – хмуро сказал он.

– Что – хорошо?

– Я чувствую себя хорошо, – пробурчал Крис.

– Спишь нормально? Ешь?

Крис кивнул, потом уставился на магнитофон.

– Да, – с нажимом произнес он. – Я ем хорошо. Но иногда не могу спать.

– Раньше с этим у тебя были проблемы?

РАНЬШЕ – слово, написанное заглавными буквами. Крис покачал головой, и его глаза наполнились слезами. Он уже привык к такой реакции. Стоило ему подумать об Эмили – и с ним происходило то же самое.

– Как дела у тебя дома?

– Странно, – признался Крис. – Отец ведет себя так, будто ничего не произошло, мама разговаривает со мной как с шестилетним.

– Почему, по-твоему, родители так с тобой обращаются?

– Наверное, потому что напуганы, – ответил Крис. – Я испугался бы.

Каково это – за несколько минут узнать, что сын, в которого верил, как в Бога, совсем не тот человек, каким казался? Крис, нахмурившись, взглянул на психиатра:

– Вы рассказываете моим родителям о том, что я здесь говорю?

Доктор Файнстайн покачал головой:

– Я здесь ради тебя. Я твой адвокат. То, что ты здесь говоришь, здесь и останется.

Крис настороженно взглянул на врача. Как будто от этого ему легче. Ему этот Файнстайн до фонаря.

– Ты все еще думаешь о самоубийстве? – спросил психиатр.

Крис нащупал дырку у себя в джинсах.

– Иногда, – пробормотал он.

– У тебя есть план?

– Нет.

– Ты считаешь, вечер той пятницы изменил тебя?

Крис посмотрел на него колючим взглядом:

– Я вас не понимаю.

– Ну, почему бы тебе не рассказать мне, что ты чувствовал. Видя, как твоя подруга застрелилась.

– Она была мне не подругой, – поправил Крис. – Она была моей любимой девушкой.

– От этого, должно быть, еще труднее, – сказал доктор Файнстайн.

– Да, – согласился Крис, заново представляя себе все.

Как голова Эмили резко дернулась влево, словно ее ударила невидимая рука, как по его пальцам потекла кровь. Он взглянул на психиатра, недоумевая, какого ответа ожидает от него этот человек.

После долгой паузы врач сделал следующую попытку:

– Вероятно, ты сильно расстроен.

– Иногда плачу по пустякам.

– Что ж, это совершенно нормально.

– О-о, конечно! – фыркнул Крис. – Совершенно нормально. В прошлую пятницу мне наложили семьдесят швов. Моя девушка мертва. Меня на три дня заперли в психиатрическое отделение, а теперь я здесь и должен рассказывать незнакомому человеку о том, что я чувствую. Угу, я совершенно нормальный парень семнадцати лет.

– Знаешь, – спокойно произнес доктор Файнстайн, – разум – удивительная вещь. То, что ты не видишь рану, не означает, что она не болит. Рана зарубцовывается и исцеляется. – Он наклонился вперед. – Ты не хочешь быть здесь. А где ты хотел бы быть?

– С Эмили, – не задумываясь ответил Крис.

– Мертвой?

– Нет. Да.

Крис избегал взгляда врача. Он поймал себя на том, что смотрит на вторую дверь, которую раньше не заметил, – ту, что вела не в приемную, через которую он вошел. Видимо, подумал Крис, это дверь, через которую он выйдет. Чтобы никто не догадался, что он здесь побывал.

Он посмотрел на доктора Файнстайна, решив, что человек, защищающий твою частную жизнь, не может быть плохим.

– Я хотел бы вернуться, – тихо произнес Крис, – на несколько месяцев назад.

Едва открылась дверь лифта, как Гас засуетилась вокруг сына, обняв его рукой за талию, тараторя и стараясь идти с ним в ногу, когда они выходили из здания, в котором находился кабинет доктора Файнстайна.

– Ну что? Как все прошло? – поинтересовалась Гас, как только они сели в машину.

Ответа не было. Крис сидел отвернувшись.

– Для начала, – сказала она, – он тебе понравился?

– Это было свидание вслепую, – пробурчал Крис.

Гас выехала с парковки, без слов находя для него оправдание.

– Он хороший психиатр? – настаивала она.

Крис смотрел в окно.

– По сравнению с кем? – спросил он.

– Ну… ты лучше себя чувствуешь?

Медленно повернувшись, он пристально взглянул на нее.

– По сравнению с чем? – повторил он.

Джеймс был воспитан родителями из бостонских «браминов», возвысивших стоицизм Новой Англии до формы искусства. За те восемнадцать лет, что он прожил с ними, Джеймс только раз видел, как они целуются на людях, и то поцелуй был мимолетным, и он уверил себя, что ему это почудилось. Признаться в боли, печали или в восторге считалось постыдным. Один раз, когда Джеймс в подростковом возрасте заплакал над околевшей собакой, родители восприняли это так, словно он совершил харакири на мраморных плитках вестибюля. Их стратегия в отношении неприятных или волнующих событий состояла в том, чтобы пройти мимо унизительной ситуации и продолжать жить, словно ничего не случилось.

К моменту знакомства с Гас Джеймс в совершенстве освоил эти приемы – и наотрез отказался от них. Но в тот вечер, один в цокольном этаже, он отчаянно пытался вновь обрести ту благословенную сознательную слепоту.

Он стоял перед оружейным шкафом. Ключ оставался в замке. Джеймс ошибочно полагал, что его дети подросли и нет нужды в чрезмерной осторожности прежних лет. Повернув ключ, Джеймс распахнул дверцы и посмотрел на винтовки и карабины, выстроившиеся, как спички в коробке. Бросалось в глаза отсутствие кольта, все еще находящегося в полиции.

Джеймс прикоснулся к стволу 22-го калибра, первого карабина, из которого дал Крису стрелять.

Была ли в этом его вина?

Не будь Джеймс охотником, не будь у них доступа к оружию, случилось бы что-то подобное? Если бы это были снотворные пилюли или отравление окисью углерода, были бы результаты не столь катастрофическими?

Он отогнал от себя эту мысль. Такие навязчивые мысли ни к чему не приведут. Ему надо двигаться, смотреть вперед.

Словно он вдруг открыл тайну Вселенной, Джеймс поднялся по ступеням из полуподвала. Он застал Гас и Криса в гостиной, где они сидели рядом. Когда он ворвался в дверь, оба подняли глаза.

– Полагаю, – запыхавшись, объявил он, – что Крису надо в понедельник вернуться в школу.

– Что? – вскакивая на ноги, спросила Гас. – Ты с ума сошел?

– Нет, – ответил Джеймс. – Как и Крис.

Крис уставился на отца и медленно произнес:

– Ты считаешь, что, вернувшись в школу, где все будут смотреть на меня как на чокнутого, я буду чувствовать себя лучше?

– Это нелепо! – воскликнула Гас. – Я позвоню доктору Файнстайну. Слишком рано.

– Что знает доктор Файнстайн? Он всего раз видел Криса. А мы знаем сына всю его жизнь, Гас. – Джеймс пересек комнату и остановился перед сыном. – Вот увидишь. Вернешься в свою компанию и быстро станешь самим собой.

Крис фыркнул и отвернулся.

– Он не пойдет в школу, – настаивала Гас.

– Ты эгоистична.

– Я эгоистична? – Гас рассмеялась и сложила руки на груди. – Джеймс, он даже не спит по ночам. И он…

– Я пойду, – негромко прервал ее Крис.

Просияв, Джеймс хлопнул Криса по плечу.

– Отлично! – торжествующе произнес он. – Ты снова будешь плавать и готовиться к колледжу. Когда займешься делом, все будет казаться намного лучше. – Он повернулся к жене. – Ему надо бывать на людях, Гас. Ты нянчишься с ним, и ему ничего не остается, как забивать голову всякими мыслями.

Джеймс покачался взад-вперед, уверившись в том, что благодаря небольшому смещению фокуса атмосфера в доме разрядилась. Возмущенная, Гас повернулась и вышла из гостиной. Видя это, он нахмурился.

– Крис в порядке! – крикнул он ей вдогонку. – Не о чем беспокоиться.

Джеймс не сразу почувствовал на себе тяжелый взгляд сына. Крис наклонил голову набок, словно и не сердясь на Джеймса, но просто смутившись его словами.

– Ты и правда так думаешь? – прошептал он и вышел вслед за матерью.

Мелани разбудил телефонный звонок, и она вздрогнула, приподнявшись в постели и не понимая, где находится. Когда она ложилась вздремнуть, сияло солнце. Сейчас она не видела даже руку перед собой.

Она пошарила на прикроватном столике.

– Да. Алло.

– Эмили здесь?

– Перестаньте, – прошептала она и, опустив трубку на рычаг, опять зарылась в одеяло.

По воскресеньям в полдевятого утра Мелани ездила в магазин, когда весь остальной мир прохлаждался в постели с газетой и чашкой кофе. В прошлое воскресенье она, конечно, не ездила. За исключением еды, оставшейся после Шивы, в доме ничего не было. Пока она надевала пальто и возилась с молнией, за ней наблюдал Майкл.

– Знаешь, я могу это делать вместо тебя, – неловко произнес он.

– Что делать? – спросила Мелани, засовывая руки в перчатки.

– Ходить за покупками. Выполнять поручения. Все что угодно. – Видя страдальческое лицо Мелани, Майкл подумал, что плохо разбирается в выражении скорби. Сам он внутри себя умирал из-за Эмили, но внешне это было не так заметно, как глубокая скорбь жены. Откашлявшись, он заставил себя взглянуть на нее. – Я могу съездить, если тебе не хочется.

Мелани рассмеялась. Даже для собственных ушей это прозвучало странно, как мелодия для флейты, исполненная на фортепьяно в дешевом клубе.

– Конечно хочется. Чем еще мне сегодня заниматься?

– Тогда, – принимая мгновенное решение, сказал Майкл, – почему бы нам не поехать вместе?

На миг Мелани нахмурила брови, потом пожала плечами:

– Как хочешь, – и направилась к двери.

Майкл схватил пальто и выбежал во двор. Мелани уже сидела в машине, работал двигатель, выхлопные газы облачком окутывали машину.

– Ну что, куда поедем?

– В супермаркет «Баскет», – ответила Мелани, разворачиваясь. – Нам нужно молоко.

– Мы поедем так далеко за молоком? Можно купить его в…

– Давай не будем спорить по пустякам, – сказала Мелани, у которой начали подергиваться губы, – ты ведь не собираешься донимать меня советами?

Майкл рассмеялся. На какой-то миг ему стало легче. За последнюю неделю таких моментов было немного.

Мелани выехала с подъездной дорожки и повернула на Вуд-Холлоу-роуд, прибавив скорость. Хотя Майкл и старался не смотреть в том направлении, его глаза инстинктивно нацелились на дом Хартов. Вдоль их подъездной дорожки двигалась фигура, которая затем выставила бачок с мусором на обочине шоссе. Когда они подъехали ближе, Майкл узнал Криса.

Он был без пальто, но в шапке и перчатках. При звуках приближающейся машины он поднял голову. Майкл подумал: у Криса сработал инстинкт, когда он понял, что это Голды. Вероятно, не осознавая, что делает, Крис поднял руку в приветственном жесте.

Майкл почувствовал, что автомобиль чуть подался вправо, к Крису, словно парень притягивал не только их мысли, но и траекторию машины. Майкл заерзал на сиденье, ожидая, когда Мелани повернет руль в нужную сторону.

Вместо этого машина резко вильнула вправо и съехала с асфальта. Мелани надавила на газ, и Майкл почувствовал, как машина, подпрыгивая на неровной обочине, понеслась на Криса. Крис открыл рот, его пальцы задергались на ручке мусорного бака, но он сам остался стоять на обочине. Мелани продолжала поворачивать руль вправо, но тут Майкл вышел из оцепенения и попытался вырвать у нее руль, но она уже сама повернула руль влево, и машина сшибла мусорный бак. Крис метнулся в сторону, а мусорный бак запрыгал по обочине, извергая из себя мусор на Вуд-Холлоу-роуд.

Сердце Майкла бешено колотилось в груди, и, пока они ехали по шоссе, ожидали у знака остановки, чтобы повернуть налево к городу, он никак не мог решиться взглянуть на жену. Потом, не говоря ни слова, положил руку на запястье Мелани.

Она повернулась к нему с невозмутимым бесхитростным видом и спросила:

– Что?

Крис вспомнил, как в детстве они с Эм притворялись, что обладают силой стать невидимками. Они надевали на себя какие-то дурацкие бейсбольные кепки или дешевые десятицентовые колечки, и – бац! – никто не увидит, как они пробираются в кладовку за пачкой печенья «Орео» или выливают флакон пены для ванны в унитаз. Это была отличная штука – жить на грани сомнения. Но очевидно, это нечто такое, из чего быстро вырастаешь, ибо, несмотря на все усилия, которые прилагал Крис, чтобы представить себя невидимым, проходя по унылым узким коридорам старшей школы, ему никак не удавалось убедить себя в этом.

Он смотрел прямо перед собой, маневрируя на переменах в потоке школьников, хмурых новичков, лезущих в драку, и проходя мимо парочек, целующихся у шкафчиков. В классе он мог просто сидеть с опущенной головой и отключиться, как делал обычно. Правда, в коридорах было трудно. Неужели вся школа на него пялится? Потому что он это точно чувствовал. Никто не пытался заговорить с ним о случившемся, хотя все перешептывались у него за спиной. Один или два знакомых парня сказали, хорошо, что он вернулся в школу, и все такое, но старались не подходить слишком близко – на всякий случай, а вдруг несчастье заразно?

Всегда понимаешь, кто твой настоящий друг, когда случаются скверные вещи. Крису стало совершенно ясно, что единственным его настоящим другом была Эмили.

Пятым уроком был английский у миссис Бертран. Ему нравился этот урок, у него всегда были успехи по этому предмету. Миссис Бертран настаивала, чтобы в колледже Крис специализировался по английскому. Когда прозвенел звонок, Крис сначала его не услышал. Он так и сидел на стуле, когда миссис Бертран дотронулась до его руки.

– Крис, с тобой все в порядке? – тихо спросила она.

Он заморгал.

– Угу, – откашлявшись, ответил он. – Да, конечно.

Он стал торопливо засовывать учебники в рюкзак.

– Просто я хотела сказать: если ты захочешь с кем-нибудь поговорить, я здесь. – Она села за парту перед ним. – Может быть, ты захочешь написать о своих чувствах, – предложила она. – Иногда это легче, чем говорить о них вслух.

Крис кивнул, желая лишь поскорее сбежать от миссис Бертран.

– Ну что ж… – Она хлопнула в ладоши. – Я рада, что ты в порядке. – Она встала и вернулась к своему столу. – Преподаватели планируют провести собрание, посвященное памяти Эмили, – сказала она, глядя на Криса и ожидая его реакции.

– Ей бы это понравилось, – пробормотал он, бросаясь из огня в полымя, где его ждала добрая сотня пар любопытных глаз.

Чувство облегчения, с которым Крис вошел в кабинет доктора Файнстайна, не укрылось от того. Именно здесь Крис меньше всего хотел бы оказаться, но теперь этот приз перешел к старшей школе Бейнбриджа. Усевшись, он уперся локтями в колени и беспокойно забарабанил ногами об пол.

Сам доктор Файнстайн открыл дверь в приемную.

– Крис, – позвал он, – рад снова тебя видеть. – Крис принялся вышагивать перед книжными полками, и врач подошел к нему. – Сегодня ты какой-то беспокойный, – заметил доктор Файнстайн.

– Я вернулся в школу, – ответил Крис. – Это отстой.

– Почему?

– Потому что теперь я для них фрик. Никто не подходит ко мне, а уж чтобы дотронуться до меня… – Он с отвращением выдохнул. – Словно у меня СПИД. Нет, не то. Они были бы более терпимыми.

– Что, по-твоему, вызывает у них отчуждение?

– Не знаю. Я понятия не имею, что они вообще знают о случившемся. И я не мог подойти поближе, чтобы послушать сплетни. – Он потер виски. – Все знают, что Эм умерла. Все знают, что я был там. И они заполняют пробелы. – Крис откинулся на спинку кресла, проводя большим пальцем по ряду книг в кожаных переплетах. – Половина из них, возможно, думает, что я собираюсь вскрыть себе вены в кафетерии.

– А что думает вторая половина?

Крис медленно повернулся. Он точно знал, чему поверит вторая половина школьников – любому слуху, намекающему на скандальную историю.

– Не знаю, – ответил он как можно более небрежно. – Возможно, что я убил ее.

– Почему они могут так подумать?

– Потому что я там был! – выпалил он. – Потому что я еще жив. Господи, да не знаю я! Спросите копов. Они так считают с первого дня.

Только заговорив об этом, Крис осознал, насколько обидно для него это обвинение, пусть и не высказанное явно.

– Тебя это беспокоит?

– Черт! Да, конечно, – ответил Крис. – А вас разве не беспокоило бы?

Доктор Файнстайн пожал плечами:

– Не могу сказать. Думаю, если бы я знал, что честен перед собой, то поверил бы, что все рано или поздно примут мою точку зрения.

Крис фыркнул:

– Готов поспорить, все салемские ведьмы тоже так думали, пока не учуяли дым.

– А что беспокоит тебя больше всего?

Крис умолк. Выходило, что его поймали на слове, – если бы они с доктором Файнстайном поменялись местами, у него тоже могли возникнуть сомнения. Дело не в том, что все в проклятой школе обращались с ним так, словно он вдруг вырос на голову. Дело в том, что, видя его с Эмили, они могли подумать, что он способен намеренно обидеть ее.

– Я любил ее, – произнес он срывающимся голосом. – И я не могу этого забыть. Не понимаю, почему другие люди забыли.

Доктор Файнстайн вновь подошел к креслу с подголовником, и Крис ссутулился еще больше. Он смотрел, как в магнитофоне двигаются крошечные зубцы.

– Расскажешь мне об Эмили? – спросил психиатр.

Крис закрыл глаза. Разве можно донести до человека, никогда не видевшего ее, как от нее пахло дождем, или то, как у него замирало сердце, когда она, тряхнув головой, распускала волосы? Как можно описать его чувства, когда она буквально читала его мысли, поворачивая к себе кружку, из которой они вместе пили, той стороной, где недавно были его губы? Как рассказать о том, что происходило в раздевалке, под водой или в сосновых лесах штата Мэн? Пока Эм была с ним, он чувствовал себя уверенно.

– Она была частью меня, – просто ответил Крис.

Доктор Файнстайн поднял брови:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Знаете, она была всем тем, чем я не был. А я был всем тем, чем не была она. Мы дополняли друг друга. Она умела рисовать, а я не мог провести даже прямую линию. Она никогда не занималась спортом, а я всегда занимался. – Крис поднял вытянутую ладонь и загнул пальцы. – Ее рука подходила к моей.

– Продолжай, – приободрил доктор Файнстайн.

– Ну, я хочу сказать, мы не так давно встречаемся, всего года два. Но я знал ее всю жизнь. – Он вдруг рассмеялся. – Ее первым словом было мое имя. Она называла меня Кис. А потом, узнав значение слова «кис»[4], она совсем запуталась, взглянула на меня и чмокнула губами. – Крис поднял глаза. – Я не помню этого в точности. Мама мне рассказывала.

– Сколько тебе было, когда ты познакомился с Эмили?

– Думаю, полгода, – ответил Крис. – В тот день, когда она родилась. – Вспоминая, он подался вперед. – Мы каждый день играли вместе. Она жила по соседству, и наши мамы постоянно общались, так что это было естественно.

– Когда вы начали встречаться?

Крис нахмурился:

– Не помню точный день. Эм запомнила бы. Это получилось само собой. Все ожидали этого, так что это не стало большой неожиданностью. Однажды я посмотрел на нее и не узнал Эм, а увидел красивую девочку. И вот… ну, вы знаете.

– У вас была близость?

Крис почувствовал, как от воротника рубашки вверх поднимается волна жара. Эту тему ему не хотелось обсуждать.

– Разве я обязан говорить, если не хочу? – спросил он.

– Ты ничего не обязан мне говорить, – сказал доктор Файнстайн.

– Ну, значит, я не хочу.

– Но ты любил ее.

– Да, – ответил Крис.

– И она была твоей первой девушкой.

– Ну да.

– Тогда откуда ты знаешь? – спросил доктор Файнстайн. – Откуда ты знаешь, что это была любовь?

Он спросил это не из злобы или чувства противоречия, а просто как бы удивился. Если бы Файнстайн напрямую говорил обидные вещи, как та стерва-детектив, Крис сразу замкнулся бы. Но, по сути дела, вопрос был правильный и веский.

– Меня к ней тянуло, – осторожно начал Крис, – но было и что-то большее. – Он на миг прикусил нижнюю губу. – Однажды мы на время перестали встречаться. И я стал тусоваться с девчонкой, которую всегда считал горячей, чирлидером Донной. Я вроде как помешался на Донне, хотя продолжал дружить с Эм. Во всяком случае, мы стали с той девчонкой ходить в разные места, развлекались вместе, но я понимал, что знаю ее не слишком хорошо. Я придумал себе, что она гораздо интереснее, чем была на самом деле. – Крис глубоко вдохнул. – Когда мы с Эм снова стали встречаться, я понял, что она не обманула моих ожиданий. Даже наоборот, она всегда была лучше, чем мне казалось. Вот это, по-моему, и есть любовь, – тихо закончил Крис. – Все задним умом крепки, но тогда мне ничего не хотелось менять.

Он замолчал, и психиатр поднял на него глаза:

– Крис, а какое твое самое раннее воспоминание?

Вопрос застал Криса врасплох, и он громко рассмеялся:

– Воспоминание? Не помню. Ой, постойте! У меня был тот игрушечный поезд с кнопкой. Когда нажмешь на нее, поезд гудит. Я помню, что нажимал на нее, а Эмили пыталась отнять у меня игрушку.

– Что-то еще помнишь?

Крис сложил ладони домиком и задумался.

– Рождество, – сказал он. – Мы спустились вниз, и там вокруг елки бегал электрический поезд.

– Мы?

– Угу, – ответил Крис. – Эмили была еврейкой, и они с родителями приходили к нам праздновать Рождество. Когда мы были совсем маленькими, она ночевала у нас в канун Рождества.

Доктор Файнстайн задумчиво кивнул:

– Скажи, есть ли у тебя какие-нибудь ранние детские воспоминания, не связанные с Эмили?

Крис попытался вспомнить что-то еще, как пленку, отматывая жизнь назад. Он увидел, как вместе с Эмили стоит в ванне и писает в воду, Эмили хихикает, а его мать вопит истошным голосом. Он увидел, как изображает снежного ангела, широко раскинув руки и ноги и толкая Эмили, которая делает то же самое.

Крис покачал головой:

– На самом деле нет.

В тот вечер, пока Крис был в душе, Гас осмелилась пойти в его спальню, чтобы прибраться. К ее удивлению, беспорядок был не такой уж страшный – в основном груда грязных тарелок. Гас разгладила покрывало на кровати и опустилась на колени, интуитивно ища под кроватью непарные носки или остатки еды, свалившейся вниз. Не отдавая себе отчета в находке, она наткнулась большим пальцем на твердые края обувной коробки. Открыв крышку, Гас нащупала страницы тайных кодов, дымчатые 3D-очки, нашла послания, написанные чернилами с лимонным соком, которые расшифровываются под светом лампочки. Господи, сколько им тогда было лет? Девять? Десять?

Гас взяла тайное послание, лежащее сверху. Круглым почерком Эмили оно категорически заявляло, что «мистер Поласки – придурок». Порывшись под отдельными листками, Гас нашла фонарик с севшими батарейками и зеркальце. Чуть улыбнувшись, хотя сердце ныло, Гас села на кровать и стала покачивать зеркальцем. Она смотрела, как запрыгал солнечный зайчик, проносясь над верхушками деревьев.

В окне спальни Эмили показалась ответная вспышка света.

Охнув, Гас поднялась на ноги и подошла к подоконнику. В окне спальни Эмили она заметила силуэт Майкла Голда, державшего в руке маленький серебристый прямоугольник зеркала.

– Майкл, – прошептала она, приветственно подняв руку, но в тот же момент увидела, что отец Эмили задергивает штору.

В среду в старшей школе Бейнбриджа состоялся вечер, посвященный памяти Эмили Голд.

Стены актового зала были увешаны ее рисунками и картинами – ее наследие. Прошлогодняя фотография Эмили, непомерно увеличенная, висела на заднике сцены. Свет падал так, что ее взгляд как бы жутковато следовал за теми школьниками в зале, которые менялись местами или вставали, чтобы выйти в туалет. На сцене сидели директор, его заместитель, главный консультант по профориентации и доктор Пиннео, эксперт по подростковой депрессии.

Крис сидел в первом ряду вместе с группой преподавателей. Не то чтобы кто-то занял для него место, просто предполагалось, что он имеет на это право. В каком-то смысле это было даже хорошо. Он мог смотреть на фотографию Эм, не видя того, что обычно делают на собраниях ребята, – шепчутся, или доделывают домашку, или обжимаются в полумраке. Миссис Кенли, сидевшая рядом с Крисом, встала, когда директор назвал ее. Будучи учителем рисования, она, вероятно, лучше других знала Эм. Миссис Кенли немного поговорила о творческих способностях Эмили, повлиявших на ее душу, и о прочей чепухе, но это была приятная чепуха, подумал Крис. Эмили понравилось бы.

Потом встал доктор и долго распинался на тему подростковых суицидов. Тревожные симптомы и тому подобное, как будто любой школьник из актового зала может сталкиваться с ними так же часто, как с простудой. Пока он говорил, Крис теребил штанину джинсов, чувствуя на своем лбу его тяжелый взгляд.

Крис даже не успел сообразить, что происходит, когда треть зала – 363 ученика старших классов – поднялась на ноги и двинулась в заднюю часть зала. Учителя выстроили учеников друг за другом, и те гуськом стали подниматься на сцену. Каждый ученик, подойдя к портрету Эмили, клал перед ним гвоздику.

Теоретически это была хорошая идея. Но Крису, бывшему последним не по отношению к Эм, а просто потому, что никто не знал, что в первом ряду с учителями сидит ученик выпускного класса, все это показалось нелепым. Цветы были навалены огромной грудой, как на весеннем карнавале. Когда Крис взошел на сцену, то оказался там в одиночестве. Он бросил свою гвоздику поверх груды и поднял взгляд на гигантское лицо Эмили. Это была она, но в то же время не она. Отретушированные зубы – белые, как у супермодели. Ноздря размером с его голову.

Крис повернулся, чтобы спуститься со сцены, но увидел, что его подзывает к себе директор.

– Как один из ее близких друзей, – говорил мистер Лоренс, – Крис Харт, наверное, хочет что-то сказать.

Он почувствовал, как рука директора вцепилась ему в плечо и подтолкнула к возвышению с микрофоном, напоминающим голову гремучей змеи, приготовившейся к броску. У него задрожали руки.

Крис поймал себя на том, что всматривается в колышущееся море лиц. Он откашлялся, микрофон заскрежетал.

– О-о, – произнес он, отодвигаясь назад. – Простите. Это… нечто особенное – то, что вы сделали для Эмили. Я уверен, она смотрит на нас оттуда. – Он немного повернулся, щурясь от света прожекторов. – И она хотела бы сказать…

Он взглянул на груду поникших цветов, на усыпальницу, которую они воздвигли для Эм. Он без труда представил ее себе в заднем ряду вместе с ним, представил, как она насмехается над этим слащавым спектаклем, посматривая на часы – скоро ли прозвенит звонок.

– И она хотела бы сказать… – повторил Крис.

Позже он никак не мог понять, откуда это взялось. Но вдруг из глубины его души начал прорываться тот избыток эмоций, который накопился там за то время, как он по настоянию отца вернулся в школу. Все подействовало на него разом: и запах увядающих цветов, и эта показушная фотография, и сотни лиц людей, именно от него ожидающих ответов на свои вопросы, – и Крис вдруг засмеялся.

Поначалу он смеялся тихо, а потом разразился грубым хохотом, словно и не смеялся, а рыгал. Его смех звучал контрапунктом к абсолютной тишине зала. Он смеялся так сильно, что начал плакать.

Хлюпая носом, почти ничего не видя перед собой, Крис бросился к ступеням, ведущим со сцены. Пробежав по длинному проходу в центре зала, он вырвался через двойные двери в пустые коридоры школы и устремился к раздевалке спортзала.

Там было пусто – все были на собрании, – и он быстро переоделся. Оставив кипу одежды на цементном полу, он сразу пошел в бассейн. Его гладкая голубая поверхность – это стекло, подумал он, представив себе, как она разрезает его, когда он, нырнув, плывет под водой к глубокому краю.

Заживающая рана на голове саднила – ему только накануне сняли швы. Но вода была знакомой, как возлюбленная, и в ее просторных объятиях Крис слышал лишь собственное сердцебиение и прерывистое гудение обогревателя. Он скользил под водой, время от времени поглядывая на колеблющиеся открытые трибуны и флуоресцентные лампы. Потом намеренно, осторожно выдохнул воздух из носа и рта, истощая запас кислорода и чувствуя, как погружается дюйм за мучительным дюймом.

– Послушайте, – произнес голос уже более неприязненным тоном. – Живет здесь Эмили или нет?

Мелани так сильно сжала телефонную трубку, что побелели костяшки пальцев.

– Нет, – ответила она. – Не живет.

– А это шесть-пять-шесть-четыре-три-ноль-девять?

– Да.

– Теперь вы уверены.

Мелани прислонилась головой к холодной двери кладовки.

– Не звоните больше, – сказала она. – Оставьте меня в покое.

– Послушайте, – настаивал голос, – у меня есть кое-что принадлежащее Эмили. Можете передать ей, когда увидите?

Мелани подняла лицо.

– Что у вас есть? – спросила она.

– Просто скажите ей, – произнес голос, и на том конце повесили трубку.

Доктор Файнстайн, нахмурившись, открыл дверь в смежную комнату.

– Крис, знаешь, нельзя вот так врываться сюда, – строго сказал он. – Если у тебя проблема, позвони. Единственное, почему я сейчас свободен, – это потому, что другой мой пациент болен.

Крис даже не дослушал до конца. Он протиснулся в кабинет мимо психиатра.

– Я не собирался этого делать, – пробормотал он.

– Прошу прощения?

Крис поднял искаженное от муки лицо:

– Я не собирался этого делать.

Доктор Файнстайн закрыл дверь кабинета и сел напротив Криса:

– Ты взвинчен. Подождем, когда ты успокоишься. – Он терпеливо ждал, пока Крис не сделает несколько глубоких вдохов, потом сел в свое кресло. – Расскажи, что случилось.

– Сегодня в школе устроили вечер, посвященный памяти Эмили. – Крис потер костяшками пальцев глаза, которые сильно чесались от остатков хлорки и подступающих слез. – Вечер был совершенно дурацкий, с этими цветами и… прочим.

– Это тебя и расстроило?

– Нет, – ответил Крис. – Меня заставили подняться на сцену и что-то сказать. И все смотрели на меня, как будто я знаю, как все исправить и что сказать. Поскольку я оказался там и собирался сделать то же, что Эмили, я должен был объяснить, почему мы решили покончить с собой. – Он фыркнул. – Как на какой-нибудь долбаной встрече анонимных алкоголиков. «Привет, меня зовут Крис, и я хотел покончить с собой».

– Может быть, таким способом они хотели сказать тебе, что ты для них важен.

– Ну конечно, – усмехнулся Крис. – Почти все парни на собрании стреляли шариками из бумаги.

– Что произошло еще?

Крис наклонил голову:

– Они хотели, чтобы я посвятил Эмили что-то вроде хвалебной речи. Я открыл рот и… – Он поднял глаза на врача. – И раскололся.

– Раскололся?

– Я засмеялся. Чуть не лопнул от смеха.

– Крис, ты испытал огромный стресс, – сказал доктор Файнстайн. – Уверен, когда люди…

– Вы не понимаете?! – взорвался Крис. – Я смеялся. Это была пародия на похороны, и я рассмеялся.

Доктор Файнстайн подался вперед:

– Иногда очень сильные эмоции накладываются друг на друга. Ты был…

– Подавлен. Расстроен. Убит горем. – Крис встал, начал ходить по кабинету. – Выбирайте. Подавлен ли я смертью Эмили? Чувствую это каждую чертову минуту, с каждым вздохом. Но все считают меня чокнутым, в шаге от того, чтобы вскрыть себе вены. Все думают, я жду подходящей возможности, чтобы вновь попытаться убить себя. Вся школа так думает. Наверное, они ждали, что я сломаюсь прямо на сцене. И моя мать так думает. И даже вы так думаете, верно? – Крис в возбуждении глянул на врача и сделал шаг вперед. – Я не собираюсь себя убивать. У меня нет суицидальных наклонностей. И никогда не было.

– И даже в тот вечер?

– Да, – тихо ответил Крис. – Даже в тот вечер.

Доктор Файнстайн медленно кивнул:

– Почему же в больнице ты сказал, что собирался покончить с собой?

Крис побледнел:

– Потому что я потерял сознание, а когда очнулся, надо мной стояли копы с револьвером. – Он закрыл глаза. – Я испугался, поэтому сказал первое, что имело смысл.

– Если ты не собирался покончить с собой, то зачем у тебя был револьвер?

Крис в изнеможении опустился на пол:

– Я принес его для Эмили. Это она хотела покончить с собой. И я подумал… – Он уронил голову и с усилием продолжил: – Я думал, что смогу остановить ее. Думал, что смогу отговорить ее заранее. – Он поднял на доктора Файнстайна блестящие глаза. – Мне надоело притворяться, – прошептал он. – Я поехал туда не для того, чтобы покончить с собой. Я поехал, чтобы спасти ее. – По его щекам потекли безудержные слезы. – Правда, – рыдал Крис, – я ее не спас.

Большое жюри присяжных, заседавшее в верховном суде округа Графтон, в течение дня слушало изложенные помощником генерального прокурора штата С. Барретт Дилейни свидетельства против Кристофера Харта в связи с убийством Эмили Голд. Они выслушали объяснения судмедэксперта относительно времени и наступления смерти жертвы, траектории пули через ее голову. Они выслушали дежурного офицера из управления полиции Бейнбриджа, описавшего сцену преступления, которую он обнаружил. Они наблюдали, как детектив-сержант Энн-Мари Марроне поясняет баллистическую экспертизу. Они слышали, как помощник генерального прокурора спросила детектива, какой процент убийств совершается преступниками, знакомыми с их жертвами, и детектив ответила, что девяносто процентов.

Как в большей части слушаний Большого жюри, обвиняемый не только не присутствовал, но и пребывал в счастливом неведении о том, что ради него созвали суд.

В 15:46 С. Барретт Дилейни был вручен запечатанный конверт, внутри которого находилась бумага, предъявляющая Кристоферу Харту обвинение в убийстве первой степени.

– Алло! Можно поговорить с Эмили?

Мелани замерла:

– Кто это?

Ответ последовал не сразу:

– Подруга.

– Ее здесь нет. – Судорожно сглотнув, Мелани вцепилась в трубку. – Она умерла.

– О-о! – Женщина на том конце была явно ошарашена. – О-о!

– Кто это? – повторила Мелани.

– Донна. Из «Золотой лихорадки». Ювелирный магазин на углу Мейн-стрит и Картер-стрит. – Женщина откашлялась. – Эмили заказала кое-что у нас. Все готово.

Мелани схватила ключи от машины.

– Сейчас приеду, – сказала она.

Путь занял меньше десяти минут. Мелани припарковалась прямо напротив ювелирного магазина и вошла. В витринах мерцали бриллианты, на синем бархате лежали витые золотые ожерелья. Женщина, стоящая спиной к Мелани, занималась чем-то на кассе, потом повернулась с ослепительной улыбкой, померкшей при виде Мелани с ее неприбранными волосами и одетой не по сезону.

– Я мать Эмили, – сказала Мелани.

– Конечно. – Донна пристально смотрела на Мелани секунд пять, пока не пришла в себя. – Я очень вам сочувствую… Ваша дочь заказала это не так давно. Здесь гравировка. – Она открыла крышку, чтобы показать мужские наручные часы.

«Крису, – прочла Мелани. – Навеки. Люблю. Эм». Мелани положила часы обратно на атласную подушечку и взяла чек заказа. В нижней части была записка для персонала. «Подарок – это сюрприз. Когда будете звонить, просто попросите Эмили. Не давайте никакой информации». Что объясняет все эти уловки, подумала Мелани. Но зачем было держать это в тайне?

Потом Мелани увидела цену.

– Пятьсот долларов?! – воскликнула она.

– Это золото пятьсот восемьдесят третьей пробы, – поспешила пояснить женщина.

– Ей было семнадцать! – сказала Мелани. – Конечно, она хотела сохранить это в тайне. Если бы ее отец или я обнаружили, что она потратила столько денег, мы заставили бы ее отказаться от покупки!

Донне было явно не по себе.

– Часы полностью оплачены, – словно оправдываясь, сказала она. – Может быть, вы захотите отдать этот подарок человеку, о котором думала ваша дочь.

Потом Мелани поняла. Наверное, это предназначалось в подарок Крису на день рождения – что-то особенное на восемнадцать лет. На это Эмили потратила весь свой летний заработок.

Мелани взяла коробку и отнесла ее в машину. Усевшись, она уставилась в лобовое стекло, видя перед глазами невероятно странное послание. Навеки.

Она недоумевала, зачем Эмили заказала часы на день рождения Криса, если, как он говорил, они собирались перед тем покончить с собой.

Мелани взялась за ручку двери, когда зазвонил телефон. Она бросилась в дом, какой-то частичкой себя надеясь, что звонит ювелир Донна, чтобы сказать, что произошла ошибка, что это были другой Крис и другая Эмили, и…

– Алло?

– Миссис Голд? Это Барри Дилейни из офиса генерального прокурора. Я говорила с вами на прошлой неделе.

– Да, – ответила Мелани, опуская часы на прилавок. – Я помню.

– Я подумала, вы захотите узнать, что сегодня Большое жюри предъявило Кристоферу Харту обвинение в убийстве первой степени.

Мелани почувствовала, как у нее подгибаются колени. Она соскользнула на пол, неловко раскинув ноги.

– Понятно. Он… Будет слушание?

– Завтра, – сказала Барри Дилейни. – В здании суда округа Графтон.

Мелани нацарапала название в блокноте, куда заносила список продуктов. Она слышала, что прокурор говорит, но была не в состоянии понять еще хотя бы слово. Она бесшумно положила трубку на рычаг.

Ее взгляд упал на подарочный футляр. Очень осторожно она вынула часы из атласного ложа и потерла большим пальцем циферблат. Сегодня был день рождения Криса. Она знала эту дату не хуже, чем дату рождения Эмили.

Мелани представила себе Гас, Джеймса и даже Кейт за их большим столом из дикой вишни. Они сидят, но разговор не ладится. Она представила себе, как Крис встает и наклоняется над тортом с мерцающими свечами, свет которых смягчает его черты. В других обстоятельствах Мелани, Майкл и Эмили, конечно, были бы приглашены.

Мелани сильно сдавила часы так, что они врезались в ладонь, и почувствовала, как в ней нарастает безудержная ярость, которая, не затрагивая души, будет в дальнейшем поддерживать ее.

Все должно быть идеально.

Гас отошла от стола, потом вновь приблизилась, чтобы поправить салфетки. Хрустальные бокалы стоят на изготовку, на блюде спиралью свернулись кусочки ветчины. Красивый фарфор, обычно зимующий в буфете, за исключением Дня благодарения и Рождества, выставлен во всей красе. Гас вышла из столовой, чтобы позвать всех к столу. Она пыталась убедить себя, что они не празднуют наступление еще одного года жизни человека, пожелавшего помешать именно этому.

– Хорошо! – прокричала она. – Обед готов!

Джеймс, Крис и Кейт пришли из семейной гостиной, где смотрели ранние новости. Кейт жестикулировала, рассказывая о воздушном шаре размером с «шевроле», наполненном гелием и выпущенном в воздух с посланием. Это была часть школьного научного проекта.

– Он, может быть, долетит до Китая! – с восторгом заявила она. – Или до Австралии.

– Он не пролетит даже и квартала, – пробурчал Крис.

– Пролетит! – прокричала Кейт, но потом закрыла рот и опустила глаза.

Крис перевел взгляд с сестры на родителей и с шумом плюхнулся в кресло.

– Ну как? – спросила Гас. – Разве не здорово?

– Посмотрите на этот торт, – сказал Джеймс. – Кокосовый крем с сахарной глазурью?

– С начинкой из клубники, – кивнула Гас.

– Правда? – спросил Крис, заинтригованный помимо воли. – Ты испекла его для меня?

– Не каждый день, – сказала она, – человеку исполняется восемнадцать. – Она глянула на ветчину и морковь, на пирог со сладким картофелем. – По сути дела, – добавила она, – в честь этого события предлагаю начать с торта.

Глаза Криса засияли.

– Ты молодец, мама! – похвалил он.

Гас взяла коробок спичек, лежащий рядом с блюдом, и зажгла девятнадцать свечей – одну лишнюю на удачу. Ей пришлось зажечь три спички сразу, и, когда она закончила, спички догорели почти до конца.

– С днем рождения тебя! – запела Гас, но никто не подхватил, и она стояла, уперев руки в бока и хмурясь. – Если хотите есть, придется спеть.

При этих словах Джеймс и Кейт тоже запели. Крис взял вилку, собираясь отведать торта, не дожидаясь, пока Гас отрежет первый кусок.

– Теперь, когда тебе исполнилось восемнадцать, ты чувствуешь себя по-другому? – спросила Кейт.

– О да, – отшутился Крис. – Чувствую, как надвигается артрит.

– Очень смешно. Я хотела сказать, чувствуешь себя более умным? Взрослым?

Крис пожал плечами:

– Теперь меня могут призвать на воинскую службу. Это единственное отличие.

Гас открыла рот, собираясь сказать: мол, сейчас, слава богу, войны нет, – но поняла, что это не так. Мы сами подчас придумываем себе битвы. Тот факт, что американские войска не участвовали в войне, не означал, что Крис не сражался.

– Что ж, – начал Джеймс, потянувшись за вторым куском торта, – хотелось бы мне, чтобы Крису каждый день исполнялось восемнадцать.

– Вот-вот, – подхватила Гас, и Крис с улыбкой наклонил голову.

Но тут позвонили в дверь.

– Я открою, – бросив салфетку на стол, сказала Гас.

Когда она дошла до двери, позвонили снова. Гас распахнула дверь, и фонарь на крыльце осветил двоих полицейских.

– Добрый вечер, – поздоровался тот, что повыше. – Кристофер Харт дома?

– Ну да, – ответила Гас, – но мы только что сели…

Офицер протянул ей лист бумаги:

– У нас ордер на его арест.

– Джеймс… – судорожно вздохнув, выдавила Гас из себя.

Появился ее муж, взял ордер из рук полицейского и стал читать.

– На каком основании? – лаконично спросил он.

– Он обвиняется в убийстве первой степени, сэр.

Полицейский протиснулся мимо Гас к освещенной столовой.

– Джеймс, сделай что-нибудь! – попросила Гас.

Джеймс схватил ее за плечи.

– Позвони Макафи, – сказал он, бросаясь в столовую. – Крис! – прокричал он. – Не говори ничего. Не говори ни слова.

Гас кивнула, но звонить не стала. Она пошла вслед за Джеймсом в столовую, где царила суматоха. Кейт плакала, сидя за столом. Криса стащили со стула. Один полицейский завел ему руки за спину и надевал наручники, другой зачитывал его права. У Криса были огромные глаза и белое как мел лицо. На нижней губе подрагивал кусочек сахарной глазури.

Придерживая Криса за локти, полицейские стали выводить его из дома. Крис спотыкался как слепой, в замешательстве наморщив брови, обводя комнату невидящим взглядом. На пороге столовой, где стояла Гас, полицейские задержались, ожидая, когда она отойдет. В этот краткий момент Крис посмотрел на нее в упор.

– Мамочка! – прошептал он, и его увели.

Она попыталась дотронуться до него, но они шли слишком быстро. Ее рука, повиснув в воздухе, сжалась в кулак, который она поднесла к губам. Она слышала, как Джеймс носится по дому, сам названивает Макафи. Она слышала, как в другой комнате Кейт захлебывается от рыданий. Но все это перекрывал голос восемнадцатилетнего Криса, ласково называющего ее мамочкой – наверное, впервые за последние десять лет.

Часть вторая. Соседская девочка

И что такое ложь, в конце концов?

Замаскированная правда.

Лорд Байрон. Дон Жуан

Нет иного спасения от признания, помимо самоубийства, а самоубийство и есть признание.

Дэниел Уэбстер

Сейчас

Конец ноября 1997 года

Криса трясло на заднем сиденье полицейской машины, в которой обогреватели были включены на полную мощность. Чтобы наручники не врезались в спину, ему приходилось сидеть боком. Крис изо всех сил пытался взять себя в руки, но все равно дрожал.

– Ты там в порядке? – спросил тот офицер, который не вел машину.

– Да, – ответил Крис надтреснутым голосом.

Он не был в порядке. И даже нисколько не в порядке. За всю жизнь он так сильно не боялся.

По машине разливался запах кофе. Радио болтало что-то на непонятном для Криса диалекте, и на миг это показалось ему вполне логичным: если весь его мир распался на части, то ничего удивительного нет в том, что он больше не способен говорить на этом языке. Крис немного подвинулся на сиденье, стараясь не обмочиться. Это все ошибка. Куда бы его ни отвезли, отец и тот адвокат встретятся с ним, и Джордан Макафи произнесет речь Перри Мейсона, и все поймут, что они ошиблись. Завтра он проснется и посмеется над этим.

Вдруг автомобиль свернул налево, и Крис увидел мелькнувший за окном свет. Он совершенно потерял нить времени и направления, но в тот момент понял, что они подъехали к полицейскому участку Бейнбриджа.

– Пошли, – открыв заднюю дверь, сказал высокий полицейский.

Крис рванулся к краю сиденья, пытаясь сохранить равновесие с заведенными за спину руками. Выставив одну ногу на дорогу, Крис с трудом выбрался из машины и приземлился плашмя на лицо.

Полицейский приподнял его за наручники и бесцеремонно потащил к зданию участка. Криса подвели к задней двери, которую он раньше не замечал. Офицер позвонил по интеркому, после чего дверь с жужжанием открылась. Крис оказался перед стойкой, за которой сидел сержант с заспанными глазами. Пока задавали вопросы по поводу фамилии, возраста и адреса, Крису разрешили сидеть, и он старался отвечать вежливо – на всякий случай, – чтобы заработать поощрительные очки за хорошее поведение. Потом приведший его полицейский поставил его к стене и заставил держать табличку с номером на ней и датой, совсем как в телефильмах. Крис поворачивался налево и направо, когда вспыхивала камера.

По команде Крис вывернул карманы и вытянул вперед руки для снятия отпечатков – двадцать один отдельный отпечаток – комплект для местной полиции, полиции штата и ФБР. Потом офицер протер ему руки влажной салфеткой, забрал его ботинки, куртку и ремень и позвонил по рации, чтобы открыли камеру три.

– Сейчас приедет шериф, – сказал он Крису.

– Шериф? – вновь задрожав, спросил Крис. – Зачем?

– Тебе нельзя оставаться здесь на ночь, – объяснил полицейский. – Он доставит тебя в тюрьму округа Графтон.

– В тюрьму? – прошептал Крис.

Его отправляют в тюрьму? Так просто?

Он замер на месте, фактически останавливая полицейского, шедшего рядом.

– Я никуда не могу ехать, – сказал Крис. – Сюда приедет мой адвокат.

Полицейский рассмеялся:

– Неужели? – и подтолкнул Криса вперед.

Камера шесть на пять футов размещалась в цокольном этаже полицейского участка. По сути дела, Крис видел ее раньше, когда был скаутом-новичком и они совершали экскурсию в учреждения общественной безопасности Бейнбриджа. В камере были раковина и унитаз из нержавеющей стали и койка. Вместо двери – решетка, видеокамера направлена внутрь. Полицейский пошарил под матрасом – «жучки»? оружие? – затем снял с Криса наручники и подтолкнул внутрь.

– Есть хочешь? – спросил он. – Пить?

Крис заморгал от удивления, услышав, что коп заботится о его насущных потребностях. Он не был голоден, но его мутило от всего происходящего. Он покачал головой, стараясь отключиться от лязга запираемой решетки. Подождав, пока полицейский не уйдет, Крис встал и помочился. Ему хотелось сказать этим копам, что он не убивал Эмили Голд. Однако отец велел ему молчать, и это предостережение пробилось даже сквозь толщу страха, окутывающего Криса.

Он подумал о праздничном торте, который испекла мама, о свечках, прогоревших до крема, о нетронутом куске торта у него на тарелке, с клубничной начинкой, яркой, как след крови.

Он провел пальцами по шершавой стене из пенобетона и стал ждать.

Для Джордана Макафи не было лучшего занятия, чем скользить сверху вниз по телу женщины.

Шурша простынями, он прокладывал путь губами и руками, словно собираясь составить карту какой-то местности.

– О да, – бормотала она, запуская пальцы в его густые черные волосы. – О господи!

Ее голос становился громким. Неприятно громким. Он погладил ее по животу.

– Тише, – пробормотал он ей в бедро. – Помнишь?

– Разве, – пролепетала она, – я смогу… когда-нибудь… забыть!

Она схватила его голову и прижала к себе, но в тот же момент он отодвинулся и хлопнул ее ладонью по губам. Приняв это за игру, она укусила его.

– Черт! – ругнулся он, скатываясь с нее.

Он искоса глянул на эту роскошную рассерженную женщину. Джордан покачал головой, чувствуя, что возбуждение проходит. Обычно он лучше угадывал такие вещи. Он потер укушенную ладонь, решив, что никогда больше не станет выходить в свет с подругой помощника юриста, а если и станет, то за обедом не будет много пить, чтобы не приглашать к себе домой.

– Послушай, – сказал он, пытаясь приветливо улыбнуться, – я говорил тебе, почему…

Женщина – Сандра – легла на него, впившись в его рот губами, потом отодвинулась и провела пальцем по своей нижней губе:

– Мне нравится, чтобы парень был такой же на вкус, как и я.

Джордан опять ощутил эрекцию. Может быть, вечер на этом не закончится.

Зазвонил телефон, и Сандра смахнула его с прикроватного столика. Ругнувшись, Джордан нагнулся за трубкой, но женщина схватила его за руку.

– Оставь, – прошептала она.

– Не могу, – ответил Джордан, отодвигаясь от нее и опуская ноги на пол. – Макафи слушает, – произнес он в трубку. Моментально посерьезнев, он молча выслушал собеседника, механически взял со столика ручку и блокнот и записал то, что ему сообщили. – Не волнуйтесь, – спокойно сказал он. – Мы об этом позаботимся. Да. Мы встретимся с вами там.

Он повесил трубку и с львиной грацией поднялся на ноги, плавно влезая в брюки, валявшиеся около двери ванной.

– Извини, что так получилось, – застегивая молнию на брюках, сказал Джордан, – но мне надо идти.

У Сандры отвисла челюсть.

– Вот просто так?

Джордан пожал плечами:

– Это служба, и кто-то обязан ее выполнять. – Он бросил взгляд на лежащую в его постели женщину. – Тебе… гм… необязательно меня дожидаться, – добавил он.

– А что, если я захочу? – спросила Сандра.

Джордан повернулся к ней спиной:

– Это может затянуться надолго. – Засунув руки в карманы, он бросил на нее прощальный взгляд. – Я позвоню тебе.

– Не позвонишь, – бодро не согласилась Сандра.

Мелькнув голым телом, она встала с кровати, исчезла в ванной и заперла дверь.

Покачав головой, Джордан неслышно вошел в кухню. Потоптавшись на месте, он поискал глазами листок бумаги для записки. Неожиданно кухня осветилась, и Джордан оказался лицом к лицу со своим тринадцатилетним сыном.

– Что ты здесь делаешь?

– Слушаю то, что мне не следует, – пожав плечами, ответил Томас.

– Ты должен был давно спать, – нахмурился Джордан. – Уже поздно, а завтра в школу.

– Сейчас только полдевятого, – возразил Томас.

Брови Джордана взлетели. Неужели правда? Сколько же он выпил за обедом?

– Значит, ты вышел подышать? – с усмешкой сказал Томас.

– Мне больше нравилось, когда ты был маленьким, – ухмыльнулся Джордан.

– В то время я мог нечаянно напи́сать на стену ванной. По-моему, теперешний мой возраст намного лучше.

Джордан сомневался. Он растил Томаса один. Когда сыну было четыре года, Дебора решила, что ее не устраивают материнство и брак с целеустремленным юристом. Она пришла в его офис с ребенком, документами о разводе и билетом в Неаполь в одну сторону. Последнее, что он о ней слышал, – это то, что она живет на левом берегу Сены в Париже с художником вдвое старше себя.

Томас смотрел, как отец жадно пьет из кувшина вчерашний холодный кофе.

– Это же противно. Хотя, может быть, не так противно, как приводить домой…

– Довольно, – сказал Джордан. – Не надо было. О’кей? Ты прав, а я не прав.

– Да ну? – широко улыбнулся Томас. – Может быть, запечатлеть этот исторический момент на видео?

Джордан поставил кувшин обратно в кофемашину и затянул узел на галстуке.

– Мне позвонил клиент. Я должен ехать. – Он надел пиджак, висевший на стуле, и повернулся к сыну. – Если понадоблюсь, звони не на пейджер, а мне в офис – я просматриваю голосовую почту.

– Ты мне не понадобишься, – заявил Томас, потом махнул в сторону отцовской спальни. – Может, мне пойти поздороваться?

– Лучше тащи-ка свою задницу к себе в комнату, – с улыбкой ответил Джордан и, чувствуя на себе восхищенный взгляд сына, быстро вышел за дверь.

Гас перегнулась через сиденье, доверху застегивая куртку сидевшей сзади Кейт.

– Тебе тепло? – спросила она.

Еще не оправившись от мысли о том, что ее брата уволокли в полицию, Кейт кивнула. Она подождет в машине, пока Гас, Джеймс и адвокат будут обсуждать ситуацию. Не лучший выход, но единственный. Кейт было двенадцать, и родители не хотели оставлять ее вечером одну, а кого бы могла позвать Гас? Ее родители жили во Флориде, у родителей Джеймса мог случиться сердечный приступ при одном только упоминании об этом скандале. Мелани – единственная близкая подруга, которой было удобно позвонить в последнюю минуту, но та считала, что Крис убил ее дитя.

Желая оградить дочь от всего этого, Гас прислушивалась к настойчивому внутреннему голосу, который увещевал ее держать Кейт как можно ближе к себе. «У тебя, по сути дела, остался один ребенок, – говорил этот голос. – Не выпускай ее из виду».

Гас потянулась к дочери и погладила ее по волосам.

– Мы скоро вернемся, – сказала она. – Когда я уйду, запри двери.

– Я знаю, – ответила Кейт.

– И будь умницей.

А Крис не был. Эта мысль проскочила между Гас и Кейт – такая ужасная, предательская, – и они отпрянули друг от друга, боясь не только высказать ее вслух, но и признаться, что она пришла им в голову.

Гас и Джеймс Харт топтались в небольшом конусе света, падающем от фонаря над входом в полицейский участок, словно немыслимо и даже рискованно было перешагнуть порог без стража порядка, идущего следом. Переходя улицу, Джордан приветственно поднял руку, вспомнив старое изречение о том, что люди, долго живущие вместе, становятся похожими друг на друга. Харты не были похожи чертами лица, но их роднила необычайная горячая устремленность во взоре.

– Джеймс… – пожав руку доктору, сказал Джордан. – Гас… – Он глянул на дверь участка. – Вы уже были там?

– Нет, – ответила Гас. – Мы ждали вас.

Джордан хотел было проводить их в приемную, но потом передумал. Предстоящий разговор лучше было провести приватно. Как бывший прокурор, он знал, что и у стен в полицейском участке есть уши. Он плотнее запахнул на себе пальто и попросил Хартов рассказать о том, что произошло.

Гас сообщила об аресте во время обеда. Пока она говорила, Джеймс стоял немного в стороне, словно пришел отдать дань архитектуре, а не защитить сына. Джордан слушал Гас, но внимательно присматривался к ее мужу.

– Значит, – закончила Гас, потирая от холода руки, – вы можете поговорить с кем-нибудь, чтобы его отпустили, да?

– Фактически не могу. Криса продержат ночь до предъявления обвинения, которое, вероятнее всего, состоится утром в суде округа Графтон.

– Ему придется целую ночь пробыть здесь, в камере?

– Ну нет, – ответил Джордан. – Полиция Бейнбриджа не рассчитана на содержание в камере. Его переведут в тюрьму округа Графтон.

Джеймс отвернулся.

– Что мы можем сделать? – прошептала Гас.

– Мало что, – признался Джордан. – Сейчас я пойду и поговорю с Крисом, а утром подъеду в суд, когда его вызовут для предъявления обвинения.

– А что произойдет потом?

– Вероятно, генеральный прокурор выдвинет обвинение против Криса. Мы выдвинем заявление о его невиновности. Я попытаюсь добиться освобождения под залог, но это может оказаться затруднительно, учитывая серьезность обвинения.

– Вы хотите сказать, – откликнулась Гас дрожащим от негодования голосом, – что мой сын, не сделавший ничего дурного, должен провести ночь в тюрьме или даже больше – и вы ничего не можете сделать, чтобы не допустить этого?

– Ваш сын, может быть, и не сделал ничего дурного, – мягко произнес Джордан, – однако полиция не верит его истории о двойном суициде.

Джеймс откашлялся.

– А вы? – спросил он.

Джордан взглянул на родителей Криса – мать на грани обморока, отец явно озадачен и смущен – и решился сказать им правду.

– Это звучит… удобно.

Как Джордан и ожидал, Джеймс отвернулся, а Гас пришла в ярость.

– Ну что ж, – фыркнула она, – если вы не хотите отнестись к этому с душой, мы найдем кого-то еще.

– Я не обязан верить вашему сыну, – возразил Джордан. – Моя работа состоит в том, чтобы вызволить его. – Он посмотрел в глаза Гас. – Я могу это сделать, – тихо произнес он.

Гас долго, не отрываясь, смотрела на него, и Джордану показалось, что она копошится у него в мыслях, отделяя зерна от плевел.

– Я хочу немедленно увидеться с Крисом, – потребовала она.

– Это невозможно. Только во время пересменков, то есть через несколько часов. Я передам ему то, что вы хотите сказать.

Джордан открыл перед ней дверь участка, потом хотел войти сам, когда его остановил Джеймс Харт:

– Можно кое-что спросить? – (Джордан кивнул.) – Конфиденциально? – (Джордан вновь кивнул, но более медленно.) – Дело в том, – осторожно начал Джеймс, – что это была моя пушка. – Он глубоко вдохнул. – Я не говорю о том, что случилось, а чего не случилось. Я говорю лишь, что полиция знает, что кольт появился из моего ружейного шкафа. – (Джордан насупил брови.) – Значит, это делает меня соучастником?

– Убийства? – переспросил Джордан и покачал головой. – Вы не положили туда револьвер с тем умыслом, чтобы Крис застрелил из него кого-то.

Джеймс медленно выдохнул.

– Я не говорю, что Крис использовал его, чтобы кого-то застрелить, – уточнил он.

– Да. Я понимаю.

И он вошел вслед за Джеймсом в полицейский участок Бейнбриджа.

Услышав шаги, Крис поднялся и прижался лицом к маленькому пластиковому окошку камеры.

– Пришел адвокат, – сказал полицейский, и неожиданно по ту сторону решетки возник Джордан Макафи.

Он сел на стул, принесенный полицейским, и достал из кейса блокнот с отрывными листами.

– Ты что-нибудь говорил? – отрывисто спросил Джордан.

– Что говорил? – переспросил Крис.

– Что-то копам, дежурному сержанту. Хоть что-то?

Крис покачал головой:

– Только то, что вы приедете.

Джордан заметно расслабился:

– Ладно. Это хорошо. – Он проследил за взглядом Криса в сторону видеокамеры, направленной на его камеру. – Они не станут записывать. Не станут прослушивать. Это основные права заключенного.

– Заключенного, – повторил Крис, пытаясь говорить беспечным тоном, не жалуясь, но голос у него дрожал. – Я могу уже поехать домой?

– Нет. Самое главное – никому ничего не говори. Скоро сюда приедет шериф и отвезет тебя в окружную тюрьму Графтона. Тебя там разместят. Делай то, что тебе скажут, это всего лишь несколько часов. Утром я приеду туда, и мы поедем в суд, где тебе предъявят обвинение.

– Я не хочу ехать в тюрьму, – побледнев, сказал Крис.

– У тебя нет выбора. Тебе придется ждать предъявления обвинения, и прокурор решила, что ты будешь ждать всю ночь. Потому что это Графтон. – Джордан посмотрел на Криса в упор. – Она сделала это, чтобы хорошенько тебя припугнуть. Она хочет, чтобы ты трясся, увидев завтра в суде ее лицо. – (Кивнув, Крис проглотил ком.) – Тебя обвиняют в убийстве первой степени.

– Я этого не делал, – прервал его Крис.

– Я не хочу знать, делал или не делал, – ровно произнес Джордан. – Для меня это не имеет значения. Я все равно намерен защищать тебя.

– Я этого не делал, – повторил Крис.

– Отлично, – невозмутимо откликнулся Джордан. – Завтра прокурор предложит, чтобы тебя не освобождали под залог, что вполне вероятно исходя из серьезности обвинения.

– То есть меня могут оставить в тюрьме? – (Джордан кивнул.) – Надолго?

Что-то в голосе Криса задело Джордана за живое. Наклонив голову, он вдруг увидел, как встревоженное лицо его клиента на глазах меняется, и вот он уже смотрит на юного Томаса, который спрашивает, когда снова увидит маму. В тоне этого голоса слышалось осознание парнем того, что он перестал быть неуязвимым, осознание того, как медленно может тянуться время.

– На столько, на сколько потребуется, – ответил адвокат.

Посреди ночи Джеймс внезапно проснулся. Не понимая, где он и что с ним, он рывком поднялся, мысленно переносясь на много лет назад. Ему почудился громкий плач маленькой Кейт, у которой разболелось ушко, или, может быть, звук шлепающих по полу босых ног Криса, проснувшегося от ночного кошмара и бегущего к родителям в постель. Но кругом царила тишина, и, когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что Гас рядом с ним нет.

Стряхнув с себя остатки сна, Джеймс пошел по коридору. Кейт мирно посапывала, а Крис – что ж, постель Криса была аккуратно застелена. Свежее напоминание о происшедшем обожгло болью, и Джеймс покачнулся. Привлеченный каким-то гудением, он побрел вниз. Из кладовки исходило слабое розоватое свечение. Джеймс тихо пересек кухню, остановившись в нескольких футах от приоткрытой двери в кладовку.

Гас сидела на холодном плиточном полу, прижавшись спиной к работающей сушилке, которую она включила, чтобы заглушить звук рыданий. Покрасневшее лицо было в пятнах, из носа текло, плечи устало поникли, как у старухи.

Она не умела плакать чуть-чуть. Рыдала она так же, как делала все остальное, – страстно и неумеренно. Джеймс удивлялся тому, что до сих пор Гас держала все в себе.

Он собрался уже толкнуть полуоткрытую дверь и опуститься перед женой на колени, обнять ее за плечи и помочь подняться наверх. Он поднял руку, поглаживая деревянную дверь, желая как-то успокоить жену. Но какие мудрые слова мог он сказать Гас, если сам пребывал в сомнениях?

Джеймс вернулся в спальню и лег в постель, закрыв голову подушкой. Когда через некоторое время Гас забралась под одеяло, он пытался сделать вид, что не чувствует бремени ее горя, лежащего между ними плотной глыбой, мешавшей ему прикоснуться к Гас.

Тюрьма была обнесена высокой металлической оградой с колючей проволокой по периметру. Крис закрыл глаза, с детской настойчивостью полагая, что так сможет выкинуть из головы это испытание и оно не произойдет на самом деле.

Шериф помог ему выбраться из машины и довел до входа. Сотрудник исправительного учреждения отпер тяжелую стальную дверь и впустил их, после чего опять запер.

– Еще одного привез, Джо?

– Их тут как блох, – ответил шериф. – Всё прибывают.

Видимо, им показалось это забавным, и мужчины немного посмеялись. Шериф отдал пластиковый пакет с вещами Криса: его бумажником, ключами от машины, мелочью.

– Будешь оформлять документы? Мы взяли их отсюда.

Шериф ушел, даже не взглянув на Криса. Оставшись с двумя незнакомыми мужчинами, Крис опять задрожал.

– Подними руки в стороны, – велел один из охранников.

Он встал перед Крисом и обхлопал его от шеи до пояса, а потом снизу вверх по каждой ноге. Второй принялся регистрировать личные вещи Криса.

– Пошли. – Первый охранник взял Криса за локоть и отвел в регистрационную комнату. Повозившись с табличкой, он вручил ее Крису и поставил его у стены. – Улыбнись, – пробурчал он, и сверкнула вспышка.

Усадив Криса за стол, он вновь снял у него отпечатки пальцев. Потом дал ему тряпицу, чтобы вытер руки, и подтолкнул к нему через стол лист бумаги. Пока Крис просматривал анкету, охранник искал карандаш.

– Заполни это, – сказал он.

Самый первый вопрос озадачил Криса.

У вас есть суицидальные наклонности?

Его психиатр знал, что нет. Его адвокат полагал, что есть. Крис в нерешительности отметил «да», потом стер и написал «нет».

У вас есть СПИД?

У вас есть в настоящее время заболевания?

Вы хотите здесь показаться врачу?

Крис погрыз кончик карандаша. «Да», – отметил он, потом приписал на полях: «Доктор Файнстайн».

Заполнив анкету, Крис проверил свои ответы с тем же вниманием к деталям, как на тесте в высшие учебные заведения. Что, если кто-то солжет? Что, если человек действительно склонен к суициду или умирает от СПИДа, а пишет, что нет?

И будет ли кто-нибудь это проверять?

Охранник отвел его наверх, в зону наблюдения, заполненную крошечными телевизионными мониторами. Потом обменялся парой фраз с дежурным и провел Криса в другое небольшое помещение. Когда за ними закрылась дверь, Крис вздрогнул.

– Тебе холодно? – невозмутимо спросил охранник. – К счастью для тебя, одежда здесь бесплатная. – Он вручил ему синий комбинезон. – Давай одевайся.

– Здесь? – смущенно спросил Крис. – Сейчас?

– Нет, – ответил охранник. – На острове Аруба.

И он сложил руки на груди.

«Подумаешь, какая ерунда», – сказал себе Крис. Он тысячу раз раздевался догола перед парнями в школьной раздевалке. Один тюремный охранник, и раздеться всего лишь до трусов – не о чем говорить. Но под конец, когда он застегнул молнию комбинезона до горла, его руки так сильно тряслись, что ему пришлось спрятать их за спину.

– Хорошо, – сказал охранник. – Пошли.

Он провел Криса по коридору в зону строгого режима. С каждым вдохом Крису становилось все труднее дышать. Почудилось ему это или воздух в тюрьме был более разрежен, чем снаружи? Охранник отпер тяжелую дверь и ввел Криса в узкую серую галерею. Вдоль галереи шли камеры по две рядом. Их зарешеченные двери были открыты. В конце коридора снаружи решеток был установлен телевизор. Показывали вечерние новости.

Неожиданно раздался крик, гулко отразившийся от открытых решеток и пустых галерей.

– По камерам! – прокричал голос, и Крис услышал топот ног заключенных, медленно возвращающихся в камеры.

– Тебе сюда. – Охранник подвел Криса к незанятой камере. – Нижняя койка.

В отсеке было еще три человека. В соседнюю с Крисом камеру вошел маленький человечек с крошечными, глубоко посаженными глазами и с козлиной бородкой и уселся на койку. В конце галереи мигал черно-белый экран телевизора.

Охранник задвинул дверь камеры Криса. Свет притушили, но не выключили совсем. Постепенно вся тюрьма затихла, слышалось лишь дыхание заключенных.

Крис заполз на нижнюю койку. Когда его глаза привыкли к полумраку, он сумел различить фигуру охранника, прохаживающегося по ту сторону решетки. В улыбке сверкнули зубы мужчины.

Крис перекатился на бок, и перед глазами у него оказалась стена из газобетона. Зажав зубами свой комбинезон, чтобы приглушить звук, он дал волю слезам.

Когда на следующее утро Майкл спустился на кухню, то не поверил своим глазам. У плиты стояла Мелани с лопаточкой в одной руке и прихваткой в другой. Он смотрел, как она переворачивает блинчик, заправляя за ухо прядь волос, и думал: «А-а, да. Это та, на ком я женился».

Он нарочно пошумел, чтобы она подумала, что он только что вошел. Обернувшись, Мелани широко улыбнулась:

– Очень хорошо. Я как раз собиралась разбудить тебя.

– Чтобы поесть, полагаю.

Мелани рассмеялась. Звук был настолько непривычным, что они оба на миг замерли. Потом Мелани резко отвернулась и взяла блюдо с блинчиками. Подождав, пока Майкл не усядется на свое привычное место за столом, она поставила перед ним блюдо, не отрывая от Майкла глаз.

– Гречка, – тихо сказала она.

– Вообще-то, – отозвался он, – меня зовут Майкл.

Мелани улыбнулась ему, и, не раздумывая, Майкл обхватил ее бедра, привлек к себе и прижался головой к ее животу. Он чувствовал, как она гладит его по волосам.

– Я скучал по тебе, – пробормотал он.

– Знаю, – ответила Мелани. Она не сразу убрала руку, потом отодвинулась. – Тебе нужен сироп. – Она взяла с плиты кастрюльку, в которой булькал кленовый сироп, и полила им блины Майкла. – Я подумала, мы могли бы сегодня прокатиться.

Майкл впился зубами в сочный кусок. Ему предстояло гнать глистов у помета щенков в соседнем городке, осмотреть лошадь с коликами, нанести визит в дом с больной ламой. Но он уже много дней не чувствовал Мелани рядом с собой.

– Конечно, – сказал он. – Только мне надо сделать несколько звонков и перенести визиты.

Мелани опустилась на стул напротив него. Майкл протянул к ней руку, и она вложила в нее свою.

Закончив завтрак, он пошел к себе в кабинет, чтобы позвонить. Когда он вернулся, Мелани стояла перед зеркалом в прихожей, проводя по губам помадой. Она причмокнула губами и увидела отражение Майкла.

– Готов? – спросила она.

– Конечно. Куда мы едем?

Мелани взяла его под руку:

– Если я скажу, то сюрприза не получится.

Майкл молча гадал, куда она его повезет. Не на могилу Эмили – Мел не была бы такой бодрой. Не в ресторан, конечно, хотя они проехали мимо всех ресторанов Бейнбриджа. Не по магазинам – еще слишком рано. Не в библиотеку, которая находилась в противоположной стороне.

Потом Мелани повернула за город. Они проезжали мимо бесплодных полей и молочных ферм, мимо пустынных участков земли. Небольшой зеленый дорожный знак указывал, что в десяти милях находится городок Вудсвилл.

Что такого есть в Вудсвилле, черт побери?!

Майкл был здесь однажды, чтобы усыпить лошадь, сломавшую ногу. Если он и проезжал через центр городка, то ничего не помнил.

Мелани проехала мимо кирпичного здания, позади которого просматривался забор с колючей проволокой. И Майкл вспомнил, что в Вудсвилле находится окружная тюрьма. На той же улице стояло здание окружного суда.

Его жена повернула на парковку у здания суда.

– Здесь есть кое-что, что тебе стоит увидеть, – ровно сказала она.

Крис уже проснулся, когда в 5:45 дверь в его камеру со скрежетом открылась. Глаза щипало, как будто в них попал песок, и Крис без конца тер их. Молния комбинезона врезалась ему в кожу, и он был очень голоден.

– Вот жратва, – сказал охранник, просовывая в камеру поднос.

Крис перевел взгляд с неаппетитных кусков на тарелке на галерею. Из другой клетки на него пялился мужчина с черными глазами. Мужчина поднялся и исчез за шторкой душа.

Крис поел, почистил зубы щеткой, которую ему накануне выдали, и взял одноразовую бритву, положенную охранником в камеру. Чувствуя неуверенность в себе, он вышел из камеры и протопал по коридору к душу и раковине.

Ожидая, пока другой мужчина примет душ, Крис побрился, глядя в мутное зеркало. Другой мужчина вышел из душа, и Крис занял его место.

Он задернул шторку, но в щелку видел, как, обмотав полотенце вокруг бедер, черноглазый мужчина намыливает лицо перед зеркалом и бреется. Крис разделся и повесил одежду на штангу со шторкой. Потом включил воду и намылился, закрыв глаза и пытаясь представить себе, что только что проплыл баттерфляем четыреста метров и собирается отправиться домой после соревнования.

– За что тебя посадили?

Крис заморгал, чтобы смахнуть воду с глаз.

– Прошу прощения? – спросил он.

Сквозь щель между шторкой и стеной Крис увидел, что мужчина оперся на раковину.

– Как ты оказался здесь?

Его мокрые волосы почти доходили до плеч. По этому признаку Крис мог отличить заключенных от задержанных, ожидающих предъявления обвинения, – у последних волосы были по-военному коротко острижены. Как и у него.

– Я не должен быть здесь, – ответил Крис. – Это ошибка.

– Все так говорят, – рассмеялся мужчина. – В тюрьме сидит куча народа, ни хрена не совершившего.

Крис отвернулся и намылил себе грудь.

– Только потому, что ты меня не видишь, не значит, что я ушел, – сказал этот человек.

Отряхивая воду с волос, Крис выключил кран.

– Что вы сделали?

– Отрезал голову своей старухе, – невозмутимо ответил мужчина.

Крис почувствовал, как у него подогнулись колени. Чтобы не упасть, он прислонился к пластиковой стене душевой кабинки. Это не он стоит в окружной тюрьме рядом с уголовником. Не может быть, чтобы его обвинили в убийстве. Он вслепую обмотал полотенце вокруг пояса, схватил одежду и спотыкаясь пошел к себе в камеру. Усевшись на койку, он опустил голову к коленям, чтобы его не вырвало.

Он хотел домой.

В камеру Криса вошел надзиратель, чтобы забрать лезвие.

– Приехал твой адвокат, – сообщил он. – Привез тебе одежду. Переоденься, и мы отведем тебя наверх.

Крис кивнул, ожидая, что надзиратель будет стоять рядом и снова наблюдать за ним, но тот ушел. Двери камер были открыты. Человек, отрубивший голову своей жене, смотрел передачу «Сегодня» в том конце галереи.

– Я… гм… готов, – сказал Крис другому надзирателю, который отвел его к входной двери.

– Удачи! – не отрывая глаз от экрана, крикнул черноглазый мужчина.

Задержавшись, Крис глянул через плечо.

– Спасибо, – тихо произнес он.

Одежда ждала его в комнате регистрации. Крис узнал блейзер от «Брукс бразерс», который они купили с мамой в Бостоне. Тогда они специально поехали покупать костюм для собеседований в колледжах.

А вместо этого он надевает этот блейзер на предъявление обвинения в суде.

Он надел белую рубашку на пуговицах, серые фланелевые брюки и мягкие лоферы. Накинув на шею галстук, Крис попытался завязать его, но толком не получилось. Он привык делать это перед зеркалом, а здесь зеркала не было. В результате задний конец галстука оказался чуть длиннее переднего.

Потом Крис надел блейзер и подошел к офицеру, который ждал его, оформляя какие-то документы. Они молча направились к комнате, которой Крис раньше не видел, и офицер открыл дверь.

В комнате для допросов ожидал Джордан Макафи.

– Спасибо, – сказал он надзирателю, сделав знак Крису сесть за стол напротив него, и подождал, пока за надзирателем не закрылась дверь. – С добрым утром. Как прошла ночь?

Он чертовски хорошо знал, как она прошла! Любой дурак мог взглянуть на круги под глазами Криса и понять, что тот совсем не спал. Однако Джордан хотел услышать ответ Криса, понять, можно ли ожидать от него стойкости духа в долгом противостоянии.

– Нормально, – не моргнув глазом ответил Крис.

Джордан подавил улыбку:

– Помнишь, что я тебе говорил насчет сегодня?

Крис кивнул:

– Где мама и папа?

– В здании суда, ждут.

– Это моя мама принесла одежду?

– Да, – ответил Джордан. – Хороший прикид. Очень классный, как у выпускника частной школы. Он поможет судье правильно оценить твой имидж.

– А у меня есть имидж? – спросил Крис.

Джордан помахал рукой:

– Угу. Белый, из верхушки среднего класса, спортсмен, веселый бездельник. – Он не сводил с Криса взгляда. – В противоположность убийце из нижних слоев общества.

Джордан постучал карандашом по лежащему перед ним блокноту. Важно, что при предъявлении обвинения адвокат защиты должен вести себя абсолютно хладнокровно, как кошка, готовая приземлиться на четыре лапы, как бы ее ни бросили. У вас есть обвинение, предъявленное клиенту, но вы понятия не имеете, что там в мыслях у прокурора, пока не получите на руки досье после предъявления обвинения.

– Сегодня следуй моим указаниям. Если мне надо будет что-то от тебя, я напишу это в блокноте. Но предъявление обвинения довольно-таки тяжелая процедура.

– Хорошо. – Крис встал, по очереди встряхнул ноги, словно готовился взять старт перед бегом. – Тогда пойдем.

Джордан поднял взгляд, удивленный тем, что не ожидал этого.

– Тебе нельзя идти в суд со мной. Тебя отвезет шериф.

– О-о, – произнес Крис, опускаясь на стул.

– Я буду ждать тебя там, – торопливо добавил Джордан. – Как и твои родители.

– Ладно, – ответил Крис.

Джордан опустил блокнот в кейс. Взглянув на Криса, он нахмурился при виде его галстука.

– Подойди сюда, – сказал он и, когда Крис поднялся, поправил ему галстук.

– Я не смог завязать ровно, – пояснил Крис. – Не было зеркала.

Джордан промолчал и, похлопав Криса по плечу, одобрительно кивнул. Потом он вышел из комнаты, а Крис не отрываясь смотрел на открытую дверь, на коридор, ведущий из тюрьмы, и на охранника, стоявшего между ними.

В окружном суде Графтона был день рассмотрения тяжких уголовных преступлений.

В таком сельском штате, как Нью-Гэмпшир, серьезные преступления совершались нечасто, поэтому обвинения по тяжким уголовным преступлениям объединялись в группы каждые несколько недель. Более интересные, чем мелкие нарушения, судебные разбирательства по этим делам собирали местных репортеров, любителей судебных слушаний, студентов-юристов.

Тем не менее Харты сидели в первом ряду, за столом защитника. Они приехали в суд сразу после шести утра – на всякий случай, как сказала Гас. Она так крепко сцепила руки на коленях, что не знала, сможет ли расцепить их. Джеймс сидел рядом, уставившись на судью. Это была похожая на чью-то бабушку женщина средних лет с плохим перманентом. Гас подумала, что женщина с такой внешностью только глянет на ребенка вроде Криса и постарается не допустить дальнейшей катастрофы.

Гас наклонилась к Джордану Макафи, который раскладывал документы на столе.

– Когда его приведут? – спросила она.

– С минуты на минуту, – ответил Джордан.

Джеймс повернулся к сидящему рядом с ним мужчине.

– Это «Таймс»? – спросил он.

Мужчина предложил ему отложенную в сторону газету, и Джеймс с улыбкой поблагодарил его.

Гас в изумлении уставилась на мужа:

– Ты в состоянии читать? В такое время?

Джеймс педантично сложил первую страницу пополам. Потом провел по сгибу большим пальцем.

– Если я не почитаю, – ровно произнес он, – то свихнусь.

И он принялся просматривать первую страницу.

Гас знала, что здесь присутствуют женщины, похожие на нее, пусть они не одеты в дизайнерские костюмы и не носят в ушах бриллианты, как она, – женщины, чьих сыновей тоже подведут к этому столу, как Криса, и предъявят обвинение в чем-то невообразимо страшном. Некоторые из этих подростков действительно совершили преступления. Она полагала, что хотя бы в этом ей повезло.

Она не могла себе представить, что чувствовали эти матери, чьи сыновья умышленно поджигали дома, всаживали нож в своих врагов или насиловали молодых женщин. Гас была не в состоянии постичь, каково это – знать, что взрастила в своем чреве существо, способное совершить подобные злодеяния, знать, что если бы она не произвела его на свет, то зла в мире было бы чуть меньше.

Услышав шаги идущих по проходу, Гас повернула голову. Мелани и Майкл Голд заняли места на другом конце ряда. Мелани скользнула по лицу Гас безучастным взглядом, и Гас почувствовала, как у нее сжалось сердце. Она ожидала увидеть презрение, не представляя себе, что равнодушие может ранить сильнее.

В задней части зала суда судебный пристав открыл дверь и ввел Криса. Его руки были в наручниках, пристегнутых спереди к цепочке на поясе. Крис смотрел в пол. Джордан сразу поднялся и подошел к столу защиты, помогая Крису сесть рядом с ним.

Помощником генерального прокурора была молодая женщина с короткими черными волосами и нервной походкой. Ее голос раздражал Гас. Низкий и резкий, он напоминал ей тот звук, с которым натирают на терке палочку корицы. Судья Хокинс поправила очки на переносице.

– Что у нас следующее? – спросила она.

Секретарь прочитал:

– «Штат Нью-Гэмпшир против Кристофера Харта». Семнадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто седьмого года Большое жюри вынесло обвинительное заключение по пункту «убийство первой степени». Кристорфер Харт обвиняется в том, что предумышленно и сознательно выстрелил в голову Эмили Голд и это привело к ее смерти.

Крис покачнулся, и загремели наручники. Услышав эти громко произнесенные слова и привязанное к ним его имя, Крис снова испытал неудержимое ужасное желание рассмеяться, как на вечере памяти Эмили. Он вспомнил слова доктора Файнстайна о том, как связаны бывают друг с другом некоторые сильные эмоции, и решил, что это обратная сторона паники.

С мест для публики послышался отрывистый смех, и на миг Крис подумал, что помимо воли с его губ сорвался смех. Но, повернув голову, как и другие люди, он увидел, что мать Эмили продолжает усмехаться.

Судья пристально смотрела на Криса:

– Мистер Харт, вы признаете себя виновным?

Крис взглянул на Джордана, который кивнул.

– Нет, не признаю, – сказал он тонким голосом.

Сзади них фыркнула Мелани Голд:

– Не виновен в чем?

Судья прищурила глаза на Мелани:

– Мэм, я вынуждена просить вас сохранять тишину.

Во время этой перепалки Гас не смотрела на Мелани. Во время чтения обвинения ее голова опускалась все ниже. Убийства первой степени случаются в детективных романах, в телефильмах. Они не случаются в реальной жизни. Не случаются в ее жизни.

– Штат рассматривает освобождение под залог?

Встала помощник генерального прокурора.

– Ваша честь, – начала Барри Дилейни, – учитывая тяжесть обвинения, мы просим, чтобы обвиняемого не освобождали под залог…

Не дав ей закончить, заговорил Джордан Макафи:

– Ваша честь, это нелепо. Мой клиент – хороший ученик, уважаемый спортсмен. Его семья имеет прочное положение в общине. У него почти нет своих средств, и он не станет скрываться от правосудия.

– Это почему же его можно освободить? – выкрикнула Мелани. – Вот мою дочь уже никто не освободит.

Судья постучала молоточком:

– Пристав, выведите эту женщину из зала суда.

Гас услышала цокот каблуков Мелани по проходу.

– Ваша честь, учитывая возможный приговор по делу об обвинении в убийстве первой степени, определенно существует риск укрывательства от правосудия, – заявила прокурор.

– Ваша честь, обвинение ошибочно полагает, что будет иметь место обвинительный приговор, – возразил Джордан.

– Хорошо-хорошо. – Судья прижала ладони к вискам и закрыла глаза. – Советник, приберегите это до суда. Речь идет об убийстве первой степени, и обвиняемый не будет освобожден под залог.

Гас судорожно вдохнула, но ей не хватило воздуха. Она почувствовала, как Джеймс сжал ее руку, лежащую на коленях.

К Крису подошел судебный пристав, чтобы вывести его из зала суда.

– Подождите, – оглядываясь через плечо, сказал Крис, взглянул сначала на мать, потом на адвоката. – Куда меня поведут?

На Криса опять напала дрожь. В запястья врезались наручники, а на поясе при каждом шаге звенела цепочка. Он снова очутился в изоляторе при офисе шерифа в окружном суде. Помощник шерифа запер за ним решетчатую дверь.

– Извините, куда меня отправят теперь? – собрав всю свою волю, спросил Крис.

– Обратно, – ответил помощник шерифа.

– В суд?

Мужчина покачал головой:

– В тюрьму.

В небольшом кафетерии окружного суда Гас буквально набросилась на Джордана Макафи.

– Вы даже ничего не сказали! – горячо обвиняла она. – Даже не попытались вызволить его из тюрьмы!

Желая успокоить ее, Джордан выставил перед собой руки:

– Это стандартная процедура для обвинений подобного рода. Я мало что мог сделать. Обвинение в убийстве первой степени влечет за собой пожизненное заключение. Помощник генерального прокурора сочла, что это достаточное основание для того, чтобы Крис спешно уехал из города. Или чтобы вы ему помогли. – Он немного помедлил. – Это не имеет отношения к Крису. Просто судьи не отпускают под залог обвиненных в убийстве.

Гас, заметно побледнев, замолчала. Джеймс подался вперед, сжав руки:

– Должен найтись человек, кому можно позвонить. Использовать связи. Ведь это так несправедливо: не совершив преступления, сидеть в тюрьме до суда.

– Во-первых, – начал Джордан, – так устроена правовая система. Во-вторых, это в интересах Криса, чтобы судебное разбирательство отложили на несколько месяцев.

– Месяцев? – прошептала Гас.

– Да, месяцев, – не моргнув глазом ответил Джордан. – Я не намерен подавать прошение об ускорении суда, поскольку, пока он ожидает рассмотрения своего дела, я смогу подготовиться к защите.

– Мой сын будет несколько месяцев жить с преступниками? – спросила Гас.

– Его разместят с обычным контингентом, но, учитывая его поведение, в камере общего режима. Он будет не вместе с осужденными, отбывающими наказание, а с людьми, ожидающими суда.

– О-о! – вспылила Гас. – Вы имеете в виду парня, изнасиловавшего двенадцатилетнюю девочку, или того, кто во время ограбления бензоколонки убил владельца, или любого другого доброго гражданина из тех, кому утром были предъявлены обвинения?

– Гас, любой из этих людей может быть так же ошибочно обвинен, как, вы полагаете, обвинен ваш сын, – спокойно произнес Джордан.

– Да перестаньте! – Гас резко поднялась, опрокинув при этом стул. – Посмотрите на них. Посмотрите на них и сравните с Крисом.

Джордан не раз защищал обеспеченных клиентов, производящих весьма благоприятное впечатление, но представляющих собой само воплощение греха. Он вспомнил об Убийце выпускницы, братьях Менендес, Джоне Дюпоне – все богатые, все обладающие шармом. Но вслух он сказал:

– Время пролетит быстрее, чем вы думаете.

– Для вас, – возразила Гас. – Но не для Криса. Что с ним станет? Если уж он хотел убить себя неделю назад…

– Мы можем организовать ему посещение психолога в Графтоне, – ответил Джордан.

– А что ему делать со школой?

– Мы что-нибудь придумаем.

Джордан взглянул на Джеймса, издали наблюдающего за женой и словно отгородившегося отдельной стеной ужаса. Джордан и раньше видел у него это выражение – скорее не равнодушие, а опасение того, что малейшее проявление эмоций сорвет маску самообладания и тогда человек пропал.

– Извините, – хрипло произнес Джеймс, направляясь к выходу из кафетерия.

Гас согнулась пополам, обняв колени:

– Мне надо увидеть его. Мне надо обязательно увидеть его.

– Вы сможете это сделать, – сказал Джордан. – У них есть расписание еженедельных посещений. – Откинувшись на стуле, он вздохнул. – Послушайте, Гас, я на уши встану, чтобы только придумать, как вызволить Криса. Доверьтесь мне.

– Хорошо.

– Ладно, – тихо произнес Джордан. – Почему бы мне не проводить вас на улицу?

– Просто хочу немного здесь посидеть, – заявила Гас, слегка раскачиваясь на стуле.

– Ну ладно. – Джордан встал. – Как только что-нибудь узнаю, сразу позвоню.

Гас рассеянно кивнула, уставившись на стол. Ее голос прозвучал так тихо, что сначала Джордан подумал, это ему померещилось. Повернувшись, он встретился глазами с ее пристальным взглядом.

– Крис знает?

Как он догадался, она спрашивала, понимает ли сын, что будет несколько месяцев сидеть в тюрьме. Но сначала Джордан услышал этот вопрос в простейшем варианте: «Крис знает?» И он подумал, что, вероятно, Крис единственный, кто знал.

Судебный пристав отвел Мелани на несколько футов от двери зала суда. Мелани не волновало, что ее вывели из суда, после того как она поставила себя в глупое положение. Она ничего не собиралась говорить, слова сами вырвались из нее, как будто в странном мстительном припадке синдрома Туретта. В первый раз она почувствовала, как у нее в груди раскручивается сильно натянутая пружина. Во второй раз ее словно пронзило ощущение справедливости происходящего, как это было с ней в течение нескольких головокружительных моментов после рождения ребенка, когда она чувствовала себя изможденной и одновременно способной свернуть горы. Ей даже не больно было видеть сидящего в зале суда Криса. Мелани всматривалась в наручники на его запястьях и красные отметины, где они до крови натерли ему кожу. Хорошо, подумала она.

И вот она прислонилась к кирпичной стене, ожидая окончания предъявления обвинения и появления Майкла, который скажет, чем все закончилось. Когда дверь зала суда открылась, глаза Мелани были закрыты и голова откинута назад. В нескольких шагах от нее остановился молодой человек в замшевом пиджаке. Из внутреннего кармана он достал пачку «Кэмел» и предложил ей.

Мелани не курила с 1973-го, но протянула руку за сигаретой.

– Спасибо, – с улыбкой сказала она.

– Мне показалось, вам не помешает курнуть.

Курнуть. Может быть.

– Я видел вас там, – сказал мужчина, протягивая ей руку. – Я Лу Баллард.

– Мелани Голд.

– Голд! – присвистнул Лу. – Должно быть, вы мать жертвы.

– Что объясняет мое присутствие здесь, – кивнула Мелани.

– Я внештатный корреспондент «Графтон каунти газетт».

Мелани подняла брови и глубоко вдохнула:

– Судебные сенсации?

– Никак иначе. – Он рассмеялся. – Не сомневаюсь, вы видели мою писанину на восемнадцатой полосе, под картой погоды.

Мелани растоптала сигарету каблуком.

– Судья уже вынес решение?

– В освобождении под залог отказано.

– Ух ты! – выдохнула Мелани. У нее было ощущение, что она парит в дюйме над землей. – По-моему, мне нужна еще сигарета, – добавила она.

Лу вновь залез в карман пиджака.

– Как насчет честной сделки? Вы получаете сигареты, – он протянул ей целую пачку, – а я получаю историю на первую полосу.

Крис вновь переоделся в комбинезон в регистрационной комнате тюрьмы. Охранник отвел его к камере, где он провел ночь. Телевизор все еще работал, и в блоке из двух камер появились два новых человека. Один, на вид сильно пьяный, блевал над унитазом в камере Криса.

Не обращая внимания на звуки и запах, Крис заполз на койку, где спал предыдущей ночью. Свернувшись калачиком, он пролежал так несколько минут.

– Я хочу домой, – сказал он, и пьяница посмотрел на него затуманенным взором. – Я хочу домой.

Крис встал и прошел из камеры к концу блока, где за запертой зарешеченной дверью стоял охранник. Как дверь долбаной клетки. Теперь он животное. Крис схватился за прутья решетки и сильно потряс.

Охранник уставился на него. Другие заключенные не обращали на него внимания, некоторые посмеивались. Крис снова и снова стал трясти решетку, пока от усилий не заболели руки. Потом упал на колени и долго оставался так.

Наконец Крис поднялся и прошел мимо камеры к телевизору, стоящему в конце галереи. Он сел на стул рядом с черноглазым мужчиной с козлиной бородкой. Никто с ним не заговорил, никто даже ничем не показал, что видел его приступ гнева. По телевизору транслировали ток-шоу Салли Джесси Рафаэль. Крис широко открыл глаза и смотрел на экран до тех пор, пока не перестал что-либо видеть.

Тогда

Апрель 1996 года

– Пловцы, на старт!

Сидя на краешке скамьи высоко на школьной открытой трибуне, Эмили подалась вперед. Она смотрела, как Крис на удачу дважды щелкнул резинкой защитных очков и встряхнул мышцами рук и ног. Потом, стоя на стартовой тумбе, он уцепился за ее край согнутыми пальцами ног. Наклонившись вниз, он повернул голову, безошибочно отыскав в море лиц Эмили и подмигнув ей.

По сигналу Крис пулей вошел в воду, легко преодолев под водой половину бассейна. Он вынырнул, словно большой кит, проходя дистанцию баттерфляем с мощными взмахами рук и оказавшись на 50-метровой отметке раньше других пловцов.

Развернувшись, он сверкнул серебристыми подошвами и поплыл обратно. Спортзал разразился криками зрителей, и Эмили улыбнулась. Когда Крис коснулся стенки бассейна, трибуны словно взорвались. Перекрывая приветствия, учащийся, комментирующий соревнования, пропел результат Криса.

– Личный рекорд, – ликуя, сообщил он, – и новый рекорд школы для ста метров баттерфляем.

Тяжело дыша, Крис выбрался из бассейна и широко улыбнулся. Эмили встала, протолкалась мимо людей, сидящих в ее ряду трибуны, и спустилась по проходу вниз.

Крис обнял ее и зарылся лицом ей в шею. Эмили чувствовала, как бурно вздымается его грудь, и знала, что все смотрят, как они обнимаются. Ей нравилось быть девушкой Криса еще и потому, что все понимали: кто-то вроде него должен был обязательно подцепить кого-то вроде нее.

К сожалению, были также вещи, которые ей страшно не нравились.

Шкафчик Карлоса Крейтона, почти столь же легендарного в брассе, каким Крис был в баттерфляе, находился рядом со шкафчиком Криса.

– Хороший заплыв, – сказал Карлос, когда Крис выглянул с всклокоченными волосами из-под полотенца.

– Спасибо. У тебя тоже.

– Пожалуй, я приплыл бы быстрее, – пожал плечами Карлос, – если бы меня на финише ждала такая же горячая цыпочка.

Крис натянуто улыбнулся. Ни для кого не являлось секретом, что они с Эм встречаются – они были вместе уже почти три года, – но окружающие необязательно делали правильные выводы из этого факта. Например, спала ли с ним Эмили, и если да, то почему Крис так надолго к ней прилепился?

Суть состояла в том, что, скажи он все Карлосу открытым текстом, Крис мог выставить себя дураком.

– Спорим, тебе и сегодня кое-что перепадет, – заметил Карлос.

Крис резким движением надел рубашку.

– Кто знает, – грубовато, но в границах приличия ответил он.

– Знаешь, когда она устанет от тебя, подкинь ей мой номер телефона, – сказал Карлос.

Крис застегнул молнию на брюках и перекинул рюкзак через плечо.

– Особо не надейся, – ответил он.

Эмили было известно, что ее отношения с Крисом сильно отличаются от отношений других тинейджеров в школе. Во-первых, это не было мимолетным увлечением: она знала Криса всю жизнь. Во-вторых, это была настоящая любовь, а не безрассудная влюбленность: Крис был практически членом ее семьи.

Поэтому Эмили не могла понять, что с ней такое.

Когда они с Крисом начали встречаться два года назад, это был удивительный опыт. Насколько надежнее было бы приобрести первый интимный опыт с другом. Но потом что-то изменилось. Когда Крис дотрагивался до нее, Эмили отталкивала его. Сначала ею двигал страх, который уступил место любопытству. Проблема была в том, что любопытство уступило место чему-то еще.

Эм не знала, что именно человек должен чувствовать во время секса, но странно было, что она сжималась от прикосновений Криса, живот начинало крутить, а в голове стучала мысль о том, что это дурно. Всякий раз, как тело предавало ее, она испытывала смущение. Ясно было, что Крис любит ее, что хочет заниматься с ней любовью. И разумеется, это было правильно. Господи, она буквально с первых осознанных лет слышала свое имя рядом с именем Криса! Она не могла даже представить себе, что разденется перед кем-нибудь, помимо Криса. К несчастью, она также не могла представить, что раздевается перед Крисом.

Когда она отодвигалась от него, он кричал на нее. Однажды обозвал даже капризной шлюхой. Но Эмили не сердилась, потому что иначе Крис спросил бы, в чем дело. Когда это случалось, она замолкала, не желая обидеть его, сказав правду.

Яростно проведя щеткой по волосам, Эмили отвернулась от зеркала, стоявшего у нее в комнате, бросила щетку на кровать и собрала учебники по математике. Обед прошел в молчании: отец уехал на вызовы, а мама смотрела вечерние новости.

– Куда это ты собралась на учебной неделе? – спросила мать, когда Эмили появилась на кухне в пальто.

– К Крису, – ответила она. – Заниматься.

– А-а. Хорошо. – Мелани нажала несколько кнопок на посудомоечной машине, и машина тихо зажужжала. – Позвони, когда соберешься домой. Не хочу, чтобы ты в темноте шла через лес.

Эмили кивнула и застегнула пальто. Для апреля было довольно холодно. Она почувствовала на плече руку матери.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Ага, наверное. – Она подняла глаза, глядя на мать и в глубине души желая, чтобы Мелани сложила кусочки головоломки, которую сама Эмили разгадать не могла. – Будь это кто-нибудь другой – не Крис, – ты отпустила бы меня?

Мелани погладила дочь по волосам.

– Возможно, нет, – с улыбкой ответила она. – Но зачем говорить о том, чего не будет?

С минуту они оба стояли на пороге комнаты Криса, боясь войти.

Крис проглотил ком в горле. Как получилось, что он никогда не замечал, как мало здесь мебели? Комод, крошечный письменный стол и эта кровать.

– Почему бы нам не сесть на пол? – предложил он.

Эмили с облегчением опустилась вниз и сразу принялась раскладывать свои записи.

– По-моему, Маккарти хочет, чтобы мы продолжили с доказательствами. Поэтому я подумала, мы можем перейти к некоторым… – Она замолчала, когда Крис наклонился и поцеловал ее. – Мы собирались заниматься, – прошептала она.

– Я знаю, просто не смог удержаться.

Губы Эмили дрогнули.

– Не смог?

– Как будто не понимаешь, – сказал Крис, прижимаясь к ней сзади и обнимая рукой за плечо.

Это ей нравилось. Быть рядом с Крисом, быть в его объятиях – просто быть. Ее смущали другие вещи.

Она уставилась на аккуратно отпечатанную страничку с графиками, ерзая от того, что Крис делал с ней. Она чувствовала, как Крис слегка покусывает ее шею. Эмили подумала о синусоиде в своем домашнем задании: одна половина приближается, другая – удаляется.

Сидеть на полу – идея казалась неплохой. Монашеской. Но Эмили лежала на боку, поэтому изгибы ее тела были более заметны. Крис не переставал удивляться тому, что в один момент Эмили казалась знакомой, как родная сестра, а в следующий – была загадкой.

Он все думал о том, что сказал Карлос. Вероятно, все обитатели планеты считали, что у них с Эмили есть секс. Практически подразумевалось, что однажды они поженятся, так какая разница? Дело не в том, что это была единственная причина, по которой он хотел быть с Эмили. Она определенно это знала.

Она позволяла ему целовать себя. Иногда она позволяла просунуть руку себе под кофточку. Он никогда не пытался трогать ее ниже талии. Собственно говоря, она тоже.

Крис плотнее обвился вокруг нее и начал целовать ее в шею. Она попыталась высвободиться:

– Мы что, не будем заниматься?

Он покачал головой.

– Я занимался вчера вечером, – признался он.

– Ну, это просто здорово, – поворачиваясь к нему, проворчала Эмили. – И что же я должна делать?

Он собирался сказать: «Позанимайся завтра», но это было бы нехорошо. Сам того не сознавая, он схватил Эмили за руку и сжал ее у себя между ног.

– Ты должна трогать меня, – сказал он.

На миг Эмили дотронулась пальцами до чего-то твердого. Крис блаженно прикрыл глаза. Но почти сразу она отдернула дрожащую руку и села, выпрямившись.

– Я… я… не могу, – отвернувшись, прошептала она.

Ошеломленный – она плачет? – Крис встал на колени.

– Эм, – тихо произнес он. – Прости.

Боясь дотронуться до нее, он протянул к ней руки. Она взглянула на него широко раскрытыми влажными глазами. Прошло мгновение, и она прижалась к нему.

– Больше всего люблю это время года, – заявила Гас, сидя на веранде дома Мелани со стаканом лимонада в руке и глядя на остатки зимнего снега, таявшего от необычного тепла. – Никаких черных мух, никаких комаров, никакого снега.

– Грязь… – Мелани посмотрела вдаль, за кромку деревьев. – Много грязи.

– Мне всегда нравилась грязь, – сказала Гас. – Помнишь, как мы разрешали Эм и Крису валяться, как поросятам?

– Помню, как отскребала грязь от ванны, – рассмеялась Мелани.

Обе женщины посмотрели на подъездную дорожку.

– Хорошие были времена, – вздохнула Мелани.

– О-о, не знаю. Они по-прежнему валяются… только по-другому. – Гас отхлебнула лимонада. – На днях я застукала их вечером в комнате Криса.

– И что они делали?

– Ну, фактически ничего не делали.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. – Гас сдвинула брови. – А ты так не думаешь?

– Не с такой уверенностью, как ты, – откликнулась Мелани.

– Что ж, если и так, то что такого? Так или иначе, когда-то они собираются заняться сексом.

– Да, – медленно произнесла Мелани, – но это не должно быть в пятнадцать.

– Шестнадцать.

– Ошибаешься. Это Крису шестнадцать. Эмили пятнадцать.

– Зрелые пятнадцать.

– Женские пятнадцать.

Гас поставила свой стакан.

– Какое это имеет ко всему отношение?

– Самое прямое. – Мелани покачала головой. – Вот погоди, когда наступит очередь Кейт…

– Я стану считать – как сейчас с Крисом, – что Кейт достаточно взрослая и умная, чтобы принимать правильные решения.

– Нет, не станешь. Ты захочешь как можно дольше удержать при себе свою маленькую девочку.

– Эмили всегда будет твоей маленькой девочкой, – рассмеялась Гас.

Мелани повернулась на стуле:

– Вспомни о себе, о своем первом разе. Пока Эмили моя. Но потом, что ж, она будет принадлежать Крису.

Гас с минуту молчала.

– Ошибаешься, – тихо произнесла она. – Даже и теперь Эмили принадлежит Крису.

Прошлой весной Крис начал работать на небольшой детской площадке «Тенистые акры», которая не была тенистой, да и до целого акра она не дотягивала. Площадка могла похвастаться пластмассовой конструкцией для лазания в виде осьминога, песочницей и древней каруселью, на которой можно было покататься за двадцать пять центов.

Крис обслуживал карусель. Это была бездумная монотонная работа – собирать монетки по 25 центов, усаживать детей на лошадок, пристегивать ремни безопасности, нажимать на кнопку, запускающую мотор, и, дождавшись, когда лента с записью каллиопы прокрутит песню до конца, выключить мотор и дать карусели медленно остановиться. Ему нравился карамельный запах маленьких детей, которых он подсаживал в седла. Когда карусель замедляла ход, ему нравилось забираться на опорный столб, чтобы помочь детям отстегнуть ремни безопасности и спуститься вниз. В конце смены ему нравилось брать влажную тряпку и протирать гривы лошадок, заглядывая в их застывшие круглые глаза.

В этом году владельцы площадки дали ему собственный ключ.

Был вечер пятницы, очень теплый для апреля. Крис с Эмили вышли из кино, но было еще рано, и Крису не хотелось идти домой. Поездив без всякой цели, он свернул на парковку детской площадки.

– Эй, – оживилась Эмили, – давай пойдем на качели.

Она вышла из машины и помчалась по грязи. Когда Крис подошел, она уже взлетала вверх, подняв лицо к вечернему небу. Он направился в другую сторону, хотя слышал, как его зовет Эм. Потом с помощью ключа он открыл панель управления каруселью.

Освещенные лунным светом лошадки побежали по кругу.

Довольная Эм слезла с качелей и подошла ближе.

– Когда тебе дали ключ? – спросила она.

Крис пожал плечами:

– В прошлые выходные.

– О-о, это замечательно. Можно забраться?

Он обнял ее за талию и поставил у белой лошадки, которая понравилась ей больше всего.

– Будь моей гостьей, – сказал он.

Эмили взобралась на деревянного коня и, после того как карусель совершила полный оборот, протянула руку к Крису.

– Ты тоже, – попросила она.

Он выбрал коня рядом с ней, но, едва усевшись, понял свою ошибку: когда Эмили поднималась вверх, он опускался вниз, и наоборот. Когда их кони оказались на одном уровне, он наклонился к ней и поцеловал ее в щеку. Рассмеявшись, Эмили наклонилась и поцеловала его.

Крис соскользнул с коня и протянул руки к Эмили. А потом они лежали на толстых крашеных досках под конями, машущими деревянными копытами. Эмили откинулась назад, закрыв глаза, вся во власти мелодии. Крис просунул руку ей под кофточку.

Ее лифчик расстегивался спереди. Господи, как это было приятно! Мягкая и упругая, пахнущая персиками. Крис наклонился к изгибу ее шеи и лизнул кожу, не сомневаясь, что тоже почувствует вкус персиков. Он услышал, как Эмили издала какой-то гортанный звук, показав, что ей это нравится не меньше, чем ему.

Тогда он просунул руку ей под джинсы, под резинку трусиков, и его пальцы коснулись шелковистых волос. Сдерживая дыхание, он медленно скользил пальцами вниз.

– Перестань! – взвизгнула она. – Крис, перестань!

Но он не послушался, и она двинула его кулаком в ухо. Крис отпрянул, в голове стоял звон, но не стал кричать на Эм, видя, как она в недоумении качает головой, потом встает. Она спрыгнула с движущейся карусели, упала, потом поднялась, оставив Криса кружиться.

В кино, когда происходят подобные вещи, героиня так или иначе сама добирается до дома. Но Эмили думала о том, что в реальной жизни, в негодовании оттолкнув бойфренда, она вынуждена попросить его отвезти ее домой.

Она почувствовала, как Крис садится в машину рядом с ней, и, пока не выключился верхний свет в салоне джипа, сидела отвернувшись. Но, даже и не видя его, она знала, что зубы у него стиснуты, а губы сжаты в линию.

На миг ей захотелось прижаться к нему в надежде, что это заставит его смягчиться. Она вспомнила, как в раннем детстве, когда ее наказывали, кричала на мать, но продолжала льнуть к ней.

– Может быть, – прошептала она, – нам надо на время перестать встречаться.

Крис завел машину. И кивнул.

Все в облике Донны Дефелис вызывало неизменный интерес – от курчавых волос карамельного цвета и грудей размером с грейпфрут до зажигательных выступлений в составе группы чирлидеров. Уже два года она намекала Крису, что, если он захочет, она готова на все. И наконец он, доведенный Эмили до края, решил откликнуться.

Он почти ничего не видел в джипе, так как окна запотели, и его рубашка намокла на спине от влаги. На заднем сиденье под ним извивалась Донна.

Крису даже не пришлось вести ее на обед. Когда они ехали в ресторан, она положила руку ему на бедро и спросила, какого рода голод его действительно мучает.

И вот она лежит, что удивительно, совершенно голая, обхватив его руками, и до Криса только сейчас доходит, что он никогда не делал этого прежде.

В тусклом свете приборной доски грудь Донны отливала призрачным зеленоватым светом, оставаясь при этом внушительной. Прикрыв глаза, она шептала его имя. Единственное, что с ней было не так, – это то, что она не была Эмили.

– О господи! – шептала Донна. – Ну давай же.

Она с силой притянула его к себе.

«Один толчок, – думал он, – и я не выдержу». Но, к его удивлению, ощущения не были такими улетными, как он ожидал. Ему почти казалось, что он наблюдает за собой из угла машины, видя, как Донна брыкается под ним наподобие животного, имени которого он не мог подобрать.

Когда все кончилось, она оттолкнула его и кое-как натянула на себя белье. Потом примостилась рядом с ним, но ему казалось, она здесь не на месте.

– Это было нечто, – прошептала она, – правда?

– Нечто, – согласился Крис.

Он уставился в лобовое стекло, удивляясь собственной глупости. Как можно было думать, что ему нужен секс, хотя на самом деле ему нужна была только Эмили.

Весь день Эмили пряталась в школьных коридорах и ныряла в туалеты, чтобы никто не увидел ее слезы. Куда бы она ни пошла, везде слышала пересуды о том, что, мол, Крис Харт ходит в обнимку с Донной Дефелис. Перед шестым уроком, когда Эмили направлялась к кабинету тригонометрии и увидела Криса, обжимавшегося с Донной у шкафчиков, она наконец сломалась. Она попросила у миссис Маккарти записку для медсестры, и ей не составило труда убедить женщину в том, что ей нездоровится. У нее не болело горло, не повысилась температура, но тем не менее разбитое сердце – это тоже болезнь.

Когда за ней приехала мать, Эмили, ссутулившись, села на пассажирское место и отвернулась к окну. Дома она поднялась к себе в комнату, залезла под одеяло и оставалась там до темноты.

Крис уехал на джипе в четверть седьмого. Эмили смотрела, как по Вуд-Холлоу-роуд удаляется свет фар, пока совсем не пропал. Она представила себе, куда мог отвезти Крис Донну Дефелис в пятницу вечером. Можно было даже не воображать, чем они будут заниматься.

Недовольная собой, Эмили уселась за письменный стол и постаралась сосредоточиться на работе по английскому, которую должна была написать к понедельнику. Но она смогла лишь снять скрепку со страниц чернового наброска, сделанного раньше. Уставившись на слова невидящим взором, она принялась сгибать и разгибать скрепку, пока скрепка не сломалась.

В одиннадцать, когда Криса все еще не было дома, в дверь к Эмили постучала мама.

– Как ты себя чувствуешь, милая? – спросила она, садясь к Эмили на кровать.

Эмили отвернулась к стене.

– Неважно, – глухим голосом произнесла она.

– Утром можем сходить к врачу, – предложила Мелани.

– Нет… дело не в том. Я здорова. Просто я… хочу немного побыть одна.

– И это имеет отношение к Крису?

Изумленная Эмили резко повернулась к матери:

– Кто тебе сказал?

Мелани рассмеялась:

– Не обязательно иметь диплом о высшем образовании, чтобы понять, что вы с ним не общались целую неделю.

Эмили провела рукой по волосам.

– Мы поссорились, – призналась она.

– И?..

И что? Она определенно не собиралась рассказывать матери, из-за чего они поссорились.

– Наверное, я здорово его разозлила, и он не показывается. – Она глубоко вдохнула. – Мама, что мне делать, чтобы он вернулся?

У Мелани был ошеломленный вид.

– Ничего не надо делать. Он и так вернется.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что вы две половинки одного целого, – ответила Мелани, потом поцеловала дочь в лоб и вышла из комнаты.

Эмили вдруг почувствовала, что сжимает в руке что-то острое. Оказалось, это зазубренный край канцелярской скрепки. Из любопытства она провела им по коже. Когда она провела второй и третий раз, красная линия стала ярче. Эмили нажимала все сильнее, пока не пошла кровь, пока на руке не были вырезаны инициалы Криса, после которых останется шрам.

Джип Криса подъехал к дому после часа ночи. Эмили наблюдала за ним из окна своей спальни. Проходя через кухню и поднимаясь к себе, Крис одну за другой включал лампочки. К тому времени, как он вошел в свою комнату и начал готовиться ко сну, Эмили накинула поверх ночной рубашки толстовку и засунула босые ноги в кроссовки.

Земля, размякшая после теплой погоды, была влажной и пружинистой; под ногами скрипели сосновые иглы, еще недавно спавшие под снегом. Окно Криса находилось прямо над кухней. Уже несколько лет Эмили этого не делала, но сейчас она подняла тонкую веточку и швырнула ее в окно. Веточка ударилась с легким щелчком и отскочила вниз. Эмили подняла ее и бросила снова.

На этот раз зажглась настольная лампа, и за окном показалось лицо Криса. Увидев Эмили, он поднял раму и высунул голову.

– Что ты делаешь? – сердито прошептал он. – Оставайся там. – Несколько мгновений спустя он открыл дверь кухни. – Ну что?

Она много думала о том, как они помирятся, но злости там не должно было быть. Раскаяние, возможно. Радость, одобрение. И уж точно не то выражение, которое было на лице Криса.

– Я пришла спросить, – дрожащим голосом начала она, – хорошо ли прошло свидание.

Крис выругался и провел рукой по лицу:

– Мне этого не надо. Я не могу прямо сейчас…

Повернувшись, он пошел в дом.

– Подожди! – крикнула Эмили. Ее голос осип от слез, но она вздернула подбородок и крепко обхватила себя руками, чтобы не дрожать. – Я… гм… у меня проблема. Понимаешь, я поссорилась с моим бойфрендом. И меня это очень расстраивает, вот я и хотела поговорить со своим лучшим другом. – Сглотнув, она опустила глаза. – Дело в том, что оба они – это ты.

– Эмили, – прошептал Крис и привлек ее к себе.

Она постаралась не думать о его новом незнакомом запахе – духи, смешанные с чем-то еще, вероятно с запахом секса и зрелости. Вместо этого Эмили сконцентрировалась на приятном ощущении – снова быть рядом с Крисом. Две половинки единого целого.

Он целовал ее лоб, веки. Она уткнулась лицом ему в рубашку.

– Я этого не вынесу, – сказала она, сама не понимая, о чем говорит.

Вдруг Крис схватил ее за руку.

– Господи! – охнул он. – У тебя здесь кровь.

– Знаю. Я порезалась.

– Чем?

Эмили покачала головой:

– Ерунда.

Но она позволила Крису отвести себя на кухню, усадить, пока он доставал пластырь. Если он и заметил на ее руке свои инициалы, то у него хватило ума промолчать. Пока он прикасался к ней с бесконечной любовью, она закрыла глаза. Началось исцеление.

Сейчас

Декабрь 1997 года

В распоряжении Криса имелось тридцать пять квадратных футов.

Стены камеры были выкрашены в серый цвет странного оттенка, поглощавший весь свет. На нижней койке лежали синтетический матрас, подушка и одеяло, которое ему выдали. Рядом находились унитаз и раковина. Его камера была стиснута двумя другими, и все вместе они напоминали ровный ряд зубов. Когда зарешеченные двери камер были открыты – бо́льшую часть дня, за исключением приема пищи, – Крис мог стоять на узкой галерее, проходящей вдоль всего блока. На одном конце был душ и оплачиваемый за счет абонента телефон. На другом – телевизор, стратегически помещенный по ту сторону решетки.

Крис о многом узнал в первый же день, никого не расспрашивая. Он обнаружил, что с момента нахождения в тюрьме начинаешь с чистого листа. То, где ты окажешься – начиная с уровня безопасности и кончая местом твоей койки, – определяется не предъявленным обвинением или поведением до заключения в тюрьму, а твоим поведением внутри тюрьмы. Хорошая новость состояла в том, что каждый вторник заседает аттестационная комиссия и можно подать прошение об изменении места пребывания. Плохая новость заключалась в том, что был четверг.

Крис решил, что проведет неделю, ни с кем не разговаривая. Тогда в следующий вторник его наверняка переведут из зоны строгого режима в зону общего режима.

Он слышал, что наверху стены желтые.

Он только что покончил с едой, поданной в запертую камеру на пластмассовом подносе, когда к двери подошли двое заключенных.

– Привет, – сказал один – мужчина, с которым он разговаривал накануне. – Как тебя зовут?

– Крис, – ответил он. – А тебя?

– Гектор. А это Деймон. – (Крису кивнул незнакомый парень с длинными сальными волосами.) – Ты не говорил, за что тебя упекли.

– Они считают, что я убил свою девушку, – пробормотал Крис.

Гектор с Деймоном обменялись взглядами.

– Ни хрена себе! – воскликнул Деймон. – Я думал, тебя упекли за наркоту.

Гектор почесал спину о прутья решетки. На нем были шорты, футболка и вьетнамки.

– Чем ты ее? – (Крис смущенно уставился на него.) – Ножом, пушкой или как?

Крис попытался пройти мимо них:

– Не хочу говорить об этом. – Он оттолкнул плечом Деймона, но почувствовал на своем плече руку более крупного мужчины. Опустив глаза, Крис увидел в руке Гектора самодельный нож, прижатый лезвием к его ребрам.

– Может быть, я хочу, – сказал Гектор.

Сглотнув, Крис отступил. Гектор засунул нож под рубашку.

– Послушай, – осторожно начал Крис, – почему бы нам не попытаться вести себя рационально?

– Рационально, – повторил Деймон. – Вот словцо на пять долларов.

– Ты выделываешься как мальчик из колледжа, – фыркнул Гектор. – Учишься в колледже?

– В старшей школе, – ответил Крис.

В ответ Гектор злорадно произнес:

– Ну вот, мальчик из колледжа, ты в тюрьме. – Он забарабанил ладонью по прутьям. – Эй! – завопил он. – У нас тут гений. – Он поставил ногу на нижнюю койку. – Скажи-ка мне, мальчик из колледжа: если ты такой умный, то как тебя взяли?

Криса спас от ответа надзиратель, идущий вдоль зарешеченной галереи.

– Кто-нибудь хочет пойти в спортзал?

Крис встал. Гектор и Деймон тоже направились к двери в конце блока. Повернувшись к нему, Деймон прошептал:

– Мы еще не закончили, парень.

Они пошли гуськом по коридору, увешанному видеокамерами. Некоторые заключенные перекликались друг с другом, поскольку это было единственное время в течение дня, когда они могли общаться. Когда они завернули за угол, Крис заметил, как Деймон, плавно передвигаясь от человека к человеку, улучил момент в определенном месте коридора и пихнул локтем другого заключенного. Крис догадался, что это слепая зона между двумя камерами.

Почти у самого спортзала находились две одиночные камеры. В них можно было попасть двумя способами: принудительно, за плохое поведение, или по просьбе, если человек опасался других заключенных. Сейчас была занята лишь одна из них. Заключенные принялись вопить, колотить в дверь, один даже наклонился и плюнул в зазор под дверью.

Спортзал был небольшим, скудно оснащенным кое-каким оборудованием. Как и во всем остальном в тюрьме, здесь царила своя иерархия. Никто не дожидался своей очереди и не спорил, когда два огромных чернокожих мужчины заняли велотренажер, когда Гектор и Деймон взяли ракетки для настольного тенниса, а высокий парень с татуировкой свастики на щеке принялся выполнять жим штанги, лежа на скамье. Крис понял, что не посвящен в эту иерархию. Но опять же, с какой стати? Он не вписывался в общую картину.

Нахмурившись, он вышел в прогулочный двор, покрытый грязью прямоугольник, щедро обнесенный колючей проволокой. Мужчины, собравшись небольшими группами, разговаривали, энергично жестикулируя. Другие бесцельно бродили против часовой стрелки. Крис нашел одного человека, который, прислонившись к сетчатому забору, смотрел на горы вдали.

– Тот парень из одиночной камеры, – начал он без предисловия, – что он сделал?

Мужчина дернул плечами:

– Затряс своего ребенка до смерти. Чертова скотина!

Крис смотрел поверх колючей проволоки, думая о том, как здесь понимают честь.

Он позвонил домой с оплатой абонентом.

– Крис?

– Мама… – только и произнес он, а потом повторил несколько раз, прислонившись головой к голубому таксофону.

– О-о, милый! Я пыталась попасть к тебе, они говорили?

Крис прикрыл глаза.

– Нет, – сдержанно ответил он.

– Ну а я пыталась. Но мне сказали, посещения разрешены только в субботу. Так что я сразу приду к тебе. – Она глубоко вдохнула. – Знаешь, это ужасная ошибка. Джордан уже получил доступ к файлам обвинения. Он хочет найти способ как можно скорее вызволить тебя.

– Когда он придет ко мне?

– Я позвоню и спрошу, – ответила мать. – Ты нормально питаешься? Принести тебе что-нибудь?

Он думал об этом, но не был уверен, что разрешат.

– Деньги, – ответил он.

– Подожди, Крис. С тобой хочет поговорить отец.

– Я… нет. Мне надо идти. Кому-то понадобился телефон, – солгал он.

– О-о… Ну ладно. Звони в любое время, понятно? Мы не против оплачивать твои звонки.

– Хорошо, мама.

Вдруг прозвучал металлический, записанный на пленку голос. «Данный звонок, – объявил он, – осуществляется из исправительного учреждения округа». Крис и его мать некоторое время молчали.

– Я люблю тебя, дорогой мой, – под конец сказала Гас.

Крис сглотнул и положил трубку на рычаг. Он стоял так с минуту, уткнувшись головой в таксофон, но тут почувствовал, как к нему сзади прижимается чье-то тело.

Дыша Крису в шею, спину ему тер Деймон.

– Скучаешь по мамочке, профессор?

Он подался вперед, прижимаясь пахом к заду Криса.

Разве не этого он ждал? Не этого боялся? Крис резко повернулся, застав мужчину врасплох.

– Отвяжись от меня, – сказал он, сверкая глазами, и вернулся в свою камеру.

Даже закрывшись с головой одеялом, он слышал смех Деймона.

Крис благодарил Бога за то, что у него нет сокамерника, но жил в страхе, что Деймон явится к нему ночью. Хотя надзиратели довольно хорошо следили за заключенными в течение дня, кто знает, стали бы они делать это ночью. Крис старался не пропустить ни одной серии «Дней нашей жизни». По средам вечером он ходил на заседания группы анонимных алкоголиков, чтобы только выбраться из своего блока.

Он заполнил заказ в тюремный магазин, и это напомнило ему о меню завтрака в номере гостиницы в Канаде, куда они ездили с семьей летом. Кофейник с кофе стоил пять долларов двадцать пять центов, шоколадный батончик «Три мушкетера» – шестьдесят центов. Плюс вьетнамки – два доллара. Днем охранник принес ему заказ, сумма которого была удержана из его тюремного счета.

Крис много спал или просто притворялся спящим, чтобы его оставили в покое. А когда на прогулочном дворе собирались кучки мужчин, Крис всегда был сам по себе.

Уже давно Джордан перестал верить в правду. Правды нет – по крайней мере, в его профессии. Есть версии. Во всяком случае, суд основан не на правде, а на том, чем располагает полиция и как ты можешь отреагировать на это. Хороший адвокат, защищающий преступника, не думает о правде, а вместо этого концентрируется на том, что хотят услышать присяжные.

Уже много лет Джордан не просил клиентов рассказать реальную историю. Но сейчас он вошел с пустым лицом и спросил просто:

– Что произошло?

Он стоял в зоне контроля блока строгого режима, ожидая дежурного офицера с планшетом, где он распишется как посетитель. Для первой беседы с Крисом после вынесения обвинения он привел с собой Селену Дамаскус, чернокожую женщину ростом шесть футов один дюйм, частного детектива, на первый взгляд более подходящую для модных показов, чем для работы у Джордана, связанной с беготней, но тем не менее несколько лет она прекрасно справлялась.

– Где его держат? – спросила Селена.

– Строгий режим, – ответил Джордан. – Он здесь всего два дня.

Где-то наверху закрылась тяжелая зарешеченная дверь, и к ним спустился тюремный надзиратель в форме.

– Привет, Билл, – сказал надзиратель на пункте контроля. – Скажи Харту, что пришел его адвокат.

С грохотом открылись другие металлические двери, и сколько бы раз Джордан ни слышал этот звук, похожий на выстрел, он не мог к нему привыкнуть. Он вошел, лишь мельком взглянув на заключенных, и сразу свернул налево, к комнате переговоров, где адвокаты встречались с клиентами.

Селена тенью следовала за ним, а потом села рядом с ним за стол. Откинувшись на спинку стула, она уставилась в потолок.

– Чертовски безобразная тюрьма! – заявила она. – Думаю об этом каждый раз, как прихожу сюда.

– Мм, – согласился Джордан. – Определенно, это место популярно не из-за своего декора.

Распахнулась дверь, и в комнату вошел Крис. Он посмотрел на Джордана, потом перевел взгляд на Селену.

– Крис, – начал Джордан, вставая, – это Селена Дамаскус. Она частный детектив и поможет нам в твоем деле.

– Послушайте, я должен выйти отсюда, – без всякого предисловия сказал Крис.

Джордан достал из кейса пачку бумаг.

– В лучшем случае, Крис, именно это и произойдет.

– Нет, вы не понимаете. Мне нужно сейчас же отсюда выбраться.

Что-то в тоне парня заставило Джордана поднять взгляд. Не было больше испуганного мальчика, готового расплакаться в камере полицейского участка Бейнбриджа, его место занял кто-то более сильный, твердый, способный скрывать свои страхи.

– В чем конкретно состоит проблема?

При этих словах Крис взорвался:

– В чем проблема? В чем проблема? Я сижу на заднице в тюремной камере, вот и все. В этом году я должен закончить школу, а потом поступить в колледж. Но взамен этого меня заперли в клетке вместе с кучей… преступников!

Джордан и глазом не моргнул:

– Очень жаль, что судья не отпустила тебя под залог. И ты прав: это означает, что ты застрял в тюрьме до суда, то есть на шесть-девять месяцев. Но это время не будет потрачено даром. Каждую минуту твоего пребывания в камере я работаю над тем, чтобы в конечном счете освободить тебя. – Подавшись вперед, он заговорил более жестко: – Давай внесем ясность. Я тебе не враг. Не я виноват в том, что ты оказался в тюрьме. Я адвокат, а ты мой клиент. И тебе предъявляют обвинение в убийстве первой степени, что влечет за собой пожизненный тюремный срок. Это означает, Крис, что твоя жизнь буквально в моих руках. Проведешь ты ее в тюрьме или будешь учиться в Гарварде, зависит от того, смогу ли я тебя вызволить. – Он поднялся. – И это зависит от нашего взаимодействия. Все, рассказанное тобой мне и Селене, не покинет этой комнаты. Я контролирую то, что ты говоришь и кому говоришь. И мне нужно знать то, что нужно и когда нужно. Понятно?

– Понятно, – ответил Крис, не отводя взгляда.

– Хорошо. Дай объяснить нашу позицию. В этом деле я буду принимать массу решений, посоветовавшись с тобой. Но есть три вещи, зависящие только от тебя. Первая: признать себя виновным или идти на суд. Вторая: если идешь на суд, то хочешь, чтобы присутствовал только судья или также присяжные. И третья: если состоится суд, хочешь ли ты давать показания. Я буду предоставлять тебе как можно больше информации для принятия взвешенных решений, но, когда мы подготовимся, ты должен будешь сделать свой выбор. Успеваешь за мной? – (Крис кивнул.) – Хорошо. Дальше. Довольно скоро мне предоставят документы из офиса генерального прокурора. После этого я вернусь сюда, и мы детально все вместе рассмотрим.

– Когда это будет?

– Примерно через две недели, – ответил Джордан. – Потом через пять недель или около того состоится досудебное совещание. – Он поднял брови. – Прежде чем мы начнем, у тебя есть вопросы?

– Угу. Можно мне увидеться с доктором Файнстайном?

Джордан слегка прищурил глаза:

– Не думаю, что это хорошая идея.

У Криса отвисла челюсть.

– Он психиатр.

– К тому же он тот, кого могут вызвать в суд повесткой. Конфиденциальность отношений врача с пациентом не всегда бывает неприкосновенной, особенно если человека обвиняют в убийстве. Твои разговоры с кем-то о преступлении могут навредить нам. Поэтому хочу еще раз напомнить: не разговаривай ни с кем в тюрьме.

– Можно подумать, я завел себе здесь кучу друзей, – фыркнул Крис.

Джордан сделал вид, что не слышит.

– Здесь сидят парни по делам о наркотиках, с приговорами до семи лет. Но если они сумеют добыть про тебя информацию, чтобы сослаться на нее в суде, они это сделают. Для этой цели копы даже могут подсадить к тебе наркомана.

– А если мы с доктором Файнстайном не станем говорить о том… что случилось?

– В таком случае о чем вы собираетесь говорить?

– О всяком, – тихо произнес Крис.

Джордан перегнулся через стол поближе к Крису:

– Если тебе нужен кто-то, кому можно довериться, то я к твоим услугам. – Потом сел на место. – Есть еще вопросы?

– Угу. У вас есть дети?

Джордан замер:

– Что у меня есть?

– Вы меня слышали.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к твоему делу.

– Не имеет, – согласился Крис. – Просто, если вы хотите досконально узнать меня за это время, я подумал, что должен узнать что-то про вас.

Джордан услышал смешок Селены.

– У меня есть сын, – сказал он. – Ему тринадцать. Теперь, если мы закончили со знакомством, я хочу перейти к делу. Согласно сегодняшнему плану, мы должны собрать как можно больше информации. Надо, чтобы ты подписал бланк разрешения на получение твоей медицинской карты. Есть ли какие-то госпитализации, о которых нам надо знать? Физическая или психическая недееспособность, не позволяющая тебе нажать на спусковой крючок?

– Единственный раз, когда я был госпитализирован, – это той ночью. Из-за травмы головы, которую я получил, когда вырубился. – Крис покусывал губы. – Я хожу на охоту с восьми лет.

– Где ты взял оружие в тот вечер? – спросила Селена.

– Это был револьвер моего отца. Он находился в оружейном шкафу вместе со всеми охотничьими винтовками и карабинами.

– Значит, ты привычен к огнестрельному оружию.

– Конечно, – ответил Крис.

– Кто зарядил револьвер?

– Я.

– Перед тем как уехал из дома?

– Нет. – Крис рассматривал свои руки.

Джордан запустил пальцы в волосы.

– Можешь назвать имена людей, которые могут описать твои отношения с Эмили?

– Мои родители, – ответил Крис. – Ее родители. Полагаю, почти каждый в школе.

Селена подняла взгляд от блокнота:

– Что эти люди могли бы нам рассказать?

Крис пожал плечами:

– Что мы с Эмили, знаете ли, были вместе.

– Могли ли эти люди также заметить у Эмили суицидальные наклонности? – спросила Селена.

– Не знаю, – ответил Крис. – Она старалась держать это в себе.

– Нам также необходимо показать присяжным, что в тот вечер вы планировали покончить с собой. Ты говорил с кем-нибудь из консультантов? Встречался со специалистами по психическому здоровью?

– Я хотел поговорить об этом с вами. – Крис облизнул сухие губы. – Никто не скажет вам, что я планировал убить себя.

– Может быть, ты писал об этом в своем дневнике? – предположила Селена. – В записке, адресованной Эмили?

Крис покачал головой:

– Дело в том, что у меня не было… – он откашлялся, – суицидальных наклонностей.

Джордан энергично отмел это признание.

– Поговорим об этом позже, – мысленно охнув, сказал он.

По мнению Джордана, лучше было не знать о преступлении клиента больше того, что необходимо. В этом случае можно было выстраивать защиту, не нарушая моральных принципов. Но раз уж клиент рассказал вам свою историю, она становится подлинной историей. И если он дает свидетельские показания, то адвокат должен их придерживаться.

Крис в смущении переводил взгляд с Джордана на Селену:

– Постойте, вы не хотите, чтобы я рассказал вам, что произошло на самом деле?

Джордан открыл чистую страницу блокнота:

– На самом деле не хочу.

В тот день у Криса появился сокамерник. Незадолго до обеда он лежал на койке, свернувшись калачиком, весь во власти своих мыслей, когда надзиратель ввел в его камеру мужчину. На мужчине был комбинезон и кроссовки, как и на всех прочих, но он чем-то отличался ото всех. В нем чувствовалась какая-то отстраненность и сдержанность. Кивнув Крису, он забрался на верхнюю койку.

К двери камеры подошел Гектор:

– Устал от вида собственной физиономии, чувак?

– Потерялся, Гектор, – не поворачиваясь, вздохнул мужчина.

– Только не говори мне, что для того, чтобы потеряться, ты…

– Жратва, – громко объявил надзиратель.

Когда Гектор ушел в свою камеру, мужчина спустился с койки и направился за подносом. Крис, находясь на нижней койке, сообразил, что этому парню негде сидеть. Если бы он поднялся на свою верхнюю койку, ему пришлось бы есть лежа.

– Можешь сидеть здесь, – сказал Крис, указывая глазами на дальний конец койки.

– Спасибо. – Мужчина снял крышку с подноса. В центре лежал неаппетитный трехцветный кусок. – Меня зовут Стив Вернон.

– Крис Харт.

Кивнув, Стив принялся за еду. Крис заметил, что Стив чуть старше его. И похоже, намерен и дальше держаться особняком.

– Эй, Харт! – выкрикнул Гектор из своей камеры. – Ты бы спал сегодня с открытыми глазами. Детишкам рядом с ним быть небезопасно.

Крис скосил глаза на Стива, продолжавшего методически жевать. Это тот парень, который убил младенца?

Крис заставил себя переключить внимание на свою тарелку, стараясь не забывать о том, что человек невиновен, пока не доказано обратное. Он сам тому доказательство.

Тем не менее Крис вспомнил слова, которые сказал Гектор, когда они проходили мимо одиночной камеры: «Схватил ребенка посреди ночи и как будто очумел. Тряс его изо всех сил, чтобы он перестал плакать, и сломал ему шею». Кто знает, почему он так завелся?

У Криса схватило живот, и, поставив тарелку, он направился к двери камеры, собираясь пойти в туалет в конце коридора. Но тот был закрыт еще на полчаса. Впервые за все время пребывания здесь Крис был в камере не один. Уставившись на серый унитаз, находящийся всего в нескольких дюймах от колена Стива Вернона, Крис покраснел от смущения. Спустив штаны, он уселся, стараясь не думать о том, что делает, скрестил руки на животе и опустил глаза.

Закончив, он встал и увидел, что Стив лежит на верхней койке, а его полупустая тарелка стоит внизу. Вернон отвернул лицо от унитаза, глядя в голую стену и тем самым щадя чувства Криса.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда Майкл собирался ехать по домашнему вызову.

– Алло? – нетерпеливо спросил он, уже начиная потеть под тяжелой зимней курткой.

– О-о, Майки, – произнесла его кузина Фиби из Калифорнии – она единственная называла его Майки. – Хотела позвонить тебе и сказать, что я очень, очень тебе сочувствую.

Фиби ему никогда не нравилась. Она была дочерью его тети. Вероятно, его мать сообщила ей все после похорон, поскольку сам Майкл не оповещал родственников о смерти Эмили. Волосы Фиби заплетала в косички в стиле, принятом в Хейт-Эшбери, и занималась бизнесом по изготовлению гончарных изделий нарочито неправильной формы. Общаясь с ней на нечастых семейных сборищах, Майкл вспоминал о том времени, когда им было по четыре года и она хихикала над его мокрыми штанишками.

– Фиби, спасибо, что позвонила, – сказал он.

– Мне рассказала твоя мать, – добавила она. – Я подумала, ты захочешь поговорить.

«С тобой?» – едва не спросил Майкл, но потом вдруг вспомнил, что два года назад гражданский муж Фиби повесился на перекладине в гардеробной.

– Я знаю, каково это, – продолжала Фиби. – Вдруг обнаруживаешь что-то такое, что должен был заметить давным-давно. Знаешь, они уходят в то лучшее место, куда всегда стремились. Но мы с тобой остаемся здесь со всеми вопросами, на которые они не смогли ответить.

Майкл молчал. Значит, она продолжает горевать по прошествии двух лет? Считает ли она, что у него с ней есть что-то общее? Закрыв глаза, он почувствовал, что, несмотря на теплую куртку, дрожит. Это неправда, это просто неправда. Он не знал мужа Фиби, но она не могла знать его так же хорошо, как он знал Эмили.

Так хорошо, подумал Майкл, что все это произошло как гром среди ясного неба?

Он почувствовал, как у него сжалось сердце, и осознал, что кругом виноват, потому что прежде всего не сумел разглядеть страдания дочери, потому что в своем эгоизме даже теперь думал в основном о том, как самоубийство Эмили характеризует его как родителя, а не о самой Эмили.

– Что мне делать? – пробормотал он, осознав, что говорит вслух, только услышав ответ Фиби.

– Постарайся выжить, – сказала она. – Делай то, что они не смогли. – Фиби вздохнула на том конце провода. – Знаешь, Майкл, я, бывало, сижу, раздумывая над тем, как объяснить случившееся, как будто можно было найти правильный ответ. Потом однажды до меня дошло, что, будь такой ответ, Дейв по-прежнему был бы здесь. И я подумала об этом… этом ощущении, которое никак не могла себе уяснить… и что Дейв это тоже чувствовал. – Она откашлялась. – Я до сих пор не понимаю, зачем он это сделал, но, по крайней мере, немного лучше понимаю, что творилось у него в голове.

Майкл представил себе, как страдала в душе Эмили, какая путаница мыслей царила в ее голове. И он в тысячный раз пожалел, что не проявил должного внимания и не попытался избавить ее от этой муки.

Он вновь пробормотал слова благодарности Фиби и повесил трубку. Потом, так и не сняв теплую куртку, побрел наверх по пустому дому. Войдя в комнату Эмили, он улегся на кровать, поочередно поглядывая на зеркало, школьные учебники, разбросанную одежду и пытаясь взглянуть на мир глазами дочери.

Фрэнсис Кассаветис был приговорен к шестимесячному сроку, но отсиживал его по выходным. Это была обычная форма наказания для тех, кто работал и должен был внести свой вклад в жизнь общества. Судья предписывал им являться в тюрьму в пятницу, а уходить в воскресенье, позволяя работать на неделе. Эти заключенные пользовались в тюрьме королевскими привилегиями, бо́льшую часть времени занимаясь поборами с менее удачливых заключенных. Тайно проносили в тюрьму сигареты, дозы наркотиков, тайленол – все что угодно, за деньги.

Войдя в блок строгого режима, Фрэнсис подошел вплотную к Гектору и спросил:

– Я твой мужчина?

Протиснувшись мимо Гектора, он двинулся к унитазу и вскоре вернулся, зажимая что-то в кулаке.

– Гектор, плати вдвойне. Из-за этой хрени у меня пошла кровь.

Крис увидел, как рука Гектора коснулась руки Фрэнсиса и мелькнула белая сигарета. Повернувшись, Гектор ушел в свою камеру.

Стив отогнул угол журнала, который читал:

– Фрэнсис снова принес ему сигареты?

– Наверное, – ответил Крис.

Стив покачал головой.

– Лучше бы Гектор вместо этого попросил никотиновый пластырь, – пробурчал он. – Возможно, Фрэнсису было бы легче его пронести.

– А как он проносит это? – с любопытством спросил Крис.

– Раньше прятал во рту, как я слышал. Но его поймали, и теперь он пользуется другой дыркой. – Но Крис продолжал тупо на него смотреть, и Стив покачал головой. – Сколько у тебя дырок? – многозначительно спросил он.

Крис залился краской. Стив повалился на спину, но потом вновь открыл журнал.

– Твою же мать! – пробормотал он. – Как, черт побери, ты сюда попал?!

Едва войдя в помещение с длинным обшарпанным столом, за которым сидели заключенные и родственники, Крис увидел свою мать. Он подошел к ней, и она обняла его за шею.

– Крис, ты в порядке? – погладив его по волосам, как маленького, со вздохом спросила она.

Надзиратель осторожно постучал Гас по плечу:

– Мэм, вам следует отойти от него.

Удивленная Гас отпустила сына и села. Между ними не было перегородки из плексиглаза, но это не означало, что не было барьера.

Крис мог бы рассказать матери, что в своде правил надзирателя – увесистой, как словарь, папке в переплете – указано, что визит может начинаться с краткого объятия или поцелуя (но не с открытым ртом) и заканчиваться подобным образом. В той же папке излагались правила, запрещающие курить, сквернословить и толкать других заключенных. Такие незначительные нарушения в обычной жизни в тюрьме расценивались как тяжкое преступление. В качестве наказания к сроку добавлялось еще какое-то время.

Гас потянулась через стол и взяла Криса за руку. Он только теперь заметил, что отец тоже здесь. Джеймс сидел, чуть отодвинувшись назад, словно боялся дотронуться до стола. Из-за этого он оказался почти напротив заключенного с татуировкой паутины на левой щеке.

– Приятно увидеть тебя, – произнесла мать.

Кивнув, Крис опустил голову. Если бы он высказал то, что лежало на душе – что ему надо домой, что за всю жизнь он не видел никого красивее ее, – то разрыдался бы, а он не мог себе этого позволить. Одному Богу известно, кто его услышит и как это может обернуться против него.

– Мы привезли тебе денег, – сказала Гас, доставая конверт, набитый купюрами. – Если понадобится еще, позвони.

Она передала конверт Крису, и тот немедленно сделал знак надзирателю и попросил положить деньги на его тюремный счет.

– Ну что ж, – сказала мать.

– Ну что ж.

Она опустила взгляд, и Крису стало почти жаль ее. Действительно, разговаривать было не о чем. Он провел всю неделю в блоке строгого режима окружной тюрьмы, и его родители не представляли себе, как вести этот санкционированный разговор.

– Есть шанс, что на следующей неделе тебя переведут в блок общего режима?

Голос Джеймса испугал его.

– Ага, – ответил Крис. – Мне надо написать заявление в аттестационную комиссию.

Наступило молчание.

– Вчера команда пловцов выиграла в соревновании против Литлтона, – сообщила Гас.

– Да? – Крис сделал вид, что ему наплевать. – Кто плыл мою дистанцию?

– Точно не знаю. Роберт Рик… Рич… как его там.

– Ричардс. – Крис шаркнул кроссовкой по полу. – Наверное, показал паршивое время.

Он слушал, как мать рассказывает о задании по истории, для которого Кейт будет одета в костюм колониальной женщины. Он слушал ее рассказ о фильмах, которые показывают в местном кинотеатре, и о ее поездке в Американскую автомобильную ассоциацию с целью выяснения кратчайшего пути между Бейнбриджем и Графтоном. И понял, чем будут заполнены эти посещения в следующие девять месяцев – не его рассказами об ужасах тюрьмы, о которых родителям даже не следовало знать, а рассказами матери о мире, который остался за спиной.

Внимание Криса привлекло покашливание – мать собиралась что-то сказать.

– Ну что, ты с кем-нибудь познакомился? – спросила она.

– Это не рождественская телепередача, – фыркнул Крис, но, когда мать, покраснев, опустила глаза, сразу же понял свой промах.

Крис вдруг осознал свое одиночество – невозможность войти в коллектив заключенных из-за того, кем он был вообще, и невозможность найти понимание у родителей из-за того, кем он был в данный момент.

Джеймс в упор посмотрел на сына.

– Извинись, – кратко сказал он. – Твоей маме сейчас очень тяжело.

– А если не извинюсь? – огрызнулся Крис. – Что вы мне сделаете? Бросите в тюрьму?

– Кристофер! – строго произнес Джеймс, но Гас остановила его, положив ему руку на плечо.

– Все нормально, – успокоила она мужа. – Мальчик расстроен.

Потянувшись через стол, она взяла Криса за руку.

Он вспомнил, как в раннем детстве она крепко брала его за руку, когда они выходили на парковке или шли по улице. Он припомнил запах резины на асфальте и громыхание проезжающих машин, как, несмотря на это, он чувствовал себя в безопасности, если только она держала его за руку.

– Мама, прошу тебя, не надо, – дрожащим голосом произнес Крис.

Сдерживая слезы, он встал и подозвал надзирателя.

– Подожди! – воскликнула Гас. – У нас еще осталось двадцать минут.

– Для чего? – тихо спросил Крис. – Сидеть здесь, стремясь вырваться отсюда?

Перегнувшись через стол, он неловко обнял мать.

– Позвони нам, Крис, – прошептала Гас. – И я увижу тебя во вторник вечером.

Это были часы следующего посещения для блока строгого режима.

– Во вторник, – согласился Крис, потом повернулся к отцу. – Но… я не хочу, чтобы ты приходил.

В тот день температура упала до нуля. Прогулочный двор был пуст, погода всех загнала в помещение. Крис вышел во двор, при каждом выдохе выпуская изо рта облачко пара. Обойдя двор, он заметил Стива Вернона, прислонившегося к кирпичной стене.

– В прошлом году сбежали два парня. – Стив кивнул в сторону высокого выступа, где к кирпичному зданию примыкала колючая проволока. – Надзиратель пошел закрыть дверь в спортивный зал, и – хлоп – они дали деру.

– Они выбрались отсюда?

Стив покачал головой:

– Их поймали два часа спустя, прямо на шоссе десять.

Крис улыбнулся. Любой, у кого хватило тупости оставаться на главной магистрали после побега из тюрьмы, заслуживает того, чтобы его поймали.

– Ты когда-нибудь думал об этом? – спросил Крис. – Перелезть через забор?

Стив выдохнул из носа белое облачко:

– Нет.

– Нет?

– Мне не к чему возвращаться, – ответил он.

Крис повертел головой:

– Как ты попал в одиночную камеру?

– Не хотел быть рядом с другими парнями.

– Ты действительно здесь, потому что затряс своего ребенка до смерти?

Стив чуть прищурил глаза, но не отвел взгляда:

– Ты действительно здесь, потому что убил свою девушку?

Крис немедленно вспомнил предостережение Джордана Макафи: в тюрьме полно доносчиков. Он отвернулся, постучал ногами и подул на руки, чтобы согреть их.

– Холодно, – заявил он.

– Угу.

– Хочешь вернуться? – Стив покачал головой, и Крис прислонился к кирпичной стене, чувствуя тепло, исходящее от другого человека. – Я пока тоже не хочу.

Сразу после обеда был шмон. Его проводили раз в месяц по указанию начальника тюрьмы. В поисках инкриминирующих предметов надзиратели обыскивали камеры, переворачивая матрасы и подушки, запуская руки в запасную одежду и снятую обувь. Крис со Стивом стояли снаружи решетки, глядя, как попирается их небольшое личное пространство.

Вдруг поднялся тучный надзиратель, сжимая что-то в ладони. Он указал на стоящие в углу кроссовки. Крис спал босой, когда они пришли.

– Чье это?

– Мое, – ответил Крис. – А что?

Надзиратель разогнул один за другим жирные пальцы. На его ладони лежала толстая белая сигарета.

– Это не мое, – сказал ошеломленный Крис.

Надзиратель перевел взгляд с Криса на Стива:

– Прибереги это для дисциплинарного разбирательства.

Когда надзиратель ушел, Крис расправил свою постель и заполз обратно в койку.

– Эй! – Стив потряс его за плечо. – Не я это подложил.

– Убирайся!

– Просто чтобы ты знал.

Крис накрыл голову подушкой, успев мельком заметить ухмылку проходящего мимо камеры Гектора.

За восемнадцать часов, прошедших со времени обнаружения сигареты до составления официального дисциплинарного разбирательства, Крис сложил вместе все фрагменты пазла. Гектор расстался с одним из драгоценных бутлегерских призов, потому что мог одним выстрелом убить двух зайцев: проверить новичка Криса на лояльность и поглумиться над Стивом, детоубийцей. Если Крис настучит на Гектора, то будет какое-то время жалеть об этом. Если же посчитает виноватым Стива, у которого, как у его сокамерника, была наилучшая возможность подложить сигарету, то Крис примкнет к компании Гектора.

Надзиратель привел Криса в небольшую комнату, где работал заместитель начальника тюрьмы, накачанный мужчина, больше похожий на футбольного тренера, чем на работника канцелярии. Пока заместитель зачитывал формальное обвинение и его права, Крис стоял очень прямо.

– Итак, мистер Харт, вы можете что-то сказать в свое оправдание?

– Да. Попросите меня закурить сигарету.

Заместитель начальника тюрьмы поднял брови:

– Не могу вообразить, что вам понравилось бы больше.

– Я не курю, – сказал Крис. – И это будет доказательством.

– Это докажет, что вы можете симулировать кашель, – возразил мужчина. – Я не согласен. Повторяю: вы можете что-то сказать в свое оправдание?

Крис подумал о Гекторе и его ножике, подумал о Стиве, с которым достиг относительного перемирия, а затем вспомнил о незначительных проступках в тюрьме: сигарета может добавить от трех до семи лет к приговору, если он будет осужден.

Опять же, это «если».

– Нет, – тихо произнес Крис.

– Нет?

Он посмотрел в глаза заместителю начальника.

– Нет, – повторил Крис.

Надзиратели переглянулись и пожали плечами.

– Вам известно, – сказал заместитель начальника тюрьмы, – что если вам кажется, будто мы упустили часть истории, то вы можете попросить нас переговорить с другим заключенным.

– Я знаю. Но этого не нужно.

Мужчина поморщился:

– Хорошо, мистер Харт. На основании показаний вы признаны виновным в хранении в камере запрещенного вещества и приговариваетесь к пятидневной изоляции. Будете оставаться в камере в течение двадцати трех часов в сутки, за исключением одного часа на душ.

Заместитель кивнул надзирателям, и они вывели Криса из комнаты. Он молча прошел по блоку строгого режима и, ни с кем не говоря, собрал свои вещи. Только когда его привели в новую камеру, Крис понял, что просидит здесь до четверга и пропустит не только свидание с матерью, но и аттестационную комиссию, которая могла бы перевести его в блок общего режима.

Все эти дни Крис спал. Ему часто снились сны. Об Эмили, о том, как он прикасается к ней, осязает ее. О том, как целует ее, глубоко засовывая язык ей в рот, а она проталкивает ему в рот что-то маленькое и твердое вроде мятного леденца. Но, выплюнув его себе на ладонь, он видит, что это такое на самом деле – правда.

Он без конца делал ситапы, потому что это было единственное упражнение, для которого нашлось место в узкой камере. Принимая душ, он скреб кожу до покраснения, пока не начинало щипать, – чтобы только заполнить целый час. Он мысленно вновь переживал соревнования по плаванию, вечера, проведенные с Эм, лекции в классе, и ему становилось не по себе от обилия воспоминаний, заполняющих камеру. Он начал понимать, почему заключенные предпочитают не думать о том, что оставили за собой.

Разумеется, он не позвонил матери, и во вторник все думал, проделала ли она весь путь до Вудсвилла, чтобы узнать, что ее сын находится в дисциплинарной изоляции. Он также задумывался о том, кого перевели в блок общего режима. В этот день Стив должен был написать заявление в аттестационную комиссию.

В четверг утром, едва закончился завтрак, Крис замолотил по решетке, говоря надзирателю, что хочет, чтобы его перевели.

– Переведут, – ответил надзиратель. – Как только будет возможность.

Возможность появилась лишь в четыре часа дня. Распахнув дверь камеры, надзиратель отвел Криса в блок строгого режима, туда, где он находился на прошлой неделе.

– Добро пожаловать домой, Харт, – сказал он.

Крис свалил немногочисленные пожитки на нижнюю койку. К своему удивлению, он увидел свернувшуюся на верхней койке фигуру.

– Привет, – произнес Стив.

– Что ты здесь делаешь?

Стив рассмеялся:

– Собирался в бар, но не смог найти ключи от машины.

– Просто я думал, тебя перевели наверх.

Они оба посмотрели на потолок камеры, словно можно было увидеть зону общего режима с ее желтыми стенами из газобетона, комнатой отдыха в форме подковы и просторными душевыми. Стив пожал плечами, не говоря вслух того, о чем, как он знал, думает Крис: что после обнаружения сигареты любой в тюрьме покажет пальцем на Стива, хотя сам Крис решил этого не делать.

– Я передумал, – сказал он. – Наверху больше места, но в камере еще три парня.

– Еще три?

Стив кивнул:

– Я решил подождать, пока не узнаю кого-то еще сверху.

Крис лег навзничь на койку и закрыл глаза. После пяти дней изоляции ему нравилось слушать звук человеческого голоса, следить за мыслями другого человека.

– Скоро опять вторник, – сказал он.

Он услышал, как Стив вздохнул.

– Это верно, – откликнулся он. – Может быть, нас переведут.

Смешно сказать, но Крис стал героем. Не наклепав на Гектора за сигарету, хотя вполне мог бы, он возвысился до уровня достойного заключенного – того, кто готов принимать на себя чужие тумаки. Не важно, что тот, другой, этого не заслуживал.

Теперь Гектор называл его «мой человек». Крису было разрешено решать, какой телеканал смотреть с четырех до пяти. В спортивном зале ему дали время на силовом тренажере.

Однажды на обратном пути из спортивного зала Гектор прижал его в темном углу коридора, который не просматривался камерами.

– В ду́ше, – прошипел он. – В десять пятнадцать.

И что бы это значило, черт побери?! Весь остаток дня Крис раздумывал над тем, назначил Гектор встречу для того, чтобы всыпать ему по первое число, или у того какие-то другие планы на его счет. Крис подождал до десяти, потом взял полотенце и пошел к небольшой кабинке в конце блока.

Там никого не было. Пожав плечами, Крис разделся и включил воду. Потом встал на поддон и начал намыливаться, и тут появился Гектор.

– Какого хрена ты делаешь?

Крис смахнул воду с глаз:

– Ты сказал, чтобы я пришел сюда.

– Но я не сказал тебе принимать душ, – ответил он.

Крис выключил воду, но Гектор просунул руку в кабинку и снова включил воду.

– Оставь. Вода скроет дым. – Он достал из комбинезона шариковую ручку, изогнутую нагреванием, с небольшим раструбом на конце, потом развернул листок бумаги и вытряс его содержимое в самодельную трубку, после чего быстро пыхнул запрещенной зажигалкой. – Вот, – глубоко затягиваясь, сказал он.

У Криса хватило ума не отвергать радушие Гектора, а потому он отодвинул голову от тоненькой струйки воды и затянулся, сразу сильно закашлявшись. Правда, это была не сигарета, но сладковатого вкуса марихуаны тоже не было.

– Что это такое? – спросил он.

– Банановая кожура, – ответил Гектор. – Мы с Деймоном сжигаем ее. – Он взял трубку и набил ее. – Сделаю тебе пакет за кружку кофе.

Крис почувствовал, как у него по шее сзади побежала холодная вода.

– Посмотрим. – Он взял трубку, когда Гектор предложил ему.

– Знаешь, мальчик из колледжа, – сказал Гектор, – я ошибался на твой счет.

Крис не ответил. Он поднес трубку к губам, затянулся и не слишком удивился, когда на этот раз легко вдохнул дым.

В субботу утром Криса одного из первых отвели вниз для встречи с посетителями. В отличие от прошлого посещения, его мать стояла напряженно выпрямившись, и даже издали Крис чувствовал энергию ярости и страха, исходившую от нее. Она крепко обняла Криса, и ему на краткий миг почудилось, что время повернулось вспять и он снова меньше и слабее, чем она.

– Что случилось? – строго спросила она. – Я приезжаю сюда во вторник и, оказывается, не могу тебя увидеть, потому что ты отбываешь какое-то дисциплинарное наказание. А когда я спрашиваю, в чем дело, мне говорят, что тебя на двадцать четыре часа в сутки заперли в какую-то… клетку.

– На двадцать три, – поправил ее Крис. – Дают час на душ.

Гас наклонилась ближе к нему, губы у нее побелели.

– Что ты наделал? – прошептала она.

– Меня подставили, – пробормотал Крис. – Один из заключенных хотел доставить мне неприятности.

– И что он сделал? – Шокированная Гас тяжело откинулась назад. – А ты что… смирился с этим?

Крис почувствовал, что заливается румянцем.

– Он подложил мне в кроссовку сигарету, и надзиратель нашел ее во время обыска в камере. И да – я смирился с этим, потому что сидеть одному пять дней лучше, чем ждать, когда этот урод придет ко мне с самодельным ножиком.

Гас прижала ко рту кулак, и Крис спросил себя, какие слова она боится произнести.

– Должен быть кто-то, с кем я могу поговорить, – наконец сказала она. – Сразу после встречи с тобой пойду к начальнику тюрьмы. Такого в тюрьме быть не должно и…

– Откуда ты знаешь? – Крис покачал головой. – Не надо сражаться вместо меня, – устало произнес он.

– Ты не похож на всех этих преступников. Ты всего лишь ребенок.

При этих словах Крис вздернул голову:

– Нет, мама. Я не ребенок. Я достаточно взрослый, чтобы со мной обращались как со взрослым, достаточно взрослый, чтобы сидеть в тюрьме. – Он смотрел мимо нее. – Не делай из меня того, кем я не являюсь.

Его слова упали как колода карт на разделяющий их стол.

В субботу вечером разразилась ужасная буря, и казалось, даже прочные бетонные стены тюрьмы скрипят и вот-вот упадут. По выходным отбой давали поздно – в два часа ночи, – и большинство заключенных вели себя более шумно, чем обычно. У Криса не успела выработаться привычка спать как бревно, несмотря на посторонний шум. Он лежал на койке с подушкой на голове, размышляя о том, действительно ли он слышит звуки дождя, просачивающегося сквозь кирпичи и хлещущего в потолок.

Перед тем произошла ссора: заключенные спорили о том, смотреть шоу «Субботним вечером» в прямом эфире или сериал «Безумное телевидение». В результате две камеры заперли на час, и заключенные вопили друг на друга сквозь прутья решетки. Стив немного посмотрел телик, а потом вернулся в камеру и заполз на верхнюю койку. Крис притворился спящим и слышал, как Стив разрывает обертку шоколадного батончика, купленного на этой неделе в тюремном магазине.

Он принес кое-что и Крису: «Эм-энд-эмс», кофе и кекс «Твинки». Из-за дисциплинарного наказания Крис пропустил день заказа в тюремном магазине, и, как он полагал, таким способом Стив благодарил Криса за то, что не донес на него.

Через некоторое время шуршание на верхней койке прекратилось, и Крис понял, что Стив уснул. Вскоре надзиратели объявили отбой. Все звуки постепенно стихали: кто-то шлепал по полу резиновыми вьетнамками, а кто-то мочился в унитаз.

Выключили свет.

Конечно, свет никогда не выключали полностью. Свет просто приглушали, но опять же в зоне строгого режима было так мрачно, что днем приходилось приспосабливаться, чтобы видеть, а ночью – чтобы спать с приглушенным светом. Крис прислушивался к вою ветра, представляя себе, что находится снаружи в большом бескрайнем поле. Его будет заливать дождь, а он поднимет лицо и увидит небо.

Послышалось всхлипывание, потом еще одно.

Крис хлопнул ладонью по верхней койке. Он и раньше так делал, когда Стив храпел. Но вместо того чтобы принять более удобное положение и уснуть, мужчина пронзительно закричал.

Крис вылез из постели и встал, увидев, как Стив мечется по койке, а его грудь сотрясается от рыданий. На миг остолбенев, Крис посмотрел на него. Глаза Стива были закрыты, он тяжело дышал. Ему явно было плохо, и понятно было, что он спит.

После второго крика Крис схватил Стива за плечо и потряс его, увидев в тусклом ночном свете серебристые щелочки глаз Стива. Стив стряхнул с себя руку Криса, и тот почувствовал, что краснеет от смущения. Главное правило тюрьмы гласило, что нельзя трогать человека, пока он сам четко не попросит тебя об этом.

– Прости, – пробормотал Крис. – У тебя был ночной кошмар.

При этих словах Стив заморгал:

– Правда?

– Ты кричал и все такое, – нерешительно произнес Крис. – Вряд ли ты хочешь разбудить всю тюрягу.

Стив соскользнул с верхней койки, обошел Криса и уселся на закрытый унитаз, зажав голову в ладонях.

– Черт! – произнес он.

Крис улегся на свою койку. В отдалении по-прежнему был слышен шум ветра.

– Тебе надо попробовать уснуть.

Стив поднял взгляд:

– Ты знаешь, что иногда тоже кричишь по ночам?

– Нет, – автоматически возразил Крис.

– Но это так, – настаивал Стив. – Я слышу тебя.

Крис пожал плечами.

– Не важно, – сказал он, ковыряя кутикулу.

– Она тебе снится? Эм?

– Откуда, черт побери, ты знаешь про Эм?!

– Это имя, которое ты повторяешь. Всю ночь. – Стив поднялся, прислонившись спиной к металлическим прутьям решетки. – Я просто подумал, что ты видишь ее, как я вижу… его.

Крис вспомнил о предупреждении Джордана Макафи, о кротах, которых копы подсаживают в камеру, чтобы выудить из тебя признание. Пусть его будут допрашивать, но, пожалуй, он не хочет, чтобы установилась подобная связь. Тем не менее Крис услышал собственный шепот:

– Что произошло?

– Я остался с ним дома, – прошептал Стив. – Мы с Лизой сильно повздорили, и она в бешенстве умчалась в парикмахерскую, где работала. Она даже не разговаривала со мной, велела только позаботиться о ребенке. Я здорово разозлился и стал пить все подряд, что нашел в холодильнике. А потом он проснулся и громко заплакал, у меня аж голова разболелась. – Стив повернулся, прижавшись лбом к прутьям решетки. – Я сунул ему бутылочку и поменял подгузник, но он продолжал вопить. И вот я стал носить его на руках по комнате, а он орал мне в ухо. У меня голова просто раскалывалась. Ничего не соображая, я принялся трясти его, уговаривая замолчать. – Стив громко всхлипнул. – А потом я стал трясти его, пытаясь заставить плакать. – Стив обернулся, глядя на Криса остекленевшими глазами. – Знаешь, каково это – держать на руках… крошечное существо… после всего… и знать, что должен был оберегать его?

Крис с трудом проглотил застрявший в горле ком.

– Как его звали?

– Бенджамин, – ответил Стив. – Бенджамин Тайлер Вернон.

– Эм, – тихо прозвучал идеально подходящий ответ Криса. – Эмили Голд.

Тогда

Май 1996 года

Его дыхание так близко, что я чувствую его на вкус. Его руки трогают меня за талию, потом скользят выше и щиплют меня. Я хочу сказать, что мне больно, но не могу говорить. Я хочу сказать ему, что мне это больше не нравится.

Он слегка отталкивает меня, его рука там, внизу, и я начинаю кричать.

От пронзительного звонка будильника Эмили резко села в постели. Ноги запутались в простынях, ночная сорочка промокла от пота. Перекинув ноги через край, она потянулась. Потом пошла в ванную и включила душ, подождав, пока пар не окутал ей голову. Проходя мимо зеркала, она отвернулась. Смотреть на себя голую казалось ей чем-то не совсем правильным.

Откинув голову назад, Эмили чувствовала на коже успокаивающие струи. Потом она взяла мыло и принялась изо всех сил тереть тело, но все равно ощущение чистоты не приходило.

В кои-то веки на уроке истории было интересно. Грубо, но очень увлекательно. Мистер Уотерстоун отказался от скучного налогообложения без представительства и рассказывал о жизни в колониальной Америке. На прошлой неделе они изучали действительные цены на рулон ситца, меру хлопка, здорового раба. Сегодня они изучают индейцев.

Ух ты! Американские индейцы. Весь смысл этого отступления от стандартного учебника состоял в том, чтобы дать учащемуся представление о жизни колониста, которая подразумевала не только вмешательство со стороны английской короны, но и преднамеренное ограничение контактов с коренным населением.

Глаза Эмили были прикованы к экрану, установленному в передней части класса. Насколько она заметила, даже самые отъявленные двоечники не обменивались записками. Все смотрели на примечательный игровой эпизод, в котором воин-могавк вскрывает грудь захваченного франкоговорящего канадца, священника-иезуита, и съедает его еще бьющееся сердце.

В задней части класса раздался глухой звук от падения тела, и, оторвав взгляд от экрана, Эмили увидела распростертую на полу в глубоком обмороке Эдриенн Уолли, чирлидера.

– Ах черт! – вполголоса произнес мистер Уотерстоун, но все же это было ругательство.

Он остановил фильм, включил свет и отправил одного ученика в медицинский кабинет. Сам мистер Уотерстоун наклонился над Эдриенн и гладил ее руку, и Эм подумала, не подстроила ли это Эдриенн нарочно. Молодой мистер Уотерстоун, с его черными волосами до плеч и ярко-зелеными глазами, был самым привлекательным учителем в школе.

Звонок прозвенел как раз в тот момент, когда в класс ковыляющей походкой вошла медсестра с флаконом нашатырного спирта, в котором очнувшаяся Эдриенн уже не нуждалась. Эмили собрала учебники и направилась к двери, где ее уже ждал Крис. Взявшись за руки, они пошли рядом.

– Как прошел урок у Уотерстоуна? – спросил Крис, у которого история была седьмым уроком.

Эмили прижалась к нему, пропуская толпу.

– О-о, – ответила она. – Тебе понравится.

Ей нравилось целоваться.

По сути дела, ее устроило бы, если бы можно было этим и ограничиться. Ей нравилось открывать рот, когда Крис заполнял его своим языком, словно выведывая ее секреты. Ей нравилось ощущать, как в рот вкатывается его стон, округлый, словно леденец, и теплый. Ей особенно нравилось то, как он бережно обнимает своими большими руками ее голову, словно пытаясь удержать ее мысли, когда они начинали разбегаться в разные стороны.

Но в последнее время они, казалось, меньше целуются и в основном спорят о том, где должны оставаться руки Криса.

Сейчас они сидели на заднем сиденье джипа – сколько раз Эмили спрашивала себя, не выбрал ли Крис этот автомобиль из-за складывающихся сидений? – с запотевшими стеклами. На одном окне Эмили нарисовала сердце с их инициалами. Она смотрела, как Крис трется спиной об эту надпись, стирая ее.

– Я так сильно хочу тебя, Эм, – уткнувшись ей в шею, прошептал Крис, и она кивнула.

Она тоже хотела Криса. Просто по-другому.

Теоретически ее интриговала мысль заняться любовью с Крисом. Почему бы и нет, раз она любит его больше всех на свете? Просто дело в том, что физическая составляющая этого – то, как он прикасался к ее телу, – вызывала у нее чувство тошноты. Она боялась, что, набравшись в конце концов храбрости заняться сексом, не сможет завершить начатое, поскольку ее стошнит. Проблема состояла в том, что, глядя на руку Криса, прижавшуюся к ее груди, она представляла себе эту руку, но совсем маленькую, крадущую полдюжины свежеиспеченных печенюшек, пока не увидела мама Криса. Или она представляла себе эти длинные пальцы, скрещенные при игре в «Ножницы, бумага, камень», пока они едут на заднем сиденье на какую-то семейную вылазку.

Иногда ей казалось, она возится на заднем сиденье джипа с каким-то потрясающим, невероятно сексуальным парнем. А по временам казалось, что борется с собственным братом. И, как бы ни старалась, она не могла отделить одного от другого.

Эмили легонько толкнула Криса в грудь, заставляя его сесть. Когда он поднял нахмуренное лицо, она улыбнулась ему. Его губы были все такие же блестящие и влажные, и она чувствовала холодок вокруг соска. Она сплела свои пальцы с его пальцами.

– А ты чувствуешь свою близость со мной?

У Криса загорелись глаза.

– Господи, конечно!

Эмили смутилась.

– Я имею в виду… не это, – пояснила она. – Ну, просто ты знаешь меня лучше, чем брат.

– У тебя нет брата.

– Я знаю, – сказала Эмили. – Но если бы был, это был бы ты.

Крис злобно ухмыльнулся:

– Что ж, поблагодарим Господа, что нет, – и вновь наклонил голову.

Она взъерошила ему волосы.

– Ты когда-нибудь думаешь обо мне как о сестре? – робко спросила она.

– Только не сейчас, – произнес он сдавленным голосом, прижимаясь губами к ее рту. – Клянусь тебе, что я никогда, – он вновь поцеловал ее, – никогда не хотел делать этого с Кейт. – Подавив собственное желание, он почувствовал, как напряжение в брюках спадает. – Господи, как же я из-за тебя разволновался! – вздрогнув, произнес он.

Эмили положила ладонь ему на грудь. Ей нравилась его грудь, с легким пушком и длинными мышцами.

– Прости, я не хотела. – Она придвинулась к Крису, и он заключил ее в объятия. – Давай помолчим, – предложила она, уткнувшись лицом в его горячую кожу.

Его дыхание заполняет мне рот, не пуская свежий воздух. Он начинает скользить руками по моим лодыжкам, потом по икрам, разводя их в стороны, как тиски, и я знаю, что произойдет, когда его пальцы вонзятся в меня.

Он не позволяет мне сжать ноги, не позволяет отодвинуться. На его руке кровь. Он надавливает мне на плечи и проводит красную линию от верха до середины моей грудной клетки. Она раскрывается, и я чувствую, как он глубоко проникает в мое нутро. Меня распирает от боли, потом что-то выскальзывает наружу, как желе, и, подняв глаза, я вижу, как зубы Криса вонзаются в мое сердце.

– Нет! – Эмили ухватилась за воротник рубашки Криса. – Нет, – повторила она и, когда он сжал ее еще сильнее, ущипнула его за шею. – Нет! – прокричала она, ожесточенно отталкивая его от себя. – Я сказала, нет, – задыхаясь, еще раз повторила она.

Крис с трудом сглотнул, пытаясь взять себя в руки.

– Я не думал, что ты так расстроишься.

– Господи, Крис! – вздохнула она.

Она стала тереть свои руки, покрытые гусиной кожей, и отвернулась от него. Дело в том, что в джипе до этого еще не доходило.

Она ждала, что он обнимет ее за плечи, как делал всегда, когда они доходили до этой точки. Это было как в пьесе, доигранной до конца акта, каждый вечер. Занавес опускался, и назавтра повторялось то же самое. Но на этот раз Эмили почувствовала, что Крис обиделся. Она услышала скрежет молнии на брюках, когда он одевался, скрипение рессор джипа, когда Крис встал на колени, передвигаясь около Эмили.

– Подвинься, – сурово велел он, после чего сложил заднее сиденье.

И только когда зажегся верхний свет, а Крис открыл переднюю дверь и проскользнул на водительское сиденье, Эмили поняла, что он собирается уехать. Задевая за рулевое колесо, она застегнула ремень безопасности, и джип с ревом рванул с пустой парковки.

Крис вел машину быстро и нервно, хотя обычно ездил осторожно. Когда в одном из поворотов он встал на два колеса, Эмили положила ладонь ему на плечо:

– Что с тобой стряслось?

Он уставился на нее с каким-то застывшим в ярком свете уличных фонарей лицом. На мгновение Эм даже перестала его узнавать.

– Что со мной стряслось? – передразнил он. – Что со мной стряслось?

Неожиданно он погнал машину в тупик направо и потом резко остановился.

– Хочешь знать, что со мной стряслось, Эм? – Он схватил ее руку и с силой прижал к своему паху. – Вот что со мной стряслось. – Он отпустил ее руку, и Эмили спрятала ее. – Это единственное, о чем я могу думать, единственное, что заставляет меня жить. А ты каждый вечер говоришь «нет», и я должен смириться и справляться с этим собственными силами, но дело в том, что я не могу с этим справиться. Больше не могу. – Эмили сидела с красным лицом, уставившись себе на колени, и Крис, вздохнув, взъерошил свои волосы. – Ты хоть понимаешь, – проникновенным голосом произнес он, – понимаешь, как сильно я тебя хочу?

Она стала кусать губы:

– Хотеть не то же самое, что любить.

Он в недоумении рассмеялся:

– Ты шутишь? Господи, я люблю тебя… ну, всю свою жизнь. Для меня эта тема с желанием новая. – Он погладил большим пальцем висок Эмили. – Хотеть не то же самое, что любить, – согласился он. – Но для меня, по крайней мере, это одно и то же.

– Почему? – спросила Эмили.

Крис улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой:

– Потому что мое желание, Эм, лишь заставляет меня любить еще сильнее.

Все чувства обострились. Она ощущала его тяжелое дыхание, грубые волоски на тыльной стороне ладони. На ней было белье с резинкой на поясе, которая щелкнула на бедрах. Было знакомое ощущение того, как он проводит по ее коже ногтями, как гладит ладонями ее соски, как что-то жжет между ног.

Но на этот раз было что-то еще. Монотонное жужжание… кого? – пчел? Резкий запах дезинфицирующего средства. И безошибочный запах кухни, еды, жарящейся на жире.

Эмили в страхе проснулась, не в силах вспомнить, что именно вызвало у нее тревогу и напряжение, из-за чего она не смогла больше уснуть. Вероятно, ей снилось то, что произойдет будущей ночью. Той ночью, когда они с Крисом решили впервые заняться сексом.

Заняться любовью, напомнила она себе, как будто эвфемизм мог превратить это в нечто такое, с чем легче смириться.

Она прищурилась в темноте, пытаясь найти кроссовки. Потом вытащила их из-под письменного стола и сунула в них ноги. После чего натянула поверх ночной рубашки спортивную толстовку Криса, на цыпочках спустилась вниз и вышла из дому.

Было тепло для мая. Высоко в небе стояла полная луна, освещая неверным светом тропинку между домами Хартов и Голдов. Эмили торопилась, размахивая белыми руками, похожими на тонкие ветви берез, мимо которых шла.

Дойдя до дома Криса, она с удивлением обнаружила, что у него в спальне горит свет. В три часа ночи? В ночь со среды на четверг? Она подняла с земли маленький камешек и швырнула его в окно, почти сразу увидев возникшее лицо Криса. Свет погас, и вот уже Крис стоит в нескольких футах от нее, в футболке и боксерах, держась пальцами за раму боковой двери.

– Я не могла уснуть, – сказала Эмили.

– Я тоже, – с улыбкой признался Крис. – Все думал про завтра и взвинчивал себя.

Эмили промолчала. Пусть думает, что и она не спала из-за того же самого.

Он спустился с террасы босиком, морщась от соприкосновения с гравием и веточками, и подошел к Эмили.

– Пошли, – сказал он. – Попробуем вместе пережить бессонницу.

Он повел ее вдоль края лужайки Хартов к тому месту, где начиналась лесная тропинка. Земля здесь была мягче, под ногами лежали влажные после зимы сосновые иглы, курчавился зеленый мох. Когда они вошли в лес, направляясь к массивной гранитной плите, шаг Криса стал более уверенным.

Много лет назад они приходили сюда играть. Палки служили им мушкетами, а галька – пушечными ядрами. Крис взобрался на высокую плоскую скалу и помог подняться Эмили. Обняв ее за плечи, он посмотрел в сторону дома:

– Помнишь, как ты столкнула меня отсюда и пришлось накладывать мне швы?

Пальцы Эмили нащупали то место на челюсти Криса.

– Семнадцать, – сдержанно произнесла она. – Ты так и не простил меня.

– О-о, я тебя простил, – заверил ее Крис. – Просто не забыл.

– Ладно, – сказала она, разводя руки. – Столкни меня, и будем квиты.

Крис бросился к Эм и повалил ее на спину. Она засмеялась и принялась молотить его пятками по голени. Они возились, изворачивались – совсем как в детстве, – вспомнила Эмили, – как щенки, пытающиеся поймать хвост друг друга. А потом вдруг руки Криса замерли над ее грудями, а губы оказались рядом с ее губами.

– Скажи «А», – прошептал он, нежно сжимая ее.

– А-а… – произнесла Эмили, и его язык заполнил ее рот, а его руки пробежали по ее телу сверху вниз – от ключиц до бедер, – это уже другая игра.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к дыханию Криса и гортанному крику совы.

Но очень скоро Крис приподнялся над ней, посадил и заключил в целомудренные объятия.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказал он.

Эмили повернулась к нему, разинув рот:

– Ты вдруг набрался терпения?

В темноте сверкнули его белые зубы.

– Да, раз уж в конце тоннеля появился свет, – ответил он.

Потом он скользнул руками к ее талии. Эмили поежилась, пытаясь убедить себя, что это от холода.

Они лежали на дощатом полу карусели, глядя сквозь путаницу деревянных хвостов и копыт на кружащиеся звезды. Они соприкасались плечами, локтями, бедрами, и эти места как будто пылали. Крис накрыл ее руку своей, и Эмили подскочила.

Он оперся о локоть:

– Что такое?

Покачав головой, она произнесла сдавленным голосом:

– Не могу сидеть здесь и ждать, когда это случится. Хочу поскорее покончить с этим.

Крис широко открыл глаза:

– Знаешь, это ведь не казнь.

– Твои слова, – пробормотала Эмили.

Рассмеявшись, Крис сел:

– Ну что ж, давай немного поговорим и посмотрим, что произойдет.

– Поговорим? – фыркнула Эмили, не сомневаясь в том, что за этим все равно последует секс. – О чем же мы будем говорить?

– Не знаю. Может быть, о том разе, когда мы смотрели, как этим занимаются собаки?

Эмили захихикала:

– Я забыла об этом. Пудель миссис Мортон и спрингер-спаниель с Филдкрест-лейн. – Эмили почувствовала, как Крис сплел свои пальцы с ее пальцами, и разговаривать вдруг стало немного легче. – Я не думала, что пудель сможет на нее взобраться.

– Было смешно, правда? – улыбнулся Крис, а потом рассмеялся.

– Что такое?

– А давай по-честному. Нам надо найти этих собак, и пусть они смотрят на нас.

Она вспомнила о длинном жилистом пенисе пуделя, выскользнувшем из более крупного спаниеля и болтающемся между его скачущих лап. Чем бы они с Крисом ни собирались заниматься, вряд ли это будет более неприлично. Руки Криса обвились вокруг ее плеч.

– Лучше?

– Угу, – пробормотала она, уткнувшись лицом ему под мышку.

От него приятно пахло дезодорантом, по́том и возбуждением.

– А что, если я просто поцелую тебя? – приподняв ее лицо, спросил он.

– Просто поцелуешь, – повторила она.

– Пока. Не думай об остальном.

– О-о, ладно, – улыбнулась Эмили.

Крис прижался губами к ее рту:

– Побалуй меня.

Он провел по ее губам языком, потом осыпал поцелуями ее шею. Она почувствовала, как у него дрожат руки, когда он залезал к ней под кофточку, и это здорово обрадовало ее. Она поняла, что Крис тоже нервничает.

Потом, как это бывает в юности, когда время вдруг начинает лететь стрелой или, напротив, ползет еле-еле, Эмили поняла, что на ней нет одежды и кожа у нее покрыта мелкими пупырышками. Она смотрела, как он натягивает презерватив, с удивлением обнаружив, что Крис красив и вовсе не кажется ей чужим или непривлекательным. Она позволила Крису лечь на себя, и он уютно устроился у нее между ног; его грудь обжигала ее.

– Как думаешь, – запаниковав, прошептала она, – это больно?

Ее слова остановили его.

– Не знаю. Наверное, должно быть – немного. – Он лег рядом с Эмили и стал гладить ее рукой по бедру.

– Что случилось? – спросила Эмили.

– Ничего, – встретившись с ней взглядом, ответил он. – Просто я об этом забыл.

– Я уверена, это не так уж страшно. Вряд ли от этого умирают.

Что я делаю? – с ужасом подумала Эмили. Зачем уговариваю его?

Улыбнувшись, Крис отвел волосы с ее лба:

– Если бы я мог отвести эту боль от тебя, то так бы и сделал. Хорошо бы эта боль досталась мне.

Эмили прикоснулась к его лбу:

– Это так мило.

– Это не мило, – возразил Крис, – а эгоистично. Я знаю, что могу стерпеть несильную боль. Но боюсь, не смогу смотреть на твои мучения.

Эмили просунула руку между ног Криса и обвила пальцами его член. Крис судорожно вздохнул. Вновь привалившись к ней, он перенес вес тела на локти.

– Если будет больно, ущипни меня. Чтобы нам досталось поровну.

Она ощутила, как он трогает ее, с удивлением почувствовала, что из нее сочится какая-то влага. На миг ей представился один из тех пазлов из тысячи кусочков, которые они складывали с Крисом в детстве, и как Крис часто пытался запихнуть кусочки в неподходящие места.

– Эм, ты этого хочешь? – спросил он, и она заметила, что у него вспотел лоб.

Она знала, что стоит ей покачать головой – и он остановится. Но ее желания и желания Криса переплелись так неразрывно, и она знала, что он хочет этого больше всего на свете.

Эмили чуть кивнула, и он мягко вошел в нее.

На миг ей стало больно, и она впилась ногтями ему в спину. Вскоре боль прошла. Странно было ощущать, как тебя растягивают изнутри, но больно не было. Она почувствовала, как раскачиваются ее бедра, когда Крис, постанывая, стал ускорять толчки, передвинув ее на несколько дюймов по дощатому полу карусели.

Когда он закричал, она уставилась широко открытыми глазами на низ живота деревянного коня, впервые обратив внимание на то, что этот конь раскрашен не полностью.

Тяжело дыша, Крис оторвался от нее.

– О господи! – распростершись на спине, произнес он. – По-моему, я умер. – Минуту спустя он опять привлек ее к себе. – Я люблю тебя, – прошептал он, прикасаясь пальцем к ее вискам. – Но ты из-за меня плачешь.

Она покачала головой, только сейчас осознав, что слезы продолжают литься.

– Я из-за тебя…

Ее голос замер, и фраза осталась неоконченной.

«Просто я делаю это на спор», – сказала она себе в тот день, толкая дверь мужского туалета в «Макдоналдсе». К ее удивлению, он был в точности как женский, разве что на стене висели два писсуара и воняло здесь сильнее. В одной из кабинок кто-то был. Эмили видела его ноги. Парализованная смущением – что, если он заметит ее туфли девятилетней девочки? – она как будто приросла к полу перед раковиной. Послышался шум смываемой воды, и дверь кабинки открылась. Там стоял Слизняк, от одежды которого воняло жиром и дезинфицирующим средством.

– Так, – начал он, – что мы здесь имеем?

Эмили почувствовала, как у нее дрожат ноги.

– Я… я, наверное, зашла не в то место, – пробормотала она.

Резко повернувшись, она направилась к двери, но он схватил ее за руку.

– Ах, неужели? – пропел он, притягивая ее ближе к себе. – Откуда ты знаешь, что это не то место?

Он прижал ее к двери, загораживая вход для других. Подняв ее руки над головой, он залез ей под кофточку.

– Нет сисек, – заметил он. – Наверное, парень. – Потом засунул руку под резинку шортов и потер пальцами у нее между сжатых ног. – Правда, не чувствую никакого хрена. – Он наклонился вперед, и она ощутила его дыхание. – Надо проверить.

И с этими словами он засунул в нее палец.

Ее охватила паника, и она словно оцепенела, потеряв дар речи. Хотя мысленно она кричала, с губ ее не слетел ни единый звук. Мужчина отпустил ее так же быстро, как и схватил. Он ушел, и Эмили упала на коричневый плиточный пол, чувствуя внутри жжение от дезинфицирующего средства. Ее стошнило на пол, потом она встала и ополоснула рот. Одернула одежду и вернулась к столу, где ее ждал Крис.

– Ш-ш-ш, – сказал Крис, прижимая ее к груди. – Ты кричала.

Она была по-прежнему неодетой, как и Крис, возбужденный пенис которого упирался ей в бедро. Она отодвинулась от Криса, свернувшись калачиком.

– Я уснула, – дрожащим голосом сказала она.

– О-о… – Крис ласково улыбнулся. – Прости, что стало так скучно.

– Это не так, – оправдывалась Эмили.

– Я знаю. Просто иди сюда и посиди со мной.

Он протянул к ней руку, и Эмили улеглась к нему на колени, пытаясь убедить себя в том, что это абсолютно нормально, хотя оба они были в чем мать родила.

Она почувствовала, что Крис вновь укладывает ее на прохладный деревянный настил. Когда она попыталась вырваться, он удержал ее, и она захныкала.

– Я знаю, у тебя болит, – сказал он. – Просто я хочу взглянуть на тебя. Прежде я спешил.

Он прикасался к ее груди, рисуя круги около сосков, покусывая ключицы. Не удержавшись, он добрался до ее живота и бедер, а потом развел ей ноги и стал там гладить пальцем. Задрожав, она пыталась оттолкнуть его ногами, но он удержал ее за лодыжки:

– Нет, просто дай мне посмотреть на тебя.

Она почувствовала, как его влажный рот прикасается к ее пупку, потом скользит вниз.

– Ты само совершенство, – объявил он, и она побледнела, зная теперь, как это далеко от правды. – Лежи спокойно.

Эти слова словно вибрировали у нее между ног, и она зарыдала.

Встревожившись, он немедленно приподнялся:

– Что случилось? Я сделал тебе больно?

Она покачала головой, позабыв о слезах:

– Не хочу лежать спокойно. Не хочу лежать спокойно.

Она обхватила Криса руками и ногами, и неожиданно он снова скользнул в нее, вне себя от счастья.

– Я люблю тебя, – бессвязно прошептал Крис.

Эмили отвернула лицо.

– Не надо, – отозвалась она.

Сейчас

Декабрь 1997 года

Гас спрашивала себя, страдает ли Крис от невозможности принимать решения.

Всматриваясь в яркую роскошь фруктов и овощей супермаркета, она поневоле сравнивала носкую одежду обитателей исправительного учреждения округа Графтон, в которой преобладали бурые и серые тона, с ненавязчивой красотой продовольственного магазина. Потрясающий выбор – взять ли ей мандарины, зеленые яблоки «Грэнни Смит», наливные помидоры? Новый выбор за каждым углом – полная противоположность тому, когда велят есть это, гулять здесь, принимать душ сейчас.

Гас потянулась за клементинами. Это были любимые фрукты Криса, и ей хотелось бы принести их ему во вторник… Но разрешат ли? Она представила себе, как один из этих тучных людей в синей форме разрезает фрукты в поисках лезвий, почти так же как сама Гас раздавливала конфеты на Хэллоуин в поисках булавок, когда Крис был маленьким. С той разницей, что она делала это из любви, а надзиратели – из чувства долга.

Гас открыла пакет и высыпала клементины обратно на полку.

Подумать только!

В этой семье?

Гас повернулась, направляя тележку к полке с салатом, но ее глаза были прикованы к местным сплетницам, занятым еженедельным шопингом.

Что ж, вполне возможно. Однажды я видела этого парня, и он был…

Ты знаешь, что его отец получил какую-то медицинскую награду?

Гас вцепилась в рукоять магазинной тележки. Собравшись с духом, она покатила тележку к женщинам, нюхающим дыни.

– Прошу прощения, – напряженно улыбаясь, заговорила Гас. – Вы хотели что-то сказать мне лично?

– О нет, – покачав головой, ответила одна из женщин.

– А я скажу, – заявила ее спутница. – По-моему, если юноша совершает столь ужасное преступление, то вина ложится на родителей. В конце концов, он должен был где-то этому научиться.

– Если только это не дурная кровь, – пробормотала первая женщина.

Гас в изумлении посмотрела на них и тихо произнесла:

– Вы не можете объяснить, почему это вообще вас волнует?

– Когда такое случается в нашем городе, это становится общей проблемой. Пойдем, Анна, – сказала вторая женщина, и они поплыли в соседний проход.

С пылающими щеками Гас оставила частично заполненную продуктовую тележку и направилась к выходу. И только потому, что у кассы ей пришлось проталкиваться мимо мамы с близнецами, она обратила внимание на стойку с газетами. В «Графтон каунти газетт» ей бросилась в глаза шапка: «УБИЙСТВО В ГОРОДКЕ, ЧАСТЬ II». И более мелким шрифтом: «Против учащегося-спортсмена из старшей школы выдвинуто обвинение в убийстве его девушки».

Гас вновь всмотрелась в заголовок. Там было напечатано «ЧАСТЬ II». А что с «ЧАСТЬЮ I»?

Как и большинство людей в их краях, Харты выписывали «Графтон каунти газетт». Только в этой местной газетенке, передовые статьи которой рассказывали о сгоревшем силосном хранилище или о проблемах со школьным бюджетом, можно было прочитать о городке Бейнбридже. Подавляющая часть семей выписывала также «Бостон глоуб», но лишь для того, чтобы сравнить криминальную статистику и политическую обстановку и напомнить себе, насколько идиллична их жизнь в Нью-Гэмпшире. В те дни, когда у жителей не хватало времени открыть «Глоуб», они ограничивались «Графтон каунти газетт» с ее тридцатью двумя страницами.

Гас вспомнила, что в дни до и после предъявления обвинения, когда у нее так сильно болело сердце, что хватало сил лишь на выполнение основных дел, было уже не до чтения газеты.

Глубоко вдохнув, Гас прочла статью. Потом пролистнула газету до выходных данных, нашла то, что искала, и сунула газету под мышку. А что, если они найдут доказательство того, что Крис был на карусели? Вопроса о том, что он был на месте преступления, ни разу не возникало. Только дойдя до машины, Гас поняла, что не заплатила за газету. На секунду она задумалась, не вернуться ли и заплатить тридцать пять центов, но потом передумала. «А пошли они! – решила она. – Пусть думают, что вся наша семья – преступники».

Офис «Графтон каунти газетт» был почти таким же мрачным, как и тюрьма, – приятная мысль, давшая Гас импульс решительно подойти к секретарше с двухцветными волосами и потребовать встречи с Саймоном Фавром, главным редактором.

– Сожалею, – предсказуемо ответила секретарша, – у мистера Фавра сейчас…

– Проблемы, – закончила за нее Гас, проталкиваясь через двойные двери, ведущие в редакцию.

На мониторах просматривали тексты, гудели компьютеры, в глубине помещения шумел принтер.

– Извините, – обратилась Гас к женщине, которая сидела за одним из столов, склонившись с лупой над пленкой негативов, – вы не могли бы сказать, где мистер Фавр?

– Это там. – Женщина указала на дверь в дальнем конце комнаты.

Кивнув, Гас подошла к двери, постучала и затем распахнула ее. Она увидела небольшого мужчину с телефонной трубкой около уха.

– Мне все равно, – произнес он. – Я уже вам это говорил. Хорошо. До свидания.

Заметив Гас, он прищурил глаза:

– Я могу вам чем-то помочь?

– Сомневаюсь, – решительно ответила Гас и хлопнула газету на стол так, чтобы был виден оскорбительный заголовок. – Хочу знать, с каких это пор в газетах начали печатать художественную литературу.

Фавр кашлянул и сложил газету нужной стороной вверх.

– С кем я говорю?

– Гас Харт, – ответила она. – Мать того мальчика, которого обвиняют в мнимом убийстве.

Фавр указал на слово:

– Здесь мы пишем, что преступление еще не доказано. Я не понимаю…

– Да и не поймете, – перебила его Гас. – Не поймете, потому что у вас нет невиновного сына, которому придется отсидеть в тюрьме девять месяцев, пока у него не появится шанс доказать свою невиновность. Не поймете, потому что позволили репортеру ради эпатажа взять информацию у полиции. Мой сын никогда не скрывал того, что был с Эмили Голд, когда она умерла, так что зачем выставлять это поворотным моментом дела?

– Потому что, миссис Харт, это хорошая приманка, – возразил Фавр. – А в наших краях таких немного.

– Это использование в своих интересах, – заявила она. – Я могу предъявить вам иск.

– Можете, – согласился главный редактор. – Но, по-моему, в настоящее время вы и так платите немало по юридическим счетам. – Он в упор посмотрел на нее, и она отвела взгляд. – Разумеется, мы с готовностью выслушали бы ваш вариант истории. Вы, вероятно, в курсе, что мать девушки дала Лу эксклюзивное интервью. Он с удовольствием возьмет интервью и у вас.

– Ни в коем случае! – ответила Гас. – Зачем я должна объяснять то, что случилось, раз Крис не сделал ничего плохого?

Фавр прищурился:

– Это вы так считаете.

– Послушайте, мой сын невиновен. Он любил эту девочку. Я тоже ее любила. А вот ваша правда. – Гас хлопнула ладонью по газете. – Я хочу, чтобы вы напечатали опровержение.

– Этой истории? – рассмеялся Фавр.

– Стиля изложения. Чтобы всем стало ясно, что Кристофер Харт не виновен до тех пор, пока его не приговорят в суде.

– Хорошо, – согласился Фавр.

Он слишком быстро уступил.

– Хорошо?

– Хорошо, – повторил Фавр. – Но от этого ничего не изменится.

Гас сложила руки на груди:

– Почему не изменится?

– Потому что публика уже что-то почуяла, – ответил редактор. – Возможно, об этом уже напечатано в «Ассошиэйтед пресс». – Он скомкал газету и бросил в корзину для бумаг. – Не исключаю, что у вашего сына прорезались ангельские крылья, миссис Харт. Это вполне может быть правдой. Но если люди успели откусить кусок от этой истории, то уже не выпустят ее.

Селена вошла в дом Джордана, сняла пальто и растянулась на диване. Томас, услышав, как открывается дверь, выбежал из своей комнаты:

– О-о, привет! Что случилось?

– Посмотрите только на него, – зевая, сказала Селена. – Хорошеешь с каждым днем.

– Хочешь назначить мне свидание?

– Почему бы и нет? – рассмеялась Селена. – После твоего выпускного или когда дорастешь до шести футов двух дюймов, в зависимости от того, что наступит раньше. – Взяв наполовину выпитую банку пепси, Селена понюхала ее и допила, обводя взглядом ворох бумаг на полу гостиной. – Где твой отец?

– Здесь, – подал голос Джордан, который, топая, появился из спальни в мешковатых спортивных штанах и футболке «Найк». – Кто, черт возьми, дал тебе ключ от моего дома?!

– Я сама, – невозмутимо ответила Селена. – Сделала дубликат несколько месяцев тому назад.

– Ну конечно, – сказал Джордан. – И не подумала попросить у меня разрешения.

– Расслабься. – Селена повернулась к Томасу. – Что на него нашло?

– Он получил сегодня из офиса генерального прокурора представленные суду документы. – Томас печально покачал головой. – Ему надо поплакаться кому-нибудь в жилетку.

– У меня нет такой жилетки, и я не привыкла жалеть людей, которые мне платят.

– Я вам не плачу, – заметил Томас.

– До свидания, Томас, – хором пропели Селена и Джордан.

Рассмеявшись, Томас ушел в свою комнату и закрыл дверь.

Селена села на диван, а Джордан начал ворошить кипы бумаг на полу.

– Так плохо?

Джордан постучал пальцем по губам:

– Я бы не сказал, что так уж плохо. Просто не на сто процентов хорошо. Многие улики можно истолковать по-разному, в зависимости от точки зрения.

– Ты не хочешь, чтобы он давал показания.

Селена высказала это как утверждение, хорошо понимая, что таково намерение Джордана.

– Угу. – Джордан скользнул взглядом по Селене, откинувшейся на диванные подушки, с пепси в руке. – Полагаю, от этого дело только выиграет.

Раз уж Крис сообщил ему о том, что не собирался убивать себя, то это его история. Если он будет давать показания, то с этической точки зрения Джордан должен посоветовать ему сказать об этом. С другой стороны, если лишить Криса возможности давать показания, Джордан сможет говорить все что угодно, чтобы освободить клиента. Если Крис не даст ложных показаний, Джордан мог бы построить любую защиту.

– Скажем, ты присяжный, – предположил Джордан. – В какую версию ты скорее поверишь: Крис, весивший на пятьдесят фунтов больше Эмили, действительно поехал с ней в тот вечер, чтобы попытаться не дать ей убить себя, но не смог вырвать у нее из рук револьвер? Или – они оба собирались покончить с собой в доказательство своей прекрасной любви… но только Эмили вышибла себе мозги, запятнавшие рубашку Криса, и ничего прекрасного в этом не было, и он отключился, не успев направить револьвер на себя.

– Я понимаю. – Селена указала на разбросанные кипы. – С чего начать?

Джордан потер лицо:

– Не знаю. У меня не один день уйдет на это. Пожалуй, начни с его родителей. Нам нужен один или два безупречных свидетеля, дающих показания о моральном облике подсудимого.

Селена потянулась за листком бумаги и принялась за составление перечня. Пока Джордан сидел, уткнувшись в медицинское заключение, Селена взяла ближайшую к себе папку. Допрос полицией Голдов, посмертный. Ничего неожиданного в поведении матери Эмили Голд: истерика, изрядная толика скорби, нежелание допустить, что у дорогой девочки были суицидальные наклонности.

– Ах это? – глянув на папку, спросил Джордан. – Сегодня я ее просматривал. Ты не добьешься толка от этой женщины. Она дала «Графтон каунти газетт» эксклюзивное интервью. – Он скривился. – Ничто так не помогает правосудию, как порция беспристрастной информации.

Селена не ответила. Перевернув страницу, она углубилась во второе интервью.

– Мелани Голд безнадежна, – согласилась она, потом улыбнулась Джордану. – Однако Майкл Голд может стать твоей палочкой-выручалочкой.

Быть матерью – значит иметь особый взгляд на своего ребенка, смотреть через призму, показывающую его одновременно в разных обличьях. По этой причине, видя, как он разбивает керамическую лампу, продолжаешь считать его ангелом. Или держишь его плачущего на руках, представляя себе его улыбку. Или смотришь, как он идет тебе навстречу, такой большой и взрослый, а ты представляешь себе его пухлые ручки в перевязочках.

Гас откашлялась, хотя Крис едва ли услышал бы ее сквозь гул голосов других посетителей и ощутимое расстояние. Скрестив руки на груди, Гас пыталась притвориться, что ей безразличен вид ее первенца в тюремной одежде, что тусклый оттенок его волос под светом флуоресцентных ламп не кажется ей ненатуральным. Когда он подошел ближе, она раздвинула губы в широкой улыбке, боясь, что от напряжения разорвется пополам.

– Привет, – радостно сказала она, обнимая Криса, едва надзиратель отступил назад. – Как у тебя дела?

Крис пожал плечами:

– Нормально. В общем.

Он принялся теребить застежки застиранной рубашки.

Гас заметила, что вместо комбинезона на нем рубашка с коротким рукавом. Рубашка вместе со штанами на резинке напоминали комплект медицинской одежды.

– Тебе в этом не холодно?

– Вовсе нет. Они поддерживают температуру семьдесят восемь градусов, – объяснил Крис. – Чаще всего мне слишком жарко.

– Надо попросить надзирателей понизить температуру, – предложила Гас, и Крис закатил глаза:

– И почему я об этом не подумал?

Повисло неловкое молчание.

– Я виделся с Джорданом Макафи, – наконец сказал Крис. – С ним была какая-то женщина, которая помогает ему.

– Селена, – откликнулась Гас. – Я видела ее. Потрясающая, да?

Крис кивнул:

– На самом деле мы говорили недолго. – Он опустил глаза. – Джордан велел мне ни с кем не разговаривать о том, что случилось.

– Ты имеешь в виду о твоем деле, – медленно произнесла Гас. – Это неудивительно.

– Мм, – согласился Крис. – Но я стал думать, относится ли это и к тебе.

Ну вот. Вся нормальность, к которой так стремилась Гас – улыбка, объятия, неспешный разговор, – разбилась о тот простой факт, что, несмотря на все ее усилия, отношения матери и сына бесповоротно меняются, когда один из них в тюрьме.

– Не знаю, – стараясь сохранить легкий тон, сказала она. – Наверное, это зависит от того, что именно ты собираешься мне рассказать. – Подавшись вперед, она прошептала: – Профессор Плам, в библиотеке, с гаечным ключом?

Крис от неожиданности рассмеялся, и для Гас это был лучший момент с тех пор, как начался этот кошмар.

– Я не хотел быть таким прямолинейным, – сказал он, и его глаза все еще улыбались. – Но, наверное, это все равно могло тебя обидеть.

Она постаралась не обращать внимания на охвативший ее озноб.

– У меня довольно-таки крепкая порода.

– Должно быть, – согласился Крис, – а иначе откуда это во мне? – (Мысль о Джеймсе и его предках с «Мейфлауэр» упала камнем между ними.) – Дело в том, что я рассказал Джордану то, что уже говорил доктору Файнстайну. То, что не говорил тебе.

Гас откинулась на спинку стула, стараясь не думать о худшем. Чтобы подбодрить его, она улыбнулась.

– У меня не было и нет суицидальных наклонностей, – прошептал Крис. – Ни в тот вечер, ни теперь.

Сам факт того, что это признание не говорило: «Я виновен», вызвал у Гас идиотскую улыбку.

– Что ж, это замечательно, – не успев толком все обдумать, произнесла она.

Крис терпеливо смотрел на нее, ожидая продолжения. Когда она широко раскрыла глаза и зажала ему рот ладонью, он кивнул.

– Я был напуган, – признался он. – Вот почему я так сказал. А Эм… Ну, она действительно собиралась покончить с собой. Я подыгрывал ей, пытаясь удержать ее от этого.

До Гас постепенно доходил смысл признания сына. Получалось, что Крис не собирался покончить с собой. Безусловно, это была хорошая новость. И это означало, что они с Джеймсом не замечали суицидальных наклонностей у сына не потому, что были невнимательны, а потому, что таких наклонностей у него не было.

Это означало также, что несправедливо осужденный Крис обречен на роль героя. И что, если бы он обратился к кому-нибудь за помощью для спасения Эмили, вся эта ужасная история никогда не произошла бы.

Сообразив вдруг, что их окружают посторонние уши, Гас слегка покачала головой:

– Может быть, тебе стоит все это записать и прислать мне по почте, – и кивнула в сторону сидящего рядом с Крисом заключенного.

Чуть повернувшись, Крис покраснел:

– Ты права.

– Я рада, что ты мне сказал, – поспешила добавить Гас. – Я даже понимаю, почему ты сказал то, что сказал, органам. Но не надо было лгать нам.

Крис некоторое время молчал.

– Я не считал, что солгал. Скорее, рассказал не всю правду.

– Знаешь, твой отец очень обрадуется. – Гас провела рукой по глазам. – Он не мог взять в толк, как человек, который им восхищается, может хотеть покончить с собой.

Крис пристально посмотрел на мать и произнес:

– Это случается.

– Может быть, ты сам хочешь сказать отцу. Он в машине. Он хотел прийти…

– Нет, – прервал ее Крис. – Я не хочу его видеть. Скажи ему сама, если хочешь. Мне все равно.

– Нет, не все равно, – настаивала Гас. – Он твой отец. – Крис пожал плечами, и она поневоле рассердилась на него из-за Джеймса. – Он такая же часть тебя, как и я, – напомнила она Крису. – Почему ты не хочешь его видеть, а мне разрешаешь приходить?

Крис провел пальцем по щербинке на столе:

– Потому что ты никогда не ожидала от меня безупречности.

В среду днем на площадке перед камерой Криса и Стива остановился один из надзирателей:

– Соберите свои шмотки, парни. Вы переезжаете в номер с видом.

Стив, читавший на верхней койке, наклонился вниз и посмотрел на Криса, затем, спрыгнув на пол, собрал свои вещи.

– Наверху мы останемся вместе? – спросил Стив.

– Насколько мне известно, таков план, – ответил надзиратель.

Они оба заранее подали заявление в аттестационную комиссию для перевода в зону общего режима, хотя после неудачи с Гектором, еще свежей в памяти у всех, вероятность получения разрешения была невелика. Теперь ни Крис, ни Стив не собирались смотреть дареному коню в зубы. Крис соскочил с койки и быстро сложил зубную щетку, запасной комбинезон, пару шортов и свой запас продуктов из тюремного магазина. Взглянув на подушку и одеяло, он повернулся к надзирателю.

– Это надо брать с собой? – спросил он.

Покачав головой, надзиратель вывел их из камеры и сопроводил мимо других камер блока строгого режима. Некоторые заключенные улюлюкали при их появлении или выкрикивали вопросы. Когда они дошли до лестницы у пункта контроля, стало опять тихо.

– У вас обоих верхние койки, – сообщил надзиратель, когда они поднимались по лестнице.

Это не удивило Криса. Верхние койки считались менее удобными, а в тюремной иерархии они со Стивом стояли на низшей ступени. Это означало также, что в новой камере уже есть два человека, и оставалось только посмотреть, как сработает эта комбинация элементов.

Наверху стены из газобетона были выкрашены в светло-желтый солнечный цвет. Площадки перед камерами вдвое шире, камеры на полтора фута больше по длине и ширине. В каждой камере – по четыре койки, и на каждые две камеры приходилась одна большая общая комната со столами и стульями. В этой просторной комнате Крис смог распрямиться, только сейчас осознав, что уже привык сутулиться.

– Что я тебе говорил? – сказал Стив, забросив свои вещи на левую верхнюю койку. – Нирвана.

Крис кивнул. Сокамерников в камере не было, но их вещи были аккуратно разложены по коробкам, стоящим на двух нижних койках, – явная попытка указать новичкам на их место.

В общей комнате сидели человек пятнадцать. Кто-то смотрел телевизор, установленный высоко на стене, кто-то складывал пазлы.

Крис опустился в пластиковое кресло. Здесь, в отличие от зоны строгого режима, было довольно просторно. Стив сел напротив, положив ноги на стол:

– Что скажешь?

Крис ухмыльнулся:

– Я бы свою бабушку продал, чтобы только меня не отослали обратно в строгий режим.

– Угу, – рассмеялся Стив. – Но все относительно. – Он потянулся наверх, к шкафчику, и достал две коробки с настольными играми Милтона Брэдли. – Это все, что у них есть, – посетовал он. – В прошлом месяце кто-то сжег «Монополию».

Крис громко расхохотался. Комната, забитая уголовниками, и единственные игры – это «Извини!» и «Риск».

– Что тут смешного? – спросил Стив.

Крис указал на коробку в левой руке у Стива. «Извини!»

– Ничего, – сказал Крис. – Абсолютно ничего.

Джеймс встал и под оглушительные аплодисменты коллег пошел к кафедре, держа в руке почетный значок. Гас подумала: какой же он красивый на фоне бордовых стен столовой!

– Это, – сказал Джеймс, размахивая наградой, – огромная честь.

Каждый год Мемориальная больница Бейнбриджа чествовала одного из своих сотрудников совместно с преподавательским составом ближайшего медицинского колледжа. По-видимому, на званом обеде молодые мужчины и женщины, вступающие на стезю медицины, должны были осознать, что скоро примкнут к полубогам. В текущем году за его неустанный вклад в деятельность Мемориальной больницы лауреатом был избран доктор Джеймс Харт, хотя все присутствующие знали, что Джеймса чествовали, потому что он был включен в список «Лучшие врачи». К несчастью для комитета по выдвижению, это мероприятие было спланировано, когда возникло небольшое затруднение с сыном доктора Харта.

– Положительный момент в отношении именно этой награды, – начал Джеймс, – заключается в том, что у меня было время обдумать слова, которые я вам скажу. Меня попросили сказать что-нибудь воодушевляющее. А потому мне прежде всего следует извиниться за то, что я выбрал профессию хирурга, а не священника.

Он подождал, пока не утихнет вежливый смех.

– Когда я был гораздо моложе, то считал, что усердные занятия и сдача кучи экзаменов – это все, что нужно, чтобы стать врачом. Но между практикующим врачом и квалифицированным врачом существует огромная разница. Я привык думать, что для победы над заболеваниями глаз необходимо изучение офтальмологии. Я буквально заглядывал человеку в глаза, но при этом не видел самого человека. Оглядываясь на прошлое, я понял, как много всего пропустил. Настоятельно прошу тех, кто начинает свою карьеру, помнить о том, что вас учили лечить не болезни, а пациентов.

Джеймс жестом указал на заведующего хирургическим отделением.

– Разумеется, я никогда не обрел бы эту мудрость без поддержки моих блестящих коллег и вне стен этого замечательного медицинского учреждения. И я должен поблагодарить своих родителей, подаривших мне на мои два года игрушечный набор доктора, поблагодарить моего наставника Ари Грегарана, которому я обязан всем, что знаю, и, конечно, Огасту и Кейт, научивших меня, что в госпитале надо заботиться о больных, а дома – проявлять терпение к близким.

Джеймс вновь поднял свою награду, и зал потонул в рукоплесканиях.

Гас механически хлопала с приклеенной к лицу улыбкой. Он забыл упомянуть Криса.

Намеренно?

У нее кружилась голова. Не дожидаясь, когда Джеймс вернется к столу, она встала и, ничего не видя вокруг, пошла в дамскую комнату. Внутри она наклонилась над раковиной и включила холодную воду, подставив под нее руки. В голове крутились слова Джеймса: «Я заглядывал человеку в глаза, но при этом не видел самого человека».

Гас разгладила платье и взяла сумку, собираясь выйти в вестибюль и попросить консьержа вызвать такси. Джеймс поймет. Возможно, к моменту его возвращения домой она сумеет выплеснуть гнев и сумеет поговорить с ним.

Она рывком открыла дверь дамской комнаты и едва не налетела на Джеймса.

– Что случилось? – спросил он. – Тебе нехорошо?

Гас наклонила голову.

– На самом деле – да, – ответила она, скрестив руки на груди. – Ты хоть понимаешь, что не упомянул Криса в благодарственной речи?

У Джеймса хватило совести покраснеть.

– Угу. До меня дошло, как раз когда я спускался с кафедры, когда увидел, что ты выходишь из зала. Я всегда говорил: чертовски здорово, что я не актер, потому что наверняка забыл бы что-то важное, когда пошел бы получать «Оскара».

– Это не смешно, Джеймс, – натянуто произнесла Гас. – Ты расточал одобрение всем этим… раболепным студентам-медикам и не можешь даже сделать этого в своем доме. Ты нарочно не упомянул Криса, поскольку не хотел, чтобы кто-либо связал наш маленький скандал с твоим Великим Вечером.

– Я сделал это не нарочно, Гас, – возразил Джеймс. – Подсознательно? Ну, это уже другая история. Да, по правде сказать, я не хотел, чтобы что-то испортило этот вечер. Я предпочел бы, чтобы публика указывала на меня со словами: «Это лучший хирург-офтальмолог на северо-востоке», а не со словами: «Его сын находится под следствием по обвинению в убийстве».

Гас почувствовала, как у нее горит лицо.

– Уйди от меня! – Она попыталась обойти мужа. – Неудивительно, что тебе здесь так уютно. Все эти люди похожи на тебя. Ни один из них не спросил меня про Криса. Ни один не спросил, как у него дела, знаем ли мы, когда состоится суд, ничего.

– В этом нет моей вины, – заметил Джеймс. – Это слишком личное. Разве не понимаешь, Гас? Я очень похож на этих людей, да. Если такое могло случиться со мной, кто скажет, что однажды это не может случиться с ними?

– Что ж, это уже произошло, Джеймс, – фыркнула Гас. – И происходит сейчас. И, что бы ты ни говорил, ты не сможешь просто так отмахнуться от этого.

Она шла по коридору, когда услышала за спиной едва различимый голос Джеймса, пронизанный болью:

– Да, не смогу. Но ты не помешаешь мне попытаться.

Одна из вещей, которую узнала Селена Дамаскус за десять лет работы частным детективом, – это то, что несчастные случаи не происходят сами собой. Время от времени их тщательно планируют, рассчитывают и организуют к чьей-либо выгоде – все, конечно, под покровом случайности.

Она ответила бы любому задавшему вопрос, что в работе детектива нет волшебства – необходимы лишь здравый смысл и способность разговорить человека. Для этой цели она разработала арсенал приемов, позволяющих как можно быстрее добыть максимум информации. Она не считала ниже своего достоинства использовать свою внешность, тело или мозги для того, чтобы проникнуть за закрытую дверь, а пробравшись внутрь, ни за что не уходила, не прихватив с собой что-то ценное и важное.

В тот день, когда она намеревалась встретиться с Майклом Голдом, Селена проснулась в четыре часа утра. Облачившись в джинсы и белую футболку «Гэп», она ждала в своей машине на трассе класса IV, отходящей от Вуд-Холлоу-роуд, когда после пяти с подъездной дорожки вырулил пикап Майкла Голда. Разумеется, к этому моменту Селена уже знала, что у Майкла есть своя ветеринарная практика и что занимается он в основном крупными животными, что он ездит на «Тойоте 4×4», что, останавливаясь по пути на первый вызов, он пьет кофе с молоком, но без сахара.

Селена с осторожностью ехала за пикапом Майкла, поскольку в этот час машин на дороге почти не было. Когда он въехал на длинную подъездную аллею, отмеченную надписью «Ферма семь акров», Селена, не оглядываясь, проехала мимо. Потом остановилась в полумиле впереди и, повинуясь сладковатому запаху сена и лошадей, свернула к полю, находящемуся на некотором отдалении.

Изучая привычки Майкла на протяжении нескольких дней, Селена узнала, что он начинает с конюшни или коровника, обходя всех животных и беседуя с фермерами, независимо от того, какой был вызов. В то утро там работал также кузнец, и это было кстати, поскольку дородный мужчина, подковывающий лошадей, мог принять Селену за помощницу ветеринара, а ветеринар – за помощницу кузнеца. Она улыбалась всем, кого встретила на пути – в такую рань все были так заняты, – и нашла Майкла, склонившегося над передней ногой гнедой кобылы, стоявшей в одном из стойл.

Услышав ее шаги, он отпустил ногу лошади.

– Не вижу никаких признаков абсцесса, Генри, – сказал он, потом повернулся к ней через плечо. – О-о… – Он встал на ноги, отряхивая руки и прислоняясь к лошади. – Простите. Думал, что здесь другой человек.

– Ничего страшного, – покачала Селена головой. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Все под контролем. Вы не видели поблизости Генри?

– Нет, – честно призналась она. – Если увижу, пришлю его к вам.

Не дожидаясь его вопросов, она ушла по проходу между стойлами.

Примерно час Селена намеренно избегала Майкла до того момента, как он обменялся рукопожатием с мужчиной, выводящим из конюшни крупную гнедую лошадь, после чего направился к подъездной аллее. Селена остановилась у заборного столба, ближайшего к машине Майкла, и улыбнулась в ответ на его приветствие, когда он принялся складывать свои инструменты.

– Вы доктор Голд? – спросила Селена.

– Ага, – ответил Майкл, – но только на моем фирменном бланке. Мои клиенты называют меня Майклом.

– Я бы сказала, ваши клиенты никак вас не называют, – пошутила Селена.

– Ну ладно, – рассмеялся Майкл. – Их владельцы.

– У вас найдется минутка для беседы? – спросила Селена.

– Конечно. Это по поводу одной из лошадей с фермы?

– Честно говоря, – призналась Селена, – это по поводу Кристофера Харта.

Она видела, что он шокирован, но пытается скрыть замешательство под маской безразличия.

– Вы репортер? – в конце концов спросил он.

– Я детектив, – призналась Селена. – Работаю на стороне защиты.

Майкл рассмеялся:

– И вы подумали, что я захочу с вами поговорить?

Он прошел мимо нее и, открыв дверь пикапа, залез в кабину.

– Я не думала, что захотите, – отозвалась Селена. – Но я решила, вам это покажется важным.

Он опустил стекло в уже закрытой двери:

– Что вы хотите этим сказать?

Селена пожала плечами:

– Я видела вас за работой. И не могу представить себе, зачем человеку, готовому пойти буквально на все для спасения жизни животного, намеренно разрушать человеческую жизнь. – Она замолчала, наблюдая за сменой эмоций на его лице. – Знаете, к этому все и идет, – тихо добавила она.

Майкл Голд взглянул на нее, с трудом сглотнув. Селена положила ладонь на его плечо:

– То, что случилось с вашей дочерью, ужасно и страшно грустно. Никто с нашей стороны не умаляет этого.

– Думаю, я не тот человек, с которым вам следует разговаривать, – сказал Майкл.

– Ошибаетесь, – возразила Селена. – Вы именно тот, с кем мне следует разговаривать. Я хочу спросить вас – отца Эмили, – захотела бы она, чтобы Крис оказался в этой ситуации? Поверила бы она, что он может убить ее?

Майкл провел ногтем большого пальца по рулевому колесу.

– Миз… мм…

– Дамаскус. Селена Дамаскус.

– Значит, Селена, – сказал он. – Не желаете ли выпить со мной кофе?

Майкл подъехал к придорожному ресторанчику у парковки, на которой наподобие клавишей ксилофона выстроились в ряд грузовые автомашины. Внутри сидели в основном дородные мужчины в красных фланелевых рубашках и засаленных бейсболках.

– В смысле кухни в этих местах негусто, – начал он в качестве извинения, усаживаясь за столик в дальнем углу ресторана.

В ожидании официантки, которая принесла две белые керамические кружки с дымящимся кофе, Майкл крутил в руках солонку и перечницу. Нервничает, подумала Селена.

– Осторожно, – предупредил он, когда Селена поднесла кружку к губам. – Здесь кофе бывает весьма горячим.

Осторожно сделав глоток, Селена скривилась.

– И едкий, как кислота из аккумулятора, – добавила она, потом поставила чашку стол и положила руки на стол так, что между ними оказались небольшой блокнот и ручка. – Итак… – небрежно произнесла она.

– Мне надо знать, – вздохнул Майкл, – это не для протокола?

– Я уже говорила вам, доктор Голд, я не репортер. Записи не будет.

Казалось, это его удивило.

– Тогда зачем вам надо со мной говорить?

– Потому что состоится суд, – мягко произнесла Селена. – Нам важно знать то, что вы можете сообщить.

– О-о, – протянул Майкл; ему явно еще не пришла в голову мысль о том, что его принудят как свидетеля продемонстрировать свою скорбь перед присяжными. – Кто-нибудь узнает о нашей беседе?

– Адвокат защиты узнает, – кивнула Селена. – Крис узнает.

– Ну, тогда ладно, – ответил Майкл. – Просто… как мне вам объяснить? Не хочу, чтобы это выглядело так, будто я переметнулся на другую сторону.

– Не вижу причин для этого. Я лишь хочу задать вам несколько вопросов о вашей дочери и ее отношениях с Крисом. Можете не отвечать, если вас что-то смущает.

– Хорошо, – чуть выждав, сказал Майкл. – Начинайте!

– Вы знали, что у вашей дочери были суицидальные наклонности?

Майкл снова вздохнул:

– Круто! А вы не церемонитесь, да? – Он покачал головой. – Знаете, это прямо «Уловка двадцать два». Если я скажу вам, что у нее были такие наклонности, то признаюсь в чем-то, в чем признаваться не хочу. Дело в том, что я не знаю. То ли не могу поверить из-за того, что это, знаете, самоубийство с большой буквы, то ли потому, что привык ничему не верить. – Он стал кусать губы. – Но если я скажу, что у нее не было склонности к самоубийству, тогда как объяснить, что она мертва?

Селена терпеливо ждала, целиком отдавая себе отчет в том, что он не ответил на вопрос, но и не винил Криса. Майкл медленно выдохнул.

– Я не знал, что у нее была склонность к суициду, – наконец сказал он. – Но я не уверен, потому ли это, что я не знал, к чему присматриваться в ней, или потому, что у нее вовсе не было этой склонности.

– Она свободно приходила к вам обсуждать свои проблемы?

– Могла бы, – ответил Майкл, заставляя Селену думать, что не приходила.

– К кому еще, – нажимала она, – обратилась бы Эмили за поддержкой?

– К Мелани, думаю, в большей степени, чем ко мне. – Он печально улыбнулся. – Полагаю, это все девчачьи дела. Иногда, рассердившись, она запиралась у себя в комнате и писала картины – две или три, – чтобы избавиться от какого-то навязчивого чувства.

Он в нерешительности покачал головой.

– Что такое? – настаивала Селена.

– Я собирался сказать: «И конечно, она разговаривала с Крисом». Но потом решил, что не буду.

– Не секрет, что ваша дочь и Крис были увлечены друг другом, – заметила Селена.

– Увлечены, – повторил Майкл, пробуя это слово на языке. – Можно сказать и так.

– А вы как бы выразились?

Он улыбнулся:

– Они были сторонами одной и той же медали. Когда дети подрастали, я подчас забывал, что Крис мне не сын.

– Похоже, они много времени проводили вместе.

– Таких называют неразлучными.

– Сильно для школьного романа, – заметила Селена.

– Это не был школьный роман, – сказал Майкл. – По крайней мере, никто его таким не считал. Никто не удивился бы, узнав, что после колледжа они поженились.

– Вы думаете, что Эмили этого хотела?

– Да. И Крис. Черт! Честно говоря, и мы, все четыре родителя.

Селена записала: «Вместе во имя любви? Или оправдать ожидания родителей?»

– Защите очень поможет, если вы предоставите доступ в спальню Эмили.

Совершенно рискованная затея, но Селена понимала, что это дало бы множество полезных для защиты зацепок: фотографии за рамкой зеркала, любовные записки в шкатулке с украшениями, листки промокательной бумаги с отпечатанными завитками имени Криса.

– Не могу. Даже если я… но моя жена не поймет. – Майкл провел пальцем по ободку кофейной кружки. – Мелани, знаете, она ухватилась за этот… суд. Иногда я смотрю на нее и хочу, чтобы для меня это было так же легко. Я хотел бы забыть обо всем – о-о, еще полгода назад мы все шутили на тему о свадьбе – где будем ее справлять. Знаете, я старался ради Эмили, но никак не могу отбросить прошлое.

Селена не торопилась отвечать, пользуясь одной из уловок следователя для поощрения клиента к разговору.

– Понимаете, я был на опознании тела Эмили в больнице. Но утром того же дня я видел Эмили за завтраком, потом она выбежала во двор, когда ей просигналил Крис, чтобы отвезти ее в школу. Я видел, как он поцеловал ее, когда она села в машину. И две эти вещи не укладываются у меня в голове.

Селена изучала его лицо.

– Вы думаете, Крис Харт убил вашу дочь?

– Я не могу на это ответить, – уставившись в стол, сказал Майкл. – А если отвечу, то моя дочь перестанет быть для меня самой лучшей. Ведь никто не любил Эмили больше меня. – Он поднял взгляд. – За исключением, может быть, Криса.

Селена наклонила голову:

– Вы поговорите со мной снова, доктор Голд?

Майкл улыбнулся, чувствуя, что гора упала у него с плеч.

– Мне бы этого хотелось.

На миг Мелани застыла перед дверью в спальню дочери, глядя на толстый слой краски на двери, через который проступала вырезанная надпись «НЕ ВХОДИТЬ».

Эмили было лет девять, когда она нацарапала ножом на дереве свое послание, заработав одно наказание за то, что испортила дверь, а второе – за то, что взяла у отца из ящика опасный инструмент. И если Мелани правильно помнила, она заставила Эмили самостоятельно покрасить дверь. Но хотя слова были стерты, идея осталась, и с того дня ни Майкл, ни Мелани не заходили в ее комнату без стука.

Чувствуя себя немного глупой, Мелани подняла кулак и дважды стукнула в дверь, потом повернула ручку. Насколько она знала, Майкл тоже сюда не входил. Последними здесь побывали полицейские, ища бог знает что. Во всяком случае, Мелани не думала, что они что-то взяли. На зеркале комода по-прежнему висели фотографии Криса, подушка по-прежнему была обернута его тренировочной толстовкой пловца – Эм говорила, что от нее пахнет Крисом. На прикроватном столике лежала лицевой стороной вниз раскрытая книга, которую Эмили читала к уроку английского. На краю письменного стола оставалась стопка выстиранной одежды, которую Мелани принесла Эм, чтобы та убрала ее в шкаф.

Вздохнув, Мелани принялась раскладывать вещи по ящикам. Потом она остановилась в центре комнаты и, озираясь по сторонам, попыталась понять, что ей делать дальше.

Мелани не была готова устранить свидетельства того, что здесь Эмили жила, спала, дышала всего несколько недель назад. Но в комнате было несколько предметов, которые ей стало совершенно невыносимо видеть.

Она начала с того, что сорвала фотографии Криса с края зеркала. Он любит меня, он не любит меня, подумала она. Собрав снимки в стопку, Мелани положила их на кровать, взяла толстовку Криса и свернула ее, затем аккуратно отодрала клейкую ленту с карикатуры на Эмили и Криса, прилепленной к двери встроенного шкафа, и добавила к кипе на кровати. Потом с чувством удовлетворения огляделась по сторонам в поисках какой-нибудь коробки.

Если бы Мелани не потянулась за одной из пустых обувных коробок в глубине шкафа Эмили, то ни за что не заметила бы дыру в штукатурке. Стоя на четвереньках, она нащупала эту дыру в стене.

Подумав о крысах, насекомых и летучих мышах, она с облегчением ощутила пальцами что-то твердое и неподвижное. Она вытащила тетрадь в тканевом переплете, которая упала, раскрывшись, представив взору Мелани знакомые аккуратные завитки почерка Эмили.

– Я не знала, что она продолжала вести дневник, – пробормотала Мелани.

Когда Эм была младше, она вела дневник, но уже несколько лет Мелани не видела, чтобы дочь писала в нем. Пролистнув до последней страницы и затем вернувшись к первой, она поняла, что дневник недавний. Он начинался почти полтора года назад и заканчивался за день до смерти Эмили.

Испытывая большую неловкость, Мелани начала читать. Многие записи были приземленными, но некоторые фразы приковывали к себе внимание.

Иногда мне кажется, что я целую брата, но как мне сказать ему об этом?

Чтобы понять, что мне надлежит чувствовать, приходится смотреть Крису в лицо, а потом остаток ночи я думаю, почему я этого не чувствую.

Мне вновь приснился тот сон – сон, заставляющий меня чувствовать себя такой грязной.

Какой сон? Мелани пролистнула несколько страниц назад, потом вперед и, так и не найдя другой ссылки на этот сон, поймала себя на том, что читает о том вечере, когда ее дочь потеряла девственность.

Эмили впервые занималась любовью на том самом месте, где была убита.

Потеряв счет времени, Мелани прочитала дневник до конца. Потом выпустила тетрадь из рук, и та раскрылась на последней странице, на записи, сделанной в тот день, когда Эмили умерла.

Если я скажу ему, он женится на мне. Это так просто.

Она писала о ребенке. Это было ясно даже при отсутствии определенного слова на странице. В тот день, когда она написала это, седьмого ноября, Эмили еще не сказала Крису, что беременна. Как не сказала и своим родителям.

Обвинение Барри Дилейни против Криса строилось на ребенке, на предположении, что он планировал убить Эмили, чтобы избавиться от ребенка. Но как он мог избавиться от ребенка, о котором ничего не знал?

Мелани закрыла дневник, чувствуя себя совершенно разбитой. Ее ум был занят мыслями об отмщении. В своем стремлении к справедливости она даже не заметила, что в дневнике Эмили не было слов прощания.

Она собрала снятые с зеркала фотографии и засунула их внутрь толстовки. Потом спустилась с дневником под мышкой, сжимая в руке толстовку. Она вошла в гостиную, в которой был единственный в доме камин.

За всю историю жизни в этом доме камином пользовались всего раз пять. При наличии дровяной печи на кухне камин казался чем-то лишним, в особенности в комнате, заставленной неудобной мебелью в стиле королевы Анны, которую завещал какой-то позабытый родственник. Мелани опустилась на колени и разбросала фотографии по железной решетке, а сверху положила толстовку. Взяв из кухни спички, она разожгла камин и стала смотреть, как пламя лижет снимки Криса, потом на время прячется в толще толстовки, чтобы взорваться высоким голубым языком. В конце она бросила на решетку дневник и, скрестив руки на груди, смотрела, как скручивается обложка и страницы превращаются в пепел.

– Мелани?

По дому зазвучали шаги Майкла, вернувшегося с работы, и наконец остановились в небольшой нежилой гостиной. Он уставился на тлеющий камин, а потом на жену:

– Что ты делаешь?

– Я замерзла, – пожала Мелани плечами.

Тогда

Сентябрь 1997 года

В правой руке тренер Крулл держал банан, в левой – презерватив.

– Дамы и господа, – бесстрастно произнес он, – приготовьтесь.

Послышалось шуршание разрываемых упаковок, когда класс, разделенный на пары, принялся открывать свои индивидуальные «Трояны». Эмили пришлось разорвать упаковку зубами. Парень, сидевший за ней, смотрел, как она кусает фольгу.

– Ай! – наморщился он.

Хезер Бернс, подруга Эмили и ее партнерша на этом нелепом уроке по санитарному просвещению, захихикала.

– Он прав, – шепнула она. – Не стоит пользоваться зубами.

Эмили мучительно покраснела, в тысячный раз благодаря Бога, что ее партнер Хезер, а не Крис. Заниматься этим было неприятно, а с ним к тому же и неловко.

Санитарное просвещение было обязательным для выпускников, хотя до начала этого курса многие из них уже несколько лет натягивали презервативы на собственные пенисы. Тот факт, что школьные тренеры – вроде тренера Крулла из команды по плаванию – выступали в качестве учителей, делало все это еще менее привлекательным. К слову сказать, все тренеры были дородными мужчинами под пятьдесят. Науку, которую они могли бы преподать тинейджерам в отношении секса, можно было воспринимать не иначе как скептически. По сути дела, класс ловил кайф, только когда тренер Крулл спотыкался на слове «менструация».

Тренер поднес к губам свисток и дунул в него. Замелькали руки ребят, торопливо натягивающих тридцать кондомов на тридцать бананов. Нахмурившись и стараясь не думать о Крисе, Эмили разглаживала складки кондома.

– Эй! У меня сломался банан! – прокричал один парень.

Кто-то хихикнул:

– Это часто с тобой бывает, Макмюррей?

Наконец Эмили натянула презерватив до конца.

– Готово, – со вздохом произнесла она.

Хезер вскочила на ноги.

– Мы победили! – взвизгнула она.

Глаза всех обратились на них. Тренер Крулл неторопливо прошел по проходу и остановился перед ними:

– Ну посмотрим. Сверху осталось место, как и должно быть. Презерватив не сбился на сторону… и плотно сидит снизу. Леди, мои поздравления.

– Ну теперь, – сказал Макмюррей, поедая свой банан, – мы знаем, почему Хезер зажигает[5].

Класс захихикал над этой шуткой.

– Мечтать не вредно, Джо, – взбивая волосы, парировала Хезер.

Тренер Крулл вручил Эмили и Хезер карамельные батончики. Эмили не знала, воспринимать ли это как шутку.

– В реальной жизни, – начал тренер Крулл, – надевание презерватива – это не соревнование. – И добавил с улыбкой: – Хотя, вероятно, воспринимается как таковое. – Подобрав с пола банановую кожуру, он бросил ее в корзину для мусора. – При правильном применении это лучший способ защититься от венерических заболеваний и СПИДа, но эффективность в семьдесят пять процентов не лучший показатель для контроля рождаемости. По крайней мере, не для тех двадцати пяти женщин из ста, которые беременеют. Так что, если это ваш выбор, подумайте о запасном варианте.

Пока Крулл говорил, Хезер развернула свой батончик и откусила от него. Эмили поймала взгляд подруги и слабо улыбнулась.

– Ой! – прошептала она.

С бьющимся сердцем Эмили заперлась в ванной комнате, вытащила из-под кофточки картонную упаковку и потерла места на животе, куда врезались острые края, а потом положила упаковку около раковины и уставилась на нее.

Достаньте из упаковки тестовую полоску. Перед началом теста прочтите все инструкции.

Дрожащими руками Эмили вынула пакетик из фольги. Тест-набор представлял собой длинную узкую полоску пластика с расчерченным на квадратики тампоном и двумя прорезанными окошечками выше.

В течение десяти секунд держите конец с тампоном под струей мочи.

Кто может писать десять секунд?

Положите тестовую полоску в держатель и подождите три минуты. Вы поймете, что тест работает, когда увидите в первом окошечке голубую контрольную линию. Если увидите голубую линию во втором окошечке, пусть еле заметную, вы беременны. Если во втором окошечке голубой линии нет, вы не беременны.

Эмили спустила джинсы и села на унитаз, поместив полоску между ног. Она закрыла глаза и постаралась не спешить, но досчитала лишь до четырех, и струя иссякла. Потом она взяла полоску и поместила ее в держатель.

Три минуты тянулись очень долго.

Она смотрела, как в первом окошке появляется контрольная линия. Мы всегда были осторожны.

Потом в голове у нее зазвучал голос тренера Крулла: «Эффективность в семьдесят пять процентов не лучший показатель для контроля рождаемости. По крайней мере, не для тех двадцати пяти женщин из ста, которые беременеют».

Появилась вторая линия – такая же тонкая, как микротрещина кости, и несущая с собой столько же боли. Эмили скорчилась, неосознанно прижав руку к животу и уставившись на упаковку единственного теста, который она хотела бы провалить.

Мышцы на спине Криса блестели от напряжения, а его плечи заслоняли от Эмили луну. Она приподняла бедра с жестокой мыслью, что, может быть, он вытеснит из нее это существо, но Крис принял это движение за проявление страсти, и толчки его стали более медленными и глубокими. Она повернула голову набок, воспринимая его как какой-то таран. Она почувствовала, что он просунул между ними руку – он терпеть не мог, когда она не кончала вместе с ним, – и сжала ноги, позабыв расслабиться. Она ощущала внутри невыносимое напряжение, словно это существо выталкивало Криса из своего пространства.

Вдруг Крис содрогнулся, и она, как делала всегда, когда он кончал один, обвилась вокруг него руками и ногами и не отпускала. Придавливая ее всем телом, он лежал камнем у нее на сердце, выдавливал воздух из легких, а вместе с воздухом и ее тайну.

В Службу планирования семьи можно было без труда добраться на автобусе, связывающем Бейнбридж с несколькими менее богатыми общинами к югу и востоку от него. В приемной сидели представительницы разных этнических групп, одинокие женщины, а некоторые – с партнерами. У кого-то из женщин были огромные животы, кто-то плакал, закрыв лицо руками. Ни одна не была похожа на Эмили, девушку из обеспеченной семьи, живущую в спальном городке, где подобные вещи не случаются.

– Эмили! – пригласила ее войти консультант, практикующая акушерка Стефани Ньюэлл. Взяв свою куртку, Эмили вошла за акушеркой в небольшую уютную комнату. – Итак, – начала Стефани, садясь напротив Эмили, – ты беременна. Судя по всему, приблизительно шесть недель. – Она замолчала, вглядываясь в лицо Эмили. – Догадываюсь, новость не очень приятная.

– Не совсем, – прошептала Эмили.

До этого момента все казалось нереальным. Для домашнего теста на беременность всегда существует предел погрешности или возможность, что все это дурной сон. Но когда незнакомый человек говорит, что это правда, то это неопровержимое доказательство.

– Ты сказала отцу?

Эмили немного отстраненно заметила, что никто не произнес слова «ребенок». «Беременна» – конечно. «Отец» – да. Но она на всякий случай не стала делать хорошую мину при плохой игре.

– Нет, – сдержанно ответила она.

– Это твой выбор, – мягко произнесла Стефани, – но такую ситуацию легче преодолеть – независимо от выбора, – когда кто-то рядом.

– Я не скажу ему, – твердо заявила Эмили, сама постепенно поверив в свои слова. – Это касается только меня.

– Ты сама так решила, не посоветовавшись с ним?

Эмили повернулась к акушерке.

– Я не могу иметь этого ребенка, – без выражения произнесла она. – На следующий год я поступаю в колледж.

Стефани кивнула безо всякого осуждения:

– Как вариант – мы предлагаем аборт. Это стоит триста двадцать пять долларов, и платить надо вперед.

Эмили побледнела. Она предполагала, что это дорого, но чтобы так много. Придется просить денег у родителей… или у Криса… Но это невозможно.

Она стала теребить край кофточки. Всю свою жизнь она была такой, какой ее хотели видеть окружающие. Прекрасная дочь, многообещающий художник, лучшая подруга, первая любовь. Она была озабочена тем, чтобы не обмануть ожидания близких людей, и только с течением времени поняла, что все это большой фарс. Она не идеальна, вовсе нет, и внешне кажется совсем не такой, какая она на самом деле. В глубине души она испорченная, и с девушками вроде нее случаются подобные вещи.

– Триста двадцать пять долларов, – повторила она. – Хорошо.

В конечном итоге все получилось легко. Сначала она думала пойти к Крису и попросить его достать деньги, но он спросит, зачем они, и она скажет, что не может об этом говорить, и он догадается. Не так уж много вещей, на которые семнадцатилетней девушке может понадобиться приличная сумма денег, и срочно.

И вот Эмили поставила радиочасы на середину ночи. Проснувшись, она тихо спустилась вниз и достала из сумки матери чековую книжку. Оторвав листок с номером 688, она выписала чек на всю сумму, легко подделав подпись Мелани. Ее мать пользовалась чеками только для оплаты счетов, и это бывало раз в месяц. К тому моменту, как Мелани будет сходить с ума, пытаясь вспомнить, для чего предназначен номер чека 688, вся процедура, вероятно, закончится.

На следующий день после школы Эмили попросила Криса отвезти ее в банк. Она сказала, что ей надо получить для матери наличные по чеку. Банковский кассир ее знал – в Бейнбридже все знали всех. И Эмили приехала домой, став на 325 долларов богаче.

Вечером накануне запланированного аборта они с Крисом поехали на берег озера. Для сентября погода была очень теплой – бабье лето. Ночь словно накинула на небо прозрачный шифон – темный, но невесомый. Эмили никак не могла устроиться и сосредоточиться. Ей казалось, телу не хватает кожи, и она была уверена, что внутри ее растет Это. Стараясь избавиться от тревожных мыслей, она набросилась на Криса, яростно целуя его, а он откинулся назад, удивленно глядя на нее.

– Что? – спросила она, но он лишь покачал головой, а потом пробормотал:

– Ничего. Просто ты не похожа на себя.

– А на что я похожа? – спросила она.

– На мой самый безумный сон, – с улыбкой ответил Крис, запуская пальцы в ее волосы.

А потом он неожиданно притянул Эмили к себе на грудь, заставив сесть сверху и раскинуть ноги. Сделав так, она почувствовала, как после изменения позиции он плавно вошел в нее.

Слишком быстро. Эмили сразу же схватилась руками за плечи Криса, откинувшись назад, чтобы освободиться.

– О-о, как хорошо, – бормотал Крис, повернув голову набок. Эмили замерла, но, понуждаемая ладонями Криса, прижатыми к ее бедрам, начала неуверенно двигаться. – Ты похожа на кентавра, – сказал он, и, как это ни странно, она рассмеялась.

Крис проник в нее еще глубже, и ей стало совсем невмоготу. Но они продолжали прикалываться, как всегда. Как будто они возятся друг с другом, как в детстве, почти как брат с сестрой. Но в тот момент они не возились, и они не были братом с сестрой, поэтому нормально, что они занимаются сексом. Разве нет?

Эмили крепко зажмурила глаза, прогоняя мысли.

– Значит, ты у нас лошадь, – сказала она, испытывая легкую тошноту.

Крис напряг ягодицы:

– Н-но!

Он затрясся под ней, и лунный свет перетек через ее плечо, осветив грудь.

Потом она лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо, а его рука покоилась на ее бедре. Этого момента она всегда ждала, и ради него можно было вытерпеть секс. Она тысячу раз в жизни обвивалась вокруг Криса. Этот момент, казалось, длился вечно, и между ними не было ничего стыдного.

– Песок, – шепнул вдруг Крис, – не такая уж хорошая вещь.

Она чуть улыбнулась:

– Да?

– Я ободрал себе всю задницу, – признался он.

– Так тебе и надо, – ухмыльнулась Эмили.

– Так мне и надо? Я поступил по-рыцарски – позволил тебе быть сверху.

Он положил ладонь ей на живот.

Эмили резко поднялась, схватив ближайший предмет одежды – рубашку Криса, – и, завернувшись в нее, пошла вдоль берега озера.

Имеет ли Крис право знать? Если она ничего ему не скажет, будет ли это ложью?

Если же она скажет, то они поженятся. Проблема в том, что она не знает, хочет ли этого.

Она говорила себе, что это нечестно по отношению к Крису, полагавшему, что получит девушку, к которой не прикасался другой мужчина.

Но где-то в подсознании неотступно теплилась мысль о том, что в отношении ее это тоже нечестно. Если иногда, когда она приходила домой после свидания с Крисом, ее рвало несколько часов кряду, если иногда ей невыносимо было чувствовать, как он залезает рукой ей под лифчик или в трусики, потому что это больше напоминало инцест, чем возбуждение, – могла ли она всю жизнь быть за ним замужем?

Эмили бросила камешек в воду, и гладь озера пошла кругами. Странное это было чувство – понимать, что вся ее жизнь будет переплетена с жизнью Криса, – господи, так было с самого ее рождения! – и все же сознавать, что она тайно надеется найти выход. Все ожидали, что Крис и Эмили навсегда останутся вместе, но это «навсегда» представлялось таким далеким.

Она прижала руку к животу. «Навсегда» теперь стало реальной временно́й отметкой.

И тогда Эмили подумала, что ответ «да». Она может выйти замуж за Криса и попытаться объяснить ему, что любит его как сестра, как друг и необязательно как жена. И она увидит, как у него побелеет лицо, поймет, что разбила ему сердце.

Она недостаточно сильно любит Криса, чтобы выйти за него замуж, но слишком сильно любит его, чтобы сказать ему об этом.

Прищурившись, Эмили смотрела на покрытую рябью поверхность озера. Она представила себе, как легко будет войти в воду, скользя ногами по илистому дну, и идти дальше, пока темная вода не закроет ей голову и не утяжелит легкие, и она потонет как камень.

Она почувствовала, как к ней подошел Крис и ласково обнял ее за плечи.

– О чем задумалась?

– О том, как утопиться, – тихо ответила Эмили. – Войти в воду, пока меня не накроет с головой. Очень спокойно.

– Господи! – охнул явно напуганный Крис. – Вряд ли получится спокойно. Будешь биться и метаться, пытаясь выбраться на поверхность…

– Это ты будешь, – перебила его Эмили. – Потому что ты пловец.

– А ты?

Она повернулась к нему лицом и положила голову ему на грудь:

– Я просто поддалась бы.

Возможно, все прошло бы хорошо, но в тот день, на который Эмили был назначен аборт, принимал врач-мужчина. Она лежала на каталке, согнув ноги и расставив их, рядом стояла Стефани. Эмили смотрела, как врач подошел к раковине и стал мыть руки. В его пальцах скользил большой кусок жирного белого мыла. Повернувшись, он улыбнулся Эмили:

– Итак, что мы здесь имеем?

Итак, что мы здесь имеем?

Потом он просунул руку ей под рубашку, совсем как тот, другой, который произнес те же ужасные слова, и скользнул пальцами вовнутрь. Эмили начала лягаться, отбросив ремни, и, хотя он отшатнулся, попала ногой ему по голове.

– Не трогайте меня! – завопила она и попыталась сесть, прикрывая руками промежность и натягивая рубашку на ноги. Почувствовав на плече ладонь акушерки, Эмили уткнулась лицом в ее руку. – Не позволяйте ему трогать меня, – шепнула она уже после того, как врач вышел из комнаты.

Стефани подождала, пока Эмили не успокоится, потом села на табурет врача.

– Может быть, – предположила она, – пора сказать отцу.

Она не скажет Крису, особенно сейчас. Потому что тогда ей придется рассказать и об этом ужасном аборте, и о враче, и почему она не могла терпеть, когда этот человек прикоснулся к ней. И почему она не выносит, когда к ней прикасается Крис. И почему она не та девушка, какой считает ее Крис. Как только она скажет ему, проблем у нее прибавится, и придется их решать.

В конце концов придется сообщить и родителям. А они будут шокированы, не ожидая такого от своей маленькой девочки. Сама виновата, потому что занималась сексом, когда не должна была. Сама виновата, потому что, будучи еще маленькой девочкой, привлекла внимание того омерзительного типа.

Так или иначе, все узнают про нее довольно скоро. Она попалась в хитрую ловушку, из которой был лишь один маленький, глубоко запрятанный выход, и мало кто из людей мог догадаться найти этот выход.

Эмили слушала консультанта Стефани, которая час с лишним расписывала возможные для нее варианты. Странно, если учесть, что вариантов практически не было.

– Подай мне, пожалуйста, масло, – попросила Мелани, и Майкл выполнил ее просьбу.

– Вкусно! – Майкл указал на свою тарелку. – Эм, милая, попробуй курицу.

Эмили прижала пальцы к вискам:

– Я не голодна.

Мелани с Майклом обменялись взглядами.

– Ты весь день ничего не ела, – сказала Мелани.

– Откуда ты знаешь? – возразила Эмили. – Может, я в школе съела полный обед. Тебя там не было. – Она наклонила голову. – Мне нужна таблетка от головы, – пробормотала она.

– Ты видела анкету из Сорбонны? – спросила Мелани. – Пришла с сегодняшней почтой.

Вилка Эмили лязгнула о тарелку.

– Я не буду туда поступать.

– Почему бы не попробовать? – Мелани улыбнулась Эмили, явно неправильно истолковав ее сопротивление. – Когда вернешься домой, Крис будет все там же, – поддразнила она.

Эмили покачала головой, встряхнув волосами:

– Вы считаете, что дело в этом? Что я не могу жить без него? – Бросив салфетку на тарелку, она встала. – Просто оставьте меня в покое! – закричала она, выбегая из комнаты.

Мелани и Майкл уставились друг на друга. Потом Майкл отрезал кусочек курицы и, положив в рот, стал жевать.

– Ну и дела, – произнес он.

– Такой возраст, – согласилась Мелани и взяла нож.

На некотором отдалении от домов Хартов и Голдов вдоль трассы класса IV находилась пустошь, куда люди свозили старые плиты и холодильники, пакеты со стеклянными бутылками и заржавевшими консервными банками. За неимением более подходящего слова ее называли в Бейнбридже Свалкой и много лет использовали как место для стрельбы по мишеням. Подъехав на машине к пустоши, Крис оставил Эмили сидеть на капоте, а сам занялся установкой батареи бутылок и жестянок в тридцати ярдах от машины. Он зарядил кольт, отмахиваясь от мух, жужжавших в высокой душистой траве у колес джипа. Когда Эмили наклонилась, чтобы сорвать зеленый стебелек и засунуть между зубами, Крис быстро поставил патронник на место. Потом, достав из кармана салфетки, он скатал маленькие шарики и вставил себе в уши, а другую салфетку протянул Эмили.

– Затычки, – сказал он, требуя, чтобы она сделала то же самое.

Он как раз поднял револьвер, зажав его в обеих руках, когда услышал голос Эмили:

– Постой! Нельзя просто так стрелять. Скажи, куда ты целишься.

– Ну конечно, – ухмыльнулся Крис. – Чтобы выглядеть слабаком, если промажу. – Прищурившись, он закрыл один глаз и снова поднял кольт. – Голубая наклейка. Наверное, это бутылка из-под яблочного сока.

Первый выстрел был оглушительно громким, и, несмотря на затычки в ушах, Эмили закрыла уши ладонями. Она не видела, куда попала пуля, но деревья позади мишеней затрещали. Во второй раз Крис попал точно в бутылку с голубой наклейкой, и осколки стекла фонтаном осыпали грубую кору деревьев.

Эмили спрыгнула с капота машины.

– Я хочу попробовать, – сказала она.

Крис вытащил затычку из уха:

– Что?

– Хочу попробовать.

– Что-что? – Он покачал головой. – Ты терпеть не можешь пушки. Все время твердишь мне, что не хочешь, чтобы я охотился.

– Ты используешь карабин, а они слишком большие, – заметила Эмили, с любопытством глядя на револьвер слегка прищуренными глазами. – Этот не такой. – Она подошла бочком и дотронулась до руки Криса. – Так можно?

Кивнув, Крис вложил ей в руки револьвер. Она удивилась, какой он тяжелый, хотя и маленький, и ощутила, что ее ладони как влитые прилегают к его скользким холодным изгибам.

– Вот так, – сказал Крис, встав у нее за спиной.

Он показал ей прицел на стволе, объяснил, как наводить на мишень.

Она не хотела, чтобы он заметил ее испарину. Ее ладони чуть скользнули по металлу, когда Крис приподнял их, не выпуская из своих рук, чтобы помочь ей выстрелить.

– Постой! – воскликнула Эмили, вывернулась из объятий Криса и оказалась с оружием лицом к нему. – Как мне…

Крис побелел и осторожно отвел от себя пальцем короткий ствол.

– Никогда не размахивай пушкой перед лицом человека, – произнес он охрипшим голосом. – Она может выстрелить.

Эмили покраснела:

– Но я еще не взвела курок.

– А я это знаю? – Он опустился на землю, пригнув голову к коленям. – Боже правый! – выдохнул он.

Огорченная, Эмили вновь подняла револьвер, приняла устойчивую позу, взвела курок и выстрелила.

Жестяная банка тренькнула и завертелась, подскочила и, повисев в воздухе мгновение, упала на землю.

Из-за отдачи Эмили отшатнулась назад и упала бы, если бы Крис не удержал ее.

– Ух ты! – с искренним восхищением произнес он. – Я влюблен в Энни Оукли.

– Новичкам везет, – улыбнулась она.

Щеки у нее порозовели от удовольствия. Эмили взглянула на свои пальцы, продолжавшие сжимать револьвер, теперь приятно теплый, как рука старого друга.

В джипе было влажно и душно, почти как в тропиках. Окна запотели.

– Что ты будешь делать, – прислонившись спиной к Крису, тихо спросила Эмили, – если все пойдет не так, как ты планировал?

Она почувствовала, что он хмурится.

– Ты имеешь в виду, если я не поступлю в хороший колледж?

– Если ты даже не станешь поступать. Скажем, твои родители погибли в автокатастрофе и тебе вдруг пришлось заботиться о Кейт.

Он тихо вздохнул, взъерошив ей волосы:

– Не знаю. Наверное, постараюсь не падать духом. Может, позже поступлю в колледж. А что?

– Ты думаешь, родители разочаруются в тебе, если ты не станешь тем, кого они хотят в тебе видеть?

Крис улыбнулся.

– К тому времени мои родители умрут, – напомнил он ей. – Так что их это не слишком шокирует. – Он повернулся к ней лицом, опершись на локоть. – И мне наплевать, что думают другие. За исключением тебя, конечно. Ты будешь разочарована?

Она глубоко вдохнула:

– Что, если да? Что, если я не хочу… больше быть с тобой?

– Ну тогда, – легко произнес Крис, – я, вероятно, покончу с собой. – Он поцеловал ее в лоб, разглаживая морщинку. – И зачем только мы об этом говорим?

Он дотянулся до задней двери джипа и распахнул ее, открыв их взорам ночное небо со звездами.

Бабье лето подошло к концу, в свежем бодрящем воздухе ощущался аромат диких яблок и обещание ранних заморозков. Эмили вдохнула этот воздух и задержала дыхание так, что у нее защипало в носу. Потом дыхание вырвалось маленьким белым облачком.

– Холодно, – сказала она, прижимаясь к нему ближе.

– Какое все красивое, – прошептал Крис. – Как ты.

Он погладил Эмили по лицу, затем поцеловал долгим поцелуем, словно хотел отвести ее печаль.

– Я вовсе не красивая, – возразила Эмили.

– Для меня очень красивая.

Крис усадил ее между своих ног, спиной к груди, и обхватил руками. Небо казалось глубоким и темным, и это мгновение вдруг наполнилось тысячью мелочей, которые – Эмили знала – запомнятся навсегда: волосы Криса, щекочущие ее шею сзади, гладкая мозоль на внутренней стороне его среднего пальца, габаритные огни джипа, бросающие на траву кроваво-красные отсветы.

Крис уткнулся носом ей в плечо:

– Ты прочла главу по естествознанию?

– Как романтично! – рассмеялась Эмили.

– Ну да, типа того, – ухмыльнулся Крис. – Там написано, что звезда – это всего лишь взрыв, произошедший миллиарды лет назад. И что свет только сейчас доходит до нас.

Задумавшись, Эмили прищурилась на небо:

– А я думала, они для того, чтобы загадать желание.

– Думаю, и это тоже, – улыбнулся Крис.

– Ты первый, – сказала Эмили.

Он крепче обнял ее за плечи, и она испытала знакомое чувство: будто она в коже Криса, как под жарким покрывалом или за защитным барьером, может быть, это даже было ее второе «я».

– Я хотел бы, чтобы все оставалось таким… как сейчас… навсегда, – тихо произнес он.

Эмили повернулась в его объятиях, боясь поверить и еще больше боясь упустить эту возможность. Ее голова была наклонена под углом, и она не могла посмотреть Крису в глаза, но смогла донести до него ответные слова.

– Может быть, – сказала она, – так и будет.

Сейчас

Рождество 1997 года

– Харт, в помещение для посетителей.

Крис оторвался от книги, которую читал, и спрыгнул с койки, намеренно игнорируя одного из сокамерников, Бернарда, сидевшего на своей койке и грызущего лед. Раз в день надзиратели приносили лед, заполняя им кулер в общей комнате, и его должно было хватить до следующего утра. К несчастью, Бернард умудрялся забрать почти весь лед еще до того, как другие заключенные увидят его.

Крис дошел по галерее до запертой двери в конце зоны общего режима и стал ждать, когда надзиратель, маячивший на пульте контроля, заметит его.

– Посетитель, – сообщил надзиратель, отпирая дверь и впуская Криса.

В прошлое посещение его мать со слезами на глазах объясняла Крису, почему не смогла прийти в субботу. Оказывается, в то же самое время проходил танцевальный концерт с участием Кейт. Крис, конечно, сказал ей, что все понимает, но ужасно разозлился. Кейт была при маме семь дней в неделю. Неужели нельзя было пожертвовать одним паршивым часом?

У двери цокольного этажа ждал надзиратель.

– Иди туда, – указал он Крису на самый дальний стол.

На миг Крис замер на месте. Посетитель явно не был его матерью и даже не отцом, что было бы немалым шоком.

Это был Майкл Голд.

На негнущихся ногах Крис приблизился к отцу Эмили. Тот факт, что надзиратели, следившие за тем, чтобы он не сбежал, могли также защитить его, подбадривал Криса.

– Крис, – кивнув на стул, произнес Майкл.

Крис знал, что у него есть право не принять посетителя. Не успев ничего сказать, он услышал вздох Майкла.

– Я не виню тебя. При виде меня на твоем месте я сразу удрал бы наверх.

Крис медленно опустился на стул:

– Меньшее из двух зол.

Лицо Майкла омрачилось.

– Значит, здесь так паршиво?

– Хреновое место, – с горечью произнес Крис. – А что вы ждали?

Майкл покраснел:

– Просто я хотел сказать, ну… если сравнивать с альтернативой. – На миг опустив глаза, он поднял голову. – Если бы все пошло так, как вы задумали, тебя бы здесь не было. Ты был бы мертв.

Пальцы Криса, барабанившие по столу, замерли. У него хватило ума распознать оливковую ветвь, и, если он не ошибается, Майкл Голд сейчас признался, что, вопреки всему вздору, который пыталось преподнести обвинение, он верит в рассказ Криса.

Пусть даже это не было правдой.

– Как вы сюда попали? – спросил Крис.

Майкл повел плечами:

– Я задавал себе этот вопрос. Думал об этом всю дорогу сюда. – Он открыто взглянул на Криса. – Не знаю, право. А что думаешь ты?

– Думаю, вы шпионите для главного прокурора, – ответил Крис – не потому, что так считал, а потому, что ему хотелось посмотреть на реакцию Майкла.

– Господи, нет! – возразил Майкл. – У них есть шпионы?

Крис повозил кроссовкой по полу.

– Я не исключил бы такую возможность. Смысл в том, чтобы изолировать меня, верно? Чтобы я не поубивал еще кучу девчонок, как Эмили?

– Я в это не верю, – покачал головой Майкл.

– Во что не верите? – повышая голос, спросил Крис. – Что генеральный прокурор не планирует выбросить ключ? Или что я не убивал ее?

– Не убивал. Ты ее не убивал, – повторил Майкл с глазами, полными слез.

У Криса сжалось горло, и он не мог говорить. Он зашевелился, и стул под ним заскрипел. Крис спрашивал себя, зачем он вообще сидит тут и с чего он взял, что у него с отцом Эмили есть предмет для разговора.

Майкл уставился на поверхность стола, проводя большим пальцем по неровному краю.

– Я приехал… причина, по которой я приехал, – начал он, – я хочу кое о чем тебя спросить. Дело в том, что мы не заметили этого. Мы с Мелани не знали, что Эмили чем-то подавлена. Но ты знал, должен был знать. И вот о чем я думаю… – Помолчав, он поднял глаза. – Как я это упустил? – прошептал он. – Что она говорила, когда я не слушал?

Крис тихо выругался и поднялся, собираясь уйти, но Майкл схватил его за руку. Крис резко повернулся к нему с горящими глазами.

– Что? – грубо спросил он. – Что вы хотите от меня услышать?

Майкл проглотил комок и охрипшим голосом сказал:

– Что ты любил ее. Что скучаешь по ней. – Чтобы вернуть самообладание, он сдавил пальцами уголки глаз. – Мелани не… Я не могу говорить с ней об Эмили. Но я думал… я думал. – Он отвел взгляд. – Не знаю, что я думал.

Положив локти на стол, Крис спрятал лицо в ладонях. Он ничего не мог обещать Майклу Голду. Но опять-таки, если человек хотел поговорить об Эмили, Крис был самым подходящим слушателем.

– Кто-нибудь узнает о вашем визите, – предупредил он. – Вам не следует быть здесь.

Майкл помолчал и наконец произнес:

– Да, не следует. Но не следует и тебе быть здесь.

Гас рассеянно толкала тележку по проходу супермаркета, в душе удивляясь тому, что ее семья, переставшая быть обыкновенной, по-прежнему нуждалась в атрибутах мирской жизни – шампунях, зубной пасте и туалетной бумаге, – совсем как любая другая. Занявшись шопингом от отчаяния, она бродила по супермаркету, погрузившись в свои мысли, забывая положить в тележку бумажные салфетки или долго рассматривая кошачий корм, хотя у них никогда не было кошки.

Наконец она оказалась в отделе спортивных товаров, медленно проходя мимо сверкающих велосипедов и роликовых коньков, и остановилась в отделе товаров для охоты и рыбалки. Привлеченная огромными плащами с камуфляжным принтом и ярко-оранжевыми жилетами, Гас стала рассматривать мелкие предметы, висящие на стенде: растворители, средства для чистки оружия, синька и тому подобное. Лисья моча, секрет самки оленя. Трудно было поверить, что такие вещи есть в продаже, но Гас никогда не упускала случая порадовать мужа, подкладывая их ему в рождественский чулок или в пасхальную корзинку.

Она уставилась на фотографию прицеливающегося охотника, осознавая, что не хочет, чтобы Джеймс когда-нибудь взял ружье.

Если бы он не купил тот антикварный кольт, наверное, всего этого не произошло бы?

Гас села на металлический выступ стенда. Тяжело дыша, она опустила голову к коленям. Из-за звона в ушах она не услышала подъезжающую тележку, пока та не наехала на носок ее туфли.

– О-о! – воскликнула она, резко подняв голову, и в тот же момент чей-то голос произнес:

– Ах, извините меня!

Голос Мелани.

Гас пристально всматривалась в напряженные черты ее лица, тусклую кожу, озлобленное выражение. Мелани поставила тележку поперек прохода.

– Знаешь, в конце концов, я могу и не извиняться, – тихо произнесла она и покатила тележку дальше.

Оставив свою тележку посреди прохода, Гас побежала за Мелани. Когда Гас дотронулась до ее руки, та резко обернулась, в ее глазах читался холодный неприкрытый гнев.

– Убирайся! – бросила она.

Гас вспомнила, как они впервые встретились с Мелани, как потом сидели, положив руки на животы, зная, что подруга тоже чувствует шевеление растущего ребенка, а на поздних сроках беременности – дрожь в кончиках пальцев, в затылке и сосках, когда женщина отдает часть себя кому-то другому.

Вот что ей хотелось сказать Мелани: «Больно не только тебе. Не только ты потеряла любимого человека». В сущности, если разобраться, Мелани горевала по одному человеку, а Гас горевала по двум. Она потеряла Эмили и потеряла также свою лучшую подругу.

– Прошу тебя, – с трудом произнесла Гас, – просто поговори со мной.

Мелани бросила свою тележку и пошла к выходу из магазина.

Неожиданно Джордан встал из-за стола в небольшой комнате для переговоров и с силой поднял оконную раму, открыв окно. Разумеется, снаружи была решетка, но в помещение ворвался прохладный ветерок. Крис с улыбкой подошел к окну:

– Пытаетесь помочь мне вырваться отсюда?

– Нет, – ответил Джордан. – Пытаюсь спасти нас от духоты. – Он вытер лоб рукавом. – Хотел бы взглянуть на счета за отопление здесь.

Крис сплел руки на животе:

– Привыкаешь к этому.

Джордан окинул его взглядом.

– Видимо, приходится привыкать, – сказал он, прижимая ладонями стопку бумаг.

Они уже три часа занимались документами, представленными суду офисом генерального прокурора штата. Так долго Крис еще не находился за пределами своей камеры. Он ждал следующего вопроса Джордана, рассеянно пробегая глазами по корешкам книг, содержащих свод законов Нью-Гэмпшира, для удобства приходящих адвокатов расставленных на металлической тележке.

Придя к нему утром, Джордан почти сразу сообщил Крису, что стратегия защиты будет основана на версии двойного самоубийства, не доведенного до конца, а также что тот не будет давать свидетельские показания в свою защиту. Это единственный путь, настаивал Джордан, выиграть дело.

– Как же так? – во второй раз спросил Крис. – По телику обвиняемый всегда дает показания.

– Боже правый! – пробормотал Джордан. – Мы опять о том же? Потому что на телевидении присяжные говорят то, что написано в сценарии. В реальной жизни все значительно менее определенно.

Крис поджал губы:

– Я говорил вам, что у меня не было тяги к самоубийству.

– В том-то и дело. Вот почему ты не будешь давать показания. Чтобы тебя оправдали, я могу говорить суду что угодно, а ты не можешь. Если я выставлю тебя в качестве свидетеля, тебе придется сказать присяжным, что ты не собирался себя убивать, и это ослабит защиту.

– Но это правда, – настаивал Крис.

Джордан ущипнул себя за переносицу.

– Это не правда, Крис. Здесь нет единой правды. Есть только то, что случилось, с точки зрения твоего восприятия. Если я не выставлю тебя свидетелем, то буду излагать свою мысль о том, что случилось. И не стану спрашивать о твоих мыслях.

– Умолчание – это тоже ложь, – заметил Крис.

Джордан фыркнул.

– С каких это пор ты заделался добрым католиком? – спросил он, откинувшись на спинку стула. – Я не собираюсь бесконечно ходить по кругу. Хочешь выступить свидетелем и сделать по-своему? Отлично! Первое, что сделает прокурор, – представит допросы полицейских и покажет присяжным, что ты однажды уже изменил свою историю. Потом он спросит тебя: если ты собирался спасти Эмили, как это вышло, что ты принес заряженный револьвер, а не пустой, для вида? А затем присяжные вернутся к обвинительному приговору, и я буду первым, кто пожелает тебе удачи в тюрьме штата.

Крис пробормотал что-то вполголоса и поднялся, повернувшись лицом к задней стене комнаты.

– Согласно баллистической экспертизе, – игнорируя его, сказал Джордан, – гильза от одной выпущенной пули оставалась в патроннике, вместе со второй пулей. Твои отпечатки были на обеих, что для нас хорошая улика: зачем класть две пули в патронник, если не предназначал одну для себя? Мне также нравится то, что на револьвере есть и ее отпечатки.

– Угу. Но ее отпечатки нашли только на стволе, – заметил Крис, читая документ через плечо Джордана.

– Не имеет значения. Нам нужно лишь заронить логичное сомнение. Отпечатки Эмили сохранились где-то на этом оружии. Значит, в какой-то момент она держала его.

– Вы говорите уверенно, – сказал Крис.

– Ты предпочел бы, чтобы я не был уверен?

Крис опустился на стул:

– Просто здесь есть порядочно улик, которым нужно найти объяснение.

– Верно, – живо согласился Джордан. – А для этого необходимо поместить тебя на место преступления, но ты никогда и не отрицал, что был там. Но это, однако, не объясняет того, что ты там делал. – Адвокат улыбнулся Крису. – Расслабься. Я выигрывал дела и с меньшей информацией.

Джордан открыл отчет судмедэксперта с описанием вскрытия Эмили. Крис как завороженный вчитывался в строчки об отличительных особенностях ее тела, которые мог назвать сам. Ему не надо было видеть точную цифру, чтобы узнать вес сердца Эмили, – он много лет держал его в руках.

– Ты левша или правша? – вдруг спросил Джордан.

– Левша, – ответил Крис. – А что?

Джордан покачал головой:

– Траектория пули. А Эмили?

– Правша.

Джордан вздохнул:

– Что ж, это согласуется с уликами. – Он продолжал листать отчет, присланный из офиса генерального прокурора. – У вас был секс, перед тем как она покончила с собой, – заявил Джордан.

Крис покраснел:

– Гм, да.

– Один раз?

– Угу. – Крис почувствовал, как сильно у него горят щеки.

– У вас был традиционный секс? Или оральный?

Крис опустил голову:

– Вам действительно надо это знать?

– Да, – без выражения ответил Джордан. – Надо.

Крис водил пальцем по зазубрине на столе.

– Традиционный, – пробормотал он, глядя, как его адвокат листает отчет о вскрытии. – Что еще там написано?

Джордан выдохнул через нос:

– Не все, что нам необходимо. – Он в упор посмотрел на Криса. – Известно ли тебе о каком-либо физическом состоянии, которое могло объяснить депрессию Эмили?

– Типа чего?

– Типа какого-нибудь гормонального дисбаланса. Рак? – (Крис дважды мотнул головой.) – Как насчет беременности?

На какой-то миг весь воздух в комнате сгустился.

– Что-что? – переспросил Крис.

Он осознавал, что Джордан внимательно наблюдает за его лицом.

– Беременность, – повторил Джордан, вновь пододвигая к Крису отчет о вскрытии. – Одиннадцать недель.

Рот Криса открылся и закрылся.

– Она была… О-о господи! О господи! Я не знал.

Он вспомнил о том, какой в последний раз видел Эмили: она лежала на боку, кровь заливала ей волосы, а рука прижималась к животу. А потом все вокруг потемнело, и он представил себе, что возвращается на место рядом с ней.

Обычно визит к тюремной медсестре обходился в три доллара, но, очевидно, обморок во время встречи с адвокатом давал заключенному привилегии при оказании медицинской помощи и бесплатный доступ в маленький медкабинет. Крис пришел в себя от прикосновения прохладной руки к его лбу.

– Как ты себя чувствуешь? – произнес высокий приглушенный голос, звучащий как будто из туннеля.

Он попытался подняться, но держащие его руки оказались на удивление сильными. В следующее мгновение он глубоко вдохнул и попытался сфокусироваться, и его глаза остановились на ангельском лице.

Медсестры сменялись, поочередно работая в тюрьме и ближайшем доме престарелых. Крис знал, что кое-кто из заключенных заполнял требование на медпомощь и платил три бакса, только чтобы взглянуть на медсестру Карлайл, бесспорно самую аппетитную из трех женщин.

– Ты отключился, – сказала Крису медсестра. – Просто держи ноги повыше, и через несколько минут все пройдет.

Он поднял ноги выше, но повернул голову на жесткой подушке, чтобы следить, как сестра Карлайл с рассчитанной грацией движется по маленькому медкабинету. Она вернулась со стаканом воды, наполненным – о боже! – драгоценным льдом.

– Медленно выпей, – велела она, и он стал пить, а когда она отвернулась, набрал в рот маленьких кубиков.

– Ты раньше терял сознание? – спросила медсестра, стоя к нему спиной, и он едва не ответил «нет», но потом вспомнил тот вечер, когда умерла Эмили.

– Один раз.

– Ну, я бывала в этих маленьких комнатах для переговоров. Удивлюсь, если никто не отключился бы из-за этой жары.

– Ага, – откликнулся Крис. – Наверное, из-за этого.

Но теперь, после упоминания о комнате для переговоров, все вернулось к нему. Документы, которые они изучали с Джорданом. Маленькие черные буквы отчета о вскрытии Эмили. Ребенок.

Он почувствовал, что снова куда-то проваливается, и почти сразу к нему подошла медсестра.

– Тебя опять мутит? – спросила она, приподняв ему ноги и накрыв одеялом.

– У вас есть дети? – хриплым голосом спросил Крис.

– Нет. – Медсестра рассмеялась. – А что? Я веду себя как мать? – Она подоткнула одеяло. – А у тебя?

– Нет, – ответил Крис.

Его руки поверх одеяла сжались в кулаки.

– Оставайся здесь, сколько захочешь, – сказала медсестра Карлайл. – Не беспокойся о надзирателях. Я сообщу им о том, что случилось.

А что случилось? Крис не был даже уверен, что знает что-то еще? Эмили… беременна? Он не сомневался, что ребенок его. Он знал это с той же неопровержимостью, как то, что вечером солнце зайдет, а на следующее утро небо будет голубым. Прищурившись, он попытался вспомнить, был ли ее живот менее плоским, появилось ли что-то новое в ее чертах и была ли правда всегда на поверхности. Но он мог вспомнить только то, что Эмили отодвигалась от него всякий раз, как он прикасался к ней.

Может быть, Джордан прав, именно беременность вызывала у нее депрессию. Но почему? Они могли пожениться и родить ребенка или могли вместе пойти на аборт. Наверняка она должна была понимать, что они в состоянии решить эту проблему вместе.

Если только именно этого она и боялась.

Вдруг Крис содрогнулся от сильного гнева. Как она смела зависеть от него в отношении одной вещи, а в отношении другой – нет?

Крис перекатился на бок и с размаху ударил кулаком в стену из гипсокартона.

Селена сидела на высоком табурете, ожидая, когда Ким Кенли вымоет руки, и беглым взглядом осматривала классную комнату, примечая широкие черные столы и полки на стене, заполненные цветным картоном, подставками, изобилием красок. Учительница рисования вытерла руки о фартук из джинсовой ткани и повернулась к Селене с улыбкой на лице.

– А теперь, – проворно забираясь на табурет, сказала она, – чем я могу вам помочь?

Селена открыла свой блокнот.

– Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали об Эмили Голд, – начала она. – Как я понимаю, она была одной из ваших учениц?

Ким задумчиво улыбнулась:

– Была. Особенно любимой.

– Я слышала, она была очень способной, – добавила Селена.

– О да. Знаете, она создала декорации для «Теспиан-клаба». А в прошлом году выиграла в художественном конкурсе среди старших школ штата. Учитывая ее награды, мы с Эмили обсуждали ее поступление в колледж изящных искусств или даже в Сорбонну.

Вот это уже было интересно. Давление может оказываться с разных сторон, не только со стороны родителей, вызывая у ребенка стресс.

– У вас было ощущение, что Эмили обеспокоена тем, как оправдать ожидания окружающих?

Учительница рисования нахмурилась:

– Не думаю, чтобы кто-то был более требовательным к Эмили, чем она сама. У многих творческих личностей бывают периоды перфекционизма.

Селена откинулась на спинку стула, терпеливо ожидая объяснений Ким.

– Ну, вот вам наглядный пример. – Ким пошла в заднюю часть класса и, поискав что-то, вскоре появилась с полотном среднего размера, портретом Криса; судя по всему, Эмили Голд была состоявшимся художником. – Вы ведь знаете Криса.

– А вы его знаете?

– Немного, – пожала плечами Ким. – У меня бывают все ученики старшей школы. Те, кто интересуется живописью, записываются на курс изобразительного искусства, другие прокладывают дорожку к двери. – Она грустно улыбнулась. – Если бы не Эмили, Крис был бы среди первых на вылет.

– Значит, он тоже посещал уроки рисования?

– О господи, нет! Но он часто приходил сюда в свободное время, чтобы позировать Эмили. – Она указала рукой на картину. – Эта была одна из многих.

– Вы всегда были здесь с ними?

– По большей части. Я была под впечатлением от зрелости их отношений. При моей работе видишь много обнимашек и смешков в коридорах, но редко встречаешь такую сильную привязанность, как у этих двоих.

– Вы можете это объяснить?

Она постучала пальцем по губам.

– Полагаю, лучший пример – сам Крис. Он спортсмен, всегда в движении. И все же он ничего не имел против того, чтобы часами сидеть неподвижно только потому, что об этом просила Эмили. – Ким взяла картину, собираясь убрать на место, но потом вспомнила, зачем достала ее. – О-о, перфекционизм. Видите? – Она подошла к полотну, и Селена тоже, но увидела Селена лишь слои краски разных оттенков. – Должно быть, в течение нескольких месяцев Эмили переписывала руки шесть или семь раз. Говорила, что не может точно их изобразить. Я помню, как Крис, которому к тому моменту здорово надоело позирование, сказал ей, что ведь это не фотография. Но, понимаете, для Эмили было по-другому. Если она не могла нарисовать портрет так, как себе представляла, для нее это было неприемлемо. – Ким убрала картину на место. – Вот почему я оставила у себя это полотно. Эмили не захотела взять его домой. По сути дела, я видела, как она уничтожала некоторые работы, не удовлетворявшие ее, разрезая полотна или полностью закрашивая их. И я не могла допустить, чтобы подобное случилось с данным портретом, поэтому спрятала его, сказав ей, что его куда-то засунул один из сторожей.

Селена записала что-то в блокнот, а потом вновь взглянула на учительницу рисования.

– У Эмили была склонность к суициду. Скажите, последние несколько месяцев она не казалась вам чем-то подавленной, было ли заметно изменение в поведении?

– Она мне никогда ничего не говорила, – призналась Ким. – Она вообще мало разговаривала. Входила в класс и сразу принималась за дело. Но ее стиль изменился. Я считала это просто экспериментированием.

– Вы можете показать?

Последняя картина Эмили стояла рядом с мольбертом у больших окон художественного класса.

– Вы видели ее портрет Криса, – начала Ким.

На этом последнем полотне фон был красно-черным. И на этом фоне парил ухмыляющийся череп с белыми блестящими костями, сквозь пустые глазницы просвечивало ярко-голубое небо с редкими облаками. Из-за желтоватых зубов высовывался красный язык, совсем как взаправдашний.

Внизу Эмили написала свое имя. И озаглавила картину: «Автопортрет».

Приходящей уборщице Джордана, как и шести предыдущим, надоело вытирать пыль и пылесосить в комнатах среди кип бумаг, которые «ни в коем случае нельзя перекладывать», и она уволилась. Ну, по сути дела, она уволилась еще месяц назад, когда Джордан взялся за дело Криса, но совершенно забыл об этом. Вплоть до того вечера, когда он, просматривая свои записи, прилег на кровать и понял, что навязчивый запах исходит от его простыней.

Джордан со вздохом поднялся с кровати и осторожно сложил бумаги на комод, потом снял простыни с матраса, скомкал их и направился к стиральной машине. И, только проходя мимо Томаса, делающего домашнюю работу перед телевизором, где показывали «Колесо Фортуны», он сообразил, что, вероятно, следует забрать также постельное белье сына.

В общем, если бы Мария не уволилась, Джордан никогда не нашел бы «Пентхаус». Когда журнал оказался в куче простыней, Джордану оставалось только тупо пялиться на него.

Наконец он очнулся и взял журнал. Обложку украшала фотография женщины, чьи груди бросали вызов гравитации, а наружные половые органы были прикрыты биноклем, висящим на длинном ремне. Джордан со вздохом потер челюсть рукой. Когда дело касалось этой части воспитания, Джордан заходил в полный тупик. Как он мог требовать от сына, чтобы тот выбросил порножурнал, когда сам появлялся дома то с одной красоткой, то с другой?

«Если собираешься поговорить с ним, – сказал он себе, – то постарайся заставить Томаса слушать». Засунув журнал под мышку, Джордан вошел в гостиную.

– Привет, – сказал он, опускаясь на диван. Томас скорчился над кофейным столиком, перед ним лежал открытый учебник. – Чем занимаешься?

– Обществознанием, – ответил Томас.

Он смотрел, как сын аккуратно пишет в скоросшивателе печатными буквами, чтобы буквы не смазались. Левша – Томас унаследовал это от Деборы. Как и густые черные волосы, и разрез глаз. А вот обещание широких плеч и долгая линия спины – это точно от Джордана.

Очевидно, он также передал сыну здоровую похоть.

Вздохнув, Джордан достал журнал и швырнул его на скоросшиватель.

– Хочешь рассказать мне об этом? – спросил он.

Томас бросил взгляд на обложку.

– Не очень, – ответил он.

– Это твое?

– Учитывая, что здесь живем только мы с тобой и ты знаешь, что журнал не твой, то все совершенно очевидно.

Джордан рассмеялся.

– Ты слишком долго ошиваешься около адвокатов, – заметил он, потом, поймав взгляд Томаса, посерьезнел. – Как он оказался у тебя? – просто спросил он.

– Я хотел посмотреть, вот и все, – пожал плечами Томас. – Хотел узнать, на что это похоже.

Джордан взглянул на красотку с биноклем на обложке.

– Ну, должен сказать тебе, все на самом деле не так. – Он прикусил губу. – Фактически я могу рассказать тебе все, о чем ты захочешь узнать.

Томас покрылся нежным розовым румянцем.

– Ладно, – согласился он. – Почему у тебя нет подружки?

Джордан открыл рот:

– Кого?

– Ты понимаешь, папа. Постоянной подруги. Женщины, которая спит с тобой и потом возвращается.

– Это не мой случай, – напряженно произнес Джордан, недоумевая, почему в суде перед незнакомыми людьми намного проще держать ситуацию под контролем. – Мы говорим о том, почему у тебя оказался «Пентхаус».

– Может быть, это ты об этом говоришь. – Томас дернул плечами. – Я – нет. Ты сказал, я могу спросить тебя о чем угодно, а сам не хочешь отвечать.

– Я не имел в виду мою частную жизнь.

– Почему нет, черт возьми?! – воскликнул Томас. – Ты спрашиваешь про мою частную жизнь!

– То, чем я занимаюсь в свободное время, – мое личное дело, – заявил Джордан. – Если тебя достает, когда я привожу женщин домой, можешь высказать свое мнение, и мы это обсудим. В противном случае я хочу, чтобы ты уважал мою частную жизнь.

– Ну, то, чем я занимаюсь в свободное время, – тоже мое личное дело, – ответил Томас и засунул «Пентхаус» под стопку учебников.

– Томас, верни журнал! – произнес Джордан пугающе тихим голосом.

– Попробуй отнять.

Они встали в боевую стойку, воздух сгустился от напряжения. Их противостояние подчеркивалось аплодисментами аудитории в студии на телевидении. Вдруг Томас выхватил журнал из-под стопки книг и помчался в свою спальню.

– Вернись! – зарычал Джордан, бросаясь в сторону комнаты сына, но услышал лишь, как дверь захлопнулась и щелкнул замок.

Джордан стоял в коридоре, намереваясь из принципа взломать дверь спальни, но тут позвонили в дверь.

Селена. Она должна была приехать для обсуждения дела Харта. Что фактически сейчас было бы наилучшим вариантом для всех сторон.

Джордан подошел к входной двери и открыл ее, с удивлением увидев незнакомого мужчину в униформе.

– Телеграмма, – сказал тот.

Взяв конверт, Джордан вернулся в дом.

ВЫХОЖУ ЗАМУЖ 25 ДЕКАБРЯ ТЧК ХОЧУ ЧТОБЫ ТОМАС ПРИЕХАЛ ТЧК БИЛЕТ НА САМОЛЕТ ДО ПАРИЖА ПОСЛАЛИ В ТВОЙ ОФИС ТЧК СПАСИБО ДЖОРДАН ТЧК ДЕБОРА

Он глянул в сторону закрытой двери спальни сына и подумал, наверное уже в тысячный раз, что выбор момента – это все.

– Дай угадаю, – сказала Селена несколько минут спустя, войдя в дом и обнаружив Джордана, с несчастным видом распростертого на диване. – Эмили воскресла и указала пальцем на твоего клиента.

– Гм?.. – Джордан оперся на локоть и спустил ноги на пол, чтобы Селена могла сесть. – Нет, ничего подобного.

Протянув Селене телеграмму, он подождал, пока та не прочтет.

– Я не знала даже, жива ли твоя жена, а тем более что с кем-то встречается.

– Бывшая жена. Я знал, что она жива. Или, скорее, знал мой бухгалтер. Надо было посылать куда-то алименты. – Он со вздохом сел. – Штука в том, что мы с Томасом только что поругались.

– Вы ведь никогда не ругаетесь.

– Ну, значит, в первый раз, – нахмурился Джордан. – А теперь он еще собирается сбежать с другим родителем.

– В Париж, – оглядываясь по сторонам, добавила Селена. – Должна сказать, Джордан, не тебе тягаться с Рив-Гош.

– Благодарю, – проворчал он.

Селена похлопала его по колену.

– Все образуется, – пообещала она.

– Почему ты так уверена?

Она с удивлением взглянула на него:

– Потому что это твоя сильная сторона. – Она достала стопку маленьких блокнотов и положила их на кофейный столик рядом со школьными папками Томаса. – Ты намерен сегодня предаться размышлениям? Или поговорить о деле? Не то чтобы я возражала против того и другого, – поспешно добавила она.

– Нет-нет – дело, конечно. Отвлечься от Томаса. – Джордан ушел в столовую и вернулся с большой стопкой бумаг. – Что ты будешь делать на Рождество?

– Поеду к сестре, – подняв глаза, сказала Селена. – Извини. – Она подождала, пока Джордан вновь сядет рядом с ней. – Ладно, – добавила она, – я покажу тебе свою, если ты покажешь мне свою.

Джордан рассмеялся:

– Что ты узнала у Майкла Голда?

Селена полистала свой блокнот.

– Думаю, он поможет нам. Помимо своего желания. Он поневоле признается в том, как мало времени Эмили проводила с родителями и что он плохо знал собственную дочь…

Джордан мысленно вернулся к Томасу, прячущему «Пентхаус». Сколько времени этот журнал находился здесь в отсутствие Джордана, бывшего на службе и не имеющего времени найти его?

Селена продолжала рассуждать о Майкле Голде:

– …и, даже если он не захочет говорить присяжным, что Крис этого не делал, полагаю, ты сможешь заставить его подтвердить, что Крис любил Эмили.

– Мм, – промычал Джордан, глядя поверх бумаг. – И мы сможем упомянуть, что Майкл навещал Криса в тюрьме.

– Правда?

Джордан улыбнулся:

– Наверное, ты что-то в нем замкнула.

– Еще я узнала кое-что от учительницы рисования Эмили. Она не упоминала о склонности к самоубийству, но показала мне потрясающе красноречивую картину.

И Селена рассказала Джордану об автопортрете Эмили.

– Мне надо об этом подумать. Кто сможет просветить нас относительно разницы в стилях? Но мы говорим не о состоявшемся художнике.

– Ты удивишься, – сказала Селена, сбрасывая туфли. – Что у тебя есть?

– Что ж, – начал Джордан, – Эмили была на одиннадцатой неделе беременности.

– Что?

– Именно это я и сказал Крису, – пробормотал Джордан, – а потом парень вырубился. – Он взглянул на Селену. – Знаешь, за много лет я повидал кучу врунов. Черт, я сделал карьеру, разбираясь с ними! Но либо этот паренек самый способный из всех, что мне попадались, либо он действительно не знал о ребенке.

Селена быстро соображала.

– Это мотив для обвинения, – вслух размышляла она. – Он знал и пытался устранить проблему.

– Добавь в смесь проблему с колледжем, и можешь стать С. Барретт Дилейни, – пошутил Джордан.

– Ну, тогда это просто. Мы можем предложить двойную защиту. У нас есть доказательство того, что у Эмили была склонность к суициду, у нас есть доказательство того, что Крис не знал о ребенке.

– Легче сказать, чем сделать, – напомнил ей Джордан. – Только потому, что он никому не говорил, не значит, что он не знал.

– Я еще раз поговорю с Майклом Голдом, – пообещала Селена. – И учительница рисования сообщила кое-что еще: Эмили хотела учиться за границей или посещать колледж изящных искусств. Может быть, именно она не хотела ребенка.

– Самоубийство кажется мне чересчур экстремальным способом аборта, – заметил Джордан.

– Нет, но это принуждение, разве не понимаешь? Эмили – перфекционистка, и вдруг все ее планы рушатся. Она не собиралась оправдывать ожиданий всех и каждого, поэтому покончила с собой. Конец истории.

– Очень мило. Жаль, ты не старшина присяжных.

– Перестань, – живо отозвалась Селена. – Ее лечащий врач знал о беременности?

– Очевидно, нет, – ответил Джордан. – Этого нет в медицинских документах, которые представило обвинение.

Селена начала писать что-то в блокноте.

– Можем запросить Центр планирования семьи. Можно запросить документы судебной повесткой, но я попытаюсь найти человека, желающего поговорить. Другое, что мне хочется попробовать, – это заронить сомнение по поводу того, кто принес револьвер. Может быть, пригласить Джеймса Харта в качестве свидетеля и спросить его, был ли у Эмили доступ к его оружейному шкафу, знала ли она, где ключ. Переключить внимание присяжных на другое. О-о, и я встречаюсь с учительницей Криса по английскому. По слухам, она считает его Вторым пришествием.

Она замолчала, переводя дух, и, глянув на Джордана, увидела, что он смотрит на нее во все глаза, чуть улыбаясь уголками рта.

– Что такое? – вскинулась она.

– Ничего, – отводя взгляд, ответил Джордан, потом прижал ладонь к воротнику, словно загоняя вниз краску, ползущую вверх по шее. – Абсолютно ничего.

Маловероятно, чтобы любой профессиональный медик захотел говорить со следователем со стороны защиты без формальной судебной повестки. И все же правила в клиниках дородового наблюдения немного отличаются от других. И пусть документация закрыта, но у стен есть уши. В клиниках люди разговаривают, плачут, а другие люди их слышат.

Сначала Селена безуспешно пыталась добиться расположения суровой секретарши из центра «Уэлспринг». Потом, набравшись решимости в ближайшем кофейном баре, с оптимизмом отправилась в Центр планирования семьи. Эмили, у которой не было своего автомобиля, без труда могла добраться туда на автобусе.

Небольшой офис со стенами лимонно-желтого цвета располагался в перестроенном здании в колониальном стиле. Секретарша, с высокой прической из взбитых волос такого же цвета, как стены, и подрисованными бровями, спросила:

– Могу я чем-то помочь?

– Да, – вручая ей визитку, ответила Селена. – Могу я поговорить с директором?

– Извините, ее сейчас нет на месте. Можно узнать, в чем ваша проблема?

– Я работаю на стороне защиты в деле о предполагаемом убийстве Эмили Голд. Возможно, она была недавно вашей пациенткой. Я бы хотела поговорить с кем-нибудь, кто осматривал ее.

Секретарша взглянула на визитку:

– Я передам это директору, но могу избавить вас от ненужных хлопот. Она скажет, что вам придется прислать судебную повестку с запросом на документы, если они здесь имеются.

– Отлично, – сверкая зубами, произнесла Селена. – Благодарю за помощь.

Она посмотрела, как секретарша повернулась к звонящему телефону, и вышла в приемную. Надевая пальто, Селена поймала на себе взгляд женщины-консультанта с медкартой в руке, которая провожала во внутреннее помещение женщину на большом сроке беременности.

Селена залезла в машину и повернула ключ зажигания.

– Черт побери! – выругалась она, с такой силой стукнув рукой по рулю, что послышался гудок.

Последнее, что ей хотелось, так это присылать повестку на медицинские документы, поскольку это подразумевало участие штата, и одному только Богу было известно, что ответит Центр планирования семьи. Насколько могла предположить Селена, Эмили Голд пришла сюда со слезами, говоря, что ребенок от другого парня и что Крис грозился убить ее.

Она вздрогнула, услышав резкий стук в окно. Опустив стекло, Селена оказалась нос к носу с консультантом из клиники.

– Здравствуйте! Я слышала ваш разговор. – (Селена кивнула.) – Можно мне сесть в машину? Холодно.

Селена заметила, что на женщине по-прежнему униформа медсестры.

– Милости прошу, – сказала она, открывая пассажирскую дверь.

– Меня зовут Стефани Ньюэлл, – представилась женщина. – Я работала в тот день, когда сюда пришла Эмили Голд. – Она глубоко вдохнула, и Селена принялась истово молиться. – Единственное, почему я запомнила ее имя, потому что после много читала о ней в газетах. Она приходила несколько раз. Сначала она собиралась сделать аборт, но потом испугалась и все откладывала его. Здесь есть консультанты – вы знаете, что все женщины должны беседовать с консультантами? – (Селена кивнула.) – Ну, я как раз беседовала с Эмили. И когда я спросила об отце ребенка, она сказала, что он выбыл из игры.

– Выбыл из игры? Она так сказала?

Стефани кивнула:

– Я пыталась разговорить ее, но она молчала. Каждый раз, как я спрашивала, живет ли он в другом штате и знает ли о ребенке, она говорила лишь, что еще не сказала ему. Как консультанты, мы должны помочь клиентам рассмотреть все варианты, но не должны принуждать к какому-то выбору. Эмили много плакала, а я в основном просто слушала. – Она задвигалась на сиденье. – После я прочитала в газетах об этом парне, который убил Эмили из-за ребенка, и подумала, что это неправильно, потому что он даже не знал, что она беременна.

– Возможно такое, что вы уговорили Эмили сказать ему? После одного из ее визитов?

– Это могло быть, – ответила Стефани. – Но при каждой встрече Эмили говорила одно и то же: что не сказала отцу ребенка, не хотела. Последний раз я видела ее в тот день, когда она умерла.

От грохота тяжелой зарешеченной двери доктор Файнстайн вздрогнул, и Джордан подумал, что будет совсем несложно убедить этого человека больше сюда не приходить.

– Сюда, доктор, – вежливо произнес Джордан, провожая мужчину к узкой лестнице, ведущей к комнате для переговоров.

Надзиратель, отперший дверь, мрачно улыбнулся, сцепил руки на ремне и сообщил, что Крис скоро будет.

– Интересный парень, – сказал Джордан, садясь на стул в небольшой душной комнате.

– Вы имеете в виду Криса?

– Нет, надзирателя. Это тот, которого в прошлом году здесь держали заложником.

– О-о, – выглядывая за дверь, произнес доктор Файнстайн. – Помню, видел это в новостях.

– Угу. Грязное дело. Маньяк-убийца, ожидающий суда, поднял бунт, и они заперли этого парня в одной из камер, но сначала порезали ему лицо бритвой. – Джордан откинулся назад, сцепив руки на животе и наслаждаясь тем, как с лица доктора Файнстайна сходит краска. – Вы помните об условиях этого интервью?

Доктор Файнстайн с усилием отвел глаза от двери.

– Условия? О да. Хотя снова повторю вам, что моя главная задача – исцеление психики Криса, и есть определенная польза в том, чтобы установить момент, когда эта психика пострадала в теперешнем безопасном окружении.

– Что ж, теперь исцеление пойдет по другому пути, – без выражения произнес Джордан. – Никакого обсуждения преступления или этого дела.

Доктор Файнстайн снова овладел собой:

– Все, сказанное Крисом, защищается врачебной тайной. Вам действительно не надо присутствовать.

– Во-первых, – начал Джордан, – врачебная тайна уже была нарушена в экстремальных обстоятельствах, и убийство первой степени определенно одно из них. Во-вторых – развитие ваших взаимоотношений с моим клиентом стоит на втором месте после моих взаимоотношений с ним. И если он намерен сейчас кому-то доверять, то мне, доктор. Потому что вы, возможно, сумеете спасти его психику, но только я сумею спасти ему жизнь.

Психиатр не успел ответить, так как на пороге появился Крис. При виде доктора Файнстайна он улыбнулся:

– Здравствуйте… Я… гм… поменял адрес.

– Вижу, – с улыбкой произнес доктор Файнстайн, откинувшись на спинку стула с такой легкостью, что Джордан поразился, как мог тот же человек несколько минут назад трястись у контрольного пункта. – Твой адвокат любезно устроил мне частную встречу с тобой. При условии, что он будет присутствовать.

Крис бросил на своего адвоката взгляд украдкой и дернул плечами. Джордан воспринял это как очень хороший знак и уселся на оставшийся свободный стул, положив ладони на стол.

– Начнем с вопроса о том, как ты себя чувствуешь? – заговорил доктор Файнстайн.

Крис посмотрел на Джордана и сказал:

– Ну… как-то странно, что он тут.

– Представь, что меня здесь нет, – закрывая глаза, предложил Джордан. – Представь, что я задремал.

Крис заскрипел стулом, поворачивая его боком, чтобы не видеть лица Джордана.

– Поначалу я очень боялся, – сказал он психиатру. – Но потом понял, что если держаться особняком, то все будет в порядке. Просто я пытаюсь игнорировать почти всех.

Он стал ковырять кутикулу.

– Наверняка ты хотел бы о многом поговорить.

– Возможно, – пожал плечами Крис. – Иногда я разговариваю с одним из сокамерников, Стивом. Он нормальный. Но есть вещи, о которых я никому не рассказываю.

«Молодец!» – подумал про себя Джордан.

– Хочешь поговорить об этих вещах?

– Нет, не хочу, – ответил Крис. – Но, по-моему, надо бы. – Он взглянул на психиатра. – Иногда мне кажется, у меня голова сейчас лопнет. – (Доктор Файнстайн кивнул.) – Я узнал, что Эмили… что у нас мог быть ребенок.

Он помолчал, словно ожидая, что на него, как карающий ангел права, налетит Джордан, говоря, что это имеет слишком близкое отношение к делу. В тишине Крис сложил руки вместе, сильно сдавливая костяшки, чтобы боль помогла ему сосредоточиться.

– Когда ты узнал? – спросил доктор Файнстайн, стараясь не выдать своих эмоций.

– Два дня назад, – тихо ответил Крис. – Когда было уже слишком поздно. – Он поднял глаза. – Хотите, расскажу о своем сне? Разве психиатры не любят снов?

– Фрейдисты любят, – рассмеялся доктор Файнстайн. – Я не психоаналитик, но продолжай.

– Ну, в этом месте мне нечасто снятся сны. Понимаете, всю ночь хлопают двери, и каждые несколько минут один из самых надоедливых надзирателей ходит по площадке и светит фонариком тебе в лицо. Поэтому удивительно, что я достаточно глубоко заснул и мне что-то приснилось. В общем, мне приснилось, что она, то есть Эмили, сидит рядом со мной и плачет. Я обнял ее, чувствуя, что она сжимается, превращаясь в кожу да кости, и я обнял ее чуть крепче. Но от этого она заплакала еще больше и теснее прижалась ко мне и вдруг стала совсем невесомой. Я посмотрел вниз и увидел, что держу этого ребенка.

Джордан смущенно заерзал. Решив присутствовать при этой частной беседе, он думал лишь о правовой защите Криса. Теперь он приходил к осознанию, что взаимоотношения между психиатром и клиентом сильно отличаются от взаимоотношений между адвокатом и клиентом. Адвокат должен лишь выявить факты. Психиатр обязан выявить чувства.

Джордану не хотелось слушать о чувствах Криса. Он не хотел слушать о его снах. Это означало бы личную вовлеченность, что нежелательно для человека, занимающегося юридической практикой.

На миг он представил себе Криса, высосанного досуха усилиями доктора Файнстайна и собственными и унесенного прочь наподобие шелухи.

– Почему, по-твоему, тебе приснился этот сон? – спрашивал доктор Файнстайн.

– О-о… я еще не закончил. Потом случилось что-то еще. – Крис глубоко вдохнул. – Понимаете, я держал этого ребенка, и он кричал. Наверное, был голоден, но я не мог придумать, чем его накормить. Он дрыгал ногами все сильнее и сильнее, и я разговаривал с ним, но это не помогало. Тогда я поцеловал его в лоб, а потом встал и шмякнул головой о землю.

Джордан закрыл лицо ладонями. «О Господи! – молча молился он. – Пусть Файнстайна не вызывают в суд повесткой».

– Что ж, психоаналитик предположил бы, что ты пытаешься вернуть так называемое детство твоих первоначальных отношений, – с улыбкой проговорил доктор Файнстайн. – Но я сказал бы, что ты был, возможно, чем-то расстроен, когда ложился спать.

– В школе я прослушал курс психологии, – не обращая внимания на слова Файнстайна, продолжал Крис. – Мне кажется, я понимаю, почему во сне Эмили превратилась в ребенка. Каким-то образом они соединились в моем сознании. Я понимаю даже, почему пытался убить ребенка. Помните, я говорил о том парне, Стиве, моем сокамернике? Он попал сюда, потому что затряс своего младенца до смерти. Так что, когда я ложился спать, это крутилось у меня в голове.

Доктор Файнстайн прочистил горло:

– Что ты чувствовал, очнувшись от этого сна?

– В том-то и дело, – ответил Крис. – Мне не было грустно. Я жутко разозлился.

– Почему, по-твоему, ты злился?

Крис пожал плечами:

– Вы ведь сами говорили, что все эмоции перемешиваются.

– Значит, ты меня слушал, – улыбнулся Файнстайн. – В этом сне ты причинил зло ребенку. Может быть, ты сердишься из-за того, что Эмили была беременна?

– Постойте, – возразил Джордан, опасаясь, что сейчас откроется критическая информация.

Но Крис не слушал его.

– Как я мог? – спросил он. – К тому моменту, как я узнал об этом, уже было не важно.

– Почему не важно?

– Потому что, – мрачно ответил Крис.

– «Потому что» – не ответ, – заметил доктор Файнстайн.

– Потому что она умерла! – взорвался Крис, сгорбился на стуле и запустил пальцы в волосы. – Господи! – тихо произнес он. – Как я зол на нее!

Джордан наклонился вперед, сжав руки на коленях. Он вспомнил, как в тот день, когда от него ушла Дебора, он поехал на службу в офис генерального прокурора, а потом как ни в чем не бывало забрал Томаса из детского сада. И только неделю спустя, когда Томас опрокинул чашку с молоком, Джордан едва ли не содрал с него кожу живьем – он, который никогда даже не ударил сына, – и только потом понял, кого на самом деле пытался наказать.

– Почему ты сердишься на нее, Крис? – тихо спросил доктор Файнстайн.

– Потому что она скрыла это от меня! – горячо произнес Крис. – Она говорила, что любит меня. Когда любишь человека, позволяешь ему заботиться о себе.

Доктор Файнстайн немного помолчал, наблюдая, как его пациент успокаивается.

– Если бы она сказала тебе о ребенке, как ты позаботился бы о ней?

– Я женился бы на ней, – тотчас ответил он. – Пара лет не имела бы значения.

– Гм… Как по-твоему, знала Эмили, что ты женишься на ней?

– Да, – твердо ответил Крис.

– И что тебя во всем этом так сильно тревожит?

На миг Крис потерял дар речи, устремив глаза на доктора Файнстайна, который показался ему едва ли не провидцем. Потом Крис отвел взгляд и вытер нос тыльной стороной ладони.

– В ней был весь смысл моей жизни, – охрипшим голосом проговорил Крис. – А что, если весь смысл ее жизни не был во мне?

Он опустил голову в то самое мгновение, когда Джордан вскочил на ноги и, чтобы больше ничего не слышать, вышел из комнаты для переговоров, нарушив собственные правила.

Дом Хартов был обставлен в основном в практичном новоанглийском стиле «американских аристократов»: мебель стиля чиппендейл, потертые старинные ковры и портреты высокомерных людей, не имеющих отношения к семье. По контрасту кухня, где в настоящий момент сидел Джордан, имела вид площадки для нескольких этнических фестивалей. Защитная панель над раковиной была сделана из дельфтской плитки, вокруг большого стола с мраморной столешницей стояли колониальные стулья со спинкой из плоских реек, проем в столовую закрывался раздвижной ширмой в японском стиле. Термосалфетки с радужным рисунком в духе сапотеков окружали пивную кружку из «Хофбройхауса», заполненную не согласующимся сочетанием столового серебра и пластмассовых приборов. «Эклектичная обстановка прекрасно подходит для Гас», – подумал Джордан, глядя, как она наливает ему стакан холодной воды. Что до Джеймса – Джордан переключил внимание на мужчину, стоящего у окна с засунутыми в карманы руками и глядящего на птичью кормушку, – ну, тот, вероятно, проводит время в остальной части дома.

– Можем начинать, – сказала Гас, пододвигая к крошечному круглому столику второй стул, потом, нахмурившись, взглянула на стол. – Нам не стоит пересесть? Здесь маловато места.

Пересесть следовало бы, поскольку Джордан притащил целую коробку бумаг. Но ему почему-то не хотелось переходить в одну из традиционных комнат, в особенности для обсуждения дела, требующего почти гимнастической гибкости.

– Все нормально, – сказал он, переводя взгляд с Гас на Джеймса. – Я пришел поговорить о ваших свидетельских показаниях.

– Свидетельских показаниях?

Вопрос задала Гас. Джордан взглянул на ее лицо:

– Да. Вы понадобитесь нам как свидетель репутации Криса. Кто знает его лучше собственной матери?

Побледнев, Гас кивнула:

– О чем мне надо говорить?

Джордан понимающе улыбнулся. Обычная вещь, что человек боится выступать свидетелем, ведь все глаза в зале суда направлены на него.

– Ничего такого, что вы не слышали раньше, Гас, – уверил он ее. – Перед выступлением на суде мы обсудим вопросы, которые я собираюсь вам задать. В основном это будет касаться характера Криса, его интересов, его отношений с Эмили. Мог ли он, согласно вашему ценному мнению, совершить убийство.

– Но генеральный прокурор… Разве она не будет задавать вопросов?

– Будет, – спокойно ответил Джордан, – но мы, вероятно, сможем спрогнозировать их.

– Что, если она спросит меня, были ли у Криса склонности к суициду? – выпалила Гас. – Мне придется лгать.

– Если она спросит, я стану возражать на том основании, что вы не эксперт в подростковых суицидах. Тогда Барри Дилейни перефразирует вопрос и спросит, говорил ли вам когда-нибудь Крис о намерении покончить с собой, на что вы просто ответите «нет».

Джордан повернулся на стуле, чтобы обратиться к Джеймсу, продолжавшему смотреть в окно:

– Что до вас, Джеймс, то мы не собираемся выставлять вас свидетелем репутации Криса. Мне бы хотелось спросить вас, могла ли Эмили сама взять оружие. Она знала, где в вашем доме хранится оружие?

– Да, – тихо ответил Джеймс.

– А она когда-нибудь видела, как вы берете оружие из шкафа? Или Крис?

– Уверен, что видела.

– Значит, возможно – поскольку вас там не было, – что Эмили, а не Крис взяла кольт из шкафа?

– Возможно, – ответил Джеймс, и Джордан расплылся в улыбке.

– Вот это все, что вам надо будет сказать.

Джеймс поднял палец и толкнул подвеску из цветного стекла в виде ангела, висящую на окне.

– К сожалению, я не буду выступать свидетелем.

– Прошу прощения?! – вспылил Джордан. До этого момента он считал, что Харты смирятся со всем, за исключением подкупа, а возможно, и включая подкуп, чтобы добиться освобождения сына. – Вы не хотите выступить свидетелем?

– Я не могу, – покачал головой Джеймс.

– Понятно, – сказал Джордан, хотя не понимал. – Можете объяснить почему?

Неожиданно ожили висящие на стене часы с кукушкой, и их маленький обитатель, как язык, высовывался из них семь раз подряд.

– На самом деле, – ответил Джеймс, – нет.

Первым нарушил молчание Джордан:

– Вы ведь понимаете, что для оправдания Криса защите нужно лишь представить обоснованное сомнение? И что ваши показания, как владельца этого револьвера, сами по себе явятся таковыми?

– Я понимаю, – сказал Джеймс. – Но отказываюсь.

– Ты мерзавец! – Гас стояла перед раздвижной ширмой, скрестив на груди руки. – Эгоистичный, подлый мерзавец! – Она так близко подошла к мужу, что от ее дыхания у него зашевелились волосы. – Скажи ему, почему ты не хочешь этого делать. – (Джеймс отвернулся.) – Скажи ему! – Она резко обернулась к Джордану. – Боязнь публичности здесь ни при чем, – жестко произнесла она. – Дело в том, что если Джеймс выступит в суде, то не сможет делать вид, что все это было ужасным ночным кошмаром. Если он выступит в суде, то будет активно вовлечен в защиту сына… а это в первую очередь означает, что проблема была.

Она возмущенно фыркнула, и Джеймс, проскочив мимо нее, вышел из кухни.

Некоторое время Джордан и Гас молчали. Потом она вновь села на стул напротив него и принялась звенеть столовыми приборами, засунутыми в керамическую пивную кружку.

– Я могу занести его в список свидетелей, – предложил Джордан, – на тот случай, если он передумает.

– Не передумает, – сказала Гас. – Но вы можете задать мне вопросы, которые собирались задать ему.

Джордан удивленно поднял брови:

– Вы видели Эмили с Крисом, когда он залезал в оружейный шкаф?

– Нет, – призналась Гас. – Фактически я не знаю даже, где Джеймс держит ключ. – Она поскребла ногтем большого пальца гравировку кружки. – Но ради Криса я скажу все, что вы попросите.

– Да, – пробормотал Джордан. – Не сомневаюсь.

Одно из неписаных правил тюрьмы заключалось в том, что детоубийцу не оставляли в покое. Если он принимает душ, в кабинку кидают всякие вещи. Если он испражняется, к нему врываются в камеру. Если спит, его будят.

По мере того как количество заключенных в зоне общего режима уменьшалось – предположительно наплыв ожидался после Рождества, – Крис и Стив остались без соседей по камере. Одного перевели в зону строгого режима за то, что плюнул в надзирателя. У другого закончился срок, и его выпустили. Вот тогда Гектор и возобновил кампанию по принуждению Стива к расплате за его преступление.

К несчастью, Крис по-прежнему находился со Стивом в одной камере.

Как-то в понедельник утром, когда Крис спал, Гектор принялся колотить по прутьям камеры. В тюрьме личное пространство – это иллюзия, особенно когда заключенные не находятся в изоляции. Но даже если дверь в камеру открыта, нельзя входить без приглашения. А если обитатели спят, их оставляют в покое.

Стив и Крис оба привстали на койках, услышав, что Гектор играет с помощью ножек стула на прутьях камеры, как на ксилофоне.

– Ой! – увидев их, произнес он с ухмылкой. – Вы, ребята, спали?

– Господи, что с тобой такое? – спустив ноги с койки, спросил Крис.

– Нет, профессор, – возразил Гектор, – что с тобой такое? – Он перегнулся через порог, обдавая Криса несвежим дыханием. – Пожалуй, сейчас это имеет смысл. Ты сравниваешь знаки?

Крис потер глаза:

– О чем ты говоришь, черт возьми?!

Гектор наклонился еще ближе:

– Сколько времени мне, по-твоему, понадобится, чтобы узнать, что ты убил девчонку, потому что в ней был твой ребенок?

– Ты, ублюдок! – задохнулся Крис, а его руки помимо воли сомкнулись на шее Гектора.

За спиной он чувствовал, как Стив тянет его за плечо, но легко стряхнул руку Стива, продолжая изо всех сил душить подонка, произнесшего такую грязную ложь.

Крис даже не подумал удивиться, каким образом информация о ребенке дошла до заключенных. Возможно, Джордан сказал об этом медсестре, а в тот момент какой-нибудь заключенный мыл пол у медкабинета. Может быть, это услышал охранник. Может быть, эти сведения просочились в газеты, которые приносили для заключенных в общую комнату.

– Крис, отпусти его, – настойчиво повторил Стив.

И вдруг до Криса дошло, что все в этой дыре теперь станут мерить его одной меркой со Стивом. Огромная разница была между тем, чтобы тусоваться со Стивом, когда ему хочется, и тем, чтобы тусоваться с ним, потому что больше не с кем.

Гектор выпучил глаза, щеки у него раздулись и стали фиолетовыми, как баклажан. Крис подумал, что никогда не видел ничего прекраснее. А потом вдруг руки ему заломили за спину, надели на них наручники и ударом по шее поставили на колени. К Гектору, которого держал другой надзиратель, возвращался его обычный цвет лица.

– Ты, маленький паршивец, получишь у меня за это! – заорал он, когда Криса вытаскивали из камеры.

Только когда его подвели к пульту контроля, Крису удалось спросить, куда они идут. Однако внятного ответа он не получил.

– Ты ведешь себя как скотина, – сказал надзиратель, – и обращаться с тобой будут соответственно.

Он привел Криса к одиночной камере. Перед тем как снять с него наручники, надзиратель пошарил под матрасом. Подушки там не было.

Не говоря ни слова, надзиратель освободил руки Криса и оставил его в одиночестве.

– Эй! – прокричал Крис, бросаясь к двери, целиком металлической, не считая прорези, через которую подавался поднос с едой, и просунул пальцы в прорезь. – Вы не можете так со мной поступить. Вы должны провести дисциплинарное разбирательство.

Из коридора послышался смех.

Крис опустился на пол и с мрачным видом огляделся по сторонам. Он предполагал, что после отбытия наказания его ждет дисциплинарное разбирательство. А до тех пор он застрял в этой поганой дыре, причем неизвестно насколько. Маленькую камеру не убирали после предыдущего постояльца: в углу осталась лужица рвоты и одна стена была испачкана фекалиями.

Крис подпрыгнул, пытаясь дотянуться до трехдюймовой полки над душем, – может, кто-нибудь там что-то оставил. Потом порылся под матрасом и прибитой к полу койкой – ничего. Наконец он принял прежнее положение, съежившись у двери и подтянув колени к груди, давясь при каждом вдохе.

В 12:15 через прорезь в двери подали ланч.

В 14:30 мимо одиночной камеры проходили в спортивный зал заключенные из блока строгого режима. Один из них плюнул в прорезь, и по рубашке Криса сзади стала стекать слизь.

В 15:45, когда мужчины из блока общего режима подошли к спортивному залу, Крис снял рубашку и засунул ее под дверь. Он подождал, пока кто-нибудь не споткнется о рубашку, и потом осторожно втянул ее назад. Кто-то – он решил, что Стив, – подбросил ему ручку.

Крис попытался рисовать на стенах, но паста из ручки не оставляла следов на газобетоне. Как и на металлической койке или на душевой кабинке, и ему оставалось только одно. В следующие три часа до обеда Крис разрисовывал свои тюремные штаны и рубашку какими-то дикими каракулями, напомнившими ему о художественном дудлинге Эмили.

После обеда он лежал на спине, перебирая в уме все тренировочные эстафеты, которые расписывал его тренер на доске в раздевалке, потом скрестил руки на груди и представил себе, как кровь циркулирует от сердца к артериям и венам.

Услышав за дверью скрип ботинок на резиновой подошве, он решил, что это ему померещилось.

– Эй! – закричал он. – Эй! Кто там?

Он пытался разглядеть что-нибудь в прорезь двери, но не смог. Напрягая все чувства, он различил шум от колесиков и шлепанья швабры. Уборщики.

– Эй! – снова позвал он. – Помогите мне.

Равномерные взмахи швабры приостановились. Крис вновь прижался головой к прорези и отскочил назад, когда что-то задело его по виску.

Он пошарил у ног, надеясь найти еду, но почувствовал безошибочно толстый переплет Библии.

Вздохнув, Крис заполз на койку и принялся читать.

Рождественские каникулы начинались в четверг, так что Селена была очень благодарна, когда миссис Бертран согласилась побеседовать с ней в среду днем. Селена сидела, скорчившись, на небольшом деревянном стуле, недоумевая, кто, черт возьми, посчитал эту мебель удобной для обучения! Крис Харт был ростом почти с Селену с ее шестью футами – и как он умудрялся засунуть ноги под стол вроде этого? Неудивительно, что современные юноши и девушки ждут не дождутся, когда закончат школу…

– Я так рада, – начала миссис Бертран, – что вы позвонили.

– Правда?

Селена была поражена. За время ее профессиональной карьеры она могла сосчитать на пальцах одной руки людей, не показывающих своего недоумения, когда узнавали, что она работает с адвокатом защиты.

– Да, хочу сказать, конечно, я читала газеты. И сама мысль о ком-то вроде Криса… Ну, это нелепо, вот что. – Она широко улыбнулась, словно этого было достаточно для оправдания. – Ну так чем я могу вам помочь?

Селена достала из кармана пальто неизменные ручку и блокнот.

– Миссис Бертран, – начала она.

– Прошу вас – Джоан.

– Тогда Джоан. Мы ищем определенную информацию для предоставления присяжным, которая сделала бы обвинение в убийстве… как вы сказали, нелепым. Вы давно знаете Криса?

– О-о, по-моему, четыре года. Он был у меня в девятом классе на английском, а потом я была в курсе его дел, даже когда он не учился у меня, – он из тех учеников, о которых всегда говорят учителя, знаете, в хорошем смысле, – а в этом году его перевели ко мне в класс.

– Вы преподаете английский повышенной сложности?

– Это программа углубленного изучения, – сказала учительница. – Ученики сдают тест в мае.

– Значит, Крис – хороший ученик.

– Хороший! – Джоан Бертран покачала головой. – Крис просто необыкновенный. У него дар к ясности, к расшифровке сути сложного конфликта. Меня не удивило бы, если бы он пошел в колледж учиться на писателя. Или юриста, – добавила она. – Одна мысль о том, что такой интеллект просто… попусту тратит время в тюрьме… – Она покачала головой, не в силах продолжать.

– Вы не первая, кто чувствует это, – пробормотала Селена.

Нахмурившись, она взглянула на картотечный шкаф с алфавитной расстановкой.

– Портфолио учеников, – пояснила Джоан. – Папки с сочинениями. – Она вскочила на ноги. – Я должна вам показать папку Криса.

– Эмили Голд тоже была вашей ученицей?

– Да, – ответила Джоан. – Еще один очень способный ребенок. Но она сдержаннее Криса. Конечно, они всегда были вместе… Полагаю, вам об этом уже рассказал директор. Но я не знала ее так хорошо, как знаю Криса.

– Она не казалась на уроках чем-то подавленной?

– Нет. Обычно была очень внимательной на занятиях.

Селена подняла глаза:

– Можно взглянуть и на ее папку тоже?

Преподавательница английского принесла две папки.

– Эта – Эмили, – указала она. – А эта – Криса.

Селена первой открыла папку Эмили. Внутри были стихи – ни в одном не упоминалось о смерти – и образец прозы в стиле Конан Дойля. Совершенно ничего полезного. Она закрыла папку и обратилась к педагогу:

– Крис казался вам подавленным?

Ей надо было об этом спросить, хотя она знала, каков будет ответ. Маловероятно, чтобы сторонний наблюдатель распознал наклонности к суициду, которых никогда не было.

– О господи, нет!

– Крис когда-нибудь обращался к вам за помощью?

– Не в связи со школьными занятиями – он сам с этим справлялся. Он спрашивал меня о колледжах, когда начал подавать заявления о поступлении. Я написала ему рекомендацию.

– Я имела в виду что-то личное.

Джоан наморщила лоб.

– Я приглашала его заходить ко мне после… после того как Эмили умерла. Я понимала, что ему нужна поддержка. Но случая не представилось, – деликатно сказала она. – У нас тут был вечер памяти Эмили. К всеобщему удивлению, когда Криса попросили что-то сказать, он засмеялся.

Селена мысленно пересмотрела разумность того, чтобы выставить миссис Бертран свидетелем.

– Разумеется, хорошо зная Криса, я приписала все это стрессу. – Явно чувствуя неловкость от этого воспоминания, Джоан взяла папку Криса и открыла ее перед Селеной. – Я говорила учителям, судачащим об этом, прочитать данное эссе. – Она хлопнула ладонью по спорному эссе. – Столь многообещающий интеллект не может быть причастным к убийству.

Селена в душе не согласилась, не раз сталкиваясь с интеллигентными преступниками, но вежливо взглянула на эссе.

– Задание состояло в отстаивании точки зрения на некую деликатную проблему, – объяснила Джоан. – Следовало представить убедительные доказательства этой точки зрения, а затем отвергнуть ее альтернативу. Знаете, на это не способно большинство выпускников колледжа. Но Крис справился прекрасно.

Абзацы Криса были аккуратно выровнены с помощью печатающего устройства компьютера. «В заключение скажу, – читала Селена, – что „право выбора в подходе к абортам“ – это ошибка в определении. Проблемы выбора на самом деле не существует. Прерывать чью-то жизнь противозаконно. Говорить, что эмбрион – еще не человек, – значит заниматься демагогией, поскольку на тех сроках, когда делаются аборты, все основные системы организма сформированы. Утверждать, что женщина имеет право выбирать, тоже не совсем правильно, поскольку это не только ее тело, но и другого человека. В обществе, поддерживающем главные интересы ребенка, кажется странным…»

Подняв голову, Селена расплылась в белозубой улыбке:

– Веселого Рождества, миссис Бертран!

В месте, где пузырек с крэком был в большой цене, предлагать Библию в качестве утешения казалось старомодным, но Крис почувствовал, что его зацепило. Он никогда по-настоящему не читал Библию. В свое время он недолго посещал воскресную школу, но потому только, что его отец настаивал на их принадлежности к местной Епископальной церкви. В конечном итоге он перестал туда ходить, за исключением праздников, когда человек особенно заметен.

Крис припоминал знакомые цитаты, и у него возникало ощущение, что он заселяет камеру старыми друзьями. «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам»[6]. Он уставился на тяжелую дверь. Не похоже, блин!

Когда выключили свет – здесь без сигнала, просто настала мглистая темнота, – Крис спустился с койки и встал на колени. Через тонкий хлопок штанов он ощущал ледяной пол, и во тьме запах дерьма на стене вдруг усилился. Но Крис все же сумел сложить руки и наклонить голову.

– Спать ложусь, гашу огни, – прошептал он, чувствуя себя маленьким мальчиком. – Боже, душу сохрани. – Нахмурившись, он попытался вспомнить детскую молитву до конца, но не смог. – Давно я этого не делал, – смущенно произнес Крис. – Надеюсь, Ты меня услышишь. Я не виню Тебя за то, что отправил меня сюда. И вероятно, я не заслуживаю никаких благодеяний. – Его голос замер, когда он подумал о самом заветном своем желании. Наверняка, если он попросит только эту вещь, у него есть шанс получить ее. – Хочу помолиться за Гектора, – сказал он. – Молюсь, чтобы он поскорее выбрался отсюда.

Крис стал думать о том, встретил ли уже Господь Эмили. Он закрыл глаза, представляя себе длинные белокурые волосы, которые наматывал себе на руки как поводья, ее подбородок и мягкую голубоватую ямку на горле, к которой прикасался губами, чувствуя биение крови. Он вспомнил что-то, прочитанное этим вечером: «И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам»[7]. Он надеялся, что теперь Эмили это обрела.

Оставаясь на коленях, как кающийся грешник, и медленно погружаясь в сон, Крис услышал Бога. Он пришел на звуки шагов, лязгающих ключей и ночных стонов. И Он прошептал в затылок Крису, у которого зашевелились волоски: «Простите, и будете прощены».

Гас проснулась оттого, что ей на грудь упало что-то тяжелое. Она в испуге принялась отбиваться, но поняла, что ее прижимает к кровати Кейт.

– Вставай, мама! – потребовала она с сияющими глазами.

Заразительная улыбка дочери заставила Гас сразу забыть, что ей предстоит пережить еще один день.

– Что такое? – сонно спросила она. – Опоздала на автобус?

– Нет никакого автобуса, – ответила Кейт и села, скрестив ноги. – Пойдем вниз. – Она сунулась под одеяло, вызвав недовольное ворчание отца. – Ты тоже, – сказала она и выбежала из комнаты.

Десять минут спустя, заспанные, но одетые, Джеймс и Гас вошли в кухню.

– Ты хочешь сварить кофе или мне сварить? – спросила Гас.

– Ты не сможешь сварить кофе, – прыгая перед ними, заявила Кейт и, схватив родителей за руки, подвела их к японской раздвижной двери, отделявшей кухню от гостиной. – Та-да! – пропела она, отступая в сторону и открывая их взорам растрепанный эвкалипт в горшке, на скорую руку украшенный пригоршней стеклянных шариков и елочных игрушек. – С веселым Рождеством! – пропела она, обвивая маму руками за талию.

Гас взглянула на Джеймса поверх опущенной головы Кейт.

– Милая, ты все это сделала сама?

Кейт робко кивнула:

– Я знаю, это немного по-дурацки – дерево из прихожей, и все такое, но я подумала: если спилю что-то снаружи, ты очень расстроишься.

На миг Гас представила себе Кейт, придавленную упавшей сосной.

– Это очень красиво, – сказала она. – Правда.

Мигала гирлянда из маленьких разноцветных лампочек, напоминая Гас о машине «скорой помощи», стоявшей у больницы, когда ее вызвали туда к Крису.

Кейт вошла в гостиную и с довольным видом уселась около деревца:

– Я подумала, что вы, ребята, почти здесь не бываете из-за всего, что произошло, и вам некогда украшать елку. – Она вручила сверток Гас, а другой – Джеймсу. – Вот, откройте.

Гас подождала, пока Джеймс не развернет новый ежедневник в обложке из искусственной крокодиловой кожи. Потом развернула собственный подарок – пару сережек из нефрита. Гас уставилась на сияющую Кейт, удивляясь, когда дочь успела побывать в торговом центре, когда решила, что любой ценой отпразднует нормальное Рождество.

– Спасибо, солнышко, – прижимая Кейт к себе, сказала Гас и шепнула прямо ей в ухо: – За все.

Потом Кейт выжидающе откинулась на спинку стула. Гас сжала в кулаки руки, засунутые в карманы халата, и взглянула на Джеймса. Как объяснить четырнадцатилетней дочери, что в этом году мать совершенно забыла о Рождестве?

– Твой подарок еще не совсем подготовлен, – спонтанно объявила она, и улыбка постепенно сошла с лица Кейт. – Его… подгоняют для тебя.

Между ними возникла твердая неприступная стена, пусть и прозрачная.

– Что это? – спросила Кейт.

Не желая больше лгать, Гас повернулась к мужу, но тот лишь пожал плечами.

– Кейт! – взмолилась Гас, но ее дочь поднялась с обвинительной речью.

– У вас ведь ничего для меня нет, верно? – хрипло произнесла она. – Вы врете! – Она махнула рукой в сторону эвкалипта. – Если бы я не поставила это жалкое рождественское дерево, вы сегодня хандрили бы, как всегда.

– В этом году все по-другому, Кейт. Ты ведь знаешь, это из-за того, что случилось с Крисом…

– Я знаю: из-за того, что случилось с Крисом, вы забыли о моем существовании! – Она выхватила коробочку с серьгами из рук Гас и бросила ее в стену. – Что я должна сделать, чтобы заставить вас заметить меня? – закричала она. – Убить кого-нибудь?

Гас влепила Кейт пощечину.

В гостиной повисла гнетущая тишина, слышалось лишь слабое шипение мигающих лампочек. Кейт, прижимая ладонь к горящей щеке, выбежала из комнаты. Гас задрожала, посмотрела на свою руку так, словно это была чужая рука, а потом повернулась к Джеймсу.

– Сделай что-нибудь! – взмолилась она.

Посмотрев на нее в упор, он кивнул, потом вышел из дому.

Был один из тех редких годов, когда Рождество совпадало с Ханукой. Мир праздновал, а это означало, что у Майкла был выходной день, и он точно знал, чем хочет заняться.

Уже несколько месяцев он спал на диване, поэтому не знал, проснулась ли Мелани. Он принял душ в нижней ванной комнате и сделал себе английский маффин в дорогу. Потом поехал на кладбище, на могилу Эмили.

Он поставил машину чуть в отдалении, предпочитая прогуляться в тишине и одиночестве. Снег скрипел под подошвами, холодный ветер кусал кончики ушей. У ворот кладбища он остановился, глядя на широкий голубой купол неба.

Могила Эмили находилась за вершиной холма, прячась за гребнем. Майкл шел, обдумывая, что скажет ей. У него не было сомнений относительно того, можно ли говорить с умершим, ведь он постоянно разговаривал с существами, которые вроде бы ничего не понимали: лошадями, коровами, кошками. Пыхтя, он одолел последний отрезок длинной тропы, оказавшись в точке, откуда была видна могила. Цветы, теперь уже с ломкими стеблями, оставшиеся после последнего его посещения. И свисающие ленточки, и рассыпавшиеся по снегу обрывки бумаги. И сидящая на промерзшей земле Мелани, которая разворачивала подарки.

– О-о, взгляни на это, – сказала она, когда он, подойдя ближе, смог расслышать. – Тебе непременно понравится.

И она повесила кулон с сапфиром на мертвые шейки роз, принесенных Майклом в прошлый раз.

Майкл перевел взгляд со сверкающей драгоценности на другие подарки, разложенные как подношения по сторонам надгробия. Кофеварка на одну чашку, книга, несколько тюбиков масляной краски и дорогие кисти, которые особо ценила Эмили.

– Мелани, что ты делаешь? – резко спросил он.

Она медленно, как во сне, повернулась:

– О-о, привет.

Майкл сжал зубы.

– Это ты принесла эти вещи?

– Конечно, – ответила Мелани таким тоном, словно именно он сумасшедший. – Кто ж еще?

– Для кого… все это?

Она пристально посмотрела на него, потом подняла брови.

– Ну как же – для Эмили, – ответила она.

Майкл опустился рядом с ней на колени.

– Мел, Эмили умерла, – ласково произнес он.

Глаза жены немедленно наполнились слезами.

– Я знаю, – пробормотала она. – Но понимаешь…

– Не понимаю.

– Просто это ее первая Ханука вдали от дома, – сказала Мелани. – И я хотела… хотела…

Не дожидаясь, пока по ее щекам потекут слезы, Майкл привлек жену к себе:

– Я знаю, чего ты хотела. Я тоже этого хочу. – Он зарылся лицом в ее волосы и закрыл глаза. – Пойдешь со мной?

Он почувствовал, как она кивнула, обдав его теплым дыханием. Они пошли по дорожке через кладбище, оставив краски и кисти, кофеварку и сапфиры – на всякий случай.

На Рождество аэропорт Манчестера был заполнен толпами людей, несущих жестяные банки с фруктовым пирогом и сумки, трещащие по швам от подарков. В зале ожидания рядом с Джорданом Томас елозил на своем месте. Джордан нахмурился, когда его сын в тысячный раз уронил с колен маленькую папку с билетами.

– Ты точно запомнил, как делать пересадку?

– Угу, – ответил Томас. – Если стюардесса меня не возьмет, я спрошу кого-нибудь еще у выхода на посадку.

– Сам ты не доберешься, – повторил Джордан.

– Только не в Нью-Йорке, – сказали они в один голос.

Томас в нетерпении притоптывал ногами, пиная металлические перекладины сиденья.

– Прекрати, – сказал Джордан. – Все, кто сидит в этом ряду, ощущают это.

– Папа, по-твоему, в Париже есть снег?

– Нет, – ответил Джордан. – Так что лучше скорее возвращайся, чтобы опробовать лыжи.

В качестве откровенного подкупа он приобрел Томасу на Рождество пару лыж «Россиньоль», вручив подарок сыну перед его поездкой к Деборе на каникулы.

Состоялась пара трансатлантических телефонных разговоров, горячие споры о том, можно ли отправлять Томаса одного в столь дальнее путешествие, и шквал компромиссов. По сути дела, в течение нескольких дней Джордан отказывался выполнить просьбу Деборы. Но в один из выходных он проснулся среди ночи и пошел взглянуть на спящего Томаса. Джордан поймал себя на том, что размышляет о вопросе, заданном доктором Файнстайном Крису Харту: «Что в этом так сильно тебя напугало?» И он понял, что ответил бы так же, как Крис. До этого момента Джордан целиком заполнял жизнь Томаса. Что, если при наличии альтернативы что-то изменится?

На следующее утро Джордан позвонил Деборе и дал добро.

– Начинается посадка на рейс тысяча двести сорок шесть до Ла-Гуардиа, Нью-Йорк, выход на посадку номер три.

Томас быстро вскочил на ноги, споткнувшись о рюкзак.

– Эй, держись! – протягивая ему руку, воскликнул Джордан.

Собираясь поднять рюкзак, Джордан на секунду задержал глаза на сыне. И понял, что навсегда запомнит этот момент – один из целой галереи картинок: Томас, повернувшийся в профиль к нему, нежный отроческий пушок на щеках, чрезмерная худоба рук, болтающийся на поясе джинсов оранжевый молодежный билет. Откашлявшись, Джордан поднял рюкзак:

– Господи, какой тяжелый! Что там у тебя?

Томас ухмыльнулся, в его глазах заплясали огоньки.

– Всего лишь десять или двенадцать «Пентхаусов», – ответил он. – А что?

Этой больной темы они больше не касались, но по временам между ними возникала какая-то настороженность. Сейчас Джордан с облегчением почувствовал, что напряжение последней недели прошло.

– Выметайся отсюда, – сказал он, обнимая сына.

Томас в ответ крепко обнял его.

– Поцелуй от меня маму, – добавил Джордан.

Они отодвинулись друг от друга.

– В щеку или в губы?

– В щеку, – ответил Джордан, легонько подтолкнув сына к выходу на посадку.

Глубоко вдохнув, он подошел к огромному окну, из которого был виден самолет. Джордан решил подождать на тот случай, если Томас в последнюю минуту передумает. Засунув руки в карманы, он, словно часовой, стоял и наблюдал, как самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу, а потом взмывает в воздух, постепенно пропадая из виду.

– Веселого Рождества, – со скрежетом открыв дверь одиночной камеры, сказал надзиратель.

Поднявшись с пола, Крис сел. Библия упала под койку, и он быстро засунул ее за пояс штанов.

– Угу, – пробормотал он.

– Хочешь дождаться Нового года? – хмыкнул надзиратель.

– Хотите сказать, меня выпускают? – заморгал Крис.

– Начальник тюрьмы сегодня добрый, – ответил надзиратель, держа дверь открытой, чтобы Крис мог выйти.

Он быстро прошел по коридору, остановившись у пункта контроля.

– Куда теперь?

– Иди прямо в тюрьму, – ответил надзиратель, смеясь над собственной шуткой.

– Я имел в виду, в какую зону?

– Обычно возвращаются в зону строгого режима, – ответил надзиратель. – Но, как сказал твой сокамерник, тебя спровоцировали, а дисциплинарного разбирательства не было, поэтому мы отправляем тебя в блок общего режима. – Он открыл дверь перед Крисом и добавил: – Ах да, твоего приятеля Гектора вернули вниз.

– В строгий блок?

Надзиратель кивнул, и Крис на миг прикрыл глаза.

Стив читал, когда Крис вошел в камеру. Он проскользнул на свою койку и попытался зарыться в подушку, вдыхая этот ужасный тюремный запах моющих средств, но блаженствуя оттого, что у него снова есть подушка. Даже через подушку он чувствовал на себе взгляд Стива и раздумывал, говорить или нет.

Наконец, подчиняясь неизбежному, Крис отнял подушку от лица.

– Привет, – сказал Стив. – Веселого Рождества.

– И тебе тоже, – отозвался Крис.

– Ты в порядке?

Крис пожал плечами:

– Спасибо, что сказал им про Гектора.

Он действительно был благодарен Стиву. Гектор не относился к тем, кто прощает донос.

– Не за что, – откликнулся Стив.

– Ну, тем не менее спасибо.

Стив отвел взгляд, теребя изношенный рукав своей рубашки.

– У меня для тебя есть кое-что, – как бы невзначай сказал он. – На Рождество.

Крис в ужасе запаниковал. Господи, он совсем не собирался дарить здесь подарки!

– У меня ничего для тебя нет.

– На самом деле есть, – возразил Стив, залезая под свою койку. Он извлек странное приспособление, сделанное из корпуса шариковой ручки и длинной иглы устрашающего вида. – Тату, – прошептал он.

Крис хотел спросить, как Стив достал иглу – невозможно было себе представить, чтобы один из приходящих на выходные заключенных запихнул ее себе в задницу, – но он знал, что, если хочет сделать себе тату, нельзя терять время попусту. Тюремные тату – и инструменты для их нанесения – были запрещены. Поэтому иметь татуировку и выставлять ее напоказ прямо под носом у надзирателей поднимало тебя в глазах других заключенных.

Так что Стив дарил Крису на Рождество способ сохранить свое лицо.

Крис протянул руку, не будучи уверенным, что стремится к этому, но сообразив, что если хочет избежать СПИДа, то лучше ему быть первым. Бросив взгляд на надзирателя, делающего обход, Стив достал зажигалку – еще один контрабандный сюрприз – и поднес иглу к пламени.

Крис оперся локтем на колено и почувствовал сильное жжение. Запах был сладковатым, как от жареного мяса. Сжав кулак, он смотрел, как его кровь стекает по бицепсу, пока Стив нагревал иглу и вырезал что-то на его коже. Потом он выдавил пасту из шариковой ручки на ранку и стал втирать в кожу.

– Увидишь только, когда хорошенько отмоешь. Это восьмой шар в пуле. – Стив взглянул на Криса ясными умными глазами. – Потому что мы оба, похоже, здорово влипли.

Крис опустил рукав, помусолив пальцы, чтобы стереть остатки крови и чернил. Мимо камеры прошел надзиратель, и Стив вложил зажигалку в ладонь Криса.

– Сделай мне тоже, – попросил он. – Пожалуйста.

У Криса тряслись руки, когда он прижег иглу и прижал ее к предплечью Стива. Стив дернулся, но потом напряг мышцы. Крис наколол кружок, цифру восемь и черный фон. Потом втер в порезы пасту и быстро сунул иглу в руку Стиву.

Их пальцы соприкоснулись.

– Это правда, – не поднимая глаз, спросил Стив, – о ребенке?

Крис подумал о Джордане, который велел ему ни слова никому не говорить. Он подумал об этих одинаковых тату, этом клейме, объединившем их. И вспомнил слова, прочитанные ночью в вонючей одиночной камере: «Слушайтесь гласа Моего, и Я буду вашим Богом, а вы будете Моим народом»[8].

Крис пристально посмотрел на своего друга и наперсника, свою паству.

– Да, – ответил он.

Посещение было удачным. Майкл встал – это вошло у него в привычку – и смотрел, как Крис выходит с цокольного этажа тюрьмы. Сегодня он не планировал идти туда. Но он очень разволновался, увидев Мелани на могиле, и хотел кому-нибудь об этом рассказать. В конечном итоге он ничего не сказал Крису – это казалось не совсем правильным, – но побывать здесь на Рождество помогло бы облегчить душу. Если уж утром ему не удалось поговорить с Эмили, то днем он сможет поговорить с Крисом.

Майкл пожелал надзирателю веселого Рождества и поднялся по лестнице в помещение для посетителей. Это был единственный выход из тюрьмы – посетителя запирали вместе с заключенным.

Он терпеливо стоял за женщиной в пальто из верблюжьей шерсти. Пушистая шапочка из мохера скрывала ее волосы.

– Да, – сказала она надзирателю. – Я пришла к Крису Харту.

– Популярный парень, – бросил надзиратель и рявкнул в громкоговоритель: – Харта в комнату для посетителей.

Майкл почувствовал, как у него сжалось сердце.

– Гас, – произнес он пересохшими губами.

Она резко обернулась, шапка слетела с головы, и на пальто упали ее блестящие волосы.

– Майкл! – воскликнула она. – Что ты здесь делаешь?

– Очевидно, то же, что и ты, – криво улыбнувшись, ответил он.

У нее беззвучно зашевелились губы.

– Ты… ты пришел к Крису?

Майкл кивнул.

– Я был у него, – признался он. – Недавно.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Как у вас дела? – спросила Гас.

– Как вы там поживаете? – в тот же момент спросил Майкл.

Они оба улыбнулись. На щеках Гас вспыхнул яркий румянец, и она бросила взгляд в сторону лестницы.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она.

– Веселого Рождества, – ответил Майкл.

– Тебе тоже! О-о…

– Все нормально.

– Счастливой Хануки.

– И это тоже, – улыбнулся Майкл, а Гас положила руку на дверной косяк, но задержалась. – Ты… то есть не хочешь потом выпить чашечку кофе?

Она улыбнулась, ее лицо осветилось.

– С удовольствием, – сказала она. – Но я… Крис…

– Знаю. Я подожду, – ответил Майкл, прислонился к стене и перекинул пальто через руку. – У меня уйма времени.

Часть третья. Правда

Всегда было так, что любовь познает собственную глубину лишь в час расставания.

Халиль Джебран. Пророк

Что полуправда – это самая черная ложь,

Что с откровенной ложью можно бороться в открытую,

А с полуправдой бороться намного труднее.

Альфред Теннисон. Бабушка

Сейчас

Февраль 1998 года

В целом достопочтенный Лесли Ф. Пакетт был неплохим вариантом судьи первой инстанции.

В прошлом Джордан три раза участвовал в процессах, на которых председательствовал Пакетт, как в качестве обвинителя, так и адвоката защиты. Поговаривали, что строгий подход и резкая критика судебных адвокатов связаны с собственной закомплексованностью Пакетта в отношении своего имени – ему казалось, что Лесли не совсем мужское имя, – однако он невозмутимо раздавал колкости как прокурору, так и адвокату защиты. И еще говорили, что судебному процессу с участием судьи Пакетта могло помешать лишь его пристрастие к миндалю, который он держал в стеклянных банках на столе не только в зале суда, но и в кабинете судьи и громко разгрызал зубами.

Досудебные слушания обычно проводились в открытом суде, однако серьезность обвинения, предъявленного Крису, и широкий интерес общественности заставили участников перенести заседание в кабинет судьи. Пакетт в черной развевающейся мантии решительно вошел в комнату в сопровождении Джордана и Барри Дилейни. Все трое сели. Пакетт извлек из банки орех и положил себе в рот.

Раздался жуткий хруст, и Джордан взглянул на Барри.

Хотя адвокаты держались в зале суда весьма формально, но даже самые беспощадные прокуроры и адвокаты защиты вне зала суда расслаблялись. Джордан, как бывший прокурор, сохранил дружеские отношения с большей частью помощников генерального прокурора. Барри Дилейни – другое дело. Он никогда с ней не работал: она поступила в офис главного прокурора после его увольнения, размахивая кулаками, – и, похоже, приняла близко к сердцу то, что Джордан переметнулся на другую сторону права. Черт, она, кажется, все принимала близко к сердцу!

Барри сидела с застывшей на лице улыбкой, как ученица католической школы, сложив руки и натянув юбку на колени, даже когда Лесли Пакетт выплюнул в ладонь ореховую скорлупу.

Судья зашуршал бумагами на столе. Чтобы привлечь внимание прокурора, Джордан кашлянул.

– Хорошая работа полиции, Дилейни, – вполголоса произнес он. – Всего лишь небольшое насилие над моим клиентом.

– Насилие! – прошипела она в ответ. – Будучи в больнице, он не был даже подозреваемым. Тот допрос был совершенно открытым, и вы это знаете.

– Если он совершенно открытый, откуда вам известно, что я говорю о том допросе?

– Макафи и Дилейни, вы закончили? – поинтересовался судья.

Они повернулись к столу и в унисон ответили:

– Да, Ваша честь.

– Хорошо, – с кислым видом произнес он. – Что еще необходимо внести в досье по делу?

– Ваша честь, – мигом включилась Дилейни, – специалисту, изучающему брызги крови, нужно еще время, плюс нужно дополнительное тестирование на ДНК в лаборатории. – Она заглянула в свой органайзер. – Мы будем готовы к первому мая.

– Вы собираетесь сдать что-то еще?

– Да, Ваша честь. Несколько ходатайств с нашей стороны о том, чтобы суд запретил другой стороне разглашать сведения, наносящие нам урон. Это в отношении так называемых свидетелей-экспертов и других спорных свидетельств.

Судья вынул из банки еще один орешек и покатал его на языке, затем повернулся к Джордану:

– А что у вас?

– Ходатайство об отмене результатов допроса моего клиента в больнице с явным нарушением правила Миранды.

– Чушь собачья! – выкрикнула Барри. – Он мог в любой момент уйти.

Джордан оскалил зубы в некоем подобии улыбки.

– Абсолютно незаконно! – заявил он. – Мой клиент вряд ли мог бы вот так просто уйти, после того как ему наложили семьдесят швов на рану головы и он находился под воздействием различных обезболивающих. И ваш детектив чертовски хорошо это знал!

– Продолжайте в том же духе, – сказал судья, – и мне не придется читать ходатайство.

Джордан вновь взглянул на Пакетта:

– Я смогу подготовить его для вас за неделю…

– На что я с удовольствием отвечу, – добавила Барри.

– Пустая трата вашего времени, Барри, – пробубнил Джордан. – Не говоря о времени моего клиента.

– Вы…

– Советники!

Джордан откашлялся:

– Приношу свои извинения, Ваша честь. Миз Дилейни действует мне на нервы.

– Понятно, – ответил Пакетт. – Вы оба сможете подготовить ходатайства к концу следующей недели?

– Нет проблем, – ответил Джордан.

– Да, – кивнула Барри.

– Тогда порядок. – Пакетт положил руки на календарь, словно угадывая дату. – Давайте начнем отбор присяжных седьмого мая.

Джордан убрал свои бумаги в кейс, глядя, как Барри Дилейни собирает свои папки. Он помнил, что, будучи прокурором, имел дело с неимоверным количеством папок и времени на отправление правосудия в каждом случае оставалось слишком мало. Ради Криса Харта он надеялся, что эта ситуация остается в силе.

По устоявшейся привычке он открыл дверь из кабинета, пропуская миз Дилейни вперед, хотя лично для него она ассоциировалась скорее с питбулем, чем с представительницей слабого пола. Она шли по коридору здания суда в гневном молчании, рисуя себе свою победу. В какой-то момент Барри обернулась к Джордану, загородив ему путь.

– Если вы захотите подать иск, – без выражения сказала она, – мы предлагаем непредумышленное убийство. – (Джордан скрестил на груди руки.) – От тридцати лет до пожизненного, – добавила Барри.

Джордан даже глазом не моргнул, а Барри медленно покачала головой:

– Послушайте, Джордан, его осудят, несмотря ни на что. Мы с вами оба знаем, что это дело закрыто. Вы видели неопровержимые улики: отпечатки пальцев, пуля, траектория через голову, – и мы оба понимаем, что она не могла сама застрелиться. Присяжные не пройдут мимо этих фактов и вряд ли обратят внимание на то, чем вы их огорошите для отвода глаз. Если согласитесь на тридцать лет, то, по крайней мере, он выйдет до своих пятидесяти.

Джордан немного подождал, потом опустил руки:

– Вы закончили?

– Да.

– Отлично.

И он пошел дальше по коридору. Барри побежала следом за ним:

– Итак?

Джордан остановился:

– Итак, единственное, почему я все же намерен донести до клиента эту кучу дерьма, то есть ваше предложение, то только потому, что обязан это сделать. – Он посмотрел на Барри, едва заметно улыбаясь. – Я кручусь здесь намного дольше вашего. Фактически я был на вашей стороне судопроизводства и играл в те же игры, в какие вы играете сейчас. А это означает, я знаю: вы совсем не так уверены в приговоре, как о том говорите. – Он чуть кивнул головой. – Я передам клиенту, но все равно мы увидимся в суде.

Когда Джордан замолчал, Крис забарабанил по столу пальцами.

– Тридцать лет, – произнес он срывающимся голосом, несмотря на все попытки держать себя в руках, и взглянул на адвоката. – Сколько вам лет?

– Тридцать восемь, – ответил Джордан, в точности зная, куда клонит Крис.

– Это типа вся ваша жизнь, – сказал Крис. – И две мои.

– И все же это около половины реального пожизненного срока. И есть еще условно-досрочное освобождение, – объяснил Джордан.

Крис встал и подошел к окну.

– Что я должен делать? – тихо спросил он.

– Не могу тебе сказать, – ответил Джордан. – Я говорил, есть три вещи, которые тебе необходимо для себя решить. Одна из них – идти ли тебе на суд.

Крис медленно повернулся:

– Если бы вам было восемнадцать – на моем месте, – что бы вы сделали?

Лицо Джордана расплылось в улыбке.

– У меня такой же крутой адвокат?

– Конечно, – рассмеялся Крис. – Милости просим.

Джордан тоже встал и засунул руки в карманы.

– Не стану говорить тебе, что мы обязательно выиграем, потому что это не так. Но я и не скажу, что мы на сто процентов проиграем. Скажу только, что, согласившись на сделку о признании вины, можешь все тридцать лет размышлять о том, могли бы мы одолеть их.

Крис кивнул, но ничего не сказал, глядя в окно на заснеженный вид.

– Сейчас необязательно решать. Подумай.

Крис приложил ладонь к холодному стеклу:

– Когда начнется суд?

– Седьмого мая, – ответил Джордан. – Выбор присяжных.

У Криса затряслись плечи, и Джордан подошел к нему, тревожась, что у парня сдали нервы при мысли еще о трех месяцах заключения. Но, дотронувшись до плеча Криса, Джордан понял, что тот смеется.

– Вы суеверны? – вытирая глаза, спросил Крис.

– А что?

– Седьмое мая – день рождения Эмили.

– Шутишь! – разинув рот от удивления, воскликнул Джордан.

Он попытался представить себе, что сделает Барри Дилейни, собрав воедино всю информацию. Возможно, выставит присяжным чертовый торт-мороженое, чтобы они наслаждались во время ее вступительной речи. Он стал лихорадочно думать о возможном ходатайстве или о свидетеле, которого он мог бы задержать, чтобы попросить об отсрочке. Он пытался оценить, насколько сострадательным может быть Пакетт.

– Сделайте это, – произнес Крис так тихо, что Джордан сначала его не услышал.

– Что?

– Сделка о признании вины. – Губы Криса скривились. – Скажите им: пусть идут к черту!

Не было правила, предписывающего держать в тайне еженедельные встречи Гас и Майкла за ланчем, скрывать их, как улыбку на похоронах, но они все равно делали это, украдкой проскальзывая в закусочную, словно пересекали вражескую границу. В каком-то смысле это и было чем-то подобным – битвой, – и они вполне могли быть шпионами, находящими утешение у человека, имеющего все основания предать тебя, едва ты отвернешься. Но в другом, изначальном смысле они могли оказаться друг для друга спасательным тросом.

– Привет, – запыхавшись и садясь за столик, сказала Гас и улыбнулась Майклу, листающему меню. – Как он сегодня?

– В порядке, – ответил Майкл. – Полагаю, с нетерпением ждет встречи с тобой.

– Он все еще болен? – спросила Гас. – На прошлой неделе у него был тот ужасный кашель.

– Сейчас намного лучше, – заверил ее Майкл. – Он купил в тюремном магазине сироп от кашля.

Гас расстелила на коленях салфетку, чувствуя, как при взгляде на него у нее по груди и плечам пробегает дрожь, словно у влюбленной школьницы. Она знала Майкла двадцать лет, но только сейчас начинала видеть его по-настоящему, как будто нынешняя ситуация изменила не только восприятие ее мира, но и людей, его населяющих. Почему она прежде не замечала, что голос Майкла способен так быстро успокаивать? Что его руки кажутся сильными, а глаза добрыми? Что он слушает ее так, словно она единственный в комнате человек?

С чувством вины Гас осознавала, что те разговоры, которые она ведет с этим мужчиной, должны были бы вестись с ее мужем. Джеймс по-прежнему отказывался говорить о сыне, как если бы имя Криса и выдвигаемые против него обвинения были большой черной летучей мышью, которую однажды выпустили, и она с криками расправила крылья и не желает возвращаться туда, откуда прилетела. Гас с нетерпением ожидала этих еженедельных ланчей, привязанных к часам посещения в тюрьме Графтона, потому что ей нужен был собеседник.

Иногда ей казалось странным, что это Майкл. Поскольку его жена была лучшей подругой Гас – ну, почти вечность, – они много знали друг о друге, правда опосредованно. Были вещи, которые Мелани рассказывала Гас про Майкла, и вещи, рассказанные Мелани Майклу про Гас. Эта осведомленность, которой в другом случае не было бы, добавляла в их отношения смущающую интимность.

– Сегодня ты очень хорошо выглядишь, – сказал Майкл.

– Я? – рассмеялась Гас. – Ну, спасибо. Ты тоже.

Она не лукавила. Фланелевые рубашки и выцветшие джинсы Майкла, выбираемые из-за его грязной работы, ассоциировались у Гас с мягкими, ласковыми словами вроде таких, как «удобство», «гнездо» и «уют».

– Ты специально одеваешься для этих посещений, да?

– Пожалуй, – ответила Гас и с улыбкой посмотрела на свое платье с принтом. – Интересно, кого я пытаюсь поразить?

– Криса, – ответил за нее Майкл. – Ты хочешь, чтобы он помнил тебя такой между визитами.

– Почему ты так решил?

– Потому что я делаю то же самое, когда иду на могилу Эмили. Пиджак с галстуком. Можешь вообразить меня в этом? Просто на всякий случай, если она смотрит.

Пораженная Гас подняла лицо:

– О-о, Майкл, иногда я забываю, насколько это хуже для тебя.

– Не знаю, – отозвался Майкл. – Для меня, по крайней мере, это закончилось. Для тебя только начинается.

Гас провела пальцем по краю блюдца:

– Как это выходит, что я помню, как они ловили лягушек и играли в салки, словно это было вчера?

– Потому что это было, – тихо ответил Майкл. – И было не так уж давно. – Он оглядел маленькую закусочную. – Не знаю, как мы сюда попали, – сказал он. – А те дни помнятся так ясно. Я чувствую запах свежескошенной травы и вижу ноги Эмили, испачканные в сосновой смоле. А потом – бац! – я хожу на могилу к дочери, а Крис в тюрьме.

Гас закрыла глаза:

– Тогда было так легко. Мне даже в голову не приходило, что может случиться нечто подобное.

– Это потому, что с людьми вроде нас такого не должно случаться.

– Но случилось. Почему?

– Не знаю, – покачал он головой. – Я постоянно спрашиваю себя об этом, вспоминаю. Это как торчащий из земли корень, который в первый раз не заметил, а потом споткнулся об него. – Он пристально посмотрел на Гас. – Дети вроде Эмили и Криса просто так не решают покончить с собой, верно?

Гас скомкала салфетку. Несмотря на вновь обретенную близость с Майклом, она не призналась в том, что у Криса никогда не было склонности к суициду. Отчасти потому, что не хотела разрушить защиту сына. И отчасти потому, что это только растравило бы заживающую рану в сердце Майкла.

– Ты помнишь, – попыталась она сменить тему разговора, – как визжала Эмили, когда они играли в салки? Крис гонялся за ней, а она так громко визжала, что ты в панике выбегал из своего дома, а я – из своего?

Губы Майкла растянулись в улыбке.

– Ага, – ответил он. – Она притворялась, что он убивает ее. – (При этих словах взгляд Гас метнулся к его лицу.) – Прости, – побледнев, произнес он. – Я… я не то хотел сказать.

– Знаю.

– Правда.

– Все нормально, – успокоила Майкла Гас. – Я понимаю.

Явно смущенный, Майкл прочистил горло.

– Тогда ладно. Что закажем?

– Как обычно, – оживившись, сказала Гас. – Никак не могу привыкнуть, что в округе Графтон штата Нью-Гэмпшир нашла характерные для Нью-Йорка сэндвичи с пастрами.

– Нет худа без добра, – заметил Майкл, подзывая официантку.

Заказав еду, они увлеклись разговором, по негласному договору обходя опасные темы: Мелани, Джеймс и то, чем они когда-то были друг для друга.

Интересно, что предстоящий суд был для них разрешенной темой, а Крис – их связующим звеном, и они обсуждали тот факт, что Джордан хочет выставить Майкла свидетелем защиты, а также сомнения Майкла на этот счет.

– Не знаю, почему я спрашиваю твоего совета, – сказал Майкл. – Не такая уж ты беспристрастная.

– Я беззастенчиво предвзятая, – призналась Гас. – Но ты вообрази, что подумают присяжные, пусть ты даже почти ничего не скажешь, увидев тебя в качестве свидетеля на стороне Криса.

Майкл положил себе маринованной солонины.

– Именно это я себе и воображаю, – тихо произнес он. – Я вот думаю: что я за отец? – Он забарабанил пальцами по столу. – Хотя я очень люблю Криса, но могу ли я поступить так с Эмили?

– Эмили не захотела бы, чтобы Криса признали виновным в убийстве, которого он не совершал, – твердо произнесла Гас.

– А-а… Вот почему ты ходишь со мной на ланч, – ухмыльнулся Майкл. – Ты – тайное оружие в арсенале Макафи.

У Гас сошла вся краска с лица. Тайное оружие в арсенале Джордана означало то, что тот будет лгать – пытаться внушить присяжным, что Крис тоже хотел покончить с собой. Точно так же как она сейчас позволяет Майклу поверить в это. Гас положила салфетку на тарелку, где еще оставалась еда, и потянулась в дальний угол кабинки за пальто.

– Мне пора идти, – пробубнила она, хватаясь за сумку, чтобы оставить свою долю счета. – Чертов замок! – Ее пальцы соскальзывали с замка.

– Эй, Гас!

Майкл потянулся через стол и накрыл своей ладонью ее руку, пальцы которой лихорадочно теребили застежку сумки.

Гас замерла. Как приятно, когда к тебе прикасаются, подумала она.

На скулах Майкла вспыхнули два ярких пятна румянца.

– Я не имел в виду, что ты работаешь на адвоката, – сказал он.

– Знаю, – выдавила она из себя.

– Тогда почему ты сорвалась с места?

Гас уставилась на свою тарелку:

– Я не говорю Джеймсу, что встречаюсь с тобой во время ланча. А ты говоришь Мелани?

– Нет, – признался Майкл. – Не говорю.

– Отчего это, по-твоему?

– Не знаю, – ответил Майкл.

Гас осторожно вынула руку из руки Майкла:

– И я не знаю.

Джеймс сидел за своим письменным столом, рассматривая розовый квиток телефонного сообщения, который дала ему секретарша. Ресторан «Палм д’ор» находился в какой-то глуши, в сорока милях от их городка, хотя в путеводителях ему был присвоен пятизвездочный статус. Разумеется, этот статус практически гарантировался меню с фиксированной ценой: плати семьдесят пять долларов с человека – и получай то, что предложат в данный день. Вздохнув, Джеймс взглянул на телефонный номер ресторана и потянулся за трубкой. Кейт исполнялось пятнадцать лет, и она сама выбрала это место, и он не хотел подвести ее.

С самого Рождества он проявлял особую заботу о Кейт. У них вошло в привычку оставаться за обеденным столом после того, как уберут посуду, и просто разговаривать. В отличие от Гас, Кейт активно интересовалась врачебными случаями и операциями, которыми занимался Джеймс, а он слушал болтовню Кейт о мальчиках, о ее горячем желании проколоть себе уши, о ее сомнениях по поводу алгебраических доказательств. И он снова и снова влюблялся в свою дочь. Он будет наблюдать за ней день за днем и думать: «У меня по-прежнему есть все это».

– Алло, слушаю, – сказал он, услышав голос на том конце телефонной линии. – Я хочу забронировать столик. Вы подаете как ланчи, так и обеды? Отлично. Да, следующая суббота. Моя фамилия – Харт. Х-А-Р-Т. – Он постучал карандашом по стопке папок на столе. – Да, нас будет четверо, – сказал он, а потом поморщился. – Трое, – поправил он себя. – Нас будет трое.

Он повесил трубку, вспоминая обо всех случаях за последние несколько месяцев, когда забывал и оглядывался на заднее сиденье машины, ожидая увидеть согнутые длинные ноги Криса, или поздно вечером осторожно открывал дверь в спальню Криса – проверить, спит ли он.

Трое.

Замечательная компания.

Мелани поставила перед Майклом тарелку супа и, сев напротив, принялась молча есть.

– Ну так, – смело начал он, – чем сегодня занималась?

Глаза Мелани медленно сфокусировались.

– Что?

– Я спросил, что ты сегодня делала.

Она рассмеялась:

– А что?

– Не знаю, – пожал плечами Майкл. – Вежливый разговор.

– Мы женаты, – ровно сказала она. – Нам необязательно разговаривать друг с другом.

Майкл помешал ложкой суп, натыкаясь на мелкие кусочки переваренной моркови и сельдерея.

– Я… гм… – Он замялся, собираясь сказать, что ездил в тюрьму к Крису, но понял, что не готов поделиться этой информацией. – Сегодня я столкнулся с Гас. Мы вместе ходили на ланч. – Он произнес это непринужденно, но даже для него самого слова прозвучали чересчур небрежно и могли показаться нарочитыми. – У нее все в порядке, – добавил он.

Мелани открыла рот от удивления, нижняя губа у нее блестела от супа.

– Ты с ней ходил на ланч?

– Да, – ответил Майкл. – Ну и что?

– А то, что я не могу поверить, что ты по собственной воле ходил с ней на ланч!

– Господи, Мел! Она была твоей лучшей подругой.

– Это было до того, как ее сын убил Эмили.

– Ты этого не знаешь, – ответил Майкл.

– А кто мог тебе это сказать? – фыркнула Мелани, и ее голос был пропитан сарказмом. – Она разрыдалась прямо посреди салата? Или покончила с едой, а потом сообщила тебе, что прокурор совершил ужасную ошибку?

– Ничего такого она не делала, – спокойно произнес Майкл. – Если даже… если… – Он не мог заставить себя сказать эти слова. – То это не ее вина.

– Ты глупец, – покачала головой Мелани. – Разве не понимаешь, мать пойдет на что угодно, чтобы только защитить свое дитя? – Она подняла на него глаза, ноздри у нее раздувались, губы побелели. – Именно это Гас и делает. Больше я тебе ничего не скажу.

По плану в субботу Кейт и Джеймс должны были приехать в «Палм д’ор» и встретиться там с Гас после ее визита к Крису. Джеймс и Кейт уже полчаса сидели за столом, заказанным в уютном уголке зала, когда к ним в третий раз подошел официант:

– Может быть, вы желаете начать, не дожидаясь вашего компаньона.

– Нет, папа, – нахмурившись, сказала Кейт. – Я хочу дождаться маму.

Джеймс пожал плечами:

– Подождем еще несколько минут.

Он сидел, слегка ссутулившись и наблюдая, как Кейт играет с нежными лепестками орхидеи, украшающей центр стола.

– Она всегда опаздывает, – сказала Кейт как будто себе самой, – но обычно не так намного.

Неожиданно в небольшой обеденный зал ворвалась Гас, на ходу сбрасывая пальто из верблюжьей шерсти на руки метрдотелю и поспешно подходя к Джеймсу и Кейт.

– Извините меня, пожалуйста! – Она наклонилась к Кейт и, целуя дочь, добавила: – С днем рождения, милая. Джеймс… – кивнула она мужу, усаживаясь на стул, затем обратилась к официанту: – Мне просто воды, пожалуйста. Я не голодна.

– Как ты можешь быть не голодной? – спросил Джеймс. – Сейчас время ланча.

Гас посмотрела на свои колени и небрежно ответила:

– По пути сюда я кое-что перехватила. А теперь, – она улыбнулась Кейт, – скажи мне, что чувствует человек в пятнадцать лет?

– Папа говорит, – просияла Кейт, – я могу проколоть себе уши, если ты не возражаешь. Сегодня. После ланча.

– Потрясающая идея! – повернувшись к Джеймсу, сказала Гас. – Сможешь отвезти ее?

Поначалу он не услышал вопроса Гас, потому что принюхивался к запахам, которые принесла с собой в душный зал его жена: свежий запах снега, яблочный аромат ее кондиционера для волос и стойкий аромат духов. Но было что-то еще, что-то глубинное, горячее, чему он не мог подыскать названия… Что это?

– Сможешь? – переспросила Гас.

– Что смогу?

– Отвезти Кейт к ювелиру. Ее уши. – Гас потеребила мочки собственных ушей, и у нее порозовело лицо. – Я… Ну, не смогу. Снова собираюсь к Крису.

– Ты только что там была, – заметил Джеймс.

Он не поверил собственным глазам, увидев, как запылали щеки Гас.

– У них сегодня дополнительные часы для посещения, – разглаживая салфетку на коленях, ответила она. – Я сказала Крису, что снова увижусь с ним.

Вздохнув, Джеймс сказал Кейт:

– После ланча мы поедем в ювелирный магазин.

Потом повернулся к жене, намереваясь спросить, зачем она проделала весь этот путь до ресторана, раз уж сразу собиралась назад, но его вновь остановил этот запах. После визитов к Крису от нее всегда пахло тюремной затхлостью. Этот запах оставался на одежде и коже, пока не отмывался дочиста. Она сказала, что навещала сегодня Криса, но этого запаха не было. А вместо него было что-то другое – какой-то необычный элемент, в котором Джеймс неожиданно распознал сладкий горячий запах лжи.

Крис ссутулился на стуле, стараясь не злиться на мать, но у него ничего не получалось. Дело не в том, что он очень ждал ее посещений – он пытался относиться к ним как можно более безразлично, потому что если не накручивать себя, то остальные дни не казались такими уж скверными. Но все же сегодня он оставался в своей камере в 10:45 – она обычно приходила в это время – и все ждал и ждал, пока около двух часов ему не велели спуститься вниз.

– Что с тобой стряслось? – пробубнил он.

– Прости, – извинилась мать. – Мы возили Кейт на праздничный ланч.

– Ну и что? – мрачно спросил Крис. – Могла бы приехать до этого.

– На самом деле у меня была предварительная договоренность о другой встрече.

Предварительная договоренность? Крис нахмурился, поникнув еще больше. Что это, по ее мнению, какой-то салон девятнадцатого века? Какая к черту предварительная договоренность?! Разве она может быть важнее встречи с сыном, гниющим в тюрьме?

– Крис, – мать приложила ладонь к его лбу, – ты все еще болен?

Он уклонился от ее ладони:

– Я в порядке.

– Непохоже, судя по твоему поведению.

– Ах, серьезно? Как я должен себя вести, если застрял в тюрьме еще на три месяца, а потом присяжные потребуют, чтобы меня заперли здесь до конца моей жизни?

– Так дело в этом? – спросила Гас. – Ты нервничаешь из-за суда? Потому что могу тебе сказать…

– Что, мама? Что ты можешь мне сказать? – Он в раздражении отвернулся. – Абсолютно ничего.

– Знаешь, мы с Майклом считаем, у Джордана есть очень хорошие шансы.

Крис откровенно рассмеялся:

– Я обязательно прислушаюсь к Майклу. Скорбящий отец жертвы.

– Ты не имеешь права так говорить! Он изо всех сил старается помочь тебе. Ты должен быть ему благодарен.

– За то, что в первую очередь выдвигает обвинения против меня?

– Он не имеет к этому никакого отношения. Это суд штата, а не Голды.

– Господи, мама! – воскликнул ошарашенный Крис. – На чьей ты стороне?

Гас несколько мгновений пристально смотрела на него.

– На твоей, – наконец ответила она. – А вот Майкл все-таки решил, что выступит свидетелем защиты, что весьма хорошо.

– Он тебе сам об этом сказал? – со сдержанным оптимизмом спросил Крис.

– Сегодня, – ответила Гас.

При этих словах Крис недоверчиво прищурил глаза.

– Когда? – спросил он.

– Я виделась с ним утром, перед тем как мы отвезли Кейт в ресторан, – вздернув подбородок, сказала Гас. – Мы с ним встречались в те дни, когда оба навещали тебя.

Осознав, почему мать сегодня опоздала к нему, Крис весь напрягся и отвернулся, испытывая приступ ревности.

– О чем вы разговариваете? – тихо спросил он.

– Не знаю… О тебе. О наших семьях. Мы просто… разговариваем. – Она почувствовала, как сердце у нее в груди забилось чуть сильнее. – Ничего страшного в этом нет, – сказала она, но потом поняла, что ей не в чем оправдываться.

Крис долго смотрел на выщербленный стол. Гас не сводила глаз с лица сына.

– Очевидно, ты хочешь мне что-то сказать, – заявила она.

Ее сын повернулся к ней с нарочито невозмутимым видом:

– Ты не могла бы попросить папу, чтобы он навестил меня?

– Интересно, работая с тобой, постарею ли я и растолстею ли раньше времени? – спросила Селена, впиваясь зубами в жирный кусок пиццы.

Джордан с удивлением поднял глаза:

– Я такой уж суровый начальник?

– Нет. Но твои пищевые привычки ужасны. Ты хоть знаешь, что такое салат?

– Конечно, – с улыбкой ответил Джордан. – Это такая штука, для которой изобрели пластиковые контейнеры. – Он отложил в сторону кусочек пеперони. – Для Томаса, – объяснил он.

Селена бросила взгляд на закрытую дверь спальни:

– Вот как? Его еще не доконали круассаны?

– Нет. В сущности, он там немного похудел. Говорит, еда для него слишком жирная. – Джордан скривился, глядя на пиццу в картонной коробке, пропитанной жиром. – Но если он вернется ради американской вредной еды, я буду рад.

– О-о, он непременно вернется, – заверила Селена. – У него здесь осталась игровая приставка «Нинтендо».

– Ты льстишь моему эго, – рассмеялся Джордан.

– Будто ты сам отлично не справляешься с работой, – сухо сказала Селена. – Ты платишь мне за расследование, а не за подлизывание.

– Мм, – согласился Джордан. – Так что ты делала в последнее время, чтобы заработать себе на пропитание?

Селена, закончив опрашивать людей, имеющих непосредственное отношение к защите, теперь искала подходы к людям из списка свидетелей обвинения, для того чтобы Джордан знал, чему противостоять.

– На самом деле я не ожидаю никаких сюрпризов от судмедэксперта или детектива, – ответила она. – И девчонка, которую они выставляют свидетелем, – подруга Эмили – наверняка придет в ужас и ни черта не поможет Дилейни. Единственный козырь – Мелани Голд, но к ней мне пока никак не подступиться.

– Что ж, может быть, нам повезет, – сказал Джордан. – Возможно, в ближайшие несколько месяцев у нее произойдет нервный срыв, и Пакетт признает ее недееспособной, чтобы выступить свидетелем.

Селена закатила глаза.

– Мне затаить дыхание? – спросила она.

– Не стоит, – ответил Джордан. – Но произошли еще более странные вещи.

Кивнув, Селена положила ноги на кофейный столик рядом с ногами Джордана.

– В детстве мне всегда нравилось, когда в фильмах крутые копы клали ноги на стол.

– Неудивительно, что ты пошла в полицию.

Она поддела ступней его кроссовку.

– А ты почему? – спросила она.

– Пошел в отдел полицейских расследований? – улыбнулся Джордан.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Я поступил в юридический колледж по той же причине, что и многие другие. Я понятия не имел, чем в жизни заниматься, а родители оплатили обучение.

Селена рассмеялась:

– Нет, я могу предположить, почему ты стал адвокатом: тебе платили за то, что люди слушают, как ты споришь. Я хочу знать, почему ты перешел на другую сторону.

– Из офиса генерального прокурора, хочешь сказать? – Джордан пожал плечами. – Оплата была никудышная.

Селена обвела взглядом обшарпанный дом. Джордан любил земные радости, но никогда не стал бы делать что-то напоказ.

– Скажи правду, – нажимала она.

Он окинул ее быстрым взглядом.

– Ты знаешь, как я отношусь к правде, – негромко произнес он.

– Тогда свой вариант.

– Что ж, – ответил Джордан, – обвинитель несет на себе бремя доказательств. Адвокату защиты надлежит лишь заронить крошечное сомнение. И разве присяжные могут не иметь сомнений? То есть они ведь не были на месте преступления, верно?

– Ты хочешь сказать, что перешел на другую сторону, потому что искал легкий путь? Не верю.

– Я перешел на другую сторону, потому что тоже не купился. На идею о том, что есть одна правильная история. Ты должен поверить в это, чтобы преследовать человека в судебном порядке, или о чем вообще твое дело, черт возьми?!

Селена задвигалась, повернувшись на бок, и ее лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Джордана.

– Ты думаешь, Крис Харт это сделал? – Она положила руку ему на плечо. – Я знаю, ты считаешь, что это не имеет значения, – добавила она. – Ты все равно будешь защищать его, и хорошо. Но я просто хочу знать.

Некоторое время Джордан изучал свои руки.

– Думаю, он любил эту девушку и испугался до полусмерти, когда их обнаружила полиция. Помимо этого? – Он покачал головой. – По-моему, Крис Харт – очень хороший лжец, – медленно произнес он, потом взглянул на Селену. – Но не такой хороший, каким его считает обвинение.

Был четверг, спокойный день на кладбище, поэтому голос раввина поднимался к ветвям деревьев, с которых за происходящим наблюдали черными глазами-бусинами зяблики, смыкая клювы вокруг слов, словно молитвы были такими же питательными, как семена чертополоха. Майкл стоял рядом с Мелани, чувствуя через подошвы легких ботинок холод промерзшей земли. Каким образом, думал он, поставили эту плиту? И в пятидесятый раз за утро его взгляд обратился к совершенно новому надгробию из розового гранита на могиле Эмили, в церемонии открытия которого они участвовали.

Надпись на надгробии была лаконичной: имя и фамилия Эмили, даты рождения и смерти. И чуть ниже большими буквами было выбито одно слово: «ЛЮБИМОЙ». Майкл не помнил, что заказывал резчику эту надпись, но считал это возможным: это было так давно, и у него в голове все мысли перепутались. К тому же он не удивился бы, узнав, что эту часть добавила Мелани.

Он вслушивался в гортанный поток иврита, льющийся из уст раввина, в тихие слезы Мелани. Но взгляд его продолжал блуждать вокруг, пока он не увидел то, что ожидал увидеть.

Из-за гребня холма появилась Гас, склонив голову под ветром. На ней были объемистая черная парка и темная юбка. Встретившись взглядом с Майклом, она заняла место у него за спиной, с другой стороны от Мелани.

Майкл сделал шаг назад, потом еще один и оказался рядом с Гас. Спрятавшись за раздувающиеся складки ее пальто, он прикоснулся к ее руке в перчатке.

– Ты пришла, – прошептал он.

– Ты ведь попросил, – пробормотала она в ответ.

Вскоре все закончилось. Наклонившись, Майкл поднял маленький камешек, который затем положил у основания нового надгробия. Мелани сделала то же самое, после чего быстро прошла мимо Гас, словно не замечая ее. Гас опустилась на колени, отыскала гладкую белую гальку и положила свое подношение рядом с двумя другими.

Она вновь почувствовала на своем плече руку Майкла.

– Я провожу тебя до машины, – сказал он и повернулся к Мелани, чтобы дать знать, куда он идет, но та исчезла.

Гас подождала, пока Майкл разговаривал с раввином и вручал ему конверт. Потом она пошла рядом с ним, шагая в ногу. До машины ни один из них не проронил ни слова.

– Спасибо тебе, – поблагодарил Майкл.

– Нет, это тебе спасибо, – отозвалась Гас. – Я сама хотела прийти.

Она подняла глаза на Майкла, чтобы попрощаться, но что-то в его лице – морщинки в уголках губ или, может быть, его слабая улыбка – заставило ее раскрыть объятия ему навстречу. Когда Майкл отодвинулся, у нее были влажные глаза, как и у него.

– В субботу? – спросил он.

– В субботу, – ответила она.

На миг он как будто о чем-то задумался, а потом, вероятно, принял решение. Не прижимая ее к себе, он наклонился, нежно поцеловал ее в губы и пошел прочь.

Гас поставила машину в четверти мили от кладбища. Вполне возможно, что от напряжения во время церемонии открытия Майкл не подумал о том, что делает. С другой стороны, Гас могла бы побиться об заклад, что Майкл вполне осознавал, что делает.

Она знала, что ей не хватает эмоций. Господи, она уже несколько месяцев не спала с Джеймсом и почти столько же времени толком с ним не разговаривала. И одновременно с тем, как она теряла мужа, от нее отвернулась лучшая подруга. Ее прельстила возможность разговаривать о Крисе с взрослым человеком, который этого хочет – хочет!

Однако она с некоторым трепетом спрашивала себя, хочет она видеть Майкла, чтобы беседовать с ним о Крисе, или же использует Криса как предлог для встречи с Майклом.

Они и в самом деле говорили о Крисе, и об Эмили, и о суде. Хорошо было облегчить душу. Но это не объясняло того, что на загривке Гас волоски вставали дыбом, когда он с улыбкой смотрел на нее, или того факта, что, закрывая глаза, она представляла его лицо во всем многообразии выражений с той же ясностью, как некогда лицо Джеймса.

Она знала Майкла много лет, знала его почти так же хорошо, как собственного мужа. В этом влечении виновато близкое расположение их домов и тесное общение. Это абсолютно ничего не значит, говорила она себе.

И все же она ехала домой, держась за руль одной рукой, чуть дотрагиваясь до губ кончиками пальцев и шепча: «Любимый».

Хотя с того момента, как Джеймс без колебаний решил не выступать свидетелем со стороны Криса, ни один из них не говорил об этом, Гас спала в отдельной комнате. Фактически в комнате Криса. Она находила утешение, чувствуя под собой матрас, сохранивший изгибы его тела, вдыхая запах спортивного снаряжения, висящего в стенном шкафу, просыпаясь от звонка будильника, настроенного на его любимую радиостанцию. Все это поддерживало иллюзию того, что сын по-прежнему так же близок к Гас, как любая из этих вещей.

У Джеймса была ночная смена в больнице. Гас слышала, как он вошел: громкий щелчок входной двери, его шаги на лестнице. Раздался скрип двери, когда он заглянул к Кейт, заснувшей несколько часов назад, а потом шум бегущей по трубам воды, когда он включил душ в хозяйской ванной. Он не пришел поговорить с Гас. Он вообще не подошел к комнате Криса.

Гас выскользнула из постели, бесшумно встала на ковер и надела халат.

Странно было смотреть на кровать в их спальне. Чистые и гладкие простыни, но стеганое одеяло не подоткнуто – явный признак того, что она здесь не спит. Джеймс любил, чтобы простыни лежали свободно, а на стороне Гас их края всегда подтыкали под матрас, и каждую ночь демаркационная линия слегка смещалась.

Воду в душе выключили. Гас представила себе, как Джеймс выходит из душа и обертывает бедра полотенцем. После мытья волосы у него на концах стоят дыбом. Она толкнула дверь ванной.

Джеймс тотчас повернулся к ней.

– Что случилось? – спросил он в полной уверенности, что для появления здесь у нее нет других причин, помимо чрезвычайной ситуации.

– Всё, – ответила Гас, развязывая пояс махрового халата и сбрасывая его на пол.

Она робко шагнула к нему и положила ладони ему на грудь. Руки Джеймса с удивительной силой сомкнулись вокруг нее. Потом он заскользил по ее телу сверху вниз, целуя в грудь и прижавшись щекой к ее животу.

Она потянула его вверх и повела в спальню. Джеймс упал на нее с сильно колотящимся сердцем. Гас шарила руками по сочленениям мышц на его предплечьях, легкому пушку ягодиц, гладкой коже внизу спины – всем местам, к которым ей необходимо было прикоснуться, чтобы восстановить в памяти. Когда он проник в нее, она, как ива, изогнулась под ним. Чувствуя его толчки, Гас впилась зубами в кожу его плеча, боясь того, что может сказать. И потом, быстро начавшись, все быстро кончилось. Тяжело дышащий Джеймс, руки, хватающиеся за постельное белье и друг за друга, и по-прежнему никаких слов.

Смущенно улыбаясь, Джеймс пошел в ванную. На его спине видны были царапины от ногтей. Гас похлопала себя по грудям, натертым щетиной, и взглянула на постель. Полный кавардак: смятые простыни, сброшенное на пол одеяло. На простынях виднелась даже кровь от царапин Джеймса, и они опрокинули торшер. Все это не было похоже на место примирения или любовное гнездышко. В сущности, подумала Гас, это ничто так не напоминает, как место преступления.

Джордан снял резинку с небольшого пакета с почтой. При виде штампа главного суда первой инстанции округа Графтон у него участился пульс. Вскрыв конверт, он обнаружил письмо от достопочтенного Лесли Пакетта – ответ на досудебные ходатайства, составленные им и Барри.

Ходатайства обвинения с просьбой отстранить двух его свидетелей-экспертов и английское эссе о прочойсе были отклонены.

Его собственное ходатайство по отмене результатов допроса, проведенного в больнице детективом Марроне, было удовлетворено на том основании, что Крис Харт не мог покинуть больницу и таким образом его допрашивали без соблюдения правила Миранды.

Эта маленькая победа вызвала у него улыбку. Джордан положил письмо на стопку бумаг, вернулся в свой кабинет и закрыл дверь.

Увидев отца, скованно стоящего за металлическим стулом в зоне для посетителей, Крис оцепенел. Раньше он говорил матери, что хочет увидеть Джеймса, но на самом деле не ожидал исполнения своего желания. В конце концов, когда несколько месяцев назад Крис запретил отцу приходить, все они понимали, что он просто берет на себя вину за то, что мог совершить Джеймс.

– Крис… – Отец протянул ему руку.

– Папа… – Они пожали друг другу руки, и Криса поразила теплота отцовской кожи. Он вдруг припомнил, что отцовские ладони всегда казались ободряюще теплыми, когда он клал их сыну на плечи в охотничьем укрытии или поддерживал его руку, обучая стрельбе. – Спасибо, что пришел.

Джеймс кивнул.

– Спасибо, что принял меня, – церемонно ответил он.

– Мама пришла с тобой?

– Нет. Как я понял, ты хотел видеть меня отдельно.

Крис этого не говорил, но так поняла его мать. И возможно, это была неплохая идея.

– Есть что-то такое особенное, о чем ты хотел меня спросить? – поинтересовался Джеймс.

Крис кивнул. Он думал одновременно о многих вещах: «Если меня посадят в тюрьму, ты постараешься помочь маме выжить? Если я спрошу, скажешь ли ты мне в лицо, что я причинил тебе невероятную боль?» Но вместо этого он открыл рот, выдав фразу, удивившую как самого Криса, так и Джеймса:

– Папа, в своей жизни ты совершал что-нибудь плохое?

Джеймс замаскировал под кашлем удивленный смешок.

– Ну конечно. Я завалил биологию в первом семестре колледжа. В детстве я как-то стащил из магазина упаковку жвачки. И я разбил отцовский автомобиль после студенческой вечеринки. – Хохотнув, он скрестил ноги. – Но никогда и близко не подходил к убийству.

Крис уставился на него.

– Я тоже, – тихо произнес он.

Джеймс побледнел:

– Я не хотел сказать… это… – Он покачал головой. – Я не виню тебя в случившемся.

– Но ты веришь мне?

Джеймс выдержал взгляд сына:

– Очень трудно тебе поверить, когда я изо всех сил пытаюсь сделать вид, что ничего не произошло.

– Но это произошло, – сдавленным голосом сказал Крис. – Эмили умерла, а я застрял в этой поганой тюрьме и не могу изменить того, что случилось.

– Как и я. – Джеймс сжал руки между коленей. – Пойми, в детстве родители внушали мне, что лучший способ избавиться от щекотливой ситуации – сделать вид, что ее не было. Пусть люди болтают… Если семья не беспокоится, почему должен кто-то еще?

Крис слабо улыбнулся:

– Здешняя еда не станет лучше, а камеры просторнее, если внушишь себе, что живешь в шикарной гостинице.

– Что ж, – снисходительно заметил Джеймс. – Никто не скажет, что нельзя учиться у собственных детей. – Он потер переносицу. – По сути дела, раз уж ты заставил меня размышлять, я совершил в жизни одну по-настоящему дурную вещь.

Заинтригованный, Крис подался вперед:

– Какую?

Джеймс улыбнулся с такой задушевностью, что Крис поневоле отвел взгляд.

– Не приходил сюда, – сказал он, – до сих пор.

Суд над Стивом по делу об убийстве шел четыре дня. Его адвокатом был государственный защитник, поскольку ни он, ни его родители были не в состоянии позволить себе кого-то другого. И хотя он не разговаривал с Крисом о своем деле, тот знал, что ближе к окончанию суда Стив нервничает все больше.

В ночь перед вынесением приговора Крис проснулся от каких-то скребущих звуков. Повернувшись на койке, он увидел, что Стив точит лезвие о край унитаза.

– Какого хрена ты делаешь? – прошептал Крис.

Стив поднял глаза.

– Меня посадят в тюрьму, – угрюмо проговорил он.

– Ты уже в тюрьме, – ответил Крис.

Стив покачал головой:

– У нас тут загородный клуб по сравнению с государственной тюрьмой штата. Ты знаешь, что они там делают с мужиками, мотающими срок за убийство детей? Знаешь?

Крис чуть улыбнулся:

– Они сделают из тебя общественную шлюху?

– Считаешь это чертовски смешным?! Ведь через три месяца ты можешь оказаться в той же долбаной лодке. – Стараясь сдержать слезы, Стив прерывисто дышал. – Иногда тебя просто избивают, а надзиратели отворачиваются, поскольку считают, что ты это заслужил. Иногда дело доходит до убийства. – Он поднял серебристый обломок лезвия, сверкнувшего в полумраке камеры. – Хочу избавить их от такой необходимости.

Одуревший ото сна Крис не сразу понял, о чем говорит Стив.

– Ты не можешь так поступить.

– Крис, – пробубнил Стив, – пожалуй, это единственная вещь, на какую я способен.

Крис вдруг вспомнил, как Эмили пыталась объяснить ему свои чувства. Я вижу себя нынешнюю и представляю, кем хочу стать через десять лет. Но я не понимаю, как мне добраться отсюда туда. Крис смотрел, как Стив поднимает трясущуюся руку с дрожащим, как язычок пламени, лезвием, затем спрыгнул с койки и, чтобы привлечь внимание надзирателя и сделать для своего друга то, что не сумел сделать для Эмили, принялся колотить по прутьям решетки, пронзительно крича.

По тюрьме поползли слухи, всепроникающие, как мошкара. Игнорировать то и другое было бы невозможно. На следующий день к завтраку все знали, что Стива отправили в камеру для самоубийц в зону строгого режима, где за ним следит видеокамера из контрольного пункта. Ближе к ланчу шериф увел его в здание суда, где ему был объявлен вердикт присяжных.

После половины четвертого в камеру Криса вошел один из надзирателей и принялся собирать вещи Стива. Крис отложил книгу, которую читал.

– Суд закончился? – спросил он.

– Да. Виновен. Приговорен к пожизненному.

Крис смотрел, как надзиратель собирает обломки пластмассовой ручки лезвия. Закрыв голову подушкой, он разрыдался, как не плакал с того дня, как его привезли в тюрьму. Он не спрашивал себя, плачет ли он из-за Стива или из-за себя самого – из-за того, что он совершил, или из-за того, что непременно случится.

Поначалу Барри Дилейни часто звонила Мелани, чтобы сообщить ей обновленную информацию по уликам, поступающую из офиса судмедэксперта или из криминалистической лаборатории. Позже телефонные звонки стали периодически исходить от Мелани, чтобы миз Дилейни не забывала об Эмили. Теперь Мелани звонила примерно раз в месяц, не желая отнимать у прокурора драгоценное время, необходимое для подготовки к суду.

Поэтому Мелани удивилась, когда Барри Дилейни позвонила ей в библиотеку.

Она взяла трубку в полной уверенности, что другая библиотекарша неверно поняла имя звонившего, но услышала ясный резкий голос.

– Добрый день, – сказала Мелани. – Как дела?

– Мне следует то же самое спросить у вас, – ответила Барри. – В сущности, все хорошо.

– Дату начала суда изменили?

– О нет. По-прежнему в мае. – Она вздохнула в трубку. – Видите ли, миссис Голд, я подумала, а не могли бы вы мне помочь в небольшом расследовании?

– Все что угодно, – заверила Мелани. – Что вы хотите?

– Дело в вашем муже. Он согласился выступить свидетелем защиты.

Мелани долго молчала, и прокурор окликнула ее.

– Я у телефона, – слабым голосом произнесла Мелани, вспомнив Гас на кладбище и подумав, что та подговорила к этому Майкла. Она почувствовала, что у нее начало стучать в голове. – Чем я могу помочь?

– В идеале вы можете заставить его отступиться, – сказала Барри. – А если он откажется, может быть, вы сумеете узнать, что такого полезного для защиты он собирается сказать.

К этому моменту голова Мелани склонилась, касаясь лбом справочного стола.

– Понимаю, – произнесла она, хотя не понимала. – И как я это сделаю?

– Знаете, миссис Голд, полагаю, это вам решать.

Первое, что заметил Майкл, когда, потный, усталый, пахнущий вонючим раствором для мытья овец, вошел в дом, было то, что работала стереосистема. После нескольких месяцев затянувшейся тишины музыка казалась кощунственной, и у него возникло абсурдное желание выключить ее. Но, войдя на кухню, он застал Мелани за резкой овощей. Яркие тона перцев, как конфетти, испещряли столешницу.

– Привет, – оживленно сказала она голосом женщины, какой была год назад, и Майкл даже вздрогнул. – Есть хочешь?

– Умираю от голода, – ответил он, облизывая пересохшие губы.

Он услышал нарастающий звук какого-то духового инструмента, доносящегося из музыкального центра, подавляя в себе желание прикоснуться к Мелани, чтобы удостовериться, что она действительно здесь.

– Иди помойся, – предложила она. – Я готовлю вкусное рагу из баранины.

Он, как робот, отправился в ванную, голова шла кругом. В конце концов, именно это он слышал о скорби: человек может радикально измениться, но однажды все придет в норму. С ним определенно так и получилось. Может быть, и для Мелани пришел черед возвратиться к жизни.

Стоя под душем и намыливая волосы шампунем, Майкл представлял себе Мелани, какой он увидел ее на кухне: она стояла к нему спиной, изящный изгиб которой подчеркивала водолазка, обесцвеченные пряди волос отливали в вечернем свете золотистым и красновато-коричневым цветом.

Он вышел из ванной с полотенцем на бедрах и в спальне нашел Мелани, которая сидела на кровати с двумя дымящимися тарелками и двумя бокалами красного вина.

На ней был зеленый шелковый халат, который он помнил со времен второго медового месяца, бывшего тысячу лет назад. Кушак халатика был развязан.

– Я подумала, ты не захочешь ждать, – сказала она.

– Чего ждать? – сглотнув, спросил он.

– Рагу. – Мелани улыбнулась и встала – от движения матраса яркое лакомство на тарелках чуть задрожало, – а потом подняла бокал вина. – Хочешь выпить? – Майкл кивнул, и она отпила глоток и наклонилась, чтобы поцеловать его. Вино потекло по его губам в гортань.

Он подумал, что кончит прямо здесь и сейчас.

Уже несколько месяцев он не занимался любовью с Мелани – с тех пор как умерла их дочь. Он с радостью принял бы приглашение разделить с ней постель… но это была не Мелани. За все годы их брака Мелани никогда первой не изъявляла желания заняться сексом. Он подумал о том, как она вливала вино ему в рот, и почувствовал еще большее возбуждение. А потом задался вопросом, из какой книги она это позаимствовала.

Не сумев сдержаться, он рассмеялся.

У Мелани сверкнули глаза. Человек, не знающий ее так же хорошо, как Майкл, мог бы не заметить неуверенности, от которой на долю секунды расширились ее зрачки. К ее чести – и его удивлению, – она поставила бокал с вином, обхватила его рукой за голову и подтолкнула на кровать.

Он почувствовал, как у нее распахнулся халат и она прижалась грудью к его груди. Просунув ему в рот язык, она гладила ему затылок. А потом он ощутил, как она сжала его мошонку.

Она буквально взяла его за яйца.

Вдруг он понял, почему Мелани готовила рагу, надела шелк, занималась с ним любовью. Мгновенного изменения не было. Просто ей что-то было нужно.

Он поднял голову и отодвинулся. Мелани чуть слышно вскрикнула и открыла глаза.

– В чем дело? – спросила она.

– Может быть, ты сама скажешь в чем? – пробормотал Майкл.

Он встретился с ее взглядом, почувствовал, что она удивлена тем, что его пенис обмяк в ее руках. Она безжалостно усилила хватку, а потом отпустила его, запахнув полы халата.

– Ты собираешься выступить свидетелем на стороне защиты, – прошипела она. – Твоя дочь умерла, а ты хочешь заступиться за ее убийцу.

– Ах вот в чем дело? – скептически произнес Майкл. – Ты решила, что если трахнешь меня, то заставишь передумать?

– Не знаю! – выкрикнула Мелани, запустив пальцы себе в волосы. – Я подумала, может быть, ты не станешь этого делать. И будешь мне обязанным.

Прищурившись, Майкл взглянул на нее, недоумевая, что после двадцати лет брака она могла подумать, что секс может быть авансом, а не даром. Поддавшись желанию ответить на обиду Мелани, Майкл придал лицу безразличное выражение.

– Ты себе льстишь, – сказал он и вышел из спальни.

Он был без одежды, но это не имело значения. Он прошел через дом и поднялся по лестнице в помещение ветеринарной лечебницы. Там он облачился в медицинский халат и брюки, которые надевал для операций, и уселся за свой письменный стол. Ему было слышно, как на кухне Мелани гремит посудой.

Дрожащими руками он снял трубку и набрал номер.

Гас вошла в ресторан «Счастливая семья» и сразу же направилась к кабинке в глубине зала, где все они часто бывали вечерами по пятницам. Там уже сидел Майкл в зеленом медицинском костюме и пил что-то, похожее на водку.

– Майкл, – позвала она, и он поднял голову.

Она и прежде видела у него этот взгляд, но не вполне понимала его смысл. Отсутствующее выражение глаз, чуть опущенные уголки губ. В следующее мгновение она распознала отчаяние – то же выражение, которое она видела на лице Криса, когда он забывал натянуть маску безразличия.

– Ты пришла, – произнес Майкл.

– Я же сказала, что приду.

Он позвонил ей домой, что было рискованно, и упросил прямо сейчас встретиться с ним. Пытаясь найти знакомое общественное место, не слишком людное в это время, она предложила китайский ресторан. И только по дороге сюда Гас, солгав дома Джеймсу и Кейт, осознала, что этот ресторан наводнен воспоминаниями.

– Дело в Мелани, – сказал Майкл, и Гас широко раскрыла глаза.

– Она в порядке?

– Не знаю. Полагаю, это зависит от системы отсчета, – ответил он.

Майкл рассказал Гас о происшествии.

Пока он говорил, лицо Гас постепенно розовело. Она вспомнила, как не так давно смеялась с Мелани за чашечкой кофе, обсуждая ширину в сравнении с длиной и другие отвлеченные понятия в отношении секса, и ей стало немного не по себе.

– Что ж, – она откашлялась, – ты ведь предполагал, что она узнает, если ты выступишь свидетелем.

– Угу. Но пожалуй, не это меня расстраивает. – Он взглянул на Гас затуманенными глазами. – Просто эта ужасная вещь случилась с нами обоими, понимаешь? А я всегда считал, что, случись с нами что-то ужасное, мы сплотимся. Выстоим. – Он вперил взгляд в термосалфетку, празднично украшенную традиционным китайским календарем – год Крысы, Быка, Лошади. – Знаешь, каково это – отдавать всего себя человеку и свое сердце в придачу, пока ничего уже не останется, – а этот человек осознает вдруг, что ему это не нужно?

– Да, – просто сказала Гас. – Знаю.

Потянувшись через стол, она крепко сжала обе руки Майкла. И каждый в свой черед подумал о Мелани и Джеймсе и о том, как ручеек противоречий между двумя людьми может в одночасье превратиться в ревущий поток.

Они продолжали держаться за руки, когда подошел официант, чтобы принять у них заказ.

– Миссис! Мистер! – обрадовался он, сияя широкой улыбкой; Гас и Майкл поспешно разняли руки. – Давно уже вы не приходили сюда обедать, – нараспев произнес он на каком-то гибридном языке. – Когда придет другая пара?

Гас с открытым ртом уставилась на официанта. Майкл понял, что официант ошибся.

– О-о… нет, – улыбнулся он. – Мы не женаты, то есть женаты, но на других.

– Те двое, которых сейчас здесь нет… – начала Гас, но остановилась, поскольку официант блаженно улыбался, не желая или будучи не в состоянии понять.

Майкл положил ладонь на меню.

– Курицу с брокколи, – сказал он. – И еще водки.

В неловкой тишине, наступившей после ухода официанта, Гас спрятала под стол руки, которые все еще покалывало от прикосновения Майкла. Он постучал палочками для еды о край стопки с водкой.

– Он подумал, что ты и я…

– Да. Забавно, – отозвалась Гас.

Но она пялилась на свою термосалфетку, на причудливый китайский календарь, думая, что официант не единственный, считавший супружеские пары взаимозаменяемыми. В конце концов, это была логическая ошибка: любой, многие годы видевший здесь Хартов и Голдов, а также взаимопонимание между ними, мог прийти к такому же выводу.

Гас посматривала на Майкла поверх края чашки: густые седеющие волосы, сильные крупные руки. Сегодня она пришла на встречу с Майклом, потому что он нуждался в ней. Это казалось вполне естественным, ведь, в конце концов, он был почти членом семьи.

Что само по себе было немного пугающим.

И кровосмесительным.

Тяжелая фарфоровая чашка, выскользнув из руки Гас, стукнулась о стол. Оба они ощутили странную естественность этого влечения и одновременно чувство дискомфорта от него. Но они оказались достаточно взрослыми, чтобы отойти друг от друга, когда вмешалась реальность в виде официанта-китайца. Для людей помоложе это было бы не так просто.

Кто скажет, что Эмили не испытывала нечто подобное, когда ее беспечно толкнули в объятия парня, который вполне мог быть ее братом?

Беременная от него?

Гас закрыла глаза, произнося быструю молитву и вдруг осознав то, что за многие месяцы не смог осознать никто, – почему яркая, живая, умная Эмили Голд была настолько подавлена, что покончила с собой.

Тогда

Октябрь 1997 года

В первый раз, когда Эмили сказала Крису, что хочет покончить с собой, Крис рассмеялся.

Во второй раз сделал вид, что не слышит.

В третий раз выслушал ее.

В тот день они ехали на машине домой с позднего сеанса, и Эмили заснула. Крис сообразил, что в последнее время она часто засыпала – отключалась в середине вечера, по утрам спала так долго, что ему приходилось будить ее перед школой, однажды она даже задремала в классе. Крис вел машину, а Эмили чуть покачивалась, положив голову ему на плечо и наклонившись вбок. Крис держал левую руку на руле, а правой, изогнувшейся под странным углом, поддерживал голову Эмили.

Для выезда с магистрали Крису нужны были обе руки, и он отпустил Эмили, отчего она соскользнула с его плеча и улеглась к нему на колени, прижавшись ухом к пряжке ремня, касаясь грудью рычага переключения скоростей. Ее нос оказался в каком-то дюйме от рулевого колеса. Ее голова была тяжелой и теплой. Проезжая по тихим улицам Бейнбриджа, Крис положил руку на голову Эмили и отвел волосы с лица. Свернув на подъездную дорожку к ее дому, он выключил двигатель и фары и стал смотреть, как она спит.

Он провел пальцем по мочке ее уха, такой нежной, что были видны голубые прожилки, и представил себе, как по ним течет кровь.

– Эй! – ласково позвал он. – Просыпайся.

Вздрогнув, она проснулась и едва не ударилась головой о руль, но Крис вовремя подставил руку. Эмили выпрямилась, но рука Криса так и осталась у нее на затылке.

Эмили потянулась. На ее левой щеке виднелась глубокая красноватая борозда – след от пряжки его ремня.

– Почему ты раньше меня не разбудил? – охрипшим голосом спросила она.

– Ты была такой хорошенькой, – улыбнулся Крис, заправляя ей за ухо прядь волос.

Это была ерунда, комплимент вроде тысячи других, которыми он ее одаривал, но все же она разразилась слезами. Ошеломленный, Крис потянулся к ней через рычаг переключения, изо всех сил пытаясь обнять ее:

– Эмили, ну расскажи уже.

Она покачала головой, и он ощутил у плеча легкое движение. Потом она отодвинулась, вытирая нос отворотом рукава:

– Дело в тебе. Я потеряю тебя.

Его удивили эти слова. Больше смысла было бы, скажи она: «Я буду по тебе скучать», – но Крис улыбнулся:

– Мы сможем навещать друг друга. Вот зачем в колледжах длинные каникулы.

Она рассмеялась, хотя это было больше похоже на всхлипывание.

– Я говорю не о колледже. Я все время пытаюсь сказать тебе, – с запинкой произнесла Эмили. – Но ты не слушаешь.

– Что сказать?

– Я не хочу быть здесь, – ответила Эмили.

Крис взялся за ключ зажигания.

– Еще рано. Можем куда-нибудь поехать, – сказал он, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Нет, – повернувшись к нему, возразила Эмили. – Я не хочу быть.

Он молча сидел с комом в горле, перебирая в уме другие, проигнорированные высказывания Эмили, которые могли привести к этому. И он увидел то, чего изо всех сил пытался не замечать. Как человек, хорошо знающий Эмили, он увидел, что она ведет себя по-другому.

– Почему? – с трудом выдавил он из себя.

Эмили прикусила губу:

– Ты веришь, что я рассказала бы тебе все что угодно? – (Крис кивнул.) – Я больше не могу. Я просто хочу, чтобы это кончилось.

– Хочешь, чтобы что кончилось? Что – это?

– Не могу тебе сказать, – чуть задыхаясь, ответила Эмили. – Господи, мы никогда друг другу не врали! Может быть, не говорили все до конца, но никогда не врали.

– Ладно, – промямлил Крис; руки у него дрожали. – Ладно. – У него было ощущение, что он расстается с телом, как в тот раз, когда врезался головой в край вышки для ныряния и вырубился, – хватаясь за самые обычные вещи, вроде воздуха или вида перед глазами, он понимал, что не сумеет не дать им исчезнуть. – Эм, это ты… о самоубийстве? – сглотнув, еле слышно прошептал он.

И когда Эмили отвернулась, ему показалось, у него сейчас лопнет грудь и почва уйдет из-под ног.

– Ты не можешь, – через минуту выдавил из себя Крис, удивляясь тому, что сумел произнести хоть что-то этими резиновыми распухшими губами.

Я не стану об этом говорить, подумал он. Потому что если заговорю, то оно действительно случится. Сейчас рядом с ним не сидит Эмили, бледная и прекрасная, рассуждая о самоубийстве. Ему снится ночной кошмар. Он ждал наступления кульминации, но все же услышал собственный голос, высокий, возбужденный, словно уже поверил.

– Ты… ты не должна этого делать, – запинаясь, произнес он. – Нельзя пойти и убить себя, потому что однажды тебе стало паршиво. Такие вещи не решают вот так, вдруг.

– Это не вдруг, – спокойно произнесла Эмили, потом улыбнулась. – Хорошо, что я заговорила об этом. Когда говоришь вслух, не так страшно думать об этом.

У Криса раздулись ноздри, и он рывком открыл дверь машины.

– Я хочу поговорить с твоими родителями.

– Нет! – воскликнула Эмили, и в этом слове заключался такой страх, что Крис сразу остановился. – Пожалуйста, не надо, – пробормотала она. – Они не поймут.

– И я не понимаю, – горячо возразил Крис.

– Но ты выслушаешь меня, – сказала она, и впервые за несколько минут что-то для Криса обрело смысл.

Конечно, он ее выслушает, он сделает для нее все что угодно. А ее родители… Что ж, она права. В семнадцать ничтожный кризис вырастает до огромных размеров; чьи-то мысли могут укорениться в твоем сознании; тебе, как кислород, жизненно необходимо чье-то признание. Взрослые, находясь в миллионе световых лет от тебя, закатывают глаза, усмехаются и говорят: «Все пройдет». Как будто юность – это болезнь вроде ветрянки, чего-то такого, о чем вспоминают как о мелкой неприятности, совершенно забывая, как мучились в свое время.

Иногда Крис просыпался по утрам в поту, кровь закипала в жилах, он задыхался, словно бегом забрался на вершину скалы. Были дни, когда он чувствовал, что не помещается в собственной коже. Были ночи, когда его пугала необходимость следовать модели того, во что он превращался, и тогда ему больше всего хотелось вдохнуть аромат волос Эмили, хотя он не собирался в этом признаваться. Но он никому не мог это объяснить, и меньше всего своим родителям. А Эмили – просто потому, что это была Эмили, – приникала к нему, и они пережидали шторм, дожидаясь, пока можно будет глотнуть воздуха.

Он страшно встревожился, но в то же время возгордился тем, что Эм доверилась ему. В тот момент от него укрылось, что она была не состоянии объяснить ему, что же ее так тревожит. Находясь на гребне ее веры, он представлял в роли спасителя Эмили только себя, и никого другого.

Потом он представил, как она вскрывает себе вены, и почувствовал, как сжалась у него грудь. Эта проблема слишком серьезна для них обоих.

– Кто-то еще должен помочь. Психиатр или кто-то типа того.

– Нет, – вновь тихо сказала Эмили. – Я поделилась с тобой, потому что всегда все тебе рассказывала. Но ты не можешь… – Ее голос прервался. – Не можешь все испортить. Сегодня я впервые – господи, не знаю даже, сколько времени прошло! – почувствовала, что смогу справиться с этим. Знаешь, это вроде того, когда можешь смириться с сильной болью, потому что уже проглотил лекарство и понимаешь, что скоро перестанет болеть.

– Что у тебя болит? – хрипло спросил Крис.

– Все, – ответила Эмили. – Голова. Сердце.

– Это… это из-за меня?

– Нет, – ответила она, и ее глаза вновь засияли. – Не из-за тебя.

Не обращая внимания на рычаг переключения, мешающий им, Крис сгреб Эмили в охапку и прижал к груди.

– Зачем ты мне рассказала, если не хочешь, чтобы я помог? – прошептал он.

Эмили запаниковала:

– Ты никому не скажешь?

– Не знаю. Я что, должен сидеть, делая вид, будто все в порядке, и ждать, пока ты не совершишь это? А потом сказать: «Ах да… она что-то говорила о самоубийстве». – Он отодвинулся от нее, прикрыв ладонью глаза. – Господи, поверить не могу, что говорю об этом!

– Пообещай, что никому не скажешь, – попросила Эмили.

– Не могу.

Из ее глаз брызнули слезы.

– Обещай, – вновь попросила она, хватаясь за его рубашку.

Много лет он считал себя будущим защитником Эмили, ее второй половинкой. И хотя не представлял себя чем-то меньшим, на самом деле не понимал, как полностью вжиться в эту роль. Он вдруг осознал, что это – испытание для него как защитника, его шанс вызволить Эм из беды. Если она доверяет ему, то он, черт возьми, будет достоин этого… даже в том случае, если для каждого из них это означает совершенно иное. У него есть время. Он вызовет Эм на разговор. Он выведает ее ужасную тайну и докажет, что есть другой, лучший путь, и в конечном итоге все, включая Эмили, похвалят его за это.

– Ладно, – прошептал Крис. – Обещаю.

И хотя Эмили тесно прижалась к нему, он чувствовал, что между ними воздвигается стена, что он перестал по-настоящему ощущать ее. Словно почувствовав то же самое, Эмили приникла к нему еще ближе.

– Я рассказала тебе, – прошептала она, – потому что не знала, как можно не рассказать.

Заглянув ей в глаза, Крис осознал твердость ее намерения. Но какая разница между попыткой Эмили объяснить ему, что она замыслила, и стуком в дверь, сообщающим о том, что Эмили покончила с собой, если конечный результат один и тот же?

– Нет, – спокойно и решительно произнес он, потом обнял ее за плечи и легонько встряхнул. – Я не отступлюсь от тебя.

Эмили взглянула на него, и в какой-то миг он прочитал ее мысли. Мелани, бывало, говорила, что они как близнецы – со своими секретами, своим немым языком. В этот момент Крис почувствовал ее страх и покорность, а еще свою тупую боль оттого, что вновь и вновь натыкается на глухую стену. Эмили отвела взгляд, и он вздохнул с облегчением.

– Дело в том, Крис, – сказала Эмили, – что это не твой выбор.

Крис нырнул в воду, разогреваясь на тренировке с четырьмя заплывами вольным стилем. Плавание всегда хорошо действовало на его голову – на пятидесяти метрах только и оставалось, что думать. Делая заплывы, он повторял периодическую таблицу, словарный запас для теста на проверку академических способностей и даже отрепетировал то, что скажет Эмили, чтобы заставить ее переспать с ним. Бо́льшую часть времени ему удавалось удерживать неспешный ритм без сбоев. Но мысли о смерти – и Эмили – заставили его руки вертеться быстрее, а ноги сильнее молотить по воде, словно он мог обогнать свои мысли.

Закончив, он с сильно колотящимся сердцем вылез из бассейна, снял очки и шапочку и вытер волосы полотенцем, после чего уселся на одну из скамей, расставленных вдоль бассейна. К нему подошел улыбающийся тренер.

– Мы стараемся приберечь рекордные результаты для соревнований, Харт, – сказал он. – Это всего лишь тренировка. Не убивай себя.

Не убивай себя.

Нельзя позволить Эмили сделать это – вот и все. Может быть, думать так эгоистично, но наверняка однажды она скажет ему спасибо за спасение своей жизни. Что бы там ни угнетало ее – и что это такое, черт возьми, если она не может ему сказать?! – наверняка все можно изменить. В особенности когда он рядом, чтобы помочь.

Он широко раскрыл глаза. Вот оно. Эмили нужно его понимание и его молчание. Если он подыграет ей, то у него появится шанс отговорить ее. Даже вплоть до последней минуты. Он сделает вид, что эта безумная мысль о самоубийстве приемлема, а потом он, как белый рыцарь, устремится к ней и спасет Эмили от себя самой. Никто не должен узнать, что именно едва не произошло. И ему не придется даже нарушать обещание не выдавать никому ее чудовищный план. Цель оправдывает средства.

Крису не пришло в голову, что у него может не получиться.

Воспрянув духом, он поднялся при звуках свистка тренера и нырнул в бассейн для следующего заплыва.

Эмили ждала его после тренировки. Она тоже задержалась в школе, работая за мольбертом в художественном классе. Закончив, она должна была встретиться с Крисом, чтобы он отвез ее домой. Она ждала его, сидя в кресле у питьевого фонтанчика рядом с раздевалкой парней.

– Привет, – сказал Крис, направляясь к ней со спортивной сумкой через плечо.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и она вдохнула чудесную смесь мыла «Сейфгард», хлорки и стирального порошка. С его волос продолжала капать вода после душа, и Эмили высунула язык и поймала капельку. Эмили закрыла глаза, стараясь удержать эту картинку в памяти.

Они пошли рядом к студенческой парковке.

– Я думал, – начал Крис, – о том, что ты сказала в субботу вечером.

Эмили кивнула, но продолжала смотреть себе под ноги.

– И я хочу, чтоб ты знала: этого я хочу меньше всего на свете. Я сделаю все возможное, чтобы ты передумала. – Глубоко вдохнув, он сжал ее руку и добавил: – Но, если… до этого дойдет, я хочу быть рядом с тобой.

Когда он произнес эти слова, Эмили осознала, что, очевидно, у нее еще оставалась бы надежда, если бы она подсознательно не стремилась к этому.

– Мне бы этого хотелось, – сказала она.

Крис запустил искусную кампанию, чтобы показать Эмили, чего она лишится. Он водил ее по ресторанам, где обед стоил сто долларов, возил полюбоваться заходом солнца с пирсов на Атлантике. Он раскопал старые записочки, которые они передавали друг другу из дома по системе блоков, сделанных из консервных банок. Эта система сработала всего три раза, а потом бечевки, протянутые между их домами, окончательно запутались в соснах. Он заставил ее просмотреть кипу своих заявлений о поступлении в колледжи, как будто ее мнение могло повлиять на его решение. И он занимался с ней любовью, вкладывая в это всю нежность и весь пыл и пытаясь передать ей частички своей души, чтобы она могла залатать ими собственную больную душу.

И Эмили терпела все это. Именно так мог Крис описать происходящее. Она терпела все, что он ей предлагал, но как-то отстраненно, словно смотрела на все с небес и давно все для себя решила.

К его удивлению, Эмили не уступила ни на йоту. Со всей стойкостью и стратегической изощренностью генерала, командующего сухопутным вторжением, Крис пытался выведать, в чем состоит ее проблема. Ее молчание заставляло его воображать самое худшее – она наркоманка или лесбиянка, она сжульничала на тестах по проверке академических способностей, – но все это ничуть не умаляло его любви к ней.

Любыми способами он пытался выведать у нее секрет – использовал игру «Двадцать вопросов», запугивание. Но Эмили лишь сжимала губы и отворачивалась, а Крис переживал, что потеряет ее скорее, чем думал. Он понимал, что давить можно лишь до определенного момента, ведь если она заподозрит, что на самом деле он не поможет ей убить себя, то эта шарада – и его героическая попытка спасти ее – будут обречены на провал.

– Я не могу об этом говорить, – признавалась она.

– Не хочешь, – поправлял Крис.

Раздосадованная, Эмили говорила, что, поднимая эту тему, он лишь заставляет ее страдать еще больше. Если он действительно любит ее, пусть перестанет спрашивать.

И Крис, не менее удрученный этой безысходностью, качал головой.

– Не могу, – говорил он ей.

– Не хочешь, – передразнивала Эм, стыдя его и заставляя вновь уйти от этой темы.

Они лежали на животе в гостиной дома Голдов, разложив перед собой открытые тетради по математике, на страницах которых, словно буквы какого-то неведомого языка, змеились производные и дифференциальные уравнения.

– Нет. – Эмили указала на место, где Крис сделал ошибку. – Это 2xy – x, – поправила она, потом, перекатившись на спину, уставилась в потолок. – Почему мне так важно получить «отлично», – вслух размышляла она, – если меня даже не будет здесь для получения аттестата?

Она произнесла это таким обыденным тоном, что Крису стало не по себе.

– Может, потому, что на самом деле ты не хочешь себя убивать, – заметил он.

– Спасибо, доктор Фрейд, – фыркнула Эмили.

– Я серьезно, – опершись на локоть, сказал Крис. – Что, если подождать полгода и посмотреть, как ты будешь себя чувствовать?

Лицо Эмили оцепенело.

– Нет.

– Вот так? Просто «нет»?

– Нет, – кивнула она.

– Ну что ж, это здорово! – Крис шмякнул тетрадью. – Это просто замечательно, Эм!

Эмили прищурила глаза:

– Я думала, ты хочешь мне помочь.

– Конечно, – разозлился Крис. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? Столкнуть тебя со стула, на котором ты стоишь с веревкой на шее? Нажать на спусковой крючок?

Лицо Эмили залилось краской.

– Думаешь, мне легко об этом говорить? – натянуто спросила она. – Потому что это не так.

– Тебе это легче, чем мне, – взорвался Крис. – До тебя даже не доходит, что я чувствую. Я смотрю на тебя и вижу удивительное прекрасное создание. Все эти книги и песни написаны о людях, ищущих любовь всей жизни и не находящих ее. А у нас она есть, но для тебя она ничего не стоит.

– Для меня тоже стоит, – откликнулась Эмили, накрыв ладонью руку Криса. – Это единственная стоящая вещь. И я пытаюсь только сохранить ее такой навсегда.

– Адский способ добиться этого, – с горечью произнес Крис.

– Правда? – удивилась Эмили. – Предпочел бы ты всю оставшуюся жизнь думать о нас, вспоминая об этом как о чем-то идеальном, или лучше дать всему разладиться, и тогда в памяти останется именно это.

– Кто сказал, что у нас все разладится?

– Это возможно, – сказала Эмили. – Такое случается.

– Не видишь, что ли? – Крис пытался сдержать слезы. – Не понимаешь, что ты со мной делаешь?

– Я не с тобой это делаю, – тихо ответила Эмили. – Я делаю это с собой.

Крис в упор взглянул на нее:

– А какая разница?

К удивлению Криса, чем чаще Эмили упоминала тему самоубийства, тем менее шокирующей она становилась. Крис перестал спорить с ней об этом, потому что иначе ее решимость только укреплялась, и попробовал применить новую тактику: тщательно изучал варианты, чтобы Эмили поняла, насколько нелепа сама идея.

Однажды вечером он повернулся к ней в середине просмотра телефильма и спросил, как она собирается это сделать.

– Что?

Эмили впервые услышала, как Крис заговорил на эту тему, обычно начинала она сама.

– Ты слышала. Надо полагать, ты думала об этом.

Пожав плечами, Эмили бросила быстрый взгляд через плечо – не спустились ли сверху родители.

– Думала, – ответила она. – Не таблетки.

– Почему нет?

– Потому что легко все испортить. Попадешь в психиатрическое отделение, где тебе промоют желудок.

В сущности, ему понравилась эта идея.

– Какие альтернативы?

– Отравление угарным газом, – сказала она и улыбнулась. – Но вероятно, мне придется воспользоваться твоим джипом. А вскрытие вен… думаю, требует особой подготовки.

– По-моему, самоубийство в целом требует особой подготовки, – заметил Крис.

– Может быть больно, – кротко произнесла Эмили. – Просто я хочу, чтобы это сразу кончилось.

Крис взглянул на нее. Прежде чем ты передумаешь или я сам заставлю тебя передумать.

– Я думала об оружии, – сказала Эм.

– Ты ненавидишь оружие.

– Но какое это имеет значение?

– Где ты собираешься взять оружие? – спросил Крис.

Эмили подняла на него взгляд:

– Может быть, у тебя.

У него взлетели брови.

– О нет. Совершенно исключено.

– Пожалуйста, Крис, – попросила она. – Можешь просто дать мне ключ от шкафа и сказать, где найти пули.

– Ты же не собираешься застрелиться из охотничьей винтовки, – пробормотал Крис.

– Я думала о маленькой пушке. Кольт.

Она почувствовала, как он отгораживается от нее, и у нее сжалась грудь. Крис уже видел этот взгляд раньше – широко раскрытые, покорные глаза, как у загнанной в угол лани за минуту до выстрела. И он осознал, какой стала Эмили: она кажется довольной только в те минуты, когда говорит о том, как умрет.

По ее лицу текли слезы, и у него сжималось горло, и выступали на глазах слезы – точно так же как ее оргазм иногда запускал его.

– Ты говорил, что все для меня сделаешь, – умоляла Эмили.

Крис посмотрел на их руки, сплетенные над учебниками, и впервые допустил, что по какой-то причине потерпит неудачу и это действительно может произойти.

– Сделаю, – произнес он, чувствуя, как под бременем правды у него разрывается сердце.

Они сидели в темном зале кинотеатра, держась за руки. Фильм, который они смотрели, – названия Крис не помнил – давно закончился. Титры прошли, зрители покинули зал. Около них два билетера выметали из проходов пустые контейнеры из-под попкорна, двигаясь бесшумно и стараясь не обращать внимания на парочку, устроившуюся на задних рядах.

По временам Крис не сомневался, что проявит себя героем, и когда-нибудь они с Эмили будут смеяться над этим. А в другое время он думал, что выполнит то, что обещал Эмили, – станет свидетелем ее ухода.

– Не знаю, что я буду без тебя делать, – прошептал Крис.

Эмили повернулась к нему, и в полумраке блеснули ее глаза.

– Можешь сделать это вместе со мной, – ощущая горечь от этих слов и проглотив комок, сказала она.

Крис не ответил, выжидая, что ей станет тошно от этой мысли. Почему ты так уверена, что после мы по-прежнему будем вместе? Откуда ты знаешь, что это работает?

– Потому что я не представляю себе это по-другому, – словно прочтя его мысли, сказала Эмили.

Однажды вечером он спустился в подвал и взял ключ от отцовской мастерской. Оружейный шкаф, как всегда, был заперт, чтобы не добрались дети. Не тинейджеры вроде Криса, который и так в курсе всего.

Крис отпер шкаф и достал кольт, так как хорошо знал Эмили и не сомневался, что она сразу попросит его показать револьвер. Если он не принесет оружия, она заподозрит неладное и перестанет ему доверять, не дав шанса удержать ее от выполнения своего плана.

Он сидел с тяжелым револьвером в руке, вспоминая резкий запах смазки и то, как ловкие руки отца терли тканью рукоять и ствол. Как лампу Аладдина, подумал однажды Крис, ожидая чуда.

Он вспомнил рассказы отца об этом револьвере, об Элиоте Нессе и Аль Капоне, о подпольных барах, тайных облавах и джине с тоником. Отец говорил Крису, что этот револьвер помогал внедрять в сознание людей правосудие. Потом Крис вспомнил свою первую охоту на оленя, не ставшую чистым убийством. Крис с отцом загнали животное в лес, и оно улеглось на бок, тяжело дыша. «Что мне делать?» – спросил тогда Крис, а отец поднял ружье и выстрелил. «Избавил его от мучений», – сказал он.

Крис залез в нижнюю часть оружейного шкафа и достал пули 45-го калибра. Эмили не дурочка, она захочет взглянуть и на пули. Закрыв глаза, он представил себе, как она подносит ко лбу потускневший серебряный ствол, как он поднимает руку и отводит револьвер от ее головы, если до этого дойдет.

Это было эгоистично, но так просто: он не мог позволить Эмили убить себя. Когда прожил с человеком всю жизнь, невозможно представить, как станешь жить в мире без этого человека.

Он остановит ее. Остановит.

Но он не дал себе труда задуматься о том, почему вместо одной пули положил в карман две.

Сейчас

Май 1998 года

Гас сидела на краю кровати, разглаживая на ногах колготки. Теперь одежда, в оцепенении подумала она. Открыв дверь гардеробной, она достала простое темно-синее платье и подходящие лодочки на низком каблуке. Она наденет жемчуг – элегантно и скромно.

В зал суда ее не допустят. Перед дачей показаний свидетелей изолируют. По всей вероятности, сегодня ее не вызовут, возможно, даже и не завтра. Она наряжалась на тот случай, если увидит Криса, пусть даже мельком.

Гас слышала звук бегущей воды в ванной, где брился Джеймс. Можно было подумать, они идут на званый обед или на встречу с кем-нибудь из учителей. Но это было совсем не так.

Выйдя из ванной, Джеймс увидел сидящую на кровати в бюстгальтере и колготках Гас. Она прикрыла глаза и согнулась, мелко и часто дыша, словно пробежала милю.

Мелани и Майкл вместе вышли из дому. Ее ноги вязли в мягкой почве, каблуки испачкались. Открыв дверь своей машины, она без слов залезла внутрь.

Майкл сел в свой пикап. Он ехал следом за женой на всем пути по Вуд-Холлоу-роуд, уставившись взглядом в ее машину. По сторонам широкого заднего окна у нее было два стоп-сигнала, а ниже, по бамперу, шла дополнительная цепочка стоп-сигналов. Когда Мелани нажимала на тормоз, все лампы вспыхивали и казалось, машина улыбается.

В ту минуту, когда Барри Дилейни должна была выйти из дому, чтобы поехать в суд, ее кошка опрокинула чашку с кофе.

– Черт, черт, черт! – пробубнила она, отпихивая мяукающую кошку в сторону и промокая лужу тряпкой.

Этого оказалось недостаточно, поскольку кофе стекал ручейками под кухонный стол. Барри быстро взглянула на раковину, решив, что на мытье посуды времени не остается.

Только через несколько дней до нее дошло, что на белом виниловом полу от кофе остались пятна, поэтому следующие десять лет она, заходя на кухню, будет вспоминать Кристофера Харта.

Джордан положил кейс на кухонный прилавок, потом повернулся к Томасу, одной рукой разглаживая галстук.

– Ну и как?

– Хорошо смотрится, – присвистнул Томас.

– Достаточно хорошо, чтобы выиграть?

– Достаточно хорошо, чтобы надрать кому-то задницу, – живо ответил сын.

Ухмыльнувшись, Джордан похлопал Томаса по спине.

– Следи за языком, – добродушно произнес он, но скривился, когда взял коробку сухого завтрака «Какао криспис». – О-о, Томас, не может быть!

Вглядываясь в темные пустые глубины коробки, он наморщил брови.

Томас промямлил с набитым ртом:

– Разве там ничего не осталось? Клянусь, папа, я думал, что осталось!

Каждое утро перед заседанием суда Джордан ел «Какао криспис». Это было своего рода суеверие, содержащее в себе не больше смысла, чем отказ от бритья у подающего в бейсболе или лапка кролика, вшитая в подкладку пиджака карточного шулера. Но это было его суеверие, черт побери, и оно работало! Съешь «Криспис» – выиграешь суд.

Томас съежился под взглядом отца.

– Могу выскочить и купить еще, – предложил он.

– На каком транспортном средстве? – фыркнул Джордан.

– На велосипеде.

– Так ты вернешься, когда… или, может, к ланчу. – Джордан покачал головой. – Просто я хочу, – сказал он, стараясь сдержаться, – чтобы ты иногда думал о других.

Томас уставился в свою миску:

– Могу зайти к миссис Хиггинс и спросить, нет ли у нее.

Миссис Хиггинс было семьдесят пять, никак не меньше. Джордан сильно сомневался, что в ее кладовке были «Криспис».

– Не важно, – с раздражением сказал он и полез в холодильник за английским маффином. – Слишком поздно.

Необычно было надеть на себя костюм. Вместе с завтраком надзиратель принес Крису одежду: пиджак и слаксы, которые он не видел со дня предъявления ему обвинения семь месяцев назад. Он вспомнил, как они с Эм и его матерью поехали покупать этот костюм. Тот магазин пах деньгами и шерстяными тканями. Он стоял в примерочной кабинке, прыгая, чтобы надеть брюки, пока Эм с его мамой судачили о галстуках. Их голоса доносились сквозь дверь, как трели зябликов.

– Харт, пора идти, – сказал надзиратель, стоя у двери камеры.

Крис шел по галерее в своем костюме, чувствуя пот на висках и отдавая себе отчет в напряженном молчании обитателей других камер. Понятно, это задевало всех за живое. Невозможно смотреть, как кто-то идет на суд, не задумываясь о том, что может случиться с тобой.

Когда за Крисом закрылась тяжелая дверь, надзиратель подвел его к помощнику шерифа, работающему в суде округа Графтон.

– Важный день, – сказал тот, надевая на Криса наручники и затем пристегивая их к цепи на поясе.

Подождав, когда надзиратель отопрет главную дверь тюрьмы, помощник шерифа вывел Криса из тюрьмы, крепко придерживая его рукой за плечо.

Впервые за семь месяцев Крис стоял на открытом воздухе, и ограничивали его лишь горы да лента неспешно текущей реки Коннектикут. С ближайшей к тюрьме фермы несло навозом. Крис глубоко вдохнул и поднял лицо, всеми порами впитывая солнечный свет. Под грузом временной свободы у него подгибались ноги.

– Пойдем, – нетерпеливо произнес помощник шерифа, подталкивая его к зданию суда.

Зал суда был наполовину пуст, поскольку большинство участников драмы отозвали как будущих свидетелей. Джеймс скованно сидел в ряду прямо позади стола защиты. Джордан, появившийся на несколько минут раньше, беседовал с коллегой. Когда боковая дверь открылась, он замолчал, и Джеймс, проследив за его взглядом, увидел, как в зал вводят Криса.

Судебный пристав подвел Криса к столу защитника. Джеймс почувствовал, как при виде сына у него перехватило горло, и помимо воли он протянул руку за перегородку, чтобы прикоснуться к плечу Криса.

Крис сидел прямо перед Джеймсом, на расстоянии примерно фута.

Они нарочно поставили так этот стол, подумал Джеймс.

– Я так не считаю! – кричал Джордан, указывая на наручники, что было, конечно, ужасно, но ожидаемо.

В сущности, именно Джордан сообщил об этом Хартам, и Джеймс не понимал, почему адвокат так удивлен. Яростно жестикулируя, тот вместе с прокурором широкими шагами направился в кабинет судьи.

Крис повернулся на стуле.

– Папа, – позвал он.

Джеймс снова протянул к нему руку. Впервые в жизни он совершенно не замечал, что на него из зала смотрят люди. Перешагнув через ограждение, он уселся на стул, освобожденный Джорданом, и сердечно обнял Криса, прижимая его к себе. Поэтому репортеры и зеваки, наводнившие зал суда, не заметили, что обвиняемый в наручниках.

В кабинете судьи Джордан взорвался.

– Ради бога, Ваша честь! – начал он. – Пока мы этим занимаемся, почему бы не сделать ему дреды, и пусть он отрастит бороду, и – черт! – давайте наколем ему на лоб тату скинхеда, чтобы у присяжных действительно сформировалось предвзятое мнение еще до начала суда!

Барри закатила глаза:

– Ваша честь, приводить в суд в наручниках лицо, обвиняемое в убийстве, вполне в рамках прецедента.

Джордан набросился на нее:

– Что, по-вашему, он собирается здесь делать? Начать дубасить кого-то до смерти шариковой ручкой? – Он повернулся к судье. – Единственный мотив применения наручников, как мы знаем, – заставить всех считать его опасным.

– Он действительно опасен, – приглушенным голосом заметила Барри. – Он убил человека.

– Приберегите это для присяжных, – чуть слышно пробурчал Джордан.

– Боже правый! – вздохнул Пакетт, выплевывая в ладонь ореховую скорлупу. – И все это меня ожидает? – Сомкнув веки, он потер виски. – Прецеденты бывают, миз Дилейни, но я пойду на риск и предположу, что Крис Харт не планирует устроить резню. На время суда обвиняемый может оставаться без наручников.

– Благодарю вас, Ваша честь, – сказал Джордан.

Барри повернулась и, выходя в дверь, задела Джордана плечом.

– Защита, должно быть, совсем хилая, – шепнула она, – раз вы уже вымаливаете у судьи послабления.

Джордан доверительно улыбнулся Крису, продолжавшему растирать запястья.

– Это, – кивая на освобожденные руки Криса, сказал он, – потрясающий знак.

Крис не совсем понимал почему, поскольку даже отъявленному убийце не пришло бы в голову напасть на кого-то в зале суда. Он знал, и знал Джордан – черт! – все знали, что единственная причина, по которой его привели в наручниках, – это желание унизить его достоинство.

– Не смотри на прокурора, – продолжал Джордан. – Она будет говорить ужасные вещи, но можешь смотреть во время вступительной речи. А вообще, игнорируй ее.

– Игнорировать, – послушно повторил Крис, а затем какой-то тощий парень с выпирающим кадыком велел всем встать.

– Председательствует достопочтенный Лесли Ф. Пакетт, – объявил парень, и через боковую дверь вошел мужчина в развевающейся мантии.

Было явственно слышно, как он щелкает что-то зубами.

– Прошу всех сесть, – открывая папку, сказал судья, выудил орех из стоящей перед ним прямоугольной банки и отправил его в рот. – Обвинение может начинать.

Барри Дилейни встала и повернулась к присяжным.

– Дамы и господа! – начала она. – Меня зовут Барри Дилейни. Я представляю здесь штат Нью-Гэмпшир. Хочу поблагодарить каждого из вас за то, что взялись за очень важную работу. Вас двенадцать человек, и вы здесь для того, чтобы с вашей помощью в этом зале суда свершилось правосудие. И в данном деле правосудие означает, что вы установите виновность этого мужчины, – она подняла палец, указывая на Криса, – Кристофера Харта, в убийстве. Да, в убийстве. Это звучит шокирующе, и для вас это кажется еще более шокирующим, когда я указываю на привлекательного молодого человека. Не сомневаюсь, вы даже думаете: «Он не похож на убийцу». – Повернувшись, Барри стала рассматривать Криса вместе с присяжными. – Он похож на… ученика частной школы. Он не соответствует голливудскому имиджу убийцы. Но, дамы и господа, тут у нас не Голливуд. Это реальная жизнь, и в реальной жизни Кристофер Харт убил Эмили Голд. В процессе данного судебного разбирательства вы откроете его истинное лицо, прячущееся за модным пиджаком и красивым синим галстуком, – лицо хладнокровного убийцы.

Барри мельком взглянула на Джордана.

– Защита намерена попытаться сыграть на ваших чувствах. Вам расскажут, что это было неудавшееся двойное самоубийство. Но на самом деле случилось не это. Позвольте рассказать вам, как было дело. – Она повернулась и положила руки на ограждение скамьи присяжных, сосредоточив свое внимание на пожилой женщине с голубыми волосами, одетой в цветастое платье из хлопка. – В шесть часов вечера седьмого ноября Кристофер Харт открыл оружейный шкаф, находящийся в подвале его дома, и достал револьвер кольт сорок пятого калибра. Положив его в карман куртки, Харт заехал за своей подружкой Эмили и отвез ее на детскую площадку с каруселью на Тайдуотер-роуд. Обвиняемый также захватил с собой алкоголь. Они с Эмили выпили, занялись сексом, и затем, пока обвиняемый еще держал Эмили в объятиях, он достал револьвер. После недолгой борьбы Кристофер Харт приставил дуло револьвера к правому виску Эмили и застрелил ее.

Прокурор помолчала, чтобы ее слова дошли до сознания присяжных.

– Дамы и господа, перед вами выступит детектив Энн-Мари Марроне. Она сообщит вам, что у нас имеется этот револьвер с многочисленными отпечатками пальцев обвиняемого. Вы услышите от окружного судмедэксперта, что угол, под которым произведен выстрел, говорит о том, что Эмили фактически не могла сама нажать на спусковой крючок. Вы услышите от городского ювелира, что Эмили купила часы за пятьсот долларов, чтобы подарить Крису на предстоящий день рождения. А подруга Эмили и ее мать расскажут вам, что у Эмили не было суицидальных наклонностей. Вам также изложат мотив Кристофера Харта, почему ему понадобилось убивать свою девушку. Видите ли, дамы и господа, Эмили была на одиннадцатой неделе беременности. – Та женщина из коллегии в цветастом платье тихо охнула, и Барри спрятала улыбку. – У этого молодого человека были большие планы на будущее, и ему помешал бы ребенок, да и возлюбленная из школы, поэтому он решил – буквально – избавиться от проблемы.

Барри отошла от скамьи присяжных.

– Данный подсудимый обвиняется в совершении убийства первой степени. Человек виновен в убийстве первой степени, когда он умышленно вызывает смерть другого человека и когда его действия в этом направлении преднамеренны и спланированы. Убил ли Кристофер Харт Эмили Голд умышленно? Безусловно. Были ли его действия преднамеренны и спланированы? Безусловно. – Повернувшись, она в упор взглянула на Криса холодными зелеными глазами. – В Библии, дамы и господа, дьявол является во многих обличьях. Не дайте последнему из них одурачить вас.

– Замечательная речь! Миз Дилейни проделала отличную работу, не так ли? – Джордан встал и неспешно подошел к скамье присяжных. – К несчастью, она была права лишь в одном: в том, что Эмили Голд… мертва. – Он развел руками. – Это настоящая трагедия. И я нахожусь здесь для того, чтобы вы не позволили произойти еще одной трагедии – не допустили, чтобы этого молодого человека осудили за преступление, которого он не совершал. Представьте на миг страшную боль от потери любимого человека. Это случалось и с вами, – сказал Джордан, глядя на ту же даму с голубыми волосами, которую выбрала Дилейни. – И с вами, – обратился он к фермеру с изрытым морщинами лицом. – Мы все кого-то потеряли. И недавно Крис тоже. Припомните свои чувства, когда это случилось с вами – мука, боль, – а теперь представьте весь ужас ситуации, когда вас обвиняют в убийстве того самого человека. Суд штата утверждает, что Кристофер Харт совершил убийство, но произошло совсем не это. Он едва не покончил с собой. Он видел, как это совершила его девушка, но не успел убить себя, потому что потерял сознание. Все улики, о которых говорилось в суде штата, согласуются с двойным самоубийством. Я не собираюсь докучать вам противоречиями. Я лишь прошу вас очень внимательно выслушать сейчас всех свидетелей и очень внимательно оценить все улики… потому что все, что использует суд штата в качестве доказательства убийства, искажено. Дамы и господа, чтобы признать Криса Харта виновным в убийстве, вы должны, вне всяких обоснованных сомнений, быть уверены, что картина, нарисованная для вас миз Дилейни, соответствует действительности. Но все, чем располагает суд штата, – нарисованная картина. – Джордан вернулся к столу защиты и положил руку на плечо своего клиента. – Когда этот суд закончится, у вас возникнут обоснованные сомнения и вы поймете, что они не относятся к убийству. Эмили Голд хотела покончить с собой, и Крис решил поддержать ее. Он так сильно любил Эмили, что без нее жизнь потеряла бы смысл. – Покачав головой, Джордан повернулся к Крису. – Это не преступление, дамы и господа. Это трагедия.

– Обвинение вызывает в качестве свидетеля детектива Энн-Мари Марроне.

Когда первого свидетеля приводили к присяге, по залу пронесся легкий гул. Детектив стояла с непринужденностью человека, привыкшего к этой роли, устремив взгляд на присяжных.

Энн-Мари Марроне была одета в простой черный костюм, волосы собраны в узел на затылке. Если бы не кобура, высовывающаяся из-под пиджака, можно было забыть, что она полицейский.

Барри Дилейни подошла к свидетельскому месту.

– Прошу вас сообщить суду ваше имя и адрес. – Детектив ответила, и Барри кивнула. – Не могли бы вы назвать свою должность?

– Я детектив-сержант полиции Бейнбриджа.

– Сколько вы там работаете?

– Десять лет. – Она улыбнулась. – Будет в июне.

Последовал краткий опрос относительно ее обучения, работы в полицейской академии и опыта службы в полиции. Затем Барри перестала расхаживать и положила руку на ограждение свидетельского места:

– Кто занимался расследованием гибели Эмили Голд?

– Я, – ответила детектив.

– Вы установили причину смерти?

– Да. Огнестрельное ранение головы.

– Значит, в деле есть оружие?

– Кольт сорок пятого калибра.

– Вам удалось отыскать оружие?

– Оно было на месте преступления, – кивнула Энн-Мари. – Лежало на карусели. Мы забрали револьвер и произвели обширную баллистическую экспертизу.

– Это тот самый револьвер, обнаруженный на месте преступления? – поднимая кольт 45-го калибра, спросила Барри.

– Да, это он, – ответила детектив Марроне.

– Ваша честь, мне бы хотелось представить это в качестве вещдока А. – Барри выполнила обычную процедуру, показав револьвер Джордану, который отмахнулся от него, потом вновь обратилась к детективу: – Вы определили, откуда взялся этот револьвер?

– Да, мы установили его владельца, Джеймса Харта.

Джеймс, сидящий позади стола защиты, вздрогнул при звуках своего имени.

– Джеймс Харт, – повторила прокурор. – Это родственник обвиняемого?

– Протестую! – выкрикнул Джордан. – Это не относится к делу.

– Протест отклоняется, – сказал судья.

Детектив перевела взгляд с судьи на Барри Дилейни:

– Это его отец.

– Вам удалось допросить Джеймса Харта?

– Да. Он сказал, что это револьвер из коллекции, но иногда использовался для стрельбы по мишеням. Он сказал также, что его сын был знаком с револьвером, имел к нему доступ и тоже использовал его для стрельбы по мишеням.

– Можете рассказать нам об экспертизе оружия?

Детектив Марроне задвигалась в кресле.

– Мы определили, что была выпущена одна пуля, которая вошла в висок жертвы, прошла через голову жертвы и застряла в деревянном настиле карусели. Мы обнаружили в патроннике револьвера гильзу от этой пули, а также вторую пулю, которая не была выпущена. На обеих пулях имеются отпечатки Кристофера Харта.

Барри уточнила:

– Вы назвали Кристофером Хартом обвиняемого?

– Да, – ответила детектив Марроне.

– Гм… – Барри повернулась к присяжным, словно впервые задумавшись над этим любопытным фактом. – Значит, его отпечатки были на обеих пулях. Вы обнаружили на пулях какие-нибудь еще отпечатки?

– Нет.

– И что это означает, исходя из вашего экспертного мнения?

– Он был единственным, кто брал в руки пули.

– Понятно, – сказала Барри. – Проводились ли с оружием другие тесты?

– Да, стандартный баллистический тест на наличие отпечатков на самом револьвере. Мы обнаружили на револьвере отпечатки как Кристофера Харта, так и Эмили Голд. Однако отпечатки мистера Харта были по всему оружию, а отпечатки жертвы – лишь на стволе.

– Можете показать нам, что вы имеете в виду? – спросила Барри, поднимая револьвер.

Детектив с легкостью взяла в руки оружие.

– Отпечатки мистера Харта были здесь, здесь и здесь, – показала она. – Отпечатки Эмили Голд были только здесь.

Она поскребла ногтем по стальному стволу.

– Но чтобы выстрелить из оружия, детектив Марроне, где должна быть ваша рука? – Она подождала, пока Энн-Мари не укажет на рукоятку револьвера. – А отпечатков Эмили там не было.

– Не было.

– А мистера Харта все же были.

– Протестую! – лениво произнес Джордан. – Этот вопрос уже задавался и ответ прозвучал.

– Протест принимается, – согласился Пакетт.

Барри повернулась спиной к Джордану.

– Проводилась ли еще какая-нибудь экспертиза на месте преступления?

– Да. Мы сделали тест с люминолом, флуоресцентным спреем, по которому определяется распределение капель крови. На основании этого теста, а также исходя из угла движения пули, в конце застрявшей в настиле, мы заключили, что в момент выстрела Эмили Голд стояла и кто-то стоял перед ней очень близко. Мы знаем также, что она несколько минут лежала на спине, истекая кровью, а потом ее переместили в другое положение, в котором ее обнаружили полицейские, прибывшие на место преступления.

– Какое положение?

– Она лежала головой на коленях обвиняемого с сильным кровотечением.

– А люминол выявил что-то еще?

– Да. Большое пятно крови, не связанное с формой брызг от огнестрельного ранения, на том месте, где обвиняемый предположительно ударился головой.

– Протестую! – Джордан указал на Криса. – Желаете посмотреть на шрам?

Пакетт бросил на Джордана внимательный взгляд и сказал:

– Продолжайте, миз Дилейни.

– Можно ли определить по пятну, как и почему обвиняемый упал? – спросила Барри.

– Нет, – ответила детектив. – Оно показывает лишь, что он лежал неподвижно около пяти минут, истекая кровью.

– Понятно. Какие-нибудь другие результаты?

– На одежде как жертвы, так и обвиняемого найдены остатки черного пороха. Мы также осмотрели труп жертвы на наличие следов черного пороха на пальцах.

– И что вы обнаружили?

– На пальцах Эмили Голд не было следов черного пороха.

– Когда самоубийца, держа оружие в руках, стреляет в себя, остается ли на руках черный порох?

– Несомненно. Вот почему я начала думать, что Эмили Голд не убивала себя.

Барри с минуту помолчала, изучая лица присяжных. Теперь они на ее стороне. Почти все напряженно сидели на краешке стульев, некоторые что-то записывали в блокнотах.

– Вы обнаружили что-то еще на месте преступления?

– Мы обнаружили бутылку виски «Канадиан клаб».

– А-а… употребление алкоголя несовершеннолетними, – с улыбкой проговорила Барри.

Детектив тоже улыбнулась:

– Какое-то время меня это не беспокоило.

На этом месте Джордан выдвинул протест.

– Ваша честь, – сказал он, – если где-то здесь заключался вопрос, я пропустил его.

Пакетт покатал орех по языку, а потом ловко засунул за щеку.

– Следите за собой, советник, – предупредил он Барри.

– Было ли что-либо примечательное в отчете о вскрытии?

Энн-Мари кивнула:

– Жертва была на одиннадцатой неделе беременности.

Прокурор расспросила детектива о результатах опроса подруг Эмили Голд, ее соседей, с одним вопиющим исключением – родителей и учителей не опрашивали.

– Детектив Марроне, вам представился случай побеседовать с обвиняемым?

Барри постаралась поймать взгляд Энн-Мари. Детектив была опытным профессионалом, но ее предупредили, чтобы она не упоминала о разговоре с Крисом в больнице. Это признали недопустимым, даже упоминание о нем могло привести к неправильному судебному разбирательству.

– Да. Он пришел в полицейский участок одиннадцатого ноября. Я зачитала ему его права, и он отказался от них.

– Это и есть полицейский отчет о вашей беседе одиннадцатого ноября? – Прокурор подняла папку с эмблемой полиции Бейнбриджа.

– Да.

– Как скоро, детектив, составили вы этот отчет после встречи с Кристофером Хартом?

– Сразу после его ухода.

– В чем заключалась суть этой беседы?

– Если вкратце, то мистер Харт рассказал мне, что принес револьвер на место преступления и, находясь на месте преступления, видел, как Эмили Голд застрелила себя.

– Это соответствует уликам, которые вы изучали?

– Нет.

– Почему нет?

Наклонив голову, детектив Марроне пристально посмотрела на Криса. Он почувствовал, как у него краснеют щеки, но заставил себя не отводить взгляда.

– Если бы только одна из улик, а не вся совокупность их… если бы только тот факт, что пуля прошла через голову жертвы под странным углом…

– Протестую!

– Или будь у нее на запястье синяки, но все прочее вроде бы согласовывалось с самоубийством…

– Протестую!

– …или даже кто-то описывал ее подавленность. Но слишком многое не состыковывается.

– Протестую, Ваша честь!

Судья прищурился на Джордана:

– Протест отклоняется.

Сердце Барри сильно забилось.

– Значит, по вашему экспертному мнению, это не было самоубийством, несмотря на то что́ сообщил вам обвиняемый. Изучив улики – отпечатки пальцев, рисунок брызг крови, следы черного пороха, бутылку алкоголя, опросы, – вы пришли к альтернативной гипотезе о происшедшем?

– Да, – твердо ответила детектив Марроне. – Кристофер Харт убил ее.

– Каким образом вы пришли к такому выводу?

Энн-Мари заговорила, воссоздавая во всех подробностях впечатляющую картину.

– Эмили была счастливой девочкой, которую никто – ни учителя, ни родители, ни друзья – не считали подавленной. Она была красивой, популярной, имела прекрасные отношения с родителями – образцовая дочь. Она была на одиннадцатой неделе, забеременев от своего бойфренда. Крис учился в выпускном классе старшей школы, собирался поступать в колледж и уже подал заявления – и определенно в этот период ему не нужен был ребенок или подружка.

Джордан собирался возразить – все это лишь предположения, – но понял, что это только навредит ему и придаст показаниям детектива больше веса, чем ему хотелось бы. Он громко вздохнул, надеясь донести до присяжных всю нелепость теории Марроне.

Детектив понизила голос, и присяжные подались вперед, чтобы услышать ее.

– Итак, он договорился с ней поехать на детскую площадку с каруселью якобы на романтическое свидание. Он налил ей спиртного, чтобы она опьянела и не сопротивлялась ему, когда он достанет револьвер. У них был секс, и потом она не успела даже понять, что происходит, когда к ее виску был прижат револьвер. – Энн-Мари поднесла руку к виску, потом опустила ее. – Она сопротивлялась, но он был намного крупнее и сильнее и застрелил ее. Так я это себе представляю, – со вздохом закончила она.

Барри направилась к своему столу, готовая отпустить свидетеля.

– Спасибо, детектив. О-о, один последний вопрос. Ваша беседа с Кристофером Хартом в полицейском участке выявила еще что-нибудь важное?

Энн-Мари кивнула:

– Ему надо было подписать согласие на допрос, это обычная процедура. И он взял ручку в левую руку. Я спросила его об этом, и он сказал, что действительно левша.

– И почему это важно, детектив?

– Потому что, исходя из траектории пули и рисунка брызг крови, мы знаем, что кто-то стоял лицом к Эмили. И если этот человек выстрелил ей в правый висок, он должен был сделать это левой рукой.

– Благодарю вас, – сказала Барри. – Вопросов больше нет.

Поднявшись для своего первого перекрестного допроса, Джордан улыбнулся Энн-Мари Марроне.

– Детектив, – начал он, – мы все слышали, как вы сообщили миз Дилейни, что служите в полиции десять лет. Десять лет! – Он присвистнул. – Это длительный срок для полицейской службы.

Энн-Мари кивнула, но, будучи умной и опытной, не расслабилась, как того ожидал Джордан.

– Мне нравится моя работа, мистер Макафи.

– Да? – широко улыбаясь, спросил Джордан. – Мне тоже. – (На скамье присяжных кто-то хихикнул.) – За эти десять лет, детектив, сколько убийств вы расследовали?

– Два.

– Два, – повторил Джордан. – Два убийства. – Он нахмурил брови. – Это второе?

– Верно.

– Значит, до него вы расследовали лишь одно.

– Да.

– Тогда почему именно вам поручили вести данное расследование?

Щеки Энн-Мари запылали.

– У нас небольшой участок, – ответила она, – и я старший следователь. Это моя обязанность.

– Итак, это ваше второе убийство, – сказал он, стараясь подчеркнуть недостаток компетентности этого специалиста. – И вы начали с осмотра оружия. Правильно?

– Да.

– И обнаружили две серии отпечатков на нем.

– Да.

– И обнаружили две пули.

– Да.

– Но если кто-то собирается застрелить вас с очень близкого расстояния, ему не нужны две пули, так ведь?

– Зависит от обстоятельств, – ответила детектив.

– Я понимаю, для вас это что-то новое, детектив, – сказал Джордан, – но меня устроили бы «да» или «нет».

Он заметил, что Энн-Мари стиснула зубы.

– Да, – процедила она.

– С другой стороны, – с беззаботным видом продолжал Джордан, – разве не логично предположить, что, если вы с другом замыслили двойное самоубийство, вам понадобятся две пули?

– Да.

– И на этих пулях были отпечатки Криса?

– Да.

– Согласуется ли с двойным самоубийством тот факт, что на пулях были лишь отпечатки Криса, если, по его собственному признанию, револьвер принадлежал отцу и сам Крис принес его?

– Да.

– Фактически разве не странно найти на пулях, которыми был заряжен револьвер, отпечатки Эмили, поскольку у нее совсем не было опыта обращения с оружием?

– Полагаю, да.

– Замечательно. Вы сообщили также миз Дилейни, что осмотрели оружие.

– Это верно.

– Вы обнаружили отпечатки Эмили на револьвере наряду с отпечатками Криса, не так ли?

– Да.

– Правда ли, что вы обнаружили на оружии еще чьи-то отпечатки?

– Да. Некоторые из них соответствовали отпечаткам Джеймса Харта, отца обвиняемого.

– Вот как! Но он не был подозреваемым в вашем расследовании.

– Это потому, – вздохнула Энн-Мари, – что его отпечатки являлись единственной уликой, относящейся к месту преступления.

– Значит, нельзя полагаться только на улику в виде отпечатков пальцев, верно? Лишь потому, что чьи-то отпечатки оказались на оружии, не означает, что данный человек касался его именно в тот вечер?

– Правильно.

– А-а. Но вы обнаружили отпечатки Эмили на верхней части револьвера, – сказал Джордан, подходя к столу с вещдоками. – Не возражаете, если я возьму это? – указывая на кольт, спросил он, потом осторожно поднял револьвер. – И вы нашли отпечатки Криса вот здесь, внизу.

– Верно.

– Однако на спусковом крючке револьвера вы не нашли убедительных отпечатков.

– Нет, не нашли.

Джордан задумчиво кивнул:

– Это правда, что для убедительного соответствия вам требуется только четверть дюйма отпечатка – совсем маленькая площадь?

– Ну да, – ответила Энн-Мари, – но это должна быть нужная четверть дюйма. Определенное место.

– Значит, отпечатки не так просто расшифровать, как это показано в кино?

– Конечно.

– Одни отпечатки могут быть стерты более новыми?

– Да.

– Фактически, детектив, можно ли признать, что расшифровка отпечатков далека от точной науки?

– Да.

– Если я возьму этот револьвер и выстрелю, а потом вы возьмете его и выстрелите, возможно ли, чтобы мои отпечатки не были видны на спусковом крючке?

– Возможно, – согласилась Энн-Мари.

– Значит, возможно, что Эмили нажала на спусковой крючок, а потом Крис, взяв револьвер, стер ее отпечатки?

– Возможно.

– Позвольте подвести итог. Хотя в вашем расследовании, детектив Марроне, отпечатки Эмили на спусковом крючке не были найдены, вы можете быть точно уверены, что она его не касалась?

– Нет. Но опять же Крис тоже мог касаться спускового крючка, не оставив явных отпечатков. – Она сдержанно улыбнулась Джордану.

Джордан шумно втянул в себя воздух.

– Давайте поговорим о люминоле, – предложил он. – Вы сказали, что распределение брызг крови на настиле карусели указывало на место, где обвиняемый истекал кровью.

– Есть такое предположение. Когда приехали полицейские, они обнаружили у него кровотечение из раны на голове.

– Тем не менее вы говорите, это не является доказательством того, что Крис потерял сознание. Значит, вы хотите сказать, что Крис лег на настил карусели, размозжил себе голову об острый край, а потом лежал там несколько минут, пока не натекла лужица крови? – с издевкой спросил он.

Энн-Мари взглянула на него с презрением:

– Это было сделано раньше.

– Неужели? – с наигранным удивлением спросил Джордан. – Полагаю, это было в вашем единственном предыдущем деле об убийстве?

– Протестую! – вмешалась Барри.

– Протест принимается. – Пакетт сердито взглянул на Джордана. – Надеюсь, мне не надо предупреждать вас, мистер Макафи.

Джордан подошел к столу с вещдоками:

– Это протокол допроса Криса Харта?

– Да.

– Вы можете прочесть эту строчку… вот здесь? – Он подал бумаги детективу и указал строчку.

Энн-Мари откашлялась:

– «Мы собирались вместе покончить с собой».

– Это прямая цитата того, что сказал вам Крис Харт?

– Да.

– Он прямо сказал вам, что это было двойное самоубийство.

– Да, сказал.

– Можете сказать, что написано здесь, на странице три?

Детектив взглянула на Барри Дилейни:

– На ленте была пауза.

– Гм… Почему?

– Мне пришлось выключить магнитофон, потому что обвиняемый плакал.

– Крис плакал? Из-за чего?

Энн-Мари вздохнула:

– Мы говорили об Эмили, и он очень расстроился.

– По вашему экспертному мнению, это была искренняя печаль?

– Протестую! – подала голос Барри. – Моя свидетельница не эксперт по печали.

– Протест отклоняется, – сказал судья.

Детектив пожала плечами:

– Полагаю, да.

– Тогда позвольте мне уточнить. В середине этого допроса, когда Крис Харт отказался от своего права пригласить меня и открыто сказал, что они с Эмили собирались вместе покончить с собой, он расплакался так сильно, что вам пришлось остановить ленту?

– Да, – многозначительно ответила Энн-Мари. – Но у нас не был подключен детектор лжи.

Если Джордан и услышал ее, то никак этого не выдал.

– Вы упоминали, что, по вашей гипотезе, Крис пытался напоить Эмили.

– Да, думаю, это так.

– Идея состояла в том, что она будет покорной? – уточнил Джордан.

– Верно.

– Вы, случайно, не просили коронера проверить уровень алкоголя в крови Эмили?

– Это делается автоматически, – ответила детектив.

– Вы узнали, каков он был?

– Да, – с недовольным видом произнесла она. – Две сотых.

– Чему это соответствует, детектив?

Энн-Мари кашлянула:

– Одна порция спиртного. Может быть, один глоток для девочки.

– Она выпила один глоток алкоголя из всей бутылки?

– Очевидно, да.

– А каков допустимый уровень для вождения автомобиля в нашем штате, детектив?

– Восемь сотых.

– А какой был у Эмили, еще раз?

– Я уже говорила, – заметила Энн-Мари. – Две сотых.

– Значительно меньше, чем допустимый уровень для вождения в состоянии опьянения. Так можно сказать, что она была пьяна?

– Вероятно, нет.

– Вы упомянули об улике в виде черного пороха на одежде как Эмили, так и Криса, – сказал Джордан. – Разве не справедливо то, что наличие черного пороха на рубашке доказывает только, что ткань была в близком контакте, когда выстрелили из оружия?

– Это справедливо.

– Вы можете определить по следам черного пороха на одежде, кто фактически выстрелил из оружия?

– Не окончательно. Мы не нашли следов черного пороха и на руках жертвы. А у субъекта суицида должны были остаться на коже следы черного пороха.

Джордан ухватился за это:

– Делается ли при расследовании убийства немедленный осмотр рук жертвы?

– Обыкновенно да, но…

– Когда на трупе был сделан тест на черный порох?

Энн-Мари заглянула в блокнот:

– Девятого ноября.

– Вы утверждаете, что не тестировали руки Эмили на месте преступления и не проверили ее по дороге в больницу, а в морге проверили лишь через два дня после ее смерти? Возможно ли, что за это время кто-то трогал Эмили за руки?

– Ну, я…

– Да или нет?

– Такое возможно, – согласилась Энн-Мари.

– Мог ли кто-то прикасаться к рукам Эмили, когда ее перевозили с места преступления в больницу?

– Да.

– Например, медики или полицейские?

– Возможно то и другое.

– Мог кто-то в отделении скорой помощи больницы прикасаться к ее рукам?

– Да.

– Например, медсестры или врачи?

– Полагаю, да.

– Могли ли ее обмыть в отделении скорой помощи, поскольку не было инструкции, запрещающей это?

– Да, – ответила детектив.

– Значит, изрядное число людей могло испортить важную улику до того, как вы удосужились собрать ее с рук Эмили? – подытожил Джордан.

– Да, – призналась Марроне.

– Делается ли при расследовании убийства немедленный осмотр рук преступника на наличие следов черного пороха?

– Это стандартная процедура.

– Когда вы впервые увидели Криса на месте преступления, вы проверяли его руки на наличие следов черного пороха?

– Ну, нет. Но в то время он не находился под подозрением.

Джордан широко раскрыл глаза:

– Правда, детектив Марроне? Он не был подозреваемым, когда полиция прибыла на место преступления?

– Нет.

– Так когда вас осенило, что он может быть подозреваемым?

– Протестую! – подала голос Барри.

– Советник, почему бы вам не перефразировать этот вопрос? – сухо заметил Пакетт.

– Я продолжу. Вы проверяли его в больнице? – спросил Джордан.

– Нет.

– А на следующий день, когда вы пришли за дополнительной информацией?

– Нет.

– Вы проверяли Криса в тот день, когда он приехал в полицейский участок на допрос?

– Нет.

– Значит, – фыркнул Джордан, – его так и не проверили на наличие следов черного пороха ни вначале, когда он не был подозреваемым, ни позже, когда вы решили, что он убийца?

– Его ни разу не проверяли.

– А если вам удалось бы осмотреть руки Эмили до того, как кто-то трогал их, могли бы вы обнаружить на них следы черного пороха?

– Это вероятно.

– И это указывало бы на то, что она выстрелила из оружия.

– Да, безусловно, – согласилась Энн-Мари.

– А при условии, что вы проверяли Криса на следы черного пороха прямо на месте преступления, вы могли бы и не найти следов на его руках, так?

– Верно.

– И это указывало бы на то, что он не стрелял из пистолета?

– Правильно.

И тогда никому из нас не пришлось бы находиться здесь. Джордану не было нужды произносить вслух эти слова. Он подошел к скамье присяжных, встав с края, словно он один из них.

– Ладно, детектив. Согласно вашей теории, Крис был на месте преступления. Он зарядил револьвер двумя пулями на тот случай, если в первый раз промахнется с расстояния в одну восьмую дюйма. Он безуспешно пытался напоить Эмили, занялся с ней сексом и пошел за револьвером. Эмили увидела это, они стали бороться, и тогда он застрелил ее. Вы полностью верите, что произошло именно это?

– Да, верю.

– И у вас нет ни малейшего сомнения?

– Нет.

Джордан подошел ближе к свидетельскому месту:

– Разве наличие двух пуль в револьвере не могло означать, что планируется двойное самоубийство?

– Ну…

– Не могло?

– Могло, – вздохнула Энн-Мари.

– И разве бутылка «Канадиан клаб» появилась там не для снятия напряжения в момент попытки самоубийства?

– Может быть.

– И не могли разве отпечатки на револьвере, оставленные не в том месте или недостаточно четкие, быть определены с помощью вашего теста?

– Могли.

– И не мог разве другой тест на черный порох – тот, что по каким-то причинам не был выполнен, – показать, что Крис Харт не стрелял из этого револьвера?

– Наверное, мог.

– Итак, вы утверждаете, детектив, что, по вашему экспертному мнению, возможен другой взгляд на ситуацию.

Энн-Мари Марроне шумно выдохнула.

– Да, – ответила она.

Джордан повернулся к ней спиной:

– Вопросов больше нет.

Присяжные, не говоря уже о судье, сидели с остекленевшими глазами, что было вполне обычной реакцией на отягощенные подробностями свидетельские показания полиции. Судья Пакетт объявил десятиминутный перерыв, во время которого зал суда опустел.

Когда Джордан возвращался из туалета, Селена взяла его под руку.

– Отличная работа! – похвалила она. – Присяжный номер пять наверняка на твоей стороне, и, думаю, присяжный номер семь тоже.

– Рано еще судить.

– Но все-таки. – Она слегка потрепала его по плечу. – С другой стороны, твой клиент ни жив ни мертв. – Она указала на Криса, который был виден через открытую дверь зала. Крис по-прежнему сидел за столом защиты, рядом с ним со скрещенными руками на груди стояли два судебных пристава и помощник шерифа. – Он целый час слушал, какой он социопат, а во всем зале нет ни одного дружелюбного лица.

Джордан взглянул на Криса, который сидел за столом, немного ссутулившись.

– Здесь его отец, – сказал он Селене.

– Угу, но он не Уорд Кливер.

Кивнув, Джордан провел рукой по волосам:

– Ладно, я поговорю с Крисом.

– Стоило бы. Если не хочешь, чтобы он моментально отключился во время показаний судмедэксперта.

– Угу, – рассмеялся Джордан. – Не дай бог, разобьет себе голову о колесики на кресле Барри Дилейни, а она все же представит дело так, что Крис притворяется. – Чуть сжав руку Селены, Джордан вернулся в зал суда и кивнул окружению своего клиента. – Джентльмены, – бросил он, проскользнув на место и ожидая, пока они не исчезнут.

– Все идет хорошо, – сказал он Крису. – Правда.

К его удивлению, Крис рассмеялся:

– Надеюсь, потому что еще слишком рано признавать себя побежденным.

Потом улыбка слетела с его лица, и, как заметила Селена, плотно сжатые губы на бледном лице выдавали очень напуганного тинейджера.

– Знаешь, я понимаю, тяжело слушать, когда тебя представляют монстром. Прокурору позволено говорить все что угодно… но и нам тоже. До нас еще просто не дошла очередь, и мы подготовили историю поинтереснее.

– Дело не в этом. – Крис провел пальцем по голубым линейкам блокнота. – Просто… прокурор возвращает все к реальности. Знаете, прошло уже семь месяцев. А тут говорят обо всех этих тестах, технических деталях: брызги крови, где стояла Эмили, где я… – Он замолчал и опустил голову на руки. – Прокурор заставляет меня заново все пережить, и я, боюсь, не выдержу.

Джордан, способный уверенно уничтожить словом любого из свидетелей прокурора, имевший тысячу ответов на любой вопрос Барри Дилейни, онемев, уставился на своего клиента.

Доктор Джубал Ламбано, судмедэксперт округа Графтон, был худощавым мужчиной в очках, который, похоже, больше годился для ловли бабочек сачком коллекционера, чем для копания во внутренностях трупа. У Барри Дилейни ушло минут десять на перечисление профессиональных достижений Ламбано – пусть присяжные знают, что перед ними свидетель с опытом. За всю карьеру непривлекательный доктор Ламбано произвел более пятисот вскрытий.

– Доктор Ламбано, – начала Барри, – вы делали вскрытие Эмили Голд?

– Да, – ударившись носом о микрофон, ответил судмедэксперт и, отодвинувшись, смущенно улыбнулся. – Да, делал.

– Вы можете назвать нам причину смерти?

– Все полученные данные указывают в качестве причины смерти выстрел в голову пулей сорок пятого калибра. А конкретно – пуля вошла в правую височную долю и, минуя лобную долю, вышла из правой задней затылочной доли.

Барри приобщила к делу диаграмму с изображением головного мозга. Потом с беспомощной улыбкой повернулась к коллегии присяжных:

– Доктор Ламбано, для тех из нас, кто не знаком близко с затылочной и височными долями, не могли бы вы показать на этой диаграмме, как вошла пуля?

Она вручила судмедэксперту волшебный маркер, и доктор осторожно поднес его к рисунку.

– Пуля вошла здесь, – поставив крестик на правом виске, сказал он. – Потом она прошла приблизительно по этой траектории и вышла над шеей – здесь.

Другой крестик – за правым ухом. Линия между ними проходила почти параллельно боку изображенной головы.

– Можете сказать нам, быстро ли умерла Эмили Голд? – спросила Барри.

– Смерть не была мгновенной, – ответил доктор Ламбано. – Когда приехали медики, девушка была еще жива. Она могла даже какое-то время находиться в сознании.

– В сознании… и чувствовать боль?

– Определенно.

Барри была явно шокирована.

– Значит… Эмили терпела боль… Как долго?

– Я бы сказал, около получаса.

– Доктор Ламбано, вы обнаружили на теле Эмили Голд какие-то другие отметины?

– Да.

– Они указывали на насилие?

– Ваша честь, прокурор задает наводящие вопросы, – вмешался Джордан. – Надо еще доказать, что насилие имело место.

– Поддерживаю. – Пакетт кивнул прокурору. – Миз Дилейни, не задавайте свидетелю наводящих вопросов.

– Были ли на теле Эмили Голд какие-либо характерные следы, доктор?

– Да. На правом запястье были синяки.

– На какую мысль это вас навело?

– Могло иметь место насилие.

– Могли ли синяки появиться оттого, что кто-то тянул ее за руку? – Краем глаза Барри заметила, что Джордан открыл рот. – Позвольте сформулировать по-другому, – не дожидаясь, пока он возразит, сказала она. – Что вы, как эксперт, могли бы назвать причиной появления данных синяков?

– Возможно, они появились оттого, что кто-то схватил ее за запястье.

– За какое время до смерти, по вашему мнению, образовались эти синяки?

– Примерно за час до смерти, – ответил доктор Ламбано. – Кровь как раз начала подниматься к поверхности кожи.

– Вы обнаружили при вскрытии что-то еще?

– Наличие спермы, как и состояние тканей вагины, предполагало недавнюю сексуальную активность – приблизительно за полчаса до смерти. К тому же под ногтями жертвы остались чешуйки кожи, и пробы клеток не соответствуют коже жертвы.

– И на что это указывает?

– Она кого-то царапала.

– Вы определили, чья кожа была у нее под ногтями?

– Да, пробы ткани совпадали с теми, что были взяты следователями у Криса Харта.

Барри кивнула:

– Вы можете сказать, была ли Эмили левшой или правшой?

– Да. Все костные мозоли были у нее на правой руке, заметные мозоли на левой стороне среднего пальца и правой стороне указательного пальца. Я бы сказал, что жертва была праворукой.

– И выстрел пришелся на правый висок.

– Да, верно.

Барри с задумчивым видом кивнула:

– Вы повидали много самоубийств, доктор?

– О-о, порядочно. От шестидесяти до семидесяти.

– Были ли случаи с огнестрельным ранением головы?

– Тридцать восемь, – ответил доктор Ламбано. – Боюсь, это популярный способ.

– Из этих тридцати восьми самоубийств во скольких использовался пистолет или револьвер?

– В двадцати четырех.

– И каким образом стрелялись эти двадцать четыре самоубийцы?

– Скажу, что девяносто процентов стрелялись через рот, потому что это верный способ. Остальные десять процентов стреляли себе в висок. Хотя у меня был один странный случай, когда мужчина выстрелил себе в нос.

– Где находилось выходное отверстие пули у десяти процентов людей, стрелявших себе в висок?

– На противоположной височной доле. – Он указал на оба свои виска.

– А где было выходное отверстие пули у Эмили Голд?

– На затылочной доле с той же стороны. – Заведя руку за голову, он указал на место за правым ухом.

– Вы находите это необычным?

– По сути дела, да, – ответил судмедэксперт, щеки которого порозовели от возбуждения. – Я никогда ничего подобного не видел. Было бы весьма сложно приставить оружие к правому виску, но чтобы пуля при этом вышла из задней правой части головы. Тогда угол, под которым было приставлено оружие, должен быть вот таким. – Доктор Ламбано поднял правую руку и приставил указательный палец к правому виску почти параллельно голове, неестественно изогнув запястье. – По моему мнению, это не…

– Протестую!

– …типичное положение…

– Протестую!

– Протест принимается, – подал голос Пакетт.

– Отнял у вас бесценное время, – вполголоса пробормотал Джордан.

– Что это было, советник? – Судья положил в рот орех. – Вы что-то сказали? Нет? – Потом повернулся к присяжным. – Прошу вас не принимать во внимание последнее заявление доктора Ламбано.

Барри подошла к свидетелю:

– Доктор Ламбано, какие выводы вы сделали из этого как судмедэксперт?

– Это все гипотезы! – опять выкрикнул Джордан. – Продолжайте.

– Ваша честь, прошу разрешения подойти к вам, – сказала Барри, кивнув на Джордана, стоявшего рядом с ней у расположенного на возвышении судейского стола.

– Миз Дилейни, – сказал Пакетт, – единственный способ заставить вас больше не задавать наводящих вопросов свидетелю – это надеть на него ошейник.

Барри прикусила губу:

– Если моему свидетелю не разрешено развивать эту тему, то мне бы хотелось показать присяжным, что именно я пытаюсь доказать… но мне нужна помощь обвиняемого.

Джордан перевел взгляд с Барри на судью. Он не имел представления, что она намерена делать, но не собирался давать ей свободу действий в отношении своего клиента.

– Я хочу знать, что она задумала, – сказал он.

Пакетт повернулся к прокурору:

– Дилейни?

Она развела руками:

– Небольшая демонстрация, Ваша честь. Я хочу показать присяжным, как Крис мог это сделать.

– Категорически протестую! – прошипел Джордан. – Это совершенно недопустимо.

– Послушайте, Ваша честь, – продолжала Барри, – я намерена изложить свою точку зрения. Если понадобится, я воспользуюсь услугами доктора или судебного пристава. Мне просто нужно тело. Почему не воспользоваться тем, которое предположительно было в это вовлечено?

Пакетт разгрыз орех.

– Действуйте осторожно советник, или мы немедленно вернемся к тому, с чего начали.

– Что?! – взорвался Джордан.

– Разрешаю, – твердо произнес Пакетт и обратился к Барри: – Дерзайте.

Джордан вернулся к столу защиты, думая, что, по крайней мере, появится возможность для обжалования. Сев на свое место, он дотронулся до плеча Криса.

– Не знаю точно, что она там задумала, – шепнул он. – Просто смотри на меня, и я кивну или буду возражать, если она перейдет черту.

В этот момент Барри уже направлялась к Крису.

– Хорошо, доктор Ламбано. Хочу, чтобы обвиняемый помог мне с этим. – Она улыбнулась Крису. – Встаньте, пожалуйста, мистер Харт.

Крис взглянул на Джордана, и тот незаметно ему кивнул. Крис встал.

– Спасибо. Можете подойти сюда? – Она указала на место непосредственно между скамьей присяжных и местом свидетеля. – Теперь, мистер Харт, вытяните перед собой руки.

Она показала, что нужно сделать, и Крис нерешительно поднял руки.

И Барри Дилейни оказалась в его объятиях.

Крис вздрогнул, когда она обняла его, сомкнув руки на талии и касаясь его телом. Он совершенно одеревенел, чувствуя, как она уткнулась ему головой в правое плечо, совсем как Эмили, когда он обнимал ее. Что происходит? – думал он.

– Мистер Харт, – сказала Барри слегка приглушенным голосом. – Вы можете обнять меня? – Крис взглянул на адвоката, и тот сдержанно кивнул. – Теперь, не могли бы вы поднять левую руку и приложить ее к моему правому виску?

Не отрывая взгляда от Джордана, который, несмотря на свои недавние протесты, словно окаменел, Крис подчинился.

Дилейни с Крисом стояли лицом к лицу, и присяжным было хорошо видно, что Крис откинулся назад дюймов на восемь, чтобы приставить левую руку к правой стороне головы прокурора, а его правая рука по-прежнему обнимала Барри.

– А теперь, доктор Ламбано, – обратилась к нему Барри, – скажите, будь сейчас в руке мистера Харта оружие, насколько вероятно было бы, чтобы пуля, выпущенная в мой висок в данной точке, вышла в правой затылочной доле?

– Я бы сказал, такая возможность существует, – кивнул судмедэксперт.

– Благодарю вас, – отпуская Криса, сказала Барри.

Раздались отрывистые звуки ее шагов, а он остался стоять в центре зала.

– Господи! – садясь на свое место рядом с Джорданом с красным, как свекла, лицом, посетовал Крис. – Почему вы ничего не сделали?

– Не мог, – сквозь стиснутые зубы ответил Джордан. – Если бы я вскочил, присяжные подумали бы, что тебе есть что скрывать.

– Ну да, здорово. А сейчас они думают, что я долбаный убийца?

– Не волнуйся. На перекрестном допросе я позабочусь обо всем.

Он встал, полагая, что после такого разгрома Дилейни вряд ли нужно что-то еще от свидетеля, но тут услышал ее голос.

– Еще один вопрос, – сказала Барри. – Было ли что-нибудь еще в физическом состоянии Эмили, замеченное вами на вскрытии?

– Да, – ответил доктор Ламбано. – В день своей смерти Эмили Голд была на одиннадцатой неделе беременности.

Джордан прикрыл глаза и сел на место.

– Мы все благодарны, что вы сегодня пришли сюда, доктор Ламбано, – сказал Джордан несколько минут спустя. – И все мы знаем, что в вашей практике насчитывается тридцать восемь самоубийств. Мы слышали ваши слова о фактах наличия спермы, кровоподтеков и частиц кожи под ногтями Эмили. Теперь давайте расставим все по своим местам. Наличие спермы говорит о том, что имел место половой акт, так?

– Да.

– Вам неизвестно, легко ли на теле Эмили появлялись синяки?

– Нет, – ответил доктор Ламбано. – Правда, у нее были довольно светлые волосы, а это предполагает скорое появление кровоподтеков.

– Могли ли эти кровоподтеки появиться в… – Он деликатно кашлянул и улыбнулся присяжным. – В самый горячий момент акта?

– Могли, – с невозмутимым видом ответил судмедэксперт.

– А частицы кожи под ее ногтями, доктор? Возможно ли попадание клеток чьей-то кожи под ваши ногти, если вы царапаете спину этого человека?

– Да.

– А если в порыве страсти вцепиться в его плечо? Могут ли при этом остаться под вашими ногтями частички кожи?

– Несомненно.

– Итак, вы утверждаете, что чешуйки кожи Криса могли попасть под ногти Эмили разными путями и что некоторые из этих путей могут быть соотнесены с ненасильственным страстным сексом. Это справедливо?

– Да.

– Вы ведь не можете с уверенностью утверждать, что в тот вечер между Эмили и Крисом имело место насилие?

– Пожалуй, нет. Но у жертвы пулевое ранение головы.

– Ну да, конечно, – отозвался Джордан. – Мы все видели манипуляции миз Дилейни с Крисом. Но в тот вечер могло произойти многое, верно? Давайте отработаем пару других сценариев, позволяющих понять, каким образом возникло это ранение. – Он вдруг повернулся к своему клиенту. – Крис? Если не возражаешь… снова?

Сбитый с толку Крис встал и подошел к Джордану, оказавшись почти на том же месте, куда привела его недавно прокурор. Затем Джордан подошел к столу с вещдоками и взял револьвер:

– Можно я им воспользуюсь? – Не дожидаясь согласия Барри, он небрежно взял револьвер и вернулся к Крису. – Ну вот. – Улыбнувшись присяжным, он взял руки Криса и положил их себе на талию. – Здесь тебе придется призвать свое воображение, поскольку я не так убедителен в роли женщины, как миз Дилейни.

Он кивнул Крису, шея которого стала малинового цвета, когда тот смущенно обнял Джордана.

Когда Джордан прижал револьвер к собственной голове, на галерее послышалось шушуканье. Он улыбнулся, понимая, что представил присяжным еще более шокирующий мысленный образ, чем у Криса с Барри Дилейни.

– Что, если Эмили держала револьвер таким вот образом и, не имея в этом опыта, скосила дуло в сторону? – Чуть подавшись назад, Джордан приставил револьвер к своему виску под тем же неудобным углом, о котором ранее упоминал судмедэксперт. – Если оружие было приставлено к ее голове таким образом, то соответствует ли траектория пули тому, что обнаружили на вскрытии?

– Полагаю, да.

– Доктор, а что, если она приставила револьвер к виску, как делают десять процентов самоубийц, но потом ее рука сильно задрожала и револьвер дрогнул, когда она нажала на спусковой крючок? Возможно при этом изменение траектории?

– Возможно.

– А если Эмили взяла тяжелый револьвер обеими руками, вот так? – Он обхватил ствол руками и поднес к виску почти параллельно голове. У курка оказались его большие пальцы. – Если она вот так держала револьвер и нажала на спусковой крючок большим пальцем, могла ли пуля пройти по такой странной траектории?

– Да.

– Значит, вы утверждаете, доктор, что есть несколько гипотез, объясняющих необычную траекторию пули.

– Полагаю, да.

– И, доктор Ламбано, – повернувшись в объятиях клиента, закончил Джордан, – видели ли вы руку Кристофера Харта на курке в любом из этих альтернативных сценариев?

– Нет.

Джордан оторвался от Криса и положил револьвер на стол с вещдоками, на миг задержав пальцы на металле.

– Благодарю вас, – сказал он.

Крашеная блондинка, стоящая на свидетельском месте, с жадностью посмотрела на банку с миндалем перед судьей и подняла руку. Удивленная Барри оторвалась от своих записей:

– Гм… да?

– Я подумала: если у него есть это, нельзя ли мне взять кусочек жвачки? То есть я понимаю, о чем вы говорили, и все такое, но поскольку сигарета исключается, а я немного напугана всем этим… – Глядя на прокурора, она по-совиному заморгала. – Ну как?

Ко всеобщему удивлению, судья Пакетт рассмеялся:

– Вполне возможно, миз Дибоннало, позже я разрешу вам сигарету. – Он сделал сигнал судебному приставу, чтобы тот поднес свидетельнице баночку с орехами. – Хочу поделиться с вами. А вот жвачка… Боюсь, тогда ваши свидетельские показания будет трудно понять.

Женщина немного успокоилась, но с опозданием поняла, что ей нечем расколоть орехи. К этому времени Барри была готова опрашивать свидетеля.

– Сообщите, пожалуйста, ваше имя, адрес и род занятий.

– Донна Дибоннало, – громко произнесла она в микрофон. – Бейнбридж, Роузвуд-вэй, четыре тысячи пятьсот шесть. И я работаю в «Золотой лихорадке».

– Что за предприятие «Золотая лихорадка»?

– Ювелирный магазин, – ответила Донна.

– Вы когда-нибудь общались с Эмили Голд?

– Да, она пришла в магазин, чтобы купить подарок на день рождения своему парню. Часы. Она хотела, чтобы на них сделали гравировку.

– Понятно. Что она хотела на них выгравировать?

– Имя «Крис», – ответила Донна, скользнув взглядом к столу защиты.

– И сколько стоили эти часы?

– Пятьсот долларов.

– Вот это да! – удивилась Барри. – Пятьсот долларов? Большая сумма для семнадцатилетней школьницы.

– Для любого человека это немало. Но она сказала, что очень взволнована этим.

– Показания с чужих слов, – возразил Джордан.

– Принимается.

– Она рассказала вам, зачем делает эту покупку? – спросила Барри.

Донна кивнула:

– Она сказала, что подарит часы своему парню на восемнадцать лет.

– Она оставила какие-нибудь особые инструкции?

– Да. Они были написаны на квитанции. Если бы нам надо было позвонить и сообщить про часы – например, когда они пришли, – мы должны были позвать только Эмили и ничего не говорить о ювелирном магазине и часах.

– Она сказала вам, почему хотела сохранить это в тайне?

– Она сказала, это будет сюрприз.

– И опять показания с чужих слов, – подал голос Джордан.

Судья кивнул:

– Подойдите к столу судьи.

Джордан и Барри стояли плечом к плечу, стараясь занять более выгодное положение.

– Либо вы найдете другую формулировку, – сказал Пакетт прокурору, – либо это будет вычеркнуто из протокола.

Кивнув, Барри повернулась к своей свидетельнице, а Джордан сел на свое место.

– Позвольте мне перефразировать. Что в точности было сказано в этих инструкциях?

Вспоминая, Донна нахмурила брови:

– Позвоните домой, позовите Эмили. Это личное. Не говорите, в чем дело.

– Эмили сообщила вам, когда день рождения ее бойфренда?

– Ага, потому что нам надо было успеть ко времени. Это был специальный заказ из Лондона. Мы должны были закончить к ноябрю.

– Какая-то определенная дата?

– Ну, предполагалось, что на часах должна быть гравировка даты тоже. Двадцать четвертое ноября. Она хотела, чтобы часы привезли в магазин к семнадцатому ноября, на всякий случай с недельным запасом.

Барри оперлась о заграждение свидетельского места:

– Вы ожидали, что Эмили заберет часы семнадцатого ноября?

– О да.

– И она забрала?

– Нет.

– Вы узнали почему?

Донна Дибоннало мрачно кивнула:

– Она умерла за неделю до этого.

Посидев с минуту за столом защиты, Джордан приступил к перекрестному допросу свидетельницы. Он не рассчитывал получить от нее чертовски много информации. Он медленно поднялся, хрустнув коленями.

– Когда Эмили Голд заказала часы?

– Двадцать пятого августа.

– И тогда вы впервые ее увидели?

– Нет. Она пришла присмотреться за неделю до этого.

– Она заплатила вам при оформлении заказа?

– Да, полностью.

– Какой она показалась вам в августе – счастливой? Бодрой?

– Конечно. Она горела желанием подыскать часы в качестве подарка на день рождения.

– Когда пришли часы, миз Дибоннало?

– Семнадцатого ноября. – Она улыбнулась. – Ничего непредвиденного не случилось.

Зависит от твоей точки зрения, подумал Джордан, но спокойно улыбнулся в ответ:

– А когда вы позвонили Голдам домой?

– Семнадцатого ноября, в первый раз.

– Значит, у вас не было контакта с Эмили между двадцать пятым августа и ноябрем?

– Не было.

– Когда вы позвонили в дом Голдов, как вам отвечали?

– Фактически ее мать обошлась со мной очень грубо!

Джордан сочувственно кивнул:

– Сколько раз вам пришлось звонить?

– Три, – фыркнула Донна.

– В третий раз вы наконец сообщили миссис Голд о часах?

– Да, после того как она сказала мне, что ее дочь умерла. Я была в шоке.

– Значит, в августе Эмили казалась совершенно счастливой… потом у вас не было с ней контактов, а в ноябре вы узнали, что она умерла.

– Да, – подтвердила Донна.

Джордан засунул руки в карманы. Допрос казался бесполезным, но у него были свои соображения. Он использует эти показания в своей заключительной речи, указав на то, что за три коротких месяца до смерти Эмили Голд не казалась способной на самоубийство. Фактически могло произойти что-то неожиданное, и это объясняло, почему ни учителя Эмили, ни ее подруги, ни даже собственная мать ничего не заметили.

– Это все, мэм, – сказал Джордан и опустился на свое кресло.

Запланированная чистка зубов судьи Пакетта у стоматолога заставила закончить дачу показаний сразу после двух часов. Присяжных отпустили, напомнив им ни с кем не говорить о судебном деле. Свидетелям, еще не вызванным для дачи показаний, было велено прийти на следующий день к девяти часам. Криса снова заковали в наручники и отвели в офис шерифа в подвальном помещении здания суда.

Джеймс и Гас встретились в вестибюле. Он знал, что закон запрещает ему рассказывать жене о том, что происходило в тот день в зале суда. Он также понимал, что такой пустяк, как правовая система, не помешают ей выяснить, как проходит суд. Поэтому он удивился, когда Гас пошла за ним в глубокой задумчивости и полном молчании.

На улице шел дождь.

– Пойду за машиной, – бросив взгляд на высокие каблуки Гас, сказал Джеймс. – Подожди здесь.

Кивнув, она встала у широкой застекленной входной двери, прижав ладонь к стеклу, а Джеймс ушел, перепрыгивая через лужи. Почувствовав на плече чью-то руку, Гас обернулась.

– Привет, – произнес Майкл.

От его прикосновения по коже побежали мурашки, и вместе с тем ей захотелось отодвинуться.

Она заставила себя улыбнуться.

– Судя по твоему виду, тебе так же паршиво, как и мне.

– Ты угадала.

Гас смотрела, как Джеймс отпирает дверь машины.

– Я видела тебя с Мелани. Вы сидели в приемной, дожидаясь своей очереди, в нескольких рядах от меня.

Майкл тоже прижал свою ладонь к стеклу рядом с рукой Гас:

– Тяжело, правда? Пытаться представить, что происходит внутри?

Гас не ответила. С парковки выехал «вольво».

– Давайте завтра, – предложил он, – ждать вместе.

Она удержалась и не посмотрела на него.

– Мне пора, – сказала она и выбежала под прохладный дождь.

Селена поспешно вошла в дверь, пока Джордан стряхивал воду с зонта – одного на двоих.

– Надо бы взять побольше, – рассмеялась она, тряхнув мокрыми волосами.

– Надо бы следователя поменьше ростом, – улыбаясь Селене, возразил Джордан. – Я потратил кучу времени, чтобы найти подходящий зонт.

Наталкиваясь друг на друга, они протиснулись из маленькой грязной прихожей в гостиную, где их ждал Томас со скрещенными на груди руками.

– Ну и как? – спросил он.

Селена улыбнулась:

– Твой папа – суперадвокат.

Лицо Томаса расплылось в широкой улыбке.

– Знаю. – Он хлопнул ладонью в ладонь Джордана и плюхнулся в мягкое кресло. – Значит, ты в хорошем настроении, да?

– А что? – осторожно спросил Джордан. – Что ты натворил?

– Ничего! – выпалил обиженный Томас. – Просто хочу есть, вот и все. Мы можем заказать пиццу?

– В полчетвертого? Не рано ли для обеда?

– Назовем это перекусом, – предложил Томас.

Закатив глаза, Джордан в плаще отправился на кухню.

– Достань из холодильника какую-нибудь закуску, – предложил он, открывая дверцу. – Или там ничего нет? – добавил он, выбросив в мусорное ведро какой-то пакет в пищевой пленке. – Неужели у нас ничего нет?

– Пиво, – ответил Томас. – И молоко. Все остальное заплесневело.

Селена обняла Томаса за худые плечи:

– Хочешь с пеперони или с колбасой?

– Все что угодно, кроме анчоусов, – ответил Томас. – Хотите заказать?

Селена кивнула:

– Когда посыльный с пиццей придет, я позову тебя.

Довольный, Томас отправился в свою комнату. Пододвинув Джордана, Селена залезла в холодильник и достала бутылку пива:

– Будь доволен, что он не пьет это. Хочешь?

Джордан посмотрел на свои часы, помедлил с ответом, а потом, глядя, как Селена отвинчивает крышку с бутылки, сказал:

– Конечно.

Позвонив в пиццерию, они уселись в гостиной. Джордан отпил большой глоток и поморщился:

– Что мне действительно нужно, так это аспирин.

– Вот, – похлопав себя по коленям, сказала Селена. – Ложись.

Он с благодарностью подчинился, поставив бутылку пива на пол. Длинные пальцы Селены отвели волосы с его лба и соскользнули к вискам.

– Ты ужасно милая, – пробормотал он.

Селена легонько постучала его по голове:

– Стараюсь держать марку.

Джордан закрыл глаза, позволив ей помассировать пульсирующие точки у него на висках. Когда Селена остановилась, он дотянулся до ее запястья, понуждая продолжать, и сразу же представил себе, как Барри Дилейни подносит руку Криса к своему виску.

Джордан застонал, чувствуя, как головная боль возвращается с новой силой. Если он продолжает об этом думать, то что можно ожидать от присяжных?

Крис прошел личный досмотр, и его парадную одежду убрали до следующего утра. Натянув на себя штаны на завязках и мягкую рубашку с коротким рукавом, он расслабился. Эта одежда, изношенная, полинявшая и пахнущая тюрьмой, была в тысячу раз удобнее тесных отутюженных брюк и галстука-удавки, в которых ему пришлось пробыть весь день.

Но ведь прошло семь месяцев. Сегодня Крис обнаружил много такого, от чего успел отвыкнуть: прямой солнечный свет, общение с людьми, даже пепси. От выпитой банки пепси, купленной ему Джорданом, – напитка, о котором он так долго мечтал, – у него забурлило в животе.

Крис заполз на свою койку с непрошеной мыслью о том, что если даже он вернется в привычный мир, то может в него не вписаться.

В середине ночи в душной спальне с задернутыми шторами Гас повернулась к Джеймсу. Как и она, он лежал совершенно неподвижно, словно эта неподвижность могла плавно перейти в сон, но Гас знала, что он тоже бодрствует. Она глубоко вдохнула, благодарная темноте, не дающей разглядеть лицо мужа и понять, лжет он или нет.

– Джеймс, все идет нормально? – спросила она.

Он не стал притворяться, что не понял, но, нащупав под одеялом ее руку, ответил:

– Не знаю.

На следующее утро Джордан принял душ, побрился и оделся. Он вошел на кухню, анализируя в уме предстоящие перекрестные допросы. Хезер Бернс, подругу Эмили, он мог бы опросить с закрытыми глазами. Мелани Голд – другое дело.

Только усевшись за стол, он заметил, что сидящий напротив Томас улыбается. И на своем месте он увидел миску и ложку, кувшин молока и новую пачку «Какао криспис».

Сидя на стуле за ограждением свидетельского места, Хезер Бернс так сильно дрожала, что немного неровные ножки стула отбивали на полу быструю дробь. Пытаясь успокоить девушку, к ней подошла Барри Дилейни, закрыв собой вид на зал суда.

– Успокойся, Хезер, – вполголоса сказала она. – Помнишь? Мы уже обговорили все вопросы.

Хезер храбро кивнула. Ее лицо было белым как мел.

– Хезер, – начала Барри, – как я понимаю, ты была лучшей подругой Эмили.

– Да, – тонким голосом произнесла та. – Мы дружили примерно четыре года.

– Долгий срок. Вы встречались в школе?

– Угу. У нас часто были общие уроки. ОБЖ и математический анализ. А иногда и уроки рисования… Но у Эмили были большие успехи в живописи.

– Часто ты ее видела?

– Каждый день, по крайней мере на уроках.

– А она рассказывала тебе о своих планах на будущее?

– Она хотела поступить в колледж и учиться на художника.

– Ты знала Эмили, когда она начала встречаться с Крисом?

Хезер кивнула:

– Когда мы познакомились, она уже встречалась с Крисом. Они как будто всегда были вместе.

– Всегда?

– Ну, одно время, в предпоследнем классе, они расстались на пару месяцев. Крис встречался с другой девчонкой, и Эмили очень расстраивалась.

– Значит, не всегда между ними была полная гармония?

– Да. – Хезер опустила взгляд. – Но они всегда мирились.

Барри грустно улыбнулась:

– Да. Мирились. Не можешь рассказать, Хезер, какой Эмили была в прошлом ноябре – ее манера поведения?

– Она обычно была довольно спокойной. Всегда была такой. И в то время она не плакала и не говорила, что хочет покончить с собой. Она вела себя как обычно, всюду болталась со своим парнем. Вот почему… – Ее голос замер, и взгляд впервые обратился к Крису. – Вот почему таким шоком было узнать о том, что случилось.

Джордан обворожительно улыбнулся Хезер Бернс. Это была хрупкая девушка с каштановыми волосами, доходящими до середины спины, и серебряным колечком на каждом пальце.

– Хезер, спасибо, что пришла. Я знаю, это нелегко, – сказал он и улыбнулся. – Но по крайней мере, это освобождает от школы.

Хезер хихикнула, оживившись от улыбки адвоката и совсем не собираясь падать в обморок, как за минуту до этого.

– Вы каждый день виделись с Эмили в школе, – сказал Джордан. – А вне школы?

– Не так уж часто, – ответила Хезер.

– Вы не встречались с ней случайно в «Гэпе» или в кино по выходным?

– Нет.

– Вы не планировали потусоваться вместе?

– Почти никогда, – сказала девушка. – Не потому, что я не хотела, но Эмили всегда была с Крисом.

– Значит, вы были ее лучшей подругой, но вне школы почти не виделись?

– Я была ее лучшей подругой, – подтвердила Эмили. – Но Крис знал ее лучше всех.

– Вы видели Криса и Эмили вместе?

– Да.

– Какие у них были отношения?

Глаза Хезер затуманились.

– Я привыкла считать их по-настоящему романтическими, – сказала она. – То есть эти ребята всегда были вместе, и иногда казалось, они могут слушать только голоса друг друга и видеть только лица друг друга. – Она прикусила губу. – Я привыкла думать, что у Эмили было все, о чем мечтает каждая из нас.

Джордан мрачно кивнул:

– Хезер, наблюдая эти отношения между Крисом и Эмили, можете вы представить себе, что он когда-нибудь причинял ей зло?

– Протестую! – подала голос Барри.

– Протест отклоняется.

Джордан кивнул, и Хезер прямо взглянула на Криса широко раскрытыми глазами, полными слез.

– Нет, – прошептала она. – Не могу.

Мелани Голд была в черном. Сидя на свидетельском месте со строго зачесанными назад черными волосами, в юбке и пиджаке с подплечниками, делающими ее плечи непомерно широкими, она была похожа на мать настоятельницу, а может быть, даже архангела.

– Миссис Голд, – начала Барри, положив ладонь на руку свидетельницы. – Спасибо, что пришли. Мне жаль подвергать вас этой формальности, но для протокола мне нужны некоторые факты. Назовите свое имя, пожалуйста.

– Мелани Голд.

– Кем вы приходились жертве?

Мелани в упор посмотрела на присяжных.

– Я ее мать, – тихо сказала она.

– Не могли бы вы рассказать о ваших взаимоотношениях с дочерью?

Мелани кивнула:

– Мы проводили вместе много времени.

Она заговорила фразами, не лишенными художественного изящества и словно возвращающими Эмили к жизни. После школы она приходила ко мне в библиотеку, где я работаю. В выходные мы вместе занимались шопингом. Она знала, что всегда может ко мне обратиться.

– О чем вы разговаривали с Эмили?

Мелани вздрогнула и вновь посмотрела на прокурора:

– Мы часто обсуждали поступление в колледж. Она готовилась подать заявления.

– Как она относилась к поступлению в колледж?

– С большим энтузиазмом, – ответила Мелани. – Она была замечательной ученицей и способным художником. По сути дела, она подала заявление в Сорбонну.

– Вот как? – удивилась Барри. – Это впечатляет.

– Да, Эмили была такая, – отозвалась Мелани.

– Когда вы впервые узнали о том, что с Эмили что-то случилось?

Мелани поникла:

– Среди ночи нам позвонили и попросили сразу приехать в больницу. Мы знали только, что у Эмили было свидание с Крисом. К тому времени, как мы приехали туда, Эмили умерла.

– Что вам сказали о ее смерти?

– Совсем немного. Мой муж пошел на… опознание Эмили. Я… – Она взглянула на присяжных. – Я не смогла. А потом пришел Майкл и сказал, что ее застрелили выстрелом в голову.

– Что вы подумали, миссис Голд? – осторожно спросила Барри.

– Я подумала: «О Господи, кто сделал это с моей девочкой?»

В зале суда воцарилась тишина, всегда сопутствующая искреннему горю. Присяжные слышали скрип пера Джордана, тиканье наручных часов судебного пристава, тяжелое дыхание Криса.

– Миссис Голд, вы не подумали хотя бы на миг, что это могло быть самоубийство?

– Нет, – твердым голосом ответила Мелани. – У моей дочери не было суицидальных наклонностей.

– Откуда вы знаете?

– Как же мне не знать? Я ее мать. Она не грустила, не была подавленной, не плакала. Она была все той же чудесной девушкой, которую мы знали. И она никогда в жизни не пользовалась оружием и не разбиралась в нем. Зачем ей было пытаться застрелиться?

– После смерти Эмили вам названивала служащая ювелирного магазина?

– Да, – ответила Мелани. – Сначала я не знала, кто это. Женщина упорно спрашивала Эмили, и все это смахивало на скверную шутку. Но в конце концов она рассказала мне о часах, купленных Эмили для Криса, и я поехала в город забрать их. Эти часы стоили пятьсот долларов – на пятьдесят долларов больше, чем она заработала за всю летнюю практику в лагере. Эмили знала, что мы очень огорчимся, узнав, что она потратила такую сумму денег на подарок-сюрприз для Криса – это было уж чересчур, – и заставим ее вернуть часы. – Она перевела дух и продолжила: – Забрав часы из ювелирного магазина, я потом поняла, что Эмили хотела, чтобы я более внимательно посмотрела на случившееся. – Мелани взглянула на присяжных. – Зачем надо было Эмили покупать часы, чтобы подарить Крису в конце ноября, если она знала, что они до этого покончат с собой?

Барри подошла к столу защиты:

– Как вам известно, миссис Голд, в тот вечер, кроме Эмили, на карусели был только Кристофер Харт.

Мелани бросила на него взгляд:

– Да.

– Вы хорошо знаете обвиняемого?

– Да, – ответила Мелани. – Крис и Эмили выросли вместе. Восемнадцать лет мы жили по соседству с их семьей. – У нее охрип голос, и она отвела взгляд. – Он всегда был желанным гостем в нашем доме. Он был нам как сын.

– И вы знаете, что Крис сейчас здесь, потому что его обвиняют в убийстве? Убийстве вашей дочери?

– Да.

– Вы верите, что Крис мог проявить насилие в отношении вашей дочери?

– Протестую! – воскликнул Джордан. – Свидетельница пристрастна.

– Пристрастна! – фыркнула Барри. – Эта женщина похоронила своего ребенка. Она может позволить себе быть пристрастной.

Пакетт потер виски:

– Обвинение имеет право выставить любого свидетеля, какого пожелает. Предоставляем миссис Голд право на сомнение.

Барри вновь обратилась к Мелани:

– Вы верите, что Крис мог проявить насилие в отношении вашей дочери?

Мелани откашлялась:

– Думаю, он убил ее.

– Протестую! – выкрикнул Джордан.

– Протест отклоняется.

– Вы полагаете, он убил ее, – принимая брошенный вызов, сказала Барри. – Почему?

Мелани с минуту пристально смотрела на Криса.

– Потому что моя дочь была беременна! – выпалила она, забыв о предупреждении прокурора сохранять спокойствие. – Крис собирался поступать в колледж. Он не хотел, чтобы его карьера, образование и спортивные успехи пострадали из-за какого-то ребенка и местной девушки. – Мелани заметила, как Крис вздрогнул, а потом затрясся. – Крис как раз хорошо знает оружие, – жестко произнесла она. – У его отца собственный арсенал. Они постоянно охотятся. – Она сверлила Криса взглядом, обратившись только к нему. – Ты зарядил оружие двумя пулями.

Джордан вскочил на ноги:

– Протестую!

– Ты все это выдумал. Но когда она сопротивлялась тебе, появились кровоподтеки…

– Протестую, Ваша честь! Это неприемлемо!

Мелани уже не могла остановиться, продолжая сверлить Криса взглядом:

– Ты дал маху с траекторией пули. И ничего не смог сделать с часами, потому что даже не знал о них.

Она вцепилась в ограждение свидетельского места руками с побелевшими костяшками пальцев.

– Миссис Голд, – прервал ее судья.

– Ты убил ее! – прокричала Мелани. – Убил мое дитя и убил свое дитя!

– Миссис Голд, немедленно прекратите! – потребовал Пакетт, ударяя в молоток. – Миз Дилейни, успокойте своего свидетеля!

У Криса пылали мочки ушей. Он съежился рядом с Джорданом.

– Свидетель ваш, – обратилась Барри к Джордану, передавая ему удрученную, рыдающую женщину.

– Ваша честь, – сухо произнес Джордан, – может быть, стоит сделать небольшой перерыв.

Пакетт сердито взглянул на прокурора:

– Может, и стоит.

С покрасневшими, заплаканными глазами и ярким румянцем на скулах Мелани вновь заняла свидетельское место, но держалась она во всех отношениях спокойно.

– Судя по вашим словам, миссис Голд, Эмили была образцовой дочерью, – сказал Джордан, сидевший за столом защиты с таким непринужденным видом, словно пригласил женщину на ланч. – Талантливая, красивая, и она доверяла вам. Чего еще можно желать для ребенка?

– Жизни, – холодно произнесла Мелани.

На миг смешавшись – Джордан не ожидал от нее подобной резкости, – он умерил свою прыть.

– Сколько часов в неделю вы проводили с Эмили, миссис Голд?

– Ну, я работаю три дня в неделю, а Эмили ходила в школу.

– И?..

– Я бы сказала, два часа вечером по будним дням. В выходные, пожалуй, больше.

– Сколько времени она проводила с Крисом?

– Очень много.

– Нельзя ли поточнее? Больше двух часов по вечерам и еще больше в выходные?

– Да.

– Значит, в компании Криса она проводила больше времени, чем в вашей.

– Да.

– Понятно. Эмили возлагала на будущее большие надежды?

Удивившись смене темы, Мелани кивнула:

– О да.

– Вероятно, вы, как родители, поддерживали ее в этом.

– Конечно. Разумеется, мы хвалили ее за академические успехи и поощряли интерес к искусству и живописи.

– Можно ли сказать, что для Эмили было важно оправдать ваши ожидания?

– Думаю, да. Она знала, что мы гордимся ею.

Джордан кивнул:

– И вы говорили, что к тому же Эмили доверяла вам.

– Безусловно.

– Должен сказать, миссис Голд, что я немного вам завидую. – Он с доверительным видом повернулся к присяжным. – У меня есть тринадцатилетний сын, и не так-то легко поддерживать с ним постоянный контакт.

– Возможно, вы не всегда готовы выслушать его, – с сарказмом произнесла Мелани.

– А-а. Так вот что вы делали два часа каждым вечером? Были готовы выслушать то, что Эмили собиралась вам рассказать?

– Да. Она мне все рассказывала.

Джордан облокотился на ограждение скамьи присяжных:

– Она говорила вам, что беременна?

Мелани плотно сжала губы:

– Нет.

– Во время ваших задушевных разговоров она никогда не упоминала об этом, хотя беременность продлилась одиннадцать недель?

– Я уже ответила «нет».

– Почему она вам не сказала?

Мелани разгладила ткань своей юбки.

– Не знаю, – тихо проговорила она.

– Могла она подумать, что ее беременность идет вразрез с ожиданиями, которые вы на нее возлагали? Что из нее может не получиться художник или она даже не сумеет поступить в колледж?

– Возможно, – ответила Мелани.

– Могла ли она сильно огорчиться, что не оправдает ваших надежд, что перестала быть идеальной дочерью, и потому побоялась сказать вам?

Мелани покачала головой, к глазам подступили слезы.

– Мне нужен ваш ответ, миссис Голд, – мягко произнес Джордан.

– Нет. Она сказала бы мне.

– Но вы только что говорили, что не сказала, – заметил Джордан. – И с нами нет Эмили, чтобы разрешить наши сомнения. Так что давайте обратимся к фактам. Вы говорите, Эмили была с вами близка и все вам рассказывала. Но ее беременность… Она не сообщила вам об этом. Если она утаила от вас нечто столь важное, то разве не может быть, чтобы она утаивала и другое, например то, что она задумала покончить с собой?

Мелани закрыла лицо руками.

– Нет, – пробормотала она.

– Могло ли быть, что беременность подстегнула мысли о самоубийстве? Что если она не может оправдать ваши ожидания, то не хочет жить?

На плечи Мелани навалилось непомерное чувство вины. Раздавленная этим чувством, она поникла на своем месте точно так же, как в тот момент, когда узнала о смерти Эмили. Джордан, понимая, что дальше давить нельзя, а иначе его сочтут жестоким, подошел к свидетельскому месту и положил руку на локоть Мелани.

– Миссис Голд, – произнес он, протягивая ей свой носовой платок. – Мэм. Позвольте мне. – Она взяла платок и вытерла себе лицо, а Джордан продолжал похлопывать ее по руке. – Мне очень жаль огорчать вас. И я понимаю, как ужасно хотя бы подумать о такой возможности. Но мне необходим ваш ответ для протокола.

Неимоверным усилием воли Мелани выпрямилась. Она вытерла платком нос, а потом сжала платок Джордана в кулаке.

– Простите, – с достоинством произнесла она. – Сейчас все будет нормально.

Джордан кивнул:

– Миссис Голд, могла ли беременность Эмили вызвать у нее мысли о самоубийстве?

– Нет, – твердо ответила Мелани. – Я знаю, какие отношения были у нас с дочерью, мистер Макафи. И я знаю, несмотря на ложь, которую вы здесь распространяете, Эмили рассказала бы мне все. Она сказала бы мне, если бы ее что-то тревожило. Если она мне не сказала, то потому, что ее это не огорчало. Или, возможно, она не знала наверняка, что у нее будет ребенок.

Джордан наклонил голову набок:

– Если она не знала о ребенке, миссис Голд, тогда как она могла сказать об этом Крису?

Мелани пожала плечами:

– Может быть, она и не сказала.

– Значит, он мог не знать о ее беременности.

– Верно.

– Тогда зачем ему понадобилось убивать ее? – спросил Джордан.

Когда Мелани покидала свидетельское место, в зале суда все зашевелились. Она медленно прошла по центральному проходу в сопровождении судебного пристава. Едва за ней закрылись двери, как среди присутствовавших пронесся вихрь вопросов и комментариев.

Когда Джордан занял свое место, Крис улыбнулся ему:

– Это было потрясающе.

– Рад, что тебе понравилось, – разглаживая галстук, ответил Джордан.

– Что будет дальше?

Джордан открыл рот, чтобы ответить Крису, но за него это сделала Барри.

– Ваша честь, – сказала она, – обвинение отдыхает.

– Теперь, – вполголоса обратился Джордан к своему клиенту, – мы устроим шоу.

Тогда

7 ноября 1997 года

Эмили вытерлась полотенцем и обмотала его вокруг головы. Когда она толкнула дверь ванной комнаты, из прихожей к ней ворвался поток холодного воздуха. Она поежилась и, выходя из ванной, постаралась не смотреть в зеркало на свой плоский живот.

В доме никого не было, и она пошла в спальню нагишом. Расправив постель, она обернула подушку толстовкой Криса, хранившей его запах. Свою грязную одежду Эмили бросила на пол, чтобы родители, придя домой, увидели что-то родное.

С полотенцем на плечах она уселась за письменный стол. Там лежала стопка заявлений в художественные колледжи: в Род-Айлендскую школу дизайна и на самом верху – в Сорбонну. Чистый блокнот для домашних заданий.

Надо ли оставить записку?

Она взяла карандаш и плотно прижала кончик к бумаге, оставив отметину. Что пишут людям, давшим тебе жизнь, когда ты готов намеренно отказаться от этого дара? Вздохнув, Эмили отложила карандаш. Ничего. Ничего не пишут. Потому что они прочтут между строк то, что ты недоговорила, и подумают, что вина лежит на них.

Как будто что-то вспомнив, Эмили порылась в ящике прикроватного столика и нашла небольшую записную книжку в тканевом переплете. Взяв ее, она открыла стенной шкаф. Там, за обувными коробками, была небольшая дырка, много лет назад прогрызенная белками и служащая для маленьких Эмили и Криса тайником всяких сокровищ.

Просунув руку, Эмили достала сложенный листок бумаги. Записка, написанная лимонным соком – невидимыми чернилами, проявляющимися, если подержать бумагу над пламенем свечи. Ей и Крису тогда было, должно быть, около десяти. Они передавали друг другу записки в консервных банках через систему блоков, протянутых с помощью рыболовной лески между окнами их спален. Однажды леска запуталась в ветвях деревьев. Эмили провела пальцем по рваному краю записки и улыбнулась. «Иду тебя спасать», – написал тогда Крис. Насколько она помнила, в тот раз ее наказали, заставив сидеть дома. Крис пытался забраться по шпалере для роз сбоку от дома, чтобы залезть в окно ванной и вызволить Эмили из заточения, но упал и сломал руку.

Она скомкала записку в кулаке. Значит, не в первый раз он спасет ее, отпуская на свободу.

Эмили заплела волосы во французскую косичку и прилегла на кровать. Она так и лежала – обнаженная, с зажатой в руке запиской, пока не услышала, как на соседней подъездной дорожке Крис заводит машину.

Когда Крису исполнилось пятнадцать, мир для него изменился до неузнаваемости. Время то стремительно летело, то вдруг начинало медленно ползти. Никто, казалось, не понимал, что он говорит. Приливы энергии сменялись упадком сил, иногда он ощущал покалывание в руках и ногах, у него чесалась кожа. Он вспомнил, как однажды летом, когда они с Эм загорали на плоту на озере, он заснул на середине ее фразы и проснулся, когда солнце опустилось ниже и стало еще жарче, а Эмили продолжала говорить, словно изменилось все и в то же время ничего.

Сейчас снова происходило что-то подобное. Эмили, чье лицо Крис и с закрытыми глазами мог представить до мельчайших черточек, стало вдруг неузнаваемым. Он хотел дать ей время на осознание безумия этой затеи, но все время вышло, и этот ночной кошмар рос как снежный ком – огромный и неудержимый, и Крису было его не остановить. Он хотел спасти ей жизнь, поэтому притворялся, что помогает умереть. С одной стороны, он чувствовал себя беспомощным в огромном мире, который не способен изменить, а с другой – его собственный мир сжался до размеров булавочной головки, где помещались лишь они с Эмили и их сговор о самоубийстве. Его парализовала нерешительность: со всей непреклонностью юности он верил, что способен справиться с этой чудовищной проблемой, и в то же время хотел рассказать правду на ухо матери, чтобы она помогла разрешить эту проблему.

Его руки тряслись так сильно, что пришлось сесть на них. Были моменты, когда ему казалось, он сходит с ума. Он думал об этом как о состязании, которое должен выиграть, но тотчас же напоминал себе, что в конце состязания никто не умирает.

Его удивляло то, как быстро пролетело время с того момента, как Эмили призналась ему. Он хотел, чтобы оно летело еще быстрее, чтобы он стал взрослым и, подобно всем другим взрослым, не мог ясно вспомнить этот период своей жизни.

Он недоумевал, откуда взялось ощущение, что под ним обваливается дорога, хотя он всего лишь пытался ехать медленно в зоне безопасности.

Эмили проскользнула на пассажирское место до боли знакомым движением, и Крис прикрыл глаза, чтобы не видеть.

– Привет, – как всегда, произнесла она.

Крис выехал с подъездной дорожки с таким чувством, будто кто-то, позабыв предупредить его, изменил сюжет пьесы, в которой он играет.

Они как раз миновали поворот Вуд-Холлоу-роуд, когда Эмили попросила его остановиться.

– Я хочу взглянуть на него, – сказала она.

В ее голосе слышалось сильное возбуждение, и глаза, которые он теперь сумел рассмотреть, были остекленевшими и яркими. Словно у нее повысилась температура. И Крис подумал: а не виной ли тому что-то в ее крови?

Он залез в куртку и достал револьвер, завернутый в замшу. Эмили опасливо протянула к нему руку и провела по стволу указательным пальцем.

– Спасибо, – с облегчением прошептала она. – Пуля, – вдруг вспомнила она. – Не забыл?

Крис похлопал себя по карману.

Эмили пристально посмотрела на его руку, прижатую к сердцу, а потом ему в лицо:

– Ничего не хочешь сказать?

– Нет, – ответил Крис. – Не хочу.

Именно Эмили придумала поехать к карусели. Отчасти потому, что в это время года здесь было пустынно, а отчасти потому, что она осознанно стремилась взять с собой все лучшее из мира, который хотела покинуть, просто на тот случай, если воспоминания могут пригодиться для прокладывания последующего курса.

Эмили всегда любила карусель. За последние два лета, когда Крис обслуживал карусель, она часто встречалась здесь с ним. Они дали клички лошадкам: Тюльпан и Лерой, Сэди, Старлайт и Бакс. Иногда она приходила днем и помогала Крису усаживать на резные седла тяжелых пухлых малышей. А иногда, ближе к вечеру, – помочь ему с уборкой. Это ей нравилось больше всего. Было что-то невероятно привлекательное в том, как большая машина замедляет ход, как кони замедляют движение под скрип и жужжание шестеренок.

Эмили не чувствовала страха. Теперь, когда она нашла выход, даже мысль о смерти не пугала ее. Она просто хотела успеть покончить с этим, не дожидаясь, пока любимые ею люди не испытали тех же мучений, что и она.

Она взглянула на Криса и небольшую серебристую коробочку, в которой скрывался механизм, включающий карусель.

– У тебя есть с собой ключ? – спросила она.

Ветер хлестнул ее косой по щеке. Чтобы согреться, она обняла себя руками.

– Угу, – ответил Крис. – Хочешь, чтобы я включил?

– Пожалуйста.

Она залезла на карусель, опираясь на морды деревянных коней, и выбрала белую лошадку Делию с серебристой гривой и уздечкой, украшенной стеклянными рубинами и изумрудами. Крис подошел к пульту управления и нажал красную кнопку. Эмили почувствовала, как карусель ожила под ней и закружилась все быстрее под звуки каллиопы. Щелкнув растрескавшимися кожаными вожжами по шее лошадки, Эмили закрыла глаза.

Она вспомнила, как они с Крисом в детстве однажды взобрались на огромный валун на заднем дворе и, взявшись за руки, вместе спрыгнули в кучу осенних листьев. Она припомнила роскошные тона листвы кленов и дубов. Но больше всего ей запомнился тот момент, когда они оба поверили в то, что летят.

Крис стоял на земле и смотрел на Эмили. Ее голова откинута назад, щеки порозовели от ветра, из глаз струились слезы, но она улыбалась.

«Ну вот и все», – понял он. Либо он позволит Эмили сделать то, чего она хочет больше всего, либо сделает то, что считает нужным. Насколько он помнил, впервые их желания не совпадали.

Разве сможет он стоять рядом и смотреть, как она умирает? Но разве может он остановить ее, если она так сильно страдает?

Эмили доверилась ему, а он собирается предать ее. И когда в следующий раз она опять попытается покончить с собой, потому что следующий раз будет, это точно, он узнает об этом только потом. Как и все остальные.

У него волосы дыбом встали на затылке. Неужели он действительно взвешивает эти варианты?

Он попытался привести мысли в порядок, как это делал до их встречи, чтобы в мозгу остался лишь самый прямой и быстрый путь отсюда туда. Но сейчас все не будет так просто. Правильного пути нет. Нет никакой гарантии, что оба они доберутся до другого берега.

Вздрогнув, Крис сфокусировал взгляд на длинной белой линии ее шеи, на биении пульса в ямке. Затаив дыхание, он не спускал глаз с этой ямки, пока Эмили не пропала из поля зрения, доехав до дальнего края карусели, а потом увидел, как она возвращается к нему.

Ощущая под руками шершавые доски, они уселись на скамью на карусели, на которой обычно катали мам с младенцами. У ног Криса стояла бутылка «Канадиан клаба». Он чувствовал, как рядом с ним дрожит Эмили, и решил про себя, что это от холода. Наклонившись к ней, он застегнул ей жакет.

– Ты же не хочешь заболеть, – сказал он, и от собственных слов ему стало не по себе. – Я люблю тебя, – прошептал он, и в этот момент понял, что собирается сделать.

Когда любишь человека, то ставишь его желания выше собственных.

Не важно, если эти желания будут невообразимыми или нелепыми, не важно, если от них сердце разрывается у тебя на части.

Крис не осознавал, что плачет – отчасти от потрясения, отчасти от одобрения им ее выбора, – пока не ощутил на губах Эмили свои соленые слезы. Так не должно было быть. О господи, как он мог вообразить себя героем, если спасение Эмили лишь усилит ее муки?! Чтобы успокоить его, Эмили принялась поглаживать его по спине, и он спросил себя: «Кто здесь ради кого?» Потом вдруг он ощутил непреодолимое желание быть в ней и со страстью, удивившей его самого, стянул с нее джинсы и, раздвинув ей ноги, вошел в нее.

Возьми меня с собой, подумал он.

Эмили с пылающими щеками приводила в порядок одежду. Крис без конца извинялся, как будто из-за отсутствия презерватива она навечно затаит на него обиду.

– Это не имеет значения, – заправляя рубашку в джинсы, сказала она.

Если бы ты только знал.

Он сел на некотором расстоянии от нее, сжав руки на коленях. Он еще не успел застегнуть джинсы, и ветер разносил запах секса. На него нашло странное спокойствие.

– Что я должен делать дальше? – спросил он.

Раньше они не говорили об этом. В сущности, до этого момента Эмили не была вполне уверена, что Крис не выкинет какую-нибудь глупость – например, выбросит пули в кусты или в последний момент выбьет револьвер у нее из руки.

– Я не знаю, – ответила она, и так оно и было. Она еще не заходила в мыслях так далеко. Был план, была организация и даже сам акт, но не было еще осознания собственной смерти. Она откашлялась. – Делай что хочешь. То, что считаешь нужным.

Крис провел большим пальцем по доскам настила, вдруг почувствовав себя чужим.

– Уже пора? – натянуто спросил он.

– Нет еще, – прошептала Эмили, и, получив отсрочку в приведении в исполнение смертного приговора, Крис привлек ее к себе.

Он крепко обнял ее, и она приникла к нему. Прости меня.

У Криса тряслись руки, когда он со щелчком открыл патронник. В кольт помещается шесть пуль. После того как выпускают одну, в револьвере остается гильза. Он объяснял все это Эмили, шаря в кармане рубашки, как будто разъяснение механики сделало бы акт менее мучительным.

– Две пули? – спросила Эмили.

Крис дернул плечом.

– На всякий случай, – ответил он, рискуя услышать ее просьбу разъяснить то, чего он сам толком не понимал.

На тот случай, если с одной пулей цель не будет достигнута? На тот случай, если он решит, раз Эмили мертва, он тоже хочет умереть?

Потом револьвер лег между ними, как живое существо. Изогнув руку, Эмили с некоторым усилием подняла его.

Крису хотелось о многом ей сказать. Он хотел, чтобы она поведала ему свою страшную тайну. Он хотел уговорить ее остановиться. Он хотел сказать ей, что она еще может отказаться от задуманного, хотя чувствовал, что все зашло очень далеко и он не уверен в себе. И он крепко прижался губами к ее губам – печать, – но его рот искривился от рыданий, и он оторвался от нее и согнулся пополам, словно его ударили в живот.

– Я делаю это, – сказал он, – потому что люблю тебя.

Застывшее лицо Эмили было залито слезами.

– Я тоже делаю это, потому что люблю тебя. – Она схватила его за руку. – Обними меня.

Крис привлек ее к себе, и она прижалась подбородком к его правому плечу. Он постарался запомнить ощущение от прикосновения ее живого, теплого тела, а потом чуть отодвинулся назад, чтобы Эмили смогла приставить револьвер к своей голове.

Сейчас

Май 1998 года

Рэнди Андервуд извинялась перед присяжными.

– Я работаю ночами, – объясняла она, – но не было возможности держать всех вас здесь до того времени, когда я буду более вменяемой. – Она только что вернулась с полуторасуточной смены в больнице, где работала ассистентом врача в отделении скорой помощи. – Просто скажите мне, если я начну нести чушь, – пошутила она. – И если я попытаюсь интубировать кого-нибудь шариковой ручкой, стукните меня.

Джордан улыбнулся:

– Мы очень признательны вам за то, что пришли, миз Андервуд.

Это была крупная женщина в больничной униформе с набивным рисунком из маленьких зеленых снежинок. Джордан уже успел зафиксировать ее личные данные для протокола.

– Миз Андервуд, – продолжал он, – вы были на дежурстве вечером седьмого ноября, когда в отделение скорой помощи Мемориальной больницы Бейнбриджа доставили Эмили Голд?

– Да, была.

– Вы помните ее?

– Помню. Она была совсем молодой, а таких видеть всегда очень страшно. Поначалу вокруг нее много суетились. Когда ее привезли медики, она привлекла всеобщее внимание, но, вероятно, все закончилось за какие-то секунды, и была констатирована смерть.

– Понимаю. Что произошло потом?

– Ну, стандартная процедура опознания тела, перед тем как его отправят в морг. Нам сообщили, что родители едут. Так что я принялась обмывать ее.

– Обмывать?

– Это обычное дело, – сказала она. – В особенности когда много крови. Родственникам тяжело это видеть. В основном я отмыла ей руки и лицо. Никто не говорил мне, что обмывать не надо.

– Что вы имеете в виду?

– В полицейском расследовании улика – это улика, и на трупе остаются улики. Но полицейские, которые привезли ее, сказали, что это самоубийство. Никто из полиции не говорил нам обращаться с трупом иным образом, никто не пришел делать тесты или что-то еще.

– Именно вы обмывали ей руки?

– Да. Помню, на ней было красивое золотое колечко – с кельтскими узлами, знаете?

– И когда вы ушли из палаты?

– Когда пришел отец девушки для опознания тела, – ответила она.

Джордан улыбнулся свидетельнице:

– Спасибо, вопросов больше нет.

Как ожидал Джордан, Барри Дилейни отказалась проводить перекрестный допрос ассистентки врача. Мало было вопросов, ответы на которые не выставили бы ее главного свидетеля, детектива Марроне, в дурацком свете. Поэтому Джордан вызвал в качестве свидетеля доктора Линвуда Карпаджана, глядя на которого подумал, что должен преподнести Селене дюжину роз за то, что нашла его.

Присяжные не могли отвести от него глаз. Доктор Карпаджан был похож на Кэри Гранта в зените славы: посеребренные волнистые волосы, красивые ухоженные руки, способные удерживать не только ваш взгляд, но и что-то более материальное. Привыкший быть в центре внимания, он непринужденно сидел на свидетельском месте.

– Ваша честь, – начала Барри, – прошу разрешения подойти к судье.

Пакетт жестом руки подозвал к себе юристов, и Джордан поднял брови в ожидании того, что скажет Барри.

– Для апелляционного досье мы все же имеем возражение против данного свидетеля.

– Миз Дилейни, я уже вынес решение на этот счет в вашем досудебном ходатайстве, – сказал судья Пакетт.

Барри отошла к своему столу, а Джордан расспросил доктора Карпаджана о его профессиональных достижениях, чем еще больше поразил присяжных.

– Доктор, – начал он, – со сколькими подростками вам довелось работать?

– С тысячами, – ответил доктор Карпаджан. – Нет смысла преуменьшать.

– И сколько из них имели суицидальные наклонности?

– О-о, я проконсультировал свыше четырехсот подростков с такими наклонностями. И это, разумеется, не считая характеристик других подростков, склонных к самоубийству, приведенных в трех книгах, написанных мной по этой теме.

– Значит, вы опубликовали свои исследования?

– Да. Помимо этих книг, я опубликовал свои исследования в «Журнале консультирующего психолога», и в «Клинической психологии», и в «Журнале аномальной детской психологии».

– Поскольку мы, в отличие от вас, плохо разбираемся в феномене подростковой склонности к суициду, не могли бы вы в целом описать его особенности?

– Разумеется. Самоубийства подростков – весьма тревожная тенденция, усиливающаяся с каждым годом. Для подростка самоубийство – демонстрация силы и в то же время отчаяния. Подросткам больше всего нужно, чтобы их воспринимали всерьез. Мир тинейджера вращается вокруг себя самого. Теперь представьте себе подростка, обеспокоенного какой-то своей проблемой. Родители отмахиваются от него, поскольку либо не желают признать, что их ребенок подавлен, либо у них нет времени его выслушать. И в ответ на это тинейджер думает: «Ах так? Ну, смотрите, на что я способен». И он убивает себя. Он не думает о том, что умрет. Он считает самоубийство способом решить свою проблему, прекратить мучения и сказать: «И больше никаких проблем!»

– Существуют ли данные о процентном соотношении неудачных попыток у юношей и девушек?

– Девушки пытаются убить себя в три раза чаще парней, но парням это удается гораздо чаще.

– Правда? – Джордан сделал вид, что удивился. На самом деле они с доктором Карпаджаном на прошлой неделе посвятили несколько часов репетициям дачи показаний, и ничего из сказанного славным доктором не могло удивить Джордана. – Почему?

– Ну, когда самоубийство пытаются совершить девушки, они часто прибегают к менее решительным методам. Таблетки или отравление окисью углерода. Чтобы подействовало то или другое, требуется много времени, и за это время жертву часто обнаруживают живой и отправляют в больницу. Иногда они вскрывают себе вены, но большинство из них проводят бритвой сбоку, не понимая, что скорейший путь умереть – вскрывать вертикально, вдоль артерии. С другой стороны, – добавил он, – мальчики предпочитают стреляться или вешаться. Оба способа быстрые, и смерть наступает раньше, чем кто-либо сумеет спасти их или остановить.

– Понятно, – сказал Джордан. – Существует ли определенный тип подростка, с большей вероятностью, чем другие, убивающий себя?

– Это интригующий факт, – отозвался доктор Карпаджан, глаза которого зажглись пытливостью ученого. – Подросток из бедной семьи точно так же может попробовать, как и подросток из обеспеченной. Мы не располагаем реальными социально-экономическими данными о суицидальных тинейджерах.

– Существуют ли модели поведения, бросающиеся в глаза и как бы говорящие: «Стоп – этот юнец собирается покончить с собой!»

– Депрессия, – напрямик высказался Карпаджан. – Это состояние может длиться годами, может быстро возникнуть за несколько месяцев. Фактическое самоубийство зачастую провоцируется определенным событием, которое в сочетании с депрессией кажется непомерным, и принять все это становится невозможным.

– Очевидны ли проявления депрессии для близких людей?

– Знаете, мистер Макафи, это одна из проблем. Депрессия может иметь ряд различных проявлений и не всегда бывает заметной для друзей и родных. Существуют определенные признаки суицидального поведения, которые распознаются психологами и к которым следует относиться весьма серьезно. Однако некоторые подростки совсем их не проявляют, а другие проявляют буквально все.

– Что это за признаки, доктор?

– Иногда мы наблюдаем повышенный интерес к смерти. Или изменение пищевых привычек, или привычного характера сна. Вызывающее поведение. Отдаление от людей или полное избегание их. У некоторых суицидальных подростков постоянно скучающий вид или проблемы с концентрацией внимания. Могут быть признаки наркотической или алкогольной зависимости, снижения успеваемости в школе. Подростки иногда становятся неряхами, у них появляются изменения в личности или жалобы на психосоматическое состояние. Иногда дети раздают свои любимые вещи или в шутливой форме грозятся покончить с собой. Но, как я говорил, иногда мы не замечаем ни одного из этих проявлений.

– Похоже на то, что я наблюдаю иногда у совершенно нормальных тинейджеров, – заметил Джордан.

– Именно, – откликнулся психолог. – Поэтому так трудно диагностировать это заранее.

Джордан поднял папку с документами, содержащую медицинские данные Эмили Голд и опросы соседей, друзей и родных, проведенные Селеной и полицией.

– Доктор, у вас была возможность ознакомиться с досье Эмили Голд?

– Да.

– И что говорили о ней подруги и родные?

– По большей части, родители не замечали никакой депрессии. Как и ее подруги. Ее учительница по рисованию предположила, что хотя Эмили не говорила о том, что огорчена чем-то, но в ее картинах появилось что-то жуткое, напоминающее о смерти. Читая между строк, можно сказать, что Эмили постепенно отдалялась от всего последние недели перед смертью. Она много времени проводила с Крисом, что также согласуется с самоубийством по сговору.

– Самоубийство по сговору. Что это конкретно означает?

– Две или больше смертей, спланированных вместе. По сути дела, для взрослого человека эта мысль может показаться экстраординарной – иметь такую власть над другим человеком, чтобы убедить его тоже покончить с собой. – Он печально улыбнулся присяжным. – Большинство из вас забыли – и, вероятно, по понятной причине, – каково вам было в шестнадцать или семнадцать, насколько важно было, чтобы кто-то понимал вас и восхищался вами. Человек вырастает, и все воспринимает более относительно. Но в юности близкие отношения становятся всепоглощающими. Вы настолько близки к своему сверстнику, что носите одинаковую с ним одежду, слушаете одну и ту же музыку, вас смешат одни и те же вещи и вы одинаково думаете. Только один из подростков задумывает самоубийство. По ряду психологических причин второй подросток признает эту идею хорошей. – Доктор Карпаджан взглянул на Криса, словно пытаясь проанализировать его. – Подростки, решающие вместе совершить самоубийство, обычно очень близки. Но раз решение покончить с собой принято, их маленький мирок еще больше сужается. Они доверяют только друг другу и хотят видеть только друг друга. Со временем все сужается еще больше, и их волнует лишь акт совершения самоубийства – планирование и само событие. Они намерены сделать совместное заявление всем людям, находящимся вне их мирка, людям, не понимающим их.

– Доктор Карпаджан, исходя из досье Эмили, показалось ли вам, что у нее была склонность к суициду?

– Я не встречался с ней, но могу сказать только, что вполне вероятно, что она была сильно чем-то подавлена и могла покончить с собой.

Джордан кивнул:

– Вы хотите сказать, что досье подростка не обязательно несет в себе очевидный сигнал опасности? Что девушка, во всем похожая на совершенно нормального подростка, но лишь немного замкнутая, может иметь суицидальные наклонности?

– Это случалось и прежде, – пояснил доктор Карпаджан.

– Понятно. – Джордан обратился к своим записям. – Вам представилась возможность ознакомиться с досье Криса?

В свое время по настоянию Джордана Селена собрала досье на Криса, опрашивая родных и друзей и делая комментарии, точно так же как было собрано досье на Эмили. С неудовольствием осознавая, что у Криса никогда не было склонности к суициду, Джордан понимал, что не получится свести его с экспертом, а затем выставить этого эксперта свидетелем, присягнувшим говорить только правду.

– Я действительно ознакомился с ним. И самое важное, что я увидел в досье Криса Харта, – это его поглощенность Эмили Голд. Задолго до того, как стать экспертом по самоубийствам, я работал психологом, и знаете, для отношений такого рода, какие сформировались за многие годы между Крисом и Эмили, есть специальный термин.

– Какой?

– Слияние, или синтез. – Он улыбнулся присяжным. – Это как в физике. Это означает, что две личности связаны настолько сильно, что возникает новая общая личность, а отдельные личности перестают существовать.

Джордан приподнял брови:

– Не могли бы вы еще раз разъяснить это?

– Попросту говоря, – начал доктор Карпаджан, – это значит, что мышление Криса и Эмили, а также их личностные свойства были настолько связаны, что между ними не было различия. Они выросли в тесном контакте и не могли функционировать друг без друга. То, что случалось с одним из детей, обязательно влияло на другого. А в случае смерти одного из них другой буквально не смог бы жить дальше. – Доктор взглянул на Джордана. – Теперь стало понятнее?

– Понятнее, – ответил Джордан, – но трудно это принять.

Доктор Карпаджан улыбнулся:

– Мои поздравления, мистер Макафи. Это просто означает, что вы психически здоровы.

Джордан ухмыльнулся:

– Не знаю, согласится ли с этим миз Дилейни, но благодарю вас. – (За его спиной кто-то из присяжных захихикал.) – Итак, доктор Карпаджан, готовы ли вы, как эксперт, изложить свои выводы в отношении Криса Харта и Эмили Голд?

– Да. Полагаю, именно у Эмили по какой-то причине проявились суицидальные наклонности. И – важно это отметить – мы может так и не узнать, какова была эта причина. Но ее что-то угнетало, и смерть представлялась ей выходом. Она обратилась к Крису, поскольку он был самым близким для нее человеком, и рассказала, что собирается покончить с собой. Выслушав ее признание, он понял, что если Эмили умрет, то ему жить будет незачем.

Джордан пристально посмотрел на присяжных:

– Значит, вы хотите сказать, что причины покончить с собой у Эмили и Криса были разными?

– Да. Скорее всего, сам факт того, что Эмили собиралась покончить с собой, заставил Криса согласиться на самоубийство по сговору.

Джордан на миг прикрыл глаза. Для него это была главная цель защиты – заставить присяжных поверить, что юнцы могли вместе задумать это ужасное дело. Славный доктор – слава богу! – или Селена, нашедшая его, сделали это возможным.

– Еще одно, – подал голос Джордан. – За несколько месяцев до самоубийства Эмили купила для кого-то очень дорогой подарок. Что бы вы сказали о поведении такого рода?

– О-о, это подарок на память. Какая-то вещь, которую она задумала кому-то оставить, чтобы ее помнили.

– Значит, Эмили купила этот подарок, чтобы дать миру знать, что она собирается покончить с собой?

– Протестую! – подала голос Барри. – Наводящий вопрос.

– Ваша честь, это очень важно, – возразил Джордан.

– Тогда перефразируйте, мистер Макафи.

Джордан вновь повернулся к доктору Карпаджану:

– По вашему экспертному мнению, зачем было Эмили покупать дорогой подарок вроде этих часов, если она действительно намеревалась покончить с собой?

– Я бы сказал, – задумчиво произнес психолог, – что Эмили купила часы еще до того, как решила покончить с собой и вовлечь Криса в самоубийство по сговору. Часы действительно могли быть дорогими, но это не имело значения. – Он грустно улыбнулся адвокату. – Когда собираешься покончить с собой, последнее, о чем думаешь, – это получение компенсации.

– Благодарю вас, – сказал Джордан и сел на свое место.

У Барри голова шла кругом. Ей необходимо было выставить эксперта идиотом, но в данной области у нее не было абсолютно никакой подготовки.

– Хорошо, доктор, – храбро начала она, – вы ознакомились с досье Эмили. И вы рассказали о многих свойствах, проявляемых тинейджерами с суицидальными наклонностями. – Она взяла свой блокнот, испещренный записями. – Одно из них – нарушение привычного сна?

– Да.

– Вы увидели это в досье Эмили?

– Нет.

– Вы нашли в досье необъяснимые изменения в пищевых привычках?

– Нет.

– Вела ли Эмили себя вызывающе?

– Я этого не заметил.

– А как насчет того, чтобы избегать людей?

– Нет.

– Была ли она зациклена на смерти?

– Открыто – пожалуй, нет.

– Казалась ли она окружающим скучающей или рассеянной?

– Нет.

– Была ли у нее алкогольная или наркотическая зависимость?

– Нет.

– Ухудшилась ли у нее успеваемость в школе?

– Нет.

– Она перестала следить за собой?

– Нет.

– Жаловалась ли она на психосоматические заболевания?

– Нет.

– Шутила ли на тему самоубийства?

– Очевидно, нет.

– Значит, единственной характеристикой, заставившей вас заключить, что Эмили могла иметь склонность к суициду, была та, что она держалась немного замкнуто и иногда бывала не в духе. Разве это не вполне нормально для девяноста девяти процентов женщин по крайней мере раз в месяц?

Доктор Карпаджан улыбнулся:

– Надежный источник подсказывает, что это правда.

– Тогда разве не возможно, что у Эмили не было склонности к суициду, раз она не проявила большинства из этих особенностей?

– Возможно, – ответил психолог.

– Можно ли утверждать, что те немногие признаки, которые проявились у Эмили, – это нормальное поведение для подростка?

– Да, так часто бывает.

– Хорошо. Значит, вы работали с досье Эмили, верно?

– Да.

– Кто собрал это досье?

– Насколько я знаю, им занималась миз Дамаскус, следователь защиты. Она или суд штата провели ряд опросов друзей и родных данного подростка.

– По вашему собственному свидетельству, самым близким человеком для Эмили Голд был Крис Харт. Вошли ли в ее досье его высказывания?

– Ну, нет. Его не опрашивали.

– Но в те последние недели Эмили плотно общалась именно с ним?

– Да.

– Значит, он мог бы сказать, были ли у нее те самые проявления, которые мы только что перечислили. Вероятно, он заметил бы больше любого другого.

– Да.

– И все же вы не беседовали с ним, хотя он, очевидно, был бы для вас наилучшим источником?

– Мы пытались вынести суждение без информации от Криса, чтобы оно было полностью беспристрастным.

– Я не об этом спросила, доктор. Вопрос был: вы опрашивали Криса Харта?

– Нет.

– Вы не опрашивали Криса Харта. Он был вполне доступен, но его так и не опросили, хотя он был лучшим свидетелем поведения Эмили перед ее смертью. За исключением самой Эмили. – Барри взглядом пригвоздила свидетеля к месту. – И вы не могли опросить Эмили, так ведь?

Ким Кенли появилась в суде в тунике с принтами маленьких ладошек, оттиснутых в технике тай-дай.

– Разве не здорово, – сказала она судебному приставу, сопровождающему ее к свидетельскому месту. – Мне подарили это воспитатели детского сада.

Джордан попросил ее назвать свои данные, а затем спросил, насколько хорошо миз Кенли знала Эмили Голд.

– Я обучала ее рисованию и живописи в старшей школе, – сказала она. – Эмили была невероятно талантлива. Нужно понимать, что, будучи преподавателем-предметником, я вижу до пятисот детей в день. Большинство из них просто проходят чередой через художественный класс, оставляя после себя разгром. Горстка из них интересуется предметом, проявляя хорошие способности. Может быть, у одного или двоих даже есть талант. Ну а Эмили была редчайшим сокровищем. Такие появляются раз в десять лет – студентка, не просто любящая живопись, но и знающая, как наилучшим образом проявить свои способности.

– Создается впечатление, что она была какой-то особенной.

– Талантливой, – пояснила Ким. – И целеустремленной. Она проводила в художественном классе все свободное время. У нее был даже собственный мольберт.

Джордан указал на несколько полотен, которые принес судебный пристав.

– У меня здесь несколько картин для представления в качестве улик, – сказал он, подождав, пока их рассмотрит Барри и пометит клерк. – Не могли бы вы дать комментарии к этим картинам?

– Конечно. Мальчика с леденцом на палочке она написала в девятом классе. Картина десятого класса – мать с ребенком, – как видите, более тщательно проработана в изображении лиц. Хорошо передана трехмерность объектов. Что касается третьей картины, то очевидно, что моделью был Крис.

– Крис Харт?

Ким Кенли улыбнулась:

– Мистер Макафи, разве вы не видите?

– Вижу, – уверил он ее. – Но протокол судебного заседания не видит.

– Ну, тогда да. Крис Харт. Эмили уловила выражение лица портретируемого и реализм его черт. По сути дела, работы Эмили всегда немного напоминали мне Мэри Кассат.

– Хорошо. Вы меня озадачили. Кто такая Мэри Кассат?

– Художница, жившая в девятнадцатом веке и часто изображавшая матерей с детьми. Эмили тоже, и она также обращала внимание на детали и отображение эмоций.

– Благодарю вас, – сказал Джордан. – Значит, живопись Эмили вполне логично развивалась по мере ее обучения в старшей школе?

– Технически да. С самого начала она вкладывала в занятия всю душу, но по мере ее совершенствования от девятого класса до двенадцатого я перестала понимать, что она думает о своих моделях, и вместо этого видела, что сама модель думает о своем статусе модели. Такое редко встретишь у художников-любителей, мистер Макафи. Это мерило истинной утонченности.

– Вы заметили какие-нибудь изменения в манере Эмили?

– По сути дела, да. Прошлой осенью она работала над полотном, сильно отличавшимся от ее обычных работ. И это меня очень удивило.

В качестве улики Джордан показал последнюю картину. Внимание присяжных привлекло изображение черепа с пустыми глазницами, сквозь которые виднелись грозовые облака, и с высунутым языком. Одна из женщин прикрыла рот ладонью и охнула:

– Боже мой!

– У меня была такая же реакция, – кивая члену жюри, сказала Ким Кенли. – Как видите, это уже не реализм. Это сюрреализм.

– Сюрреализм, – повторил Джордан. – Не могли бы вы пояснить?

– Все видели сюрреалистическую живопись. Дали, Магритт. – Взгляд Джордана ничего не выражал, и она вздохнула. – Дали. Художник, нарисовавший часы, стекающие каплями?

– О-о, верно. – Джордан бросил быстрый взгляд на присяжных.

Это была разношерстная группа случайных людей из округа Графтон. Профессор экономики из Дартмута сидел рядом с мужчиной, ни разу в жизни не покидавшим свою молочную ферму в Орфорде. У профессора из Дартмута был скучающий вид, и, вероятно, он знал, кто такой Дали. Фермер что-то царапал в своем блокноте.

– Миз Кенли, когда Эмили это написала?

– Она начала в конце сентября. Не закончила картину и… умерла.

– Да? Но картина подписана.

– Да, – нахмурившись, сказала преподавательница. – И озаглавлена. Вероятно, Эмили думала, что скоро закончит.

– Не могли бы вы сказать, как Эмили назвала эту картину?

Длинный красный ноготь Ким Кенли помедлил у линии черепа, потом опустился к широкому языку и остановился на словах, начертанных рядом с подписью художника.

– Вот здесь, – указала она. – «Автопортрет».

С минуту Барри Дилейни пристально разглядывала картину, подперев подбородок рукой. Потом со вздохом поднялась.

– Ну, я не вижу в этом какого-то смысла, – призналась она Ким Кенли. – А вы?

– Я не эксперт… – начала Ким.

– Понятно, – прервала ее Барри. – Но будьте уверены, защита уже нашла такового. Но все же хочу спросить: вы, как учитель рисования, спрашивали ее, почему она нарисовала нечто столь тревожащее?

– Я говорила ей, что эта картина сильно отличается от ее обычных работ. И она ответила, что в тот момент ей хотелось написать что-то подобное.

Барри принялась вышагивать взад-вперед перед свидетельским местом:

– Случается ли художникам пробовать разные техники и стили?

– Ну да.

– Эмили когда-нибудь пробовала лепить?

– Однажды – недолго, в десятом классе.

– А гончарное дело?

– Немного.

Барри ободряюще кивнула:

– А как насчет акварели?

– Да, но она предпочитала масло.

– Однако время от времени Эмили создавала необычное для себя полотно?

– Конечно.

Барри медленно подошла к изображению черепа:

– Миз Кенли, когда Эмили впервые попробовала акварель, вы заметили что-то новое в ее поведении?

– Нет.

– В тот раз, когда она обратилась к лепке, изменилось ли что-то в ее поведении?

– Нет.

Барри подняла полотно с черепом:

– В то время, когда она писала эту картину, миз Кенли, отличалось ли заметно ее поведение от обычного?

– Нет.

– Вопросов больше нет, – сказала Барри, кладя картину лицом вниз на стол с уликами.

В вестибюле здания суда были расставлены ряды стульев, как бы соединяющие два зала суда. Каждый день эти стулья заполнялись издерганными адвокатами, людьми, ожидающими предъявления обвинения, и свидетелями, которых предупреждали, чтобы они не разговаривали друг с другом. В предыдущие два дня Майкл сидел с Мелани в одном конце ряда, а Гас – в другом. Но сегодня был первый день, когда Мелани разрешили присутствовать на судебном заседании после дачи показаний. Гас заняла свое обычное место, тщетно пытаясь читать газету и не замечать момента, когда войдет Майкл.

Когда он уселся рядом с ней, она сложила газету.

– Тебе нельзя, – сказала она.

– Что – нельзя?

– Сидеть здесь.

– Почему? Все в порядке, если мы не говорим на темы, имеющие отношение к делу.

Гас закрыла глаза:

– Майкл, даже то, что мы дышим одним и тем же воздухом в этом помещении, имеет отношение к делу. Просто потому, что ты – это ты, а я – это я.

– Ты виделась с Крисом?

– Собираюсь сегодня вечером. – Потом, после некоторого размышления, спросила: – А ты?

– Не думаю, что стоит это делать, – ответил он. – Особенно если сегодня мне давать показания.

Гас слабо улыбнулась:

– У тебя странные представления о морали.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. Просто ты уже даешь показания для защиты. Крис захочет лично поблагодарить тебя.

– Точно. Я даю показания для защиты. И вечером я, вероятно, выйду отсюда и напьюсь, чтобы забыть об этом.

Гас повернулась к Майклу и положила ладонь ему на плечо:

– Не надо.

Оба они ощутили тепло, излучаемое ее рукой. Майкл накрыл ее руку своей.

– Может быть, встретимся вечером? – спросил он.

Гас покачала головой:

– Мне надо поехать в тюрьму. Ради Криса.

Майкл отвел взгляд.

– Ты права, – ровно произнес он. – Всегда следует делать то, что хорошо твоему ребенку.

Он поднялся и пошел по коридору.

– Миз Вернон, – начал Джордан, – вы арт-терапевт.

– Совершенно верно.

– Не могли бы вы рассказать, что это такое? – Он обворожительно улыбнулся. – У нас в Нью-Гэмпшире не много арт-терапевтов.

Фактически Сандра Вернон прилетела из Беркли. У нее были: калифорнийский загар, короткие платиновые волосы и степень доктора наук по психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

– Что ж, мы работаем в области психического здоровья. Нас вызывают к клиенту, и, пользуясь определенной методикой, мы просим его что-нибудь нарисовать, например дом, дерево или человека. И на основании того, что он нарисовал и в какой манере закончил рисунок, мы можем сделать заключение о его психическом здоровье.

– Невероятно! – искренне изумился Джордан. – Вы смотрите на упрощенные рисунки и понимаете, что происходит в голове у человека?

– Безусловно. В отношении маленьких детей, которые не могут еще связно рассказать о чем-то, мы можем выяснить, подвергаются они сексуальному или физическому насилию и тому подобное.

– Вы работали с подростками?

– Да, время от времени.

Джордан подошел к Крису сзади, вполне намеренно положив руку ему на плечо.

– Работали ли вы с депрессивными подростками, имеющими суицидальные наклонности?

– Да.

– Глядя на рисунок подростка, можете ли вы найти признаки сексуального насилия или суицидальных наклонностей?

– Да, – ответила Сандра. – Рисунки иногда могут отражать подавляемые подсознательные ощущения, слишком болезненные, чтобы проявиться любым другим образом.

– Значит, вы можете встретить ребенка, внешне никак не проявляющего свои эмоции, но при взгляде на один из его рисунков вы понимаете, что его жизнь проходит в огромной тревоге.

– Конечно.

Джордан подошел к столу с уликами и поднял картину с изображением матери и ребенка, написанную Эмили в десятом классе.

– Можете вы описать расположение духа человека, написавшего это полотно?

Сандра достала из кармана очки «кошачий глаз» и нацепила их на нос.

– Что ж, это похоже на работу стабильного, уравновешенного человека. Можно заметить, что лицо и руки имеют правильные пропорции, что здесь превалирует реализм, что нет преувеличений и чего-то из ряда вон выходящего, к тому же использованы яркие тона.

– Хорошо. – Джордан поднял картину с черепом. – А как насчет этой?

Сандра Вернон вздернула брови.

– Что ж, – начала она. – Эта картина сильно отличается от первой.

– Можете сказать, что вы видите в ней?

– Конечно. Прежде всего здесь есть череп. Сразу же напрашивается мысль о возможном интересе к смерти. Но даже более красноречиво то, как размещены на заднем плане красный и черный цвета. Это подтвержденный во многих исследованиях арт-терапии намек на самоубийство. К тому же здесь есть облачное небо. Часто мы видим изображения облаков или дождя у людей, подавленных чем-то или замышляющих самоубийство… Но еще более тревожно то, что художник изобразил облака на месте глаз. Глаза символизируют мысли человека. Я бы сказала, что тот факт, что художник заполнил глазницы черепа дождевыми облаками, предполагает мысли о самоубийстве в голове самого художника.

Она наклонилась над ограждением свидетельского места:

– Можно я… Не могли бы вы поднести поближе? – (Джордан взял картину и поднес ее ближе к Сандре.) – Некоторые детали на картине тоже вызывают тревогу. Она написана в стиле сюрреализма…

– Это имеет какое-то значение?

– Не особо, нет. Но при данном сочетании элементов в этой картине – имеет. Можно видеть в глазницах черепа длинные ресницы, а изо рта высовывается реалистично написанный язык. Эти детали посылают мне тревожные сигналы о сексуальном насилии.

– Сексуальное насилие?

– Да. Жертвы насилия фиксируются на языке, ресницах и клиновидных предметах. И также ремнях. – Сандра, прищурившись, изучала картину. – И череп парит в небе. Обычно, когда мы встречаем человека, рисующего парящее тело без рук или одну голову, это означает, что этот человек потерял контроль над своей жизнью. Его ноги, образно говоря, не стоят на земле, поэтому он не в состоянии убежать от того, что ему докучает.

Джордан положил картину на стол для улик:

– Миз Вернон, если бы вы столкнулись с этой картиной в вашей практике, каковы были бы ваши клинические рекомендации художнику?

Сандра Вернон покачала головой:

– Я была бы весьма обеспокоена психическим состоянием художника с его склонностью к депрессии и даже самоубийству. И посоветовала бы обратиться к психотерапевту.

Мелани задвигалась на своем месте. Ей впервые было разрешено выслушать свидетельские показания, поскольку она уже выполнила свой долг как свидетель. Из всех показаний, которые ей довелось выслушать, показания этой женщины из Беркли оказались наиболее неприятными.

Язык. Ресницы. Клиновидные предметы.

Предупреждающие сигналы, сексуальное насилие.

Она сжала руки на коленях, отчетливо вспомнив, каким на ощупь был дневник Эмили, который она нашла засунутым за подгнившую панель стенного шкафа. Тот самый дневник, который она предала огню.

И который прочла от начала до конца.

Мелани протиснулась мимо людей из ее ряда и, спотыкаясь, вышла из зала суда, пройдя мимо Гас Харт, ее мужа и сотни других людей. Потом кое-как добралась до женского туалета, и ее вырвало прямо на пол.

– Миз Вернон, вы посещали художественный колледж?

– Да, – улыбнувшись прокурору, ответила Сандра. – В те времена, когда вокруг еще бродили динозавры.

Барри даже не попыталась выдавить из себя улыбку.

– Это правда, что при подаче заявления в художественный колледж надо послать туда от пятнадцати до двадцати слайдов с вашими работами?

– Да.

– Могло ли данное полотно продемонстрировать художественному колледжу альтернативный стиль, показать творческий диапазон художника?

– По сути дела, колледжи предпочитают иметь дело с непротиворечивыми художниками.

– Но это ведь возможно, миз Вернон?

– Да.

Барри подошла к своему столу и достала из кейса два небольших пластмассовых прямоугольника.

– Я бы хотела приобщить это к вещдокам, – сказала она, положив на стол с уликами два компакт-диска. – Миз Вернон, эти компакт-диски изъяты из спальни Эмили Голд. Не могли бы вы описать их для нас?

Арт-терапевт взяла диски из протянутой руки прокурора.

– Один – диск группы Grateful Dead. Я бы сказала, очень классный.

– Что вы видите на обложке?

– Череп, парящий на психоделическом фоне.

– А другой? – спросила Барри.

– Роллинг Стоунз. На обложке – рот с длинным высунутым языком.

– Вам известно, что тинейджеры копируют важные для себя изображения, миз Вернон?

– Да, мы часто это наблюдаем. Это присуще юности.

– Значит, вполне возможно, что художник, нарисовавший череп, мог всего лишь скопировать элементы с обложки какого-то любимого диска?

– Да, это возможно.

– Благодарю вас, – сказала Барри, забирая диски. – Вы упомянули также, что вас обеспокоили определенные элементы этой картины. Вы можете назвать мне специфический источник, в котором говорится, что облака означают самоубийство?

– Пожалуй, нет. Это не специфический источник, это результат изучения многих инструкций, выпущенных для детей.

– А не могли бы вы озвучить название исследования, в котором говорится, что высунутый изо рта язык означает сексуальное насилие?

– Опять же это была компиляция различных случаев.

– Значит, вы не можете с определенностью сказать, что наличие красного и черного на полотне говорит о намерении художника покончить с собой?

– Ну нет. Но мы обнаружили, что авторы девяноста из ста полотен, где есть подобное сочетание красного и черного, имели склонность к суициду.

Барри улыбнулась:

– Любопытно, что вы это говорите.

Она достала какой-то постер и протянула его Джордану.

– Протестую! – немедленно отреагировал он, подходя к скамье присяжных. – Что это такое, черт возьми?! – спросил он у Барри. – И какое это имеет отношение к делу?

– Перестаньте, Джордан. Это Магритт. Я знаю, что в искусстве вы полный профан, но даже вы понимаете, к чему я веду.

Джордан повернулся к судье:

– Если бы я знал, что она собирается выставить здесь чертова Магритта, то подготовился бы по теме.

– Да ладно вам, – сказала Барри. – Это пришло мне в голову минувшей ночью. Дайте мне небольшую отсрочку.

– Если вы собираетесь выставить это свидетельство, – заметил Джордан, – тогда мне тоже нужна отсрочка. Мне нужно время, чтобы ознакомиться с Магриттом.

Барри елейно улыбнулась:

– С вашими знаниями по искусству к тому времени вашему клиенту стукнет семьдесят.

– Мне требуется время на изучение Магритта, – повторил Джордан. – Возможно, он бывал у проклятого Фрейда.

– Я намерен разрешить это, – сказал Пакетт.

– Что?! – в один голос воскликнули Барри и Джордан.

– Я разрешу это, – повторил судья. – Именно вы привели сюда эксперта, Джордан. Пусть Барри даст ей возможность всерьез взяться за это.

Джордан вернулся к своему столу, а Барри приобщила к вещдокам постер с Магриттом.

– Вы узнаете этого художника?

– Разумеется. Это Магритт.

– Магритт?

– Это бельгийский художник, – пояснила Сандра. – Он создал ряд вариаций на тему этой работы. – Она указала на изображение силуэта мужчины, консервативный котелок которого был заполнен облаками.

– Вы замечаете сходство между этим постером и картиной, которую попросил вас проанализировать мистер Макафи?

– Разумеется. Здесь есть облака, хотя у Магритта они не такие грозовые, и заполняют они не только глазницы, но и всю голову. – Сандра улыбнулась. – Вы полюбите Магритта.

– Кто-то должен, – пробурчал Джордан.

– Магритт лечился у психотерапевта? – спросила Барри.

– Не знаю.

– Он получал лечение после написания этой картины?

– Не имею понятия.

– Был ли он в депрессии, когда писал это?

– Не могу сказать.

Барри повернулась к присяжным с недоумением на лице:

– Значит, из ваших слов следует, что арт-терапия не является определяющей. Глядя на картину, нельзя с уверенностью сказать, что если художник реалистично изображает язык, то имело место сексуальное насилие. Или, если он изображает грозовые облака на месте глаз, у него есть склонность к суициду. Разве это не так, миз Вернон?

– Да, – согласилась терапевт.

– У меня к вам еще один вопрос, – сказала Барри. – В арт-терапии вы даете задание ребенку или подростку, верно?

– Да. Мы просим их нарисовать дом, человека или какую-нибудь сценку.

– И бо́льшая часть исследований в арт-терапии основана на этих заданиях?

– Да.

– Зачем вам нужно давать задания?

– Одна из составляющих арт-терапии, – объяснила Сандра, – заключается в наблюдении за творчеством личности. Для разгадывания причин тревожности человека это так же важно, как конечный результат.

– Можете привести пример?

– Конечно. Если девочка, которую попросили нарисовать ее семью, не решается нарисовать отца или не изображает нижнюю часть его туловища, то это может быть признаком сексуального насилия.

– Миз Вернон, вы наблюдали, как Эмили Голд писала этот череп?

– Нет.

– Вы дали ей задание написать автопортрет?

– Нет.

– Значит, тот факт, что вам сейчас впервые показали эту картину, может повлиять на степень определенности, с которой вы делаете предположения относительно этой картины?

– Вынуждена согласиться.

– В таком случае возможно ли, что Эмили Голд, рисуя эту картину, не замышляла самоубийство, и что она не подвергалась сексуальному насилию, и что… наверное, у нее, как и у мистера Магритта тогда… просто выдался неудачный день?

– Возможно, – ответила Сандра. – Но с другой стороны, очевидно, что эта картина создавалась в течение одного-двух месяцев. Чертовски много следующих один за другим неудачных дней!

Получив эту неожиданную словесную пощечину, Барри сжала губы:

– Свидетель ваш.

– Повторный опрос, – сказал Джордан, вставая и подходя к арт-терапевту. – Вы сказали миз Дилейни, что не можете определенно утверждать, будто любой из тревожных признаков в картине Эмили доказывает наличие сексуального насилия или мыслей о самоубийстве. Это мог быть просто новый стиль, который она осваивала для поступления в Сорбонну. Но, по вашему экспертному мнению, какова вероятность этого?

– Она весьма невелика. В этой картине очень много странного. Если была бы одна или две такие вещи, – продолжала Сандра, – вроде плавящихся часов или яблока в центре лица, я бы сказала, что она примеряла на себя сюрреализм. Но есть другие способы продемонстрировать свой диапазон, не добавляя в картину какие-то вещи, от которых у арт-терапевта волосы на загривке встают дыбом.

Кивнув, Джордан подошел к столу с вещдоками и осторожно поднял постер с картиной Магритта, держа его кончиками пальцев:

– Ну, полагаю, если в этом суде что-то и было доказано, так это мое абсолютное невежество в вопросах искусства. – (Сандра Вернон улыбнулась ему.) – Так что вы определенно поставили меня в невыгодное положение. Но поверю вам на слово… и миз Дилейни… что это картина Магритта.

– Да. Он был замечательным художником.

Джордан почесал голову:

– Не знаю, я бы не повесил это у себя дома. – Он повернулся к присяжным, демонстрируя им постер. – Но даже я знаю, что Ван Гог отрезал себе ухо, а лица на полотнах у Пикассо какие-то несуразные и что художники часто бывают излишне эмоциональными. Вам известно, обращался ли Магритт к психологу?

– Нет, неизвестно.

– Значит, он мог быть психически неуравновешенным.

– Полагаю, да.

– Мог он испытать на себе сексуальное насилие?

– Возможно, – ответила Сандра.

– К несчастью, – продолжал Джордан, – у меня не было времени изучить творчество Магритта, но вы утверждаете, что, с точки зрения арт-терапевта, у Магритта могли быть эмоциональные проблемы. Верно?

Сандра рассмеялась:

– Конечно.

– Вы рассказали также миз Дилейни, что бо́льшая часть ваших исследований основана на инструкциях. Означает ли это, что вы никогда не изучаете случайные изображения на предмет обнаружения проблемы у определенного ребенка?

– Нет, время от времени мы это делаем.

– Значит, обеспокоенный родитель может принести вам какую-то художественную работу, сделанную его ребенком?

– Да.

– И вы можете определить по этим работам, есть ли у ребенка проблема?

– Зачастую – да.

– Рассматривая чью-то случайную работу, насколько часто вы диагностируете проблемы, а позже выясняете, что художник фактически нуждается в помощи?

– О-о, в девяти из десяти случаев, – ответила Сандра. – Мы хорошо это распознаем.

– К несчастью, – сказал Джордан, – с нами нет Эмили. Возможно, если была бы, вы смогли бы ей помочь. И, увидев ее работу, были бы вы как дипломированный арт-терапевт обеспокоены психическим здоровьем Эмили?

– Да, безусловно.

– Вопросов больше нет.

Усевшись на свое место, Джордан улыбнулся Крису.

– Мне бы хотелось задать перекрестный вопрос, Ваша честь. – Барри встала перед Сандрой Вернон. – Вы только что рассказали мистеру Макафи, что иногда делаете предварительную оценку рисунка или картины, не прибегая к инструкциям.

– Да.

– И вы сказали, что девять из десяти картин с тревожными элементами указывают на людей с психическими проблемами, требующими разрешения.

– Да.

– А как насчет десятой?

– Ну, этот человек обычно в порядке, – ответила Сандра.

Барри улыбнулась:

– Благодарю вас.

Джоан Бертран была некрасивой женщиной средних лет, чьи мечтательные зеленые глаза говорили о многих часах, проведенных за чтением величайших мировых романов, героинями которых она себя воображала, а героями были ее любимые ученики. С самых первых минут выступления со свидетельского места преподавательнице английского удалось донести до аудитории, что Крис не только ее любимый ученик, но, вполне возможно – по ее мнению, – один из будущих великих умов двадцатого столетия. Джордан стиснул зубы, чтобы не улыбнуться. У себя в классе, где единственной ее опорой были классная доска и ряды столов, она не была столь фанатична, как в зале суда.

– Расскажите, какой Крис ученик.

Джоан Бертран прижала руки к сердцу:

– О-о, отличный! Не помню, чтобы ставила ему что-нибудь, кроме «отлично». Он был из тех учеников, которых преподаватели обсуждают в учительской – знаете: «Кто в этом семестре берет Криса Харта для социальных исследований?» – и все в таком же роде.

– Он посещал прошлой осенью ваши уроки?

– Да, три месяца.

– Миссис Бертран, вы узнаете это?

Джордан поднял вверх отпечатанное эссе.

– Да, – ответила она. – Он написал его по программе предуниверситетской подготовки по английскому. Сдал на последней неделе октября.

– В чем заключалось задание?

– Задание состояло в отстаивании одной точки зрения на некую деликатную проблему. Следовало представить убедительные доказательства этой точки зрения, а затем отвергнуть ее альтернативу и вывести заключение.

Джордан откашлялся.

– В английском я успевал почти так же плохо, как и в искусстве, – произнес он с робким очарованием. – Не могли бы вы повторить еще раз, но более доходчиво?

Миссис Бертран самодовольно улыбнулась:

– Им надлежало выбрать проблему, проанализировать все за и против и сделать выводы.

– А-а, – протянул Джордан. – Теперь я понимаю намного лучше.

– Мои второкурсники из колледжа не смогли справиться. Но Крис справился прекрасно.

– Не могли бы вы сказать, о чем было эссе Криса, миссис Бертран?

– Аборты.

– И на чьей стороне он был?

– Он горячо возражал против разрешения абортов.

– А должны ли студенты фактически верить в то, что пишут в эссе?

– В общем, да. Некоторые, конечно, не верят, но мы несколько раз встречались на писательских конференциях, и должна сказать, Крис очень привержен своим убеждениям.

– Миссис Бертран, не могли бы вы зачитать отмеченный отрывок внизу четвертой страницы?

Учительница, прищурившись, отодвинула от себя листок на расстояние вытянутой руки:

– «Проблемы выбора на самом деле не существует. Прерывать чью-то жизнь противозаконно. Говорить, что эмбрион – еще не человек, – значит заниматься демагогией, поскольку на тех сроках, когда делаются аборты, все основные системы организма сформированы. Утверждать, что женщина имеет право выбирать, тоже не совсем правильно, поскольку это не только ее тело, но и другого человека».

Она выжидающе подняла глаза.

– Вы правы, все вполне ясно. По вашему мнению, миссис Бертран, стал бы Крис Харт убивать свою девушку, узнав, что она беременна?

– Протестую! – подала голос Барри. – Она преподаватель английского, а не телепат.

– Протест отклоняется, – отозвался Пакетт.

Джордан бросил взгляд на Барри:

– Хотите, чтобы я повторил вопрос, миссис Бертран? По вашему мнению, стал бы Крис Харт убивать свою девушку, узнав, что она беременна?

– Нет. Он ни за что бы этого не сделал.

Джордан засиял своими ямочками.

– Благодарю вас, – сказал он.

Джоан Бертран посмотрела ему вослед.

– Нет проблем, – вздохнула она.

Барри немедленно поднялась:

– В отличие от мистера Макафи, я любила английский. Похоже, Крис тоже. И он наверняка был одним из ваших любимых учеников.

– О да.

– Вы не можете представить себе, чтобы он совершил нечто столь ужасное, как убийство.

– Решительно нет.

– И разумеется, исходя из этого весьма впечатляющего эссе, вы не в состоянии представить себе, чтобы он отнял жизнь ребенка или хладнокровно застрелил свою девушку?

– Да, я не могу вообразить, чтобы он кого-то убил.

– И даже себя?

– О-о! – Миссис Бертран энергично затрясла головой. – Конечно нет.

– Что ж. Тогда позвольте мне подвести итог. – Барри принялась загибать пальцы. – Он никого бы не убил. Он не забрал бы жизнь Эмили, он не позволил бы Эмили покончить с собой и, разумеется, не стал бы убивать себя. Но с другой стороны, у нас есть мертвое тело. У нас есть признание Криса о том, что Эмили собиралась покончить с собой и он собирался сделать то же самое. И у нас разные улики, доказывающие присутствие Криса на месте преступления. – Она наклонила голову набок. – Итак, миссис Бертран, какова ваша гипотеза?

– Протестую! – прорычал Джордан.

– Снимаю вопрос, – сказала Барри.

Во время ланча Криса отвели вниз, в офис шерифа. Джордан принес ему сэндвич с индейкой, а свой съел, сидя на складном стуле снаружи камеры.

– Я переживал за нее, – произнес Крис с набитым ртом. – За миссис Бертран.

– Она приятная женщина.

– Угу. В отличие от прокурора.

Джордан пожал плечами.

– Разные должности требуют разных стилей поведенья, – заметил он. – На должности прокурора я был не менее жестким.

Крис чуть улыбнулся:

– То есть в отличие от нынешней ситуации, когда вы проявляете мягкость.

– Послушай, – взявшись руками за прутья решетки, сказал Джордан, – ты ведь не сомневаешься во мне, а? – Крис промолчал, и Джордан фыркнул. – О-о, да ты недоверчив.

При этих словах Крис поднял на адвоката серьезный взгляд:

– У меня есть вера. Просто я не уверен вот в чем. – Положив недоеденный сэндвич на фольгу, он завернул его и отложил в сторону. – Что произойдет, если меня признают виновным? – спросил он.

Джордан встретился с ним взглядом.

– Будет вынесен приговор, – ответил он. – И на основании этого тебя отправят в Конкорд.

– Вот именно, – кивнул Крис.

– Нет. Мы опротестуем решение суда.

– И это займет вечность и ни к чему не приведет.

Джордан посмотрел на свой сэндвич, который вдруг по вкусу стал напоминать опилки, и ничего не ответил.

– Знаете, это забавно, – сказал Крис. – Вы не ждете от меня честности. А я от вас жду только честности. – Отвернувшись, он провел большим пальцем по прутьям решетки. – По-моему, ни один из нас не в восторге от того, что мы имеем.

– Крис, я не хочу понапрасну тебя обнадеживать. Но еще должны выступить два лучших твоих свидетеля.

– А что потом, Джордан?

Адвокат уставился на него с совершенно пустым выражением лица:

– Я не знаю.

Когда после ланча на свидетельское место вызвали Стефани Ньюэлл, в зале поднялся легкий гул, и кто-то из задних рядов с криком «Убийца!» бросил в нее гнилым помидором, угодившим ей прямо в грудь, после чего выбежал за дверь. После небольшого перерыва, во время которого Стефани дали чистую рубашку и вызвали полицию разобраться с этим мелкомасштабным протестом против абортов, судебное заседание возобновилось. К тому моменту, как Стефани Ньюэлл вновь заняла свидетельское место и ответила на вводные вопросы, большинство присяжных уже догадались, что Эмили Голд приходила в Центр планирования семьи, чтобы сделать аборт.

– Меня назначили консультантом Эмили, – сказала она.

– У вас была заведена на нее медкарта? – спросил Джордан.

– Да.

– Когда вы познакомились с Эмили?

– Впервые я увидела ее второго октября.

– Что вы делали на том приеме?

– Я побеседовала с Эмили и объяснила ей положительный результат теста на беременность, а также возможные варианты.

– Когда состоялся следующий прием?

– Десятого октября. Мы проводим беседу перед абортом, и процедура оплачивается. Мы также спрашиваем, будет ли кто-нибудь присутствовать здесь для поддержки женщины.

– То есть отец ребенка?

– Именно. Или, в случае с подростками, родители. Но Эмили сказала, что родители не могут ее поддержать, что она не говорила отцу о ребенке и не хочет говорить.

– Как вы отреагировали на это?

– Я сказала, что ей следует сообщить отцу ребенка, чтобы было на кого опереться.

– А когда вы встретились в следующий раз?

– Одиннадцатого октября. На этот день была назначена операция. Консультант предлагает свою поддержку до, во время и после операции.

Джордан подошел к скамье присяжных:

– Аборт был сделан?

– Нет, что-то расстроило Эмили, и она решила отказаться от процедуры.

Джордан оперся обоими локтями об ограждение:

– Это показалось вам странным?

– О нет. По сути дела, это случается довольно часто. Женщины постоянно отказываются в последний момент.

– Что вы предприняли после того, как она передумала делать аборт?

Стефани вздохнула:

– Я посоветовала ей сказать отцу ребенка.

– Какова была ее реакция?

– Она расстроилась еще больше, поэтому я оставила эту тему, – ответила Стефани.

– Когда вы в последний раз виделись с Эмили Голд, миссис Ньюэлл?

– Днем седьмого ноября, перед ее смертью.

– Зачем вы встречались в тот день?

– Мы запланировали прием заранее.

– Была ли Эмили Голд огорчена чем-то в тот день?

– Протестую! – заявила Барри. – Домыслы.

– Протест отклоняется, – отозвался Пакетт.

– Показалась ли вам Эмили Голд чем-то расстроенной? – перефразировал Джордан.

– Даже очень, – ответила Стефани.

– Она сказала почему?

– Она сказала, ей кажется, что у нее не осталось больше вариантов. Она не знала, что делать с ребенком.

– Что вы ей посоветовали?

– Я снова повторила, что ей следует поговорить с отцом ребенка. Что он может предложить ей больше, чем она ожидает.

– Сколько времени вы потратили на то, чтобы попытаться уговорить ее? – спросил Джордан.

– Бо́льшую часть приема… час.

– По вашему мнению, уходя из вашего центра, собиралась ли она сказать отцу ребенка?

– Нет. Никакие мои доводы не смогли заставить ее передумать.

– За те пять недель, что вы с ней виделись, были ли у Эмили сомнения – говорить или не говорить отцу ребенка?

– Нет.

– Есть ли у вас какие-то основания считать, что она могла передумать после последнего посещения Центра?

– Нет.

Джордан сел на свое место.

– Свидетель ваш, – сказал он.

Барри подошла к свидетельскому месту.

– Миз Ньюэлл, вы встречались с Эмили Голд седьмого ноября?

– Да.

– В какое время?

– Ей было назначено на четыре часа. С четырех до пяти.

– Вам известно, что смерть Эмили Голд наступила в тот вечер между одиннадцатью и полночью?

– Да.

– С пяти до одиннадцати… прошло шесть часов. В это время вы были с Эмили? – спросила Барри.

– Нет.

– Вы были знакомы с Крисом?

– Нет.

– Вы участвовали в каком-нибудь из их разговоров за промежуток времени в шесть часов, предшествующий ее смерти?

– Нет.

– Итак, миз Ньюэлл, – обратилась к ней Барри, – возможно ли, чтобы Эмили все-таки решила сказать Крису про ребенка?

– Ну… да, пожалуй.

– Благодарю вас, – сказала прокурор.

Майкл Голд подошел к месту свидетеля со всем энтузиазмом приговоренного человека. Он устремил взгляд на судью, намеренно отказываясь смотреть и на Мелани, сидящую слева, и на Джеймса Харта, сидящего справа. Едва усевшись и положив ладонь на Библию, он взглянул на Криса. И подумал: «Я делаю это ради тебя».

В душе он не мог себе представить, что Крис убил его дочь. Пусть бы даже прокурор показала Майклу дымящийся револьвер в руке Криса, он вряд ли бы в это поверил. Однако в его мозгу жило крошечное зерно сомнения, способное вырасти до огромных размеров, и оно вопрошало: «Откуда ты знаешь?» И Майкл действительно не знал. Никто не знал, кроме Криса и Эмили, и, возможно, Крис совершил немыслимое. Поэтому он не даст Джордану Макафи того, к чему тот стремится.

Чтобы отрепетировать свидетельские показания, Майкл встретился с Джорданом четыре дня назад.

– Если вы прямо скажете присяжным, что Крис не убивал вашу дочь, – сказал тогда Джордан, – то у Криса появится шанс выиграть.

Майкл вежливо согласился подумать об этом. «Но что, если? – произнес тихий голос. – Что, если?..»

Сейчас он пристально смотрел на парня, которого любила его дочь. На парня, который сделал ей ребенка. И молча извинился за то, чего не скажет.

– Мистер Голд, – мягко произнес Джордан, – спасибо, что пришли. – (Майкл кивнул.) – Со стороны может показаться странным, что вы выступаете свидетелем защиты. В конце концов, мы рассматриваем дело об убийстве и подсудимый обвиняется в убийстве вашей дочери.

– Я знаю.

– Могу я спросить у вас, почему вы решили свидетельствовать сегодня на стороне защиты?

Майкл облизал губы, механически перетасовывая в уме ответ, который репетировал с Джорданом.

– Потому что я до мелочей знаю Криса, так же как знал свою дочь.

– Буду краток, мистер Голд, и постараюсь не доставлять вам лишних мучений. Не могли бы вы описать ваши взаимоотношения с Эмили?

– Я был с ней очень близок. Она была моим единственным ребенком.

– Расскажите мне про Криса. Насколько хорошо вы его знаете?

Глаза Майкла скользнули по неподвижно сидевшему Крису.

– Я знаю его с самого рождения.

– Какая разница в возрасте у Криса и Эмили?

– Три месяца. По сути дела, мать Криса помогла при рождении Эмили – я немного опоздал. Крис оказался в больничной палате с моей дочерью раньше меня.

– И вы наблюдали за тем, как они вместе росли?

– О да. Они были неразлучны с того первого дня, как их усадили вместе в плетеную детскую коляску. Крис вертелся у всех под ногами в нашем доме, полагаю, ничуть не меньше, чем Эмили в доме Хартов.

– Когда они превратились из друзей… во что-то большее?

– Они начали встречаться, когда Эмили было тринадцать.

– Как вы к этому относились? – спросил Джордан.

Майкл затеребил рукав своей спортивной куртки.

– Как относится к этому любой отец? – задумчиво произнес он. – Я волновался за нее, она всегда оставалась бы моей маленькой девочкой. Но я не мог представить никого другого, с кем предпочел бы видеть Эмили на данном этапе взросления. Это должно было когда-то произойти, а я знал Криса и доверял ему. Безусловно, я доверял Крису в отношении самого важного в моей жизни – моей дочери. Фактически к тому времени я доверял ему уже много лет.

– Как вы воспринимали их отношения?

– Они были очень, очень близки. Гораздо ближе, чем это бывает у обычных подростков. Они бесконечно доверяли друг другу. Господи! Не могу придумать ничего такого, о чем Эмили не рассказывала Крису. Он был ее лучшим другом, а она – его лучшим другом, и если все выходило на несколько более взрослый уровень, то, вероятно, пришло время.

– Сколько времени она проводила с Крисом?

– Много часов. – Майкл слабо улыбнулся. – Иногда казалось, каждую минуту.

– Будет ли справедливым утверждать, что Крис виделся с Эмили чаще, чем вы?

– Да. – Майкл улыбнулся. – Полагаю, я видел ее не чаще, чем любой родитель видит тинейджера.

– Понимаю, что вы хотите сказать, – рассмеялся Джордан. – У меня есть один такой дома. По крайней мере, я надеюсь, что он дома. – Джордан подошел к свидетельскому месту. – Значит, вы не так уж часто виделись с Эмили, но были очень близки с ней?

– Несомненно. Мы всегда вместе завтракали и во время завтрака все время болтали.

Джордан постарался смягчить голос:

– Мистер Голд, вы знали, что Эмили вела активную сексуальную жизнь?

Майкл покраснел:

– Я… Наверное, я подозревал. Но пожалуй, ни один отец не захочет знать об этом.

– Эмили обсуждала с вами эту тему?

– Нет. Полагаю, это смущало бы ее в той же степени, что и меня.

Джордан оперся руками на ограждение, сокращая расстояние между собой и Майклом.

– Она говорила вам, что беременна?

– Я понятия об этом не имел.

– А вам известно, сказала ли она об этом вашей жене?

– Нет.

– Она была очень близка с вами и вашей женой, но тем не менее не сказала вам?

– Не сказала. – Майкл поднял глаза на Джордана, пойдя на очень маленькую уступку. – Полагаю, такого рода вещь Эмили никому не сказала бы.

– Значит, Эмили не упоминала свою беременность. Говорила ли она вам, что чем-то подавлена?

– Нет. – Майкл проглотил ком в горле, понимая, что к этому все и идет. – А сам я этого не замечал.

– Вы не виделись с ней часто, потому что она была с Крисом…

– Я знаю, – глухим голосом произнес Майкл. – Но это не оправдание. Она мало ела и сильно переживала из-за всех этих заявлений о поступлении в колледж. И я думал… думал, что в ее жизни происходят важные вещи. – Он потянулся к стакану с водой и сделал глоток, вытерев губы тыльной стороной ладони. – Я все думал, что найду какую-нибудь записку, от которой мне станет легче. Но так и не нашел… Очень тяжело потерять дочь. За всю жизнь так тяжело мне еще не было. А из-за этой боли очень заманчиво переложить вину на другого. Для меня, моей жены, любого сидящего здесь родителя, с которым такое может приключиться в будущем, гораздо легче сказать: «О-о, никаких внешних признаков не было. У нее не было суицидальных наклонностей, ее убили». – Майкл повернулся к присяжным. – Отец должен суметь распознать в дочери суицидальные наклонности, правда? Или что у нее депрессия? Но я этого не увидел. Если я могу ткнуть в кого-то пальцем, то не буду сам виноват в том, что не заметил, что не присматривался более внимательно. – Он запустил пальцы в седеющие волосы. – Не знаю, что произошло той ночью на карусели. Но я знаю, что нельзя обвинять другого только для того, чтобы не чувствовать себя виноватым.

Джордан перевел дух, не сдерживая более дыхания. Голд дал ему больше, чем он ожидал, и, приободрившись, он решил чуть подтолкнуть.

– Мистер Голд, – начал он, – у нас здесь есть два варианта: убийство или самоубийство. Ни в один вам не хотелось бы верить, но остается факт, что ваша дочь по какой-то причине умерла.

– Протестую! – вмешалась Барри. – Где здесь вопрос свидетелю?

– Я подхожу к сути, Ваша честь. Дайте мне небольшую отсрочку.

– Протест отклоняется, – объявил Пакетт.

Джордан вновь повернулся к Майклу:

– Вы сказали, что знаете Криса так же хорошо, как знали Эмили. Зная Криса всю его жизнь и долгое время наблюдая, как развивались отношения между Крисом и Эмили, скажите, это было убийство или самоубийство?

Майкл обхватил голову руками:

– Я не знаю. Просто не знаю.

Джордан посмотрел на него в упор:

– А что вы знаете, мистер Голд?

Надолго воцарилась тишина.

– Что Крис не захотел бы жить без моей дочери, – наконец сказал Майкл. – И что, хотя он сидит сейчас здесь, судить следует не его одного.

Майкл Голд не нравился Барри Дилейни. Он не понравился ей при первой встрече, когда оказался абсолютно неспособным уяснить тот факт, что все улики указывают на то, что соседский парень укокошил его дочь. Он разонравился ей еще больше, когда она узнала, что он будет давать показания на стороне защиты. И теперь, после его самобичевания на свидетельском месте, она просто не могла его видеть.

– Мистер Голд, – с притворным сочувствием начала она, – мне так жаль, что вам приходится быть здесь.

– Мне тоже жаль, миз Дилейни.

Она подошла к свидетельскому месту, далеко не удаляясь от скамьи присяжных.

– Вы сказали, что были очень близки с Эмили.

– Да.

– Вы также говорили, что проводили с дочерью не так много времени, как Крис. – (Майкл кивнул.) – Вы сказали, что не замечали, будто она чем-то подавлена.

– Не замечал.

– Вы не знали, что она беременна.

– Нет, – признался Майкл. – Не знал.

– Вы также говорили, что она все рассказывала Крису.

– Да.

– Вы не могли представить, чтобы Эмили что-то утаила от Криса.

– Это так.

– Значит, она сказала бы Крису, что беременна, верно?

– Я… я не знаю.

– Да или нет?

– Полагаю, да.

Барри кивнула:

– Мистер Голд, вы сказали, что пришли сюда, потому что хорошо знаете Криса Харта.

– Верно.

– Но данный суд имеет отношение к вашей дочери и тому, что с ней случилось. Либо она совершила самоубийство, либо ее убили. Как сказал мистер Макафи, это ужасный выбор. Ужас еще и в том, что в убийстве обвиняется ваш сосед. Всего ужаснее то, что погибла ваша дочь. Но суть в том, что присяжные должны выбрать одно из двух, мистер Голд. Как и вы тоже. – Прокурор глубоко вздохнула. – Вы в состоянии представить себе, как ваша дочь берет револьвер, подносит его к голове и нажимает на спусковой крючок?

Майкл закрыл глаза, ради Эмили, ради своей жены выполняя просьбу прокурора и подчиняясь властному голосу у себя в голове. Он представил себе, как на красивом лице Эмили смыкаются веки янтарных глаз, когда в висок ей утыкается дуло револьвера. Он представил себе, как с уверенностью, отчаянием и болью револьвер сжимает чья-то рука. Но он не мог сказать наверняка, что это рука Эмили.

Он почувствовал, как на глаза ему наворачиваются слезы, и чуть пригнулся, словно защищая себя.

– Мистер Голд? – напомнила прокурор.

– Нет, – прошептал он, качая головой, и из глаз у него полились слезы. – Нет.

Барри Дилейни повернулась к присяжным.

– Тогда с чем же мы остаемся? – спросила она.

Процедуру переодевания из цивильной одежды в тюремную Крис воспринял как сбрасывание кожи, словно, снимая с себя блейзер и опрятные брюки, он также удалял слой вежливости и светских манер, возвращаясь в камеру грубым и первобытным. В течение первого часа после возвращения из зала суда Крис не хотел ни с кем разговаривать, и другие заключенные не стремились общаться с ним. И только надышавшись затхлым тюремным воздухом и втиснувшись в камеру, он смог обрести уверенность и безразличие, которые развил в себе за семь месяцев пребывания в тюрьме.

Отважившись войти в комнату отдыха зоны общего режима, он услышал настороженное шушуканье. Некоторые мужчины украдкой бросали на него взгляд, а потом переводили взгляд на телевизор, стены или ряд шкафчиков. Крис пробыл здесь достаточно долго и знал, что люди оставляют тебя в покое на время суда, но не игнорируют, а держат твой секрет в тайне.

Он подошел к столу, вокруг которого столпились люди.

– Что такое? – просто спросил он.

– Чувак, ты не слышал? Этой ночью в тюрьме штата повесился Вернон. На гребаных шнурках.

Крис недоверчиво покачал головой:

– Он – что?

– Он умер, чувак.

– Нет. – Крис попятился от группы заключенных, наблюдающих за ним. – Нет.

Он поспешил к камере, которую месяц назад делил со Стивом.

Теперь вызвать в памяти лицо Стива ему было даже проще, чем лицо Эмили. Он подумал о словах Стива, сказанных перед его переводом, о том, что делают в Конкорде с заключенными-детоубийцами.

К концу текущей недели Криса тоже могли перевести в тюрьму штата.

Он зарылся в одеяло, дрожа от горя и страха, но вскоре услышал, как его вызывают в комнату для посетителей.

Как только Крис подошел к ней ближе, Гас обхватила его руками.

– Джордан сказал мне, все идет хорошо, – с энтузиазмом произнесла она. – Лучше не бывает.

– Ты не врубаешься, – весь сжавшись, заявил Крис. – Что еще он мог сказать? Что ты потратишь деньги без пользы?

– Знаешь, – ответила Гас, усаживаясь в кресло, – у него нет повода лгать.

Крис наклонил голову, поглаживая пальцами виски.

– Святой Джордан, – пробубнил он.

В комнате для посетителей никого больше не было. Обычно Гас приезжала раньше, но сегодня после судебного заседания ей пришлось вернуться домой к Кейт и приготовить обед, а потом поехать на свидание с Крисом. Крис казался ужасно возбужденным. Гас внимательно всматривалась в него.

– Ты в порядке? – спросила она.

Он потер глаза и заморгал.

– Отлично, – ответил он. – Волшебно.

Барабаня пальцами по столу, он глянул на надзирателя, стоявшего у лестницы.

– Джордан говорит, я главный свидетель, – бросила Гас. – Он сказал мне, что присяжные будут опираться на мои эмоции вплоть до вынесения оправдательного вердикта.

Крис вздрогнул:

– Да, он мог такое сказать.

– Сегодня ты какой-то раздраженный, – заметила Гас. – Успокойся. Судя по всему, Майкл здорово тебе помог. И Джордан до этого момента проделал отличную работу. И ты, конечно, знаешь, я готова колесом пройтись, чтобы тебя освободили, Крис.

– Знаешь что, мама, – отозвался Крис, – присяжные могут не захотеть смотреть на твое колесо. Наверное, они уже приняли решение.

– Это безумие. Система так не работает.

– Что ты знаешь о том, как вообще работает система? Разве справедливо, что я нахожусь в тюрьме почти год, просто ожидая суда? Разве правильно, что мой адвокат ни разу не спросил меня: «Эй, Крис, что произошло на самом деле?» – Он обратил на мать холодные голубые глаза. – Ты думала об этом, мама? Этот суд закончится через день. Ты думала о том, какой краской выкрасишь мою комнату, когда меня заберут на всю оставшуюся жизнь? О том, как я буду выглядеть в сорок, пятьдесят, шестьдесят, находясь все это время в каморке размером с гардеробную?

Он весь дрожал, взгляд выражал безумие, и Гас испугалась, что он сейчас сорвется.

– Крис, – успокаивала она, – этого не случится.

– Откуда ты знаешь? – выкрикнул он. – Откуда ты знаешь, черт подери?!

Краем глаза Гас заметила, что надзиратель сделал шаг в их сторону. Она чуть качнула головой, и он вернулся на свой пост у лестницы. Потом нежно коснулась руки Криса, стараясь скрыть собственный страх при виде дрожащего, покрасневшего сына. Она осознала, какое это, должно быть, напряжение – в восемнадцать лет видеть, как чужие люди решают твою судьбу. Как раз об этом говорил ей Джеймс: в зале суда Крис носит маску. То, что он просто способен сидеть там без срывов, говорило о его решительности, его характере.

– Дорогой мой, я понимаю, почему это так пугает…

– Нет, не понимаешь.

– Понимаю. Я твоя мать. Я знаю тебя.

Крис медленно повернул голову – готовый к нападению бык.

– Да ну? – переспросил он. – И что же ты знаешь?

– Я знаю, что ты тот же замечательный сын, которого я всегда любила. Я знаю, ты справишься с этим, как справлялся со всем остальным. И я знаю, что присяжные не станут приговаривать невиновного человека.

В этот момент Крис трясся так сильно, что рука Гас соскользнула с его плеча.

– Но ты не знаешь, мама, – тихо произнес он, – что это я застрелил Эмили.

Сдерживая рыдания, он повернулся и взлетел по лестнице к надзирателям, которые надежно запрут его.

Как во сне, Гас дошла до пропускного пункта, получила пропуск и вышла за дверь тюрьмы, которую отпер перед ней надзиратель, потом сумела как-то дойти до своей машины, но на парковке упала на колени, и ее вырвало. «Я твоя мать, – сказала она недавно. – Я тебя знаю». Но очевидно, не знала. Вытерев рот рукавом куртки, она уселась за руль, вслепую пытаясь вставить ключ зажигания, но поняла, что не в состоянии вести машину. Крис сам сказал, это ясно как божий день. Он застрелил Эмили. И пока Гас защищала его от слухов и клеветы, от равнодушия собственного отца, она выставляла себя дурочкой.

Ее мозг терзали мелкие жала: рубашка Криса в больнице, вся залитая кровью; нежелание Криса говорить с доктором Файнстайном; признание Криса в том, что он никогда не помышлял о самоубийстве. Гас прижалась лбом к рулевому колесу и тихо застонала. Крис, о господи, Крис убил Эмили!

Почему она не сумела раскусить его?

Гас включила передачу и медленно выехала с парковки тюрьмы. Она поедет домой и расскажет все Джеймсу, и он решит, что делать… Нет, она не может сказать Джеймсу, потому что тогда он скажет Джордану Макафи, и даже скудные познания Гас в защите по уголовным делам подсказывали ей, что это плохая идея. Она поедет домой, притворившись, что не навещала сына в тот вечер. Утром все будет выглядеть по-другому.

А затем ее вызовут свидетелем.

Гас была поражена тем, что в правовой системе существует иммунитет, защищающий тебя от дачи свидетельских показаний против мужа, но нет ничего, что помогло бы оградить тебя от дачи показаний против твоего ребенка. Это странно, поскольку у ребенка есть твоя улыбка, или твои глаза, или по меньшей мере твоя кровь, бегущая по его венам. Гас с гораздо большей готовностью стала бы свидетельствовать против Джеймса, чем против Криса. И в ее измученном мозгу это было бы не вероломством, а проявлением материнства.

На ней было платье цвета граната, присборенные рукава которого лишь подчеркивали тот факт, что ее била неудержимая дрожь. Гас приклеила на лицо улыбку, зная, что если чуть разожмет губы, то тут же выболтает то, что знала. Она стояла за двойными дверями зала суда. Джордан сказал ей, что она будет первым и единственным свидетелем, вызванным в этот день. Напротив нее стоял невозмутимый судебный пристав.

Вдруг дверь открылась, и ее повели по проходу зала суда. По пути она все время смотрела в пол. Усевшись на свидетельское место за ограждением, она подумала: насколько оно больше той камеры, в которую Криса запрут на всю жизнь?

Гас знала, что Джордан хотел, чтобы она сразу, как сядет, взглянула на Криса, но она опустила взгляд себе на колени. Она чувствовала присутствие сына рядом, словно ее притягивало к нему магнитом. Ей казалось, его нервы звенят почти так же громко, как и ее. Но если бы она подняла глаза, то расплакалась бы, она точно это знала.

Но вот перед ней положили толстую потрепанную Библию. Судебный клерк попросил ее положить левую руку на Библию, а правую поднять.

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

И да поможет вам Бог. Впервые с того момента, как она вошла в зал суда, Гас встретилась взглядом с сыном.

– Да. – Голос ее разнесся по всему залу. – Клянусь!

Джордан не понимал, что – черт побери! – стряслось с Гас Харт. Каждый раз, как он видел ее – господи, даже в тот вечер, когда местная полиция арестовала ее сына, – она казалась ему выдержанной и очень привлекательной, с этой копной рыжеватых кудряшек. Однако сегодня, в тот день, когда она нужна была ему безупречной, Гас была в полном раздрае. Волосы выбивались из-под наспех завязанного пучка, бледное измученное лицо без косметики, обкусанные до крови ногти.

Роль свидетеля действует на людей по-разному. Некоторым нравится порисоваться. Других это приводит в восторг. Большинство берутся за выполнение этой задачи с изрядной долей уважения. По виду Гас Харт можно было заключить, что она предпочла бы находиться в любом другом месте, но только не здесь.

Расправив плечи, Джордан подошел к ней:

– Не могли бы вы назвать для протокола свое имя и адрес?

Гас наклонилась к микрофону:

– Огаста Харт. Бейнбридж, Вуд-Холлоу-роуд, тридцать четыре.

– Не могли бы вы сказать, кем приходитесь Крису?

– Я его мать.

Джордан повернулся спиной к присяжным и Барри Дилейни и улыбнулся Гас, надеясь снять напряжение. «Расслабься», – сказал он про себя.

– Миссис Харт, расскажите нам о вашем сыне.

Взгляд Гас беспокойно заметался по залу суда. С одной стороны она увидела Мелани с каменным лицом и Майкла со сжатыми на коленях руками, с другой – Джеймса, еле заметно кивавшего ей. Она беззвучно открыла и закрыла рот.

– Крис – очень хороший пловец, – наконец сказала она, и Джордану пришлось изменить свой подход.

– Хороший пловец?

– Он держит школьный рекорд на дистанции двести метров баттерфляем, – пояснила она. – Мы очень им гордимся. Его отец и я.

Пока она не успела еще больше отклониться от намеченного хода свидетельства, Джордан упредил ее:

– По вашему мнению, он ответственный? Надежный?

Он чувствовал за спиной присутствие Барри, которая в замешательстве обдумывала, стоит ли выражать протест Джордану, задающему главному свидетелю наводящие вопросы.

– О да, – нервно ответила Гас, глядя на свои колени. – Крис всегда был взрослым не по годам. Я бы доверила ему свою… – Она резко замолчала. – Свою жизнь, – закончила она.

– Вы знали Эмили Голд, – сказал Джордан, несколько сбитый с толку. Он понимал, что должен не дать Гас говорить вещи, которые присяжным слушать не нужно. – Как долго?

– О-о, – вздохнула Гас, отыскав взглядом Мелани среди публики. – Я была помощницей в родах для Мелани Голд. И увидела Эмили раньше ее собственной матери.

Слава богу! – подумал Джордан.

– Как долго Голды являются вашими соседями?

– Восемнадцать лет, – ответила Гас. – Бо́льшую часть этого времени Крис с Эмили были не разлей вода.

– Вы хотите сказать, они никогда не расставались?

– Да, – ответила Гас. – Они были почти как близнецы. Но что же случилось потом? – подумала она, и этот вопрос многократно повторялся у нее в голове. – У них был собственный язык, они тайком сбегали из дому, чтобы увидеться и…

Но что же случилось потом?

– …и поддержать друг друга…

Джордан кивнул:

– Вы были так же близки с родителями Эмили?

– Мы были очень хорошими друзьями, – хрипло ответила Гас. – Как одна семья. Крис и Эм росли как брат и сестра.

– Когда Крис и Эмили стали встречаться как пара?

– Крису было четырнадцать, – ответила Гас.

– Вы с Голдами поощряли эти отношения?

– Мы хотели этого, – пробормотала она.

– Как по-вашему, Крис любил Эмили?

– Я знаю, что любил, – твердо произнесла Гас. – Я знаю.

Но она подумала о своих чувствах к Майклу. Пусть ее тянет к нему, но приходится сдерживать себя. И еще она подумала, что, наверное, невозможно перейти от отношений брата с сестрой к более близким отношениям, когда возникает любовь и вместе с ней обязательства, не ощущая дискомфорта от этой близости. Случилось именно это?

Вдруг догадавшись, что было не так с этими очень странными показаниями, Джордан прищурил глаза. Гас не смотрела на Криса, – по сути дела, она будто избегала этого, что обязательно будет замечено присяжными.

– Миссис Харт, – обратился к ней Джордан, – можете посмотреть на своего сына?

Гас медленно повернула голову. Глубоко вдохнув и быстро смахнув с глаз слезы, она решительно уставилась на Криса.

– Этот мальчик, – продолжал Джордан, – ваш сын, которого вы знаете восемнадцать лет. Мог он когда-нибудь причинить зло Эмили Голд?

– Нет, – прошептала Гас, отводя взгляд от сына и смахивая с лица слезы тыльной стороной ладони. – Нет, – дрожащим голосом повторила она.

Она почувствовала на себе взгляд Криса, умоляющий посмотреть на него. Она подняла лицо, увидев то, что не могли видеть присяжные: выражающие муку глаза и плотно сжатый рот – реакцию на ложь матери.

– Я понимаю, насколько тяжело это для вас, миссис Харт. – Джордан подошел к свидетельнице и ласково положил ладонь ей на плечо. – У меня к вам еще только один вопрос. По вашему мнению…

Она знала, что последует дальше. Она репетировала это с Джорданом Макафи, накануне вечером переживала все тысячу раз. Закрыв глаза, она ждала слов, которые заставят ее лжесвидетельствовать.

– Нет!

При звуках грубого надтреснутого голоса глаза Гас распахнулись. Джордан, а вслед за ним судья и прокурор повернулись к Крису Харту, пристально глядя на него.

– Прекратите! Просто прекратите это!

Судья Пакетт насупил брови.

– Мистер Макафи, – сказал он, – следите за своим клиентом.

Джордан пересек зал суда и, стоя спиной к судье, крепко схватил Криса за плечо:

– Что ты делаешь, черт возьми?!

– Джордан, мне надо с вами поговорить, – с нажимом произнес Крис.

– У меня остался один вопрос. Потом я попрошу сделать перерыв. Хорошо?

– Нет. Мне надо сейчас же поговорить с вами.

Глубоко вдохнув, Джордан поднял голову. Он казался спокойным, и только годы практики позволили ему скрыть владевшую им ярость.

– Ваша честь, можно подойти к столу судьи?

Барри, совершенно не понимая, в чем дело, подошла к судье вместе с ним.

– Послушайте, – начал Джордан, – мой клиент просит немедленно со мной переговорить. Можно нам взять короткий перерыв?

– Но черт побери, это должно быть что-то очень важное! – нахмурился Пакетт. – Даю вам пять минут.

Джордан нашел для них в здании суда комнатушку, чуть больше камеры Криса.

– Ладно, – явно рассерженный, сказал он. – В чем дело?

– Не хочу, чтобы моя мать давала показания, – заявил Крис.

– Чертовски скверно! – прошипел Джордан. – Она твоя лучшая защита.

– Уберите ее.

– Остался лишь один вопрос, Крис. Присяжные должны услышать слова твоей матери о том, что она не может представить себе, как ее сын убивает Эмили Голд.

Крис пристально взглянул на Джордана, словно адвокат ничего и не говорил.

– Я хочу, чтобы вы отозвали ее со свидетельского места, – сказал он, – и выставили меня.

На миг Джордан потерял дар речи.

– Если ты пойдешь на свидетельское место, то мы проиграем это дело.

Как правило, адвокаты защиты не выставляют своих клиентов в качестве свидетелей. Прокурору совсем не сложно уличить обвиняемого во лжи или переиначить его слова. Всего один досадный промах, один нервозный взгляд – и даже самый невинный обвиняемый покажется присяжным лгуном.

Правда, как полагал Джордан, выставлять Криса свидетелем недопустимо по другой причине. По собственному признанию, Крис не хотел покончить с собой. Любой приличный прокурор вытянул бы это из него. А вся стратегия защиты Джордана была построена на незавершенном двойном самоубийстве. И все же у Джордана возникло противное сосущее чувство под ложечкой, когда он осознал, что Крис собирается рассказать собственную историю.

– Займешь свидетельское место, – сказал он, чувствуя, как на виске пульсирует жилка, – и отправишься в тюрьму. Так просто. Ты свидетель и должен говорить правду. Я четыре дня потратил на то, чтобы уверить всех, что ты хотел вышибить себе мозги, а ты начнешь рассказывать всем, что не собирался убивать себя, и что тогда, черт возьми, произойдет с моей защитой?!

Какое-то время Крис молчал, потом повернулся и заговорил так тихо, что Джордану пришлось напрягать слух, чтобы его услышать.

– Семь месяцев назад вы сказали мне, что решение давать показания мое, и только мое. Вы сказали, что, если я хочу выступить свидетелем, вы обязаны по закону дать мне выступить.

Чувствуя, что зашли в тупик, они уставились друг на друга. Потом Джордан выразительно поднял руки вверх:

– Отлично. Хрен с тобой! – и вышел из комнаты.

Он едва не столкнулся с Селеной.

– Какого черта здесь происходит?! – спросила она.

Джордан взял Селену за плечо и отвел подальше от зевак, повернувших головы в их сторону.

– Он хочет выступить свидетелем.

Селена с шумом втянула в себя воздух:

– Что ты ему сказал?

– Что я буду первым, кто пожелает ему удачи в тюрьме штата. – Он откинул голову назад. – Господи Иисусе, Селена! У нас был шанс побороться.

– Больше чем шанс побороться, – тихо сказала она.

– Я могу просто преподнести его Дилейни в качестве раннего рождественского подарка.

Селена с сочувствием покачала головой.

– Почему он хочет это сделать? – спросила она. – И почему сейчас?

– В нем проснулась совесть. Он узрел Бога. Черт, я не знаю! – Джордан запустил пальцы в волосы. – Он хочет сказать присяжным, что не собирался покончить с собой. И он не хочет, чтобы это сделала за него мать. Никого не волнует, что я и вся защита будем выглядеть нелепо.

– Ты действительно думаешь, он хочет сказать именно это? – спросила Селена.

Джордан фыркнул.

– Я тебя умоляю, – пробурчал он. – Что может быть хуже этого?

Джордан вернулся в комнату, где спокойно сидел Крис, и бросил на стол лист бумаги.

– Подпиши это, – буркнул он.

– Что это такое?

– Это отказ от иска. В нем говорится, что ты по своей воле хочешь здорово навредить себе, хотя я предупреждал тебя, чтобы меня не засудили, когда ты подашь апелляцию в Верховный суд в связи с неэффективной помощью адвоката. Ты, Крис, может быть, готов сесть в лужу, но я – нет.

Крис взял ручку у Джордана и подмахнул свою подпись.

Когда Джордан во второй раз встал перед Гас, сидящей на свидетельском месте, зал суда показался ему живым организмом, вибрирующим от пересудов и вопросов.

– Благодарю вас, – отрывисто произнес он. – Вопросов больше не имею.

Глянув после этого на лицо Барри, он подумал, что оно того почти стоило. Прокурор понимала, как и сам Джордан, нет никакого смысла выставлять мать обвиняемого свидетелем, не пытаясь заставить ее сказать, что Крис ни за что не убил бы Эмили.

Остолбеневшая Барри поднялась на ноги. Она готова была побиться об заклад на свое жалованье, каким бы скудным оно ни было, что Крис высунулся, потому что Джордану предстояло задать его матери один ужасный вопрос, а иначе зачем ему было прекращать прямой допрос прямо на середине? Она осторожно подошла к свидетельскому месту, отдавая себе отчет, что идет по минному полю, и спрашивая себя, какого черта даст ей перекрестный допрос.

Что ж, подумала она, я могу сделать это за Макафи.

– Миссис Харт, – начала она, – вы мать обвиняемого?

– Да.

– Вы не хотите видеть, как его отправят в тюрьму?

– Конечно нет.

– Любой матери очень трудно представить себе, что ее сын может кого-то убить, не так ли?

Гас кивнула, громко шмыгнув носом. Барри посмотрела на нее, понимая, что еще один вопрос может опять загнать свидетельницу на самое дно, а сама Барри выступит в роли дракона. Она открыла было рот, но потом снова закрыла его.

– Вопросов больше нет.

С этими словами она быстро вернулась за свой стол.

Гас Харт покинула свидетельское место, и Барри занялась своими записями. Джордан объявит, что защита закончила выступление, и тогда ей останется лишь довести свой вердикт до успешного конца, сказав заключительное слово. И она должна была признать, это будет легкой наживой после выступления последней свидетельницы. Она уже слышала свой голос, звенящий убежденностью. И его мать… родная мать Криса Харта… на даче показаний даже не смотрела на него.

– Ваша честь, – обратился к судье Джордан, – у нас есть еще один свидетель.

– Что-что?! – воскликнула Барри, но Джордан уже вызывал Кристофера Харта.

– Протестую! – брызгая слюной, крикнула Барри.

Судья Пакетт вздохнул:

– Советник, встретимся в кабинете судьи. Приведите обвиняемого.

Они последовали за судьей в его кабинет, Крис немного отстал. Не дожидаясь, пока закроется дверь, Барри заговорила:

– Это полный сюрприз, Ваша честь. Меня не уведомили, что сегодня произойдет такой поворот.

– Ну да, вы не одна такая, – кисло произнес Джордан.

– Желаете уйти на перерыв, Барри? – спросил Пакетт.

– Нет, – пробормотала она. – Но чуть больше вежливости не повредило бы.

Не обращая внимания на ее слова, Джордан хлопнул на стол перед судьей бумагу с отказом от иска:

– Я говорил ему, что не хочу выставлять его свидетелем и что это может разрушить всю защиту.

Судья Пакетт взглянул на Криса:

– Мистер Харт, ваш адвокат объяснил вам все последствия вашего выступления как свидетеля в этом деле?

– Объяснил, Ваша честь.

– И вы подписали эту форму, говоря, что ваш адвокат разъяснил вам все это?

– Да.

– Хорошо.

Пожав плечами, судья повел небольшую свиту обратно в зал суда.

– Защита, – объявил Джордан, – вызывает Кристофера Харта на свидетельское место.

Джордан встал перед столом защиты напротив своего клиента. Ему были видны присяжные, сидевшие на краешке стульев. У Барри был вид кошки, проглотившей канарейку, а почему бы и нет? Она могла бы подвергнуть Криса перекрестному допросу на суахили и все же выиграть дело.

– Крис, – начал Джордан, – ты понимаешь, что тебя судят за убийство Эмили Голд?

– Да.

– Можешь рассказать нам о своих чувствах к Эмили Голд?

– Я любил ее больше всего на свете.

Голос Криса был чистым и спокойным, и Джордан поневоле восхитился парнем. Нелегко было встать перед людьми в зале суда, которые, вероятно, уже мысленно приговорили его, и предложить им свою версию истории.

– Как долго ты знал ее?

Все в Крисе смягчилось – линии его тела, сами слова.

– Я знал Эмили всю жизнь.

Джордан лихорадочно думал, что ему говорить дальше. Его целью было предупредить удар.

– Какие были твои самые ранние воспоминания?

– Протестую! – вмешалась Барри. – Неужели нам придется выслушивать рассказ о восемнадцати годах?

Судья Пакетт кивнул:

– Давайте продолжим, советник.

– Можешь рассказать нам о своих отношениях с Эмили?

– Вы знаете, – тихо произнес Крис, – как это бывает – любишь человека так сильно, что не можешь воспринимать себя отдельно от нее? Или прикасаешься к ней и чувствуешь, что ты у себя дома? – Сжав руку в кулак, он опустил кулак на ладонь второй руки. – И дело было не в сексе или в каком-то бахвальстве – вот, мол, посмотрите, какая у меня телка, – как это бывает у других парней нашего возраста. Мы были… ну, созданы друг для друга. Некоторые люди всю жизнь ищут такого единственного человека. Мне повезло, что у меня был такой человек.

Джордан внимательно посмотрел на Криса, онемев от его речи, как и все люди, находящиеся в зале. Это были слова не восемнадцатилетнего парня, а взрослого человека, мудрого и печального.

– У Эмили были суицидальные наклонности? – неожиданно спросил Джордан.

– Да, – ответил Крис.

– Не мог бы ты рассказать нам, Крис, что произошло вечером седьмого ноября?

Крис опустил глаза.

– В тот вечер Эмили решила покончить с собой. Я взял револьвер, как она просила. Я отвез ее к карусели. Мы немного поговорили и… ну, не важно. – Он замолчал, и Джордан внимательно наблюдал за ним, сознавая, что Крис сейчас на карусели вместе с Эмили. – А потом, – встретившись взглядом с адвокатом, тихо произнес Крис, – я застрелил ее.

Зал суда буквально взорвался, репортеры побежали за своими сотовыми телефонами, а Мелани Голд кричала и указывала на Криса пальцем, пока ее бледный муж молча тащил ее прочь из зала.

– Мне нужен перерыв, Ваша честь, – твердо произнес Джордан, буквально выдергивая Криса со свидетельского места и выводя из зала.

Барри Дилейни громко рассмеялась. Гас сидела не шевелясь, по ее щекам струились слезы. Сидящий рядом с ней Джеймс чуть раскачивался взад-вперед, бормоча:

– О господи! Боже мой! – Через минуту он повернулся к Гас, протягивая к ней руку, но выражение ее лица остановило его. – Ты знала, – прошептал он.

Гас опустила голову, не в силах признаться, как, впрочем, и отрицать.

Она ожидала, что сейчас ощутит дуновение воздуха рядом, когда Джеймс встанет, чтобы пройтись, подумать, уйти отсюда к черту. Но вместо этого она почувствовала на своей руке его теплую твердую руку. Надо было держаться изо всех сил.

Вернувшись в комнатушку, Джордан сел, обхватив голову руками. Он не двигался и не говорил целых шестьдесят секунд. Потом заговорил, не поднимая головы.

– Это ты насчет апелляции? – ровно спросил он. – Или стремишься к смерти?

– Ни то ни другое, – ответил Крис.

– Значит, хочешь рассказать мне, что же все-таки происходит?

Голос Джордана был мягким, слишком мягким, учитывая творящийся у него в голове сумбур. Ему хотелось задушить Кристофера Харта за то, что выставил его идиотом, и не один раз, а дважды. Ему хотелось врезать себе за то, что, вообразив себя умником, даже не спросил Криса десять минут назад, что тот собирался сказать как свидетель. И ему хотелось смахнуть оплеухой ухмылку с лица прокурора, потому что она знала и он знал, кто выиграет дело.

– Я хотел рассказать вам раньше, – сказал Крис. – Просто вы не хотели выслушать.

– Ну, поскольку ты капитально все испоганил, можешь теперь все рассказать.

При всей возмутительности происходящего Джордан рассмеялся. Впервые за десять лет он был вынужден спасать дело с помощью правды. Ибо только это у него и оставалось.

Он давно усвоил, что в зале суда правде не место. Никому – ни прокурору, ни даже чаще обвиняемому – она не нужна. В судах рассматриваются аргументы и контраргументы, а также гипотезы. А не то, что произошло на самом деле. Но только что все аргументы, контраргументы и гипотезы были спущены в унитаз. И единственное, что оставалось у Джордана, был паренек, этот глупый паренек, посчитавший делом чести рассказать миру о том, что произошло на самом деле.

Пятнадцать минут спустя Джордан с Крисом вышли из комнатушки. Ни один не улыбался. Ни один не говорил. Они торопливо шагали, раздвигая группки судачащих людей, с открытыми ртами провожающих их взглядами. У дверей зала суда Джордан повернулся к Крису.

– Что бы я ни предлагал, соглашайся со мной. Что бы ни говорил, подыгрывай мне. – Он заметил нерешительность Криса. – Ты в долгу передо мной, – прошипел он.

Крис кивнул, и они вместе толкнули дверь.

В зале суда было так тихо, что Крис слышал биение собственного сердца. Он снова сидел на свидетельском месте, и у него так сильно потели и дрожали руки, что ему пришлось запихнуть их под себя. Лишь один раз он взглянул на родителей: мать слабо улыбалась и кивала ему. Отец – что ж, отец был еще здесь.

Он не разрешал себе смотреть на родителей Эмили, хотя чувствовал, как с мест для публики до него доходят волны их гнева.

Он ощущал страшную усталость. Грубая ткань спортивной куртки царапала ему шею сквозь тонкую оксфордскую рубашку, новые ботинки натерли на пятках мозоли. Ему казалось, голова у него вот-вот лопнет.

И потом вдруг он услышал голос Эмили. Ясный, спокойный, знакомый. Она говорила ему, что все будет хорошо, говорила, что не оставит его. Крис растерянно огляделся по сторонам, пытаясь определить, слышал ли это кто-нибудь еще, надеясь увидеть ее, но чувствуя уже, как в сердце закрадывается холод.

– Крис, – повторил вопрос Джордан, – что случилось вечером седьмого ноября?

Крис глубоко вдохнул и заговорил.

Тогда

7 ноября 1997 года

Он не сводил глаз с револьвера, с небольшой вмятины от него на белой коже ее виска. Ее руки тряслись не меньше, чем у него, и он все думал: сейчас он выстрелит. И следующая мысль: но она этого хочет.

Она крепко зажмурила глаза и прикусила нижнюю губу. Она почти не дышала. Он понял, что она ждет сильную боль.

Раньше он уже видел ее такой.

Он с абсолютной ясностью припомнил эпизод, о котором позабыл рассказать доктору Файнстайну, – наверняка самое раннее его воспоминание, поскольку тогда он еще плохо ходил. Он бежал по тротуару, упал и заревел. Мать подхватила его на руки, потом усадила на крыльцо, целуя в почти не поцарапанную левую коленку, на всякий случай заклеив ее пластырем. И только когда его успокоили, до него дошло, что Эмили тоже плакала и ее мать проделала с ней то же самое. Эмили шла тогда рядом с ним по тротуару, но не упала. Но на ее левой коленке появился совершенно новый пятнистый синяк. «Он поцарапался, – смеясь, сказала его мать. – А у нее синяк».

В их детстве это случалось еще несколько раз. Бывало, Крис ударится, а Эмили поморщится, или наоборот, она упадет с велосипеда, а он закричит. Педиатр называл это болью сопереживания и говорил, что они это перерастут.

Не переросли.

Дуло чуть скользнуло по виску Эмили, и он вдруг осознал, что если она убьет себя, то он умрет. Может быть, не сразу, может, не с такой ослепляющей болью, но это произойдет. Нельзя жить долго без сердца.

Он поднял руку и крепко схватил Эмили за правое запястье. Он был больше и сильнее ее, он мог отвести револьвер от ее головы. Свободной рукой он разжал пальцы Эмили, вцепившиеся в кольт, и осторожно опустил взведенный курок.

– Прости, – сказал он. – Не надо.

Эмили не сразу сфокусировала взгляд на нем, но потом ее глаза потемнели от смущения, потрясения и злости.

– Да, надо, – возразила Эмили, пытаясь выхватить у Криса оружие. – Крис, если любишь меня, отдай, – через минуту сказала она.

– Я действительно тебя люблю! – с искаженным лицом прокричал Крис.

– Если не можешь со мной остаться, я пойму. – Она бросила взгляд на револьвер. – Тогда иди. Но дай мне это сделать.

Крис ждал, сжав губы, но она не хотела взглянуть на него. «Посмотри на меня, – молча молил он. – Ни один из нас не выиграет». И хотя он не ощущал свинца пули, но теперь, когда все его чувства обострились, он ясно сопереживал горю Эмили, и ему стало трудно дышать и невозможно думать. Ему надо выбраться отсюда. Надо отойти от Эмили, чтобы ничего больше не чувствовать.

Поднявшись на ноги и почти ничего не видя от слез, он с треском проломился через кусты, окружавшие карусель. Потом побежал прямо к джипу, по пути смахивая с глаз слезы.

Он не стал садиться в машину, осознав, что ожидает выстрела.

Медленно прошли зловещие полчаса, и, не отдавая себе в этом отчета, Крис вернулся к карусели. Он увидел Эмили на том самом месте, где оставил ее. Она сидела на досках настила, поджав под себя ноги и держа в ладонях револьвер. Она поглаживала ствол, словно ласкала котенка, и горько плакала, задыхаясь от рыданий.

Заметив его ноги у края карусели, Эмили подняла взгляд. Глаза у нее покраснели, из носа текло.

– Я не могу, – давясь словами, сказала она. – Я могла бы прогнать тебя отсюда к черту, могла бы вопить, и визжать, и говорить, что хочу, но я не в силах этого сделать.

Крис с бьющимся сердцем поднял Эмили на ноги. Это знак, подумал он. Скажи ей, что он означает. Но, едва поднявшись, она вложила оружие ему в руку. Револьвер был скользким от пота Эмили и теплым, как ее кожа.

– Я слишком большая трусиха, чтобы убить себя, – прошептала она. – И слишком большая трусиха, чтобы жить. – Она подняла на него глаза. – Что мне делать дальше?

Слова, которые Крис собирался сказать, застряли у него в горле. Он знал, что, захоти он, мог бы вырвать револьвер из рук Эмили и забросить подальше, где она его не найдет. Он сильнее ее… и в этом проблема. Он умеет терпеть и всегда умел. Вот почему он мог плавать таким тяжелым стилем, как баттерфляй, часами сидеть в засаде на холоде, вот почему позволил Эмили уговорить себя помочь ей в этом страшном деле. Даже когда они были совсем маленькими и он видел, как на коже Эмили появляются синяки сопереживания, он страдал от этого больше, чем от собственных синяков. Он умеет переносить свою боль. А вот ее боль для него непереносима.

Крис остолбенел, увидев агонию на лице Эмили. Чем бы ни было то, о чем она не могла ему рассказать, оно убивало ее. Медленно и гораздо более мучительно, чем убил бы кольт.

В голове у него вдруг прояснилось, как будто от вспышки света. Такое иногда случалось с ним, когда он выныривал из воды на последнем победном гребке. Если так, то это имеет смысл. Эмили не боится умирать. Она боится не умереть.

В те минуты, когда их обступала ночь, Крис не помышлял о том, чтобы убежать, позвать на помощь, выиграть время. Были только они двое, и никакой альтернативы. Впервые Крис осознал чувства Эмили.

– Пожалуйста, – прошептала она, и он понял, что всегда больше всего хотел угождать Эмили.

Он взял револьвер в левую руку и обнял ее.

– Ты этого хочешь? – прошептал он, и Эмили кивнула, обмякнув в его объятиях, и его смутило это проявление доверия. – Я не могу этого с тобой сделать, – отпрянув, произнес он.

Эмили положила ладонь на его руку и поднесла револьвер к своему виску.

– Тогда сделай это для меня, – сказала она.

Со своего места ей не было видно лица Криса, но она представила его себе. Она представила себе Криса, каким он был прошедшим летом на теннисном корте их школы. Стояла жуткая жара – девяносто пять градусов, – и одному Богу известно, зачем они решили играть в теннис. Эмили с ее безумными подачами, перелетающими на соседний корт, и Крис, гонявшийся за мячами под взрывы смеха.

Она вспомнила, как он стоял с ракеткой в левой руке и мячом в правой. Солнце было у него за спиной. Он остановился, чтобы вытереть пот со лба, и широко улыбнулся Эмили. Его глубокий голос прозвучал чуть хрипловато. Любимый голос.

– Готова? – спросил он.

Эмили почувствовала прикосновение револьвера к своей коже и втянула в себя воздух.

– Давай, – сказала она.

Давай, Крис, давай.

Он слышал эти слова, чувствовал у груди вибрирующий голос Эмили, но у него опять дрожали руки, и если он нажмет на спусковой крючок, то, вероятно, застрелит себя. И разве это так уж плохо?

Давай. Давай.

Он сильно плакал, а когда краем глаза взглянул на Эмили, ее лицо заколыхалось, и он подумал, что уже начал забывать ее. Но потом он заморгал и увидел ее, красивую, спокойную, ожидающую. Ее рот приоткрылся, как это бывало иногда во время сна. В ее глазах он заметил только убежденность.

– О-о, я люблю тебя, – произнес он или, может быть, только подумал, но Эмили в любом случае услышала его.

Подняв свою правую руку, она накрыла ей его руку, словно подгоняя его.

Она сдавила его руку, и его рука нажала на спусковой крючок, и Крис, оглушенный и оглохший, упал, не выпуская Эмили из объятий.

Сейчас

Май 1998 года

Крис замолчал. Потрясенный зал тоже молчал, ожидая ответов на все вопросы, которые рассказ Криса, как рыболовной сетью, поднял с самой глубины. Джордан зашевелился, первым нарушив чары. Крис сидел, наклонив голову, скрестив руки на животе и прерывисто дыша.

Был только один способ спасти это дело. Джордан точно знал, что именно скажет суд штата, – он сам делал это много лет. Единственный путь выкрутиться для него состоял в том, чтобы выбить почву из-под ног Барри Дилейни – выдвинуть обвинения против Криса, прежде чем это сделает она.

Джордан подошел к свидетельскому месту с твердым намерением вцепиться в собственного клиента.

– Почему ты там оказался? – цинично спросил Джордан. – Собирался покончить с собой или что?

Крис в замешательстве посмотрел на адвоката. Несмотря на происшедшее за последний час, Джордан вроде должен был оставаться на стороне Криса.

– Я думал, что смогу остановить ее.

– Неужели? – фыркнул Джордан. – Думал, что сможешь остановить ее, а кончилось тем, что застрелил. Как получилось, что ты взял две пули?

– Я… право, не знаю, – ответил Крис. – Просто взял.

– На случай, если бы промахнулся?

– На случай… Я тогда плохо соображал, – признался Крис. – Просто взял две, вот и все.

– Ты потерял сознание, – меняя тему, сказал Джордан. – Ты точно это знаешь?

– Я очнулся на земле, из головы у меня текла кровь. Это все, что я помню.

И он вдруг припомнил слова, сказанные Джорданом несколько месяцев назад: «Свидетельское место может быть очень тоскливым местом».

– Когда приехала полиция, ты был без сознания?

– Нет, – ответил Крис. – Я сидел, держа на руках Эмили.

– Но ты не помнишь, как потерял сознание. А помнишь, что произошло, перед тем как ты, предположительно, вырубился?

Рот Криса открылся, а потом закрылся.

– Мы оба держали револьвер, – выдавил он из себя.

– Где были руки Эмили?

– Поверх моей руки.

– На пушке?

– Не знаю. Наверное, да.

– Не можешь вспомнить, где в точности?

– Нет, – все больше возбуждаясь, кратко ответил Крис.

– Тогда откуда ты знаешь, что ее руки были сверху твоих?

– Потому что я чувствую ее прикосновение сейчас, когда думаю об этом.

Джордан закатил глаза:

– Ох, перестань, Крис! Оставь эту чепуху в стиле открыток «Холлмарк». Откуда ты знаешь, что руки Эмили были сверху твоих?

Крис покраснел, сердито глядя на адвоката.

– Потому что она пыталась заставить меня нажать на спусковой крючок! – прокричал он.

Джордан не отставал.

– Откуда ты знаешь об этом? – досаждал он.

– Просто знаю, и все! – Крис вцепился руками в ограждение свидетельского места. – Потому что именно это случилось! – Он судорожно вздохнул. – Потому что это правда, – закончил он.

– О-о, – откинувшись назад, произнес Джордан. – Правда. А почему мы должны верить этой правде? Их было уже так много.

Крис принялся медленно раскачиваться на стуле. Недавно Джордан сказал, что Крис завалил его защиту, и теперь Крис понял, что адвокат хочет расквитаться с ним. Если кто-то и выйдет из зала суда дураком, то это будет сам Крис.

Вдруг Джордан вновь оказался рядом с ним:

– Твоя рука была на этой пушке?

– Да.

– Где?

– На спусковом крючке.

– А где была рука Эмили? – спросил он.

– На моей. На пушке.

– Ну так как все-таки? На твоей руке или на пушке?

Крис наклонил голову:

– То и другое. Не знаю.

– Значит, ты не помнишь, как потерял сознание, но помнишь, что рука Эмили была на твоей руке и на пушке. Как такое возможно?

– Не знаю.

– Почему рука Эмили была сверху твоей руки?

– Потому что она пыталась заставить меня убить ее.

– Откуда ты знаешь? – поддразнивал Джордан.

– Она говорила: «Давай, Крис, давай». Но я был не в силах это сделать. Она все повторяла: «Давай, Крис, давай». А потом положила свою руку на мою и подтолкнула ее.

– Она подталкивала твою руку? А она нажимала на твой палец, лежащий на спусковом крючке?

– Не знаю.

Адвокат наклонился ближе к нему:

– Она надавливала на твое запястье, чтобы двигалась вся рука?

– Не знаю.

– Крис, ее палец касался спускового крючка?

– Я не уверен.

Он сильно потряс головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Она подталкивала рукой твой палец на спусковом крючке?

– Не знаю, – рыдал Крис. – Не знаю.

– Крис, это ты нажал на спусковой крючок? – приблизившись к лицу Криса, спросил Джордан, и Крис кивнул. У него были красные воспаленные глаза, из носа текло. – Крис, – обратился к нему Джордан, – откуда ты знаешь?

– Я не знаю! – закрывая уши, прокричал Крис. – Не знаю. Господи, я не знаю!

Джордан потянулся через ограждение свидетельского места, осторожно отвел руки Криса от лица и прижал их к деревянному ограждению:

– Ты не знаешь наверняка, Крис, что убил Эмили, так ведь?

У Криса перехватило дыхание. Он уставился на адвоката широко открытыми глазами. «Не надо ничего объяснять, – молча заклинал Джордан. – Просто согласись, что не знаешь».

Он чувствовал себя подавленным и разбитым, его как будто вывернули наизнанку, но впервые за много месяцев он успокоился.

– Нет, – принимая дар, прошептал Крис. – Не знаю.

За всю жизнь Барри Дилейни никогда не выступала на подобном процессе. Джордан вполне эффективно сделал за нее работу, но в конце, когда обвиняемый был близок к нервному срыву, он отказался от признания. Но прежде он все-таки сделал это признание. А Барри была не из тех, кто легко сдается.

– Вечером седьмого ноября произошло многое, не так ли?

Крис взглянул на прокурора и робко кивнул:

– Да.

– В самом конце, – сказала Барри, – держала ли ваша рука револьвер?

– Да.

– Было ли оружие прижато к голове Эмили?

– Да.

– Находился ли ваш палец на спусковом крючке?

Крис глубоко вдохнул:

– Да.

– Был ли сделан выстрел?

– Да.

– Мистер Харт, – продолжала Барри, – оставалась ли ваша рука на оружии и на спусковом крючке, когда был сделан выстрел?

– Да, – прошептал Крис.

– Вы считаете, что убили Эмили Голд?

Крис закусил губу.

– Не знаю, – ответил он.

– Повторный допрос, Ваша честь. – Джордан вновь подошел к свидетельскому месту. – Крис, ты поехал к карусели, собираясь убить Эмили?

– Господи, нет!

– Ты поехал туда в тот вечер, планируя убить ее?

– Нет! – Он решительно затряс головой. – Нет!

– Даже в тот момент, когда ты приставил револьвер к голове Эмили, Крис, ты хотел ее убить?

– Нет, – хрипло ответил Крис. – Нет.

Джордан отвернулся от Криса, обратив взгляд на Барри Дилейни и механически повторяя ее вопросы, прозвучавшие в перекрестном допросе.

– Поздним вечером седьмого ноября, Крис, лежала ли твоя рука на пушке?

– Да.

– Было ли это оружие приставлено к голове Эмили?

– Да.

– Находился ли твой палец на спусковом крючке?

– Да.

– Был ли сделан выстрел?

– Да.

– Находилась ли рука Эмили на пушке вместе с твоей?

– Угу, – промычал Крис.

– Говорила ли она: «Давай, Крис, давай»?

– Да.

Джордан пересек зал, подойдя к скамье присяжных:

– Можешь ли ты сказать, Крис, – без сомнения, – что только твои действия и побуждения, твои мышцы были причиной того, что был сделан выстрел?

– Нет, – с сияющими глазами ответил Крис. – Пожалуй, нет.

К всеобщему удивлению, судья Пакетт настоял на подведении итогов после ланча. Когда судебные приставы подошли к Крису, чтобы отвести его вниз, в камеру шерифа, он потянулся к рукаву Джордана.

– Джордан… – начал он.

Адвокат в это время собирал листки, карандаши и документы, разбросанные по столу. Он даже не удосужился поднять голову.

– Не говори со мной, – бросил он, не оглядываясь назад.

Барри Дилейни лакомилась мороженым «Хаген дас». Шоколад внутри, шоколад снаружи. Сплошное удовольствие.

Для помощника генерального прокурора штата единственный способ сделать себе имя – это чтобы повезло быть следующим в списке для участия в громком судебном деле, если такое появится. В этом Барри действительно повезло. В округе Графтон убийства случались редко, о драматичных признаниях в зале суда и не слыхивали. Весь штат будет еще долго судачить об этом деле. Не исключено, что у Барри возьмут даже интервью для новостного канала.

Она аккуратно слизнула мороженое с края, понимая, что ей совершенно ни к чему пятно на костюме, ведь предстоит еще произнести заключительное слово. Но, как она полагала, достаточно будет встать после речи Джордана и просто прочитать алфавит, так как Криса Харта все равно обвинят в убийстве. Несмотря на последние отчаянные попытки Джордана, присяжные понимали, что их вводят в заблуждение. Вся эта чушь насчет попытки двойного самоубийства, представленной защитой в качестве стратегии, вероятно, сильно повлияет на эти двенадцать умов, когда они удалятся на совещание.

Присяжные помнят слова Криса о том, что он застрелил девушку. А это фиаско с его матерью в качестве свидетеля. И сознание того, что первые три дня суда защита умышленно лгала.

Никому бы не понравилось, узнай он, что его одурачивали.

Барри Дилейни улыбнулась и облизала пальцы. И меньше всего, подумала она, Джордану Макафи.

– Убирайся! – прорычал Джордан через плечо.

– Бандит, – отозвалась Селена.

– Просто оставь меня в покое, ладно? – Он зашагал прочь, но она была такой высокой, с длиннющими ногами, поэтому тут же нагнала его.

Воспользовавшись возможностью, он нырнул в мужской туалет, но Селена толкнула дверь и смело вошла внутрь. Пожилой мужчина стоявший у писсуара, поспешно застегнул ширинку и, покраснев, вышел. Тогда она прислонилась спиной к двери, чтобы никто не мог войти.

– Давай рассказывай, – велела она.

Джордан облокотился на раковину и прикрыл глаза:

– Ты хоть понимаешь, как это отразится на моем авторитете?

– Абсолютно никак, – ответила Селена. – Ты заставил Криса подписать отказ от иска.

– А именно это никто не захочет слушать в новостях. Они будут думать, что в зале суда я столь же компетентен, как один из семи гномов.

– Который из них? – чуть улыбнувшись, спросила Селена.

– Простачок, – вздохнул Джордан. – Господи! Неужели я такой идиот? Как я мог выставить его свидетелем, не расспросив сначала о том, что он собирается сказать?

– Ты разозлился, – ответила Селена.

– Ну и что?

– А вот что. Ты даже не знаешь, какой ты, когда злишься. – Она дотронулась до его руки. – Ты сделал для Криса все, что мог, – осторожно напомнила она. – Нельзя постоянно выигрывать.

Джордан бросил на нее взгляд:

– Почему нет, черт подери?!

– Знаете что? – обращаясь к присяжным, начал Джордан. – Три часа назад я не имел ни малейшего представления о том, что скажу вам сейчас. А потом меня осенило, и я захотел поздравить вас. Потому что сегодня вы увидели нечто необыкновенное. Нечто удивительное, что никогда не пробивает себе дорогу в зал суда. Вы, леди и джентльмены, увидели правду.

Он улыбнулся, облокотившись о стол защиты.

– Это мудреное слово, так ведь? Звучит важнее жизни. Я серьезно. Вот заглянул в словарь, – признался он. – В «Уэбстере» говорится, что это реальное положение вещей, основа реальных событий или фактов. – Джордан пожал плечами. – С другой стороны, Оскар Уайльд говорил, что чистая и простая правда редко бывает чистой и никогда простой. Видите ли, истина находится в глазах смотрящего. Вы не знали, что я был прокурором? Был. Работал десять лет в том же офисе, где сейчас работает миз Дилейни. Знаете, почему я уволился? Потому что мне не нравилась идея о правде. Когда служишь прокурором, мир делится на черное и белое, вещи либо происходят, либо нет. Я всегда считал, что существует более одного подхода к изложению истории, видению событий. Я никогда не думал, что в суде есть место для правды. В качестве прокурора ты представляешь свои доказательства и своих свидетелей, а затем у защиты появляется шанс показать иные грани того же дела. Но вы заметили, что я ничего не сказал о представлении правды.

Он рассмеялся.

– Вам не кажется, это смешно, что мне приходится ухватиться за правду и бежать с ней до конечной зоны? Ибо это все, что мне осталось в защите Криса Харта. Этот суд… невероятным образом… был о правде. – Джордан подошел к присяжным и оперся руками об ограждение. – Мы начали этот суд с двумя правдами. Моей, – он ткнул себя в грудь, – и ее. – Большим пальцем он указал в сторону Барри Дилейни. – А потом мы наблюдали массу вариантов. Правду матери Эмили, состоящую в том, что ее дочь может быть только идеальной. Действительно, люди представляются нам такими, какими мы хотим их видеть. Правду следователя и судмедэксперта, состоящую в сочетании веских доказательств. Это не значит, что эти улики не могли сложиться у них в свою гипотезу. Правда Майкла Голда состоит в том, чтобы взять на себя ответственность за что-то невообразимо страшное, хотя проще свалить вину на кого-то другого. А правда матери Криса не имеет отношения к этому делу. Ее правда – в вере в своего сына… Не важно, что это повлечет за собой. Но самая значительная правда, которую вы услышали, исходит от Криса Харта. Только два человека знали, что на самом деле произошло вечером седьмого ноября. Один из этих людей мертв. А другой только что все вам рассказал.

Обращаясь к присяжным, Джордан провел рукой по ограждению:

– Итак, леди и джентльмены, миз Дилейни представила вам совокупность фактов. А Крис Харт представил вам правду. Неужели вы слепо согласитесь с миз Дилейни – увидеть события так, как она хочет вам внушить, сквозь ее черно-белые очки? Неужели вы скажете: был револьвер, прозвучал выстрел, девушка умерла, а потому это должно быть убийством? Или же вы посмотрите на правду? У вас есть выбор. Вы можете сделать то, к чему я сам привык, что мне нравится делать в качестве адвоката: опираясь на факты, сформировать собственное мнение. Или вы можете придерживаться правды, рассматривая ее как подарок.

Джордан подался вперед, заговорив мягким голосом:

– Жили однажды мальчик и девочка. Они выросли вместе. Они любили друг друга как брат и сестра. Они проводили вместе все время, а когда подросли, стали возлюбленными. Их чувства и души переплелись настолько тесно, что они были не в состоянии разграничить свои индивидуальные потребности. Потом по причине, которую мы можем никогда не узнать, один из этой пары начал испытывать страдания. Ей было так плохо, что она не хотела жить. И она обратилась к единственному человеку, которому доверяла. – Джордан подошел к Крису, остановившись совсем близко от своего клиента. – Он пытался помочь. Он пытался остановить ее. Но в то же время он чувствовал ее боль как свою собственную. И в самом конце он не смог ее остановить. Его постигла неудача. Но обратного пути не было.

Джордан посмотрел на присяжных:

– Проблема была в том, что Эмили была не в состоянии убить себя. Она умоляла его, просила, плакала, она прижала свою ладонь к его руке, державшей револьвер. Она была частью его, а он был частью ее, поэтому она даже не могла завершить самостоятельно последний акт. Вот вопрос, встающий перед вами, как перед присяжными: сделал ли Крис это сам? Кто знает, дамы и господа, что заставило нажать на спусковой крючок? Существует физическая сила, но есть также и сила разума. Возможно, это Эмили подтолкнула руку Криса. А возможно, Эмили говорила ему, что больше всего на свете хочет умереть. Говорила, что доверяет ему и любит, и просила, чтобы он помог ей сделать это. Как я упоминал, Крис – единственный человек в зале суда, бывший там в тот вечер. И по его свидетельству, даже он не знает в точности, что произошло. Миз Дилейни хочет, чтобы вы осудили Криса за убийство первой степени. Однако для этого она должна доказать, что у него было время и были возможности на обдумывание. Что он обдумывал то, что собирался сделать, что поставил перед собой цель и что решил отнять у Эмили жизнь.

Джордан покачал головой:

– Но знаете что? Крис не хотел убивать Эмили в тот вечер или в любой другой. Это последнее, чего он хотел. И у Криса не было времени подумать о том, что случилось. Он ничего такого не замышлял. За него решила Эмили. В этом суде самое главное не те факты, которые собрала миз Дилейни, и не то, что я говорил во вводном слове, и даже не свидетели, которых я выставил. Самое главное – Крис Харт и то, что он решил открыть вам. – Джордан медленно обвел взглядом присяжных, останавливаясь на каждом из двенадцати. – Он был здесь, перед вами, и у него были некоторые сомнения относительно случившегося. А у кого бы их не было? – Джордан направился к столу защиты, на полпути остановившись. – Крис рассказал вам то, что большинство присяжных никогда не слышат, – правду. Теперь докажите ему, что вы слушали.

– Мистера Макафи наверняка ждет будущее писателя, – начала Барри. – Меня саму захватила эта драма. Но все усилия мистера Макафи сводились к тому, чтобы отвлечь вас от ясно очерченных фактов этого дела, которые, по его мнению, не то же самое, что правда. В общем, мы фактически не знаем, говорил ли Крис Харт правду. Мы знаем, он лгал и прежде – полиции, своим родителям. Фактически во время суда мы услышали три разные истории. Первая история – Эмили хотела покончить с собой, как и Крис тоже. Вторая история – Эмили хотела покончить с собой, а Крис хотел попытаться остановить ее. – Барри помолчала. – Знаете, вторая история кажется мне более убедительной, потому что Крис не похож на самоубийцу. О-о, но затем Крис вновь изменил историю: Эмили не могла сама нажать на спусковой крючок, так что он должен был сделать это за нее. – Барри театрально вздохнула. – Мистер Макафи хочет, чтобы вы увидели правду. – Она подняла брови. – Которую из этих? Просто ради интереса возьмем последнюю историю Криса. Предположим, это правда. Даже в этом случае у вас нет другого выбора, как признать его виновным. Вы видели вещественные доказательства – единственное, что не изменилось за время процесса. Вы слышали слова детектива Марроне об отпечатках Криса на оружии. Вы слышали слова судмедэксперта о том, что траектория прохождения пули через голову Эмили говорит о том, что кто-то ее застрелил. Вы слышали его свидетельство о присутствии частичек кожи Криса под ногтями Эмили и наличии синяков на руке Эмили, говорящих о борьбе. Но наверное, самое главное, что вы услышали, – это признание Криса в том, что он застрелил Эмили Голд. По его собственному признанию, он убил ее. Человек виновен в убийстве первой степени, если он намеревается убить другого человека. Если его действия спланированы, предумышленны и сознательны. Поразмыслим над этим: Крис Харт взвесил все за и против и решил привезти оружие на место преступления. Это спланированное действие. Он зарядил револьвер. Это предумышленное действие. Он по собственной воле взял оружие из руки Эмили, приставил его к ее голове и продолжал держать его, когда прозвучал выстрел. Это, дамы и господа, убийство первой степени. Не имеет значения, если ему было жаль Эмили. Не имеет значения, если сама Эмили попросила его об этом. Не имеет значения, если ему было больно убивать ее. В этой стране нельзя просто так взять оружие и застрелить кого-то. Даже если тебя об этом попросят.

Барри подошла к присяжным:

– Если мы сейчас поверим Крису, то как установить границу дозволенного? В особенности когда жертвы нет в живых и она не может свидетельствовать. Честное слово, у нас по улицам будут бродить преступники, уверяя нас, что их жертвы умоляли их убить себя. – Она указала на свидетельское место. – Там сидел Крис Харт, который рассказал вам, что взял револьвер, приставил его к голове Эмили и застрелил ее. Не важно, что там еще происходило вокруг – эмоции, психологическая белиберда, замешательство, – случилось именно это. Вот ваша правда. Вам предстоит признать Криса Харта виновным, если смерть Эмили Голд была прямым результатом его действий. Если эти действия были спланированы, предумышленны и сознательны. Итак… вы теперь знаете, как квалифицируются действия Криса Харта, верно? – Барри пересекла зал суда, на ходу перечисляя пункты. – Потому что он мог убрать револьвер. Потому что мог в любое время уйти. Потому что он не был обязан застрелить Эмили Голд. – Она остановилась у стола с вещдоками и подняла орудие убийства. – В конце концов, дамы и господа, никто не приставлял револьвер к голове Криса.

К шести часам вечера присяжные еще не вынесли вердикт. Криса отправили на ночь обратно в тюрьму. Он сбросил с себя одежду и залез под одеяло, отказавшись от обеда, отказавшись говорить с заключенными, колотившими по прутьям его решетки.

В голове у него засела одна мысль – то, о чем не упоминали ни Джордан Макафи, ни Барри Дилейни. Может быть, для них это не было важным. Сам Крис подумал об этом, лишь когда Джордан пробудил его воспоминания о том вечере. И это имело отношение к Эмили.

Она любила его. Он это знал, никогда в этом не сомневался. Но она также попросила его убить себя.

Если любишь человека, не станешь возлагать на него подобное бремя на всю оставшуюся жизнь.

Крис тогда очень страдал, решив, что любить Эмили – значит отпустить ее, если она действительно этого хочет. Но Эмили была такой эгоистичной, она не оставила ему выбора. Она навечно привязала его к себе – с чувством стыда и вины, с болью.

Шум от драки заключенных этажом ниже и звон ключей надзирателя заглушили ярость, нараставшую и ревевшую в ушах Криса. В тот момент он очень злился на Эмили за то, что она так с ним обошлась. За то, что ставила свои желания выше его, в то время как он делал противоположное.

За то, что на семь месяцев засадила его в эту вонючую дыру, из которой он никогда не выберется. За то, что не сказала ему о ребенке. За то, что оставила его. За то, что погубила его жизнь.

В этот момент Крис понял, что, будь Эмили Голд здесь, он бы сознательно убил ее.

Селена отодвинула пустой бокал:

– Все кончено. Теперь ты ничего не сможешь изменить.

– Я мог бы…

– Нет, – перебила она Джордана. – Не мог бы.

Закрыв глаза, он откинулся на спинку стула. Перед ним на тарелке лежал почти нетронутый стейк.

– Ненавижу эту часть, – заявил он. – Ждать. Налогоплательщики сэкономили бы, вручив мне меч для харакири и велев исполнить эту почетную миссию.

– Джордан, ты такой оптимист, – расхохоталась Селена. – Один маленький промах не разрушит твою карьеру.

– Мне плевать на карьеру.

– Тогда в чем дело? – Она внимательно смотрела на него. – О-о… Крис.

Он поскреб лицо ладонями.

– Знаешь, что я не могу выкинуть из головы? – спросил он. – Тот момент, когда Крис, сидя на свидетельском месте, сказал, что иногда по-прежнему чувствует прикосновение Эмили. Я тогда сказал ему, чтобы перестал пороть чушь.

– И правильно сделал, Джордан.

Он отмахнулся от ее слов:

– Дело не в этом. Просто я вдвое старше Криса Харта, и я был женат, но никогда не чувствовал ничего подобного. Шестое чувство – считаю ли я, что он убил эту девочку? Да, считаю. Во всяком случае, формально. Но господи, Селена, я ему завидую! Не могу себе представить, чтобы из любви к человеку сделал бы все, что тот попросит. Даже если это будет убийство.

– Для Томаса ты сделал бы все что угодно.

– Это не одно и то же, и ты это понимаешь.

Какое-то время Селена молчала.

– Не завидуй Крису Харту. Пожалей его. Потому что для него очень мало шансов стать для кого-то таким же близким. У тебя же, напротив, есть к чему стремиться.

Сложив кончики пальцев, Джордан пожал плечами:

– Не важно.

Селена вздохнула и заставила его встать:

– Пора ехать домой. Завтра рано вставать.

А потом, посреди ресторана, она взяла Джордана за уши и осторожно притянула к себе его голову, чтобы поцеловать. Она плотно прижалась губами к его рту, без труда просунув язык между его губами. К тому моменту, как Селена оторвалась от него, он начал задыхаться.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

Она похлопала его по щеке:

– Просто хотела, чтобы ты зациклился на чем-нибудь другом, – и повернулась, а он пошел за ней следом.

К девяти часам Харты были готовы ложиться спать. Гас не придумала ничего лучше, чтобы утро наступило быстрее. Она выключила свет и подождала, когда Джеймс выйдет из ванной. Пока Джеймс забирался под одеяло, матрас скрипел и проминался под ним. Гас отвернула от него голову, глядя в окно, на тонкий серп месяца. Когда луна станет полной, ее первенец будет отбывать пожизненный срок в тюрьме штата.

Она понимала, почему Крис прервал ее свидетельские показания, как понимала и то, какой у нее был тогда жалкий вид. Сын был не в силах смотреть на нее, когда каждая новая ложь раскалывала ее сердце, как комплект русских матрешек, все уменьшающихся в размере, пока внутри не оставалось уже ничего. Крис никогда не мог видеть страдания любимых людей.

Вот почему он застрелил Эмили.

Должно быть, Гас издала какой-то звук, непроизвольный всхлип, потому что Джеймс вдруг привлек ее к себе. Гас прильнула к его теплому телу, обхватив его руками.

Ей хотелось прильнуть еще ближе, забраться ему под кожу, стать его частью, чтобы избавиться от собственных мыслей, собственных тревог. Ей захотелось его силы. Она поцеловала его, осыпала поцелуями его шею, прижимаясь к нему всем телом.

Кровать, вся комната были раскалены. Гас и Джеймс терлись друг о друга, стремясь соединиться. Через несколько мгновений Джеймс вошел в Гас, и она обвилась вокруг него. В голове у нее была блаженная благословенная пустота.

Когда все было кончено, Джеймс принялся гладить ее вспотевшую спину.

– Ты помнишь, – прошептала она, – ту ночь, когда мы его зачали?

Уткнувшись в волосы Гас, он кивнул.

– Я тогда это поняла, – пробормотала она. – Почувствовала, что этот раз отличается от других. Словно ты отдал себя мне, чтобы я удержала это в себе.

Джеймс крепче обнял ее:

– Так и было. – Он ощутил, как у Гас затряслись плечи, ощутил на груди влагу от ее слез. – Я знаю, – утешал он. – Знаю.

Когда присяжные гуськом заходили в зал суда, Крис осознал, что не может глотать, как будто в глотке застрял кадык, и почувствовал, что дышит с трудом, а глаза слезятся. Ни один из членов Большого жюри не посмотрел в его сторону, и Крис попытался вспомнить, что по этому поводу говорили другие заключенные. Хорошо это или плохо?

Судья Пакетт обратился к одному из присяжных, пожилому мужчине в рубашке из серого сукна:

– Господин старшина, вы вынесли вердикт?

– Да, Ваша честь.

– И этот вердикт единогласный?

– Да.

После кивка судьи к скамье присяжных подошел судебный клерк, взял у старшины присяжных сложенный листок бумаги и очень медленно, как улитка, подумал Крис, вернулся к судье и вручил ему листок. Судья кивнул и отослал записку обратно старшине.

Лесли Пакетт с невозмутимым видом поднял глаза:

– Попрошу обвиняемого встать.

Крис почувствовал, как к нему подошел Джордан. Крис очень хотел встать, но ноги, налившись свинцовой тяжестью, не слушались его. Джордан взглянул на Криса и поднял брови. Вставай.

– Не могу, – прошептал Крис, почувствовав, как адвокат подхватывает его под мышки и тянет вверх.

Сердце Криса бешено колотилось, и, как ни старался, он был не в силах сжать онемевшие руки. Казалось, тело вдруг перестало ему принадлежать.

В тот момент он чувствовал все: запах мыла, с помощью которого накануне вечером отмывали деревянные панели и столы зала суда; капли пота, стекавшие у него между лопатками; постукивание туфли журналистки о пол.

– В деле штата Нью-Гэмпшир против Кристофера Харта по обвинению его в убийстве первой степени как вы находите подсудимого?

Старшина заглянул в листок бумаги у себя в руке.

– Не виновен, – прочел он.

Крис увидел, как к нему повернулся Джордан, расплываясь в широкой изумленной улыбке. Он услышал тихий вскрик матери в нескольких футах за своей спиной. Он прислушивался к реву зала суда, взорвавшегося от неожиданного исхода. И в третий раз в жизни Кристофер Харт потерял сознание.

Эпилог

Куда бы Крис ни ехал, он открывал окна. Даже при включенном кондиционере Крис ездил с опущенными стеклами. Он открывал окна в каждой комнате дома. Даже по ночам, когда стало холодно, он предпочитал спать с открытым окном, под грудой одеял.

Но по временам, несмотря на все сквозняки, ветер приносил какой-то запах. Крис вдруг просыпался, задыхаясь, стремясь убежать от этого запаха. И родители находили его на следующее утро спящим на диване или на полу гостиной, а однажды даже в изножье их кровати.

«В чем дело? – спрашивали они. – Что случилось?»

Но объяснить это тому, кто там не побывал, было невозможно. Совершенно без причины он вдруг чувствовал запах тюрьмы.

Он появился в одну из суббот июня, длинный белый фургон, и задним ходом въехал на подъездную дорожку Голдов. Из него вышли шесть грузчиков, которые должны были увезти вещи Мелани и Майкла. С террасы своего дома Гас и Джеймс смотрели, как мужчины выносят коробки, грузят матрасы, мебель и светильники, вкатывают велосипеды в брюхо фургона. Они не сказали друг другу ни слова, но оба нашли себе занятие во дворе, чтобы весь день наблюдать за происходящим.

В округе поговаривали, что Голды переезжают на другой конец города – недальний переезд, но определенно необходимый. Их дом был выставлен на продажу, а перед тем куплен новый.

Люди говорили, что Майкл хотел уехать далеко, может быть в Колорадо, но Мелани отказалась покинуть дочь, да и где это оставит их?

В новом доме тоже нашлось помещение для ветеринарной практики Майкла, и место было во всех отношениях приятное, уединенное. Разумеется, то были сплетни, но кто-то слышал, что в доме три спальни. Одна – для Майкла Голда, другая – для его жены и третья – для Эмили.

Не в силах удержаться, Гас дошла до конца подъездной дорожки и смотрела, как длинный фургон переваливает через обочину, а вслед за ним едет «форд таурус» Мелани. Вскоре на шоссе выехал пикап Майкла.

В пикапе окна были открыты: машина была старая и кондиционер работал плохо. Приближаясь к подъездной дорожке Хартов, Майкл притормозил. Гас видела, что он собирается остановиться, и поняла, что он хочет переговорить с ней. Принять ее извинения, предложить отпущение грехов или просто попрощаться.

Пикап остановился, и Майкл повернулся, встретившись взглядом с Гас. В этом взгляде сквозили боль, сожаление об упущенных возможностях и полное понимание.

Не говоря ни слова, он уехал.

Крис был в своей комнате, когда фургон начал выруливать с подъездной дорожки Голдов. Длинный и белый, он протарахтел мимо деревьев, окаймлявших гравийную дорожку, едва не задев почтовый ящик.

«Форд» Мелани Голд и, наконец, пикап Майкла. Караван, подумал Крис. Как цыгане – в дорогу, на поиски более легкой или лучшей жизни.

И вот дом опустел – желтый дом, обшитый вагонкой. Окна без штор казались темными холодными глазами, способными всматриваться, но не способными вспомнить. Крис перегнулся через подоконник открытого окна, прислушиваясь к звону цикад в тепле наступающего лета и негромкому скрипу движущегося по Вуд-Холлоу-роуд фургона.

Из любопытства Крис вытянул шею, пытаясь разглядеть изогнутый верхний край наличника. Блок, служивший одним концом передающей системы из консервных банок, в детстве сооруженной им вместе с Эмили, находился все еще там. Крис знал, что над старым окном Эмили был еще другой блок.

Крис поднял руку и дернул за рыболовную леску, заплесневелую, но еще крепкую. Давным-давно эта леска запуталась в одной из сосен между их участками, где и застряла банка с находящимся в ней посланием. Им так и не удалось в свое время достать ее.

Тогда Крис пытался достать, но был слишком мал.

А сейчас он сел на подоконник и стал шарить руками по обшивке дома. Ему удалось схватить струну, и он преисполнился несоразмерной гордостью, словно эта удачная первая попытка что-то значила. Когда подгнившая леска подалась, Крис увидел, как ржавая консервная банка свалилась со своего насеста между деревьями.

С сильно бьющимся сердцем Крис сбежал по ступеням, прыгая через две. Он пошел к тому месту, куда упала банка, пошарив глазами, пока не заметил серебристый блеск.

Здесь густо росли высокие деревья, заслоняя солнце. Крис опустился на колени рядом с сосной и, засунув палец в банку, вытащил клочок бумаги. Он не мог вспомнить, о чем было это последнее послание, не помнил даже, посылал его он или Эмили посылала ему. У него подвело живот, когда бумажка выскользнула из банки.

Он осторожно развернул ветхие складки.

На клочке ничего не было.

Он не знал, было так всегда или годы стерли написанное. Крис засунул записку в карман шортов и отвернулся от дома Эмили, подумав, что, наверное, это действительно не важно.

Благодарности

Каждый раз после обсуждения с кем-нибудь темы этой книги, она немного менялась, становилась чем-то совершенно отличным от того, что я ожидала, и постепенно улучшалась. Поэтому я хочу поблагодарить следующих людей за их индивидуальную оценку и беллетристический вклад: доктора Роберта Ракузина, доктора Тиу Хорнер, доктора Джеймса Амласа, Паулу Сполдинг, Кэндис Уоркман, патрульного Билла Макги, Алексиса Алдахондо, Кирсти Депри, Джулию Ноуэлз, Сирену Коури и друзей; а также начальника исправительного учреждения округа Графтон Сидни Берда, детектива-сержанта Фрэнка Морана, сержанта патрульной службы Майка Эванса и начальника полиции в Хановере, штат Нью-Гэмпшир, Ника Джакконе. Еще раз благодарю моих первых критиков: Джейн Пиколт и Лауру Гросс, а еще Бекки Гудхарт, которая со своими партнерами в «Morrow» возвращает мне веру в издательское дело. И наконец, тост в честь моей «команды мечты» за работу допоздна, под нажимом и «во благо»: адвокаты Андреа Грин, Аллегра Лубрано, Крис Китинг и Кики Китинг.

Примечания

1

Лонгвангер (англ. Longwanger) – длинный хрен. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Дик – уменьшительное имя от Ричарда, но в то же время означает половой член.

3

Сью (Sue) в переводе с английского означает «предъявлять иск, подавать в суд».

4

Поцелуй (англ. kiss).

5

Фамилия Бернс (англ. Burns) означает «горит, зажигает».

6

Лк. 11: 9.

7

Иез. 36: 26.

8

Иер. 7: 23.

Content

Джоди Пиколт
Клятва. История любви

Часть первая. Соседский мальчик

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Часть вторая. Соседская девочка

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Часть третья. Правда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Эпилог

Благодарности

Примечания