Джоди Пиколт

Рассказчица

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моей матери, Джейн Пиколт, потому что ты научила меня: нет ничего важнее семьи. И потому, что спустя двадцать лет снова наступила твоя очередь

Отец доверительно обсуждал со мной свою кончину.

– Ания, – говорил он, – чтоб на моих похоронах никакого виски. Пусть будет самое лучшее вино из ежевики. И ни капли слез, запомни. Только танцы. А когда меня опустят в землю, хочу, чтобы зазвучали фанфары и полетели белые бабочки.

Личность – вот какой был у меня отец. Деревенский пекарь, он каждый день в придачу к хлебам, которые выпекал для жителей деревни, пек булочку для меня – особенную и самую вкусную, свернутую в кольцо и похожую на корону принцессы, в тесто отец добавлял сладкую корицу, шоколад и один секретный ингредиент – свою любовь ко мне (так говорил он сам), и ничего вкуснее я в жизни не ела.

Мы жили на окраине деревни, такой маленькой, что все знали друг друга по именам. Наш дом с соломенной крышей был сложен из речных камней; печь, в которой отец пек хлеб, прогревала его целиком. Я частенько сидела за кухонным столом и лущила горох, который выращивала сама в маленьком садике позади дома, а отец открывал заслонку кирпичной печи, засовывал внутрь пекарскую лопату и вынимал круглые румяные караваи. Свет мерцающих углей подсвечивал мышцы его рук и спины, рельефно выделявшиеся под пропитанной потом рубахой.

– Я не хочу, чтобы меня хоронили летом, Ания, – говорил он. – Постарайся, чтобы я умер в прохладный день, когда дует свежий ветерок. Пока птицы не улетели на юг, пусть споют для меня.

Я притворялась, что беру на заметку его просьбы. Меня не пугали такие мрачные разговоры; отец казался мне слишком здоровым и сильным, чтобы я могла поверить, будто эти его просьбы когда-нибудь придется выполнять. Некоторые жители деревни находили наши отношения с отцом странными – как можно шутить о таких вещах? – но мать моя умерла, когда я была маленькой, и у нас никого больше не было: у меня – он, а у него – я.

Проблемы начались в тот день, когда мне исполнилось восемнадцать. В последнее время фермеры не раз жаловались на неприятные происшествия: они шли покормить свою птицу и обнаруживали в курятниках только окровавленные перья, будто разметанные взрывом, или находили в коровниках телят, едва ли не вывернутых наизнанку, а вокруг останков уже жужжали мухи.

– Лиса, – рассуждал сборщик налогов Барух Бейлер; он жил в роскошном доме в конце главной деревенской площади, который напоминал украшение на груди королевской особы. – Или лесной кот. Платите, что полагается, и взамен вам обеспечат защиту.

Однажды Бейлер пришел к нам, когда мы были к этому не готовы – я имею в виду, не забаррикадировали дверь и не затушили огонь, чтобы все выглядело так, будто нас нет дома. Отец месил тесто и лепил хлебы в форме сердечек, как всегда делал в мой день рождения, чтобы жители деревни знали: сегодня особенный день. Барух Бейлер вошел в кухню, поднял свою палку с золотым набалдашником и ударил ею по рабочему столу. Мука облаком взвилась в воздух, а когда осела, я посмотрела на кусок теста в руках отца, на это разбитое сердце.

– Прошу вас, – сказал отец, который никогда ни о чем не просил. – Я помню о своем обещании. Но дела идут неважно. Если бы вы дали мне еще немного времени…

– Ты просрочил платеж, Эмиль, – прорычал Бейлер. – Я беру в залог эту крысиную нору. – Он нагнулся вперед, и впервые в жизни я усомнилась в непобедимости отца. – Поскольку я щедрый человек, великодушный человек, то даю тебе срок до конца недели. Но если ты не найдешь денег, ну, я могу сказать, что́ тогда будет. – Он поднял палку и скользящим движением провел по ней рукой, как по клинку. – Тут в последнее время было столько… неприятностей.

– Вот почему у нас так мало покупателей, – тоненьким голоском пропищала я. – Люди не ходят на рынок, потому что боятся зверя.

Барух Бейлер повернулся, будто только сейчас заметил мое присутствие. Он окинул меня пристальным взглядом – от заплетенных в косу темных волос до кожаных башмаков, дырки на которых были залатаны кусками прочной ткани. Меня пробрала дрожь, но не такая, как от взгляда Дамиана, начальника стражи, когда я шла по деревенской площади, а он смотрел на меня, будто кот на сливки. Нет, взгляд Баруха был более торгашеским, словно он пытался оценить, сколько я могу стоить.

Бейлер протянул руку поверх моего плеча к стойке с полками из металлической сетки, где остывали недавно испеченные хлебы, взял один, в форме сердца, и сунул себе под мышку.

– Обеспечение кредита, – заявил он и вышел из дома, оставив дверь нараспашку просто потому, что мог себе это позволить.

Отец проводил его взглядом и пожал плечами. Взял в руки следующий кусок теста и начал формовать его.

– Не обращай внимания. Мелкая сошка, а изображает из себя невесть что. Когда-нибудь я спляшу джигу на его могиле. – Потом он повернулся ко мне, улыбка смягчила его лицо. – Кстати, Ания, чуть не забыл: я хочу, чтобы на моих похоронах была процессия. Сперва дети, пусть разбрасывают лепестки роз. Потом самые красивые женщины с зонтиками от солнца, разрисованными так, что похожи на цветы из оранжереи. Потом – мой катафалк, который тянут четыре – нет, пять снежно-белых лошадей. А замыкает процессию Барух Бейлер, который подбирает с дороги навоз. – Отец откинул назад голову и расхохотался. – Если, конечно, он не умрет первым. Лучше раньше, чем позже.

Отец делился со мной подробностями своего ухода… но в конце концов я опоздала.

Часть первая

Невозможно поверить в существование в мире того, что перестало считать человека человеком.

Симон Визенталь. Подсолнух

Сейдж

Каждый второй четверг месяца миссис Домбровски приносит на встречу нашей психотерапевтической группы своего покойного мужа.

Сейчас только что перевалило за 3 часа дня, и большинство из нас наливают себе дрянной кофе в бумажные стаканчики. Я принесла блюдо с выпечкой – на прошлой неделе Стюарт сказал, что приходит на занятия в «Руку помощи» не для того, чтобы проконсультироваться по поводу своей неизбывной скорби, а ради моих кексов с пеканом, – и вот в тот момент, когда я ставлю их на стол, миссис Домбровски робко кивает на урну, которую держит в руках.

– Это, – говорит она мне, – это Херб. Херби, познакомься с Сейдж. Я тебе о ней рассказывала, она – пекарь.

Я обмираю и, как обычно, наклоняю голову, чтобы волосы прикрыли левую часть лица. Уверена, существуют особые правила для знакомства с кремированным супругом, но я что-то не могу их вспомнить. Наверное, нужно сказать «привет»? Пожать его ручку?

– Вау! – наконец произношу я, потому как в нашей группе особых правил немного, но те, что есть, очень твердые: слушай внимательно, не осуждай и не определяй границ чужого горя. Мне эти правила известны лучше всех. Как-никак я хожу сюда уже почти три года.

– Что ты принесла? – спрашивает миссис Домбровски, и я понимаю, почему она взяла с собой урну с прахом мужа.

На прошлой встрече наша ведущая – Мардж – предложила поделиться воспоминанием о какой-нибудь своей утрате. Я вижу, что Шейла прижимает к груди пару розовых вязаных пинеток так крепко, что у нее побелели костяшки пальцев. Этель держит в руке пульт от телевизора. Стюарт – опять – притащил бронзовую посмертную маску своей первой жены. Она уже несколько раз появлялась в нашей группе, и это самая жуткая вещь, какую я видела, – до сего дня, когда миссис Домбровски взяла с собой Херба.

Прежде чем я успеваю, заикаясь, что-нибудь ответить, Мардж призывает нашу маленькую группу собраться. Мы расставляем складные стулья в кружок, достаточно близко один к другому, чтобы иметь возможность похлопать соседа по плечу или протянуть руку в знак поддержки. В центре стоит коробка с бумажными салфетками, которые Мардж приносит на каждую встречу, так, на всякий случай.

Часто Мардж начинает с глобального вопроса: «Где вы были 11 сентября 2001 года?» Тогда люди принимаются обсуждать общую трагедию, и после этого им становится легче говорить о своей личной. Несмотря на это, всегда находятся те, кто молчит. Иногда проходят месяцы, прежде чем я узнаю, как звучит голос нового участника группы.

Правда, сегодня Мардж сразу спрашивает о памятных вещах, которые мы принесли. Этель поднимает руку.

– Это принадлежало Бернарду, – говорит она, поглаживая пульт большим пальцем. – Я не хотела, чтобы так было. Бог знает, я пыталась забрать у него эту штуку тысячу раз. У меня теперь даже нет телевизора, к которому она подходит. Но я никак не могу ее выбросить.

Муж Этель еще жив, но у него болезнь Альцгеймера, и он не узнает свою жену. Люди страдают от всевозможных утрат – крупных и совсем незначительных. Вы можете потерять ключи, очки, девственность. Вы можете потерять голову, остаться без сердца, утратить разум. Вы можете покинуть свой дом и отправиться в дом престарелых, или ваш ребенок переедет за океан, или ваш супруг растворится в деменции. Утрата – это не только смерть, и горе – это тайный трансформатор эмоций.

– Мой муж забирает пульт себе, – говорит Шейла. – Говорит, мол, это потому, что все остальное уже прибрали к рукам женщины.

– На самом деле это инстинкт, – встревает Стюарт. – В мозгу мужчин область, отвечающая за контроль над территорией, больше, чем у женщин. Я слышал это в одной передаче Джона Теша.

– Значит, это истина в последней инстанции? – Джослин выкатывает глаза.

Как и мне, ей немного за двадцать. В отличие от меня, у нее не хватает терпения на людей, которым за сорок.

– Спасибо, Этель, что вы поделились с нами своим воспоминанием, – быстро вмешивается Мардж. – Сейдж, что вы принесли сегодня?

Все оборачиваются ко мне, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Хотя я знаю всех в группе и мы сформировали круг доверия, мне все равно трудно раскрываться и пускать их в свою душу. Кожа на моем шраме, расползшемся морской звездой по левому веку и щеке, натягивается сильнее обычного.

Я стряхиваю на глаза длинную челку и вытаскиваю из-под топа висящее на цепочке обручальное кольцо матери, которое всегда на мне.

Разумеется, я понимаю, почему через три года после смерти мамы я словно получаю скользящий удар мечом по ребрам каждый раз, как подумаю о ней. По той же причине из своей группы скорбящих я единственная до сих пор здесь. Большинство людей приходят сюда за помощью, я – ради наказания.

Джослин поднимает руку:

– У меня серьезная проблема с этим. – (Я краснею еще сильнее. Неужели это она обо мне? Но затем понимаю, что Джослин косится на урну, лежащую на коленях у миссис Домбровски.) – Это отвратительно! – восклицает Джослин. – Нам не предлагали приносить с собой что-то мертвое. Мы должны были принести память.

– Он не что-то, он кто-то, – вступается за мужа миссис Домбровски.

– Мне бы не хотелось, чтобы меня кремировали, – задумчиво произносит Стюарт. – Мне иногда снятся кошмары, где я гибну в огне.

– Экстренная новость: вы уже мертвы, когда вас бросают в огонь, – язвит Джослин, и миссис Домбровски разражается слезами.

И я передаю ей коробку с салфетками. Пока Мардж – по-доброму, но твердо – напоминает Джослин о принятых в группе правилах, я иду в уборную в конце коридора.

Я выросла в убеждении, что утраты ведут к позитивным результатам. По словам мамы, именно так она встретила любовь всей своей жизни: однажды оставила в ресторане кошелек, его нашел повар, готовивший соусы, и отыскал хозяйку. Когда он позвонил ей, ее не было дома и трубку взяла соседка по комнате. А когда моя мама перезвонила по оставленному номеру, то ей ответила какая-то женщина и позвала к телефону моего будущего отца. Они встретились, чтобы он вернул маме кошелек, и она поняла, что в нем есть все, о чем только можно мечтать, но… ей также было известно, что он жил с какой-то женщиной.

Которая оказалась… его сестрой!

Отец умер от сердечного приступа, когда мне было девятнадцать, и смириться с утратой матери через три года после ухода отца я могла, только сказав себе: она теперь снова с ним.

В туалете я убираю волосы с лица.

Шрам серебрится, рюшем вьется по щеке и по лбу, похожий на стянутую шнурком горловину шелкового мешочка. За исключением того, что одно веко у меня слегка опущено – кожа слишком сильно натянута, – вы, вероятно, с первого взгляда ничего и не заметите, по крайней мере, так говорит моя подруга Мэри. Но люди замечают. Они просто слишком вежливы, а потому ничего не говорят, если им больше четырех лет и они уже успели утратить брутальную честность, которая раньше позволяла им тыкать в меня пальцем и спрашивать маму: что у этой тети с лицом?

Хотя рана моя зажила, я все еще вижу ее такой, какой она была сразу после аварии, – кровавой зубчатой молнией, нарушившей симметрию моего лица. В этом, полагаю, я похожа на девушку с расстройством пищевого поведения: она весит сорок пять килограммов, но видит толстуху, глядящую на нее из зеркала. На самом деле для меня это даже не шрам. Это карта того места, где моя жизнь пошла наперекосяк.

Выходя из уборной, я едва не сбиваю с ног какого-то старика. Я достаточно высокого роста, чтобы сквозь ураганные завихрения седых волос видеть его розовый скальп.

– Опять я опоздал, – говорит он по-английски с акцентом. – Потерялся.

Полагаю, все мы такие. Затем и приходим сюда: чтобы не потерять связь с утраченным.

Этот мужчина – новичок в группе скорби; он ходит к нам всего две недели и еще не произнес ни слова во время сессий. И все же я с первого взгляда узнала его, только не могла понять, откуда он мне знаком.

Теперь я вспоминаю. Пекарня. Он часто приходит туда с собакой, маленькой таксой, и заказывает свежую булочку с маслом и черный кофе. Целыми часами он пишет что-то в черном блокноте, а собака дремлет у его ног.

Когда мы заходим в комнату, Джослин рассказывает о своей памятной вещи и демонстрирует что-то вроде изгрызенной бедренной кости.

– Это игрушка Лолы, – говорит она, мягко поворачивая обглоданную кость в руках. – Я нашла ее под диваном, после того как мы усыпили Лолу.

– Зачем вообще вы здесь?! – взрывается Стюарт. – Это была всего лишь чертова собака!

Джослин прищуривается:

– По крайней мере, я не отлила ее в бронзе.

Они начинают спорить, когда мы со стариком устраиваемся в кругу. Мардж использует это как отвлекающий маневр.

– Мистер Вебер, – говорит она, – добро пожаловать! Джослин только что рассказала нам, как много значила для нее собака. У вас когда-нибудь был любимый домашний питомец?

Я думаю о таксе, которую старик приводит с собой в пекарню. Он делится с ней булочкой, поровну.

Однако мистер Вебер молчит. Он склоняет голову, как будто его придавили к стулу. Мне знакома эта поза, это желание скрыться с глаз.

– Можно любить домашнее животное больше, чем некоторых людей, – вдруг говорю я, что меня саму удивляет. Все оборачиваются, потому что в отличие от них я почти никогда не привлекаю к себе внимания, вызываясь что-нибудь сказать. – Не важно, что́ оставляет дыру у вас в душе. Важно, что она там есть.

Старик медленно поднимает глаза. Сквозь завесу челки я ощущаю жар его взгляда.

– Мистер Вебер, – говорит Мардж, все замечая, – может быть, вы принесли какую-нибудь памятную вещь, чтобы поделиться с нами сегодня?

Он качает головой, его голубые глаза ничего не выражают.

Мардж позволяет его молчанию длиться и длиться; оно как приношение на алтаре. Мне понятно поведение старика, потому что некоторые люди приходят сюда поговорить, тогда как другие – лишь послушать. Отсутствие звуков пульсирует в воздухе, как биение сердца. Оно оглушает.

В этом парадокс утраты: как может то, что ушло, так сильно отягощать нас?

На исходе часа Мардж благодарит нас за участие, мы складываем стулья, выбрасываем в мусорную корзину бумажные тарелки и салфетки. Я упаковываю оставшиеся маффины и отдаю их Стюарту. Отнести их обратно в пекарню – все равно что притащить ведро воды к Ниагарскому водопаду. Потом выхожу на улицу, чтобы вернуться на работу.

Если бы вы прожили в Нью-Гэмпшире всю жизнь, как я, то ощущали бы по запаху изменения погоды. Стоит удушающая жара, но на небе невидимыми чернилами написано, что будет гроза.

– Простите.

Я оборачиваюсь на звук голоса мистера Вебера. Он стоит спиной к епископальной церкви, где мы собираемся. Хотя на улице не меньше тридцати пяти градусов, на старике рубашка с длинным рукавом, застегнутая под самое горло, и узкий галстук.

– Хорошо, что вы вступились за ту девушку.

Он говорит со странным акцентом.

Я отвожу глаза:

– Спасибо.

– Вы Сейдж?[1]

Ну, это вопрос не меньше, чем на шестьдесят четыре тысячи долларов[2]. Да, меня так зовут, но значение этого имени – якобы я такая мудрая – никогда ко мне не относилось. В моей жизни было слишком много моментов, когда я едва не слетала с рельсов, поддаваясь эмоциям и не слушая голоса разума.

– Да, – отвечаю я.

Неловкая тишина разбухает между нами, как тесто на дрожжах.

– Эта группа. Вы давно сюда ходите.

Я не знаю, стоит ли мне защищаться?

– Да.

– Значит, по-вашему, это полезно?

Если бы это шло на пользу, я бы уже перестала сюда ходить.

– Они все очень милые люди, правда. Каждый временами думает, что его горе горше, чем у других.

– Вы мало говорите, – задумчиво произносит мистер Вебер. – Но когда начинаете… вы поэт.

– Я пекарь, – качаю я головой.

– Разве нельзя быть тем и другим одновременно? – спрашивает он и медленно уходит.

Я вбегаю в пекарню, красная, запыхавшаяся, и вижу своего босса, свешивающегося с потолка.

– Прости за опоздание, – говорю я. – В храме было полно народа, и какой-то болван на «эскаладе» занял мое место.

Мэри устроила себе строительные леса в стиле Микеланджело, чтобы красить потолок пекарни, лежа на спине.

– Этот болван наверняка епископ, – отвечает она. – Он остановился тут по пути в горы. Сказал, что твой оливковый хлеб бесподобен, а это довольно высокая похвала, особенно из его уст.

В прошлой жизни Мэри Деанджелис была сестрой Мэри Роберт. Она имела страсть к садоводству и была известна тем, что следила за садом в своем монастыре в Мэриленде. Однажды на Пасху, когда священник возгласил: «Христос воскресе!» – она вдруг встала со скамьи и вышла из собора. Сестра Мэри покинула орден, выкрасила волосы в розовый цвет и пошла по Аппалачской тропе. Где-то на Президентском хребте Иисус предстал перед ней в видении и сказал, что есть много душ, которые нужно кормить.

Шесть месяцев спустя Мэри открыла пекарню «Хлеб наш насущный» у подножия горы, где расположено святилище Богоматери Милосердия в Вестербруке, штат Нью-Гэмпшир. Святилище занимает шестнадцать акров земли, там есть пещера для медитации, Ангел мира, Крестный путь и Святая лестница. Имеется и магазин, полный крестов, распятий, книг о католицизме и теологии, СD-дисков с христианской музыкой, медальонов со святыми и миниатюрных рождественских пещер фирмы «Фонтанини». Но паломники обычно приходят сюда полюбоваться семисотпятидесятифутовыми четками, сделанными из нью-гэмпширских гранитных валунов, которые соединены друг с другом цепями.

Это святилище было популярным в теплую погоду, однако новоанглийскими зимами бизнес драматическим образом сходил на нет. Это натолкнуло Мэри на коммерчески здравую мысль: что может быть более мирским и вневременным, чем свежеиспеченный хлеб? Почему бы не повысить доходы святилища, открыв вдобавок ко всему пекарню, которая привлечет и верующих, и неверующих?

Одна загвоздка – она понятия не имела, как печь хлеб.

Тут и появилась я.

Печь хлеб мне пришлось начать в девятнадцать лет после внезапной смерти отца. Я тогда училась в колледже и поехала домой на похороны, а когда вернулась, обнаружила, что все не то и не так. Я смотрела на слова в учебниках и ничего не понимала, будто они написаны на чужом языке. Я не могла вытащить себя из постели и пойти на занятия. Провалила сперва один экзамен, а потом и второй. Перестала сдавать контрольные работы. А однажды среди ночи проснулась в своей комнате в общежитии и почувствовала запах муки – такой сильный, будто я валялась в ней. Я приняла душ, но не могла избавиться от запаха. Это напомнило мне воскресные утра в детстве, когда я просыпалась от аромата только что испеченных отцом рогаликов и булочек с луком.

Он не раз пытался обучить моих сестер и меня своему ремеслу, но мы были слишком заняты школой, хоккеем на траве и мальчиками, чтобы слушать его. По крайней мере, я так думала, пока не начала каждую ночь тайком пробираться на кухню в столовой колледжа и печь хлеб.

Плоды своих трудов я оставляла, как подкидышей, у дверей кабинетов преподавателей, которыми восхищалась, и мальчиков, улыбки которых были столь прекрасны, что, глядя на них, я столбенела и не могла рта раскрыть от смущения. Последнюю порцию булочек из дрожжевого теста я оставила на кафедре в лекционном зале, а хлеб сунула в огромную сумку работницы кафетерия, которая по утрам совала мне тарелки с оладьями и беконом, говоря, что я слишком худенькая. Когда моя научная руководительница сказала, что я не успеваю по трем из четырех изучаемых предметов, мне нечего было возразить, но я дала ей медовый багет с анисом, горьким и сладким.

Однажды вдруг приехала мама. Она обосновалась у меня в общежитии и устроила микроменеджмент моей жизни – от проверки, хорошо ли я питаюсь, до сопровождения меня на занятия и опросов на понимание материала, заданного для самостоятельной работы.

– Если я не собираюсь сдаваться, – сказала мне она, – то и ты не сдашься.

Я подчистила хвосты, перешла на пятилетний курс обучения, но все-таки защитила диплом. Моя мать встала и громко свистнула сквозь зубы, когда я шла по сцене, чтобы его получить. А потом все полетело к черту.

Я много думала об этом: как можно отлететь рикошетом с вершины мира, на которую вы долго и упорно взбирались, к ее подножию и беспомощно копошиться там? Я размышляла обо всех тех вещах, которые могла бы сделать иначе, и о том, привело бы это к другим результатам или нет. Но раздумьями ничего не изменишь, верно? А потому, когда глаз мой все еще был залит красным и франкенштейновский уродливый шов, как на бейсбольном мяче, косой дугой растянулся по щеке и виску, я дала матери такой же совет, какой получила от нее: «Я не собираюсь сдаваться, а значит, и ты не сдавайся».

Она не сдавалась, сперва. Это заняло почти шесть месяцев, одна система организма отказывала вслед за другой. Каждый день я сидела у ее постели в больнице, а на ночь уходила домой отдыхать. Только я не отдыхала. Вместо этого я снова начала печь – моя трудотерапия. Я приносила домашний хлеб ее докторам, готовила сухие крендели с солью для медсестер. Матери я пекла ее любимые рулетики с корицей, густо посыпанные сахарной пудрой. Я делала их каждый день, но она ни разу и кусочка не откусила.

Мардж – ведущая группы скорби – предложила мне устроиться на работу, чтобы создать видимость какого-то порядка в жизни. «Изображай, что порядок есть, пока он не появится», – сказала она. Но я не могла вынести мысли о работе среди людей, где все будут пялиться на мое лицо. Я и раньше была стеснительная, а после аварии совсем замкнулась в себе.

По словам Мэри, это божественное вмешательство, что она нашла меня. (Себя Мэри называет выздоравливающей монахиней, хотя на самом деле рясу-то она сняла, но от веры не отказалась.) Что до меня, я в Бога не верю; думаю, это было чистой удачей, что первая же статья в журнале, которую я прочла, выслушав предложение Мардж, включала в себя объявление о поиске опытного пекаря, который будет работать по ночам, один, и уходить домой с появлением в магазине покупателей. На собеседовании Мэри и словом не обмолвилась об отсутствии у меня опыта, практики летних подработок и рекомендаций. Но важнее всего, что, мельком взглянув на мой шрам, она сказала: «Полагаю, когда ты захочешь рассказать мне, что случилось, то сделаешь это». И все. Позже, узнав ее получше, я поняла, что, выращивая растения, она не смотрит на семена, а сразу рисует в голове, что из них получится. Наверное, ко мне она отнеслась так же.

Я работала в «Хлебе нашем насущном», и единственной спасительной благодатью для меня (я не шучу) было то, что мать этого не видела, она не дожила. Они с отцом оба были иудеями. Мои сестры Пеппер и Саффрон обе прошли обряд бат-мицва[3]. Хотя мы продавали бейгели и халы наряду с булочками в виде крестов, хотя кофейня при пекарне называлась «Хибруз»[4], я точно знаю, что мать сказала бы: «Почему из всех пекарен в мире ты выбрала ту, хозяйка которой шикса?»[5]

Но моя мать также была бы первой, кто сказал бы мне, что хорошие люди – это хорошие люди и религия тут ни при чем. Думаю, моя мама, где бы она сейчас ни находилась, знает, сколько раз Мэри заставала меня на кухне в слезах и не открывала пекарню, пока не приведет меня в норму. Думаю, маме известно, что в годовщину ее смерти Мэри жертвует все заработанные пекарней деньги Хадассе[6]. И что Мэри – единственный человек, от которого я не пытаюсь активно скрывать свой шрам. Она не только работодатель, но и лучшая подруга, а потому мне нравится верить, что для моей мамы это значило бы больше, чем то, в каком храме Мэри молится Богу.

Крупная капля фиолетовой краски падает на пол у моих ног, заставляя меня поднять взгляд. Мэри рисует еще одно из своих видений. Они случаются у нее с неустойчивой регулярностью – раза три в год – и обычно ведут к каким-нибудь изменениям в устройстве нашего заведения или в ассортименте. Кофе-бар привиделся Мэри, так же как и окно-оранжерея с рядом изысканных орхидей, у которых цветы нанизаны на стебли, будто жемчужины на нитку, поверх толстых ярко-зеленых листьев. В одну зиму Мэри открыла при «Хлебе нашем насущном» кружок вязания; на следующий год – класс йоги. «Голод, – часто говорит она мне, – не имеет ничего общего с желудком, он сидит в голове». То, чем управляет Мэри, на самом деле не пекарня, а община.

Некоторые из афоризмов Мэри написаны краской на стенах: «Ищите и найдете», «Странствующие не заблуждаются», «Счет идет не годам вашей жизни, а жизни в ваших годах». Иногда я размышляю, действительно ли Мэри сама выдумывает эти банальности или просто вспоминает бойкие фразы с футболок из серии «Жизнь – хорошая штука». Думаю, это не слишком важно.

Сегодня Мэри выводит на потолке свою последнюю мантру: «All you knead is love»[7], – читаю я.

– Как тебе? – спрашивает Мэри.

– Йоко Оно подаст на тебя в суд за нарушение авторских прав, – отвечаю я.

Рокко, наш бариста, вытирает стойку.

– Леннон бесподобен, – говорит он. – Если бы он был жив. / Только «Представьте»[8].

Рокко двадцать девять, у него до времени поседевшие дреды, и выражается он исключительно японскими хайку. Это его «фишка», как он объяснил Мэри, когда пришел на собеседование, чтобы получить работу. Она охотно закрыла глаза на этот маленький вербальный тик нового баристы из-за его непревзойденного таланта в искусстве создания молочной пены – разрисованных завихряющихся шапок на латте и моккачино. Рокко может изобразить листья папоротника, сердечки, единорогов, Леди Гагу, паутину, а однажды на день рождения Мэри нарисовал папу Бенедикта XVI. Мне Рокко нравится из-за другой его «фишки»: он не смотрит людям в глаза. Говорит, так у тебя могут украсть душу.

Аминь.

– Кончились багеты, – продолжает Рокко. – Дал злым людям кофе даром. – Он делает паузу, мысленно считая слоги. – К вечеру сделай еще.

Мэри начинает слезать со своих лесов.

– Как прошла встреча?

– Обычно. Тут весь день было так тихо?

Мэри соскакивает на пол с мягким глухим стуком.

– Нет, мы пережили набег детсадовцев и бойкий ланч. – Распрямив ноги, она вытирает руки о джинсы, идет за мной на кухню и говорит: – Кстати, Сатана звонил.

– Дай-ка я догадаюсь. Ему нужен торт на день рождения по спецзаказу для Джозефа Кони?[9]

– Под Сатаной, – говорит Мэри, будто не слышала меня, – я имею в виду Адама.

Адам – мой парень. Хотя нет, ведь он к тому же чей-то муж.

– Адам не так уж плох.

– Он сексуален, Сейдж, и эмоционально деструктивен. Если башмак впору… – Мэри пожимает плечами. – Оставляю Рокко закрывать амбразуру, а сама пойду в святилище и немного повоюю с сорняками. Хосты затеяли переворот.

Хотя она больше там не работает, кажется, никто не возражает против того, чтобы бывшая монахиня, любящая ухаживать за растениями, поддерживала цветы и деревья в хорошей форме. Уход за садом – в поту, с мачете, сапкой и лопатой – для Мэри релаксация. Иногда мне кажется, что она вообще никогда не спит, а живет за счет фотосинтеза, как ее любимые растения. И при этом действует энергичнее и быстрее, чем все остальные обычные смертные; на ее фоне и фея Динь-Динь из «Питера Пэна» покажется ленивцем.

– Развлекайся, – говорю я, завязывая на себе передник и фокусируясь на вечерней работе.

В пекарне у меня есть гигантский спиральный миксер, потому что я замешиваю много теста сразу. Закваски для разных температур хранятся в аккуратно подписанных канистрах. Я использую электронные экселевские таблицы, чтобы рассчитывать процентные соотношения ингредиентов, и у меня всегда выходит, что сумма превышает сто процентов. Какая-то сумасшедшая математика! Но больше всего я люблю печь, используя только миску, деревянную ложку и четыре элемента: муку, воду, дрожжи и соль. Тогда все, что мне нужно, – это время.

Выпекание хлеба похоже на спортивное состязание, оно требует не только беготни из одного места пекарни в другое, пока ты проверяешь, подошли ли хлебы, засыпаешь ингредиенты в чашу миксера, а потом тащишь ее к разделочному столу, оно также заставляет прилагать мускульную силу, чтобы активировать глютен в тесте. Даже тот, кто не отличит опару с солью от бессолевой, знает: чтобы сделать хлеб, тесто нужно месить. Мять и катать, давить и складывать – заниматься ритмической гимнастикой на посыпанном мукой рабочем столе. Сделайте это правильно, и вы высвободите белок под названием глютен, длинные молекулы которого обеспечивают образование в тесте пузырей, заполненных углекислым газом. По прошествии семи-десяти минут – достаточный срок, чтобы вы успели мысленно составить список неотложных домашних дел или прокрутить заново в голове разговор с кем-то из близких и обдумать, что он на самом деле означал, – консистенция теста изменится. Оно станет гладким, упругим, однородным.

В этот момент нужно оставить его в покое. Глупо очеловечивать хлеб, но мне нравится, что ему нужно побыть в тишине, отдохнуть от касаний, шума и драм, чтобы преобразиться.

Должна признать, я сама часто чувствую то же самое.

Время творит странные вещи с мозгами пекаря. Когда твой рабочий день начинается в пять вечера и продолжается до зари, ты слышишь каждое тиканье минутной стрелки на часах над плитой, видишь движение каких-то теней во мраке. Не узнаешь эхо своего голоса и начинаешь думать, что, кроме тебя, никого на свете не осталось в живых. Я убеждена: не случайно бо́льшая часть убийств совершается по ночам. Мир просто ощущается иначе теми, кто пробуждается с наступлением темноты. Он более хрупок и нереален, это копия того мира, в котором обитают все остальные.

Я прожила в ночном режиме так долго, что теперь мне совсем нетрудно ложиться в постель с восходом солнца и просыпаться, когда оно уже снова близится к горизонту. Обычно это означает, что я сплю всего часов шесть, прежде чем возвращаюсь в «Хлеб наш насущный», чтобы начать все сначала, но быть пекарем – значит принимать существование на краю жизни, что мне абсолютно подходит. Люди, с которыми я общаюсь, – это работники круглосуточных магазинов, кассиры из «Данкин донатс», обслуживающие водителей «с колес», работающие посменно медсестры. И Мэри с Рокко, конечно, которые закрывают пекарню вскоре после моего прибытия. Они запирают меня внутри, как королеву в «Румпельштильцхене», но не для того, чтоб я пересчитывала зерна, а чтобы превратила их до наступления утра в хлеб и булки, которыми наполнятся полки и стеклянные витрины.

Я никогда не отличалась особой общительностью, но теперь активно предпочитаю одиночество. Такой режим больше подходит мне: на работу я добираюсь сама; Мэри – лицо фирмы, она отвечает за разговоры с покупателями и делает так, чтобы им захотелось вернуться к нам. А я прячусь.

Выпекание хлеба для меня – форма медитации. Я получаю удовольствие от разрезания пухлых комков теста, скатывания полученных кусков в шары и взвешивания на весах, чтобы получился совершенный по форме и объему крестьянский хлеб. Мне нравится, как извивается змеей багет под моими руками, когда я раскатываю его. Я люблю слушать, как вздыхает поднявшийся хлеб, когда я начинаю его обминать. Мне весело от того, как поджимаются мои пальцы в сабо и вытягивается шея, когда я перегибаю пополам пласт теста. Мне приятно знать, что никто не позвонит и не оторвет меня от дела.

Я уже с головой погружена в изготовление ежевечерней стофунтовой партии продукции, когда Мэри возвращается со своей плантации и начинает закрывать магазин. Сполоснув руки над промышленных размеров раковиной, я стягиваю с головы шапочку, которой прикрываю волосы во время работы, и выхожу в торговый зал. Рокко застегивает молнию на мотоциклетной куртке. Сквозь витринные окна я вижу зарницу, аркой подсветившую сизое, как синяк, небо.

– Увидимся завтра, – говорит Рокко. – Если только мы не умрем во сне. / Что за путь пройти предстоит.

Я слышу лай и понимаю, что в пекарне кто-то есть. Единственный посетитель – это мистер Вебер из моей группы скорбящих со своей крошечной собачкой. Мэри сидит рядом с ним с чашкой чая в руках. Заметив меня, он с трудом привстает со стула и неуклюже кланяется:

– Здравствуйте еще раз.

– Ты знаешь Джозефа? – спрашивает Мэри.

Группа скорбящих – как анонимные алкоголики: нельзя никого выдавать без разрешения.

– Мы… встречались, – отвечаю я, стряхивая волосы вперед, чтоб занавесить лицо.

Такса на поводке подходит ко мне и лижет пятнышко от муки на моих брюках.

– Ева, – с укоризной произносит старик, – веди себя прилично!

– Ничего, – отвечаю я и с облегчением присаживаюсь на корточки, чтобы погладить собаку. Животные никогда не пялятся на меня.

Мистер Вебер продевает запястье в петлю на конце поводка и встает.

– Я задерживаю вас, не даю уйти домой, – извиняющимся тоном говорит он Мэри.

– Вовсе нет. Мне приятно побыть с вами. – Она смотрит на чашку старика, все еще на три четверти полную.

Не знаю, что заставляет меня сказать то, что я говорю. Вообще-то, у меня много работы. Но начинается дождь, да не просто дождь – настоящий ливень. На парковке стоят только «харлей» Мэри и «приус» Рокко, а это означает, что мистер Вебер либо пойдет домой пешком, либо поедет на автобусе.

– Вы можете подождать автобус здесь, – произношу я.

– О нет, – отвечает мистер Вебер. – Это будет навязчиво.

– Я настаиваю, – подключается Мэри.

Старик благодарно кивает и снова садится. Обхватывает руками чашку с кофе, а Ева растягивается у его левой ноги и закрывает глаза.

– Доброй ночи, – говорит мне Мэри. – Пеки от души.

Вместо того чтобы остаться с мистером Вебером, я иду вслед за Мэри в заднюю комнату, где она хранит свое байкерское обмундирование на случай дождя.

– Я не смогу убрать за ним.

– Ладно, – произносит Мэри, делая паузу в надевании кожаных штанов.

– Я не обслуживаю посетителей.

На самом деле, когда в семь утра я вываливаюсь из пекарни и вижу в магазине бизнесменов, покупающих бейгели, и домохозяек, сующих хлеб в хозяйственные сумки из переработанных материалов, то всегда немного удивляюсь тому, что за пределами моей промышленной кухни, оказывается, есть жизнь. Наверное, так ощущает себя пациент, которого после остановки сердца электрошоком вернули к жизни и сразу забросили в самую ее гущу – слишком много информации и сенсорная перегрузка.

– Ты сама предложила ему остаться, – напоминает Мэри.

– Я ничего о нем не знаю. Вдруг он попытается обокрасть нас? Или еще что похуже?

– Сейдж, ему за девяносто. Думаешь, он способен перегрызть тебе горло своими зубными протезами? – Мэри качает головой. – Джозеф Вебер ближе всех к тому, чтобы его канонизировали при жизни. В Вестербруке его все знают: он был детским тренером по бейсболу, организовал уборку Риверхед-парка, преподавал немецкий в старшей школе зиллион лет. Он для всех как милый приемный дедушка. Не думаю, что он тайком проберется на нашу кухню, подкрадется к тебе со спины и вонзит в тебя нож.

– Никогда о нем не слышала, – бурчу я себе под нос.

– Это потому, что ты живешь, как в норе, – говорит Мэри.

– Или на кухне.

Когда спишь весь день, а ночью работаешь, у тебя нет времени на газеты и телевизор. Об убийстве Усамы бен Ладена я узнала через три дня.

– Доброй ночи. – Мэри наскоро обнимает меня. – Джозеф безобиден. Правда. Самое худшее, что он может сделать, – заговорить тебя до смерти.

Я смотрю, как она открывает заднюю дверь пекарни, пригибает голову под натиском ливня и, не оглядываясь, машет мне рукой. Я затворяю дверь и щелкаю замком.

К моменту, когда я возвращаюсь в пекарню, кружка мистера Вебера пуста, а собака сидит у него на коленях.

– Простите, – говорю я. – Рабочие вопросы.

– Вы не обязаны развлекать меня. Я знаю, у вас много дел.

Мне нужно сформовать сотню хлебов, обварить кипятком бейгели, наполнить начинкой биали. Да, можно сказать, что я занята. Но к собственному удивлению, я слышу свой ответ:

– Они могут подождать пару минут.

Мистер Вебер указывает рукой на покинутый Мэри стул:

– Тогда прошу вас. Садитесь.

Я сажусь, поглядывая на часы. Через три минуты сработает таймер, тогда мне придется вернуться на кухню.

– Ну… видимо, нам придется переждать погоду.

– Мы всегда этим занимаемся, – отвечает мистер Вебер. Слова его звучат так, будто он отрывает их от струны: четко, резко. – Но сегодня нам предстоит пережидать плохую погоду. – Он смотрит на меня. – Что привело вас в группу скорби?

Я встречаюсь с ним взглядом. В группе у нас существует правило: мы не обязаны делиться своей проблемой, если не готовы. Очевидно, что мистер Вебер сам к этому не готов, и с его стороны нетактично просить другого человека сделать то, чего сам он делать не желает. Но ведь мы с ним сейчас не в группе.

– Моя мать… – И я повторяю то, что сказала всем скорбящим: – Рак.

Старик сочувственно кивает.

– Сожалею о вашей утрате, – сухо произносит он.

– А вы? – спрашиваю я.

Он качает головой:

– Всего не перечесть. – (Я не знаю, как на это реагировать. Моя бабушка всегда говорит, что она уже в том возрасте, когда ее приятели мрут как мухи. Думаю, для мистера Вебера это тоже верно.) – Вы давно печете хлеб?

– Несколько лет, – отвечаю я.

– Это необычная профессия для молодой женщины. Не предполагает общения.

Он что, не заметил, как я выгляжу?

– Она мне подходит.

– Вы отлично справляетесь.

– Хлеб может печь любой, – говорю я.

– Но не каждый сделает это хорошо.

С кухни раздается звонок таймера; он будит Еву, собака гавкает. Почти одновременно с этим витрины пекарни прорезает свет фар, к остановке подъезжает автобус.

– Спасибо, что позволили мне обождать здесь, – благодарит старик.

– Не за что, мистер Вебер.

Лицо его смягчается.

– Прошу вас, зовите меня Джозеф.

Он сует Еву под полу плаща и открывает зонтик.

– Возвращайтесь к нам поскорее, – говорю я, потому что знаю: так сказала бы Мэри.

– Завтра, – объявляет старик, будто мы договариваемся о свидании.

Выходя из пекарни, он прищуривается от яркого света автобусных фар.

Несмотря на сказанное Мэри, я убираю его грязную чашку с тарелкой и при этом замечаю, что мистер Вебер – Джозеф – забыл свой маленький черный блокнот, в котором всегда что-то пишет, когда сидит здесь. Блокнот перехвачен резинкой.

Я хватаю его и выбегаю под ливень. Сразу плюхаюсь ногой в гигантскую лужу, вода наполняет мои сабо.

– Джозеф! – кричу я, волосы мигом облепляют голову. Он оборачивается, круглые глазки Евы выглядывают из-под полы его плаща. – Вы оставили это.

Я тяну вперед черную книжицу и иду к нему.

– Спасибо. – Старик быстро сует блокнот в карман. – Не знаю, что бы я без него делал. – Мистер Вебер наклоняет зонт, чтобы он прикрывал и меня тоже.

– Ваш великий американский роман? – высказываю я догадку.

С тех пор как Мэри установила бесплатный Wi-Fi в «Хлебе нашем насущном», заведение наполнилось людьми, которые мечтают о том, чтобы их писанину опубликовали.

У старика испуганный вид.

– О нет, что вы! Я просто записываю туда все свои мысли. Иначе они от меня ускользают. Если я не запишу, к примеру, что мне понравились ваши кайзеровские рулеты, то в следующий раз, когда приду, обязательно забуду их заказать.

– Думаю, многим людям было бы полезно использовать такие же книжечки.

Водитель автобуса дважды давит на гудок. Мы оба поворачиваемся на звук. Я морщусь, когда по моему лицу пробегают лучи света фар.

Джозеф хлопает себя по карману:

– Важно помнить.

Адам почти сразу сказал мне, что я хорошенькая, и это должно было натолкнуть меня на мысль, что он врун.

Я познакомилась с ним в один из худших дней своей жизни – в день смерти матери. Он был организатором похорон, моя сестра Пеппер нашла его. Смутно помню, как он объяснял нам, что и как будет происходить, и показывал разные гробы. Но впервые я по-настоящему заметила его, когда устроила сцену на церемонии прощания.

Мы с сестрами знали, что любимая песня мамы «Somewhere over the Rainbow». Пеппер и Саффрон хотели нанять профессионального певца, но у меня был другой план. Мама любила не просто эту песню, а конкретное ее исполнение. И я обещала ей, что на ее похоронах споет Джуди Гарленд.

– В новостях сообщали, Сейдж, – сказала Пеппер, – что Джуди Гарленд больше не принимает заказы, если ты не агент.

В конце концов сестры пошли у меня на поводу – в основном из-за того, что я преподнесла им эту идею как последнее желание мамы. Я должна была передать диск с записью организатору похорон – Адаму. Переписала песню с саундтрека к «Волшебнику из страны Оз» на iTunes. Когда церемония началась, Адам запустил ее через громкоговорители.

К несчастью, это оказалась не «Somewhere over the Rainbow», а песня манчкинов: «Дин-дон! Ведьма мертва».

Пеппер разрыдалась. Саффрон пришлось уйти, так она была расстроена. А я – я расхохоталась.

Не знаю почему. Смех просто выплеснулся из меня каскадом искр. И все, кто был в зале, вдруг уставились на меня – злые красные линии разделили пополам мое лицо, а изо рта вырывался неуместный хохот.

– Боже мой, Сейдж! – прошипела Пеппер. – Как ты можешь?

В панике, загнанная в угол, я встала с передней скамьи, сделала пару шагов и упала в обморок.

Очухалась я в кабинете Адама. Он стоял на коленях рядом с диваном и держал в руке влажное полотенце, которое прижимал прямо к моему шраму. Я немедленно отвернулась от него, прикрыв рукой левую часть лица.

– Знаешь, – сказал он, будто мы с ним вернулись к прерванной беседе, – в моей работе нет никаких секретов. Я знаю, кто делал пластическую операцию и кто пережил мастэктомию. У кого вырезали аппендикс, а кому оперировали двойную грыжу. У человека может быть шрам, но это означает, что у него есть история. И, кроме того, – добавил он, – я не это заметил, когда впервые тебя увидел.

– Да, верно.

Он положил руку мне на плечо и продолжил:

– Я заметил, что ты хорошенькая.

У Адама песочного цвета волосы и медово-карие глаза. Его ладонь согревала мое плечо. Я никогда не была красавицей, даже до того, как все случилось, и разумеется, после этого тоже. Встряхнув головой, чтобы в мозгах прояснилось, я сказала:

– Я утром ничего не ела… Мне нужно вернуться туда.

– Успокойся. Я предложил сделать перерыв на пятнадцать минут. – Адам замялся. – Может, ты лучше возьмешь что-нибудь из плейлиста с моего айпода.

– Клянусь, я скачала ту песню, что надо. Сестры возненавидят меня.

– В моей практике случались вещи и похуже, – заметил Адам.

– Сомневаюсь.

– Однажды я видел, как пьяная любовница залезла в гроб к покойнику, а его жена вытащила ее и нокаутировала.

Глаза у меня полезли на лоб.

– В самом деле?

– Ага. Так что это… – Он пожал плечами. – Мелочи.

– Но я засмеялась.

– Многие люди хохочут на похоронах, – сказал Адам. – Это оттого, что нам неуютно рядом со смертью, рефлекс срабатывает. Могу поспорить, твоя мама скорее обрадовалась бы тому, что вы провожаете ее со смехом, чем если бы застала тебя в слезах.

– Мама подумала бы, что это забавно, – прошептала я.

– Вот, возьми. – Адам протянул мне диск в конверте.

Я покачала головой:

– Оставь себе. Вдруг твоей клиенткой когда-нибудь станет Наоми Кэмпбелл.

Адам усмехнулся:

– Наверняка твоя мама и это тоже нашла бы забавным.

Через неделю после похорон он позвонил мне, чтобы узнать, как мои дела. Я решила, что это странно по двум причинам: во-первых, я никогда не слышала, чтобы похоронные бюро оказывали такого вида услуги, и во-вторых, нанимала его Пеппер, а не я. Я была так тронута вниманием Адама, что испекла ему по-быстрому рулет и по пути домой с работы отнесла в похоронное бюро. Я надеялась оставить свое приношение там, не встречаясь с Адамом, но он, как назло, оказался на месте.

Он спросил: есть ли у меня время выпить с ним кофе?

Вам следует знать, что даже в тот день у него на пальце было обручальное кольцо. Другими словами, я понимала, во что собираюсь вляпаться. В свою защиту могу сказать одно: после случившегося со мной я не надеялась, что вызову восхищение у какого-нибудь мужчины, и тем не менее появился Адам – привлекательный и успешный – и восхитился. Голос совести твердил мне, что Адам принадлежит другой, но ему противостоял тихий предательский шепоток: «Нищим выбирать не приходится; бери что дают; кто еще полюбит такую, как ты?»

Я знала, что заводить отношения с женатым мужчиной нехорошо, но это не помешало мне влюбиться в Адама и желать, чтобы он влюбился в меня. Я решила, что буду жить одна, работать одна до конца дней. Даже если бы я нашла кого-то, кто заявил бы, что его не пугает жуткая рябь на левой стороне моего лица, как я узнала бы, любит он меня или просто жалеет? Люди так похожи друг на друга, а я никогда не отличалась особым умением читать мысли. Отношения между мной и Адамом были тайными, хранились за закрытыми дверями. Другими словами, прямо в моей зоне комфорта.

Прежде чем вы отвернетесь с мыслью: какой ужас – позволять человеку, который готовит к похоронам трупы, прикасаться к тебе, – позвольте сказать, как вы ошибаетесь. Любой умерший, включая мою мать, хотел бы, чтобы последнее прикосновение к его телу было таким же нежным, как касание рук Адама. Иногда я думаю, может, это оттого, что он так много времени проводит с мертвецами, Адам – единственный из всех моих знакомых по-настоящему ценит чудо живого тела. Когда мы занимаемся любовью, его пальцы задерживаются на местах, где бьется мой пульс, – на сонной артерии, на запястьях, под коленками.

В те дни, когда Адам приходит ко мне, я жертвую часом или двумя сна, чтобы побыть с ним. Он может ускользнуть в любое время, такая уж у него работа – нужно быть на связи двадцать четыре часа семь дней в неделю. По той же причине у его жены не вызывали подозрений отлучки супруга.

– Думаю, Шэннон знает, – говорит мне сегодня Адам, когда я лежу в его объятиях.

– Правда? – Я пытаюсь не замечать, какие чувства вызвало во мне это откровение, будто я на гребне американской горки и больше не вижу рельсов впереди.

– Утром у меня на бампере появился новый стикер с надписью: «Я… СВОЮ ЖЕНУ».

– Откуда ты знаешь, что это она его прилепила?

– Потому что я этого не делал, – отвечает Адам.

Я обдумываю его слова.

– Может, в этом стикере нет никакого сарказма. Может, это благословенное неведение?

Адам женился на своей подружке из старшей школы, с которой продолжал встречаться в колледже. Похоронное бюро, где он работает, – семейный бизнес, который принадлежит его тестю и существует уже пятьдесят лет. По крайней мере два раза в неделю Адам говорит мне, что собирается уйти от Шэннон, но я знаю: это неправда. Во-первых, в таком случае он бросит свою карьеру. Во-вторых, ему придется бросить не только Шэннон, но и Грейс и Брайана, близнецов. Когда Адам упоминает о них, у него меняется голос. Я надеюсь, что такие же нотки слышатся в нем, когда Адам говорит обо мне.

Хотя, вероятно, он вообще обо мне не говорит. Кому он может поведать о своей любовной интрижке? Я рассказала одной только Мэри, и хотя мы с Адамом оба виноваты в случившемся, она ведет себя так, будто это он меня соблазнил.

– Давай съездим куда-нибудь в выходные, – предлагаю я.

По воскресеньям я не работаю; пекарня по понедельникам закрыта. Мы могли бы исчезнуть на двадцать четыре благословенных часа, вместо того чтобы прятаться в моей спальне, закрывать жалюзи «от солнца» и парковать машину – с новым стикером – за углом у китайского ресторана.

Однажды Шэннон пришла в пекарню. Я увидела ее сквозь окно между кухней и магазином. Это точно была она, я видела ее фотографию на страничке Адама в Facebook. Я была уверена, что Шэннон явилась задать мне жару, но она лишь купила несколько ржаных хлебцев и ушла. После этого Мэри застала меня на полу в кухне, я сидела, размякнув от облегчения. Когда я рассказала ей об Адаме, она задала мне всего один вопрос:

– Ты его любишь?

– Да, – сказала ей я.

– Нет, – возразила Мэри. – Тебе нравится, что он вынужден прятаться так же, как прячешься ты.

Пальцы Адама гладят мой шрам. Прошло много времени, и с точки зрения медицины такое невозможно, но мне щекотно.

– Ты хочешь уехать, – повторяет он. – Хочешь идти со мной по улице при свете дня, чтобы все видели нас вместе.

Когда он так говорит, я понимаю, что хочу вовсе не этого. Я хочу спрятаться с ним за закрытыми дверями дорогого отеля где-нибудь в Белых горах или коттеджа в Монтане. Но пусть лучше правда не всплывает наружу, а потому я отвечаю:

– Может, и так.

– Ладно. – Адам накручивает на палец завиток моих волос. – Мальдивы.

Приподнявшись на локте, я говорю:

– Я серьезно.

Адам глядит на меня:

– Сейдж, ты не хочешь даже в зеркало смотреть.

– Я поискала в Google перелеты на юго-запад. За сорок девять долларов мы можем добраться до Канзас-Сити.

Адам проводит пальцем по ксилофону из моих ребер:

– Зачем нам ехать в Канзас-Сити?

Я отталкиваю его руку:

– Перестань отвлекать меня! Потому что это не здесь.

Он закатывается на меня:

– Закажи билеты.

– Правда?

– Правда.

– А если тебя вызовут?

– Мертвецы не станут мертвее оттого, что немного подождут, – резонно замечает Адам.

Сердце у меня начинает биться неровно. Как дразняще-мучительна мысль, что мы появимся на людях вместе. Если я пройдусь по улице за руку с красивым мужчиной, который явно хочет быть со мной, сделает ли это меня нормальной по ассоциации?

– Что ты скажешь Шэннон?

– Что я без ума от тебя.

Иногда я задумываюсь, что было бы, если бы мы с Адамом встретились раньше. Мы ходили в одну старшую школу с разницей в десять лет. Оба в конце концов вернулись в родной город. Мы работаем в одиночку, в странное время, занимаемся делами, которые обычные люди не стали бы рассматривать как карьеру.

– Что меня преследуют мысли о тебе, – добавляет Адам и покусывает мочку моего уха. – Что я безнадежно влюблен.

Должна сказать, больше всего в Адаме меня восхищает то, что не дает ему проводить со мной все время: когда он любит, то делает это безупречно, совершенно, умопомрачительно. Так же он относится к своим близнецам, а потому каждый вечер возвращается домой, чтобы услышать, как справилась Грейс с контрольной по биологии, или узнать, что Брайан сделал первый хоум-ран в бейсбольном сезоне.

– Ты знаешь Джозефа Вебера? – спрашиваю я, вдруг вспомнив слова Мэри.

Адам перекатывается на спину и повторяет:

– Я безнадежно влюблен. Ты знаешь Джозефа Вебера? Да, это нормальная реакция…

– Кажется, он работал в старшей школе. Преподавал немецкий.

– Близнецы учат французский… – Вдруг Адам щелкает пальцами. – Он судил матчи Младшей лиги. Думаю, Брайану тогда было лет шесть или семь. Помню, я думал, что этому парню, наверное, уже лет девяносто и ребята из спортивного отдела спятили, но оказалось, он чертовски быстро шевелит ногами.

– Что ты знаешь о нем? – спрашиваю я и переворачиваюсь на бок.

– Вебер? – Адам обнимает меня. – Он был отличный парень. Знал правила вдоль и поперек, никогда не свистел понапрасну. Больше я ничего не помню. А что?

На моем лице играет улыбка.

– Я ухожу от тебя к нему.

Адам целует меня медленно и нежно.

– Как я могу заставить тебя изменить свое решение?

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь, – говорю я и обвиваю руками его шею.

В городишке размером с Вестербрук, который возник из того, что янки привезли на «Мейфлауэре», то, что мы с сестрами – еврейки, было аномалией, мы отличались от одноклассников так, будто у нас голубая кожа. «Скругляем изгиб колокола», – говорил, бывало, мой отец, когда я спрашивала его, почему мы на неделю перестаем есть хлеб в то самое время, когда все приносят в школу сваренные вкрутую пасхальные яйца в своих коробках для ланча. Меня выбирали как пример, когда наша учительница в начальной школе рассказывала про альтернативные Рождеству праздники, и тогда я превращалась в знаменитость, вместе с Джулиусом, единственным афроамериканским ребенком в моей школе, бабушка которого отмечала кванзу[10]. Я ходила в еврейскую школу вместе с сестрами, но, когда пришло время проходить обряд бат-мицва, я стала умолять родителей, чтобы они позволили мне бросить учебу. Мне этого не разрешили, и тогда я объявила голодовку. Достаточно того, что моя семья не такая, как другие; мне не хотелось привлекать к себе внимание еще больше.

Мои родители были иудеями, но они не соблюдали кашрут и не ходили в синагогу, за исключением лет, предшествовавших посвящению Пеппер и Саффрон в иудаизм, когда это было обязательным. Вечерами по пятницам я сидела в синагоге, слушала, как кантор поет на иврите, и удивлялась, почему еврейская музыка такая грустная. Сочинители песен из Богоизбранного народа явно были не слишком счастливы. Однако мои родители постились на Йом-Кипур и отказывались ставить елку в Рождество.

Я бы сказала, они следовали урезанной версии иудаизма, тогда кто они такие, чтобы указывать мне, как и во что верить? Я так и заявила родителям, добиваясь, чтобы меня не заставляли проходить обряд бат-мицва. Отец помолчал, а потом сказал: «Верить во что-то важно просто потому, что ты это можешь». После чего отправил меня в мою комнату без ужина, что было настоящим шоком, потому как дома нас поощряли отстаивать свое мнение, каким бы спорным оно ни было. Мать прокралась наверх по лестнице, принесла мне сэндвичи с арахисовым маслом и джемом и сказала:

– Твой отец, может, и не раввин, но верит в традицию. Это то, что родители передают своим детям.

– Ладно, – буркнула я. – Обещаю, в июле я куплю все, что нужно для школы, и всегда буду готовить батат с маршмэллоу на День благодарения. У меня нет проблем с традициями, мама. У меня проблемы с хождением в еврейскую школу. Религия не заложена в генах. Никто не верит только потому, что его родители верят.

– Бабушка Минка носит свитеры, – сказала мама. – Все время.

Казалось бы, это замечание не имело отношения к делу. Мать моего отца жила в доме, где жильцам оказывают помощь социальные работники. Она родилась в Польше, и у нее до сих пор сохранился акцент, из-за которого кажется, будто она все время поет. И да, бабушка Минка носит свитеры, даже когда на улице тридцатиградусная жара, но, кроме того, она любит розовый цвет и леопардовый принт.

Многие выжившие удалили свои татуировки хирургическим путем, но бабушка Минка говорит: «Глядя на нее каждое утро, я вспоминаю, что победила».

Мне потребовалось мгновение, чтобы сообразить, о чем говорит мать. Бабушка Минка была в концлагере? Как я дожила до двенадцати лет, не зная этого? Почему родители ничего мне не рассказали?

– Она не любит говорить об этом, – просто ответила мать. – И не любит показывать свою руку людям.

На уроках обществоведения мы изучали Холокост. Трудно было сопоставить фотографии живых скелетов из учебника с пухленькой женщиной, которая пахла сиренью, не пропускала еженедельные визиты к парикмахеру и держала в каждой комнате квартиры яркие трости, чтобы всегда иметь одну под рукой. Она не часть истории. Она просто моя бабушка.

– Минка не ходит в храм, – продолжила мать. – Полагаю, после таких испытаний у человека могут возникнуть очень сложные отношения с Богом. Но твой отец, он начал ходить. Думаю, это его способ осмыслить произошедшее с ней.

И вот я отчаянно пытаюсь сбросить с себя религию, чтобы вписаться в жизнь, а оказывается, что иудейство у меня в крови, что я потомок человека, пережившего Холокост. Раздосадованная, злая, не думая ни о ком, кроме себя, я уткнулась лицом в подушку.

– Это проблемы отца. Меня это не касается.

Мать заколебалась:

– Если бы она не выжила, Сейдж, тебя бы не было.

Больше мы прошлое бабушки Минки ни разу не обсуждали, хотя, когда в том году привезли ее к нам домой на Хануку, я вдруг заметила, что невольно приглядываюсь к ней, надеясь увидеть хоть какую-нибудь тень правды на знакомом лице. Но бабушка была такой же, как всегда: тайком от мамы снимала кожу с жареного цыпленка и съедала ее; высыпала из косметички коллекцию пробников духов и косметики, которую собрала для моих сестер; обсуждала героев сериала «Все мои дети», словно это ее приятели и она зашла к ним на чашку кофе. Если бабушка Минка во время Второй мировой войны сидела в концлагере, наверное, в то время она была совершенно другим человеком.

Ночью, после маминого рассказа про бабушку, мне приснился момент, которого я не помнила, из раннего детства. Я сидела на коленях у бабушки Минки, а она читала мне книгу, переворачивая страницу за страницей. Теперь я понимаю, что история была какая-то странная. На картинках в книге я видела Золушку, но бабушка, вероятно, думала о чем-то своем, потому что в ее сказке говорилось о лесной чаще, о чудищах, о дорожке из зерен.

Помню, я не обращала внимания на слова бабушки, потому что была зачарована золотым браслетом на ее запястье. Я все время тянулась к нему и дергала рукав свитера. В какой-то момент рукав задрался достаточно высоко, и я увидела блеклые голубые цифры на внутренней стороне бабушкиного предплечья.

– Что это?

– Мой номер телефона.

В прошлом году, учась в начальной школе, я запомнила свой, чтобы, если потеряюсь, полицейские могли позвонить мне домой.

– А если ты переедешь? – спросила я.

– О, Сейдж, – засмеялась она. – Я всегда буду здесь.

Назавтра Мэри заходит на кухню, пока я пеку.

– Ночью мне приснился сон, – говорит она. – Ты готовила багеты с Адамом. Попросила его поставить их в духовку, но он вместо этого засунул туда твою руку. Я вскрикнула и попыталась вытащить ее из огня, но не успела. Когда ты отошла от печи, у тебя не было правой руки. Она превратилась в батон. «Все в порядке», – сказал Адам, взял нож и отрезал твою кисть, потом от нее – большой палец, мизинец и все остальные пальцы, и каждый сочился кровью.

– Ну что ж, тебе тоже добрый вечер. – Я открываю холодильник и вынимаю из него поднос с булочками.

– И все? Ты даже не хочешь порассуждать, что это значит?

– Что ты выпила кофе перед сном, – предполагаю я. – Помнишь, тебе как-то приснилось, что Рокко отказывается снимать обувь, потому что у него куриные лапы? – Я поворачиваюсь к ней. – Ты хоть раз видела Адама? Знаешь, как он выглядит?

– Даже самые красивые вещи могут быть ядовитыми. Аконит и ландыш растут в саду Моне, который тебе так нравится, наверху Святой лестницы, но я не прикасаюсь к ним без перчаток.

– Это не из-за порядка, заведенного в святилище?

Мэри качает головой:

– Большинство посетителей воздерживаются от поедания пейзажа. Но не в том дело, Сейдж. Главное, что этот сон – знак.

– Ну вот, приехали, – бормочу я.

– Ты не должна прелюбодействовать, – вещает Мэри. – Более ясного указания и представить нельзя. А если продолжишь, случится недоброе. Соседи забросают тебя камнями. Ты станешь парией.

– Руки превращаются в еду. Слушай, Мэри, не веди себя со мной как монахиня. То, чем я занимаюсь в свободное время, – мое личное дело. И тебе известно, я не верю в Бога.

Мэри встает у меня на пути и изрекает:

– Это не значит, что Он не верит в тебя.

Шрам у меня зудит. Из левого глаза катятся слезы, как катились много месяцев после операции. Тогда я как будто оплакивала все грядущие потери, хотя сама еще этого не знала. Может, это архаично и, как ни смешно, по-библейски – верить, что урод и поступает уродливо, что шрам или родимое пятно могут быть знаком внутренней неполноценности, но в моем случае правило подтверждается. Я совершила ужасное; каждый мимолетный взгляд в зеркало – напоминание об этом. Спать с женатым мужчиной – это плохо, с точки зрения большинства женщин? Разумеется, но я не принадлежу к большинству. Вероятно, поэтому, хотя прежняя Я никогда бы не польстилась на Адама, новая Я сделала именно это. Не то что бы я чувствую себя вправе заводить роман с чужим мужем или считаю себя достойной его любви. Просто я не верю, что заслуживаю чего-то лучшего.

Я не социопат. И не горжусь своей связью с женатым мужчиной. Но бо́льшую часть времени я нахожу этому оправдания. А сегодня Мэри выбесила меня своими проповедями, и это сигнализирует о моей усталости, или о какой-то особой уязвимости, или о том и другом вместе.

– А как насчет той бедной женщины, Сейдж?

Бедная женщина – это жена Адама. У этой бедняжки есть мужчина, которого я люблю, двое прекрасных детей и лицо без шрамов. Этой несчастной всё преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой.

Я беру острый нож и принимаюсь надрезать им горячие булочки в форме крестов.

– Если хочешь жалеть себя, – продолжает Мэри, – делай это так, чтобы не разрушать жизни других людей.

Я указываю кончиком ножа на свой шрам и спрашиваю:

– Думаешь, я на это напрашивалась? Думаешь, мне не хочется жить, как все нормальные люди: работать с девяти до пяти; гулять по улицам, чтобы дети не пялились на меня; иметь мужчину, который считал бы меня красавицей?

– У тебя могло бы быть все это, – заявляет Мэри, заключая меня в объятия. – Ты единственная, кто говорит, что это невозможно. Ты хороший человек, Сейдж.

Мне хочется верить ей. Так сильно хочется.

– Значит, хорошие люди иногда совершают плохие поступки. – Я отстраняюсь от нее.

Из магазина доносится голос Джозефа Вебера, я узнаю его по акценту и отрывистой манере говорить. Старик спрашивает меня. Я вытираю руки краем фартука, беру отложенный хлеб и маленький пакетик и оставляю Мэри на кухне одну.

– Привет! – радостно произношу я.

Слишком радостно. Джозеф как будто испуган моим чрезмерным радушием. Я сую ему в руки пакетик с домашним собачьим печеньем для Евы и хлеб. Рокко, не привыкший к тому, что я братаюсь с посетителями, замирает с чистой кружкой в руке, которую собирался поставить на полку.

– Чудесам нет краю. / Из глубоких недр земных / Появляется отшельник, – говорит он.

– Перебрал со слогами, – огрызаюсь я и веду Джозефа к свободному столику. Колебания по поводу того, смогу ли я первой завести разговор с ним, приводят к выводу: это меньшее из двух зол. Лучше уж я побуду здесь, чем на допросе у Мэри. – Я оставила вам лучший за ночь хлеб.

– Bâtard, – произносит Джозеф.

Я поражена. Большинству людей неизвестно французское название этого хлеба.

– Вы знаете, почему он так называется? – спрашиваю я, отрезая несколько кусков и пытаясь не думать о Мэри и ее сне. – Потому что это не буль и не багет. Буквально – это бастард, внебрачный ребенок.

– Неужели даже в мире выпечки есть своя классовая структура? – задумчиво произносит Джозеф.

Я знаю, что это хороший хлеб. Чувствуется по запаху. Когда вынимаешь крестьянский хлеб из печи, тебя всегда обдает каким-то землистым темным ароматом, будто ты в чаще леса. Я с гордостью смотрю на пористый мякиш. Джозеф от удовольствия закрывает глаза.

– Мне повезло иметь личное знакомство с пекарем.

– Кстати… вы судили игру в Младшей лиге сына одного моего приятеля. Брайана Ланкастера?

Мистер Вебер хмурится, качает головой:

– Это было давным-давно. Я не знал их всех по именам.

Мы болтаем – о погоде, о Еве, о моих любимых рецептах. Мы болтаем, а Мэри закрывает пекарню, предварительно обняв меня и сказав, что не только Бог любит меня, но и она тоже. Мы болтаем, хотя я то и дело убегаю на кухню, чтобы отреагировать на звонки разных таймеров. Для меня это что-то сверхъестественное, потому что я не умею болтать. В процессе разговора я иногда даже забываю прятать изувеченную сторону своего лица, наклоняя голову или стряхивая набок волосы. Но Джозеф то ли слишком вежлив, то ли слишком стеснителен, чтобы упомянуть об этом. Или может быть, просто может быть, он находит другие вещи во мне более привлекательными. Вот почему, наверное, он был у всех детей любимым учителем, судьей, приемным дедушкой – он ведет себя так, будто нет другого места на земле, где ему хотелось бы сейчас оказаться. И никого другого на свете, с кем он предпочел бы беседовать. Это такая головокружительная лихорадка – быть объектом чьего-то внимания в хорошем смысле, не как уродина, что я даже забываю прятаться.

– Давно вы здесь живете? – спрашиваю я, когда мы проговорили уже больше часа.

– Двадцать два года, – отвечает Джозеф. – Раньше я жил в Канаде.

– Ну если вы искали место, где ничего не происходит, то попали в самую точку.

Старик улыбается:

– Думаю, да.

– У вас здесь есть родные?

Рука его дрожит, когда он тянется за своей чашкой с кофе.

– У меня никого нет, – отвечает Джозеф и начинает вставать. – Мне нужно идти.

Какая же я глупая, сунула нос куда не надо и смутила старика, сама ведь прекрасно знаю, каково это.

– Простите! – выпаливаю я. – За бестактность. Я редко разговариваю с людьми. – С беззащитной улыбкой пытаюсь исправить ситуацию единственным известным мне способом: приоткрываю дверь в свою душу, которую обычно держу под замком, чтобы мы оказались на равных, и признаюсь: – У меня тоже никого нет. Мне двадцать пять. Мои родители умерли. Они не дожили до моей свадьбы. Я не приготовлю им обед в День благодарения и не приду к ним в гости с внуками. С сестрами мы чужие – у них есть минивэны, тренировки по футболу, карьеры с бонусами, и они ненавидят меня, хотя и говорят, что любят. – Слова потоком выливаются из меня; уже произнося их, я тону. – Но в основном у меня никого нет из-за этого.

Дрожащей рукой убираю с лица волосы.

Я знаю в мельчайших подробностях, что́ видит Джозеф. Стянутая, будто продернутым сквозь нее шнурком, рябая кожа налезает на угол левого глаза. Серебристые зарубки на брови. Лоскутное одеяло из кусочков пересаженной кожи – подобие пазла, фрагменты которого плохо подходят друг к другу. Рот подтянут кверху из-за того, как заживала скула. Проплешина на голове, где больше не растут волосы; ее я закрываю, аккуратно зачесывая набок челку. Лицо монстра.

Не могу понять, отчего я выбрала Джозефа, по сути незнакомого человека, чтобы открыться ему. Может, потому что одиночество – это зеркало и оно узнает себя в других. Руки мои падают, завеса волос вновь скрывает шрамы. Хотелось бы мне, чтобы так же просто было закамуфлировать шрамы, которые остались у меня в душе.

К чести Джозефа, он не ахает и не отшатывается, а спокойно встречается со мной взглядом.

– Может быть, теперь, – произносит он, – друг у друга будем мы.

На следующее утро по пути с работы я проезжаю мимо дома Адама. Паркуюсь на улице, опускаю окно и смотрю на футбольные ворота с сеткой, установленные на лужайке, на коврик с надписью: «Добро пожаловать!», на перевернутый набок зеленый велосипед, который загорает на подъездной дорожке.

Я представлю себе, что сижу за столом в кухне, Адам перемешивает салат, а я раскладываю по тарелкам пасту. Интересно, стены там желтые или белые? А остаток хлеба – вероятно, купленного в магазине, думаю я с легким осуждением, – лежит неубранный, после того как кто-то готовил на завтрак французские тосты?

Вдруг открывается дверь, я громко чертыхаюсь и съеживаюсь на сиденье, хотя Шэннон вряд ли меня заметит. Она выходит из дому, застегивая сумочку, и нажимает на пульт дистанционного управления, чтобы разблокировать дверцы своей машины.

– Давай же, мы опоздаем на прием! – кричит она, и через мгновение из дома вываливается Грейс, она заходится кашлем. – Прикрывай рот, – говорит ей мать.

Я замечаю, что сижу, затаив дыхание. Грейс – это Шэннон в миниатюре, те же золотистые волосы, нежные черты лица, даже такая же прыгающая походка.

– Я пропущу лагерь? – хнычущим голосом спрашивает девочка.

– Да, если у тебя бронхит, – отвечает мать; они обе садятся в машину и уезжают.

Адам не говорил мне, что его дочь больна.

Хотя, впрочем, зачем ему делиться со мной такими вещами? Я не претендую на эту часть его жизни.

Запуская двигатель, я понимаю, что не буду заказывать билеты в Канзас-Сити. Никогда.

Вместо того чтобы ехать домой, я вдруг ловлю себя на том, что ищу в навигаторе адрес Джозефа. Ага, он живет в конце маленькой тупиковой улочки. Останавливаюсь у поребрика и пытаюсь выдумать причину, почему я здесь, как вдруг старик стучит по окну моей машины и говорит:

– Так это вы. – Он держит на поводке Еву. Собака приплясывает у его ног. – Что привело вас сюда? – спрашивает Джозеф.

Я собираюсь ответить, что это случайное совпадение, мол, не туда свернула, или что у меня тут живет подруга. Но вместо этого выкладываю правду:

– Вы.

Лицо старика расползается в улыбке.

– Тогда вы должны зайти ко мне на чай, – предлагает он.

Дом его совсем не такой, как я ожидала. Диваны обтянуты мебельным ситцем, на спинках сидят куклы в кружевных платьях, на пыльной каминной полке – фотографии в рамках, отдельная полка уставлена коллекцией фарфоровых статуэток Хаммель. Невидимое присутствие женщины наложило отпечаток на все.

– Вы женаты, – тихо говорю я.

– Был женат, – отвечает Джозеф, – на Марте. Пятьдесят один очень хороший год и один не такой хороший.

«Видно, из-за этого он и начал ходить в группу скорби», – про себя догадываюсь я.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – со вздохом произносит Джозеф, вынимает пакетик с чаем из кружки и аккуратно отжимает его, наматывая нитку на черпачок ложки. – По средам вечером она напоминала мне, что нужно подкатить мусорный бак к дороге. За пятьдесят лет я ни разу не забыл, но она никогда не доверяла мне. Чем сводила с ума. Теперь я все бы отдал, лишь бы снова услышать ее напоминание.

– Я едва не вылетела из колледжа. Мать поселилась в моей комнате в общежитии, вытаскивала меня из кровати и заставляла учиться вместе с ней. Я чувствовала себя величайшей неудачницей на свете. А теперь понимаю, как мне повезло. – Я опускаю руку и глажу шелковистую головку Евы. – Джозеф? Вы когда-нибудь чувствуете, что теряете ее? Что больше не слышите ее голос в голове или не можете вспомнить запах ее духов?

Старик качает головой и говорит:

– У меня другая проблема. Я не могу забыть его.

– Его?

– Ее, – поправляет себя Джозеф. – Столько времени прошло, а я все еще путаю немецкие слова с английскими.

Мой взгляд падает на шахматы, стоящие на буфете позади Джозефа. Все фигуры тщательно вырезаны: пешки в виде крошечных единорогов, ладьи – как кентавры, офицеры – в виде пегасов. Русалочий хвост королевы обвивается вокруг подставки; голова короля-вампира откинута назад, клыки обнажены.

– Это невероятно, – выдыхаю я и подхожу ближе, чтобы лучше рассмотреть комплект. – В жизни ничего подобного не видела.

– Потому что он единственный, – усмехается Джозеф. – Это семейная реликвия.

Я с еще большим восхищением разглядываю шахматы – коробка инкрустирована безупречно подогнанными квадратиками из вишни и клена; у русалки крошечные глазки из драгоценных камней.

– Это очень красиво.

– Да. Мой брат был очень одаренным, – мягко произносит Джозеф.

– Это его работа? – Я беру вампира, провожу пальцем по гладкой головке и спрашиваю: – Вы играете?

– Давно уже не играл. У Марты не хватало терпения. – Он поднимает взгляд. – А вы?

– Не слишком хорошо. Нужно думать на пять ходов вперед.

– Все дело в стратегии, – говорит Джозеф. – И в защите короля.

– А откуда эта идея с мифическими существами? – интересуюсь я.

– Мой брат верил во всевозможных мифических созданий: фей, эльфов, драконов, оборотней, честных людей.

Я невольно вспоминаю Адама; думаю о его дочери, которая кашляет, когда педиатр слушает ее легкие.

– Может, вы научите меня тому, что знаете.

Джозеф становится завсегдатаем «Хлеба нашего насущного», он появляется незадолго до закрытия, чтобы мы могли поболтать полчасика, после чего уходит, а я принимаюсь за ночную работу. Как только старик переступает порог, Рокко кричит мне на кухню:

– Сейдж, твой «бойфренд»!

Мэри приносит Джозефу из святилища отросток лилейника и объясняет, как посадить его в садике на заднем дворе. Она уже не сомневается в том, что после закрытия магазина я отправлю Джозефа домой и все будет в порядке. Собачье печенье, которое я пеку для Евы, становится новинкой в нашем ассортименте.

Мы вспоминаем учителей, которые вели у меня уроки в старшей школе, когда Джозеф еще работал там, – мистера Мучника, у которого однажды пропал парик, когда он уснул, наблюдая за сдачей выпускного теста; мисс Фиеро, которая приводила в школу своего малыша, если заболевала няня, и оставляла его в компьютерном классе играть в «Улицу Сезам». Мы обсуждаем рецепт штруделя, который готовила бабушка Джозефа. Он рассказывает мне о предшественнике Евы, шнауцере по кличке Вилли, который превращал себя в мумию, заворачиваясь в туалетную бумагу, стоило только случайно оставить открытой дверь в уборную. Джозеф признается, что теперь, раз он перестал работать и больше не занимается волонтерством, ему трудно заполнить чем-то свой день.

А я – я говорю о тех вещах, которые давно уже упаковала и запихнула вглубь сознания, как в сундук надежд старой девы. Рассказываю, как однажды мы с мамой вместе ходили по магазинам и она застряла в сарафане, потому что он был ей мал, и нам пришлось купить его только для того, чтобы разрезать. И как много лет после этого, только услышав слово «сарафан», мы обе покатывались со смеху. Я вспоминаю, как отец каждый год читал на Седер пасхальную Агаду голосом Дональда Дака, не из неуважения, но потому, что это смешило его маленьких дочерей. Я рассказываю, как в дни рождения мама разрешала нам есть наш любимый десерт на завтрак, а когда мы болели, умела прикоснуться ко лбу и определить температуру с точностью до двух десятых градуса. Я вспоминаю, как в детстве верила, что у меня в шкафу живет страшное чудище, и отец целый месяц спал сидя, прислонившись спиной к раздвижным дверцам шкафа, чтобы злобная тварь не могла вырваться наружу посреди ночи. Я рассказываю, как мать научила меня заправлять простыню на больничный манер, а отец показал, как сплевывать семечки от дыни сквозь зубы. Каждое воспоминание, словно бумажный цветок, вынутый из рукава фокусника: только что его не было, и вдруг он такой реальный и яркий, что непонятно, как он мог оставаться незаметным до сих пор. И подобно тем бумажным цветам, воспоминания, как только их явили миру, уже невозможно снова спрятать.

Я ловлю себя на том, что отменяю свидания с Адамом, чтобы вместо этого провести лишний час в доме Джозефа, мы играем в шахматы, пока глаза у меня не начинают слипаться, а тогда приходится ехать домой, чтобы все-таки немного отдохнуть. Джозеф учит меня контролировать центр доски, уступать фигуры только в случае крайней необходимости и оценивать важность каждого коня, офицера, ладьи и пешки, прежде чем решить, кем пожертвовать.

Во время игры Джозеф задает мне вопросы. Была ли моя мать рыжей, как я? Жалел ли мой отец когда-нибудь, что бросил ресторанное дело и занялся продажей промышленного оборудования? Пробовал ли кто-нибудь из родителей мою выпечку? Ответы даже на самые трудные вопросы, например, что мне не довелось печь ни для мамы, ни для папы, не обжигают мне язык так сильно, как год или два назад. Оказывается, делиться прошлым с кем-то – это совсем не то же самое, что оживлять его в памяти наедине с собой. Разделенное с другим человеком, оно ощущается не как рана, а скорее как припарка.

Через две недели мы с Джозефом приезжаем вместе на встречу группы скорбящих. Мы сидим рядом, и между нами будто существует телепатическая связь, пока другие говорят. Иногда Джозеф ловит мой взгляд и прячет улыбку, иногда я выкатываю глаза, глядя на него. Мы с ним как сообщники по преступлению.

Сегодня мы обсуждаем, что будет с нами после смерти.

– Мы будем блуждать где-то рядом? – спрашивает Мардж. – Наблюдать за своими любимыми?

– Думаю, да. Я до сих пор иногда ощущаю присутствие жены, – говорит Стюарт. – Воздух как будто слегка увлажняется.

– По-моему, это немного своекорыстно – думать, что души остаются где-то рядом, – мгновенно реагирует Шейла. – Они отправляются на Небеса.

– Все?

– Все, кто верит, – уточняет она.

Шейла испытала духовное перерождение, чего от нее ждать. Но мне все равно неуютно, как будто она своим утверждением намекает на мою неполноценность.

– Когда моя мать была в больнице, – говорю я, – раввин рассказал ей притчу. В раю и в аду люди сидят за банкетными столами, полными изысканных яств, но никто не может согнуть руки в локтях. В аду все голодают, потому что не могут положить в рот еду. В раю все сыты, потому что им не надо сгибать руки, чтобы накормить друг друга.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Джозефа.

– Мистер Вебер? – призывает его подать голос Мардж.

Я думаю, что он, как обычно, проигнорирует вопрос или покачает головой. Однако, к моему изумлению, Джозеф говорит:

– Когда вы умираете, вы умираете. И все кончено. – Его ответ будто накрывает нас с головой своей прямотой. – Простите, – добавляет Джозеф и выходит из комнаты.

Я нахожу его в притворе церкви.

– Эта притча, которую вы рассказали… Вы в нее верите?

– Думаю, мне хотелось бы верить, – отвечаю я, – ради мамы.

– Но ваш раввин…

– Не мой. Моей матери. – Я направляюсь к двери.

– Но вы верите в загробную жизнь? – любопытствует Джозеф.

– А вы – нет.

– Я верю в ад… но он здесь, на земле. – Старик качает головой. – Хорошие люди и плохие люди. Как будто все так просто. Все люди одновременно и хорошие, и плохие.

– Вам не кажется, что одно перевешивает другое?

Джозеф останавливается:

– Вот вы и скажите мне.

Мой шрам начинает гореть, будто от слов Джозефа меня обдало жаром.

– Почему вы никогда не спрашивали, как это случилось? – вдруг выдаю я.

– Как случилось – что?

Я делаю круговое движение перед лицом:

– Ах! Это. Давным-давно кто-то сказал мне, что история сама себя расскажет, когда будет готова. Наверное, она еще не готова.

Странная идея, что случившееся со мной не моя история, а нечто совершенно от меня отдельное. Я задумываюсь, может, в том и состояла моя проблема все это время: я не могла отделить себя от истории.

– Я попала в аварию. – (Джозеф кивает и ждет.) – Пострадала не я одна, – выдавливаю я из себя, хотя слова меня душат.

– Но вы остались в живых. – Джозеф мягко прикасается к моему плечу. – Может, это главное.

Я качаю головой:

– Хотелось бы мне в это верить.

Джозеф глядит на меня:

– Как нам всем.

На следующий день Джозеф не появляется в пекарне. И на следующий тоже. Я прихожу к единственному разумному заключению: он лежит дома в коматозном состоянии. Или еще хуже.

За все годы работы в «Хлебе нашем насущном» я ни разу не оставляла пекарню без присмотра ночью. Мои вечера подчинены по-военному точному расписанию: мне нужно действовать быстро и четко, чтобы приготовить тесто, сформовать сотни хлебов, дать им подняться, чтобы они были готовы к выпеканию, когда печь будет свободна. Пекарское дело становится образом жизни, ритмом дыхания; каждый этап работы – как новый партнер в танце. Стоит упустить время, и вы окажетесь посреди полного хаоса. Я в лихорадочной суете пытаюсь произвести то же количество хлеба за меньшее время. Но понимаю, что от меня не будет никакого толку, пока я не съезжу к Джозефу и не удостоверюсь, что он еще дышит.

Я еду туда, вижу свет в окне кухни. Ева сразу заливается лаем. Джозеф открывает входную дверь.

– Сейдж? – удивленно произносит он, громко чихает и вытирает нос белым платком. – Что-нибудь случилось?

– Вы простудились, – говорю я, хотя это и без того очевидно.

– Вы приехали сказать мне то, что я и так знаю?

– Нет. Я подумала… Ну я хотела проверить, как вы, потому что не видела вас уже несколько дней.

– Ах! Что ж, как видите, я все еще на ногах. – Он делает жест рукой. – Зайдете?

– Не могу. Мне нужно на работу. – Но я не двигаюсь с места. – Я забеспокоилась, когда вы не пришли в пекарню.

Джозеф мнется, держась за ручку двери.

– Значит, вы приехали проверить, жив ли я?

– Я заехала проведать друга.

– Друга, – повторяет Джозеф, лучась улыбкой. – Значит, мы теперь друзья?

Двадцатипятилетняя уродка и девяностолетний старик? Полагаю, встречались и более странные парочки.

– Мне это было бы очень приятно, – церемонно добавляет Джозеф. – Увидимся завтра, Сейдж. А теперь вам нужно возвращаться к работе, чтобы завтра у меня была булочка к кофе.

Через двадцать минут я уже снова на кухне, выключаю полдюжины злобно трезвонящих таймеров и оцениваю разрушения, причиненные моей часовой самоволкой. Некоторые хлебы перестояли, тесто осело и скособочилось. Ничего хорошего у меня сегодня не выйдет. Мэри расстроится. Завтрашние посетители уйдут с пустыми руками.

Я заливаюсь слезами.

Не знаю, отчего я плачу – из-за катастрофы на кухне или от мысли: как ужасно, что я могу лишиться Джозефа, когда только-только нашла его. Просто не знаю, сколько еще утрат я выдержу.

Мне хотелось бы напечь для мамы кучу всего: белого хлеба, рулетиков с шоколадом и бриошей, пусть громоздятся горой на ее небесном столе. Мне хотелось бы накормить ее. Но я не могу. Как сказал Джозеф, не важно, что нам, живым, нравится говорить себе по поводу загробной жизни, – если человек умер, все кончено.

Но это. Я окидываю взглядом кухню. Это я могу исправить. Нужно только быстро обмять тесто, и пусть оно поднимется снова.

И я мну его, мну и мну.

На следующий день происходит чудо.

Мэри, которая сперва поджимает губы и злится на меня за то, что я ночью испекла меньше обычной нормы, разрезает чиабатту.

– И что мне теперь делать, Сейдж? – Она вздыхает. – Отправлять покупателей к Руди?

Руди – наш конкурент.

– Ты можешь давать им купоны на отсроченную покупку.

– Арахисовое масло и джем потеряют вкус при отсроченной покупке.

Когда она спрашивает, что стряслось, я лгу. Говорю, что у меня случилась мигрень и я проспала два часа.

– Такого больше не повторится.

Мэри надувает губы – значит она меня пока еще не простила. Потом берет в руку ломоть чиабатты, чтобы намазать его клубничным джемом.

Но не делает этого.

– Иисус, Мария и Иосиф! – Мэри разевает рот, роняет кусок хлеба, будто он обжигает ей руку, и тычет в него пальцем, указывая на мякиш.

Крестьянский хлеб оценивают по дыркам в мякише – они должны быть разного размера, другие виды хлеба, например «Чудо», хотя по питательности это и не хлеб вовсе, имеют одинаковые мелкие поры.

– Ты видишь Его?

Прищурившись, я различаю нечто похожее по форме на лицо.

Потом очертания становятся более четкими: борода, терновый венец.

Очевидно, я испекла в хлебе лик Господа.

Первые посетители, которые становятся свидетелями нашего маленького чуда, – это женщины из сувенирного магазина в святилище: они фотографируются с куском хлеба между ними. Потом прибывает отец Дюпре – священник.

– Восхитительно! – произносит он, глядя поверх бифокальных очков.

Хлеб уже зачерствел. На половинке, еще не разрезанной Мэри, конечно, такое же изображение Иисуса. Мне приходит в голову, что чем более тонкие куски мы будем отрезать от этого чудо-хлеба, тем больше образов Иисуса получим.

– Дело не в том, что Господь явил Себя, – говорит отец Дюпре Мэри. – Он всегда здесь. Вопрос в том, почему Он решил явить Себя сейчас.

Мы с Рокко наблюдаем эту сцену с расстояния, скрестив руки на груди и облокотившись на стойку.

– Боже правый, – бормочу я.

Рокко фыркает:

– Точно. Похоже, / Ты испекла Отца, Сына / И Святой Багет.

Распахивается дверь, в пекарню влетает репортерша с курчавыми каштановыми волосами, за ней – медведеподобный оператор.

– Это здесь хлеб с Иисусом?

Мэри выходит вперед:

– Да. Я Мэри Деанджелис. Владелица пекарни.

– Отлично! Я Гарриет Ярроу с канала WMUR. Мы хотели бы поговорить с вами и вашими сотрудниками. В прошлом году мы снимали сюжет о лесорубе, который увидел Деву Марию на пне дерева и приковал себя к нему цепями, чтобы защитить остальной лес от вырубки. Это был самый популярный ролик две тысячи двенадцатого года. Мы готовы? Да? Отлично!

Пока она берет интервью у Мэри и отца Дюпре, я прячусь за спиной Рокко, который успевает продать три багета, горячий шоколад и манный хлеб. Потом Гарриет сует микрофон мне в лицо.

– Это пекарь? – спрашивает она у Мэри.

Над циклопическим глазом камеры горит красный огонек, который мигает, когда идет съемка. Я пялюсь на него, потрясенная мыслью, что весь штат увидит меня в дневных новостях. Прижимаю подбородок к груди, пряча лицо, щеки горят от стыда. Что он успел заснять? Шрам только мельком, пока я не опустила голову? Или достаточно четко, чтобы дети побросали ложки в тарелки с супом, а беременные повыключали телевизоры из страха, что родят уродов?

– Мне нужно идти, – бормочу я, бегу в рабочий кабинет Мэри, а оттуда через заднюю дверь – на улицу.

Несусь по Святой лестнице, перемахивая через две ступеньки. Все приезжают в святилище посмотреть на гигантские четки, но мне нравится маленькая пещера на верху холма, которую Мэри оформила, как на картинах Моне. Туда никто не заглядывает, потому мне особенно полюбилось это место.

Вот почему я удивляюсь, заслышав чьи-то шаги. Появляется Джозеф, он тяжело опирается на поручень, и я бросаюсь помочь ему.

– Что происходит там, внизу? Какая-то знаменитость пьет кофе?

– Типа того. Мэри решила, что увидела лик Иисуса в одной из моих чиабатт.

Я ожидаю, что Джозеф усмехнется, но он вместо этого склоняет голову набок, обдумывая мои слова.

– Полагаю, Господь имеет обыкновение являться в самых неожиданных местах.

– Вы верите в Бога?! – искренне удивляюсь я.

После нашего разговора о рае и аде я решила, что он тоже атеист.

– Да, – отвечает Джозеф. – Он судит нас в конце. Бог Старого Завета. Вы должны это знать как иудейка.

Чувствую болезненный укол отчуждения.

– Никогда я не говорила, что я иудейка.

– Но ваша мать…

– Это не я.

Эмоции быстро сменяются на лице Джозефа, будто он мысленно борется с какой-то дилеммой.

– Ребенок матери-еврейки – еврей.

– Думаю, это зависит от того, кого вы спросите. А я спрашиваю вас: какая разница?

– Я не хотел вас обидеть, – сухо говорит Джозеф. – Я пришел просить об одолжении, и мне просто нужно понимать, что вы такая, какой я вас себе представляю. – Старик делает глубокий вдох, а на выдохе произносит: – Я хотел бы, чтобы вы помогли мне умереть. – Его слова повисают в воздухе между нами.

– Что? – не понимаю я. – Почему? – А сама думаю: «Это момент старческой слабости». Но глаза Джозефа яркие, взгляд сосредоточенный.

– Понимаю, это удивительная просьба…

– Удивительная? А не безумная ли…

– У меня есть на то причины, – настаивает на своем Джозеф. – Прошу вас, поверьте.

Я отступаю на шаг назад:

– Не лучше ли вам уйти?

– Пожалуйста, – не отстает Джозеф. – Это как вы говорили про шахматы. Я просчитываю ситуацию на пять ходов вперед.

Его слова заставляют меня умолкнуть на мгновение.

– Вы больны?

– Врачи говорят, что у меня тело гораздо более молодого человека. Это Господь шутит со мной. Делает меня таким сильным, что я не могу умереть, даже когда сам этого хочу. У меня дважды был рак. Я выжил после автомобильной аварии и перелома бедра. Я даже, да простит меня Всевышний, выпил упаковку таблеток. Но меня нашел Свидетель Иеговы, который раздавал листовки, – увидел в окно лежащим на полу.

– Почему вы пытались убить себя?

– Потому что мне нужно умереть, Сейдж. Я это заслужил. И вы можете мне помочь. – Он мнется. – Вы показали мне свои шрамы. Я прошу вас только об одном: позвольте мне показать вам свои.

Меня поражает мысль: ведь я ничего не знаю об этом человеке, кроме того, чем он сам поделился со мной. А теперь он выбрал меня, чтобы я помогла ему совершить самоубийство.

– Слушайте, Джозеф, – мягко говорю я. – Вам нужна помощь, но не по той причине, которую вы назвали. Я не собираюсь никого убивать.

– Вероятно, нет. – Он запускает руку в карман плаща, достает маленькую фотографию с зубчатыми краями и вкладывает ее мне в ладонь.

На снимке я вижу мужчину гораздо моложе Джозефа, с тем же мыском волос, крючковатым носом и похожими чертами лица. На нем форма эсэсовца, и он улыбается.

– Но я это делал, – говорит старик.

Дамиан высоко поднял руку, солдаты у него за спиной засмеялись. Я попыталась подпрыгнуть, чтобы дотянуться до монет, но не смогла и пошатнулась. Хотя был октябрь, в воздухе уже пахнуло зимой, и руки у меня онемели от холода. Дамиан крепко обхватил меня, будто в тиски зажал, и притянул к себе. Я почувствовала, как серебристые пуговицы на его форме впечатываются в мою кожу.

– Пусти, – процедила я сквозь зубы.

– Сейчас, сейчас, – ухмыляется он. – Разве так говорят с клиентом, который платит?

Это был последний багет. Как только я получу деньги, сразу пойду домой, к отцу.

Я огляделась – вокруг другие торговцы. Старуха Сал мешала в бочке остатки селедки; Фарух сворачивал свой шелк, старательно избегая конфронтации. Они не хотели ссориться с капитаном стражи.

– Где твои манеры, Ания? – укорил меня Дамиан.

– Пожалуйста!

Он бросил взгляд на своих солдат:

– Звучит неплохо, когда она упрашивает меня, верно?

Другие девушки щебетали про его поразительно яркие глаза, спорили: волосы у него черные как ночь или как крыло ворона, восхищались его улыбкой, полной очарования, от которой теряешь голову и забываешь все слова, но я не находила в нем ничего привлекательного.

Дамиан, может, и был одним из самых видных парней в деревне, но он напоминал мне тыквы, надолго оставленные на крыльце в День Всех Святых, – смотреть приятно, а ткнешь пальцем, и оказывается, что они гнилые.

К несчастью, Дамиану нравились трудные задачи. И раз уж я оказалась единственной женщиной в возрасте от десяти до ста лет, которая не поддалась его чарам, он выбрал меня своей мишенью.

Дамиан опустил руку, в которой сжимал монеты, и обвил ею мою шею. Я чувствовала, как серебро прижимается к тому месту, где у меня бьется пульс. Дамиан придавил меня к тележке торговца овощами, будто хотел показать, как легко может справиться со мной, даже убить, насколько он сильнее. Но не убил, а вместо этого наклонился вперед и прошептал: «Выходи за меня, и тебе никогда больше не придется переживать из-за налогов». Не отпуская мою шею, он поцеловал меня.

Я укусила его за губу так сильно, что у него пошла кровь. Он отшатнулся от меня, а я мигом схватила пустую корзину, в которой носила хлеб на рынок, и побежала.

Отцу ничего не скажу, решила я. У него и так забот хватает.

Чем дальше я углублялась в лес, тем сильнее ощущала запах горящего в нашем очаге торфа. Еще немного, и я буду дома, отец даст мне булочку, которую испек специально для меня. Я буду сидеть у стола и рассказывать ему, что видела в деревне: одна мамаша металась по рынку в отчаянии из-за того, что ее близнецы спрятались под развернутыми рулонами шелка Фаруха, а толстяк Тэдди пробовал сыр во всех лавках, набил себе живот, да так ничего и не купил. Я расскажу ему о человеке, которого никогда прежде не видела, он пришел на рынок с мальчиком-подростком, который внешне был похож на него, как брат. Но мальчик оказался слабоумным; на голове у него был кожаный шлем, закрывавший нос и рот, только дырки для дыхания оставлены, и кожаные наручники на запястьях, чтобы старший брат мог держать его рядом с собой на коротком поводке. Мужчина прошел мимо моего лотка с хлебом, мимо торговца овощами и других лавок, чтобы добраться до мясника, где хотел купить ребер. У него не хватило денег, тогда он снял с себя шерстяную куртку и сказал: «Возьми это. Больше у меня ничего нет». А потом поплелся назад через площадь, говоря своему брату: «Скоро ты поешь», – и они скрылись из виду.

Отец придумает для них историю: «Они спрыгнули с циркового поезда и оказались здесь. Эти люди – наемные убийцы, которые приглядываются к дому Баруха Бейлера». Я буду хохотать и есть свою булочку, согреваясь у очага, пока отец замешивает новую порцию теста.

Дом от тропинки отделял ручей, и отец положил широкую доску, чтобы перебираться через него. Но сегодня, когда я дошла до переправы, то остановилась и нагнулась к воде – хотела напиться и смыть приставший к губам горький привкус Дамиана.

Вода в ручье текла красная.

Я поставила на землю корзину и пошла вдоль берега вверх по течению, башмаки вязли в топкой грязи. И потом я увидела…

Мужчину, лежавшего на спине, нижняя часть его тела была погружена в воду. Горло перерезано, грудь вспорота. Вены стали притоками нашего ручья, сосуды походили на карту места, куда мне не хотелось бы попасть. Я закричала.

Там была кровь, столько крови, все лицо залито и волосы.

Там была кровь, столько крови, что прошло несколько мгновений, прежде чем я узнала своего отца.

Сейдж

Солдат на фотографии смеется, будто кто-то только что рассказал ему анекдот. Его левая нога стоит на каком-то ящике, в правой руке у него пистолет. За спиной видны бараки. Это напоминает мне снимки солдат перед отправкой кораблями на фронт, от них так и разит напускной храбростью, как забористым лосьоном после бритья.

Это явно не лицо человека, который сомневается в себе. Этот человек наслаждается тем, что он делает.

Других людей на фотографии не видно, но они витают за пределами белых полей снимка, как призраки: заключенные, которые предпочитают не показываться, когда рядом эсэсовец.

У мужчины на снимке светлые волосы, сильные плечи и уверенный вид. Мне трудно увязать его с тем, который однажды сказал, что нет счета утратам, которые он пережил.

Но зачем бы он стал лгать о таком? Люди врут, когда хотят убедить других, что они не чудовища… а не наоборот.

В таком случае, если Джозеф говорит правду, почему он сделался таким заметным членом местного сообщества: преподавал в школе, был тренером, ни от кого не прятался?

– Вот видите, – говорит Джозеф и забирает у меня фотографию. – Я был в отряде СС «Мертвая голова».

– Я вам не верю.

Джозеф удивленно смотрит на меня:

– Зачем я стал бы признаваться в том, что совершал ужасные вещи, если бы это не было правдой?

– Не знаю. Объясните сами.

– Потому что вы еврейка.

Я закрываю глаза, пытаясь выбраться из водоворота закружившихся в голове мыслей. Я не еврейка; уже много лет я не причисляю себя к евреям, даже если, по мнению Джозефа, формально это не так. Но если я не еврейка, то почему я чувствую себя так глубоко оскорбленной при виде его фотографии в эсэсовской форме?

И почему меня начинает тошнить, когда он вешает на меня этот ярлык; когда я думаю, что по прошествии такого долгого срока Джозеф все равно считает, что одного еврея без труда можно заменить другим?

В этот момент отвращение поднимается во мне, как воды потопа. В этот момент я думаю, что способна убить его.

– Есть причина, почему Бог так долго не позволяет мне умереть. Он хочет, чтобы я почувствовал то, что чувствовали они. Они молились о спасении жизни, но не имели над ней власти; я молюсь о смерти, но не имею власти над ней. Вот почему я хочу, чтобы вы помогли мне.

А вы спрашивали евреев, чего они хотят?

Око за око; одна жизнь за многие.

– Я не собираюсь убивать вас, Джозеф. – С этими словами я ухожу, но его голос останавливает меня.

– Пожалуйста. Это желание умирающего, – молит старик. – Или, скорее, желание человека, который хочет умереть. Они не так уж сильно отличаются.

Он бредит. Воображает себя вампиром из своего шахматного набора, которого держат здесь в ловушке за грехи. Думает, если я убью его, библейский правый суд свершится и кармические долги будут стерты, еврейка отнимет жизнь у убийцы других евреев. Рассудком я понимаю, что это абсурд. Эмоционально я не хочу давать ему малейшего повода для утешительной мысли, что собираюсь рассматривать всерьез его просьбу.

Но я не могу просто уйти и сделать вид, что этого разговора не было. Если бы ко мне на улице подошел человек и признался в убийстве, я не могла бы это проигнорировать. Я нашла бы кого-нибудь, кто знает, что с этим делать.

И давность убийства, совершенного почти семьдесят лет назад, ничего не меняет.

У меня не укладывается в голове, как человек в эсэсовской форме, глядевший на меня с фотографии, превратился в стоящего передо мной старика. В того, кто скрывался, будучи у всех на виду, более полувека.

Я смеялась с Джозефом; я доверяла Джозефу; я играла в шахматы с Джозефом. За спиной у него садик в стиле Моне, созданный Мэри, там цветут георгины, душистый горошек и плетистые розы, гортензии, дельфиниум и аконит. Я вспоминаю сказанные Мэри слова: иногда самые прекрасные вещи могут оказаться ядовитыми.

Два года назад в новостях рассказывали о деле Ивана Демьянюка. Хотя я не следила за развитием событий, но помню картинку, как очень старого человека вывозят из дома в инвалидной коляске. Очевидно, кто-то где-то до сих пор преследует бывших нацистов.

Но кто?

Если Джозеф лжет, мне нужно знать почему. Но если он говорит правду, тогда я могу невольно стать частью истории.

Мне нужно подумать. И пусть Джозеф верит, что я на его стороне.

Я поворачиваюсь к нему. Перед глазами стоит образ юного Джозефа в нацистской форме, вот он поднимает руку и стреляет в кого-нибудь. Вспоминается фотография из школьного учебника истории – изможденный еврей несет на руках тело другого.

– Прежде чем я решу, помогать вам или нет… мне нужно знать, что вы сделали, – медленно произношу я.

Джозеф задерживает дыхание и испускает долгий вздох.

– Значит, вы не отказываетесь наотрез, – осторожно говорит он. – Это хорошо.

– Это плохо, – поправляю его я и бегу вниз по Святой лестнице, а он пусть сам о себе позаботится.

Я гуляю. Много часов. Знаю, что Джозеф спустится вниз из святилища и попытается найти меня в пекарне, поэтому мне не хочется быть там. Наконец я возвращаюсь и вижу: чудесам нет числа. Хилые, увечные, старые, прикованные к инвалидным креслам люди тонкой струйкой вытекают из входных дверей. Несколько монахинь, стоя на коленях, молятся в коридоре у куста олеандра, рядом с уборной. Каким-то образом за время моего отсутствия весть об Иисусовом Хлебе разнеслась по округе.

Мэри стоит бок о бок с Рокко, который завязал свои дреды в аккуратный хвост и держит хлеб на блюде, накрытом бордовым кухонным полотенцем. Перед ними мать провозит в сложно устроенном, моторизованном кресле на колесах своего сына лет двадцати.

– Смотри, Кит, – говорит она, беря хлеб и поднося его к скрюченному кулаку юноши. – Ты можешь потрогать Его?

Завидев меня, Мэри оставляет Рокко на посту, а сама берет меня под руку и ведет на кухню. Щеки у нее пылают, черные волосы расчесаны до блеска, и – Матерь Божья! – неужели она накрасилась?

– Где ты была? – укоризненно спрашивает Мэри. – Ты все пропустила!

Вот что ее волнует.

– А?

– Через десять минут после полуденного выпуска новостей они начали приходить. Старые, больные, все, кто хочет просто прикоснуться к хлебу.

Я думаю, во что он превратился после того, как его потрогали сотни рук.

– Может, это глупый вопрос, но зачем?

– Чтобы излечиться, – отвечает Мэри.

– Верно. Онкологам давно уже надо было искать лекарство от рака в куске хлеба.

– Скажи это ученым, которые открыли пенициллин, – говорит Мэри.

– Мэри, а если это не имеет ничего общего с чудом? Просто молекулы глютена так сцепились?

– Я в это не верю. Но в любом случае это все равно чудо, потому что дает отчаявшимся людям надежду.

Мои мысли возвращаются к Джозефу, к евреям в концлагере. Когда вас подвергают пыткам за веру, может ли религия оставаться путеводной звездой? Верит ли женщина, сын которой глубокий инвалид, что ему поможет Бог из этого дурацкого хлеба, или, скорее уж, Бог, который позволил ему родиться таким?

– Ты должна радоваться. Каждый, кто пришел сюда увидеть хлеб, купил что-нибудь из твоей выпечки.

– Ты права, – бормочу я. – Я просто устала.

– Тогда иди домой. – Мэри смотрит на часы. – Потому что, думаю, завтра у нас будет вдвое больше посетителей.

Покидая пекарню и проходя мимо человека, который увлеченно снимает встречу с хлебом на видеокамеру, я уже знаю, что мне нужно найти кого-то себе на подмену.

У нас с Адамом есть негласная договоренность не появляться друг у друга на работе. Никогда не знаешь, кто может пройти мимо, узнать твою машину. К тому же его начальник – отец Шэннон.

Поэтому я оставляю машину за квартал от похоронного бюро и снова думаю о Джозефе. Случалось ли с ним когда-нибудь, что новый знакомый игриво грозил ему пальцем и говорил: «Ваше лицо мне почему-то знакомо…» – отчего Джозеф покрывался холодным потом? Смотрелся ли он в витрины магазинов не для того, чтобы увидеть свое отражение, а чтобы проверить, не следит ли за ним кто?

И разумеется, я задаюсь вопросом: было ли наше знакомство случайным или он искал кого-то вроде меня? Не просто девушку из еврейской семьи в городе, где евреев по пальцам пересчитать, но такую, у которой вдобавок изуродовано лицо и которая слишком замкнута, чтобы выболтать кому-нибудь его историю. Я никогда не рассказывала Джозефу об Адаме, но не углядел ли он во мне человека с нечистой совестью, как у него самого?

К счастью, сейчас не проходит никакая похоронная церемония. У Адама надежный бизнес – клиенты не переведутся, но, если бы он был занят, я не стала бы его беспокоить. Обойдя здание, я останавливаюсь у мусорных баков и пишу ему сообщение:

Я на заднем дворе. Нужно поговорить.

Через мгновение Адам появляется, одетый как хирург.

– Что ты здесь делаешь, Сейдж? – шепчет он, хотя мы одни. – Роберт наверху.

Роберт – его тесть.

– У меня сегодня ужасный день, – говорю я, едва сдерживая слезы.

– А у меня невероятно длинный. Это не может подождать?

– Прошу тебя. Пять минут.

Адам не успевает ответить, как в дверях у него за спиной появляется седовласый мужчина.

– Может быть, ты объяснишь мне, Адам, почему бальзамировочная комната открыта, когда клиент лежит на столе? Я думал, ты бросил курить… – Окинув меня подозрительным взглядом, он замечает половину моего лица в стиле Пикассо и заставляет себя улыбнуться. – Простите, могу я вам чем-то помочь?

– Папа, – говорит Адам, – это Сейдж…

– Макфи, – встреваю я, слегка поворачиваясь, чтобы шрам был меньше виден. – Я репортер из «Мэн экспресс». – Запоздало соображаю, что такое название, скорее, может быть у поезда, чем у газеты. – Я пишу статью – один день из жизни сотрудника похоронного бюро.

Мы с Адамом наблюдаем за тем, как Роберт придирчиво вглядывается в меня. На мне одежда, в которой я работаю в пекарне, – свободная футболка, мешковатые шорты, шлепанцы. Я уверена, ни один уважающий себя журналист под страхом смерти не явился бы на интервью в таком виде.

– Она звонила мне на прошлой неделе, чтобы договориться о встрече, – врет Адам.

– Конечно, – кивает Роберт. – Мисс Макфи, я буду счастлив ответить на любые вопросы, которые поставят в тупик Адама.

Тот заметно расслабляется.

– Пройдемте со мной. – Он берет меня под локоть. Его прикосновение – это шок.

Мы заходим в здание, и пока Адам ведет меня по коридору, я вся дрожу. Он заходит в комнату с правой стороны и закрывает за нами дверь.

На столе лежит старуха, голая, накрытая простыней.

– Адам, – говорю я и сглатываю. – Она…

– Ну она не задремала после обеда, – со смехом отзывается он. – Да ладно тебе, Сейдж. Ты ведь знаешь, чем я зарабатываю на жизнь.

– Я не планировала наблюдать за этим.

– Это ты придумала уловку с репортером. Могла бы сказать ему, что ты коп и тебе нужно отвести меня в участок.

Тут пахнет смертью, холодом и антисептиком. Мне хочется прильнуть к Адаму, но в двери есть окошко, и в любой момент мимо может пройти Роберт или кто-нибудь еще.

Адам мнется:

– Смотри в другую сторону. Потому что мне нужно вернуться к работе, такая жара стоит.

Я киваю и упираюсь взглядом в стену. Слышу, как Адам гремит металлическими инструментами, а потом начинает жужжать какая-то машинка.

История Джозефа у меня как сунутый в карман и забытый там желудь. Я не хочу делиться ею прямо сейчас, но и не хочу, чтобы она пустила корни.

Сперва мне кажется, что Адам включил пилу, но потом я кошусь уголком глаза и вижу, что он бреет мертвую женщину.

– Зачем ты это делаешь?

Электрические лезвия с рычанием ездят по подбородку.

– Я всех брею. Даже детей. Пушок, как на персике, делает макияж более заметным, а люди хотят, чтобы в памяти у них остался естественный последний образ любимого человека.

Меня зачаровывает размеренность его движений, его сноровка – ничего лишнего. Об этой части жизни Адама я совсем мало знаю, а мне важна любая мелочь о нем, которую я могу забрать с собой.

– А когда людей бальзамируют?

Он поднимает взгляд, удивленный моим интересом.

– После того, как приводят в порядок лицо. Как только жидкость попадает в сосуды, ткани затвердевают. – Адам закладывает кусочек ваты под левое веко старухи, а сверху кладет небольшой пластиковый колпачок, вроде гигантской контактной линзы. – Почему ты пришла, Сейдж? Не из-за того ведь, что вдруг страшно захотела стать похоронных дел мастером. Что с тобой случилось сегодня?

– Люди говорили тебе когда-нибудь такие вещи, которых ты предпочел бы не знать? – вдруг вырывается у меня.

– Большинство людей, с которыми я встречаюсь, уже не могут говорить. – (Я вижу, как Адам вдевает хирургическую нить в изогнутую иглу.) – Но их родственники дуют мне в уши. Обычно они говорят о том, что нужно было бы сказать своей любимой до того, как она умерла. – Он протыкает нижнюю губу под деснами и протягивает иглу через верхнюю к ноздрям. – Полагаю, я для них последняя остановка, понимаешь? Хранилище чужих сожалений. – Адам улыбается. – Похоже на песню группы го́тов, да?

Игла проходит через носовую перегородку в другую ноздрю и обратно в рот.

– Почему возник такой вопрос? – интересуется Адам.

– Сегодня я говорила с одним человеком, и этот разговор просто потряс меня. Я не знаю, что мне теперь делать.

– Может быть, этот человек и не хочет, чтобы ты что-то делала. Просто ему нужно было выговориться.

Но тут все не так просто. Признания, которые выслушивает Адам от родственников покойных, в основном о том, что надо было бы сделать или что они хотели бы сделать, но не успели, а не о том, что они сделали. Когда вам суют в руки гранату с вырванной чекой, вы должны действовать: либо передать ее тому, кто знает, как ее обезвредить, либо вернуть тому, кто сунул ее вам. Потому что если вы этого не сделаете, то взорветесь.

Адам аккуратно завязывает нить, чтобы рот не раскрывался, но выглядел естественно и не выболтал своих секретов.

По пути в полицейский участок я звоню Робене Фенетто – это итальянка семидесяти шести лет, которая, выйдя на пенсию, поселилась в Вестербруке. Хотя у нее нет больше сил работать пекарем полный день, я обращалась к ней пару раз, когда сама валялась с гриппом, чтобы она меня подменила. Я объясняю Робене, какие закваски использовать и где находятся мои таблицы с пекарскими процентами. Это обеспечит достаточный выход продукции, и Мэри меня не уволит.

Я прошу Робену сказать Мэри, что задержусь.

В полиции я не была с тех пор, как у меня в последнем классе старшей школы украли велосипед. Мать отвела меня в участок, чтобы подать заявление. Помню, в тот же самый момент туда доставили отца одной из самых популярных в школе девиц, он был страшно растрепан, и от него несло перегаром, а было всего четыре часа дня. Этот человек возглавлял местную страховую компанию, и его семья, одна из немногих в городе, была достаточно состоятельна, чтобы иметь на участке собственный бассейн. Тогда я впервые поняла, что люди могут быть вовсе не такими, какими кажутся.

Диспетчер в маленьком окошке – очень коротко стриженная девушка с кольцом в носу – и глазом не моргнула при моем появлении.

– Чем я могу вам помочь?

Представьте, что вы приходите в полицию и заявляете: «Кажется, один мой знакомый – нацист». Не прозвучит ли это бредом сумасшедшей?

– Я хотела бы поговорить с детективом, – говорю я.

– О чем?

– Это сложно.

Девушка моргает:

– Попытайтесь объяснить.

– У меня есть информация о совершённом преступлении.

Диспетчер колеблется, как будто взвешивает в голове, правду я говорю или вру. Потом записывает мое имя.

– Присядьте.

Там стоит ряд стульев, но я не сажусь, а стою и читаю имена уставших от жизни отцов на листовках под заголовком: «Разыскивается»; ими заполнена огромная доска объявлений. Только на одной – сообщение о занятиях по пожарной безопасности.

– Мисс Зингер?

Я оборачиваюсь и вижу высокого мужчину с короткими седыми волосами и кожей цвета моккачино в исполнении Рокко. На поясе у него – пистолет в кобуре, на шее – бейдж.

– Я детектив Викс, – говорит он и на мгновение задерживает взгляд на моем лице. – Не возражаете, если я приглашу вас пройти внутрь?

Он набирает код на замке, открывает дверь и ведет меня по узкому коридору в конференц-зал.

– Садитесь. Принести вам чашку кофе?

– Не нужно, – отвечаю я.

Хотя мне и ясно, что я пришла не на допрос, но, когда он закрывает дверь, я чувствую себя пойманной в ловушку.

Шею обдает жаром, и я покрываюсь потом. Вдруг детектив решит, что я вру? Начнет задавать дополнительные вопросы? Может, не стоило ввязываться в эту историю. Я ведь на самом деле ничего не знаю о прошлом Джозефа, и даже если он сказал мне правду, что можно сделать, если прошло без малого семьдесят лет?

И тем не менее…

Когда мою бабушку забрали нацисты, сколько немцев закрыли на это глаза, находя своему бездействию такие же оправдания?

– Итак, – произносит детектив Викс. – О чем идет речь?

Я набираю в грудь воздуха:

– Один мой знакомый, вероятно, нацист.

Детектив выпячивает губы:

– Неонацист?

– Нет, нацист времен Второй мировой войны.

– Сколько лет этому парню? – спрашивает Викс.

– Я точно не знаю. За девяносто. Подходящий возраст, в общем, если прикинуть.

– И какие у вас основания предполагать, что он нацист?

– Он показал мне свою фотографию в военной форме.

– Вы уверены, что снимок настоящий?

– Вы считаете, я выдумываю? – Отношение детектива настолько удивляет меня, что я даже встречаюсь с ним взглядом. – Зачем мне это?

– Зачем сотни сумасшедших звонят на горячую линию, которая отображается бегущей строкой в новостях, и сообщают о пропаже детей? – отвечает Викс и пожимает плечами. – Мне человеческую психику не понять.

От обиды шрам у меня начинает гореть.

– Я говорю вам правду.

Для удобства я опускаю факт, что тот же человек просил меня убить его. И что я дала ему повод верить, будто обдумываю такую возможность.

Викс склоняет голову набок, и я вижу, что он уже приходит к определенным выводам – не о Джозефе, а обо мне. Очевидно, я слишком стараюсь спрятать лицо; детектив, вероятно, размышляет, не скрываю ли я чего-то большего.

– В поведении этого человека есть что-то, указывающее на его связь с деятельностью нацистов?

– Свастику на рукаве он не носит, если вы об этом спрашиваете. Но у него немецкий акцент. Он, вообще-то, преподавал немецкий в старшей школе.

– Погодите. Вы говорите о Джозефе Вебере? – интересуется Викс. – Он ходит в мою церковь. Поет в хоре. В прошлом году возглавлял парад Четвертого июля как Гражданин года. Я ни разу не видел, чтобы этот человек комара прихлопнул.

– Может быть, он любит насекомых больше, чем евреев, – спокойно говорю я.

Викс откидывается на спинку стула:

– Мисс Зингер, мистер Вебер сказал что-то такое, что расстроило вас лично?

– Да! Он сказал, что был нацистом!

– Я имею в виду ссору. Непонимание. Может, даже нелестный отзыв о вашей… внешности. Что-то, что могло бы оправдать… такое обвинение.

– Мы дружим. Вот почему он признался мне.

– Это возможно, мисс Зингер. Но мы никого не берем под арест за мнимые преступления без основательных причин, которые позволили бы считать этого человека представляющим для нас интерес. Да, он говорит с немецким акцентом и он стар. Но я ни разу не уловил в нем и намека на расовые или религиозные предрассудки.

– И что? По-моему, серийные убийцы часто бывают абсолютно очаровательными в общении с людьми; именно поэтому никто не догадывается, что у них на уме. Вы собираетесь объявить меня сумасшедшей? А расследование проводить и не вздумаете?

– Что он сделал?

Я опускаю глаза:

– Точно не знаю. Вот почему я здесь. Я думала, вы поможете мне разобраться.

Викс смотрит на меня долгим взглядом.

– Вот что, мисс Зингер, оставьте-ка мне вашу контактную информацию, – предлагает он и протягивает листок бумаги и ручку. – Я посмотрю, что там к чему, и мы будем на связи.

Не говоря ни слова, я записываю свои контакты. С чего бы кто-то стал верить мне, Сейдж Зингер, проклятому призраку, выходящему из своей пещеры только по ночам? Особенно притом, что Джозеф последние двадцать два года покрывал золотом свою репутацию любимого члена вестербрукского городского сообщества и гуманиста?

Протягиваю листок детективу Виксу и холодно говорю:

– Ясно, что вы не свяжетесь со мной. А выбросите эту бумажку в мусор, как только я выйду за дверь. Но я пришла к вам сюда не с заявлением, что видела у себя на заднем дворе НЛО. Холокост был. Нацисты существовали. И они не растворились в воздухе, когда закончилась война.

– Что случилось почти семьдесят лет назад, – замечает детектив Викс.

– Я думала, для убийств нет срока давности! – С этими словами я выхожу из конференц-зала.

Бабушка подает чай только в стеклянных кружках. Сколько себя помню, она говорила, что это единственный способ пить его по-настоящему, так сервировали чай ее родители, когда она была девушкой. Меня поражает, пока я сижу за столом и наблюдаю, как она деловито снует по кухне со своей палкой – заваривает чай, раскладывает на блюде ругелах, – то, что, хотя бабушка открыто и просто рассказывает о своем детстве и жизни с моим дедом, есть некий пропуск в хронологии, пробел в годах.

– Это сюрприз, – говорит бабушка. – Приятный, но все же.

– Оказалась поблизости, – вру я. – Как я могла не заглянуть к тебе?

Бабушка ставит блюдо на стол. Она маленькая – ростом всего пять футов, наверное, – хотя я привыкла представлять ее себе высокой. На ней всегда очень красивый жемчужный набор, свадебный подарок деда, и на старой фотографии со свадьбы, которая стоит на каминной полке, бабушка выглядит как кинозвезда – черные волосы завиты крупными локонами, тонкая фигурка затянута в кружева и атлас.

У них с дедом был букинистический магазин – крошечный, с узкими проходами, забитыми сотнями древних томов. Моя мать, всегда покупавшая новые книги, терпеть не могла старинные книги в потертых тканевых переплетах с потрескавшимися корешками. Правда, в этом магазине последних бестселлеров не водилось, но стоило взять в руки какой-нибудь потрепанный том, и вы пролистывали жизнь другого человека. Раньше кому-то тоже нравилась эта история. Кто-то носил эту книгу в рюкзаке, проглатывал ее за завтраком, вытирал со страницы пятно от кофе в парижском кафе, засыпал в слезах, прочтя последнюю страницу. Запах у них в магазине был совершенно особый: влажно-плесневелый с добавлением щепотки пыли. Для меня так пахла история.

Мой дед бы редактором небольшого научного издательства до того, как купил книжный магазин; моя бабушка якобы хотела стать писательницей, хотя за все свое детство я ни разу не видела, чтобы она сочинила нечто более длинное, чем письмо. Но она любила истории, это правда. Сажала меня на стеклянный прилавок рядом с кассой, доставала книгу Алана Милна или Дж. М. Бэрри из запертой на ключ витрины и показывала мне иллюстрации. Когда я подросла, бабушка позволяла мне заворачивать покупки клиентов в коричневую бумагу, которой у нее был целый рулон, и учила перевязывать их бечевкой, как делала сама.

В конце концов мой дед продал магазин застройщику, который бульдозером сровнял с землей множество семейных магазинчиков, чтобы освободить место для «Таргета». Вырученных денег хватило бабушке на безбедное существование даже после смерти деда.

– Ты не случайно оказалась поблизости, – возражает она. – У тебя такой же вид, как у твоего отца, когда он обманывал меня.

Я смеюсь:

– И какой же?

– Будто ты проглотила лимон. Однажды, когда ему было лет пять, он стащил у меня жидкость для удаления лака. Я спросила его, он соврал. Наконец я нашла пузырек у него в ящике с носками и сказала ему об этом. Он закатил истерику. Оказалось, он прочитал этикетку и решил, что это средство может удалить меня, как кого-то польского[11], и я исчезну, а потому спрятал бутылочку, пока это средство не сделало свое дело. – Бабушка улыбается. – Я любила этого малыша. – Она вздыхает. – Матери не должны переживать своих детей.

– Пережить родителей тоже не сахар, – отзываюсь я.

Лицо бабушки на мгновение накрывает тень. Потом она подается вперед и обнимает меня:

– Вот теперь ты не лжешь. Я знаю, ты здесь потому, что тебе одиноко, Сейдж. Тут нечего стыдиться. Может быть, теперь мы будем друг у друга.

Те же слова сказал мне Джозеф, понимаю я.

– Тебе нужно подстричься, – заявляет бабушка. – А то тебя и не разглядеть как следует.

Я тихонько фыркаю. Думаю, я лучше пробегу по улице голышом, чем обрежу волосы и выставлю лицо на всеобщее обозрение.

– В том-то и дело, – говорю я.

Бабушка склоняет голову набок:

– Я вот думаю, какое волшебство заставит тебя взглянуть на себя глазами других людей. Может, тогда ты перестанешь жить как чудовище, которое выходит на улицу только с наступлением темноты.

– Я пекарь. Мне приходится работать по ночам.

– Да? Или ты выбрала это занятие из-за часов работы?

– Я пришла сюда не для того, чтобы меня распекали по поводу моего карьерного выбора…

– Конечно нет. – Бабушка протягивает руку и гладит мое лицо, плохую его сторону. Задерживает большой палец на рифленом шраме, чтобы показать мне: ее это не беспокоит, а значит, и меня не должно. – А твои сестры?

– Давно с ними не общалась, – бормочу я.

Это слабо сказано. Я активно избегаю разговоров с ними по телефону.

– Ты знаешь, что они тебя любят, Сейдж, – говорит бабушка, и я пожимаю плечами.

Она не может сказать ничего такого, что убедило бы меня в том, что Пеппер и Саффрон не считают меня ответственной за смерть матери.

На духовке срабатывает таймер, и бабушка вынимает из нее халу. Может, она и устранилась от религии, но культурные традиции иудеев по-прежнему блюдет. Нет такой болезни, с которой не справился бы суп с шариками из мацы; ни одна пятница не обходится у нее без выпечки свежего хлеба. Дейзи – сиделка, которую бабушка зовет своей девушкой, замешивает тесто с помощью миксера и оставляет его подниматься, а потом бабушка сплетает его в косу. Потребовалось два года, чтобы бабушка прониклась доверием к Дейзи и передала ей семейный рецепт, тот же, который использую я в «Хлебе нашем насущном».

– Пахнет хорошо, – говорю я, стремясь сменить тему разговора.

Бабушка бросает первую халу на стол и возвращается по очереди за второй и третьей.

– Знаешь, что я думаю? – говорит она. – Даже когда я не смогу вспомнить свое имя, как печь халы, я не забуду. Мой отец позаботился об этом. Он все время спрашивал меня, когда я возвращалась домой после школы, учила уроки с друзьями или когда мы с ним гуляли по городу: «Минка, сколько сахара? Сколько яиц?» Еще он спрашивал, какой температуры должна быть вода, но это был вопрос с подвохом.

– Теплая, чтобы растворить дрожжи, кипящая, чтобы смешать влажные ингредиенты, холодная, чтобы сбалансировать температуру.

Бабушка оглядывается через плечо и кивает:

– Мой отец был бы счастлив, знай он, что его халы находятся в хороших руках.

Вот подходящий момент, понимаю я и жду, когда бабушка принесет на разделочной доске одну из косиц на стол. Пока она разрезает халу специальным хлебным ножом, от булки валит пар, будто из нее выходит душа.

– Почему вы с дедом не завели пекарню вместо книжного магазина?

Бабушка смеется:

– Твой дед и воду-то вскипятить не умел, не то что бейгель приготовить. Чтобы печь хлеб, нужно иметь талант. Как у моего отца. Как у тебя.

– Ты почти ничего не рассказывала о своих родителях.

Рука бабушки, держащая нож, начинает дрожать, совсем чуть-чуть. Если бы я не смотрела на нее так пристально, то ничего и не заметила бы.

– Да что про них говорить. – Бабушка пожимает плечами. – Мать следила за домом, а отец был пекарем в Лодзи. Ты это знаешь.

– Что с ними случилось?

– Они давным-давно умерли, – отвечает она, чтобы отвязаться. Протягивает мне кусок халы без масла, потому что, если вы испекли по-настоящему хорошую халу, к ней ничего больше не нужно. – Ах, посмотри-ка! Она могла бы подняться лучше. Мой отец говорил, что хороший хлеб можно есть и завтра, а плохой нужно съесть сразу.

Я беру бабушку за руку. Кожа у нее как тонкая бумага, сквозь которую проступают кости.

– Что с ними случилось? – повторяю я.

Она натужно смеется:

– К чему этот вопрос, Сейдж! Ты, случайно, не пишешь книгу?

Вместо ответа я переворачиваю ее ладонь и мягко отодвигаю рукав блузки, чтобы показался мутный край голубой татуировки.

– Бабушка, в нашей семье не только у меня есть шрамы.

Она отнимает у меня руку и опускает рукав:

– Не хочу говорить об этом.

– Бабушка, я уже не маленькая…

– Нет! – резко отвечает она.

Мне хочется рассказать ей о Джозефе. Спросить об эсэсовцах, которых она знала. Но я понимаю, что не сделаю ни того ни другого.

Не потому, что бабушка не хочет это обсуждать, а оттого, что мне стыдно: я завела дружбу с человеком – готовила для него, болтала и смеялась с ним, – который, может быть, когда-то мучил ее.

– Когда я приехала сюда, в Америку, здесь началась моя жизнь, – говорит бабушка. – А все, что случилось до того… это было с другим человеком.

Если моя бабушка смогла возродиться к новой жизни, почему Джозеф Вебер не смог?

– Как ты это делаешь? – мягко спрашиваю я, и теперь мой вопрос не только о ней и Джозефе, но и обо мне. – Как тебе удается вставать каждое утро и не вспоминать?

– Я никогда не говорила, что не помню, – поправляет меня бабушка. – Я говорила, что предпочитаю забыть. – Вдруг она улыбается, обрезая нить разговора и вместе с ней мой следующий вопрос. – А теперь моя прекрасная внучка вряд ли приехала сюда, чтобы обсуждать давнюю историю, верно? Расскажи-ка мне о пекарне.

Я пропускаю мимо ушей комплимент «прекрасная» и сообщаю:

– Я испекла хлеб с ликом Иисуса внутри. – Это первое, что приходит мне в голову.

– Правда? – Бабушка смеется. – Кто это сказал?

– Люди, которые верят, что Бог может проявить себя в каравае хлеба.

Бабушка выпячивает губы:

– Было время, когда я могла увидеть Бога в одной крошке. – (Я понимаю, что она протягивает мне оливковую ветвь, дает увидеть кусочек ее прошлого. Сижу тихо-тихо, чтобы не спугнуть ее, вдруг еще что-нибудь скажет.) – Знаешь, этого нам не хватало больше всего. Не кроватей, не наших домов, даже не матерей. Мы говорили о еде. Жареная картошка и грудинка, пироги, бабки. Тогда я могла бы жизнь отдать за отцовскую халу, только что вынутую из печи.

Вот почему бабушка печет по четыре штуки каждую неделю, хотя сама и одну не может съесть целиком. Она и есть-то их не собирается, просто хочет позволить себе роскошь раздать остальное тем, кто все еще голоден.

Начинает звонить мой мобильный, и я морщусь. Вероятно, это Мэри, сейчас устроит мне головомойку за то, что вместо меня в пекарню на ночную смену пришла Робена. Однако, вынув телефон из кармана, я вижу, что номер незнакомый.

– Это детектив Викс. Я хочу поговорить с Сейдж Зингер.

– Ничего себе, – говорю я, узнав голос. – Не ожидала, что вы мне позвоните.

– Я немного покопался в этом деле, – отвечает он. – Мы пока не можем вам помочь. Но если вы хотите обратиться с запросом куда-нибудь, я бы предложил вам ФБР.

ФБР. Это гигантский шаг вперед в сравнении с местным полицейским участком. Сотрудники ФБР поймали Джона Диллинджера[12] и Розенбергов[13]. Они обнаружили отпечатки пальцев, по которым уличили убийцу Мартина Лютера Кинга-младшего. Эти дела – важнейшие для национальной безопасности и неотложные, а не те, что томились в забвении десятками лет. Фэбээровцы, вероятно, обсмеют меня по телефону раньше, чем я успею закончить свои объяснения.

Поднимаю глаза и вижу бабушку, она стоит у разделочного стола и заворачивает халу в фольгу.

– Какой номер? – спрашиваю я.

Чудо, что я возвращаюсь в Вестербрук, не слетев с дороги, так я вымоталась. Захожу в пекарню, отперев дверь своим ключом, и застаю Робену спящей – она сидит на гигантском мешке с мукой, положив щеку на деревянную столешницу. Радует, что на стеллаже охлаждаются хлебы и из печи тянет запахом выпечки.

– Робена, – говорю я и мягко встряхиваю ее за плечо. – Я вернулась.

Она садится прямо:

– Сейдж! Я на минутку задремала…

– Это ничего. Спасибо за помощь. – Я надеваю передник и завязываю его на поясе. – Как Мэри, по десятибалльной шкале?

– Около двенадцати. Она сегодня уработалась, потому что ждет завтра наплыва клиентов из-за Иисусова Хлеба.

– Аллилуйя, – безрадостно возглашаю я.

По пути домой я пробовала набрать номер местного офиса ФБР, но там мне ответили, что я должна обратиться в отделение, которое является частью Министерства юстиции в Вашингтоне, и дали другой номер. Но очевидно, отдел по правам человека и специальным расследованиям работает по расписанию банков. Голосовой ответчик посоветовал мне набрать другой номер, если дело срочное.

Трудно судить, насколько неотложное у меня дело, учитывая, как долго Джозеф хранил свою тайну.

А потому я решила закончить с выпечкой, переложить хлеб в витрины и уйти до появления Мэри, которая будет открывать магазин. Я позвоню из дому, когда останусь одна.

Робена показывает мне таймеры, которые расставила по кухне: одни отмеряют время выпекания, другие показывают, сколько еще бродить и выстаиваться тесту, третьи – сколько подходить сформованным хлебам. Почувствовав, что все успеваю, я провожаю Робену до выхода, благодарю и закрываю за ней дверь.

Взгляд мой сразу же падает на Иисусов Хлеб.

Впоследствии я не смогу объяснить Мэри, почему сделала это.

Хлеб зачерствел, он твердый как камень, мозаика из пятен и отверстий, создававшая лик, уже блекнет. Я беру лопату, которой вынимаю и ставлю хлебы в дровяную печь, и бросаю Иисусов Хлеб в разинутый зев топки, прямо на красные языки пламени, пылающего внутри.

Робена приготовила багеты и булочки; осталось еще много чего испечь до зари. Но, вместо того чтобы действовать по заведенному распорядку, я вношу изменения в меню сегодняшнего дня. Производя подсчеты в голове, я отмеряю сахар, воду, дрожжи, растительное масло, соль и муку.

Закрываю глаза и вдыхаю сладковатый мучной запах. Представляю себе магазин с колокольчиком над дверью, который звякает при входе покупателя; музыкальный звук падающих в кассу монет, который может заставить девушку, уткнувшую нос в книгу, поднять голову. Остаток ночи я пеку по одному рецепту, так что к моменту, когда первые лучи солнца начинают мерцать над горизонтом, полки в «Хлебе нашем насущном» плотно забиты узловатыми косицами прадедушкиных хал, их великое множество, просто невозможно себе представить, что такое голод.

На рынке я все время проводила в полудреме. Я не спала по-настоящему с тех пор, как похоронила отца, без колоколов и фанфар, о которых он в шутку мечтал, а тихо и скромно, на маленьком участке земли позади нашего дома. Однако моя бессонница не была порождена горем. Это было по необходимости.

Денег на уплату налогов нет. Мы не накопили никаких сбережений, доход нам приносила только продажа свежеиспеченного хлеба. Раньше отец пек, а я ходила на рынок. Но теперь я осталась одна.

Я работала без отдыха. По ночам, засучив рукава, формовала хлеб и, пока он поднимался, замешивала новое тесто; по утрам, когда солнце, как катастрофа, вставало над горизонтом, вынимала последние хлебы из кирпичной печи. Наполняла ими корзину и шла на рынок, где с трудом держалась на ногах и силилась не заснуть, пока продавала свой товар.

Сколько протяну так, я не знала. Но разве можно было позволить Баруху Бейлеру забрать у меня единственное, что осталось, – дом моего отца и его дело.

Однако на рынок приходило все меньше покупателей. Это было слишком опасно. Тело моего отца стало одним из трех, найденных за эту неделю на окраинах городка, среди них – один маленький ребенок, который ушел в лес да так и не вернулся. Все убитые были обезображены и разодраны одинаково, будто каким-то хищным зверем. Напуганные горожане предпочитали жить за счет собственных огородов и консервов. Вчера я видела всего дюжину покупателей; сегодня пришли шестеро. Даже некоторые торговцы предпочли закрыть лавки и сидеть дома. Рынок стал мрачным, недобрым местом, ветер со свистом проносился по булыжной мостовой, словно предупреждал об опасности.

Я открыла глаза и увидела Дамиана; он будил меня, встряхивая за плечо.

– Грезишь об мне, дорогая? – Он протянул руку, задев мое лицо, и отломил горбушку от багета. Закинул ее в рот. – Ммм… Ты почти такой же славный пекарь, каким был твой отец. – На мгновение сочувствие изменило черты его лица. – Я сожалею о твоей утрате, Ания.

Другие покупатели присоединились к его словам.

– Спасибо, – буркнула я.

– А я вовсе не сожалею, – заявил Барух Бейлер, подошел и встал за спиной капитана. – Так как это сильно уменьшило мои шансы получить с него налоги.

– Еще не конец недели, – в панике пролепетала я.

Куда я пойду, если он выбросит меня на улицу? Я видела женщин, которые торговали собой, бродили по темным закоулкам, как тени, и заглядывали прохожим в глаза. Я могла бы принять предложение Дамиана и выйти за него замуж, но это была бы всего лишь иная форма сделки с дьяволом. Но если я останусь без дома, сколько времени понадобится зверю, который задирал жителей нашей деревни, чтобы добраться до меня?

Краем глаза я увидела, что кто-то приближается к нам. Это был новый человек в городе, который водил на кожаном поводке своего брата. Он прошел мимо, даже не взглянув на хлеб, и остановился перед пустым деревянным прилавком, где обычно раскладывал свои товары мясник. Когда незнакомец оглянулся, я почувствовала, будто у меня под ребрами вспыхнул огонь.

– Где мясник? – спросил мужчина.

– Он сегодня не торгует, – тихо ответила я.

Этот человек был моложе, чем мне показалось сперва, вероятно, всего на пару лет старше меня. Глаза у него были самого невероятного цвета, какой мне доводилось видеть, – золотистые и сияющие, будто подсвечены изнутри. Он раскраснелся, на щеках выступили яркие пятна. Неровная каштановая челка падала на лоб.

На незнакомце была только белая рубашка, та же, что была под курткой, в которой он появился на рыночной площади в прошлый раз. Я подумала: на что же он будет выменивать продукты сегодня?

Мужчина молчал и, прищурив глаза, смотрел на меня.

– Торговцы разбегаются со страха, – сказал Барух Бейлер. – Как и все в этом богом забытом городишке.

– Не у всех есть железные ворота, за которыми можно укрыться от диких зверей, – заметил Дамиан.

– Или держать их, – буркнула я себе под нос, но Бейлер услышал.

– Десять злотых, – прошипел он. – К пятнице.

Дамиан сунул руку за полу своего мундира и вытащил кожаный кошелек. Отсчитал серебряные монеты и бросил их Бейлеру со словами:

– Долг уплачен.

Бейлер опустился на колени и стал подбирать деньги. Потом встал и пожал плечами.

– До следующего месяца. – Он прошествовал к своему особняку, запер за собой ворота и скрылся в массивном каменном доме.

Незнакомец и его брат наблюдали за этой сценой, стоя у прилавка мясника.

– Ну? – Дамиан посмотрел на меня. – Отец не научил тебя манерам?

– Спасибо.

– Не хочешь ли ты как-нибудь еще выразить свою признательность? Твой долг Бейлеру уплачен. Но теперь ты в долгу передо мной.

Сглотнув, я встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Дамиан схватил мою руку и прижал к своему причинному месту. Я попыталась отдернуть ее, а он впился ртом в мои губы.

– Ты знаешь, я могу взять, что хочу, когда пожелаю, – тихо проговорил он, его руки сжали мою голову и надавили на виски так сильно, что я перестала соображать, только слушала. – Я предлагаю тебе выбор по доброте сердечной.

Только что его лицо маячило передо мной, и вот его уже нет. Я упала, ощутив под ногами холодные камни мостовой, а мужчина с золотистыми глазами оттащил от меня Дамиана и повалил его наземь.

– Она уже выбрала, – процедил он сквозь зубы, сопровождая свои слова ударами по лицу капитана.

Я отползла в сторонку от их схватки, мальчик в кожаной маске таращился на меня.

Думаю, мы с ним одновременно сообразили, что кожаный поводок болтается свободно.

Мальчик откинул назад голову и побежал, топот ног беглеца эхом пистолетных выстрелов разнесся над пустой площадью.

Его брат на миг отвлекся от борьбы. Этого момента замешательства хватило, чтобы Дамиан нанес ему сильный удар. Голова незнакомца резко откинулась назад, но мой защитник, пошатываясь, поднялся на ноги и кинулся за мальчиком.

– Беги, беги, – сказал Дамиан, утирая кровь с губ. – Но тебе не спрятаться.

Лео

Женщина, говорящая со мной по телефону, задыхается от волнения.

– Я много лет пыталась отыскать вас, – говорит она.

Это для меня первый красный флажок. В наше время людей не так уж трудно найти. Вы звоните в Министерство юстиции, объясняете, что вам нужно, и вас отправляют в отдел по правам человека и специальным расследованиям. Но мы принимаем все звонки и относимся к ним серьезно. Поэтому я прошу женщину назвать свое имя.

– Миранда Кунц, – говорит она. – Но это моя фамилия в замужестве, а в девичестве я была Шульц.

– Итак, миссис Кунц… Я вас очень плохо слышу.

– Мне приходится говорить шепотом, – объясняет она. – Он подслушивает. Ему всегда удается зайти в комнату, как только я начинаю говорить людям о том, кто он на самом деле…

Она продолжает лить воду, я жду, когда прозвучит слово «нацист» или хотя бы «Вторая мировая». Наш отдел ведет расследования деятельности людей, совершивших преступления против человечности, тех, кто участвовал в геноциде, пытках, военных преступлениях. Мы настоящие охотники на нацистов, хотя совсем не такие гламурные, какими нас изображают в фильмах и на телевидении. Я не Дэниел Крейг, Вин Дизель или Эрик Бана, а всего лишь старина Лео Штайн. У меня нет пистолета; мое любимое оружие – это историк по имени Джиневра, она говорит на семи языках и никогда не упускает случая сказать, что мне пора бы постричься или что мой галстук не подходит к рубашке. Я занимаюсь работой, выполнять которую все труднее с каждым днем, так как поколение, совершавшее преступления Холокоста, вымирает.

Пятнадцать минут я слушаю Миранду Кунц, которая объясняет, как ее преследует кто-то из близких и сперва она думала, что это ФБР послало его вместо беспилотника, чтобы убрать ее. Еще один красный флажок. Во-первых, ФБР не занимается убийствами. А во-вторых, если бы они действительно хотели ее убить, она уже была бы мертва.

– Знаете, миссис Кунц, – говорю я, когда она на миг умолкает, чтобы сделать вдох, – я не уверен, что вы позвонили в нужный вам отдел…

– Если вы потерпите, то все обретет смысл, – обещает она.

Не в первый раз я удивляюсь, как парень вроде меня – тридцать семь лет, окончил Школу права в Гарварде лучшим на курсе – променял партнерство и умопомрачительный заработок в бостонской юридической фирме на зарплату бюджетника и карьеру заместителя начальника отдела по правам человека и специальным расследованиям (ПЧСР). В параллельной вселенной я расследовал бы преступления белых воротничков, вместо того чтобы подкапываться под бывших эсэсовцев, которые мрут за пару дней до того, как мы соберем достаточное количество документов, чтобы экстрадировать их. Или, как сейчас, выслушивать миссис Кунц.

Но ведь мне потребовалось провести совсем немного времени в мире корпоративного права, чтобы понять: в суде правда – как запоздало пришедшая в голову мысль. На самом деле истина – это запоздалая мысль в большинстве испытаний. Но было шесть миллионов человек, которым лгали во время Второй мировой войны, и кто-то должен выяснить правду ради них.

– …И вы слышали о Йозефе Менгеле?

Тут я навостряю уши. Разумеется, я слышал о Менгеле, печально известном Ангеле Смерти из Освенцима-Биркенау, главном враче, который ставил эксперименты на людях и, встречая поступающих в лагерь заключенных, отправлял одних направо – на работы, других налево – в газовые камеры. Хотя исторически мы знаем, что Менгеле не мог встречать каждый транспорт, почти каждый выживший после Освенцима, с которым мне довелось говорить, утверждал, что его или ее партию заключенных встречал именно Менгеле, – не важно, в какое время дня происходило прибытие. Об Освенциме написано очень много, и бывшие заключенные иногда смешивают свой личный опыт с этими сведениями. Я не сомневаюсь, они искренне убеждены, что по прибытии в концлагерь видели именно Менгеле, но каким бы чудовищем ни был этот человек, все же ему иногда нужно было спать. А значит, заключенных вместо него встречали другие монстры.

– Считается, что Менгеле сбежал в Южную Америку, – говорит миссис Кунц.

Я подавляю вздох. Вообще-то, я знаю, что он жил и умер в Бразилии.

– Менгеле жив, – шепчет миссис Кунц. – Он перевоплотился в моего кота. И я не могу повернуться к нему спиной или уснуть, потому что боюсь, он убьет меня.

– Боже правый! – бормочу я.

– Конечно, – соглашается миссис Кунц. – Я думала, что беру милого маленького котика из приюта, но однажды утром проснулась и увидела у себя на груди кровоточащие царапины…

– Со всем уважением к вам, миссис Кунц, это преувеличение – думать, что Йозеф Менгеле превратился в кота.

– Но эти царапины, – мрачно произносит она, – были в форме свастики.

Я закрываю глаза.

– Может, вам просто завести какое-нибудь другое животное, – предлагаю я.

– У меня была золотая рыбка. Мне пришлось спустить ее в унитаз.

Углубляться в это страшновато, но все же я спрашиваю:

– Почему?

Женщина мнется:

– Скажем просто: у меня есть доказательства, что Гитлер тоже прошел реинкарнацию.

Мне удается отделаться от нее, сказав, что я попрошу знакомого историка заняться ее делом – и это правда, я передам этот запрос Джиневре в следующий раз, когда она меня достанет и мне захочется ей отомстить. Но только я вешаю трубку, закончив разговор с Мирандой Кунц, как секретарша снова вызывает меня звонком.

– Сегодня не ваша фаза Луны, что ли? – говорит она. – У меня на проводе еще одна. Местный офис ФБР отправил ее сюда.

Я смотрю на кипу документов, лежащих на столе, – отчеты, принесенные Джиневрой. Дотащить подозреваемого до суда в моем случае – длительная и трудоемкая экспедиция, которая зачастую оказывается бесплодной. Последнее дело, которое нам удалось довести до вынесения приговора, завершилось в 2008-м, и ответчик умер в конце судебного процесса. Мы действуем совсем не так, как полиция. Те видят преступление и ищут ответ на вопрос: «Кто это сделал?» Мы же начинаем с имени, роемся в базах данных и ищем людей, живущих под таким же именем, а потом выясняем, чем занимался этот человек во время войны.

У нас нет недостатка в именах.

Я снова беру трубку:

– Лео Штайн. Слушаю.

– Ммм… – мямлит какая-то женщина. – Я не уверена, что звоню куда нужно…

– Я скажу вам, если вы объясните причину своего звонка.

– Один мой знакомый, возможно, был офицером СС.

В нашем отделе мы выделяем такие звонки в категорию: «Мой сосед – нацист». Обычно это чертов сосед, который пинает вашу собаку, когда та забегает на его участок, и звонит в мэрию, когда листья с вашего дуба падают к нему на двор. У него европейский акцент, он носит длинное кожаное пальто и имеет немецкую овчарку.

– А как вас зовут?

– Сейдж Зингер, – говорит женщина. – Я живу в Нью-Гэмпшире, и он тоже.

Это заставляет меня сесть немного прямее. Нью-Гэмпшир – отличное местечко, чтобы спрятаться, если ты нацист. Никому в голову не придет совать нос в Нью-Гэмпшир.

– Как зовут этого человека? – спрашиваю я.

– Джозеф Вебер.

– И вы думаете, что он был офицером СС, так как?..

– Он мне сам об этом сказал, – отвечает женщина.

Я откидываюсь на спинку стула:

– Он сказал вам, что был нацистом?

За десяток лет, что я здесь работаю, это у меня первый случай. Моя работа всегда состояла в том, чтобы счищать маскировочные слои с преступников, которые думают, что через почти семьдесят лет давнишние убийства сойдут им с рук. Никогда обвиняемый добровольно не признавался мне в содеянном, пока я не припирал его к стенке неопровержимыми доказательствами и у него не оставалось другого выбора, кроме как сказать правду.

– Мы… приятели, – продолжает Сейдж Зингер. – Он хочет, чтобы я помогла ему умереть.

– Как Джек Кеворкян?[14] Он неизлечимо болен?

– Нет. Совсем наоборот – вполне здоров для человека в его возрасте. Он считает, в этом есть некая справедливость, что он просит меня поучаствовать, так как я из еврейской семьи.

– И?..

– Это имеет значение?

Не имеет. Я еврей, но половина сотрудников нашего отдела – нет.

– Он упоминал, в каком лагере был?

– Он использовал немецкое слово… Тотен… Отен… что-то там.

– Totenkopfverbändе? – высказываю догадку я.

– Да!

В переводе это означает «отряд „Мертвая голова“». Это не место службы, а подразделение СС, которое охраняло концентрационные лагеря Третьего рейха.

В 1981 году мой отдел выиграл судьбоносное дело: Федоренко против Соединенных Штатов. Верховный суд решил – мудро, по моему скромному мнению, – что каждый, кто был охранником в нацистском концлагере, неизбежно принимал участие в совершении нацистами преступлений, которые преследуются по закону. Лагеря исполняли разные функции, и для их существования каждый участник цепочки должен был выполнять свою часть общего дела. Если бы кто-то уклонился от службы, весь аппарат уничтожения остановился бы. Поэтому на самом деле не важно, что совершил или чего не совершал этот конкретный человек, – действительно он нажимал на спусковой крючок или заправлял «Циклоном Б» газовые камеры, – подтверждения его членства в отряде СС «Мертвая голова» и службы в концентрационном лагере достаточно, чтобы возбудить против него дело.

Разумеется, это все еще далекое от реальности предположение.

– Как его зовут? – повторяю я вопрос.

– Джозеф Вебер.

Я прошу ее произнести имя по буквам, записываю в блокнот и подчеркиваю двумя линиями.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Показал мне свою фотографию. В форме.

– Как она выглядела?

– Эсэсовская форма, – говорит женщина.

– И вы определили это, потому что?..

– Ну, она такая, как показывают в фильмах, – признается моя собеседница.

Тут есть два возражения. Я не знаю Сейдж Зингер. Может, она только что сбежала из психушки и выдумала всю эту историю. И с Джозефом Вебером я незнаком, а по нему, может статься, тоже дурдом плачет. К тому же за десяток лет я ни разу не получал от обычного гражданина подобного звонка с сообщением о нацисте, который вдруг сам объявил о себе. Большинство наводок для расследований мы получаем от адвокатов, которые представляют в бракоразводных процессах женщин, надеющихся приписать своим мужьям – определенного возраста и родом из Европы – нацистское прошлое. Представьте, как это сработает в их пользу, если адвокату удастся убедить судью в жестоком обращении супруга с его клиенткой. И всегда даже такие обвинения оказываются полной ерундой.

– Этот снимок у вас? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – У него.

Разумеется.

Я потираю лоб.

– Мне нужно знать… у него есть немецкая овчарка?

– Такса.

– Это было бы мое второе предположение, – бормочу я. – Слушайте, давно вы знакомы с этим Джозефом Вебером?

– Около месяца. Он стал приходить на занятия психотерапевтической группы скорби, которые я посещаю после смерти матери.

– Мне грустно это слышать, – автоматически произношу я, будучи уверен, что моя собеседница рассчитывает на сочувствие. – Значит, нельзя утверждать, что вы хорошо понимаете этого человека и можете объяснить его мотивы, зачем ему наговаривать на себя…

– Боже, да что с вами со всеми?! – взрывается женщина. – Сперва копы, потом ФБР… Почему бы вам, по крайней мере, не прислушаться к моим словам? Откуда вы знаете, что он соврал мне?

– Потому что в таком поведении нет смысла, мисс Зингер. С чего вдруг человек, который успешно скрывался полвека, сбросит с себя маску?

– Я не знаю, – честно отвечает она. – Чувство вины заело? Боится Страшного суда? Или просто устал. Жить во лжи, понимаете?

Этими словами она подцепляет меня на крючок. Потому что это так по-человечески. Величайшую ошибку совершают люди, когда, думая о нацистских военных преступниках, представляют их всех чудовищами до, во время и после войны. Они не такие. Когда-то это были обычные люди с вполне сформированной совестью, которые сделали неправильный выбор и всю оставшуюся жизнь по возвращении к мирному существованию вынуждены придумывать себе оправдания.

– Вы, случайно, не знаете дату его рождения? – спрашиваю я.

– Я знаю, что ему за девяносто…

– Что ж, мы попытаемся проверить его имя и посмотрим, что из этого выйдет. Собранные нами сведения неполны, но у нас одна из лучших в мире баз данных, ее собирали по разным архивам целых тридцать лет.

– А потом что?

– Если мы получим подтверждение или по какой-то другой причине решим, что тут есть основания для подачи заявления, я попрошу вас встретиться с моим главным историком Джиневрой Астанопулос. Она задаст вам ряд вопросов, которые помогут нам продвинуться дальше в расследовании. Но должен предупредить, мисс Зингер, хотя к нам поступают тысячи звонков от граждан, ни один из них пока ни к чему не привел. Вообще-то, один привел, еще до создания этого отдела в 1979 году, тогда офис прокурора США в Чикаго начал процесс против предполагаемого преступника, который на поверку оказался не только не виновным, но еще и жертвой нацистов. С тех пор ни один сигнал, полученный нами от граждан, не повлек за собой судебного разбирательства.

Сейдж Зингер мгновение молчит, а потом изрекает:

– Тогда, по-моему, вам пора засучить рукава.

Учитывая все обстоятельства, можно считать, что Майклу Томасу невероятно повезло. Заключенный концлагеря для евреев, он сбежал от нацистов и присоединился к Французскому сопротивлению, был членом боевого спецподразделения, а потом сотрудничал с американской военной контрразведкой. В последнюю неделю Второй мировой войны он получил сведения о колонне грузовиков под Мюнхеном, которая должна была везти какой-то чрезвычайно важный груз. Прибыв на склад бумажной фабрики во Фраймане, теперь это часть Мюнхена, он обнаружил там кипы документов, которые нацисты планировали уничтожить: личные дела более десяти миллионов членов нацистской партии по всему миру.

Эти документы использовали в ходе Нюрнбергского процесса и после него для идентификации, обнаружения и судебного преследования военных преступников. Этот архив – первое, к чему обращаются историки, работающие со мной в отделе по правам человека и специальным расследованиям. Нельзя утверждать, что если мы ничего не выудим из него по имени человека, значит тот не был нацистом, но наличие этого массива данных все равно здорово упрощает дело.

Я застаю Джиневру за ее столом:

– Мне нужно, чтобы ты проверила одно имя.

После объединения Германии в девяностых Соединенные Штаты вернули Берлинскому центру документации главный архив СС и Нацистской партии, который был захвачен американской армией после Второй мировой войны… но прежде всё до последней бумажки было переснято на микрофильмы. Среди документов Берлинского центра и тех, что стали доступными после распада СССР, Джиневра наверняка откопает что-нибудь, я уверен.

Если, конечно, тут есть что откапывать.

Она поднимает на меня глаза:

– Ты капнул кофе на галстук, – а потом вытаскивает карандаш из птичьего гнезда свернутых на макушке кудрявых желтых волос. – Лучше смени его перед свиданием.

– Откуда ты знаешь, что у меня свидание?

– Твоя мать звонила мне сегодня утром и просила вытолкать тебя с работы силой, если ты все еще будешь здесь в половине седьмого.

Ничего удивительного. Какая еще система связи способна распространять новости с такой умопомрачительной скоростью, как еврейская семья!

– Напомни, чтобы я убил ее, – говорю я Джиневре.

– Не могу, – задумчиво произносит она. – Меня привлекут за соучастие. – Она улыбается и смотрит мне в глаза поверх очков. – К тому же, Лео, твоя мама – это глоток свежего воздуха. Целыми днями я читаю о людях, которые жаждали мирового господства и утверждали свое расовое превосходство. В сравнении с этим ожидание внуков – такая прелесть.

– У нее есть внуки. Трое, благодаря моей сестре.

– Ей не нравится, что ты женат на своей работе.

– Когда я был женат на Диане, ей это тоже не слишком нравилось, – парирую я.

Прошло уже пять лет после моего развода, и, должен признать, худшим во всем этом было то, что пришлось сказать матери: «Ты была права». Женщина, которую я считал девушкой своей мечты, оказалась неподходящей для меня.

Недавно я столкнулся с Дианой в метро. Она снова вышла замуж, родила ребенка и ждет второго. Мы обменивались любезностями, когда у меня зазвонил телефон, сестра спрашивала, приду ли я на день рождения племянника в воскресенье. Она услышала прощальные слова, сказанные мною Диане. Часа не прошло, как мать позвонила мне, чтобы отправить на свидание с незнакомой женщиной.

Я же говорил, еврейская семейная сеть.

– Мне нужно, чтобы ты пробила одно имя, – повторяю я.

Джиневра берет у меня из руки листок со словами:

– Уже шесть тридцать шесть. Не заставляй меня звонить твоей матери.

Я возвращаюсь к своему столу, чтобы взять портфель и ноутбук. Оставить их на работе – все равно что уйти домой без руки или ноги. Инстинктивно тянусь рукой к кобуре на поясе, проверяю, на месте ли мой пейджер. Присаживаюсь на секунду и забиваю в Google имя Сейдж Зингер.

Разумеется, я регулярно пользуюсь поисковыми системами. В основном для того, чтобы проверить, не является ли кто-то (Миранда Кунц, например) полным психом. Но узнать что-нибудь о Сейдж Зингер мне захотелось из-за ее голоса.

Он дымный. Звучит как первый осенний вечер, когда ты зажигаешь огонь в камине и выпиваешь бокал портвейна, а потом отрубаешься, держа на коленях собаку. Собаки у меня нет, да и портвейн я не пью, но вы поняли, что я имею в виду.

Из-за интереса к Сейдж Зингер, если не по другой причине, мне приходится выбегать из дверей офиса, чтобы успеть на это чертово «свидание вслепую». Хотя голос у Сейдж молодой, она вполне может оказаться какой-нибудь старой развалиной, ведь, по ее словам, они с этим Джозефом Вебером приятели. Мать ее недавно умерла, вероятно, в почтенном возрасте. А эта хрипотца в голосе может свидетельствовать о многолетнем пристрастии к курению.

Единственной Сейдж Зингер в Нью-Гэмпшире, которая выскочила в поиске, оказалась пекарь из маленького магазинчика с кафе. Рецепт ее ягодных пирогов напечатан в местном журнале в статье о летнем изобилии. Ее имя также упомянуто в газете, где помещено объявление об открытии Мэри Деанджелис новой пекарни.

Кликаю на ссылку в новостях и нахожу видео с местного телеканала, загруженное только вчера. «Сейдж Зингер, – слышен за кадром голос репортерши, – испекла Иисусов Хлеб».

Что?

Сюжет снят любительской камерой – на нем женщина с завязанными в хвост волосами старательно отворачивается от объектива. Я замечаю, что щека у нее испачкана мукой, после чего героиня репортажа скрывается из виду.

Она не такая, как я себе представлял. Когда в наш отдел звонят обычные граждане, это, как правило, говорит мне больше о них самих, чем о тех, кого они обвиняют. Эти люди жаждут разрешения какого-то конфликта, обижены, ищут внимания. Но чутье подсказывает мне: в случае с Сейдж Зингер все иначе.

Может, Джиневре удастся что-нибудь накопать. Если мисс Зингер смогла удивить меня один раз, вдруг последует и второй?

В моей машине, я уверен, стоит последний в мире проигрыватель для восьмитрековых кассет. Сидя в пробке на Кольцевой дороге, я слушаю группы Bread и Chicago. Мне нравится думать, что у всех вокруг в машинах восьмитрековые кассетники, что годы отмотались назад, в более простые времена. Понимаю, как это глупо, учитывая, насколько компактнее стал мир в результате развития технологий и как выиграл от этого в том числе и мой отдел. Но иметь восьмитрековый кассетник теперь не так уж странно, это ретро.

Размышляю об этом и о том, сообщить ли своей прекрасной незнакомке, какой я модный парень – покупаю музыкальные записи на eBay вместо iTunes. В последний раз, когда я ходил на свидание (один коллега познакомил меня с кузиной своей жены), я весь обед говорил о деле Александраса Лилейкиса, так что бедная женщина сослалась на головную боль и уехала домой на метро без десерта. По правде сказать, говорун из меня никудышный. Я могу обсуждать детали геноцида в Дарфуре, но большинство американцев, вероятно, не смогут даже назвать страну, где это происходит. (Это Судан, к вашему сведению.) С другой стороны, разговоры о футболе мне недоступны, не смогу я попотчевать вас и сюжетом последнего прочитанного романа. Кто с кем встречается в Голливуде, я тоже не в курсе. Мне до этого нет дела. На свете есть столько вещей гораздо более важных.

Проверяю название ресторана в заметках в календаре пейджера и вхожу внутрь. Сразу видно, это одно из тех мест, где подают «дорогую» еду – закуски размером со шляпку гриба, около каждого блюда в меню написаны непроизносимые названия ингредиентов, что заставляет вас удивляться: кто только выдумывает все это? Молоки трески и пыльца дикого фенхеля, бычьи щечки, меренговая крупка и пепельный уксус.

Я называю метрдотелю свое имя, и он ведет меня к столику в дальнем конце зала. Тут так темно, что я сомневаюсь, смогу ли определить, моя «подружка» вообще симпатичная или нет. Она уже сидит на месте, и, когда мои глаза привыкают к недостатку света, я замечаю, что, да, она вполне ничего себе, кроме волос. Они сильно взбиты спереди, будто она пыталась по-модному замаскировать следы энцефалита.

– Вы, должно быть, Лео, – с улыбкой говорит женщина. – Я Ирен.

На ней много разных серебряных побрякушек, несколько застряли в ложбинке между грудей.

– Бруклин? – высказываю догадку я.

– Нет. И-рен, – повторяет она более медленно.

– Я не о том… Я имел в виду ваш акцент… Вы из Бруклина?

– Джерси, – говорит она. – Ньюарк.

– Мировая столица угонщиков автомобилей. Вы знаете, что там крадут больше машин, чем в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, вместе взятых?

Ирен смеется. Ее смех звучит как дыхание с присвистом.

– А моя мать беспокоится, что я живу в округе Принс-Джордж.

Подходит официант, чтобы протараторить, какие у них есть спецпредложения, и поинтересоваться, что мы будем пить. Я заказываю вино, о котором ничего не знаю. Мой выбор основан на том, что оно не самое дорогое в списке и не самое дешевое, чтобы самому не показаться дешевкой.

– Это как-то странно, да? – говорит Ирен и то ли подмигивает мне, то ли ей в глаз что-то попало. – Наши родители знакомы?

Мне объяснили так: мастер педикюра, к которому ходит моя мать, – дядя Ирен. Не то что бы мама и ее отец выросли в соседних домах.

– Странно, – соглашаюсь я.

– Я переехала сюда по работе и пока никого здесь не знаю.

– Это прекрасный город, – автоматически произношу я, хотя сам в это не совсем верю.

Движение на улицах сумасшедшее, люди через день из-за чего-нибудь протестуют, так что вы быстро перестаете быть идеалистом и поддерживать общественные порывы к лучшему, когда вам нужно куда-нибудь поспеть вовремя, а все дороги перекрыты.

– Кажется, мама говорила мне, но я не могу вспомнить, чем вы занимаетесь.

– Я сертифицированный специалист по подгонке бюстгальтеров, – отвечает Ирен. – Работаю в «Нордстроме».

– Сертифицированный, – повторяю я, думая про себя: где, интересно, находится агентство, выдающее такие сертификаты? И ставят ли специалистам по лифчикам оценки: А, В, С, D и DD? – Это, похоже, очень… редкая работа.

– Ее полные руки, – со смехом произносит Ирен. – Понимаете?

– Хм… Да.

– Я сейчас занимаюсь подгонкой бюстгальтеров, чтобы закончить учебу и взяться за настоящее дело.

– Маммографию? – высказываю предположение я.

– Нет, я хочу быть судебным репортером. В фильмах они всегда такие стильные. – Она улыбается. – Я знаю, чем вы занимаетесь. Мама рассказала мне. Вы как Хамфри Богарт.

– Не совсем. Наш отдел не Касабланка, а просто бедный приемный сынишка Министерства юстиции. Мы не спасаем Париж. У нас даже кофемашины нет. – (Ирен моргает.) – Не берите в голову.

– Сколько нацистов вы поймали?

– Довольно сложно сказать. Мы выиграли дела в суде против ста семи нацистских преступников. Шестьдесят семь из них к настоящему моменту высланы из Штатов. Но это не шестьдесят семь из ста семи, потому что не все они были гражданами США, так что нужно быть осторожным с подсчетами. К несчастью, мало кто из тех, кого мы депортировали или передали другим странам, получил наказание, за что, я скажу, Европе должно быть стыдно. Троих обвиняемых судили в Германии, одного – в Югославии и еще одного в СССР. Из них трое были признаны виновными, один оправдан, а у одного суд отложили по медицинским показаниям, и он умер до вынесения приговора. До того как был создан наш отдел, одну нацистскую преступницу отправили из США в Европу, там ее судили и посадили в тюрьму. Сейчас у нас идет пять процессов, ведется много расследований и… У вас глаза стекленеют.

– Нет, – говорит Ирен. – Просто я ношу контактные линзы. Правда. – Она колеблется. – Но ведь те люди, которых вы преследуете… они же, наверное, все теперь глубокие старики?

– Да.

– Значит, они уже не могут так просто сбежать.

– Это не преследование в буквальном смысле, – объясняю я. – И они совершали ужасные вещи по отношению к другим людям. Такое не должно оставаться безнаказанным.

– Да, но это было так давно.

– И тем не менее не утратило важности.

– Это потому, что вы еврей?

– Нацисты уничтожали не только евреев. Они убивали цыган, славян, гомосексуалистов, коммунистов, умственно и физически неполноценных. Все должны быть заинтересованы в том, чем занимается мой отдел. Потому что в противном случае какой сигнал подаст Америка тем, кто совершает геноцид? Что это спишется им со счетов, когда пройдет достаточно долгий срок? Они могут прятаться за нашими границами, и никто им даже по рукам не даст? Мы каждый год депортируем тысячи мигрантов, единственное преступление которых состоит в том, что они просрочили визы или приехали без правильно оформленных документов, а людям, участвовавшим в преступлениях против человечности, позволим остаться? И мирно умереть здесь? И быть похороненными на американской земле?

Я не замечаю, как разгорячился, пока сидящий за соседним столом мужчина не начинает аплодировать – размеренно и громко. Еще несколько человек в зале присоединяются к нему. Испугавшись до смерти, я съеживаюсь на стуле, пытаясь стать невидимкой.

Ирен протягивает руку и переплетает свои пальцы с моими.

– Все в порядке, Лео. Вообще-то, я думаю, это очень сексуально.

– Что?

– То, как вы можете размахивать своим голосом, будто флагом.

– На самом деле я не большой патриот, – качаю я головой. – Просто парень, который выполняет свою работу. И я устал защищать то, что делаю. Нельзя говорить, что все это в прошлом.

– Ну вообще, что-то вроде. Я имею в виду, эти нацисты… они ведь не прячутся, а живут своей жизнью.

Несколько мгновений уходит у меня на то, чтобы сообразить: она не поняла меня. В то же время я думаю о Джозефе Вебере, который, по словам Сейдж Зингер, действительно преспокойно жил своей жизнью, оставив прошлое в прошлом.

Подходит официант с бутылкой вина и наливает его мне в бокал на пробу. Я прокатываю глоток жидкости по рту и одобрительно киваю. В тот момент, честно говоря, я бы поставил пять баллов и самогону, лишь бы в нем содержалось достаточно алкоголя.

– Надеюсь, мы не будем говорить об истории весь вечер, – весело бросает Ирен. – Потому что у меня с этим плохо. Какая разница, что Колумб открыл Америку, а не Вестхэмптон…

– Вест-Индию, – ворчу я.

– Все равно. Аборигены, наверное, были не такие злобные.

Я наполняю свой бокал, думая, доживу ли до десерта.

То ли моя мать обладает шестым чувством, то ли она вживила в меня микрочип при рождении и это позволяет ей всегда знать, когда я прихожу и ухожу. Это единственное, чем я могу объяснить тот факт, что она всегда безошибочно звонит ровно в тот момент, как я открываю дверь своей квартиры.

– Привет, мам, – говорю я, даже не взглянув на имя звонящего, и включаю громкую связь.

– Лео, ты что, умер бы, если бы отнесся к этой бедной девочке по-человечески?

– Эта бедная девочка вполне способна сама о себе позаботиться. И ей точно не нужен такой человек, как я.

– Ты не можешь понять, подходите ли вы друг другу, после одного неудачного обеда, – говорит мать.

– Мам, она думает, бухта Свиней[15] – это кусок мяса для барбекю.

– Не все имели такие возможности получить образование, как ты, Лео.

– Это проходят в одиннадцатом классе! – возражаю я. – К тому же я был очень мил с ней.

В трубке повисает пауза.

– Правда. Значит, ты был мил, когда ответил на телефонный звонок и заявил ей, что это с работы и тебе нужно идти, так как задержали Джона Диллинджера.

– В свою защиту могу сказать, что к тому моменту обед продолжался уже два часа, а наши тарелки с закусками еще не убрали.

– Если ты юрист, не думай, что можешь заморочить мне голову. Я твоя мать, Лео, и могу читать твои мысли маткой.

– Ладно. Во-первых, это жутко. И во-вторых, может быть, вы с Люси позволите мне отныне самому выбирать, с кем мне ходить на свидания.

– Мы с твоей сестрой хотим, чтобы ты был счастлив. Это что, преступление? – возражает она. – Плюс, если мы станем ждать, пока ты сам найдешь, с кем пойти на свидание, приглашение на свадьбу я получу у Сынов Авраамовых.

Это кладбище, на котором уже покоится мой отец.

– Отлично, – говорю я, – только не забудь оставить адрес. – Я нажимаю на клавишу «решетка» и вру: – Мне звонят.

– В такое время?

– Это эскорт-сервис, – отшучиваюсь я. – Не хочу, чтобы Персики ждали…

– Лео, ты меня в могилу сведешь, – вздыхает мать.

– Кладбище Сынов Авраамовых. Понял, – отвечаю я. – Люблю тебя, ма.

– Я полюбила тебя первой. И что мне теперь сказать своему мастеру педикюра об Ирен?

– Если она и дальше будет носить туфли на шпильках, у нее вырастут шишки на больших пальцах. – Я вешаю трубку.

Мой дом – картинка из журнала для мужчин. Столешницы черного гранита, диваны обиты серой фланелью. Мебели мало, и она очень современная. На кухне голубоватая подсветка шкафов, отчего это помещение выглядит как диспетчерская по управлению полетами в НАСА. Тут хорошо чувствовал бы себя холостяк из НФЛ или корпоративный юрист. Такой вид придала моему жилищу Люси, дизайнер по интерьерам. Она сделала это, чтобы вытащить меня из ямы после развода, а потому я не могу сказать ей, что, по мне, так квартира стала выглядеть слишком стерильной. Будто я какой-то микроорганизм в чашке Петри, а не мужик, который испытывает неловкость, когда кладет ноги на черный лакированный кофейный столик.

Я стягиваю с себя галстук и расстегиваю рубашку, потом аккуратно вешаю костюм в шкаф. Откровение номер один о жизни в разводе: никто за тебя не отнесет твои вещи в химчистку. А значит, если ты бросишь их комом на пол у кровати, а работаешь каждый день до десяти вечера, дело швах.

В одних трусах и майке я включаю стереосистему – вечер вполне эллингтоновский – и достаю ноутбук.

Наверное, жизнь моя была бы более яркой, если бы я остался в Бостоне и работал в сфере корпоративного права (кто знает, может, этот декор как раз подошел бы мне). Я бы сейчас сплетничал с клиентами, вместо того чтобы читать отчет Джиневры об одном из наших подозреваемых. Бог знает, насколько больше денег я отслюнявил бы к пенсии. Может, у меня даже была бы девушка по имени Персик – лежала бы, свернувшись калачиком в уголке дивана. Но что бы ни думала моя мать, я счастлив. Не могу представить, какое другое занятие доставило бы мне больше удовольствия.

Я попал на стажировку в отдел ПЧСР, когда он еще назывался ОСР – отдел специальных расследований. Мой дед, ветеран Второй мировой, всю жизнь потчевал меня историями о сражениях; в детстве моим главным сокровищем была подаренная дедом немецкая стальная каска «М35 Heer» с темным пятном внутри, которое, дед клялся, было от вылетевших мозгов. Мать, испытывая отвращение к этой штуковине, однажды ночью, пока я спал, забрала ее из моей комнаты и по сей день не раскололась, что с ней сделала. В колледже, надеясь улучшить свое резюме для поступления в Школу права, я пошел работать в ОСР – рассчитывал получить опыт в юриспруденции, который мог бы вписать в анкету. Вместо этого я приобрел страсть. Там работали увлеченные люди, которые верили в важность своего дела, что бы ни говорил Патрик Бьюкенен[16] о бессмысленных тратах, на которые идет правительство США ради вылавливания людей, слишком старых и не представляющих угрозы для населения.

Я окончил Гарвардскую школу права и получил несколько предложений на выбор от бостонских фирм. Та, куда я пошел, платила мне достаточно, чтобы покупать модные костюмы и обзавестись симпатичным «мустангом» с откидным верхом, на котором я никогда не мог покататься в свое удовольствие, потому что работал как проклятый, прокладывая себе путь к позиции младшего партнера в фирме. У меня были деньги, была невеста, и девяносто пять процентов дел завершались в пользу ответчиков, которых я представлял. Но мне не хватало интереса.

Через месяц я написал главе ОСР и переехал в Вашингтон.

Да, я знаю, голова моя чаще загружена событиями 1940-х, чем 2010-х. И это правда, когда слишком много времени живешь прошлым, перестаешь двигаться вперед. Но опять же, вы не можете сказать мне, мол, то, чем я занимаюсь, никому не нужно. Если история имеет тенденцию к повторению, разве не должен кто-то задержаться в ней, чтобы предупреждать об этом? Если не я, то кто?

Композиция Дюка Эллингтона завершается. Чтобы заполнить чем-то тишину, я включаю телевизор. Минут десять смотрю Стивена Кольбера, но он слишком занимателен, чтобы быть шумом на заднем плане. Я все время отрываюсь от отчета Джиневры, чтобы послушать его болтовню.

Ноутбук издает звук, оповещающий, что пришло письмо на почту. Я смотрю на экран. Джиневра.

Надеюсь, я не прерываю приятную секскападу со следующей миссис Штайн. Но на тот случай, если ты сидишь дома один и смотришь старую серию о Рин Тин Тине[17], как я подумала (не осуждай), тебе будет интересно узнать, что на имя Джозеф Вебер не нашлось никакой информации. Я проверила его вдоль и поперек, босс.

Я долго смотрю на письмо.

Сейдж Зингер я сказал, что у нее мало шансов. Не знаю, по какой причине, но Джозеф Вебер наврал ей о своем прошлом. Теперь это проблема Сейдж Зингер, не моя.

За годы работы в отделе ПЧСР я допрашивал десятки подозреваемых. Даже когда я предъявлял некоторым из них неопровержимые доказательства того, что они были охранниками в лагерях смерти, эти наглецы заявляли, мол, они понятия не имели, что там убивали людей. Они настаивали, что видели заключенных только на работах и люди эти были в нормальном состоянии. Они вспоминали, что, да, из труб валил дым и ходили слухи о сжигаемых телах, но при этом божились, что сами никогда не были свидетелями убийств и тогда не верили слухам. Избирательная память, вот как я это называю. И представьте, это полностью отличается от рассказов выживших узников, которых я опрашивал. Те описывали вонь из труб крематория: тошнотворную, едкую и сернистую, густую и жирную, больше ощущавшуюся на вкус, чем на запах. По их словам, от нее было никуда не деться, приходилось дышать этой гадостью всюду, и даже сейчас они иногда просыпаются по ночам и чувствуют запах горящей плоти.

Зебры не меняют полос на своих шкурах, и военные преступники не каются.

Меня не удивляет, что Джозеф Вебер, признавшийся в своем нацистском прошлом, оказался не нацистом. Именно этого я и ожидал. Удивительно то, как сильно мне хотелось, чтобы Сейдж Зингер оказалась права.

Когда есть возможность отсрочить неизбежное, это всегда лучше.

Вот почему для хищника озверение начинается с погони за жертвой. Это не игра с едой, как думают некоторые. Это нужно для того, чтобы уровни адреналина у жертвы и преследователя сравнялись.

Однако наступает момент, когда ждать больше невозможно. Вы слышите, как сердце жертвы бьется у вас в голове, и это последняя сознательная мысль, которую вы будете в состоянии удержать. Как только вы поддаетесь первобытным инстинктам, то становитесь наблюдателем и смотрите, как другая часть вашего «я» пирует, раздирая плоть, чтобы добраться до амброзии. Вы упиваетесь страхом жертвы, но на вкус это похоже на восторг. У вас нет ни прошлого, ни будущего, ни сострадания, ни души.

Но вы знали это до того, как начали, разве нет?

Сейдж

Когда следующим вечером я прихожу на работу, кто-то печет на моей кухне. Это человек-бегемот ростом больше шести футов, с татуировками в стиле маори на предплечьях. Он отрезает куски теста и с невероятной точностью швыряет их на весы.

– Привет, – говорит он писклявым беличьим голоском, совершенно не подходящим к его наружности. – Чё как?

Разум мой – как дуршлаг, все слова, необходимые для поддержания этого разговора, просачиваются в дырки. Я так поражена, что забываю прятать свой шрам.

– Ты кто?

– Кларк.

– Что ты делаешь?

Он смотрит на стол, в стену, только не на меня.

– Булочки.

– Вряд ли. Я работаю одна.

Кларк не успевает ответить, как на кухню входит Мэри. Ее наверняка предупредил о моем появлении Рокко, который приветствовал меня перед входом в пекарню таинственным замечанием:

– Мечтала о путешествии? / Заняться вязанием? / Сейчас самое время.

– Вижу, ты уже познакомилась с Кларком. – Мэри улыбается гиганту, который теперь с неимоверной скоростью формует хлеб.

Я думаю, разобрался ли он в моих заквасках? Смотрел ли таблицы? Ощущение у меня, будто кто-то покопался в моем ящике с нижним бельем.

– Кларк работал в «Кинг Артур Флор» в Норвиче, штат Вермонт.

– Хорошо. Значит, ему есть куда вернуться.

– Сейдж! Кларк здесь для того, чтобы помочь тебе. Снять часть нагрузки.

Я беру Мэри за локоть и отворачиваю, чтобы Кларк не слышал моих слов.

– Мэри, – шепчу я, – мне не нужна никакая помощь.

– Понятно, но она тебе нужна. Давай-ка мы с тобой прогуляемся.

Я борюсь со слезами и неконтролируемым порывом устроить сцену; одновременно рассержена и обижена. Да, я не вышла на работу, не поставив в известность босса, но ведь нашла себе замену. И может быть, я внесла новшества в ассортимент, не посоветовавшись с ней, но халы, которые я испекла, были влажные, сладкие и совершенные. Правда, больше всего меня расстраивает то, что я считала Мэри своей подругой, не только боссом, отчего ее политика нулевой терпимости становится еще более невыносимой.

Мэри проводит меня мимо нескольких запоздалых покупателей, которых обслуживает Рокко. Когда мы проходим мимо кассы, я отворачиваюсь. Мэри сказала ему, что собирается избавиться от меня? Он теперь ее новое доверенное лицо в том, что касается бизнеса, вместо меня?

Я иду следом за Мэри через парковку, сквозь ворота святилища, вверх по Святой лестнице, пока мы не оказываемся в гроте, где Джозеф сообщил мне, что он бывший нацист.

– Ты увольняешь меня? – выпаливаю я.

– С чего ты взяла?

– О, я не знаю. Может, с того, что Мистер Пропер на моей кухне готовит мои булочки. Не могу поверить, что ты променяла меня на какого-то дрона с фабрики…

– «Кинг Артур Флор» не фабрика, и Кларк не замена тебе. Он здесь только для того, чтобы дать тебе возможность маневра. – Мэри садится на гранитную скамью. Глаза у нее пронзительно-голубые, и в них – все ее монашеское прошлое. – Я только пытаюсь помочь, Сейдж. Не знаю, что это – стресс, чувство вины или еще что, но в последнее время ты сама не своя. Ты стала эксцентричной.

– Я по-прежнему выполняю свою работу. Выполняла, – протестую я.

– Вчера ты испекла двести двадцать хал.

– Ты попробовала хотя бы одну? Поверь мне, лучше покупатели нигде не найдут.

– Но им придется идти в другое место, если они захотят ржаного хлеба. Или квасного. Или обычного белого. Или любого другого, который ты решила не печь. – Голос Мэри становится мягким, как мох. – Я знаю, Сейдж, что это ты уничтожила Иисусов Хлеб.

– О, ради бога…

– Я молилась об этом. Этот хлеб должен был спасти кого-то, а теперь я понимаю, что этот человек – ты.

– Это из-за того, что я прогуляла работу? – спрашиваю я. – Мне нужно было навестить бабушку. Она неважно себя чувствует.

Удивительно, как быстро я выдумала лживое объяснение. Слои лжи ложатся, как краска, один на другой, пока вы не забываете, с какого цвета начали.

Может быть, Джозеф действительно стал верить, что он такой, каким его все считают. И именно это в конце концов заставило старика сказать правду.

– Посмотри на себя, Сейдж, ты же за миллион миль отсюда. Ты хотя бы слушаешь меня? Ты ужасно выглядишь. Волосы – будто в них птицы свили гнездо; душ ты сегодня, похоже, не принимала; под глазами круги такие темные, будто у тебя почечная недостаточность. Ты жжешь свечку с двух концов, по ночам работаешь здесь, а днем прелюбодействуешь с этим… – Мэри хмурится. – Как назвать проститутку мужского пола?

– Жиголо. Слушай, я знаю, мы с тобой разного мнения об Адаме, но ты же не стала отчитывать Рокко, когда он спросил, чем лучше всего удобрять коноплю?

– Если бы он был под кайфом на работе, то отчитала бы, – упирается Мэри. – Можешь мне не верить, но я не считаю тебя аморальной из-за того, что ты спишь с Адамом. Вообще, я думаю, в глубине души тебя это беспокоит так же сильно, как меня. И может быть, именно эта тревога так сильно влияет на твою жизнь, что это сказывается на работе.

Я хохочу. Да, я одержима мыслями о мужчине. Только ему за девяносто.

Вдруг у меня в голове загорается мысль, робкая, как трепещущий крыльями ночной мотылек: а что, если сказать ей? Разделить с кем-нибудь эту ношу, которую я таскаю на себе, – признание Джозефа?

– Ладно, я действительно была немного расстроена. Но это не из-за Адама. А из-за Джозефа Вебера. – Я смотрю Мэри в глаза. – Я узнала о нем кое-что. Кое-что ужасное. Он нацист, Мэри.

– Джозеф Вебер? Тот, которого я знаю? Который всегда оставляет чаевые в двадцать пять процентов и отдает половину булочки собаке? Джозеф Вебер, которому в прошлом году дали премию Торговой палаты «Добрый самаритянин»? – Мэри качает головой. – Вот об этом я и говорю, Сейдж. Ты переутомилась. Твой мозг поджигает не тот цилиндр. Джозеф Вебер – милый старик, которого я знаю долгие годы. Если он нацист, дорогая, то я Леди Гага.

– Но, Мэри…

– Ты еще кому-нибудь говорила об этом?

Я сразу вспоминаю про Лео Штайна и вру:

– Нет.

– Вот и хорошо, а то я не знаю молитвы за клеветников.

У меня такое чувство, будто весь мир смотрит в телескоп не с того конца и только я одна способна видеть четко.

– Это не я обвиняю Джозефа, – говорю в отчаянии, – он сам мне сказал.

Мэри надувает губы:

– Несколько лет назад ученые перевели древний текст, который считали Евангелием от Иуды. Они заявили, что информация, поданная с точки зрения Иуды, перевернет христианство с ног на голову. Иуда, оказывается, вовсе не величайший предатель в мире, а тот единственный, кому Иисус поручил выполнить миссию. Вот почему Иисус, зная, что умрет, выбрал Иуду и доверился ему.

– Значит, ты мне веришь!

– Нет, – сухо отвечает Мэри. – Не верю. Как не верю этим ученым. Потому что тысячи лет истории говорят мне, что Иисуса, который, между прочим, был хорошим парнем, Сейдж, совсем как Джозеф Вебер, предал Иуда.

– История не всегда права.

– Но с нее приходится начинать в любом случае. Если не знать, откуда ты родом, как же, ради всего святого, определить, куда ты идешь?! – Мэри заключает меня в объятия. – Я делаю это, потому что люблю тебя. Иди домой. Отсыпайся неделю. Сходи на массаж. Прогуляйся в горы. Прочисти голову. А потом возвращайся. Твоя кухня будет ждать тебя.

Я нахожусь в опасной близости к слезам.

– Прошу тебя, – молящим голосом говорю я, – не отнимай у меня работу. Это единственное в жизни, что я не испортила.

– Я ничего у тебя не отнимаю. Это по-прежнему твой хлеб. Я возьму с Кларка обещание, что он будет пользоваться твоими рецептами.

Я думаю о надрезах на хлебе.

В те времена, когда существовали общественные печи, люди приносили свое тесто из дому и пекли хлеб вместе с остальными жителями деревни. Как же они определяли, какой хлеб чей, когда вынимали их из печи? По надрезам, сделанным каждой хозяйкой. Когда надрезаешь подготовленный к выпечке хлеб, это подсказывает ему, в каком месте раскрываться, и помогает формированию внутренней структуры – дает пространство для разбухания теста. Но это также позволяет пекарю поставить на хлебе свой фирменный знак. Я, к примеру, всегда надрезаю багет пять раз и самым длинным делаю надрез на одном конце.

Кларку это невдомек.

Едва ли наши покупатели обращают внимание на такую мелочь, но это моя подпись. Моя печать на каждом хлебе.

Мэри спускается по Святой лестнице, а я задумываюсь: не в том ли кроется еще одна причина того, что Джозеф Вебер выбрал меня своим исповедником? Если прячешься достаточно долго, живешь, как призрак, среди людей, то можешь исчезнуть навеки и никто не заметит. Люди стремятся оставить свой след в жизни и хотят, чтобы кто-то увидел его. Такова человеческая природа.

– Не понимаю, что на тебя нашло сегодня, – говорит Адам, когда я скатываюсь с него и лежу, уставившись в потолок. – Но я чертовски благодарен тебе.

Я бы не назвала то, что мы сейчас делали, занятием любовью. Это, скорее, была попытка забраться под кожу Адама, просочиться в него, как вода через мембрану в осмотической системе. Мне хотелось раствориться в нем целиком, без остатка.

Провожу пальцами по его груди:

– Тебе не показалось, что я изменилась в последнее время?

– Да, – усмехается Адам, – особенно в последние полчаса. Но я полностью одобряю это обновление. – Он смотрит на часы. – Мне нужно идти.

Сегодня Адам руководит похоронами в традициях японского буддизма, ему пришлось провести целое исследование, чтобы не сплоховать и соблюсти все обычаи. Девяносто девять и девять десятых процента японцев кремируют, включая и того покойника, которого Адам будет обслуживать сегодня. Вчера были поминки.

– Ты не можешь побыть еще немного? – прошу его я.

– Нет, у меня уйма работы. Боюсь что-нибудь напутать.

– Ты кремировал сотни людей, – замечаю я.

– Да, но сегодня все должно быть по-японски. Вместо того чтобы просто смолоть оставшиеся кости, как мы делаем обычно, тут будет особый ритуал. Члены семьи возьмут по кусочку костей специальными палочками и положат их в урну. – Он пожимает плечами. – К тому же тебе нужно выспаться. Осталось всего несколько часов, и снова настанет время идти делать пончики.

Я натягиваю одеяло до подбородка.

– Вообще-то, у меня несколько дней отпуска, – сообщаю я так, будто это была моя идея. – Протестирую новые рецепты. Посчитаю, сколько чего нужно.

– А что Мэри будет продавать, если ты здесь?

– Меня подменяет один парень, – отвечаю я, снова удивляясь, как легко ложь умещается у меня во рту и как мало оставляет послевкусия. – Кларк. Думаю, он справится. Но это означает, что я буду жить, как обычный человек, в нормальное время. Так что, знаешь, ты можешь как-нибудь переночевать у меня. Будет очень приятно заснуть рядом с тобой.

– Ты все время засыпаешь рядом со мной, – замечает Адам.

Но это другое. Он дожидается, пока я отключусь, как свет, после чего принимает душ и на цыпочках уходит из дому. Мне хочется того, что другие люди воспринимают как должное: почувствовать, как ночь арканом затягивается вокруг нас, спросить: «Ты не забыл поставить будильник?», сказать: «Напомни мне, что нужно купить зубную пасту». Чтобы наше время вдвоем не было до предела заряжено романтикой, а превратилось в обыденность.

Я обхватываю Адама руками и утыкаюсь носом ему в шею:

– Разве не здорово будет притвориться, что мы пожилая супружеская пара?

Он выпутывается из моих объятий:

– Мне не нужно притворяться, – встает с постели и идет в ванную.

Обязательно было напоминать? Я жду, пока польется вода, откидываю одеяло и отправляюсь на кухню. Наливаю себе стакан апельсинового сока и сажусь за ноутбук. На экране – таблица, которой я пользовалась, чтобы готовить опару, когда впервые вернулась домой из пекарни. Пусть я сейчас не работаю в «Хлебе нашем насущном», но разве я не могу заняться улучшением своих рецептов на собственной экспериментальной кухне.

Опара бродит на рабочем столе. Нужно еще несколько часов, прежде чем ее можно будет использовать, но на ней уже образовалась пена, как на кружке пива. Я сворачиваю таблицу и открываю YouTube в браузере.

Наверное, я такая же, как многие другие двадцатипятилетние в этой стране. Отрывочные знания о Второй мировой войне я получила на уроках истории в старшей школе, мое представление о Холокосте сформировано заданными для прочтения дома книгами: «Дневник Анны Франк» и «Ночь» Эли Визеля. Даже зная, что тут есть личная связь с моей бабушкой, а может, именно из-за этого, я была склонна смотреть на Холокост абстрактно, так же как на рабство: серия каких-то жутких событий, произошедших давным-давно в мире, сильно отличавшемся от того, где я жила. Да, это было ужасное время, но какое отношение оно имеет ко мне?

Я набираю «нацистский концлагерь» в поисковой строке, и экран заполняют крошечные картинки: остроносое лицо Гитлера, мешанина трупов в яме, сарай, до стропил забитый обувью. Выбираю видеоролик – новостная хроника 1945 года, после освобождения. Пока он грузится, читаю комментарии внизу:

ХОЛОКСТ – ВЫДУМКА. НА ХРЕН ЕВРЕЕВ.

ФЕЙКОВОЕ ДЕРЬМО ХОЛОКОСТ. ЕВРЕЙСКИЕ ВРАКИ.

Ферма моего дяди была там, и Красный Крест хвалил состояние лагеря. Читайте отчет.

Да пошел ты, нацистская свинья! Хватит скулить, пора признавать правду.

Полагаю, свидетели тоже лжецы?

Это продолжает происходить повсюду в мире, пока мы отводим глаза, как немцы 70 лет назад. Мы ничему не научились.

Я кликаю куда-то в середину фильма, длящегося пятьдесят семь минут. Понятия не имею, какой лагерь мне показывают, но вижу тела, сложенные штабелями у крематория, зрелище жутчайшее, почти невозможно поверить, что это не голливудская постановка и я вижу реальных людей, у которых кости так сильно выпирают наружу, что можно увидеть весь скелет под кожей; что лицо с выбитым глазом принадлежало человеку, у которого когда-то были жена, семья, другая жизнь. «Это место, где уничтожали трупы», – звучит голос за кадром. В печах сжигали более ста тел в день. Вот носилки, на которых трупы засовывали внутрь, как я пекарской лопатой ставлю крестьянский хлеб в нутро своей дровяной печи. Вижу мелькнувший на экране скелет в топке одной из печей; еще один – превратившийся в кучу фрагментов костей. Вижу табличку с гордым именем производителя печи: «Topf & Söhne».

Я думаю о клиентах Адама, которые вытаскивают кости своих любимых из кучки пепла.

Потом вспоминаю бабушку, и к горлу подкатывает тошнота.

Хочется выключить компьютер, но я не могу шевельнуться. А вместо этого смотрю на группы немцев в нарядной воскресной одежде, их приводят в лагерь, они улыбаются, будто пришли на праздник. Потом лица их меняются, мрачнеют, некоторые люди даже начинают плакать, когда им проводят экскурсию по лагерю. Я наблюдаю за веймарскими бизнесменами в костюмах, которых заставили переносить и захоранивать трупы.

Эти люди, вероятно, знали о происходящем, но не признавались в этом самим себе. Или закрывали глаза, лишь бы их самих не принудили участвовать в преступлении. Я была бы такой же, если бы проигнорировала признание Джозефа.

– Так что? – говорит Адам, входя на кухню; волосы у него еще мокрые после душа, галстук уже завязан. Он гладит меня по плечам. – В то же время в среду?

Я захлопываю крышку ноутбука и слышу свой ответ:

– Может быть, нам лучше сделать перерыв.

Адам удивленно смотрит на меня:

– Перерыв?

– Ага. Думаю, мне нужно немного побыть одной.

– Разве ты не просила меня пять минут назад вести себя так, будто мы женаты?

– И ты не сказал мне пять минут назад, что уже женат?

Я обдумываю слова Мэри о том, что связь с Адамом, возможно, беспокоит меня больше, чем я готова признать. А ведь верно: нужно стоять за то, во что веришь, а не отрицать очевидное.

Адам явно потрясен, но быстро справляется с изумлением.

– Не спеши, детка, думай, сколько тебе нужно. – Он целует меня так нежно, что это ощущается как обещание, как мольба. – Только помни, – шепчет он, – никто и никогда не будет любить тебя так, как я.

После ухода Адама меня потрясает мысль, что его слова можно воспринять как клятву верности или как угрозу.

Вдруг я вспоминаю девочку, которая вместе со мной ходила на курс по истории мировых религий в колледже, японку из Осаки. Когда мы изучали буддизм, она говорила о коррупции: сколько денег ее родным пришлось заплатить священнику за каймё – обряд наречения покойника новым именем, под которым тот отправится на Небо. Чем больше вы платите, тем длиннее будет его посмертное имя и тем больше почета обретет ваша семья. «Вы думаете, это важно для буддистов в потусторонней жизни?» – спросил профессор.

«Вероятно, нет, – ответила девушка. – Но новое имя не дает вам возвращаться в этот мир всякий раз, как кто-нибудь произнесет ваше старое».

Запоздалая мысль приходит в голову: надо было рассказать этот анекдот Адаму.

Полагаю, анонимность всегда стоит денег.

Звонок телефона обрывает мой ночной кошмар: стоя на кухне позади меня, Мэри говорит, что я слишком медленно работаю. Я леплю булки и сую их в печь так быстро, что у меня на пальцах появляются кровавые мозоли и кровь запекается в тесто, но каждый раз, вынимая готовый хлеб, я достаю вместо него выбеленные, как паруса корабля, кости. «Вовремя», – с укором говорит Мэри, и не успеваю я остановить ее, как она берет один багет палочками для еды и впивается в него зубами, они ломаются и мелким жемчугом сыплются мне под ноги.

Я так глубоко сплю, что, хотя и тянусь к телефону и говорю: «Алло», роняю его, и он отлетает под кровать.

– Простите, – говорю я, вытащив мобильник. – Алло?

– Сейдж Зингер?

– Да, это я.

– Это Лео Штайн.

Резко пробудившись, я сажусь в постели.

– Простите.

– Вы уже это говорили… Я что… У вас такой голос, будто я вас разбудил.

– Ну да.

– Тогда извиняться нужно мне. Я подумал, раз уже одиннадцать часов…

– Я пекарь, – обрываю я его, – работаю по ночам, а сплю днем.

– Вы можете перезвонить мне в более удобное время…

– Просто скажите мне. Что вы нашли?

– Ничего, – отвечает Лео Штайн. – В реестре членов СС нет никаких сведений о Джозефе Вебере.

– Значит, допущена какая-то ошибка. Вы пробовали разные написания имени?

– Мой историк работает очень тщательно, мисс Зингер. Мне очень жаль, но вы, вероятно, неправильно поняли его слова.

– Я все поняла правильно. – Я убираю волосы с лица. – Вы же сами говорили, что картотека неполна. Или, может, вы просто еще не нашли нужную запись?

– Это возможно, но без подтверждения имени мы действительно ничего больше не сможем предпринять.

– Но вы продолжите розыски?

По голосу слышно, что он мнется, понимает: я прошу его найти иголку в стоге сена.

– Я не знаю, как остановиться, – говорит Лео. – Мы проведем проверку по двум берлинским архивам и по нашей собственной базе данных. Но это будет конечной точкой, если не найдется никакой достоверной информации…

– Дайте мне время до обеда, – молю я.

В конце концов, именно то, как я познакомилась с Джозефом – на группе скорби, – заставляет меня задуматься: а может, Лео Штайн прав и Джозеф действительно обманул меня. Прожил же он с Мартой пятьдесят два года. Хранить тайну столько времени чертовски трудно.

Дождь льет как из ведра, когда я подъезжаю к дому Джозефа, а зонта у меня нет. Успеваю промокнуть насквозь, пока добегаю до крыльца. Ева лает почти полминуты, прежде чем ее хозяин открывает дверь. У меня двоится в глазах. Это не помутнение зрения, а наложение этого старика на более молодого и сильного мужчину, одетого в военную форму, как в фильме на YouTube.

– Ваша жена, – с порога говорю я, – она знала, что вы нацист?

Джозеф открывает дверь шире:

– Входите. Такой разговор не стоит вести на улице.

Я прохожу за ним в гостиную, где на шахматной доске – наша незаконченная партия, единороги и драконы замерли на своих местах после моего последнего хода.

– Я ей никогда не говорил, – признается Джозеф.

– Это невозможно. Она наверняка интересовалась, чем вы занимались во время войны.

– Я сказал, что родители отправили меня в Англию учиться в университете. Марта никогда не сомневалась в этом. Вы удивитесь, как далеко люди готовы зайти, чтобы верить в лучшее о тех, кого по-настоящему любят.

Это, разумеется, наводит меня на мысли об Адаме.

– Должно быть, это нелегко, Джозеф, – холодно говорю я, – не запутаться в собственной лжи.

Мои слова сыплются как удары. Джозеф весь сжимается в своем кресле:

– Именно поэтому я сказал вам правду.

– Но… это неправда, верно?

– О чем вы?

Я не могу сказать, что знаю: он обманул меня, так как охотник за нацистами из Министерства юстиции проверил его вымышленную историю.

– Просто одно с другим не сходится. Жена, которая за пятьдесят два года ни разу не наткнулась на правду. История о том, что вы чудовище, без всяких доказательств. Разумеется, самое несообразное тут то, что больше чем через шестьдесят пять лет вы срываете с себя маску.

– Я же сказал вам. Я хочу умереть.

– Почему сейчас?

– Потому что мне не для кого больше жить. Марта была ангел. Она видела во мне хорошее, когда мне глядеть на себя в зеркало было противно. Я так хотел быть тем мужчиной, за которого, по мнению Марты, она вышла замуж, что стал им. Если бы она знала, что я сотворил…

– То убила бы вас?

– Нет, – отвечает Джозеф. – Она убила бы себя. Мне было все равно, что случится со мной, но я не мог вынести мысли, каким ударом это станет для нее – узнать, что ее касались руки, которые никогда не будут по-настоящему чистыми. – Старик глядит на меня. – Я знаю, Марта теперь на Небесах. Я обещал себе, что буду таким, каким она хотела меня видеть, пока она жива. Но вот ее нет, и я пришел к вам. – Джозеф зажимает кисти рук между коленями. – Смею ли я надеяться, это означает, что вы обдумываете мою просьбу?

Он говорит официальным тоном, будто попросил меня составить ему пару на танцевальном вечере или сделал мне какое-то деловое предложение.

Уходя от прямого ответа, я набрасываюсь на него:

– Вы понимаете, что это чистый эгоизм с вашей стороны? Я должна рискнуть своей свободой. Вообще-то, вы хотите, чтобы я загубила свою жизнь ради того, чтобы вы могли свести счеты со своей.

– Не в том дело. Никто ничего не заподозрит, если какой-то старикашка загнется.

– Убийство – это преступление, на случай если вы забыли за прошедшие шестьдесят восемь лет.

– Ах, но, видите ли, именно поэтому я ждал кого-то вроде вас. Если вы сделаете это, то совершите акт милосердия, а не убийство. – Он смотрит мне в глаза. – Знаете, Сейдж, прежде чем вы поможете мне умереть, я хочу попросить вас еще об одном одолжении. Я прошу вас сначала простить меня.

– Простить вас?

– За то, что совершил тогда.

– Не у меня вы должны просить прощения.

– Да, – соглашается он. – Но они все мертвы.

Шестеренки медленно вращаются, пока в голове у меня не складывается четкая картинка. Теперь я понимаю, почему он избрал меня для своей исповеди. Джозеф не знает про мою бабушку, а большей еврейки, чем я, ему в этом городке не найти. Я тут вместо родственников жертвы, ожидающих вынесения смертного приговора преступнику. Есть у них право требовать справедливого суда? Мои прадедушка и прабабушка погибли от рук нацистов. Делает ли это меня, по доверенности, подходящей для роли мстителя?

В голове эхом отдаются слова Лео: «Я не знаю, как остановиться». Его работа – мщение? Или правосудие? Различие между тем и другим минимально, и, когда я пытаюсь сосредоточиться на нем, оно становится все менее четким.

Раскаяние может принести умиротворение убийце, но как насчет жертвы? Я, может, и не считаю себя еврейкой, но неужели я все равно несу ответственность за своих родственников, которые были религиозны и погибли из-за этого?

Джозеф обратился ко мне, так как считает меня другом. Потому что он в меня верит. Но если просьбы Джозефа оправданны, человек, с которым я подружилась и которому доверяла, – кукла из театра теней, игра воображения.

Я чувствую себя глупо, надо было мне лучше разбираться в людях.

В тот момент я даю себе обещание: я узна́ю доподлинно, был ли Джозеф Вебер эсэсовцем. И если все-таки был, то, как именно он умрет, решу я сама. Я обману его, как он обманывал других. Я выжму из него информацию и скормлю ее Лео Штайну, так что Джозеф сдохнет в камере.

Но ему об этом знать незачем.

– Я не могу простить вас, – спокойно говорю я, – пока не узнаю, что вы сделали. Прежде чем я соглашусь на что-нибудь, вы должны как-то подтвердить свое прошлое.

На лице Джозефа отображается облегчение, едва ли не осязаемое, почти болезненное. Глаза его наполняются слезами.

– Фотография…

– Ничего не значит. Насколько я могу судить, на ней вообще не вы. Или она куплена на eBay.

– Понимаю. – Джозеф смотрит на меня. – Значит, прежде всего, вам нужно узнать мое настоящее имя.

Если Джозефа удивляет, что я вскакиваю и прошу его показать, где туалет, он не подает виду. Спокойно проводит меня по коридору в маленькую уборную с обоями в крупных розах и маленьким блюдом с несколькими кусками фигурного мыла в прозрачных обертках, так и не снятых.

Я включаю воду в раковине и вынимаю из кармана мобильник.

Лео Штайн отвечает после первого же гудка.

– Его зовут не Джозеф Вебер, – задыхаясь от волнения, говорю я.

– Алло?

– Это я, Сейдж Зингер.

– Почему вы шепчете?

– Потому что прячусь в уборной у Джозефа.

– Я так и думал, что его зовут не Джозеф…

– Да. Его имя Райнер Хартманн. С двумя «эн» на конце. И еще я знаю дату его рождения. Двадцатое апреля тысяча девятьсот восемнадцатого. «В один день с фюрером», – сказал он.

– Значит, ему девяносто пять, – подсчитывает в уме Лео.

– Кажется, вы говорили, для них не существует срока давности.

– Верно. Девяносто пять – это лучше, чем покойник. Но откуда вы знаете, что он не врет?

– Я этого не знаю. Но вы узнаете. Введите его в базу данных, и посмотрим, что получится.

– Это не так просто…

– Это не может быть так уж сложно. Где ваш историк? Попросите ее.

– Мисс Зингер…

– Слушайте, я сижу в уборной у старика. Вы говорили, что с именем и датой рождения карточку легче найти.

Он вздыхает:

– Посмотрим, что я могу сделать.

В ожидании ответа я спускаю воду. Два раза. Я уверена, что Джозеф, или Райнер, или как там его теперь называть, размышляет, не провалилась ли я в унитаз, а может, он решил, что я мою голову в раковине.

Минут через десять я слышу голос Лео:

– Райнер Хартманн был членом нацистской партии.

Я ощущаю странную эйфорию, понимая, что дело пошло, и в то же время свинцовую тяжесть в груди, ведь слова Лео означают, что стоящий за дверью человек замешан в массовых убийствах. Я испускаю глубокий вздох.

– То есть я была права.

– Его имя нашлось в материалах Берлинского архива, да, но это не означает, что мы можем прижать старика, – говорит Лео. – Это только начало.

– А что будет дальше?

– Там увидим, – отвечает Лео. – Что еще вы можете узнать?

Мне как будто ножом по горлу резанули.

Я услышала, как разрывается моя кожа; ощутила, как кровь, липкая и горячая, капает на грудь. Он снова бросился на меня, нацелившись на голосовые связки. А я могла только ждать следующего укуса острых как бритва клыков, зная, что он непременно будет.

Мне рассказывали легенды про упырей, которые восставали из мертвых и разрывали свои саваны в поисках крови, которая поддержит их существование, потому что своей у них нет. Они были ненасытны. Я знала легенды, но теперь убедилась, что они правдивы.

Он не кусал меня, не пил кровь, а пожирал мою плоть и довел до грани смерти, по которой сам ускользнул в бессмертие. Вот, значит, какой он, ад – протяжный беззвучный крик. Нет сил пошевелиться, нет сил подать голос. Зато другие мои чувства обострились: осязание, обоняние и слух, пока он раздирал мою плоть. Он ударил меня головой оземь: один раз, второй. У меня закатились глаза, и тьма упала, как нож гильотины…

Вдруг я резко проснулась и села, обливаясь потом. Щека у меня в муке, я уснула, положив голову на рабочий стол, в ожидании, пока подойдет тесто. Но этот стук все еще звучал у меня в голове. Я схватилась за горло – о, какое счастье! – оно цело, и снова услышала, как кто-то стучит в дверь дома.

На пороге стоял мужчина с золотистыми глазами, его силуэт вырисовывался в свете луны.

– Я мог бы печь для вас, – сказал он низким мягким голосом. С акцентом.

Мне стало интересно, откуда он родом.

Я не до конца проснулась и не поняла его.

– Меня зовут Александр Лубов, – произнес мужчина. – Я видел вас в деревне. Я знаю о вашем отце. – Он посмотрел поверх моего плеча на багеты, завернутые в полотно, стоящие, как солдаты в строю. – Днем мне нужно следить за братом. У него с головой непорядок, и он может навредить себе, если останется один. Но мне нужна работа, которую я мог бы делать по ночам, пока брат спит.

– А когда будете спать вы? – задала я первый вопрос, который стрелой пронзил туман в моей голове.

Он улыбнулся, и у меня от этого перехватило дыхание.

– А кто говорит, что я сплю?

– Я не могу платить вам…

– Я возьму то, что вы можете мне дать, – ответил он.

Тут я поняла, как сильно устала. Подумала, что сказал бы отец, если бы я пустила в пекарню чужака. Вспомнила Дамиана и Баруха Бейлера и то, чего они оба от меня хотели.

Говорят, безопаснее с бесом, которого знаешь, чем с незнакомым. Мне ничего не известно об Александре Лубове. Так зачем соглашаться на его предложение?

– Затем, – сказал он, будто прочел мои мысли, – что я вам нужен.

Джозеф

Я не отзовусь на другое имя. Этот человек – мне хотелось бы думать, что я никогда им не был.

Но это неправда. Внутри каждого из нас сидит чудовище, внутри каждого – святой. Вопрос в том, кого из них мы больше пестуем, который из двух сразит другого.

Чтобы понять, кем я стал, вам нужно знать, откуда я родом. Моя семья, мы жили в Вевельсбурге, это часть города Бюрена в районе Падерборн. Мой отец был механиком, а мать – домохозяйкой. Мое самое раннее воспоминание о том, как отец и мать ссорятся из-за денег. После Первой мировой цены росли не по дням, а по часам. Сбережения, которые они усердно откладывали долгие годы, внезапно обесценились. Отец только что забрал из банка деньги, которые копил десять лет, а теперь этой суммы не хватало даже на то, чтобы купить газету. Чашка кофе стоила пять тысяч марок. Буханка хлеба – двести миллионов марок. Мальчиком, помню, я бегал вместе с матерью встречать отца в день получки, а потом начиналась бешеная скачка по магазинам за продуктами. Часто там было пусто. Тогда нас с Францем, это мой младший брат, посылали в сумерках в сады фермеров трясти яблоки с деревьев или воровать картошку с полей.

Разумеется, не все так пострадали. Кто-то успел вложиться в золото. Кто-то спекулировал тканями, мясом, мылом или продуктами. Но большинство обычных немецких семей, вроде моей, потерпели полный крах. Веймарская республика, воссиявшая после войны, как новая звезда, оказалась катастрофой. Мои родители все делали правильно – упорно трудились, накапливали сбережения, и чего ради? Выборы за выборами, и никто, казалось, не мог дать ответа.

Я рассказываю вам это, потому что все вечно спрашивают: как могли нацисты прийти к власти? Как мог Гитлер так свободно править? Что ж, я скажу вам: отчаявшиеся люди часто совершают такие вещи, которых при обычных условиях не совершили бы. Если вы обратитесь к врачу и он скажет, что у вас неизлечимая болезнь, то вы, вероятно, покинете его кабинет сильно подавленным. Но если вы поделитесь этой новостью с приятелем и он скажет вам: «Знаешь, у меня есть друг, которому поставили такой же диагноз, и доктор Х поднял его на ноги», то я могу поспорить, вы мигом кинетесь звонить ему, хотя, может, он величайший шарлатан, этот доктор Х, или берет по два миллиона долларов за консультацию. Не важно, насколько вы образованны, не важно, какой чушью это кажется, вы ухватитесь за лучик надежды.

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия была таким лучиком надежды. Ничто больше не могло исправить положение дел в стране. Так почему бы не попробовать это? Они обещали дать людям работу, избавиться от Версальского договора, вернуть утраченные после войны земли, снова поставить Германию на достойное место.

Когда мне было пять лет, Гитлер попытался захватить власть в пивной – Мюнхенский путч – и с треском провалился, по мнению большинства. Но он понял, что совершить переворот нужно не насильственным путем, а законным. И во время процесса над ним в 1924 году каждое его слово попадало в немецкие газеты, что стало первым пропагандистским натиском Национал-социалистической партии.

Вы заметили, что я ни слова не говорю о евреях? Это потому, что большинство из нас не были знакомы ни с одним. Из шести миллионов жителей Германии только пятьсот тысяч были евреями, и даже они называли себя немцами, а не евреями. Но антисемитизм процветал в Германии задолго до того, как Гитлер обрел влияние. Нас учили в церкви, что две тысячи лет назад евреи убили нашего Господа. Нелюбовь к евреям отражалась и в том, как мы относились к их способности с выгодой для себя вкладывать деньги во время экономического спада, когда ни у кого больше средств на инвестиции не было. Внедрить в головы людей мысль, что во всех бедах Германии виноваты евреи, было нетрудно.

Любой военный скажет вам, что объединить разобщенную группу людей можно, указав им на общего врага. Именно это и сделал Гитлер, придя к власти в 1933 году в качестве канцлера. Он вплел свою философию в идеологию Нацистской партии, направляя обличительную критику на тех, кто склонялся влево в политике. Нацисты указывали на связь евреев с левыми, евреев – с преступностью, евреев – с отсутствием патриотизма. Если люди и без того уже ненавидели евреев по религиозным или экономическим причинам, подкинуть им еще один повод для нетерпимости не составляло труда. Так что, когда Гитлер сказал, что наибольшая угроза немецкому государству – это покушение на чистоту крови немцев, что ж, это дало нам новый повод для гордости. Угроза со стороны евреев просчитывалась математически. Они смешаются с этническими немцами, чтобы повысить свой статус, и, делая это, подточат доминирование германской нации. Нам, немцам, было необходимо Lebensraum – жизненное пространство, чтобы остаться великим народом. А как расширить территории? Выбор невелик: вы либо начинаете войну, чтобы захватить новые земли, либо избавляетесь от людей, угрожающих Германии и не являющихся этническими немцами.

К 1935 году, когда я уже был молодым человеком, Германия вышла из Лиги Наций. Гитлер заявил, что Германия будет воссоздавать армию, хотя это было ей запрещено после Первой мировой войны. Конечно, если бы какая-нибудь другая страна – Франция, Англия – вмешалась и остановила его, того, что случилось, могло бы не произойти. Но кому хотелось так скоро снова ввязываться в войну? Проще было объяснить события рационально, сказать, мол, Гитлер возвращает себе то, что раньше принадлежало Германии. А тем временем в моей стране снова появилась работа – на фабриках военного снаряжения, оружейных и авиационных заводах. Люди зарабатывали не так много денег, как раньше, и трудились дольше, но они могли содержать свои семьи. К 1939 году немецкое Lebensraum распространилось за Саар, в Рейнскую область, Австрию, Судеты и Чехию. И наконец, когда немцы вошли в польский Данциг, Англия и Франция объявили войну.

Я расскажу вам немного о своем детстве. Мои родители отчаянно хотели, чтобы их дети жили лучше, чем они сами, и полагали, что путь к этому открывает образование. Разумеется, люди, обученные тому, как лучше вкладывать деньги, не окажутся в отчаянном финансовом положении. Хотя я не был особенно умным, родители хотели, чтобы я поступил в гимназию и получил самое академическое образование из всех возможных в Германии, так как выпускники гимназии, как правило, поступали в университет. Само собой, оказавшись в гимназии, я все время либо дрался, либо паясничал, лишь бы скрыть тот факт, что мне эта учеба была не по зубам. Родителей каждую неделю вызывали к директору, потому что я проваливал очередную контрольную или доходил до кулаков в споре по мельчайшему поводу с кем-нибудь из учеников.

К счастью, у родителей была другая звезда, на которую они могли возлагать надежды, – мой брат Франц. Двумя годами моложе меня, он отличался усердием в учебе, вечно сидел, уткнувшись носом в книгу, да калякал что-то в блокнотах, которые прятал под матрасом, а я вытаскивал их и дразнил его. Блокноты эти полнились образами, которых я не понимал: тело девушки, утопившейся в пруду от несчастной любви; изголодавшийся олень роется в снегу в поисках желудя; огонь, загоревшийся в душе и поглощающий тело; постель и окружающий ее дом. Он мечтал изучать поэзию в Гейдельберге, и родители грезили о том же.

А потом начались перемены. В гимназии устроили конкурс: какой класс первым – до последнего ученика – запишется в Гитлерюгенд. Заметьте, в 1934 году членство в Гитлерюгенде еще не было обязательным. Это был общественный клуб, как бойскауты, за исключением того, что мы приносили клятву верности Гитлеру как его будущие солдаты. Под руководством взрослых мы встречались после уроков и ходили в походы на выходных. Мы носили форму, похожую на эсэсовскую, с руной «Зиг» на лацкане. В пятнадцать лет мне трудно было усидеть за партой, а бегать по улице я любил и весьма успешно выступал на спортивных соревнованиях. У меня сложилась репутация хулигана, не всегда оправданная, – в половине случаев я расквашивал кому-нибудь нос за то, что он обзывал Франца девчонкой.

Я очень хотел, чтобы мой класс выиграл. И вовсе не потому, что так уж сильно был предан фюреру, просто главой местного Kameradshaft[18] Гитлерюгенда был герр Золлемах, а его дочь Инге казалась мне самой красивой девушкой на свете. Серебристо-белыми волосами и бледно-голубыми глазами она напоминала Снежную королеву, и ни сама Инге, ни ее подруги не имели представления о моем существовании. Я воспринял объявленный конкурс как возможность это изменить.

Для проведения конкурса учитель написал на доске имена всех учеников и стирал одно за другим имена тех, кто вступал в Гитлерюгенд. Одни присоединялись под давлением товарищей; другим велели сделать это отцы. Но больше дюжины человек согласились войти в организацию, потому что я пригрозил поколотить их на школьном дворе, если они откажутся.

Мой брат не пожелал вступить в Гитлерюгенд. В его классе не примкнули к большинству только он и еще один мальчик. Мы все понимали, отчего Артур Гольдман не присоединился, – он не мог. Когда я спросил Франца, почему тот заодно с евреем, он ответил, что не хочет, чтобы его друг чувствовал себя изгоем.

Через несколько недель Артур перестал ходить в школу и больше туда не вернулся. Отец побуждал Франца вступить в Гитлерюгенд, чтобы завести себе новых друзей. Мать взяла с меня обещание, что я буду приглядывать за ним на наших собраниях.

«Франц не такой сильный, как ты», – говорила она и все время беспокоилась, как он перенесет ночевку в палатке; боялась, что он заболеет, не сможет общаться с другими мальчиками.

Но за меня ей впервые в жизни не приходилось тревожиться. Потому что, как оказалось, я был копией ребенка с плаката Гитлерюгенда.

Мы ходили в походы, пели и занимались гимнастикой. Мы учились военному строю. Больше всего я любил Wehrsport, а это строевая подготовка, умение колоть штыком, бросать гранату, рыть окопы, проползать под колючей проволокой. Я уже чувствовал себя солдатом. Я с таким энтузиазмом участвовал в делах Гитлерюгенда, что герр Золлемах как-то раз сказал моему отцу, мол, из меня когда-нибудь выйдет отличный эсэсовец. Можно ли было удостоиться лучшего комплимента?

Чтобы выявить самых отважных среди нас, устраивались Mutproben – проверки храбрости. Даже самых робких заставляли выполнять приказы, потому что в противном случае к ним, как дурной запах, приставало позорное клеймо «трус». Первым испытанием было забраться на верх каменной стены замка без страховки. Мальчики постарше боролись за то, чтобы быть первыми в очереди, но Франц держался в хвосте, и я остался с ним, как велела мне мать. После того как один из участников сорвался, упал и сломал ногу, состязание было прервано.

Через неделю на очередной тренировке по воспитанию смелости герр Золлемах завязал нам глаза. Франц, сидевший рядом со мной, вцепился в мою руку и прошептал:

– Райнер, мне страшно.

– Просто делай, что говорят, – сказал ему я, – и скоро все закончится.

Я обрел волшебную свободу в этом новом для меня способе мышления, который, вот парадокс, состоял в том, чтобы не думать самостоятельно. В гимназии я был недостаточно умен, чтобы находить правильные ответы. В Гитлерюгенде мне сообщали правильные ответы, и пока я повторял их, как попугай, меня считали гением.

Мы сидели в этой искусственной темноте и ждали инструкций. Герр Золлемах и несколько ребят постарше встали перед нами.

– Если фюрер призовет вас сражаться за Германию, что вы сделаете?

– Будем сражаться! – хором крикнули мы.

– Если фюрер попросит вас умереть за Германию, что вы сделаете?

– Умрем!

– Чего вы боитесь?

– Ничего!

– Встаньте! – Старшие мальчики подняли нас на ноги, выстроили в ряд. – Вас отведут к пустому бассейну, вы дадите клятву гитлерюгендовца и прыгнете вниз с трамплина. – Если фюрер велит вам прыгнуть со скалы, что вы сделаете?

– Прыгнем!

Глаза у нас были завязаны, поэтому мы не знали, которого из пятнадцати первым поставят на трамплин. И тут я почувствовал, что руку Франца вырвали из моей.

– Райнер! – крикнул он.

Полагаю, в тот момент я думал только о матери, которая просила меня беречь младшего брата. Я сорвал с глаз повязку и как сумасшедший побежал мимо ребят, которые тащили моего брата в здание бассейна.

– Ich gelobe meinem Führer Adolf Hitler Treue, – кричал я, проносясь мимо герра Золлемаха. – Ich verspreche ihm und den Führern, die er mir bestimmt, jederzeit Achtung und Gehorsam entgegen zu bringen…

«Я клянусь быть преданным моему фюреру, Адольфу Гитлеру. Я обещаю ему и тем руководителям, которых он назначит мне, беспрекословно слушаться и уважать их. Перед этим обагренным кровью знаменем, которое символизирует нашего фюрера, я клянусь посвятить всю свою энергию и силу спасителю нашей страны, Адольфу Гитлеру. Я с радостью готов отдать за него жизнь, да поможет мне Бог».

И я не глядя прыгнул.

Завернутый в грубое коричневое одеяло, в насквозь мокрой одежде, я сказал герру Золлемаху, что позавидовал брату, которого выбрали первым доказать свою верность и храбрость. Вот почему я опередил его в очереди.

В бассейне была вода. Немного, но достаточно. Я знал, что нам не позволят прыгнуть и разбиться насмерть, но так как каждого заводили в здание по отдельности, оставшиеся снаружи не слышали плеска воды.

Но Франц услышал, это я знал, потому что он уже стоял у края бассейна, а значит, сможет прыгнуть.

Однако герра Золлемаха это не убедило.

– Такая любовь к брату, конечно, восхитительна, но она не должна превышать любовь к фюреру.

Остаток дня я осторожничал и держался подальше от Франца. Азартно играл в «Охотника и индейца». Мы делились на взводы в соответствии с цветом нарукавных повязок и охотились за врагами, стараясь сорвать с них повязки. Часто эти игры перерастали в настоящие драки; они должны были укрепить нас. Вместо того чтобы защищать брата, я игнорировал его. Если Франца валили в грязь, я не спешил ему на помощь. Герр Золлемах следил за нами слишком внимательно.

Франц вышел из этих игрищ с рассеченной губой, с синяками на левой ноге и отвратительной ссадиной на щеке. Мать съест меня с потрохами за это, я знал. И все же, когда мы в сумерках возвращались домой, брат толкнул меня плечом. Помню, булыжники мостовой были еще теплые после дневной жары, вставала полная луна.

– Райнер, – просто сказал Франц, – Danke[19].

В следующее воскресенье мы собрались в спортивном зале и устроили боксерские поединки. Цель была – определить победителя в нашей группе из пятнадцати мальчиков. Герр Золлемах привел Инге и ее подруг, так как знал, что мальчики в их присутствии будут стараться вовсю. Он пообещал, что победитель получит медаль.

– Фюрер говорит, что физически здоровые люди с уравновешенным характером ценнее для народа, чем высоколобые слабаки, – сказал герр Золлемах. – Ты здоровый человек?

Часть меня была здоровой, это я знал – чувствовал каждый раз, как смотрел на Инге. Губы у нее были розовые, как леденец, и, я мог поспорить, такие же сладкие. Когда она сидела на трибуне, я наблюдал, как поднимаются и опускаются пуговки на ее кофточке и думал: вот бы сорвать с нее эти покровы и прикоснуться к ее коже, а она будет белая, как молоко, мягкая, как…

– Хартманн, – рявкнул герр Золлемах, и мы с Францем оба встали. Сперва он удивился, а потом широко улыбнулся и пробормотал: – Да-да, почему нет? Оба вы, на ринг.

Я посмотрел на Франца, на его узкие плечи и пухлый живот, мечтательные глаза, которые забегали, когда он понял, чего хочет от нас герр Золлемах. Я пролез между канатами, надел шлем, боксерские перчатки и, проходя мимо брата, тихо сказал:

– Бей меня.

Инге ударила в гонг и побежала обратно к подругам. Одна из них указала на меня. Инге обернулась. На одно восхитительное мгновение мир замер, наши глаза встретились.

– Начинайте! – скомандовал герр Золлемах.

Остальные мальчики подбадривали нас, а я кружил вокруг Франца, подняв руки.

– Бей меня, – снова процедил я сквозь зубы.

– Не могу.

– Schwächling![20] – крикнул один из старших мальчиков. – Бздишь, как девчонка.

Я вполсилы ударил брата кулаком в живот. Тот согнулся пополам, как перочинный нож. С трибун позади меня раздался одобрительный рев.

Франц испуганно глянул на меня.

– Дерись! – заорал я на него, а сам молотил по воздуху перчатками, не нанося настоящих ударов.

– Чего ты ждешь?! – крикнул герр Золлемах.

И я саданул Франца по спине. Он упал на одно колено, девочки на трибунах ахнули. Францу удалось подняться. Он размахнулся левой рукой и долбанул меня в челюсть.

Не знаю, что во мне переклинило. Наверное, я не ожидал такого, и мне было больно. Или, может, это из-за девочек, на которых я хотел произвести впечатление. Или я услышал, как другие мальчишки меня подзуживают. Я начал бить Франца по лицу, в живот, по почкам. Снова и снова, ритмично, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво, а изо рта не хлынула слюна, когда он рухнул на пол.

Один из старших ребят запрыгнул на ринг и поднял вверх мою руку в перчатке, объявляя победителя. Герр Золлемах похлопал меня по спине.

– Вот, – сказал он остальным мальчикам, – лик храбрости. Вот как выглядит будущее Германии. Адольф Гитлер, Sieg Heil!

Я ответил на приветствие. Остальные тоже. Все, кроме моего брата. Опьяненный дракой, я чувствовал себя непобедимым. Соперники выходили на ринг один за другим, и никто не мог устоять против меня. Много лет меня наказывали за то, что я распускал кулаки в школе, а теперь хвалили за это. Нет, превозносили!

Тем вечером Инге Золлемах вручила мне медаль, и через пятнадцать минут позади спортивного центра вдобавок к ней наградила первым в моей жизни настоящим поцелуем. На следующий день мой отец зашел к герру Золлемаху. Он был очень обеспокоен полученными Францем травмами.

– У вашего сына талант, – объяснил герр Золлемах. – Совершенно особый.

– Да, – ответил мой отец. – Франц всегда был отличным учеником.

– Я говорю о Райнере, – уточнил герр Золлемах.

Понимал ли я, что жестокость отвратительна? Даже в тот первый раз, когда ее жертвой оказался мой брат? Я задавал себе этот вопрос тысячу раз, и ответ всегда был один: разумеется. Тот день оказался самым трудным, потому что я мог сказать «нет». После этого каждый раз жестокость давалась мне все легче, ведь если бы я не совершил ее снова, то вспомнил бы о том первом дне, когда не сказал «нет». Повторяйте одно и то же действие регулярно, и в конце концов вы начнете считать его нормальным. И перестанете испытывать чувство вины.

Я хочу сказать вам, что это верно во многих смыслах. На моем месте могли бы оказаться вы. Думаете, это невозможно? Никогда? Но мы в любой момент способны совершить такое, чего меньше всего от себя ожидаем. Я всегда знал, что делаю и с кем. Очень хорошо знал. Потому что в эти ужасные, восхитительные моменты я был тем человеком, которым хотел бы быть каждый.

Александр проработал у меня уже неделю. Мы обменивались вежливыми словами, но чаще он приходил, чтобы печь, когда я уже ложилась спать, а когда просыпалась, чтобы нести хлеб на рынок, он снимал с себя передник. Хотя иногда задерживался ненадолго и уходил позже.

По словам Александра, его брат родился с плодной оболочкой на лице и едва не задохнулся. Родители их умерли во время чумы в Гуменне в Словакии; он заботится о Казимире уже много лет. Казимирово расстройство, как назвал это Александр, проявлялось в том, что он ел несъедобные вещи – камни, грязь, палки, – и поэтому за ним нужно было присматривать постоянно, когда он не спит. Александр рассказал мне о местах, где жил: в одних каменные замки пронзали башнями облака, в других по бурлящим жизнью улицам разъезжали безлошадные экипажи, будто движимые духами. Нигде он не задерживался надолго, потому что люди настороженно относились к его брату.

Алекс пек хлеб так, будто это было для него самым естественным занятием. По словам отца, это знак того, что у человека на душе мир. «Нельзя кормить других, если сам всегда голоден», – бывало, говорил он мне, и когда я передала его слова Александру, тот рассмеялся и сказал: «Твой отец никогда меня не видел».

Соблюдая приличия, Алекс никогда не снимал рубашку с длинными рукавами, как бы жарко ни становилось на кухне, в отличие от моего отца, который раздевался до нижнего белья в кухонном чаду. Я восхищалась сноровкой Алекса. Он двигался грациозно, будто выпекание хлеба – это танец. Александр признался, что когда-то давно уже работал пекарем.

Мы говорили и о недавних смертях. Алекс спрашивал: что говорят жители? где находили тела новых жертв? В последнее время нападения происходили внутри городских стен, а не только на окраинах. Одну ночную бабочку нашли с почти оторванной от тела головой у входа в трактир; останки школьной учительницы, которая шла на урок, обнаружили на ступенях у постамента памятника основателю города. Некоторые люди говорили: «Похоже, эта тварь играет с нами».

– Вообще, – сказала я однажды Александру, – некоторые считают, что это, может быть, и не зверь вовсе.

Алекс посмотрел на меня через плечо, засунув пекарскую лопату глубоко в нутро печи:

– Что ты имеешь в виду? Кто еще это может быть?

Я пожала плечами:

– Какое-то чудовище.

Вопреки моим ожиданиям Алекс не рассмеялся. Он сел рядом со мной и провел ногтем большого пальца по трещине в деревянной столешнице.

– Ты в это веришь?

– Все чудовища, которых я знаю, – люди, – сказала я.

Сейдж

– Вот, – говорю я и протягиваю Джозефу стакан воды.

Он пьет. Три часа он говорил без остановки и совсем охрип.

– Вы очень добры.

Я не отвечаю.

Джозеф смотрит на меня поверх края стакана:

– А вы, кажется, начинаете мне верить.

И что я должна на это ответить? Джозеф рассказывал мне о своем детстве, о Гитлерюгенде в таких подробностях, которые можно услышать только от человека, который сам в этом участвовал, и, слушая его, я убеждаюсь, что он говорит правду. Но есть тут для меня одна существенная неувязка: я вижу Джозефа, которого здесь знают и любят, а он рассказывает мне о каком-то совершенно другом человеке. Это как если бы мать Тереза призналась, что в детстве она поджигала кошек.

– Как удобно, не так ли, говорить, что вы совершали ужасные вещи по чужому приказу, – замечаю я. – От этого ваши поступки не становятся менее ужасными. Сколько бы человек ни убеждали вас прыгнуть с моста, у вас все равно есть возможность развернуться и уйти.

– Почему я не сказал «нет»? – задумчиво произнес Джозеф. – Почему этого не сделали многие другие? Потому что нам хотелось верить Гитлеру. А он обещал светлое будущее, гораздо лучше настоящего.

– Вам, по крайней мере, было на что надеяться, – бормочу я себе под нос. – А у шести миллионов человек надежду на будущее отняли. – Мне становится тошно. Я смотрю, как Джозеф, сидя в кресле, спокойно пьет воду, будто только что не рассказал мне жуткую историю. Возможно ли совершать страшные злодеяния и после этого не обливаться кровавыми слезами в ночных кошмарах? – Как вы можете желать себе смерти? – запальчиво говорю я. – Вы же религиозны. Не боитесь Страшного суда?

Джозеф качает головой, думая о своем:

– У них иногда бывали такие глаза… Они не боялись, что их застрелят, даже стоя под прицелом. Они как будто сами рвались навстречу смерти. Сперва я не мог этого постичь. Как можно не стремиться прожить хотя бы еще один день? Как можно не ценить свою жизнь? Но потом начал понимать: когда ваше существование превращается в ад, смерть может быть раем.

Моя бабушка, была ли она одной из тех, кто не боялся расстрела? Было это признаком слабости или мужества?

– Я устал. – Джозеф вздыхает. – Мы продолжим беседу как-нибудь в другой раз, хорошо?

Мне хочется выжимать из него информацию, пока он не иссохнет, так что останется один скелет, сухой и ломкий. Я хочу, чтобы он не умолкал, пока у него мозоли на языке не появятся, пока его секретами не будет засыпан весь пол вокруг нас. Но он старик, и поэтому я говорю, что завтра заеду за ним и отвезу в нашу группу скорби.

По пути домой в машине я звоню Лео и кратко излагаю ему все, что услышала от Джозефа.

– Хм… – мычит он, когда я умолкаю. – Хорошее начало.

– Начало? Это тонна информации для работы.

– Необязательно, – отвечает Лео. – После декабря 1936 года всех мальчиков в Германии, кроме евреев, обязали вступить в Гитлерюгенд. Информация, которую он выдает вам, совпадает с тем, что я слышал от подозреваемых, но это ни в чем не уличает его.

– Почему нет?

– Потому что не все члены Гитлерюгенда стали эсэсовцами.

– Ну а что вы накопали? – спрашиваю я.

Он смеется:

– Прошло всего три часа, как вы говорили со мной из уборной. К тому же даже если бы я обладал детальной информацией, то не мог бы поделиться ею с вами как с частным лицом.

– Он хочет, чтобы я простила его, прежде чем он умрет.

Лео присвистнул:

– Значит, теперь вы должны стать его убийцей и духовником?

– Полагаю, в данном случае он предпочтет священнику еврейку, пусть и не признающую себя таковой.

– Какой милый и жуткий заход – просить потомков убитых тобою людей снять тебя с крючка, прежде чем ты затянешь на себе петлю смерти, покинешь этот мир, сгинешь в небытии. – Лео некоторое время молчит. – Знаете, вы не можете простить его. Заявляю вам это официально.

– Знаю, – отвечаю я.

Есть десятки причин, почему нет, начиная с того очевидного факта, что не я была его жертвой.

Но…

Если взглянуть на просьбу Джозефа чуть иначе, осветить ее лучом разума под другим углом, то можно увидеть: это не пустая мольба убийцы, а желание умирающего человека.

И если я не выполню его, то не проявлю ли такого же бессердечия, как он?

– Когда вы будете говорить с ним снова? – спрашивает Лео.

– Завтра. Мы идем в группу скорби.

– Хорошо, – говорит он. – Позвоните мне.

Я выключаю телефон и понимаю, что пропустила поворот к своему дому. И что важнее, уже знаю, куда еду.

Слово «бабка» происходит от «баба», что на идише и польском означает «бабушка». Не могу припомнить ни одну Хануку без этих сладких булок. Это были неписаные правила: мать покупала индейку размером с маленького ребенка, сестра Пеппер разминала картошку в пюре, а моя бабушка приносила три знаменитые бабки. Помню, еще совсем маленькой девочкой я терла шоколад, боясь, что пораню о терку костяшки пальцев.

Сегодня я отпускаю Дейзи домой пораньше. Говорю ей, что приехала заниматься выпечкой вместе с бабушкой, но на самом деле мне нужно побыть с бабушкой наедине. Она намазывает маслом первую форму, пока я раскатываю тесто и смазываю края яйцом. Потом сыплю внутрь тертый шоколад и начинаю скатывать тесто, снаружи оно плотное, как мембрана барабана. Быстро сгибаю рулеты пять раз, сверху опять мажу яйцом.

– Дрожжи, – говорит бабушка, – это чудо. Одна щепотка, немного воды, и смотри, что получается.

– Это не чудо, это химия, – говорю я. – Настоящее чудо – момент, когда кто-то, впервые глядя на них, сказал: «Хм, давайте-ка посмотрим, что будет, если мы добавим это в тесто».

Моя бабушка передает мне форму, чтобы я уложила в нее сформованную бабку и присыпала ее кондитерской крошкой.

– Мой отец, – говорит она, – оставлял матери послания посредством бабок.

Я улыбаюсь ей:

– Правда?

– Да. Если начинка была из яблок, это означало, что день в пекарне прошел хорошо, было много покупателей. Если из миндаля, он как бы говорил: «Я горько скучаю по тебе».

– А шоколад?

Бабушка смеется:

– Что он просит прощения за то, что расстроил ее. Ни к чему упоминать, что мы часто ели шоколадные бабки.

Я вытираю руки о полотенце и спрашиваю:

– Бабушка, какой он был? Чем занимался, когда не работал? Называл ли он тебя каким-то особенным именем? Водил ли в какое-нибудь незабываемое место?

Бабушка выпячивает губы:

– Ах, опять ты за свое.

– Я знаю, что он умер во время войны. Как?

Она долго и с показной злостью смазывает маслом вторую форму и наконец говорит:

– Каждый день после школы я приходила в пекарню, и меня ждала там булочка. Отец назвал ее минкеле и готовил всего одну штуку в день. У нее был слоистый мякиш, а внутри – шоколад с корицей, такой теплый и текучий, что проскальзывал прямо в горло, и я знаю, отец мог бы продавать их сотнями, но нет, он говорил: это специально и только для меня.

– Его убили нацисты, да? – тихо спрашиваю я.

Бабушка отворачивается:

– Отец обсуждал со мной свои похороны. «Минка, – говорил он, когда мать читала мне сказку про Белоснежку, – запомни: я хочу, чтобы меня хоронили в стеклянном гробу, пусть люди смотрят на меня». Или: «Минка, запомни: лучше пусть устроят фейерверк вместо цветов. Минка, постарайся, чтобы я не умер летом, а то плакальщикам придется отмахиваться от тучи мух, ты не думаешь?» Для меня это была игра, забава, потому что мой отец вообще не собирался умирать. Мы все знали, что он неуязвим. – Она берет одну из своих палок, подвешенную к буфету, подходит к кухонному столу и тяжело опускается на стул. – Отец обсуждал со мной детали своих похорон, но в конце концов мне не удалось выполнить ни одно из его желаний.

Я сажусь на пол перед бабушкой и кладу голову ей на колени. Она опускает свою маленькую сухую, как птичья лапка, руку мне на макушку.

– Ты столько времени держала это в себе, – шепчу я, – может, теперь лучше выговориться?

Бабушка гладит мою пораненную щеку и спрашивает:

– А стоит ли?

Я поднимаю голову:

– Это другое. Я не могу притворяться, что со мной ничего не случилось, как бы мне ни хотелось. Это написано на мне.

– Вот именно, – говорит бабушка и задирает рукав свитера, открывая номер на предплечье. – Я однажды говорила об этом, когда была намного моложе, со своим врачом, который увидел мою руку. Он спросил, не смогу ли я выступить на занятиях его жены. Она была профессором истории в университете. Встреча со студентами прошла хорошо. Мне удалось побороть страх сцены, меня даже не затошнило. А потом преподавательница спросила, есть ли вопросы?

Встал один мальчик. Сказать по правде, я приняла его за девочку, столько волос, до самых плеч. Так вот, он встал и сказал: «Холокоста не было». Я не знала, как реагировать. Думала: «Как ты смеешь мне такое говорить, когда я пережила это? Как ты смеешь перечеркивать всю мою жизнь?» Я так расстроилась, что плохо соображала. Пробормотала какие-то извинения, спустилась со сцены и пошла к дверям, зажимая ладонью рот. Мне казалось, иначе я закричу. Я дошла до своей машины и сидела в ней, пока не поняла, что́ нужно было сказать. В учебниках истории написано, что во время войны исчезли шесть миллионов евреев. Если Холокоста не было, куда они делись? – Бабушка качает головой. – Столько всего, и мир ничему не научился. Посмотри вокруг. Этнические чистки продолжаются. Дискриминация никуда не делась. Есть такие молодые люди, как тот глупый мальчик с лекции по истории. Я была уверена, что выжила ради того, чтобы не допустить подобного в будущем, но, знаешь, должно быть, я ошибалась. Потому что, Сейдж, это до сих пор происходит. Каждый день.

– То, что какой-то неонацист встал на той лекции, не означает, что для тебя не важно рассказать свою историю, – говорю я. – Расскажи ее мне.

Бабушка долго смотрит на меня, потом молча встает, опираясь на палку, и выходит из кухни. Я слышу, как она возится в кабинете на первом этаже, который превратила в спальню, чтобы не подниматься лишний раз по лестнице, выдвигает ящики, роется в них. Я встаю, отправляю бабки в духовку. Они уже снова поднялись.

Когда я вхожу к бабушке, она сидит на кровати. В комнате пахнет ею – пудрой и розами. Она держит в руках маленький блокнот в потертой кожаной обложке.

– Я была писательницей, – говорит она. – Девочкой, верившей в сказки. Не глупые диснеевские, которые читала вам мама, но настоящие – с кровью и шипами, с девушками, которые знали, что любовь может убить их так же, как сделать свободными. Я верила в ведьмовские проклятия и помешательство оборотней. Но, кроме того, я ошибочно полагала, что самые страшные истории выдуманы, а не взяты из реальной жизни. – Бабушка гладит рукой обложку блокнота. – Я начала писать в тринадцать лет. Вот чем я занималась в то время, когда другие девочки делали прически и пытались заигрывать с мальчиками. Я же выдумывала героев и диалоги. Написав главу, я давала ее почитать своей лучшей подруге Дарье, чтобы узнать ее мнение. У нас был план: я стану известной писательницей, а она будет моим издателем, мы переедем в Лондон и будем пить сливянку с газировкой. Ах, мы тогда понятия не имели, что такое сливянка. Вот чем я занималась, когда началась война. И не прекратила. – Бабушка протягивает мне книжицу. – Это, конечно, не оригинал. Его у меня больше нет. Но как только смогла, я воссоздала его по памяти. Я должна была.

Я открываю обложку. Внутри мелким, плотным курсивом слова ползут по странице от края до края, без пробелов, как будто бумага – это роскошь. Может, тогда она и была роскошью.

– Это моя история, – продолжает бабушка. – Но не та, которую ты ищешь, – о случившемся во время войны. Это не так важно. – Она встречается со мной взглядом. – Потому что эта история помогла мне выжить.

Моя бабушка могла бы дать фору Стивену Кингу.

Ее история о нечистой силе, об упыре – польский вариант вампира. Но страшной ее делает не монстр, известная нам величина, но обычные люди, которые тоже оказываются монстрами. Бабушка как будто знала, даже в том юном возрасте, что добро и зло неразделимы, что они сиамские близнецы с одним сердцем. Если бы слова имели вкус, то написанные ею были бы как горький миндаль и кофейная гуща. Иногда, читая бабушкину историю, я забываю, что автор – она, так хорошо это написано.

Я проглотила бабушкину записную книжку залпом, а потом перечитала ее, чтобы не пропустить ни одного слова. Я старалась впитать в себя всю историю, запомнить ее, чтобы потом воспроизводить в точности, слово за словом, как, вероятно, делала бабушка. Ловлю себя на том, что повторяю текст, принимая душ, моя посуду, вынося мусор.

История моей бабушки загадочна, но не в том смысле, как она рассчитывала. Я пытаюсь разобраться в характерах героев и диалогах, чтобы уловить в них отголоски ее настоящей жизни. Всем писателям нужна какая-то правда для затравки, верно? В противном случае их истории будут не больше, чем мотки сахарной ваты, – ускользающий вкус, а внутри пустота.

Я читаю об Ании, рассказчице, и ее отце и слышу голос бабушки; представляю лицо своего прадеда. Когда она описывает дом на окраине Лодзи, городскую площадь, изрезанную колеями от телег, лес, по которому ходила Ания, и башмаки ее утопали во мху, я чувствую запах горящих торфяных брикетов и вкус пепла на нижней корке испеченного в их доме хлеба. Слышу топот детей, беззаботно гоняющихся друг за другом по булыжной мостовой и не подозревающих, что скоро им придется спасаться бегством по-настоящему.

Я так увлеклась историей, что опаздываю забрать Джозефа на встречу группы скорби.

– Как вам спалось? – спрашивает он.

– Хорошо, – отвечаю я.

Он садится в машину, а я думаю о параллелях между историей моей бабушки – о чудовище, которое нападает на жителей городка и убивает отца Ании, – и СС, вторгшейся в ее жизнь и разрушившей ее семью. Детство моей бабушки – эти булочки, испеченные специально для нее, долгие, неспешные вечера, которые они с подругой проводили в мечтах о будущем, – протекало параллельно с историей Джозефа о Гитлерюгенде. Но эти линии постепенно сходились; я знаю, что они обязательно пересекутся.

Это заставляет меня ненавидеть Джозефа прямо сейчас.

Однако я прикусываю язык, ведь он не знает, что у меня есть бабушка, а тем более то, что она пережила геноцид, к которому он был причастен. Не совсем понимаю, почему мне хочется утаить от него этот факт. Может, потому, что он обрадуется, услышав, что на шаг приблизился к тому, чтобы найти человека, который даст ему прощение. А может, не считаю его достойным этого знания.

Может, мне не нравится сама идея, что моя бабушка и человек вроде Джозефа до сих пор сосуществуют в этом мире.

– Вы сегодня очень тихая, – замечает Джозеф.

– Просто задумалась.

– Обо мне?

– Не льстите себе, – говорю я.

Так как я опоздала к Джозефу, мы с ним являемся на встречу группы скорби последними. Стюарт сразу подходит к нам, ища глазами сумку с выпечкой, которая всегда при мне, но сегодня ее нет. Я была слишком занята чтением записок бабушки, чтобы печь.

– Мне очень жаль, – говорю я Стюарту, – но сегодня я с пустыми руками.

– Если бы только Стюарт мог сказать то же самое, – бурчит Джослин, и я понимаю, что он снова принес посмертную маску своей жены.

«Минка, запомни, – думаю я, вспоминая бабушку, – когда я умру, чтоб никаких масок, поняла?»

Мардж звонит в маленький колокольчик, отчего мне всегда кажется, что мы на йоге, а не на психотерапии.

– Начнем? – спрашивает она.

Я не знаю, что делает смерть такой тяжелой. Наверное, то, что это односторонняя коммуникация; мы ведь никогда не сможем спросить своего любимого человека, было ли ему больно, счастлив ли он там, где находится теперь… если где-то находится. Мы не можем вынести этого вопросительного знака, который приходит со смертью, а не точки.

Вдруг я замечаю, что один стул пуст. Этель не пришла. Я понимаю, еще до того, как Мардж сообщает нам новость, что ее муж, Берни, умер.

– Это случилось в понедельник, – говорит миссис Домбровски. – Мне позвонила старшая дочь Этель. Берни теперь в лучшем мире.

Я смотрю на Джозефа, который, как ни в чем не бывало дергает нитку на брюках.

– Думаете, она еще придет сюда? – спрашивает Шейла. – Этель?

– Надеюсь, – отвечает Мардж. – Думаю, если кто-нибудь из вас свяжется с ней, она это оценит.

– Я бы послал ей цветы, – говорит Стюарт. – Берни, наверное, был неплохим парнем, если о нем столько лет заботилась такая женщина.

– Ты этого не знаешь, – медленно произношу я, и все в шоке оборачиваются ко мне. – Никто из нас не знаком с этим человеком. Он мог бить ее каждый день, судя по тому, что нам известно.

– Сейдж! – Шейла потрясена.

– Я не хотела говорить плохо о покойнике, – быстро добавляю я и пригибаю голову. – Наверное, Берни был прекрасным мужем, раз в неделю ходил на боулинг и загружал тарелки в посудомоечную машину после каждой еды, которую готовила Этель. Но вы думаете, только по хорошим парням кто-нибудь скорбит, вроде нас? У серийного убийцы Джеффри Дамера тоже была мать.

– Интересная мысль, – говорит Мардж. – Мы скорбим, потому что человек, которого мы потеряли, нес свет миру? Или из-за того, кем он был для нас?

– Может быть, немного того и другого, – говорит Стюарт и проводит пальцем по контуру посмертной маски жены, как будто он слепой и впервые изучает ее черты.

– Так значит ли это, что мы не должны расстраиваться, когда умирает какой-нибудь ужасный человек? – спрашиваю я.

Я чувствую, как Джозеф впивается взглядом мне в висок.

– Точно, есть люди, которые своим уходом делают мир лучше, – размышляет вслух Джослин. – Бен Ладен. Чарли Мэнсон.

– Гитлер, – невинным тоном произношу я.

– Да, я однажды читала книгу о женщине, которая была его личным секретарем, и она описывала его как любого другого начальника. По ее словам, он любил сплетничать с секретаршами про их любовников, – говорит Шейла.

– Если они не жалели людей, которых убивали, почему кто-то другой должен жалеть об их смерти? – говорит Стюарт.

– Значит, по-вашему, нацист всегда остается нацистом? – спрашиваю я.

Джозеф кашляет.

– Надеюсь, в аду есть специальное место для таких людей, – чопорно говорит Шейла.

Мардж предлагает прерваться на пять минут. Пока она тихо разговаривает с Шейлой и Стюартом, Джозеф трогает меня за плечо:

– Могу я поговорить с вами приватно?

Я иду за ним в коридор и складываю на груди руки.

– Как вы смеете?! – шипит Джозеф и подступает так близко ко мне, что я делаю шаг назад. – Я доверился вам. Если бы я хотел, чтобы весь мир узнал о моем прошлом, то давно уже сам сдался бы властям.

– Значит, вы хотите получить отпущение грехов безо всякого наказания.

Глаза Джозефа вспыхивают, голубую радужную оболочку почти полностью скрывают расширившиеся черные зрачки.

– Вы больше не заговорите об этом на людях! – приказывает он так громко, что несколько человек в соседней комнате поворачиваются к нам.

Гнев Джозефа обрушивается на меня хлесткой волной. Шрам на моей щеке горит, я чувствую себя так, будто учитель на уроке поймал меня за передачей записки по классу, однако заставляю себя взглянуть в глаза старику. И стою перед ним прямо, на расстоянии вздоха, затишье перед бурей.

– Не смейте никогда больше разговаривать со мной таким тоном! – сквозь зубы говорю я. – Я не одна из ваших жертв.

После чего разворачиваюсь и ухожу. На одно мгновение, когда «посмертная маска» сползает с лица Джозефа, я вижу, каким он был раньше: вижу человека, много десятков лет скрывавшегося под наружностью старого добряка; его истинная сущность обнажается как росток, который упорно пробивался сквозь асфальт и наконец вырвался наружу.

Я не могу покинуть группу скорби пораньше, так как это не останется незамеченным, и раз уж я привезла сюда Джозефа, то должна и доставить его домой, иначе подвергнусь допросу Мардж. Но с ним я не разговариваю ни когда мы прощаемся с остальными, ни по пути к парковке, ни когда садимся в машину и отъезжаем.

Через пять минут Джозеф говорит:

– Простите.

Мы останавливаемся на светофоре.

– Ну, это серьезное заявление.

Он продолжает смотреть в окно:

– Я о том, что сказал вам. В перерыве.

Я не отвечаю. Пусть не думает, что сорвался с крючка. И что бы он ни говорил мне, я не могу просто высадить его у дома и распрощаться с ним навсегда. Я в долгу перед своей бабушкой. К тому же обещала Лео, что не отступлюсь. То, как Джозеф сегодня сорвался, придает мне решимости собрать достаточное количество доказательств, чтобы его привлекли к ответственности. Этот человек явно в какой-то период своей жизни мог делать все, что хотел, не боясь возмездия. В каком-то смысле, предлагая мне убить его, он делает нечто подобное.

Думаю, пришло ему время получить по заслугам.

– Наверное, я нервничаю, – продолжает Джозеф.

– Из-за чего? – спрашиваю я, ощущая, как мурашки ползут по затылку.

Он догадался? Знает, что я хочу вывести его на чистую воду и сдать?

– Боюсь, вы выслушаете то, что я вам скажу, и все равно не исполните мою просьбу.

Я поворачиваюсь к нему:

– С моей помощью или без нее вы умрете, Джозеф.

Он смотрит мне в глаза:

– Вы знаете о Der Ewige Jude? Вечном Жиде?

От слова «жид» я вздрагиваю, как будто с его уст оно не могло сорваться даже невзначай, и качаю головой.

– Это старая европейская легенда. Жид Агасфер глумился над Иисусом, который остановился отдохнуть на Крестном пути. Он поторапливал Иисуса, говорил, что тому нужно идти быстрее. Иисус проклял его и обрек скитаться по земле до Второго пришествия. Сотни лет люди видели в разных местах скитальца Агасфера, который не мог умереть, как бы ни хотел этого.

– Вы ведь понимаете, какая ирония заключается в вашем сравнении себя с жидом.

Старик пожимает плечами:

– Говорите о них, что хотите, но они процветают, – он глядит мне в глаза, – несмотря ни на что. Я уже несколько раз должен был умереть. У меня был рак, я попадал в дорожные аварии. Я не знаю другого пожилого человека, которого положили бы в больницу с воспалением легких и он выжил бы. Вы можете думать что угодно, Сейдж, но я знаю, почему до сих пор жив. Я как Агасфер – каждый день, проведенный здесь, умаляет совершенные мной грехи.

Загорелся зеленый, машины позади меня загудели, но я не нажала на газ. Джозеф как будто углубился в себя, потерялся в собственных мыслях.

– Герр Золлемах из Гитлерюгенда говорил нам, что евреи как сорняки. Вырви один, и вместо него вырастет два…

Я давлю на педаль газа, и мы дергаемся вперед. Джозеф отвратителен мне тем, что оказался таким, как говорил. Мне отвратительна я сама тем, что сперва ему не поверила, позволила себе обмануться и считать, будто этот человек – милый дедок, добрый самаритянин, как все в этом городе.

– …Но я думал, – тихо говорит Джозеф, – что есть некоторые сорняки, которые так же прекрасны, как цветы.

Что-то было у меня за спиной. Это подсказывало мне шестое чувство, холодок сзади на шее. Войдя в лес, я оборачивалась раз десять, но видела только голые деревья, стоящие, как стражники.

И все же мое сердце бешено колотилось. Я пошла к дому чуть быстрее, крепко сжимая ручку хлебной корзины и думая: далеко ли Алекс, успеет ли, если я закричу?

И тут я услышала. Хруст ветки, скрип снега под чьей-то ногой.

Я могла бы побежать.

Но тогда преследователь погонится за мной.

Я еще прибавила шагу. Из уголков глаз полились слезы, я сморгнула их. Резко свернула за дерево с толстым стволом, за которым можно спрятаться. Задержала дыхание и стала считать приближавшиеся шаги.

На поляне появилась олениха, повернула голову, посмотрела на меня и принялась обкусывать кору на березе в нескольких футах от меня.

От облегчения ноги у меня превратились в желе. Я прислонилась к дереву, все еще дрожа. Вот что случается, когда позволяешь пустой болтовне горожан ядом просочиться в твой разум. Ты видишь тени там, где их нет, слышишь мышиную возню и представляешь себе льва. Тряхнув головой и удивляясь собственной глупости, я отлепилась от дерева и снова направилась к дому.

На меня напали сзади, накрыли мне голову чем-то горячим и влажным, какой-то тканью или мешком, отчего я перестала видеть. Толчок – и я лежу, уткнувшись носом в снег. Меня схватили за запястья и придавили к земле в области поясницы, так что я не могла встать. Я попыталась закричать, но мою голову пригнули вниз, и рот забило снегом. Я чувствую жар, что-то острое полоснуло меня по горлу – когти или клыки, о, клыки впиваются в полумесяц моей шеи и колют, как тысяча игл, жалят, как пчелиный рой.

Я слышу стук копыт, и мою шею сзади обдает холодом, давление на спину и боль пропадают. Какая-то огромная птица с широкими крыльями спускается ко мне и окликает по имени. Это последнее, что я запомнила, а открыв глаза, поняла, что меня несет на руках Дамиан, он идет к дому.

Дверь открылась, на пороге стоял Алекс.

– Что случилось? – спросил он и быстро взглянул на меня.

– На нее напали, – ответил Дамиан. – Ей нужен врач.

– Ей нужен я, – сказал Алекс и забрал меня у Дамиана.

Я вскрикнула от толчка, когда меня передавали из рук в руки. Алекс ногой закрыл дверь.

Он отнес меня в спальню. Положил на постель. Я увидела кровь у него на рубашке, и голова у меня поплыла.

– Ш-ш-ш, – попытался он успокоить меня и повернул мою голову в сторону, чтобы осмотреть рану.

Я думала, с ним случится обморок.

– Все так плохо?

– Нет, – ответил Алекс, но я знала, что он меня обманывает. – Просто я не выношу вида крови.

Он оставил меня на несколько минут, пообещав вернуться, потом пришел, неся миску с теплой водой, тряпку и бутылку водки. Водку Алекс поднес к моим губам и приказал:

– Пей! – (Я отхлебнула немного, но сильно закашлялась.) – Еще! – велел он.

Наконец, когда огонь, обжегший мне горло, превратился в тепло в животе, Алекс принялся обмывать мою шею, а потом плеснул водку на рану. Я едва не выпрыгнула из кожи.

– Ничего, – сказал Алекс, – так будет лучше.

Я не понимала, о чем он говорит, пока не увидела, как Алекс вставляет нитку в иглу, и тут догадалась, что он собирается сделать. Когда он проткнул иглой кожу у меня на горле, я отключилась.

Очнулась я вечером. Алекс сидел на стуле рядом с моей кроватью, сложив руки домиком перед собой, будто в молитве. Заметив, что я шевельнулась, он издал вздох облегчения.

На лоб мне легла его теплая рука. Он погладил мою щеку, волосы:

– Если тебе что-нибудь от меня нужно, только попроси.

Джозеф

Когда мы были маленькие, мой брат все время просил собаку. У наших соседей был пес – ретривер, – и Франц часами возился с ним на соседском дворе, учил переворачиваться, сидеть, подавать голос. Но мой отец боялся запаршиветь от животных, и из-за этого, сколько бы Франц ни канючил, он не дождался исполнения своего заветного желания.

Одним осенним вечером, мне тогда было, наверное, лет десять, я лег спать в нашей с Францем комнате, и меня разбудил чей-то шепот. Брат сидел в кровати, между ног у него на одеяле лежал кусочек сыра, и его грызла маленькая мышь-полевка. Франц гладил ее по спинке.

А теперь представьте, мать моя содержала дом в чистоте, тут не было места насекомым и грызунам. Она вечно скребла полы, вытирала пыль и все такое. На следующий день я увидел, что мать снимает белье с наших постелей, хотя это не был день стирки.

– Мерзкие мыши, как только на улице холодает, сразу лезут в дом. Я нашла какашки, – сказала она, и ее передернуло. – Завтра по пути из школы купишь несколько мышеловок.

Я подумал о Франце.

– Ты хочешь убить их?

Мать посмотрела на меня как-то странно:

– А что еще нам делать с вредителями?

В тот вечер, прежде чем мы легли спать, Франц снова положил рядом с собой на одеяло кусочек сыра, утащенный с кухни.

– Я назову его Эрнст, – сказал он мне.

– Откуда ты знаешь, что он не Эрма?

Франц не ответил и вскоре уснул.

А я-то как раз не спал. Я настороженно прислушивался и наконец услышал, как крошечные коготки скребут по деревянным половицам. Потом я увидел маленькую мышь, которая взбиралась вверх по одеялу, чтобы добраться до оставленного Францем сыра. Но я не дал ей этого сделать – схватил и швырнул о стену.

Шум разбудил Франца, и он, увидев своего маленького питомца мертвым на полу, заплакал.

Я уверен, мышь ничего не почувствовала. В конце концов, это была всего-навсего мышь. К тому же мать ясно сказала, как поступают с такими тварями.

Я сделал то, что рано или поздно сделала бы она.

Я всего лишь исполнил приказание.

Не знаю, смогу ли я объяснить, каково это – внезапно стать золотым ребенком. Это верно, мои родители мало что могли сказать о Гитлере и политике Германии, но они возгордились, когда герр Золлемах стал приводить меня в пример другим мальчикам в нашем маленьком товариществе. Они больше не ругали меня за плохие отметки, потому что теперь я каждые выходные возвращался домой с лентами победителя и благодарностями от герра Золлемаха.

Честно говоря, я не знаю, были ли мои родители убежденными нацистами. Мой отец не мог бы сражаться за Германию, даже если бы захотел; он повредил ногу в детстве, катаясь на санках, и потому хромал. И если мои родители испытывали сомнения по поводу того, какой Гитлеру виделась Германия, они ценили его оптимизм и надежды на то, что наша страна снова обретет свое величие. Как бы там ни было, я стал любимчиком герра Золлемаха, и это повышало их положение в обществе. Они были хорошими немцами, которые произвели на свет такого прекрасного мальчика. Ни один сварливый сосед не мог отпускать замечаний по поводу того, что мой отец не служит в армии, раз я был звездой местной ячейки Гитлерюгенда.

Каждую пятницу я обедал в доме герра Золлемаха. Я приносил цветы его дочери, и однажды летним вечером, когда мне было шестнадцать, потерял с ней девственность на старой попоне посреди кукурузного поля. Герр Золлемах стал называть меня Sohn – сын, как будто я уже член семьи. И вскоре после моего семнадцатилетия порекомендовал меня в HJ-Streifendienst. Это были подразделения патрульной службы в Гитлерюгенде. Мы должны были поддерживать порядок на собраниях, разоблачать предателей и доносить на тех, кто плохо отзывался о Гитлере, будь это даже наши родители. Я слышал об одном мальчике, Вальтере Гессе, который выдал своего отца гестапо.

Забавно, что нацисты не любили религию, но это самая близкая аналогия, которую я могу использовать, чтобы описать то, как нас обрабатывали в детстве. Официальная религия была прямой соперницей Третьего рейха в служении Германии, ведь кто может демонстрировать одинаковую верность фюреру и Господу Богу? Вместо празднования Рождества, к примеру, они отмечали Зимнее солнцестояние. Но ни один ребенок не выбирает сам свою религию; это дело случая, в покров какой веры вас обернут. Когда вы слишком юны, чтобы мыслить самостоятельно, вас крестят, водят в церковь, а там священники жужжат вам в уши, что Иисус умер за ваши грехи, при этом родители кивают головами и говорят, мол, да, верно. Разве вы можете им не поверить? Ровно такими же были для нас поучения герра Золлемаха и других наставников, которые говорили: «Плохое приносит вред, а хорошее – пользу». Все действительно звучало так просто. Когда учителя вешали на доску в классе карикатуру на еврея, указывая признаки, свидетельствующие о его принадлежности к низшим созданиям, мы верили им. Они были старшие, разумеется, им лучше знать. Какой ребенок не хочет, чтобы его страна стала самой лучшей, самой большой и сильнейшей в мире?

Однажды герр Золлемах устроил для нашего Kameradschaft[21] особую экскурсию. Вместо того чтобы пешком отправиться за город, как мы делали часто, он повел нас коротким путем к замку Вевельсбург, который Генрих Гиммлер реквизировал под церемониальный штаб СС.

Этот замок был всем нам хорошо знаком, мы выросли рядом с ним. Три его башни, возвышавшиеся на скале над долиной Альме, охраняли треугольный двор; все это было частью истории нашего края. Но никто из нас не был внутри замка, с тех пор как СС занялись его реконструкцией. Теперь никто не играл в футбол во дворе; туда пускали только избранных.

– Кто может сказать мне, почему этот замок так важен? – спросил герр Золлемах, когда мы тащились вверх по холму.

Мой брат, умник, ответил первым:

– Он важен с исторической точки зрения, потому что расположен недалеко от места самой первой победы германцев, где Германн Херускер одержал верх над римлянами в девятом году новой эры.

Остальные мальчики захихикали. В отличие от гимназии, здесь Франц не получал похвал за знание истории.

– Но чем он важен для нас? – напирал на свое герр Золлемах.

Мальчик по имени Лукас, который тоже был членом HJ-Streifendienst, как и я, поднял руку и сказал:

– Он теперь принадлежит рейхсфюреру СС.

Гиммлер, будучи шефом СС, возглавил полицию Германии и концентрационные лагеря, он посетил замок в 1933 году и взял его в аренду на сто лет, планируя отреставрировать для СС. В 1938 году северная башня все еще находилась на реконструкции – мы видели это, подходя к замку.

– Гиммлер говорит, что Obergruppenführersaal[22] будет центром мира после окончательной победы, – заявил герр Золлемах. – Он уже углубил рвы и пытается украсить интерьер. Ходят слухи, он сегодня лично будет здесь, чтобы проверить, как идут работы. Вы слышите? Мальчики? Рейхсфюрер СС лично, прямо в Вевельсбурге!

Я не представлял, как герр Золлемах получит доступ в замок, ведь его охраняли, и даже лидер местного Kameradschaft не был вхож в высшие эшелоны офицерства Национал-социалистической партии. Но когда мы приблизились, герр Золлемах отдал нацистское приветствие, и охранник ему ответил.

– Вернер, – сказал герр Золлемах, – исключительный денек, а?

– Вы как раз вовремя, – ответил солдат. – Скажите, как Мария? И девочки?

Я вдруг понял, что герр Золлемах ничего не пускает на самотек.

Брат дернул меня за руку, чтобы привлечь мое внимание к мужчине, который стоял посреди двора и обращался к группе офицеров.

– Кровь сказывается, – говорил он. – Законы арийского отбора благоприятствуют тем, кто сильнее, умнее, тверже характером, чем те, кто уступает им в этих качествах. Преданность. Послушание. Честность. Долг. Товарищество. Вот краеугольные камни рыцарства старых и будущих эсэсовцев.

Я не понимал его слов, но, судя по тому, с каким уважением внимали ему офицеры, догадался, что это, наверное, и был сам Гиммлер. Правда, этот тщедушный, напыщенный человек походил скорее на банковского служащего, чем на шефа германской полиции.

Потом я заметил, что он указывает на меня:

– Ты, мальчик.

Я вышел вперед и отдал ему честь, как нас учили на собраниях Гитлерюгенда.

– Ты местный?

– Да, рейхсфюрер. Я член патрульного отряда Гитлерюгенда.

– Скажи, мальчик, почему страна, которая стремится к расовой чистоте и грядущему новому миру, выбрала полуразрушенный замок тренировочным центром?

Это был хитрый вопрос. Разумеется, такой большой человек, как Гиммлер, не мог ошибиться в выборе места вроде Вевельсбурга. У меня пересохло во рту.

Стоявший рядом со мной брат кашлянул и шепнул:

– Хартманн.

Я не сообразил, на что он намекал, произнося нашу фамилию. Может, он решил, что мне нужно представиться. Тогда Гиммлер точно узнал бы, что за идиот стоит перед ним.

Потом до меня дошло, что Франц сказал не «Хартманн», а «Германн».

– Потому, – ответил я, – что это не ветхий замок.

Гиммлер медленно улыбнулся:

– Продолжай.

– Это место, где Германн Херускер сражался с римлянами и победил их. Другие народы стали частью Римской империи, а германцы сохранили свою самобытность.

Рейхсфюрер прищурился:

– Как тебя зовут, мальчик?

– Камерадшафтсфюрер Хартманн, – ответил я.

Гиммлер подошел и положил руку мне на плечо:

– Боец, ученый и вожак – три в одном. Вот будущее Германии. – Толпа взорвалась радостными криками, а Гиммлер выставил меня вперед и сказал: – Ты пойдешь со мной.

Он повел меня вниз по ступеням к die Gruft, склепу. В основании находившейся на реконструкции башни была круглая комната, в центре которой была закопана в землю газовая труба. По кругу располагались двенадцать ниш, в каждой стояло по пьедесталу.

– Здесь все закончится, – сказал Гиммлер, голос его звучал гулко в маленьком помещении. – Пепел к пеплу, прах к праху.

– Рейхсфюрер?..

– Здесь я буду пребывать после нашей окончательной победы. Тут обретут последний покой двенадцать верховных генералов СС. – Он повернулся ко мне. – Вероятно, пришло время такому блестящему юноше, как ты, понять, кем ты можешь стать.

И в тот момент я решил вступить в их ряды.

Насколько герр Золлемах гордился тем, что я стал штурмовиком СС, настолько моя мать была этим расстроена. Она беспокоилась за меня, потому что война разгоралась. Но ровно так же она тревожилась за моего брата, который в восемнадцать лет ушел от жизни в книги и останется без моего покровительства.

Накануне моего отъезда в концентрационный лагерь Заксенхаузен для службы в отряде СС «Мертвая голова» мать с отцом устроили маленькое торжество. Пришли наши соседи и друзья. Один из них, герр Шеффт, работавший в местной газете, сделал фотографию, как я задуваю свечи на испеченном матерью шоколадном торте. Я все еще храню вырезку из газеты, которую мать позже послала мне по почте. Я часто смотрю на этот снимок. Видите, как я счастлив на нем? Не только потому, что занес над тарелкой вилку и готов набить рот чем-то вкусным. Не только потому, что пью пиво, как взрослый мужчина. Но потому, что у меня все впереди. Это последняя фотография, на которой глаза мои еще не полны мудрости и понимания.

Один из приятелей отца запел в мою честь:

– Hoch soll er leben, hoch soll er leben, dreimal hoch[23].

Вдруг дверь распахнулась, в комнату вбежал младший брат моего друга Лукаса, растрепанный, дрожащий от возбуждения, и с порога выпалил:

– Герр Золлемах зовет нас, мы должны прийти немедленно и не в форме!

Хм, это любопытно. Мы всегда с особой гордостью носили форму. Матери совсем не хотелось отпускать нас неизвестно куда поздним вечером. Однако мы с Францем и другие члены Гитлерюгенда вслед за Лукасом побежали в клуб, где устраивались наши собрания, и там застали герра Золлемаха, одетого, как и мы, в штатское. Перед домом стоял грузовик типа военного, с открытым кузовом и скамьями внутри. Мы набились туда, и из обрывков того, что мы услышали от других ребят, я понял, что какой-то польский еврей убил одного немецкого чиновника по имени Фом Рат и фюрер лично заявил, что спонтанные акты возмездия со стороны немцев неизбежны. К моменту, когда грузовик приехал в Падерборн, что всего в нескольких милях от Вевельсбурга, на улицах было полно людей, вооруженных кувалдами и топорами.

– Здесь живет Артур, – тихо сказал мне Франц, вспомнив своего бывшего школьного друга.

Меня это не удивило. Последний раз я был в Падерборне год назад, когда отец поехал сюда покупать у еврейского сапожника кожаные ботинки для матери на Рождество.

Нам были даны инструкции:

1. Не подвергать опасности жизнь или собственность немцев-неевреев.

2. Не грабить дома и лавки евреев, только громить их.

3. Иностранцы, даже евреи, не должны подвергаться насилию.

Герр Золлемах вложил мне в руки тяжелую лопату:

– Иди, Райнер, покажи этим свиньям, пусть получат по заслугам.

Горели факелы, только так мы могли хоть что-то видеть во тьме. Воздух был наполнен дымом, слышались крики. Битое стекло сыпалось дождем. Осколки его летели нам под ноги, мы неслись по улицам, орали во всю глотку и били витрины. Мы были как дикари, как безумцы, страх выступал липким потом на наших разгоряченных лицах. Даже Франц, который, по-моему, не разбил ни одной витрины, бежал вместе со всеми – щеки красные, вспотевшие волосы прилипли к голове, – увлеченный вихрем яростной толпы.

Было странно, что нам приказали громить все вокруг. Мы росли воспитанными немецкими мальчиками, нас приучили вести себя хорошо, матери наказывали нас за разбитую лампу или чашку из китайского фарфора. Мы жили в бедности и знали цену вещам. И тем не менее вот он, этот мир огня и насилия, у нас перед глазами как последнее доказательство того, что мы оказались в Зазеркалье. Все перевернулось с ног на голову, все казалось нереальным. Улики, сверкая острыми гранями, лежали у нас под ногами.

Наконец мы оказались у магазина, куда ходили с отцом, маленькой лавки сапожника. Я подпрыгнул и схватился снизу за качающуюся вывеску, сдернул ее с одной цепи, так что она пьяно зашаталась, держась на другой. Я сунул лопату в витрину и стал выгребать из груды осколков обувь – ботинки, лакированные туфли, сандалии – и спихивать их в лужу на улице. Штурмовики СА вышибали двери в домах, выволакивали жильцов на улицу в нижнем белье и тащили их в центр города. Дрожащие люди сбивались в кучки и заслоняли детей. Одного мужчину заставили раздеться догола и плясать перед солдатами.

– Kann ich jetzt gehen?[24] – взывал он к своим мучителям, кружась на месте.

Не знаю почему, но я подошел к семье этого мужчины. Его жена, стоявшая на коленях, вероятно видя мои гладкие щеки и юное лицо, схватила меня за ботинок.

– Bitte, die sollen aufhören[25], – взмолилась она.

Женщина рыдала, цеплялась за мои брюки, хватала за руки. Я не хотел, чтобы она измазала меня своими соплями, своими слюнями. Марала горячим дыханием и этими пустыми словами, которые вкладывала в мою ладонь.

Я сделал то, что казалось естественным, – оттолкнул ее.

Как сказал в тот день рейхсфюрер СС: «Кровь сказывается». Не то чтобы я хотел оскорбить ту еврейскую женщину. Я вообще не думал о ней, я защищал себя.

В тот момент я понял, что означала эта ночь. Не насилие, не погромы, не публичное унижение. Эти меры были посланием, чтобы евреи знали: после того убийства они не имеют превосходства над нами, этническими немцами, ни экономического, ни социального, ни политического.

Уже почти рассвело, когда мы поехали обратно в Вевельсбург. Мальчики дремали, положив головы на плечи друг другу. Их одежда блестела от стеклянной пыли. Герр Золлемах храпел. Только Франц не спал.

– Ты видел его? – спросил я.

– Артура? – Франц покачал головой.

– Может быть, он уже уехал. Я слышал, многие из них покинули страну.

Франц уставился на герра Золлемаха, встряхнул головой, светлая челка упала ему на глаза.

– Я ненавижу этого человека.

– Ш-ш-ш, – предостерег я его. – Думаю, он слышит сквозь поры кожи.

– Через жопу.

– Может, и через нее тоже.

Франц невесело улыбнулся.

– Ты нервничаешь? – спросил он. – Из-за отъезда?

Я и правда немного трусил, но ни за что не признался бы в этом. Воину не положено бояться.

– Все будет хорошо, – сказал я, надеясь убедить в этом себя самого, и толкнул Франца локтем. – Не натвори чего-нибудь, пока меня нет.

– Не забывай, откуда ты родом, – сказал Франц.

Иногда он говорил, как умудренный опытом старик, а ему всего-то было восемнадцать.

– И что это значит?

Франц пожал плечами:

– Что ты не обязан слушать их. Ну, может, это неправда. Ты не обязан верить им.

– Дело в том, Франц, что я верю. – Если бы я мог объяснить ему свои чувства, может, тогда он не выделялся бы так на собраниях Гитлерюгенда, когда меня не было рядом. И бог знает, чем меньше он высовывался бы, тем скорее к нему перестали бы цепляться. – Сегодня главное было не причинить вреда евреям – они просто попались под руку, – а обеспечить безопасность нам, немцам.

– Сильные не должны запугивать тех, кто слабее, Райнер. Сила в том, чтобы, зная о ней и имея возможность ее применить, не делать этого. – Он повернулся ко мне. – Помнишь мышь в нашей спальне?

– Что?

Франц встретился со мной взглядом:

– Не притворяйся. Ты прибил ее. Я простил тебя.

– Я не просил у тебя прощения.

Он пожал плечами:

– Это не значит, что ты не хотел его получить.

Первый человек, в которого я выстрелил, убегал от меня.

Я больше не служил в концлагере. В августе 1939 года нас забрали из Заксенхаузена и отправили вслед за немецкой армией в составе частей SS-Totenkopfstandarte. Было двадцатое сентября. Я помню, потому что это день рождения Франца, а у меня не было ни времени, ни возможности написать ему. Неделю назад мы вошли за войсками в Польшу. Наш путь пролегал из Острово через Калиш, Турек, Жуки, Кросневице, Кладаву, Пшедеч, Влоцлавек, Дембицу, Быдгощ, Вирсиц, Царникаву и, наконец, в Ходзеж. Мы должны были подавлять любые формы сопротивления.

В тот день мы занимались тем, для чего нас прислали: проводили обыски в домах, устраивали облавы, брали под арест вызывавших подозрения – евреев, поляков, активистов. Мой напарник Урбрехт, парень с пухлым, как поднявшееся тесто, лицом и слабым желудком, вместе со мной шел к очередному дому. День был унылый, дождливый. Мы много орали, голос у меня охрип от криков на глупых поляков, не понимавших, когда я говорил им по-немецки, чтобы они выходили на улицу и двигали к остальным. Тут были мать, девочка лет десяти и мальчик-подросток. Мы искали отца, одного из лидеров местной еврейской общины. Однако в доме никого больше не оказалось, по крайней мере, так решил Урбрехт, осмотрев его. Я орал в лицо хозяйке, спрашивая, где ее муж, но она не отвечала. Дождь лил не переставая, промокшая женщина вдруг упала на колени и со слезами начала указывать назад, на дом. У меня от этого заболела голова.

Сын пытался успокоить мать, но она не унималась. Я ткнул женщину винтовкой в спину и показал, куда им идти, но она так и осталась стоять на коленях в луже. Урбрехт поднял ее на ноги, а мальчик бросился к дому.

Я понятия не имел, что у него на уме. Решил, что, наверное, он бежит за оружием, которое проглядел Урбрехт, и сделал то, что мне было велено делать в таких случаях, – выстрелил. Только что мальчик бежал и вдруг упал как подкошенный. Звук выстрела оглушил меня. Сначала я ничего не слышал из-за этого. А потом… Я сделал это.

Крики были негромкие и цеплялись один за другой, как вагоны поезда. Я перешагнул через изуродованное тело мальчика и прошел на кухню. Не знаю, как этот идиот Урбрехт не заметил младенца, лежавшего в корзине для белья, который проснулся и кричал изо всех сил.

Что бы вы ни говорили о бесчеловечности солдат СС во время вторжения в Польшу, но я отдал ребенка той женщине, прежде чем мы увели ее.

Мы начали с синагог.

Наш командир, штандартенфюрер Ностиц, объяснил, какие Judenaktion мы будем проводить во Влоцлавеке. Очень похоже на то, что мы с герром Золлемахом устроили в Падерборне почти год назад, но с бо́льшим размахом. Мы изловили еврейских старшин, заставили их чистить уборные своими молитвенными накидками и рыть канавы в прудах. Несколько солдат избивали стариков, которые работали слишком медленно, или кололи их штыками, а другие фотографировали это. Мы принудили раввинов сбрить бороды и бросили их священные книги в грязь. Мы взрывали и поджигали синагоги. Разбивали витрины еврейских магазинов и брали евреев под арест. Лидеры еврейской общины были выстроены в ряд и расстреляны. Повсюду царил хаос, стекло сыпалось дождем, из взорванных водопроводных труб фонтанами била вода, лошади вставали на дыбы и опрокидывали телеги, которые везли; булыжные мостовые делались красными от крови. Поляки подбадривали нас. Они хотели избавиться от евреев в своей стране не меньше, чем мы, немцы.

Через два дня с начала проведения акции штандартенфюрер выделил из батальона две специальные группы для выполнения особого задания. Служба безопасности СД и полиция составили списки образованных людей и лидеров сопротивления в Познани и Померании. Мы должны были найти и уничтожить этих людей. Для меня было честью стать избранным. Но только когда мы добрались до Быдгоща, я начал понимать масштабы этой акции. Список смертников не умещался на одном листе. В нем было восемьсот имен. Целый том.

Найти их не составило труда. Это были польские учителя, священники, руководители националистических организаций. Одни евреи, многие – нет. Их отловили и собрали в одном месте. Часть из них отправили копать траншею, они думали, что это противотанковый ров. Но потом к нему подвели первую группу узников, и нам приказали расстрелять их. Задание доверили выполнить шестерым бойцам. Трое должны были целиться в голову, трое – в сердце. Я выбрал сердце. Раздались выстрелы, в воздух взлетели фейерверки крови и мозгов. Следующая группа арестантов выстроилась на краю рва.

Остальные в очереди видели, что происходит. Глядя на нас, солдат, они понимали, что смотрят в глаза смерти. И тем не менее почти никто из них не пытался бежать. Я не знаю, свидетельствовало это об их невероятной глупости или о столь же непостижимой храбрости.

Один мальчик-подросток смотрел на меня в упор; когда я приложил к плечу винтовку, он поднял руку, указал на себя и произнес на чистом немецком:

– Neunzehn[26].

После первых пятидесяти я перестал смотреть на их лица.

За проявленную в Польше твердость духа меня послали на учебу в школу юнкеров СС в Бад-Тёльце. Перед тем как отправиться туда, я получил трехнедельный отпуск и поехал домой.

Прошел всего год, но я заметно изменился. Уезжая из дому, я был еще ребенком, теперь же стал мужчиной. Я выхватил кричащего младенца из рук матери. Я убивал юношей и девушек своего возраста и намного моложе себя. Я привык брать, что хотел и когда хотел. Находиться в родительском доме мне было тяжело; я чувствовал, что слишком велик для него, слишком наэлектризован.

Мой брат, напротив, считал наш маленький домишко в Вевельсбурге тихой гаванью. Он учился в последнем классе гимназии и собирался поступать в университет. Хотел стать писателем, а если не получится, то профессором. Похоже, он не понимал простейшего логического факта: Германия воюет, и все теперь не так, как раньше. Наши детские мечты давно перечеркнуты, принесены в жертву великому будущему страны.

Франц получил повестку с требованием явиться на призывной пункт, но выбросил ее в печку. Как будто этого достаточно, чтобы эсэсовцы не нашли его и не привели силой.

– Им не нужны такие люди, как я, – сказал Франц за ужином.

– Им нужны все дееспособные мужчины, – был мой ответ.

Мать боялась, что Франца сочтут политическим противником Рейха, а не просто несознательным. Я не винил ее. Мне было известно, что происходит с врагами Рейха. Они исчезали.

В первый день по возвращении домой я проснулся, когда комната была ярко освещена солнцем, а на краю моей узкой постели сидела мать. Франц уже давно ушел в гимназию. Я проспал почти до полудня.

– Что-нибудь случилось? – спросил я, подтянув одеяло к подбородку.

Мать склонила голову набок:

– Когда ты был младенцем, я часто смотрела, как ты спишь. Твой отец считал меня сумасшедшей. Но я думала, если отвернусь, ты забудешь сделать следующий вдох.

– Я больше не младенец.

– Да, – согласилась мать. – Не младенец. Но это не значит, что я не беспокоюсь о тебе. – Она закусила губу. – Тебе хорошо служится?

Как я мог объяснить своей матери, чем занимался? Рассказать о том, как мы вышибали двери в домах евреев, чтобы изъять радио, электроприборы, ценности – все, что могло обеспечить нашу победу? О старом раввине, которого я избил за то, что тот вышел из дому помолиться после наступления комендантского часа? О мужчинах, женщинах и детях, которых мы сгоняли по ночам, как стадо овец, и убивали?

Мог ли я объяснить ей, что напивался, чтобы стереть из памяти картины, которые видел в течение дня? А иногда на следующее утро испытывал такое жестокое похмелье, что едва держался на ногах. Мог ли я рассказать, как между расстрелами сидел на краю ямы, свесив в нее ноги, и плечо у меня болело от отдачи винтовки. Я выкуривал сигарету и делал знак дулом очередным жертвам, показывая, куда ложиться. Потом я стрелял. Особой точности не требовалось, хотя нас учили экономии. Две пули в голову – это слишком много, в таком случае ее может просто оторвать от тела.

– Если тебя ранят в Польше? – спросила мать.

– Меня могут ранить и в Германии, – заметил я. – Я осторожен, мама.

Она прикоснулась к моей руке:

– Я не хочу, чтобы пролилась кровь кого-то из Хартманнов.

По ее лицу я видел, что она думает о Франце.

– С ним все будет в порядке, – сказал я. – Существуют особые группы, которые возглавляют люди с учеными степенями. Для образованных тоже есть место в СС.

Мать расцвела:

– Ты сказал бы ему об этом.

Она ушла, пообещав приготовить мне королевский обед, раз я проспал завтрак. Я вымылся под душем и оделся в штатское, хотя и понимал, что выправка все равно выдает во мне солдата. Покончив с едой, я сидел один в притихшем доме. Отец еще не вернулся с работы, мать ушла в церковь, где участвовала в волонтерской группе. Франц был в школе до двух часов. Я мог бы пойти прогуляться по городу, но мне не хотелось ни с кем общаться. Так что я вернулся в нашу с Францем общую спальню.

На его столе стояла грубо вырезанная из дерева фигурка оборотня. А рядом с ней – еще две в разной степени завершенности. Одна изображала вампира со скрещенными руками и запрокинутой назад головой. В мое отсутствие младший брат превратился в умелого резчика.

Я взял в руки вампира и прикоснулся подушечкой большого пальца к его клыкам, проверяя, насколько они остры, когда услышал голос Франца:

– Что ты делаешь?

Я обернулся, брат напряженно смотрел на меня.

– Ничего.

– Это мое! – резко сказал Франц и выхватил у меня из рук фигурку.

– Давно ты занялся резьбой?

– Когда захотел сделать шахматный набор, – ответил он и принялся искать что-то на полках.

Франц собирал книги, как другие люди коллекционируют монеты или марки. Они заполняли его стол и полки, лежали стопками под кроватью. Франц никогда не отдавал книги в церковь на благотворительные распродажи, потому что никак не мог решить, захочется ли ему когда-нибудь прочесть их еще раз. Я смотрел, как брат перебирает книги из одной стопки на столе – романы ужасов, и успевал прочесть названия: «Крымский волк», «Кровавая похоть», «Явление призрака».

– Почему ты это читаешь? – спросил я.

– А тебе какое дело? – Франц выложил учебники из школьной сумки на постель и заменил их романами. – Вернусь позже. Мне нужно погулять с Отто, собакой Мюллеров.

Меня не удивило, что Франц взялся за такую нелепую работу, а вот то, что старая псина до сих пор жива, было действительно странно.

– Ты собираешься читать их псу?

Франц не ответил и быстро вышел из дому.

Пожав плечами, я плюхнулся на свою узкую постель и открыл одну из книг брата. Три раза прочел одно и то же предложение и услышал, как закрылась входная дверь. Тогда я подошел к окну, выглянул – Франц переходил улицу.

У дома Мюллеров он даже не остановился.

Я спустился вниз, выскользнул на улицу и, пользуясь полученными на тренировках по военному делу навыками, несколько минут выслеживал брата. Он дошел до незнакомого мне дома, который выглядел так, будто там никто не живет. Ставни закрыты, фасад много лет не ремонтировали. Тем не менее, когда Франц постучал в дверь, ее тут же открыли.

Я прождал минут пятнадцать, прячась за живой изгородью, пока мой брат не появился снова, пустая сумка болталась у его бедра. Тут я вышел из своего укрытия:

– Чем ты занимаешься, Франц?

Он попытался пройти мимо меня.

– Ношу книги другу. Насколько я знаю, это не преступление.

– Тогда почему ты сказал мне, что идешь выгуливать собаку? – (Брат не ответил, но на щеках у него вспыхнули два красных пятна.) – Кто тут живет? И почему ты не хочешь, чтобы я знал о твоих визитах сюда? – Я приподнял брови и усмехнулся, вдруг подумав: неужели младший братишка стал ухаживать за кем-то, пока меня не было? – Это девушка? Неужели тебя наконец заинтересовало что-то, кроме стихотворных размеров?

Я игриво приобнял его за плечи, но он вывернулся и буркнул:

– Прекрати!

– Ах, бедный Франц! Если бы ты спросил меня, я бы посоветовал тебе приносить ей шоколад, а не книги…

– Это не девушка, – выпалил Франц. – Это Артур Гольдман. Вот кто здесь живет.

Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить это имя. Еврейский мальчик из класса Франца в гимназии.

Большинство евреев покинули наш город. Я не знал, куда они уехали, – в большие города? Может быть, в Берлин? Мне, честно говоря, было плевать. А вот моего брата, очевидно, это интересовало.

– Господи Иисусе! Из-за этого ты не хочешь вступать в СС? Потому что дружишь с евреем?

– Не будь идиотом…

– Тут не я идиот, Франц. Не я якшаюсь с врагами Рейха.

– Он мой друг. Не ходит в школу. Я приношу ему книги. Вот и все.

– Твой брат – кандидат в офицеры СС, – тихо проговорил я. – Ты перестанешь водиться с евреем.

– Нет, – ответил Франц.

– Нет?

– Нет!

Я не мог вспомнить, когда в последний раз мне отказывали, да к тому же в такой категорической форме, и в ярости схватил Франца за горло.

– Как, по-твоему, это будет выглядеть, когда о твоей дружбе узнает гестапо? Ты испортишь мне карьеру. Забыл, сколько я сделал для тебя? – Я ослабил хватку, Франц закашлялся и согнулся пополам. – Будь мужчиной, Франц. Хоть раз в своей жалкой жизни будь, мать твою, мужчиной!

Он, шатаясь, пошел прочь.

– В кого ты, черт возьми, превратился, Райнер?

Порывшись в кармане, я вытащил сигареты, закурил.

– Может, это было слишком сурово, – смягчив голос, проговорил я. – Может, тебе будет достаточно услышать от меня вот что. – Я выпустил изо рта колечко дыма. – Скажи Артуру, что больше не сможешь его навещать. Или я позабочусь о том, чтобы тебе не к кому было приходить.

Франц в ужасе повернулся ко мне, на лице у него застыло выражение, которое я видел столько раз за последний год, что потерял к нему чувствительность.

– Прошу тебя, – взмолился он. – Не надо.

– Если ты и правда хочешь спасти своего друга, держись от него подальше.

Через два дня я проснулся оттого, что Франц сжимал руками мое горло.

– Ты лжец! – прошипел он. – Ты обещал, что ничего не сделаешь Артуру.

– И ты лжец, – ответил я. – Иначе ты не узнал бы, что они уехали.

Сеять зерна нетерпимости было нетрудно: стоило лишь намекнуть какой-нибудь семье, что ей здесь не рады, и они давали всходы. Я вовсе не заставлял Гольдманов уезжать из города. Сработал чистый инстинкт самосохранения с их стороны. Я сделал это потому, что знал свою силу и слабость брата: он продолжил ходить к Артуру, я на иное и не рассчитывал, а значит, поступил правильно, приняв меры. Сегодня он носит книги, завтра будет таскать еду. Деньги. Потом приютит у себя. Этого допускать нельзя.

– Я сделал тебе одолжение, – проскрежетал я сквозь зубы.

Франц перестал сжимать мне горло. В лунном свете я видел его лицо, такого выражения на нем не было никогда: глаза темные и спокойные, челюсти сжаты от ярости. В тот момент он явно был способен убить меня.

Тут я понял, что матери больше не о чем беспокоиться. Даже если Франца силком притащат на сборный пункт, даже если он не поступит в университет, а отправится, как я, в военную школу, даже если попадет на фронт, он выживет на этой войне.

Больше мы об Артуре Гольдмане не говорили.

За месяцы, проведенные в юнкерской школе, я изучал «Mein Kampf», играл в стратегические военные игры в ящике с песком и без конца сдавал экзамены, что удавалось одному курсанту из трех. У нас были занятия по тактике, топографии и чтению карт, боевой подготовке, обращению с оружием, политинформации. Мы изучали оружейные технологии, ходили на стрельбы, знакомились со структурой СС и полиции. Мы учились управлять танком, ремонтировать транспортные средства, осваивали технику выживания. Из нас делали солдат, которые превосходят средний уровень по знаниям, решимости и выносливости. Я выпустился в 1940 году младшим лейтенантом войск СС, или унтерштурмфюрером. Меня прикомандировали к Главному командованию германских войск в Польше, и там я служил до 24 апреля 1941 года, когда была сформирована первая пехотная бригада СС.

Это было особое подразделение, часть командного штаба рейхсфюрера СС, нас использовали в боевых операциях против мирного населения. Как унтерштурмфюрер, я руководил одной из пятнадцати рот, составлявших восьмой пехотный полк СС, который был придан бригаде. Мы двигались по Северной Украине, от Дубно до Ровно и Житомира. Занимались тем же, чем раньше в Польше, только здесь осталось меньше еврейских старшин и активистов.

Мой начальник, гауптштурмфюрер Фелькель, отдавал нам приказания: отловить политически нежелательных и расово неполноценных – цыган, к примеру, и всех евреев – мужчин, женщин и детей. Мы должны были забирать у них ценные вещи и одежду, отводить на поля или в лощины на окраинах и убивать.

Reinigungsaktionen – зачистки – проходили так: мы требовали, чтобы евреи явились в определенный пункт – школу, тюрьму или на фабрику, – а потом доставляли их в заранее подготовленное место. Иногда это были естественные овраги, иногда – ямы, выкопанные самими пленными. После того как они отдавали свои вещи и ценности, мы подводили их к яме и заставляли лечь вниз лицом. Потом я как начальник подразделения отдавал приказ. Унтер-офицеры, добровольцы и эсэсовцы поднимали свои карабины «98кс» и стреляли пленникам в затылки. Солдаты присыпали их сверху землей или известью, и в яму заводили следующую группу смертников.

Я ходил среди тел, отыскивал тех, кто еще шевелится, и пристреливал их из пистолета.

Я не задумывался о том, что делаю. Как я мог? Пленных заставляли раздеться догола, криками загоняли в яму, дети бежали рядом с родителями. Они видели, как у них на глазах умирают друзья и родственники, потом лежали на дергающихся телах раненых и ждали своей очереди. Чувствовали удар пули и тяжесть падающего сверху тела. Если думать так, можно дойти до мысли, что мы убивали других людей, а для нас они не могли быть людьми. Потому что иначе что они сказали бы о нас?

Так что после каждой «акции» мы напивались. До такой степени, чтобы отключиться насовсем и не видеть ночных кошмаров, где сама земля истекала кровью, из нее бил кровавый гейзер, после того как все тела оказывались в яме. Мы пили, пока не переставали ощущать запах разлагающихся трупов; пока не стирались отпечатанные изнутри на веках образы случайно выживших детей, которые выбирались наверх из-под перепутанных рук и ног, бегали по яме и жалобно звали мать или отца, и мне приходилось одним метким выстрелом избавлять нас от этого зрелища.

Некоторые сходили с ума. Я боялся, что тоже могу свихнуться. У одного младшего лейтенанта боец из роты посреди ночи встал, вышел из лагеря и пустил себе пулю в лоб. На следующий день тот лейтенант отказался стрелять в кого бы то ни было. Фелькель отправил его на фронт.

В июле Фелькель сообщил нам, что очередная «акция» состоится на дороге между Ровно и Житомиром. Отловили восемьсот евреев.

Хотя я дал своим людям четкие указания относительно того, как они должны себя вести и в какой момент стрелять, когда третья группа голых, дрожащих и плачущих пленников встала на краю ямы, один из моих солдат по фамилии Шульц не выдержал. Он положил винтовку и сел на землю.

Я приказал ему встать и поднять оружие.

– Чего вы ждете? – рявкнул я на солдат, которые должны были привести на место следующую партию смертников.

На этот раз я выстрелил первым, показал пример. И поступал так же со следующими тремя группами узников, форма моя покрывалась кровью и грязью, но я, стиснув зубы, не обращал на это внимания. Что до Шульца, его пошлют поближе к фронту. СС не нужны солдаты, которые не способны стрелять.

Вечером мои ребята пьянствовали в местном трактире. Я сидел снаружи под звездами и слушал благословенную тишину. Ни треска выстрелов, ни криков, ни плача. У меня была бутылка шнапса, уже почти пустая после двух часов возни с ней. В трактир я не заходил, пока его не покинули мои парни. Они, шатаясь, брели по улице, то и дело хватались друг за дружку, чтобы не упасть, и напоминали падающие деревянные блоки из детского конструктора. Я рассчитывал, что в такое время трактир уже пуст, но не тут-то было: там собрались человек шесть офицеров, а в углу, у одного из столиков, стоял Фелькель. Перед ним сидела его секретарша Анника Бельзер из вспомогательного состава, она везде ездила с гауптштурмфюрером. Анника была значительно моложе Фелькеля и ждавшей его дома жены. К тому же она отвратительно печатала на машинке. В восьмом пехотном полку СС все точно знали, почему эту женщину приняли на службу и для чего гауптштурмфюреру так нужна секретарша, хотя он руководил мобильным подразделением. Волосы у Анники были какого-то неземного платинового цвета, и она очень ярко красилась. Сейчас Анника всхлипывала, а Фелькель совал ей в рот дуло пистолета.

Остальные сидевшие у стойки не обращали на них внимания или, по крайней мере, делали вид, что ничего не замечают, – связываться с командиром бригады себе дороже.

– Ну ладно, – сказал Фелькель, взводя курок. – Можешь отсосать эту штуку?

– Что вы делаете? – запальчиво спросил я.

Фелькель оглянулся через плечо:

– А, Хартманн. Ты, значит, решил, раз получил под начало десяток бойцов, можешь командовать мной?

– Вы что, пристрелите ее?

Фелькель повернулся ко мне:

– А то как же, не все ж тебе развлекаться.

Но это же совсем другое. Одно дело – евреи, а эта девушка – немка.

– Если вы нажмете на спусковой крючок, – спокойно проговорил я, хотя сердце мое стучало так сильно, что я ощущал, как пульсирует толстая шерстяная ткань моего мундира, – оберштурмбаннфюреру станет известно об этом.

– Если оберштурмбаннфюреру станет известно, – ответил Фелькель, – я буду знать, кто на меня настучал.

Он вынул пистолет изо рта Анники и ударил ее им по щеке. Девушка упала на колени, с трудом поднялась и убежала. Фелькель подошел к группе офицеров и начал выпивать с ними.

У меня вдруг разболелась голова. Зачем я вообще здесь, на этой проклятой Украине, зачем? Мне было двадцать три. Лучше бы я сидел сейчас за столом у матери на кухне, ел домашний суп с ветчиной, смотрел на девушек, цокающих каблучками по улице, или целовался с какой-нибудь из них в переулке позади лавки мясника.

Мне хотелось быть юношей, у которого вся жизнь впереди, а не солдатом, который видит смерть каждый день и отскребает от формы ее ошметки каждый вечер.

Пошатываясь, я вышел из трактира и краем глаза увидел какую-то яркую вспышку. Это была секретарша, ее волосы сияли в свете фонаря.

– Мой рыцарь в блестящих доспехах, – сказала она и потянулась ко мне с сигаретой.

Я дал ей прикурить.

– Сильно он вас ударил?

– Не сильнее, чем обычно. – Она пожала плечами, и, как по волшебству, дверь трактира распахнулась.

На улицу вышел Фелькель, взял Аннику за подбородок и крепко поцеловал в губы.

– Пошли, дорогая, – произнес он как ни в чем не бывало. – Ты же не будешь дуться на меня всю ночь, а?

– Не буду, – ответила она. – Только дай мне докурить сигарету.

Фелькель окинул меня быстрым взглядом и снова скрылся в трактире.

– Он неплохой человек, – сказала Анника.

– Тогда почему вы позволяете ему так с собой обращаться?

Она посмотрела мне в глаза:

– Могу задать вам тот же вопрос.

На следующий день о нашей стычке никто не вспоминал. Когда мы прибыли в Звягель, то уже не применяли винтовки для своих акций, мы пользовались пулеметами. Солдаты направляли евреев в траншеи бесконечными колоннами. Пленных было очень много. Две тысячи. Чтобы перестрелять их всех, потребовалось два дня.

Не было смысла пересыпать слои трупов песком; вместо этого солдаты просто загоняли евреев на тела их друзей и родственников, которые еще мучились в предсмертной агонии. Я слышал, как они, уткнувшись друг другу в шеи, шепчут слова утешения за какие-то секунды до того, как их самих застрелят.

В одной из последних групп была мать с ребенком. Ничего сверхъестественного, я таких видел тысячи. Но эта женщина несла на руках маленькую девочку и велела ей не смотреть, закрыть глаза. Она опустила малышку между двумя трупами, как будто укладывала на ночь, а потом начала петь.

Слов я не понимал, но узнал мелодию. Это была колыбельная, которую в детстве пела нам с братом мать, хотя и на другом языке. Девочка тоже стала подтягивать.

– Nite farhaltn, – пела еврейка. Не останавливайтесь.

Я отдал команду, затрещали пулеметы, у меня под ногами дрогнула земля. Только когда стрельба смолкла, звон в моих ушах стих.

И тут я услышал маленькую девочку. Она продолжала петь. Вся залитая кровью, голосок тихий-тихий, звуки мелодии вылетали у нее изо рта, будто мыльные пузыри. Я прошел по яме и наставил на нее винтовку. Девочка лежала, уткнувшись лицом в плечо матери, но, почувствовав, что я остановился над ней, посмотрела на меня.

Я выстрелил в ее мертвую мать.

Потом вдруг грохнул чей-то пистолет, и пение смолкло.

За спиной у меня стоял Фелькель, убирая в кобуру оружие.

– Целься лучше, – сказал он.

Три месяца я провел в первой пехотной бригаде СС, мучаясь ночными кошмарами. Я садился завтракать, и мне мерещилось, что в комнате по кругу стоят мертвецы. Смотрел на свою выстиранную форму без единого пятнышка и видел места, где кровь впитывалась в ткань. По вечерам я накачивался алкоголем до беспамятства, потому что пространство между бодрствованием и сном было самым опасным.

И после того как был расстрелян последний еврей в Звягеле и Фелькель похвалил нас за хорошо выполненную работу, я продолжал слышать голосок той маленькой девочки. Она давно умерла, погребена под слоями из тел людей своего народа, и все же, стоило ветру провести смычком по ветвям деревьев, и у меня в ушах снова звучала ее колыбельная. Звон отсчитываемых монет напоминал мне смех той малышки. Голос ее застрял в моих ушных раковинах, как шум океана.

В тот вечер я начал пить рано, пропустив ужин. Барная стойка в трактире качалась у меня перед глазами; опрокидывая рюмку, я представлял себе, что с каждым новым глотком прирастаю к табурету, на котором сидел. Я думал, может, отключусь прямо здесь и рухну головой на липкий деревянный стол, который никогда не вытирали начисто.

Не знаю, сколько я там просидел, когда появилась она. Анника. Я открыл глаза, моя щека лежала на столе. Анника как будто лежала на боку и смотрела на меня.

– Ты в порядке? – спросила она, я приподнял голову, которая была размером с земной шар, и Анника вернулась в вертикальное положение. – Похоже, кому-то придется отвести тебя домой.

Она подняла меня на ноги вопреки моему желанию. Анника болтала без умолку, вытаскивала меня из бара и тянула туда, где я останусь наедине со своими воспоминаниями. Я отбивался от нее, что было нетрудно, она заметно уступала мне в росте и силе. Стоило мне дернуться, и она морщилась, ожидая удара.

Анника думает, я такой же, как Фелькель.

От этой мысли голова у меня прояснилась, и я сказал:

– Не хочу идти домой.

Как мы добрались до ее квартирки, я не помню. Там были ступеньки, но я едва сумел совладать со своими ногами и подняться по ним. Не помню, кто предложил раздеться. Не помню, что было, и об этом, должен признаться, я очень сожалею.

Вот что сохранилось у меня в памяти с предельной четкостью: я проснулся от холодного поцелуя в лоб, но это были не губы, а ствол пистолета. Надо мной нависал Фелькель, он шипел сквозь зубы, что моя офицерская карьера на этом закончилась.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал Алекс, когда я вошла на кухню. – Присядь-ка.

Я забралась на табурет и смотрела, как заиграли мышцы его спины, когда он нагнулся и вытащил что-то из кирпичной печи.

– Закрой глаза, – велел он. – Не подглядывай.

– Это какой-то новый рецепт, но я надеюсь, все остальное ты сделал, как обычно…

– Да-да, – перебил меня Алекс. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. – Теперь можешь взглянуть.

Я открыла глаза. Алекс протягивал мне раскрытую ладонь, на ней лежала булочка, точно такая же, как пек для меня отец, и к моему горлу подкатил ком.

Аромат корицы и вкус шоколада – я уже ощущала их.

– Откуда ты узнал?

– В тот вечер, когда я зашивал тебе шею. Тебя несло, как корабль с сорванными парусами. – Он усмехнулся. – Обещай, что съешь ее целиком.

Я разломила булочку. Пар вырвался изнутри и завис между нами вопросительным знаком. Мякиш был розоватый, теплый, как плоть.

– Обещаю, – сказала я и откусила первый кусочек.

Сейдж

Можно ли винить креациониста, не верящего в эволюцию, если его всю жизнь кормили этой якобы правдой и он заглатывал крючок вместе с леской и грузилом?

Вероятно, нет.

Можно ли винить нациста, который родился в антисемитской стране и был воспитан антисемитом, а став взрослым, убил пять тысяч евреев?

Да. Точно можно.

Я все еще сижу на кухне у Джозефа. Причина этого та же, по которой движение машин замедляется после автомобильной аварии – вам хочется увидеть повреждения; вы не позволяете себе проехать мимо, не сделав мгновенный ментальный снимок происшествия. Нас влечет к ужасу, даже когда мы отшатываемся от него.

Передо мной на столе лежат фотографии – та, которую Джозеф показывал мне несколько дней назад, где он снят солдатом в лагере, и вырезанная из газеты со сценой накануне Хрустальной ночи, где Джозеф – Райнер улыбается и ест испеченный матерью торт.

Как может человек, убивавший ни в чем не повинных людей, выглядеть таким… таким… обыкновенным?

– Просто не понимаю, как вы делали это, – произношу я в тишине. – Жили нормальной жизнью и притворялись, что ничего этого не было.

– Удивительно, во что только ни заставишь себя поверить, когда приходится, – говорит Джозеф. – Если твердишь себе, что ты такой-то и такой-то человек, то в конце концов становишься им. Вот в чем суть Окончательного Решения. Сперва я убедил себя, что принадлежу к чистой арийской расе, что заслуживаю того, чего не заслуживают другие, просто по факту рождения. Только представьте себе такое высокомерие, такую гордыню. В сравнении с этим убедить себя и других в том, что я хороший человек, честный человек, скромный учитель, было совсем нетрудно.

– Не знаю, как только вы спите ночами, – отвечаю я.

– А кто вам сказал, что я сплю. Теперь-то вы понимаете, что я совершал ужасные вещи и заслуживаю смерти.

– Да, – бесстрастно отвечаю я. – Так и есть. Но если я убью вас, то буду такой же, как вы, ничем не лучше.

Джозеф обдумывает мои слова.

– Впервые принять решение, которое противоречит всем вашим моральным принципам, труднее всего. Второй раз это дается уже не так тяжело. И чуть-чуть облегчает угрызения совести по поводу первого случая. И так далее. Вы продолжаете делиться и делиться, но никогда полностью не избавитесь от кислого привкуса во рту, который ощущаете, вспоминая тот момент, когда еще могли сказать «нет».

– Если вы пытаетесь убедить меня, чтобы я помогла вам умереть, то это грязное дело.

– Ах, да, но есть разница между тем, что сделал я, и тем, о чем прошу вас. Я хочу умереть.

Я думаю о тех бедных евреях, раздетых догола, униженных, прижимающих к себе детей, о том, как они спускаются в яму, полную тел. Может быть, в тот момент они тоже хотели умереть. Все лучше, чем жить в мире, где устроен такой ад.

Я вспоминаю бабушку, которая, как и Джозеф, много лет отказывалась говорить о войне. Потому ли, что думала: если будет молчать, то ей не придется снова переживать этот ужас? Или из опасения, что любое слово о прошлом откроет ящик Пандоры и из него в мир снова просочится зло?

И еще я думаю о чудовищах, описанных в ее истории. Прятались они в тени от других или от себя?

А Лео? Как он занимается своей работой каждый день по собственной воле? Может, его цель не в том, чтобы отлавливать военных преступников по прошествии шестидесяти пяти лет? Видимо, он знает, что кто-нибудь до сих пор готов слушать эти истории ради погибших.

Я заставляю себя вернуться к рассказу Джозефа.

– Так что же случилось? После того, как Фелькель застал вас в постели с его подружкой?

– Он не убил меня, это очевидно, – говорит Джозеф. – Но позаботился о том, чтобы я больше не служил в его полку. – Старик мнется. – Тогда я не знал, благословение это или проклятие.

Он берет в руку фотографию из лагеря, где снят с пистолетом в руке.

– Тех, кто не хотел работать в расстрельных командах, не наказывали и не принуждали, им оставляли право выбора. Их просто переводили в другое место. После дисциплинарной комиссии меня отправили на Восточный фронт, в Bewährungseinheit – штрафной батальон, временно понизили в ранге до сержанта, и я должен был проявить себя или потерять звание. – Джозеф расстегивает рубашку и вынимает левую руку из рукава. Под мышкой у него небольшой круглый след, как от ожога. – Мне сделали татуировку Blutgruppe[27] как служащему войск СС. Нам всем полагалось иметь такой знак, хотя это не всегда помогало. Одна маленькая буква черными чернилами. Если мне понадобится переливание крови, а я при этом буду без сознания и без Erkennungsmarke[28], то врач узнает мою группу крови и успеет оказать помощь. И это спасло мне жизнь.

– Но тут ничего нет, только шрам.

– Потому что я срезал ее швейцарским армейским ножом, когда переехал в Канаду. Слишком многим людям было известно, что у эсэсовцев есть такие татуировки, а за военными преступниками охотились. Я сделал это по необходимости.

– Значит, вас подстрелили.

Джозеф кивает:

– У нас не было еды, погода стояла ужасная, и красноармейцы однажды устроили засаду и напали на наш взвод. Меня ранила пуля, предназначенная нашему командиру. Я потерял много крови и едва не умер. Рейх посчитал это актом героизма. А мне в то время хотелось покончить с собой. – Он качает головой. – Однако этого ранения оказалось достаточно, чтобы искупить свою вину. У меня был непоправимо поврежден нерв на правой руке, я больше не мог твердо держать винтовку. Но в конце сорок второго во мне все равно нуждались – не на фронте, так где-нибудь в другом месте. А имея дело с невооруженными узниками, вовсе не обязательно хорошо владеть оружием. – Джозеф смотрит на меня. – Я уже имел опыт службы в концлагерях, с этого началась моя карьера в СС. Так вот, после девяти месяцев, проведенных в госпитале, меня отправили в один из них. На этот раз в качестве шутцхафтлагерфюрера – начальника концлагеря, женского. Я отвечал за заключенных при их наличии. Anus Mundi, вот как они его называли. Помню, я вылез из машины и посмотрел на железные ворота с надписью над ними: «Arbeit macht frei» – «Труд делает свободным». А потом вдруг услышал, как кто-то окликнул меня по имени. – Джозеф снова встречается со мной взглядом. – Это был мой брат Франц. Столько времени отказывался поддерживать Рейх, а теперь был гауптшарфюрером – сержантом – и работал в том лагере на административной должности.

– Этот Anus Mundi, – говорю я, – никогда о нем не слышала.

Джозеф рассмеялся:

– Это не просто название. Вы ведь немного понимаете латынь, да? Это означает Жопа мира. Но вам, – продолжил Джозеф, – он, вероятно, известен как Освенцим.

Он слышал каждый удар ее сердца, звучавший почти в одном ритме со стуком ее бегущих ног. «Надо было раньше думать, – сказал он себе. – Сама виновата».

Когда она обогнула угол, он ударил ее сзади. Она упала на камни, а он схватил ее за ворот платья, рванул его и, наполовину обнажив тело женщины, перевернул ее на спину. Одной рукой придавил к земле, нажимая на ключицу, этого было достаточно. Она молила его, они всегда так делают, но он не слушал. Сердце ее теперь отчаянно колотилось, и это бесило его.

Первый укус оказался самым приятным, как вонзить нож в сырую глину. Пульс трепетал у нее на горле, как осиновый лист на ветру. Кожа была тонкая, потяни легонько – и сдерешь с тела, а под ней обнажатся мышцы, пульсирующие вены. Он слышал, как бежит по ее сосудам кровь, будто река в половодье, и рот его наполнился слюной. С отточенной годами ловкостью он пробился сквозь мышцы, растянув сухожилия, как тетивы лука, продираясь сквозь плоть, пока сладкая кровь с привкусом меди не потекла из артерии ему на язык. Она лилась по подбородку, как дынный сок, а женщина, лежавшая под ним, постепенно обмякала, кожа ее сморщивалась. Когда его клыки задели позвоночник, он понял, что больше от нее никакого проку не будет. Ее голова, державшаяся на одном сухожилии, откатилась в сторону.

Он начисто вытер рот. И заплакал.

Сейдж

Хотя Джозеф столько наговорил о смерти, что в полумраке его губы кажутся мне синеватыми, будто испачканы черничным соком; хотя я не могу выбросить из головы образы поющей в яме с трупами маленькой девочки и парня, который указывает на себя и называет свой возраст, думаю я о других людях – о тех, о которых Джозеф мне еще не рассказал. О тех, кто не оставил и следа в его памяти, что бесконечно ужаснее.

Он служил в Освенциме, там же была моя бабушка. Знала ли она его? Пересекались ли их пути? Угрожал ли он ей, бил ли ее? Лежала ли она без сна по ночам на своих вонючих нарах, мысленно придавая монстру из своей книги его черты?

Я не рассказывала бабушке о Джозефе. Она больше шестидесяти лет держала свои воспоминания под замком. Но, покидая дом Джозефа, я невольно задаюсь вопросом: не была ли моя бабушка одной из тех, кого он не помнит? А сам он не является ли одним из тех, кого так старается забыть она. Какая жестокая несправедливость! Мне становится тошно.

На улице полная тьма и льет дождь. Я ухожу от Джозефа, дрожа под тяжестью ответственности, которую он возложил на меня своими признаниями. Мне хочется побежать к кому-то, кто крепко обнимет меня и скажет, что все будет хорошо, возьмет за руку и не отпустит ее, пока я не усну. Моя мама сделала бы это, но ее больше нет. Бабушка тоже, но она станет выспрашивать, что меня так сильно расстроило.

Поэтому я еду к дому Адама, хотя и сказала ему, что не хочу его видеть; сейчас уже поздний вечер – та часть пирога его жизни, которая принадлежит кому-то другому, не мне. Я паркуюсь у тротуара, подхожу к дому и заглядываю в круглое окно гостиной. Там сидит мальчик и смотрит по телевизору «Свою игру». А позади дивана за кухонным столом сидит девочка, она читает. Масляный свет лампы накидкой падает на ее плечи. Из крана над кухонной раковиной течет вода, жена Адама моет посуду. Вот и он сам, заходит на кухню с чистым полотенцем и берет из мокрых рук жены салатницу. Вытирает ее, ставит на стол, а потом сзади обнимает Шэннон.

Небо разверзается у меня над головой, и это, конечно, метафора, а не область низкого давления. Я несусь к машине, ночь рассекают фиолетовые вспышки молний. Быстро отъезжаю от дома, подальше от этой счастливой семьи, и, превышая скорость, мчусь к шоссе. Лужи на асфальте широкие и черные. Я вспоминаю образ из ночного кошмара Джозефа – земля, насквозь пропитанная кровью, уже не способная впитать ее, – и так занята этим, что сперва не замечаю олениху, которая вылетела из лесу и скакнула на дорогу перед моей машиной. Я резко выворачиваю руль, жму на тормоза, врезаюсь в ограждение и стукаюсь головой о боковое стекло. Машина с шипением останавливается.

На мгновение я отключаюсь.

Открываю глаза – лицо влажное. Может, я плачу? Но нет. Касаюсь рукой щеки, там кровь.

На одно ужасное мгновение перед глазами оживает прошлое.

Я смотрю на пустое пассажирское сиденье, потом перевожу взгляд на разбитое лобовое стекло и вспоминаю, где я и что случилось.

Олениха лежит на дороге, накрытая белой вуалью света фар. Я с трудом вылезаю из машины. Под ливень. Опускаюсь на колени и прикасаюсь к морде животного, глажу шею и начинаю всхлипывать.

Я так расстроена, что не сразу замечаю: тут есть еще одна машина, освещающая фарами ночь, на плечо мне ложится чья-то мягкая рука.

– Мисс, с вами все в порядке? – спрашивает меня полицейский.

Как будто это такой простой вопрос. Как будто на него можно ответить одним словом.

Когда копы звонят Мэри, она настаивает, чтобы меня отвезли в больницу и показали врачу. Тот прилепляет мне на лоб пластырь в виде бабочки и говорит, что нужно наблюдать, не появятся ли у меня признаки сотрясения мозга. Мэри заявляет, что эту ночь я проведу у нее, и не принимает никаких возражений. У меня начинает так сильно болеть голова, что я не в состоянии спорить, в результате чего оказываюсь на кухне у своего босса и пью чай.

На руках Мэри – остатки не отмывшейся фиолетовой краски. Когда ей позвонили из полиции, она работала над фреской. Живопись окружает меня со всех сторон в закутке, где стоит кухонный стол: незаконченная сцена апокалипсиса. Иисус – полагаю, это он, так как у него длинные волосы и борода, но лицо подозрительно напоминает Брэдли Купера, – протягивает руку к людям, которые толпой валят к Мефистофелю в образе женщины, похожей на Мишель Бахман. Бедные падшие души изображены в разной степени обнаженности, некоторые только слегка обозначены, но я различаю черты Снуки, Дональда Трампа, Джо Патерно. Я прикасаюсь пальцем к месту на фреске прямо у себя за спиной и говорю:

– Элмо?[29] Правда?

– Как долго он был малышом? – спрашивает Мэри, пожимая плечами, и передает мне сахар. – Никогда не взрослеет. Ясно, что заключил сделку с дьяволом. – Она держит меня за руку через стол. – Для меня это много значит, понимаешь. Что ты позвонила мне. – (Я предпочитаю не упоминать о том, что звонили полицейские.) – Я думала, ты рассердилась на меня за предложение взять отпуск. Но правда, это для твоего же блага, Сейдж. – Она робко улыбается. – Сестра Иммакулата всегда говорила мне так, когда я ходила в детский сад при приходской школе. У меня рот не закрывался, я все время болтала. Так что однажды она посадила меня в мусорный бак. Я была маленькая и поместилась. Стоило мне подать голос и пожаловаться, как она пинала бак ногой.

– Я должна благодарить, что ты не выбросила меня на свалку?

– Нет, ты должна благодарить за то, что есть человек, который заботится о тебе и помогает пережить трудное время. Этого хотела бы твоя мать.

Моя мать. Именно из-за нее, прежде всего, я и пришла в группу скорби. Если бы она не умерла, я, может, никогда не познакомилась бы с Джозефом Вебером.

– Так что случилось? – спрашивает Мэри.

Ну это сложный вопрос.

– Ты знаешь. Я сбила оленя, и моя машина врезалась в ограждение.

– Куда ты ехала? Погода была ужасная.

– Домой, – говорю я, и это не ложь.

Мне хотелось бы рассказать Мэри про Джозефа, но один раз она уже не поверила мне. И подтвердила правильность его слов: мы верим во что хотим, в то, что нам необходимо. А в результате предпочитаем не замечать того, что как будто и не существует вовсе. Мэри не может смириться с мыслью, что Джозеф Вебер – чудовище, так как это подразумевает признание того, что он одурачил ее.

– Ты была с ним? – нервно спрашивает Мэри.

Сначала я думаю, что она говорит о Джозефе, но потом понимаю: речь об Адаме.

– Вообще-то, я сказала Адаму, что не хочу встречаться с ним какое-то время.

У Мэри отвисает челюсть.

– Аминь!

– Но потом я поехала к его дому. – Мэри утыкается лицом в ладони, а я корчу гримасу. – Я не собиралась заходить к нему. Клянусь!

– Ну, привет. А зачем тогда ты туда потащилась? – спрашивает Мэри. – У меня достаточно травяного чая и мороженого, чтобы загладить последствия любого разрыва, и я гораздо доступнее эмоционально, чем Адам.

– Ты права, – киваю я. – Надо было позвонить тебе. Но вместо этого… я увидела его с женой и детьми. Меня это… потрясло, наверное. И я отвлеклась на свои мысли, вот и сбила олениху.

Всю эту историю я плету, не упоминая Джозефа. Оказывается, у меня больше общего с бабушкой, чем я думала.

– Хорошая попытка, но ты врешь. – (Я моргаю глазами, дыхание застревает в горле.) – Я тебя знаю. Ты ехала, чтобы увидеться с ним и сказать, что совершила ошибку. Если бы ты не подглядела счастливую семейную сцену, то, наверное, залезла бы на ограду и бросала бы камушки в окно, пока он не вышел бы поговорить с тобой.

– По-твоему, я такая неудачница? – хмуро глядя на Мэри, говорю я.

Она пожимает плечами:

– Слушай, я только хочу сказать, что тебе не повредит злиться на него чуть дольше, чем длится один вздох.

– Так учит малый Старый Завет для монахинь?

– Бывших монахинь. И позволь сказать тебе, это безмятежное дерьмо из «Звуков музыки». Отстой. В монастыре сестры такие же мелочные, как люди за его стенами. Кого-то ты любишь, кого-то на дух не выносишь. Я тоже, бывало, плевала в фонтанчик со святой водой, перед тем как к нему подходила другая монахиня. Я полностью заслуживала наказания, когда мне приходилось по двадцать раз перебирать по кругу четки с чтением молитв.

Я тру пальцами левый висок, в котором пульсирует боль.

– Можешь дать мне телефон?

Мэри встает, роется в моей сумочке и находит его.

– Кому ты будешь звонить?

– Пеппер.

– Лгунья! В последний раз, когда ты разговаривала со своей сестрой, она повесила трубку, потому что ты заявила, мол, готовить четырехлетнюю малышку к поступлению в эксклюзивный детский сад так же бессмысленно, как нанимать тренера по плаванию для гуппи. Ты не стала бы звонить Пеппер, даже если бы застряла в машине, которая вот-вот загорится…

– Я просто проверю сообщения, ты не против?

Мэри сует мне телефон:

– Давай. Пиши ему. К завтрашнему утру ты все равно будешь молить его о прощении. Это твой modus operandi[30].

Я пролистываю контакты до номера Лео и говорю Мэри:

– Не в этот раз.

Очевидно, даже охотники за нацистами иногда отдыхают. Хотя я оставила три сообщения на голосовой почте Лео – тем вечером и на следующее утро, – он не ответил и не перезвонил мне. Я погружаюсь в прерывистый сон в гостевой спальне Мэри, где у меня над головой висит резное изображение Иисуса, несущего крест. Мне снится, что я тащу крест на Сизифов холм, смотрю вниз с его вершины и вижу тела тысяч голых мужчин, женщин и детей.

Мэри отвозит меня домой по пути в пекарню, вопреки моим попыткам убедить ее, что мне лучше поехать с ней. Оказавшись дома, я не могу найти себе места. Едва ли я сегодня вынесу очередную встречу с Джозефом; в любом случае мне не хочется с ним разговаривать, пока я не свяжусь с Лео.

Чтобы отвлечься от мыслей о Джозефе, я решаю испечь что-нибудь, требующее моего безраздельного внимания: бриошь. Это аномальная сдоба, в которой пятьдесят процентов масла, но при этом, вместо того чтобы превратиться в кирпич, она тает у вас во рту, сладкая, воздушная. Приготовить ее в такой жаркий и влажный день, как сегодня, – задача особенно сложная, потому что ингредиенты должны быть холодными. Я охлаждаю даже миску и мешалки.

Начинаю с отбивания масла скалкой, пока замешивается тесто. Потом добавляю его маленькими порциями в миксер. Это мне больше всего нравится в бриоши. Тесто не понимает, что ему делать с таким количеством масла, и начинает разбегаться к стенкам чаши. Но проходит время, и оно снова собирается в центре, становясь гладким, как атлас.

Выключаю миксер и отрываю от теста кусок размером со сливу. Зажав его пальцами, медленно растягиваю, чтобы посмотреть, не рвется ли оно, становясь по мере растягивания тонким и полупрозрачным, как лист бумаги. Потом перекладываю тесто в контейнер и плотно закрываю его сверху пищевой пленкой, ставлю на стол и начинаю прибираться на кухне.

Раздается звонок в дверь.

Я испуганно вздрагиваю. Обычно днем я сплю, вечером меня дома нет, а по ночам никто не звонит в звонок. Даже Адам. У него есть ключ.

Наверное, это почтальон или курьер из UPS, однако стоящий на пороге мужчина не одет в форму. На нем мятый пиджак и галстук, хотя на улице градусов тридцать. У незнакомца черные волосы и щетина, а глаза цвета полированного орехового дерева.

– Я Лео Штайн.

Он не такой, каким я его себе представляла, во многих смыслах. Я сразу стряхиваю на лицо челку, чтобы прикрыть шрам, но поздно, это мне ясно. Лео пристально смотрит на меня, как будто способен проникнуть взглядом под завесу волос.

– Как вы узнали, где я живу?

– Вы шутите? Я же из Министерства юстиции. Мне известно, что вы сегодня ели на завтрак.

– Правда?

– Нет. – Он улыбается, и это для меня неожиданность. Мне казалось, люди вроде него не особенно улыбчивы. По-моему, истории, которые ему регулярно приходится выслушивать, отбивают всякую охоту к веселью. – Могу я войти?

Не знаю, существуют ли на этот счет какие-нибудь правила. Имею ли я вообще право не впустить его? А вдруг я сделала что-то ужасное? Вдруг за мной и Джозефом следили скрытые камеры и теперь у меня будут проблемы?

– Да ладно вам, расслабьтесь и не забывайте дышать. Я пришел помочь вам, а не арестовывать. – (Я поворачиваюсь к нему в профиль, чтобы он не видел уродливую сторону моего лица.) – Гм… Что-нибудь не так?

– Нет. А что?

– Просто вы двигаетесь, как я в прошлом месяце, когда уснул за столом. Потом неделю не мог выпрямить шею. – (Я делаю глубокий вдох и встречаюсь с ним взглядом, пусть посмотрит на меня хорошенько.) – Ох! – тихо произносит он. – Такого я не ожидал.

Не знаю, почему у меня возникает чувство, будто мне дали пощечину. Большинство людей вообще ничего не говорят, видя мой шрам. Если бы Лео поступил так же, я, по крайней мере, могла бы утешаться тем, что он якобы не обратил внимания.

– Это глупо, но я представлял, что у вас карие глаза. Не голубые. – (У меня отваливается челюсть.) – Хотя голубые мне тоже нравятся, – добавляет Лео. – Вам идет.

– Больше вам нечего сказать? – отзываюсь я. – Правда?

Он пожимает плечами:

– Если вы думали, что я убегу с криками, увидев у вас на лице несколько серебристых линий, как у киборга, простите, что разочаровал.

– Киборга?

– Слушайте, я мало вас знаю, но вы, похоже, немного зациклены на своей внешности. Ваш физический облик для меня гораздо менее интересен, чем тот факт, что вы навели меня на Джозефа Вебера.

При упоминании этого имени я встряхиваю головой, чтобы прочистить мозги.

– Я говорила с ним вчера. Он совершил столько ужасных вещей.

Лео запускает руку в потертый портфель и вынимает из него папку.

– Знаю, – говорит он. – Вот почему и решил, что нам с вами пора познакомиться.

– Но вы сказали, мне придется пообщаться с одним из ваших историков.

Шея у Лео краснеет.

– Я оказался поблизости.

– Вы приехали в Нью-Гэмпшир по какому-то другому делу?

– В Филли, – уточняет Лео. – Это недалеко.

До Филадельфии отсюда восемь часов езды на машине. Я отступаю назад, придерживая дверь, и говорю:

– Ну что ж, тогда вы, наверное, проголодались.

Лео Штайн ест бриоши одну за другой. Первая партия испеклась отлично, булочки получились невероятно воздушными. Я подала их теплыми с чаем и джемом.

– Мм… – с наслаждением мычит Лео и от удовольствия даже прикрывает глаза. – В жизни ничего подобного не пробовал.

– В Вашингтоне нет пекарен?

– Откуда мне знать. Мой рацион состоит из паршивого кофе и сэндвичей, которые я покупаю в автоматах.

Последние два часа я рассказывала Лео о том, что сообщил мне Джозеф. А между делом формовала бриоши, смазывала их яйцом и пекла. Мне легче говорить, когда руки чем-то заняты. С каждым словом, слетающим с губ, я избавлялась от тяжести, как будто мои фразы состоят из камней, и кажется, по мере рассказа я перекладывала свою ношу на плечи Лео. Он делает заметки в рабочем блокноте, внимательно изучает вырезку из газеты, которую я сунула в карман, прежде чем ушла от Джозефа, с напечатанной в местной газете Вевельсбурга заметкой и фотографией, где Райнер Хартманн ест торт.

Потом Лео поднимает на меня глаза, он как будто ничуть не удивлен.

– Вы собираетесь сами поговорить с Джозефом? – спрашиваю я.

– Пока нет. Вы наладили с ним хороший контакт. Он вам доверяет.

– Он рассчитывает, что я прощу его, а не сдам органам.

– Прощение – это из области духа. Наказание – дело закона, – говорит Лео. – Одно не исключает другого.

– Значит, вы простили бы его?

– Я этого не говорил. Это вообще не мое дело и не ваше, если вам интересно мое мнение. Прощать – все равно что изображать из себя Господа Бога.

– То же самое и с наказанием, – замечаю я.

Лео вскидывает брови и улыбается:

– Разница в том, что Бог не испытывает ни к кому ненависти.

– Удивительно, что вы верите в Бога после знакомства с таким количеством злых людей.

– Как я могу не верить после знакомства со столькими выжившими? – спрашивает Лео и вытирает салфеткой губы. – Значит, вы видели его татуировку, – уточняет он.

– Я видела отметину, на месте которой могла быть татуировка.

– Где? – Лео поднимает руку. – Покажите.

Я прикасаюсь к его левому бицепсу чуть выше подмышки и сквозь хлопковую рубашку чувствую тепло кожи.

– Здесь. Она похожа на ожог от сигареты.

– Именно на этом месте эсэсовцам и набивали группу крови, судя по сведениям, собранным к настоящему времени. С ними согласуются его заявления и о службе в Первой пехотной бригаде СС в сорок первом, и о работе в Освенциме-Биркенау после сорок третьего.

Лео открывает папку и кладет ее на стол между нами. Я вижу зернистую фотографию молодого человека в нацистской форме с черепами на лацканах мундира. Вероятно, это Джозеф, но точно определить я не могу и читаю: «ХАРТМАНН РАЙНЕР», – пока Лео вытаскивает снимок из-под скрепки. Еще там острым почерком написан какой-то адрес и буквы «АВ», должно быть, его группа крови. Лео быстро закрывает папку – (секретная информация, думаю я) – и кладет фото рядом с вырезкой из газеты.

– Вопрос: это один и тот же человек?

На вырезке Джозеф – юноша, на фотографии – мужчина. Качество обоих снимков оставляет желать много лучшего.

– Не могу сказать. Но разве это важно? Я имею в виду, если все остальное, что он говорил, сходится?

– Ну, – отвечает Лео, – возможны варианты. В тысяча девятьсот восемьдесят первом году Верховный суд постановил, что все, кто служил охранниками в концлагерях, принимали участие в происходящем там и своими действиями поддерживали это, включая убийства, если мы говорим об Освенциме-Биркенау. В проведенном судом анализе принималось к сведению заявление, сделанное много лет назад одним из подозреваемых на суде в Германии, что если немецкие власти вынесут ему приговор, то должны осудить всех, кто служил в лагере, так как лагерь выполнял определенную цепочку функций, и каждый участник этой цепочки имел свою, иначе весь аппарат уничтожения перестал бы работать. Следовательно, все в Освенциме – от охранников до снабженцев – виновны в том, что там творилось, так как знали о происходящем за колючей проволокой и исполняли свои обязанности. Представьте ситуацию: вы с вашим парнем решили убить меня в моем кабинете и договорились, что, пока он внутри гоняется за мной с ножом, вы стоите снаружи и держите дверь закрытой, чтобы я не мог убежать. Вас обоих осудят за убийство при отягчающих обстоятельствах. Это просто распределение обязанностей при совместном преступлении.

– У меня нет парня, – вдруг срывается у меня с языка. Оказывается, произнести эти слова вслух гораздо легче, чем я думала. Я вовсе не чувствую себя так, будто у меня из груди вырвали сердце, нет, я словно состою из гелия. – То есть он был, но… – Я пожимаю плечами. – Все равно он не стал бы убивать вас в вашем кабинете в ближайшее время.

Лео краснеет:

– Полагаю, это означает, что сегодня я могу спать спокойно.

Я откашливаюсь:

– Значит, нам нужно только доказать, что Джозеф работал в Освенциме. Если он сам признался, разве этого не достаточно?

– Зависит от того, насколько достоверно его признание.

– Неужели суд может решить, что он лжет?

– А почему вообще люди лгут? – задает вопрос Лео. – Он стар. У него проблемы с психикой. Он мазохист. Кто знает? Насколько нам известно, он вообще там не был. Он мог прочитать какую-нибудь книгу и выдать вам эту историю за свою личную.

– Хотя у вас есть папка с документами, на которой стоит его имя?

– Он уже назвался одним вымышленным. Это может быть второе.

– Так как же мы узнаем, действительно ли Джозеф – это Райнер?

– Есть два способа, – отвечает Лео. – Либо он продолжит беседовать с вами и в конце концов выдаст информацию, которая совпадет с той, что хранится в этой папке и получена из самой СС, а не из просмотра круглосуточного канала «История». Либо нам нужен свидетель, который знал его в лагере и вспомнит. – Лео кладет рядом вырезку из газеты и фото с регистрационной карточки Нацистской партии. – И подтвердит, что на этих двух снимках один и тот же человек.

Я смотрю на бриошь, уже не испускающую пар, душистую и теплую. На столе – капля джема. Бабушка говорила, что отец любил загадывать ей загадку: «Что вам нужно разломить, чтобы собрать семью вместе?»

Хлеб, разумеется.

Вспоминаю это и, хотя я не религиозна, молюсь, чтобы она простила меня.

– Думаю, я знаю, кто может нам помочь.

– Говори что хочешь, – возразил Дамиан, – я просто пытаюсь защитить тебя.

Я открыла дверь, ожидая Алекса, и вместо него увидела капитана стражи. Я сказала ему, что занята, и это была правда. На этой неделе дела пошли лучше. Мы не успевали печь багеты, чтобы удовлетворить спрос. Хлеб и булочки получались у меня вкуснее, чем у отца. Алекс шутил со мной и говорил, что у него есть секретный ингредиент, но он не скажет мне какой. Тогда это будет просто ингредиент, ничего больше.

Теперь я слушала Дамиана, который стращал меня на моей кухне.

– Упырь? – не поверила я. – Это все сказки.

– Сказки не на пустом месте появляются. Как тогда это объяснить? Домашний скот – это одно дело, Ания. Но теперь… эта тварь начала охотиться на людей.

Я, конечно, слышала о них – мертвецах, восставших из гробов, которым нет покоя, они вечно голодны и насыщаются кровью живых. Упырь будет питаться и своей собственной плотью, если придется.

Старуха Сал, торговавшая корзинами на городской площади, была суеверна. Она сторонилась черных кошек, бросала соль через плечо, выворачивала одежду наизнанку в полнолуние. Это она распространяла слухи про упыря, который терроризирует округу, шепотом говорила мне о нем каждый раз, как мы раскладывали свои товары на прилавках. «Их можно узнать в толпе, – говорила она. – Они живут среди нас, румяные, с красными губами. А после смерти завершают свое перевоплощение. Если это случилось, тогда уж поздно. Убить упыря можно, только отрезав ему голову или вырвав сердце. А защита от него одна – проглотить его кровь».

Я пропускала болтовню Сал мимо ушей, и Дамиана тоже не стану слушать. Я скрестила руки на груди:

– И что ты предлагаешь?

– Говорят, упыря можно поймать, если отвлечь его, – объяснил он. – Увидит он узел, обязательно примется развязывать. Попадется ему кучка зерен, он начнет пересчитывать их. – Дамиан протянул руку у меня над головой, взял мешок с ячменем и высыпал его содержимое на стол.

– А зачем упырю приходить в мою пекарню?

– Возможно, – сказал Дамиан, – он уже здесь.

Я не сразу поняла его, а потом разозлилась:

– Раз он чужак, на него можно валить всё. Раз он не ходил в школу с тобой, как твои друганы-солдаты, или из-за того, что он иначе произносит слова? Он не монстр, Дамиан. Он просто другой.

– Тебе это точно известно? – с вызовом спросил Дамиан, отодвигая меня к стенке кирпичной печи. – Его появление совпадает с убийствами.

– Он проводит здесь всю ночь, а днем сидит дома с братом. Когда ему заниматься тем, в чем ты его обвиняешь?

– Ты следишь за ним, пока он работает? Или спишь?

Я открыла рот. По правде говоря, я проводила все больше времени на кухне с Алексом. Рассказывала ему об отце и Барухе Бейлере. Он говорил, что хотел стать архитектором, проектировать дома, такие высокие, что, если забраться на верхние этажи, голова закружится. Случалось, я засыпала, сидя у стола, но, когда просыпалась, всегда обнаруживала, что Алекс отнес меня в постель.

Иногда я даже думала, что мне нравится засиживаться с ним допоздна, потому что он сделает это.

Я принялась сгребать рукой ячмень, но Дамиан схватил меня за запястье:

– Если ты так уверена, почему не оставишь зерна на столе? Тогда мы увидим, что будет.

Я подумала об Алексе, который скитается со своим братом по городам и весям, о его пальцах, зашивающих мое горло, встретилась взглядом с Дамианом и сказала:

– Ладно.

В тот вечер я не стала дожидаться Алекса на кухне. Меня там вообще не было, когда он вошел в дом. А на его тихий стук в дверь спальни ответила, что плохо себя чувствую и легла отдохнуть.

Но я не заснула. Представляла себе, как он отвлекся на ячмень, сидит и раскладывает его на кучки. На руках у него кровь, изо рта течет слюна.

Я зажгла свечу и тихонько прокралась по коридору на кухню.

Сквозь деревянную дверь ощущался исходящий от печи жар. Если я встану на цыпочки, то смогу заглянуть в щель. Конечно, всю кухню я не увижу, но, может быть, в поле зрения попадет Алекс, работающий как обычно, и мои страхи развеются.

Мне был хорошо виден квадратный столик с рассыпанным на нем ячменем.

Но куча зерен была разложена, семечко к семечку, как войско на параде.

Вдруг дверь распахнулась, я ввалилась в кухню и упала на четвереньки. Свеча вылетела из подсвечника и покатилась по каменному полу. Я потянулась за ней, но Алекс успел башмаком затушить пламя.

– Шпионишь за мной?

Я кое-как поднялась и покачала головой. Взгляд мой был прикован к разложенному ровными рядами ячменю.

– Я запаздываю с выпечкой, – сказал Алекс. – Мне пришлось немного прибраться здесь.

Он испачкан кровью, предплечье перевязано бинтом.

– Ты ранен.

– Это ерунда.

Он выглядит как человек, с которым я вчера вечером смеялась, когда он изображал городского пьяницу; как тот, кто взял меня на руки, когда я увидела пробежавшую по полу мышь и отказывалась входить на кухню, пока ее не изловят.

Он был так близко, что я чувствовала мятный запах его дыхания; видела зеленые крапинки в его золотистых глазах. Я сглотнула:

– Ты тот, за кого я тебя принимаю?

Алекс и бровью не повел:

– Это имеет значение?

Он поцеловал меня и как будто вобрал в себя. Меня распирало изнутри, зачем только нас разделяет кожа, почему я не могу стать еще ближе к нему. Я впилась пальцами в его поясницу, запустила их под его рубашку. Он держал мою голову в руках так мягко, так нежно, что я этого почти не ощущала, и прикусил мою губу.

Во рту у меня появилась кровь, и у него тоже. С привкусом металла, боли. Я отстранилась от него, и впервые в жизни ощутила себя на вкус.

Вспоминая об этом, я понимаю, что Алекс был так же потрясен этим моментом, как и я. В противном случае он услышал бы приближение Дамиана, который распахнул дверь и вошел вместе со своими солдатами. Они направили на нас штыки.

Лео

С людьми, которые дают нам правдоподобные наводки на потенциальных нацистов, мы встречаемся, чтобы проверить, не сумасшедшие ли они. Обычно удается за несколько секунд определить, в здравом уме наш информант или действует из зависти, недоброжелательства, параноик он или просто сбрендил.

Нескольких мгновений мне хватает, чтобы понять: Сейдж Зингер не пытается подставить этого Джозефа Вебера; ей никакой выгоды оттого, что она сдаст его.

Она не в меру чувствительна из-за шрама, который тянется бугристой полосой от ее левой брови вниз по щеке. К тому же из-за этого шрама она сама не понимает, как невероятно хороша.

А я понимаю прекрасно. В тринадцать лет я был жутко прыщав. Клянусь, мои прыщи размножались делением! Мне дали прозвище Лицо Пепперони, или Луиджи, потому что так звали владельца пиццерии в моем родном городе. В день, когда нас фотографировали в школе, я так психовал из-за перспективы быть запечатленным для вечности, что вызвал у себя рвоту, лишь бы остаться дома. Мама сказала мне, что когда я стану старше, то буду учить людей никогда не судить о книге по обложке, примерно этим я и занимаюсь. Но иногда, глядя в зеркало даже сейчас, я как будто опять вижу того несчастного подростка.

Могу поспорить: то, что видит Сейдж в своем отражении, намного хуже того, что видят все остальные.

Обычно проверять тех, кто дозванивается в наш отдел, отправляют Джиневру. Я встречался всего с двоими или троими. Всем им было за восемьдесят – евреи, которые до сих пор видели своих тюремщиков едва ли не в каждом встречном человеке подходящего возраста. Ни в одном из этих случаев обвинение не подтвердилось.

Сейдж Зингер еще далеко до восьмидесяти. И она не лжет.

– Ваша бабушка, – повторяю я, – она выжила в лагере? – (Сейдж кивает.) – И почему-то, хотя мы с вами беседовали уже четыре раза… вы об этом не упомянули?

Я до сих пор не разобрался, как на самом деле обстоят дела. Захочет ли бабушка Сейдж и будет ли в состоянии опознать Райнера Хартманна как офицера из Освенцима-Биркенау, а это связало бы собранную Джиневрой информацию с тем, что узнала от подозреваемого Сейдж. Но если Сейдж каким-нибудь образом предварительно настроит свою бабушку в отношении подозреваемого – к примеру, скажет, что разговаривала с ним, – тогда любые свидетельские показания будут предвзятыми.

– Мне не хотелось, чтобы вы подумали, будто я позвонила вам из-за этого. Мой звонок никак не связан с бабушкой. Она вообще никогда не говорит о своем прошлом.

Я подаюсь вперед, сцепив руки:

– Значит, вы не говорили ей о своих встречах с Джозефом Вебером?

– Нет. Она даже не знает о его существовании.

– И она ни разу не обсуждала с вами время, проведенное ею в Освенциме?

Сейдж качает головой:

– Даже когда я просила ее, она все равно отказывалась говорить об этом. – Девушка поднимает глаза на меня. – Это нормально?

– Я не знаю, что нормально для выживших. Некоторые считают, раз они вышли живыми из лагеря, то обязаны рассказать миру о случившемся с ними, чтобы подобное никогда не повторялось. – Я смахиваю со стола крошку в салфетку и несу тарелку в раковину, размышляя вслух: – Что ж, я могу позвонить своему историку. Она сопоставит фотографии за несколько часов, и тогда…

– С вами она тоже не станет разговаривать, – заявляет Сейдж.

Я улыбаюсь:

– Бабушки находят меня чрезвычайно милым.

Сейдж складывает на груди руки:

– Если вы обидите ее, я…

– Возьмите на заметку: во-первых, не стоит угрожать федеральному агенту. И во-вторых, не волнуйтесь. Даю вам слово, я не буду давить на нее, если она не в состоянии обсуждать это.

– А если она заговорит? Что тогда? Вы арестуете Джозефа?

Я качаю головой и объясняю:

– Мы не обладаем уголовной юрисдикцией над нацистами. Мы не можем посадить вашего Джозефа в тюрьму или освободить от наказания. Преступление имело место за пределами США и задолго до того, как было введено экстерриториальное право. Только в две тысячи седьмом году действие американского Статута о геноциде было распространено на неамериканцев, совершивших подобные преступления за пределами Соединенных Штатов. А до того он в основном затрагивал только действия американских граждан, например генерала Кастера против индейцев. Мы можем только подловить его на нарушении иммиграционных правил и депортировать. И даже в таких случаях я годами добивался, чтобы европейцы проявили моральную принципиальность, приняли обратно нациста и преследовали его по закону, но мои старания приводили к успеху в единичных случаях.

– Значит, мы занимаемся всем этим напрасно? – спрашивает Сейдж.

– Мы делаем это, потому что ваша бабушка выбрала своим домом Соединенные Штаты, и наш долг – обеспечить ей умиротворение.

Сейдж смотрит на меня долгим взглядом:

– Ладно, я отвезу вас к ней.

В досье на Райнера Хартманна есть такие вещи, о которых Сейдж Зингер не знает.

Моя задача – рассказывать ей как можно меньше, чтобы выудить из нее то, что она может мне сообщить. И все равно у меня нет уверенности, что суду удастся соединить все точки и наказать его. Не могу я рассчитывать и на то, что этот Хартманн протянет достаточно долго и получит наконец по заслугам.

До сих пор Сейдж излагала мне сведения, которые можно извлечь из архивов Мемориального музея Холокоста в США или из книг, если читать внимательно. Военные действия и даты, названия частей, карьерные траектории. Даже о татуировках с группой крови можно узнать при изучении истории Третьего рейха. Каким бы несуразным ни казалось, что кто-то наговаривает сам на себя, случаются вещи и более странные.

Но в этом досье упоминаются такие подробности о Райнере Хартманне, которые мог знать только он сам, его начальники или самые близкие друзья.

Ни одну из них Сейдж Зингер пока не упомянула.

А это могло означать либо что Джозеф Вебер еще не добрался до рассказа об этих историях, либо что он не Райнер Хартманн.

В любом случае, если Минка, бабушка Сейдж, опознает его – это добавит всего лишь еще один фрагмент к общей картине. Так и получается, что я еду обратно в сторону Бостона по тому же самому маршруту, которым только что добирался из аэропорта Логан в Нью-Гэмпшир, а рядом со мной в машине сидит Сейдж.

– Это ново, – говорю я. – Никто в моем отделе не расстраивался так из-за того, что сбил на машине оленя.

– Я не нарочно, – бормочет Сейдж.

– Аби гезунт.

– Что, простите?

Я поворачиваюсь к ней:

– Это означает: «Будьте здоровы». Полагаю, вы не говорите на идише.

– Я не еврейка. Я же говорила вам.

Вообще-то, она спросила, имеет ли это значение.

– О, я просто подумал…

– Мораль не имеет отношения к религии, – говорит Сейдж. – Можно поступать по совести и вовсе не верить в Бога.

– Значит, вы атеистка?

– Не люблю, когда навешивают ярлыки.

– Ничего удивительного, раз вы выросли здесь. Непохоже, чтобы в местном сообществе царило религиозное разнообразие.

– Вероятно, потому Джозефу и понадобилось столько времени, чтобы найти еврейскую семью, – говорит Сейдж.

– Ну это ничего не меняет, если вы не собираетесь прощать его. – (Сейдж молчит.) – Вы же не собираетесь, – с изрядной долей изумления повторяю я. – Нет?

– Я не хочу. Но какая-то часть меня говорит, что он всего лишь старый и дряхлый человек.

– Который, вероятно, совершал преступления перед человечностью, – отзываюсь я. – И даже если бы он стал матерью Терезой, это не искупило бы его грехов. Он ждал больше полувека, чтобы покаяться? Это не свидетельство его врожденной порядочности. Это прокрастинация.

– Значит, вы полагаете, что люди не могут измениться? Любой плохой поступок сразу делает вас плохим человеком?

– Не знаю. Но по-моему, некоторые пятна невозможно отмыть. – Я бросаю взгляд на Сейдж. – Другие люди в городе знали, что ваша семья – еврейская?

– Да.

– И Джозеф выбрал вас для своей исповеди. Вы для него не больше личность, чем любой из тех евреев в лагере шестьдесят пять лет назад.

– Или он выбрал меня, потому что считал другом.

– Вы правда верите в это? – спрашиваю я, но Сейдж не отвечает. – Чтобы человека простили, он должен раскаиваться. В иудаизме это называется тешува. Это означает «отворачиваться от греха» и происходит не одномоментно, а включает в себя определенную последовательность действий. От самого акта покаяния тот, кто совершил зло, чувствует себя лучше, но не те, кому он причинил зло. – Я пожимаю плечами. – Вот почему евреи не просто ходят на исповедь и произносят покаянные молитвы, перебирая четки.

– Джозеф говорит, что уже примирился с Господом.

Я качаю головой:

– Нельзя примириться с одним Господом. Нужно обрести мир с людьми. Грех не глобален. Он персонален. Если вы причинили кому-то зло, исправить это можно, только придя к этому человеку и сделав для него что-то хорошее. Вот почему для иудея убийство непростительно.

Мгновение Сейдж молчит.

– А с вами было такое, чтобы кто-то пришел к вам в кабинет и покаялся?

– Нет.

– Может, Джозеф другой, – говорит Сейдж.

– Он пришел к вам облегчить совесть, чтобы ему стало лучше? Или хотел помочь своим жертвам?

– Очевидно, что это невозможно, – отвечает она.

– И оттого вам его жаль?

– Не знаю. Может быть.

Я сосредоточиваю внимание на дороге.

– Немцы заплатили миллионы долларов репараций. Отдельным людям. Израилю. Но знаете что? Прошло почти семьдесят лет, а они так и не принесли евреям публичных извинений за преступления Холокоста. Такое случалось и в других местах – в Южной Африке, к примеру. Но немцы? Союзники должны были притащить их всех на Нюрнбергский процесс. Должностные лица, которые содействовали созданию Третьего рейха, сохранили свои посты после войны, просто заявив, что они не были нацистами, и немцы приняли это. Сегодня молодые люди в Германии, которым рассказывают о Холокосте, отмахиваются от этого, говоря: мол, это давняя история. Так что нет, я не думаю, что Джозеф Вебер заслуживает прощения, как и любой другой человек, причастный к этому. Я думаю, что можно привлечь их к ответственности и попытаться посмотреть в глаза их детям и внукам, не обвиняя их в том, что сделали их предки.

Сейдж мотает головой:

– Наверняка были немцы, которые вели себя лучше остальных, не хотели соглашаться с проповедями Гитлера. Если вы не способны выделить их из общей массы, если не можете простить того, кто просит о прощении, разве это не делает вас таким же, как любой нацист?

– Нет, – говорю я. – Это делает меня человеком.

Минка Зингер, миниатюрная женщина с такими же пронзительными голубыми глазами, как у ее внучки, живет в небольшой квартирке с социальным обслуживанием, и ее домашняя помощница, приходящая на несколько часов в день, двигается тенью вокруг своей нанимательницы, приносит ей очки, трость или свитер прежде, чем та подаст какой-нибудь знак, что хочет попросить об этом. Вопреки опасениям Сейдж, старушка вне себя от радости, что ее познакомили со мной.

– Так скажите мне еще раз, – говорит она, когда мы усаживаемся на диван в гостиной. – Где вы встретились с моей внучкой?

– Мы знакомы по работе, – осторожно отвечаю я.

– Значит, вам известно, как она печет, да? К такой вкуснотище легко можно привыкнуть.

– Тогда придется подписать пожизненный контракт с «Дженни Крейг»[31], – отвечаю я и тут соображаю, отчего Минка так обрадовалась встрече со мной. Она хочет, чтобы я встречался с ее внучкой.

Не стану лгать: мысль об этом пронзает меня, как электрический разряд.

– Бабуля, – вмешивается Сейдж, – Лео приехал не для того, чтобы обсуждать мой хлеб.

– Знаешь, как говорил мой отец? Настоящая любовь – как хлеб. Для нее нужны правильные ингредиенты, немного тепла и волшебство, чтобы она поднялась.

Сейдж краснеет до корней волос. Я кашляю в кулак:

– Миссис Зингер, я приехал сюда сегодня в надежде, что вы расскажете мне свою историю.

– Ах, Сейдж, это же было только для тебя! Глупая сказка о юной девушке, ничего больше.

Я не понимаю, о чем она.

– Я работаю на правительство Соединенных Штатов, мэм. Разыскиваю людей, которые совершили военные преступления.

Глаза Минки тускнеют.

– Мне нечего вам сказать. Дейзи! – кричит она. – Дейзи, я очень устала. Мне хотелось бы прилечь…

– Я же вам говорила, – бормочет Сейдж.

Краем глаза я слежу за приближением домработницы.

– Сейдж повезло. Мои бабушка и дед давно умерли. Мой дедушка приехал сюда из Австрии. Каждый год двадцать второго июля он устраивал шумную вечеринку во дворе. Покупал много пива для взрослых, ставил надувной бассейн для детей, а бабушка пекла самый большой торт, какой только могла. Я всегда считал, что это был день рождения. И только в пятнадцать лет узнал, что дед родился в декабре. А двадцать второе июля – это день, когда он стал гражданином США.

Дейзи уже подошла к Минке и подхватила ее под руку, чтобы помочь встать. Старушка поднимается на ноги и делает два шаркающих шага прочь от меня.

– Мой дед воевал на Второй мировой, – продолжаю я, тоже вставая. – Как и вы, он никогда не рассказывал о том, что видел. Но когда я окончил школу, он повез меня в Европу в качестве подарка на выпускной. Мы посетили Колизей в Риме и Лувр в Париже, прошлись по Швейцарским Альпам. Последней страной в нашем туре была Германия. Он отвез меня в Дахау. Мы увидели бараки, крематорий, где сжигали тела погибших заключенных. Я помню стену с канавой под ней, которая отводила в сторону кровь расстрелянных узников. Дед сказал, что сразу после посещения концлагеря мы покинем эту страну, потому что мне захотелось убить первого же немца, который попадется на пути.

Минка Зингер оглядывается через плечо. В глазах у нее стоят слезы.

– Мой отец обещал мне, что я умру от пули в сердце. – Сейдж испуганно ахает, и бабушка бросает на нее молниеносный взгляд. – Мертвецы были повсюду. Иногда приходилось наступать на них, чтобы выйти наружу. Так что мы всякого насмотрелись. От пули в голову всегда вылетали мозги, и меня это пугало. Но пуля в сердце – это казалось не таким страшным. И отец заключил со мной сделку.

В это мгновение я понимаю, почему Минка никогда не говорила о том, что пережила во время войны: нет, она не забыла детали, она помнила все до мельчайших подробностей и не хотела, чтобы ее дети и внуки испытали на себе то же проклятие.

Минка снова садится на диван:

– Не знаю, что вы хотите от меня услышать.

Я наклоняюсь и беру ее за руку. Рука холодная и сухая, как бумага.

– Расскажите побольше о своем отце, – предлагаю я.

Часть вторая

Когда мне будет двадцать лет,

Я облечу весь белый свет.

Сяду в птицу с мотором

И рвану к небесным просторам.

Буду парить, витать высоко-высоко,

Буду порхать над морем и над рекой.

Облако мне сестра, ветер брат мой.

Из стихотворения «Сон» Авраама (Абрамека) Копловица (р. 1930). Ребенком он попал в гетто в Лодзи, оттуда в 1944 году с последним транспортным конвоем его отправили в Освенцим-Биркенау, где убили. Ему было четырнадцать. Стихотворение переведено с польского Идой Меретик-Спинкой в 2012 году

То, что мне наговорили про упыря, не могло быть правдой. Хлыст, которым орудовал Дамиан, исполосовал спину Алекса, кожа свисала с нее лентами, он был весь в крови. Как мог оживший мертвец без крови истекать ею?

Но никого это не волновало. Толпа людей собралась поглазеть на порку, насытиться болью создания, которое причинило им столько бед. Пот блестел на теле Алекса в лунном свете, пленник мучительно извивался, силясь вырваться из сковавших его пут. Горожане плескали водой ему в лицо, брызгали уксусом на раны и посыпали их солью. С неба полетел легкий снежок, припорошил площадь – буколическая открытка, только в центре ее – жуткая сцена.

– Пожалуйста, – взмолилась я, прорываясь сквозь цепь солдат, которые сдерживали зрителей, и схватила Дамиана за руку. – Прекрати.

– С чего это? Он не прекратил бы. Тринадцать человек погибли. Тринадцать. – Капитан кивнул солдату, тот схватил меня за талию и оттащил назад. Дамиан снова поднял плеть и со свистом хлестнул ею Алекса по лицу.

Я поняла, что никого не интересовало, виновен ли Алекс. Дамиан знал, что людям просто нужен козел отпущения.

Девятихвостая плетка вспорола щеку Алекса. Лицо его стало неузнаваемым. Рубашка на спине была разодрана в клочья, он упал на колени и выдохнул:

– Ания, уходи… отсюда…

– Ты ублюдок! – заорал Дамиан и так сильно ударил Алекса кулаком по лицу, что у того фонтаном брызнула кровь из носа и голова откинулась назад. – Ты мог убить ее!

– Стой! – взвизгнула я, со всей силы наступила каблуком на ногу солдата, который удерживал меня, и кинулась к Алексу, прикрывая его собой и всхлипывая. – Ты убьешь его.

Алекс обмяк у меня на руках. На щеке у Дамиана дернулся мускул, пока он смотрел, как я силюсь поднять почти безжизненное тело.

– Нельзя убить то, что уже мертво, – процедил сквозь зубы Дамиан.

Вдруг сквозь толпу прорвался какой-то солдат и притормозил на снегу, чтобы отдать честь Дамиану.

– Капитан! Произошло новое убийство.

Люди расступились, и двое солдат на руках внесли в центр круга тело жены Баруха Бейлера. Горло у нее было перегрызено, глаза широко раскрыты.

– Сборщик налогов, он пропал, – сказал один из солдат.

Я протолкалась вперед, а Дамиан опустился на колени рядом с жертвой. Тело женщины было еще теплым, из раны текла кровь. На нее напали только что, пока Алекс был здесь и его полосовали хлыстом.

Обернувшись, я увидела, что веревки, которые мгновение назад стягивали его руки, валяются на снегу, как змеиные шкуры. В мгновение ока, которое потребовалось толпе на сознание ошибки – человек, которого они наказывали, ни в чем не виноват! – Алексу удалось скрыться.

Минка

Отец обсуждал со мной детали своей смерти. «Минка, – говорил он в летнюю жару, – позаботься о том, чтобы на моих похоронах был лимонад. Свежий лимонад для всех!» Одеваясь в позаимствованный у кого-то костюм на свадьбу моей сестры, он наставлял меня: «Минка, пусть на похоронах я буду выглядеть таким же щеголем, как сегодня». Это сильно расстраивало мою мать. «Абрам Левин, – говорила она, – из-за тебя девочке будут сниться кошмары». Но отец только подмигивал мне и говорил: «Она абсолютно права, Минка. И запиши, чтоб никакой оперы на моих похоронах. Терпеть не могу оперу. А вот танцы – это другое дело».

Меня такие разговоры вовсе не травмировали, как думала мать. С чего бы мне переживать? Ведь я знала своего отца. Он владел преуспевающей пекарней, и я выросла, наблюдая за тем, как он загружает хлебы в кирпичную печь, одетый в нижнюю рубашку, под которой перекатывались упругие мышцы. Он был высокий, сильный и неуязвимый. Настоящий смысл этих шуток состоял в том, что мой отец был слишком полон жизни, чтобы умереть.

После школы я сидела в пекарне и делала уроки, пока моя сестра Бася продавала хлеб. Отец не позволял мне работать за кассой, так как считал учебу более важным делом. Он называл меня маленьким профессором, потому что я была такая умная – перескочила через два класса и сдала трехдневный экзамен для поступления в гимназию. Это был шок, когда мы узнали, что, хотя я и прошла испытания успешно, в школу меня не приняли. Туда брали только двух евреев в год. Моя сестра, которая всегда завидовала тому, как все хвалили мои успехи в учебе, сделала вид, что расстроена, но я-то знала: в глубине души она радуется, что теперь я тоже, по ее примеру, займусь торговлей. Однако в дело вмешался один из постоянных клиентов моего отца. Отец был таким искусным пекарем, что, помимо еврейских домохозяек, покупавших каждый день его халы, ржаные хлебцы и белые булки, у него имелись и клиенты-христиане, которые приходили к нему за бабками, маковыми тортами и мазуреками[32]. Именно один из таких клиентов, бухгалтер, и посодействовал тому, чтобы меня взяли в католическую школу. Во время уроков по Закону Божьему и часов молитвы я сидела в холле и делала уроки вместе с другой еврейской девочкой. А после занятий шла пешком в отцовскую пекарню в Лодзи. Когда магазин закрывался, Бася отправлялась к своему мужу Рубину, за которого вышла недавно, а мы с отцом возвращались домой – в квартал, где по соседству жили евреи и христиане.

Однажды вечером, пока мы прогуливались, мимо нас строем прошел отряд солдат. Отец затащил меня в углубление перед какой-то дверью, чтобы дать им дорогу. Я не знала, были они эсэсовцами, солдатами вермахта или гестаповцами. Глупая четырнадцатилетняя девочка, меня это тогда совсем не интересовало. Я знала только, что они никогда не улыбаются и ходят исключительно под прямым углом. Отец прикрыл глаза рукой от лучей заходящего солнца и вдруг заметил, что его жест напоминает «Zig Heil!» – их приветствие, тогда он быстро опустил руку вниз и сказал без тени улыбки в голосе: «На моих похоронах, Минка, чтоб никаких парадов».

Я была избалована. Моя мать Хана убиралась у меня в комнате и готовила. Когда она не суетилась вокруг меня, то приставала к Басе, почему та до сих пор не сделала ее бабушкой, хотя моя сестра вышла замуж всего шесть месяцев назад за молодого человека, в которого была влюблена с тех пор, как ей было столько же, сколько мне.

У меня были подруги среди соседей, и одна девочка, Грета, даже ходила в мою школу. Иногда она приглашала меня к себе домой послушать пластинки или радио, такая милая, но в школе, если мы встречались в коридоре, Грета никогда даже не смотрела на меня. Это было в порядке вещей: польские христиане не любили евреев, по крайней мере, открыто не выказывали своих дружеских чувств, если таковые у них имелись. Супруги Шиманьски – они занимали другую половину дома – приглашали нас к себе на Рождество и Пасху (тогда я набивала живот некошерной едой) и никогда не смотрели на нас свысока из-за нашей религии, но мама говорила: это потому, что пани Шиманьски нетипичная полька, она родилась в России.

Моей лучшей подругой была Дарья Горовиц. Мы учились вместе, пока я не сдала экзамены в другую школу, но и тогда мы ухитрялись видеться почти каждый день и рассказывали друг другу обо всех событиях в своей жизни. Отец Дарьи владел фабрикой в пригороде. Иногда мы нанимали лошадь и коляску, ехали туда и устраивали пикник на озере. За Дарьей всегда увивались мальчики. Она была красавица – высокая грациозная балерина с длинными темными ресницами и маленькими пухлыми губами. Я уступала ей в красоте, но рассудила так: не может же Дарья быть подружкой всем мальчикам, которые крутятся вокруг нее. Какой-нибудь неудачник с разбитым сердцем достанется и мне, и, возможно, его так впечатлят мои познания в науках, что он не заметит ни моего кривого переднего зуба, ни слегка выпирающего под юбкой живота.

Однажды мы с Дарьей сидели в моей спальне и работали. У нас имелся Грандиозный план, и книга, которую я писала, была его частью. Дарья читала ее главу за главой и вносила исправления красной ручкой, так мы представляли себе работу редактора. Мы собирались вместе уехать в Лондон и снять там квартиру. Дарья пойдет работать в издательство, а я стану писать романы. Мы будем пить коктейли и танцевать с щеголеватыми мужчинами. «В нашем мире, – сказала Дарья, отбрасывая в сторону главу, над которой работала, – не будет точек с запятой».

На досуге мы больше всего любили придумывать мир, который под нашим с Дарьей управлением был совершенен: в нем можно было съесть сколь угодно кайзерок[33] и не растолстеть; никто не занимался математикой в школе, а грамматикой пользовались только по желанию. Я подняла глаза от блокнота, в котором писала.

– Выглядят какими-то неопределенными, да? Будь уж или точкой, или запятой, решись на что-нибудь.

Глава, над которой я трудилась последний час, пополнилась всего парой предложений. Мысли не шли в голову, и я знала почему. Творить мне не давала усталость. Вчера вечером родители поругались и разбудили меня. Я не слышала всего спора, но речь шла о пани Шиманьски. Она предлагала спрятать меня и маму, если понадобится, но не могла взять нас всех. Я не понимала, чем так расстроен отец. Мы же с мамой не собирались бросать его.

– В нашем мире, – сказала я, – у каждого будет автомобиль с радио.

Дарья плюхнулась на живот, глаза ее сияли.

– Не напоминай мне.

На прошлой неделе мы глазели на машину, которая подъехала к «Водопаду», модному ресторану, где я однажды видела кинозвезду. Когда шофер вышел из машины, мы услышали игравшую внутри музыку – она просачивалась наружу и висела в воздухе, как аромат духов. Вот чудо – иметь с собой музыку во время путешествия!

В тот день я заметила на ресторане новую табличку: «Psy i Żydzi nie pozwolone!» – «Собакам и евреям вход воспрещен!»

Мы слышали рассказы о Хрустальной ночи. У кузины моей матери сожгли дотла магазин в Германии. Один из наших соседей приютил у себя мальчика, родителей которого убили во время погрома. Рубин умолял мою сестру уехать в Америку, но Бася не хотела бросать родителей. Когда она посоветовала им перебраться в еврейский квартал города, прежде чем ситуация ухудшится, отец сказал, что она слишком чувствительная. Мать указала на красивый деревянный буфет, который весил, наверное, не меньше трехсот фунтов и принадлежал моей прабабке.

– Разве можно упаковать в чемодан свою жизнь? – спросила она мою сестру. – Ты оставишь за спиной все воспоминания.

Дарья тоже помнила ту табличку на ресторане.

– В нашем мире не будет немцев. – Она засмеялась. – Ах, бедная Минка! Ты выглядишь так, будто тебя может стошнить от одной мысли об этом. Ведь в мире без немцев не будет герра Бауэра.

Я отложила блокнот и придвинулась к Дарье:

– Сегодня он вызывал меня трижды. Я единственная, кого он просит отвечать на вопросы больше одного раза.

– Вероятно, это потому, что ты все время поднимаешь руку.

И верно. Немецкий давался мне в школе лучше других предметов. Мы могли выбирать, какой язык учить, – немецкий или французский. Французский преподавала мадам Геньер, старая монахиня с огромной бородавкой на подбородке, из которой торчали волоски. А учителем немецкого был герр Бауэр – молодой человек, немного похожий на актера Леона Либгольда, если прищуриться или сильно замечтаться, к чему я была склонна. Иногда, когда герр Бауэр склонялся над моим плечом, чтобы исправить какую-нибудь ошибку в согласовании родов в моей работе, я представляла, как он обнимает меня, целует и говорит, что нам нужно бежать вместе. Как будто такое могло произойти между учителем и ученицей, между христианином и еврейкой! Но на него, по меньшей мере, было приятно смотреть, и я хотела, чтобы и он обратил на меня внимание, поэтому посещала все его уроки – немецкую грамматику, разговорный язык, литературу. Я была его звездной ученицей и встречалась с ним даже во время перерыва на обед, чтобы попрактиковаться.

– Glauben Sie, dass es regnen wird, Fräulein Lewin?[34] – спрашивал он.

– Ach ja, ich denke, wir sollten mit schlechtem Wetter rechnen[35].

Иногда он даже тайком шутил со мной по-немецки.

– Noch eine weikere langweilige Besprechung![36] – с милой улыбкой говорил герр Бауэр, проходя мимо меня в коридоре следом за отцом Янковяком, зная, что священник ничего не поймет, но я понимала.

– Сегодня я заставила его покраснеть. – Признание в шалости вызвало у меня улыбку. – Сказала, что пишу стихотворение и спросила, как будет по-немецки: «Он обнял ее и задушил поцелуем». Я надеялась, может, он покажет мне, а не просто скажет.

– Брр! – Дарья передернула плечами. – От мысли о поцелуе с немцем у меня мурашки бегут по коже.

– Зачем ты так. Герр Бауэр, он другой. Никогда не говорит о войне. Он слишком ученый для этого. Кроме того, если ты слепишь их всех в один комок только потому, что они немцы, чем тогда будешь отличаться от них? Они ведь тоже сваливают нас в одну кучу просто потому, что мы евреи.

Дарья взяла книгу с моей тумбочки и проворковала:

– О, герр Бауэр, я пойду за вами на край света. В Берлин. Ах, погодите, это не одно и то же? – Она поднесла книгу к губам и изобразила, что целует ее.

Во мне вспыхнуло раздражение. Дарья была милашка с длинной шеей и телом танцовщицы. Я не смеялась, когда она кокетничала одновременно с несколькими ухажерами, которые толпились вокруг нее на вечеринках и соперничали за честь принести ей бокал пунша или что-нибудь сладкое.

– Какая разница, – продолжила она, отбрасывая книгу. – Если ты заведешь шашни с учителем немецкого, то разобьешь сердце Йозеку.

Теперь настал мой черед покраснеть. Йозек Шапиро – единственный, кто не заглядывался на Дарью. Он никогда не приглашал меня погулять с ним, не делал мне комплиментов по поводу нового свитера или того, как я причесала волосы, но в последний раз, когда мы ездили на пикник к озеру, целый час обсуждал со мной мою книгу. Его недавно приняли на работу в «Хронику» репортером, и он был на три года старше меня, но, похоже, ему не казалась глупой моя надежда когда-нибудь стать писательницей.

– Знаешь, – сказала Дарья, указывая на листы, которые до того читала, – это всего лишь любовная история.

– А что плохого?

– Ну… любовная история – это вообще не история. Людям не нужна счастливая развязка. Они хотят конфликта. Хотят, чтобы героиня влюбилась в человека, с которым никогда не сможет быть. – Дарья улыбнулась мне. – Я говорю, что Ания скучная.

Тут я заливаюсь хохотом:

– Но она написана с меня и тебя!

– Тогда, наверное, мы скучные. – Дарья села и закинула ногу на ногу. – Может, нам нужно сделаться более космополитичными. Почему бы мне не стать дамой, которая подъезжает к ресторану в автомобиле с радио.

Я выкатила глаза:

– Точно! А я буду королевой Англии.

Дарья схватила меня за руку:

– Давай сделаем что-нибудь шокирующее.

– Давай, – согласилась я. – Завтра я не сдам домашнюю работу по немецкому.

– Нет-нет. Что-нибудь скандальное. – Она улыбнулась. – Выпьем шнапса в «Гранд-отеле».

Я фыркнула:

– И кто же его даст двум девчонкам?

– Мы не будем выглядеть как девчонки. Ты можешь стащить что-нибудь из гардероба своей матери?

Мать убьет меня, если узнает.

– Я ей ничего не скажу, если ты сама не проболтаешься, – пообещала Дарья, прочитав мои мысли.

– Мне не придется ничего говорить. – (Моя мама обладала шестым чувством, клянусь, или у нее были глаза на затылке: она всегда ловила меня, когда я пробовала тушеное мясо из горшка до обеда или работала над своей книгой, вместо того чтобы учить уроки.) – Когда ей не о чем беспокоиться, она тревожится обо мне.

Вдруг в гостиной раздается крик. Я вскакиваю и бегу. Дарья за мной. Отец хлопает Рубина по спине, мать обнимает Басю.

– Хана! – восклицает отец. – Это повод выпить немного вина!

– Минуся, – обращается ко мне мать, называя ласковым именем. Такой счастливой я ее еще никогда не видела. – У твоей сестры будет ребенок!

Странно было, когда сестра уехала из дома после свадьбы и я осталась в комнате одна. Но теперь еще удивительнее было думать о ней как о чьей-то матери. Я обняла Басю и поцеловала ее в щеку.

– О, надо столько всего сделать! – восторженно проговорила мать.

Бася засмеялась:

– У тебя еще есть время, мама.

– Никогда не вредно подготовиться заранее. Мы завтра пойдем и купим пряжи. И начнем вязать! Абрам, ты обойдешься без нее за кассой. Знаешь, это плохая работа для беременной женщины. Стоять весь день с болью в пояснице и опухшими ногами…

Отец переглянулся с Рубином.

– Это может превратиться в отпуск, – пошутил он. – Вероятно, следующие пять месяцев она будет так занята, что у нее не хватит времени жаловаться на меня…

Я покосилась на Дарью. Та с улыбкой изогнула брови.

Мы были похожи на двух девчушек, которые играют в переодевание. Я нацепила мамино шелковое платье, обула туфли на каблуке, которые Дарья «позаимствовала» у своей матери; тонкие шпильки то и дело застревали между булыжниками мостовой. Дарья сделала мне макияж. Предполагалось, что так мы будем выглядеть старше, но в результате я чувствовала себя клоуном.

«Гранд-отель» вырос перед нами свадебным тортом с ярусами окон. Я представляла себе, какая история разворачивается за каждым из них. Парочка, силуэты которой вырисовывались за занавесками на втором этаже, – молодожены. Женщина, глядевшая на улицу из окна люкса на третьем, вспоминает утраченную любовь; со своим бывшим возлюбленным она впервые за двадцать лет встретится ближе к вечеру за чашкой кофе…

– Ну что? – спросила Дарья. – Мы войдем?

Оказалось, что набраться храбрости и войти в отель под чужим обличьем еще труднее, чем притащиться сюда в вычурных нарядах.

– А если мы встретим кого-нибудь из знакомых?

– Кого, например? – хмуро спросила Дарья. – Все отцы готовятся к вечерним молитвам, а матери дома стряпают ужин.

Я глянула на нее:

– Ты первая.

Моя мама думала, что я в гостях у Дарьи, а ее мать, что она – у меня. Нас легко могли поймать, но мы рассчитывали, что радость от приключения компенсирует наказание, каким бы суровым оно ни было. Пока я мялась у крыльца, вверх по ступенькам ко входу в отель вспорхнула какая-то женщина. От нее сильно пахло духами, а губы и ногти у нее были накрашены ярко-красным, как пожарная машина, цветом. Одета дамочка была не так шикарно, как постояльцы отеля или мужчина, которого она подцепила. Я сообразила, что это одна из Тех Женщин, при виде которых мать всегда оттаскивала меня в сторонку. Ночных бабочек чаще можно было встретить в Балутах, бедном районе города. Эти женщины как будто никогда не спали, они вечно сидели у окон и выглядывали на улицу, накинув шали на голые плечи. Но проституток хватало и в нашей округе. За этой шел мужчина с маленькими усиками, как у Чарли Чаплина, и тростью в руке. Когда «барышня» проходила в дверь отеля, он схватил ее свободной рукой за задницу.

– Это отвратительно! – прошептала Дарья.

– Нас примут за потаскух, если мы войдем внутрь! – прошипела я.

Дарья надула губы:

– Минка, если ты вообще не собиралась доводить дело до конца, я не знаю, зачем ты говорила…

– Ничего я не говорила! Ты сказала, что хочешь…

– Минка?

– Услышав свое имя, я замерла.

Хуже того, что мама обнаружит меня здесь, а не у Дарьи, было только одно: если кто-нибудь узнает меня и поспешит сообщить ей.

Недовольно скривившись, я обернулась и увидела Йозека, щеголевато одетого, в пиджаке и галстуке.

– Это ты, – с улыбкой произнес он, а на Дарью даже не взглянул. – Я не знал, что ты бываешь здесь.

– И как это понимать?! – возмутилась я.

Дарья ткнула меня локтем:

– Разумеется, мы бываем здесь. Разве не все сюда ходят?

Йозек рассмеялся:

– Ну насчет всех я не знаю. Но кофе лучше в любом другом месте.

– А ты сам что здесь делаешь? – спросила я.

Он поднял блокнот, который держал в руке:

– Интервью. На потребу читателям. Пока мне позволяют заниматься только этим. Мой редактор говорит, что право писать о важных новостях нужно заслужить. – Йозек посмотрел на мое платье, заколотое сзади булавками, так как оно было мне велико, и на туфли с чужой ноги. – Ты собралась на похороны?

Вот к чему привела попытка напустить на себя искушенный вид.

– Мы идем на двойное свидание, – сказала Дарья.

– Правда?! – изумился Йозек. – Я не думал… – Он вдруг замолчал.

– Чего ты не думал?

– Что отец позволит тебе гулять с мальчиком, – сказал Йозек.

– Очевидно, это не так. – Дарья поправила волосы. – Мы уже не маленькие, Йозек.

Он широко улыбнулся мне:

– Тогда, может быть, ты иногда будешь гулять со мной, Минка? Я докажу тебе, что кофе в «Астории» посрамит тот, что наливают в «Гранд-отеле».

– Завтра в четыре, – объявила Дарья, вдруг превратившись в моего секретаря по связям с общественностью. – Она будет здесь.

Йозек попрощался и ушел. Дарья взяла меня под руку, а я сказала:

– Я сейчас убью тебя.

– За что? За то, что я устроила тебе свидание с симпатичным парнем? Ради бога, Минка, если я сама не могу повеселиться, позволь мне хоть за тебя порадоваться.

– Я не хочу гулять с Йозеком.

– Но Ании нужно, чтобы ты пошла на свидание с ним, – решительно заявила Дарья.

Ания – героиня моей книги, скучнейшая особа. Все у нее тихо да гладко.

– Благодарности оставь на потом, – добавила Дарья и похлопала меня по руке.

Кафе «Астория» – широко известное в Лодзи увеселительное заведение на Петрковской улице. В любое время дня там можно было встретить еврейских интеллектуалов, драматургов, композиторов, которые спорили о тонкостях искусства в клубах табачного дыма за горьким кофе, или оперных див, неспешно пивших чай с лимоном. Я надела тот же позаимствованный у матери наряд, что и накануне, но это не сильно помогало: непосредственная близость этих знаменитых людей дурманила мне голову, как будто я могла стать более просвещенной лишь оттого, что дышу с ними одним воздухом.

Мы сидели рядом с распашными дверями кухни, и каждый раз, как они открывались, нас обдавало вкуснейшими запахами. Взяв тарелку пирогов на двоих, мы с Йозеком пили кофе, который был, как он и обещал, бесподобным.

– Упырь… – Йозек покачал головой. – Я не этого ожидал.

Я робко пересказывала ему сюжет своей книги: говорила про Анию и ее отца-пекаря, про монстра, который появился в их городе под видом обычного человека.

– Бабушка часто рассказывала о них, когда еще была жива, – объяснила я. – Вечерами она сыпала зерна на деревянный стол в пекарне, чтобы, если появится упырь, он пересчитывал их до рассвета. Если я не ложилась спать в положенное время, бабушка говорила, что придет упырь и выпьет мою кровь.

– Мало приятного, – заметил Йозек.

– Дело в том, что меня это не пугало. Я привыкла жалеть упырей. Они же не виноваты, что умерли не до конца. Но попробуйте заставить других поверить в это, когда такие люди, как моя бабушка, утверждают обратное. – Я посмотрела на Йозека. – Поэтому я и начала выдумывать историю про упыря, который на самом деле, может, и не был таким плохим, как все думали. Ну, по крайней мере, в сравнении с теми, кто хотел с ним расправиться. И конечно, не для девушки, начавшей влюбляться в него… до того, как она поняла, что он, вероятно, убил ее отца.

– Ну и ну, – удивился Йозек.

– Ты ожидал услышать романтическую историю? – засмеялась я.

– Больше чем ужасную, – признался он.

– Дарья говорит, мне нужно смягчить ее, иначе никто не захочет читать такое.

– Но ты же не считаешь, что?..

– Нет, – возразила я. – Люди должны переживать ужас. В противном случае они перестанут ценить спокойствие и безопасность.

По лицу Йозека медленно расползалась улыбка. В тот момент он выглядел красивым. По крайней мере, не хуже герра Бауэра.

– Не подозревал, что в Лодзи появился второй Януш Корчак.

Я покрутила в пальцах ложечку:

– Значит, ты не считаешь это безумием? То, что девушка пишет такое?

Йозек склонился ко мне:

– Я думаю, это великолепно. Мне ясен твой замысел. Это не просто сказка, это аллегория, верно? Упыри – это евреи. Для основного населения они кровопийцы, темное и страшное племя. Их нужно бояться, побеждать оружием, крестом и святой водой. А Рейх, который поставил себя на место Господа, возложил на себя же обязанность избавить мир от чудовищ. Но упыри вечны. Не важно, что они задумали сделать с нами, мы, евреи, прожили на земле достаточно долго, чтобы нас забыли или стерли с лица земли.

Однажды на уроке у герра Бауэра я допустила ошибку в сочинении – перепутала слова. Я писала о преимуществах приходского образования и хотела использовать слово «Achtung» – «внимание, уважение», а вместо этого написала «Ächtung», что значит «остракизм». Как вы догадываетесь, это полностью изменило смысл моих слов. Герр Бауэр попросил меня остаться после урока, чтобы обсудить вопрос отделения Церкви от государства и каково это – быть еврейкой в католической школе. Тогда меня это не смутило. Во-первых, я не придавала значения своему отличию от других учениц, а во-вторых, меня ждали полчаса наедине с герром Бауэром и беседа с ним почти на равных. Разумеется, ошибка, а не гениальное прозрение, сделала мое замечание столь проницательным, что учитель посчитал уместным обсудить его со мной… Но я не собиралась признаваться в этом.

Как не собиралась говорить Йозеку о том, что мне и за миллион лет не пришло бы в голову вкладывать в историю, которую я сочиняла, какой бы то ни было политический подтекст. Вообще-то, когда я представляла себе Анию и ее отца, они в моем воображении были такими же евреями, как я сама.

– Похоже, от тебя ничего не утаишь, – сказала я, пытаясь свести к шутке пламенную речь Йозека.

– Ты особенная, Минка Левина. Никогда не встречал такой девушки. – Он сплел свои пальцы с моими, потом поднял мою руку и прижался к ней губами, вдруг став галантным кавалером.

Это было так старомодно и рыцарственно, что я затрепетала. Я пыталась запомнить каждое ощущение: от того, как вдруг заиграли ярче все краски в кафе, до электрического тока, плясавшего на моей ладони, будто молния по летнему полю. Мне хотелось рассказать Дарье все в мельчайших подробностях, хотелось вписать их в свою книгу.

Однако не успела я завершить составление мысленного каталога ощущений, как Йозек положил руку мне на затылок, притянул меня к себе и поцеловал.

Это был мой первый поцелуй. Я чувствовала, как давят на затылок пальцы Йозека, как трется о мою щеку его шерстяной свитер. Сердце мое было словно фейерверк, когда его наконец поджигают и всей начинке нужно вырваться на волю.

– Вот, – произнес Йозек через мгновение.

Я прочистила горло и огляделась, думая, что все окружающие таращатся на нас, но нет, они были увлечены своими разговорами и энергично жестикулировали, разрезая ладонями мглу висевшего в воздухе сигаретного дыма.

В голове у меня пронеслась картинка: мы с Йозеком живем за границей и вместе работаем за кухонным столом. Вот он – рукава закатаны до локтей, неистово стучит по пишущей машинке, чтобы поспеть со статьей к сроку. А вот я – грызу кончик карандаша, добавляя финальные штрихи к своему роману.

– Йозек Шапиро, – сказала я, отстраняясь, – что на тебя нашло?

Он засмеялся:

– Вероятно, повлиял этот разговор о чудовищах и влюбленных в них женщинах.

Дарья посоветовала бы мне разыгрывать неприступность. Уйти, чтобы Йозек побежал за мной. Для нее любые отношения были игрой. А я с трудом усваивала все ее правила.

Не успела я ответить, как дверь кафе распахнулась и внутрь ворвался отряд эсэсовцев. Они начали бить посетителей дубинками, переворачивать стулья вместе с сидевшими на них людьми. Стариков, упавших на пол, топтали и пинали ногами; женщин швыряли о стены.

Я застыла на месте. Эсэсовцев я видела и раньше, когда они строем ходили по улицам, но никогда не сталкивалась с ними «в деле». Все мужчины были рослые, здоровенные, в зеленой шерстяной форме, со сжатыми кулаками и серебристыми, как слюда, глазами. От них разило ненавистью.

Йозек схватил меня и затолкал на кухню, шепнув:

– Беги, Минка, беги!

Я не хотела оставлять Йозека. Вцепилась в его рукав, пытаясь утащить за собой, но тут один из эсэсовцев дернул его за другую руку. Последнее, что я увидела, прежде чем развернулась и кинулась бежать, был удар, от которого Йозек сделал пируэт, кровь хлынула из его виска и сломанного носа.

Солдаты выволакивали людей на улицу и сажали в грузовики, я вылезла из окна кухни и как можно спокойнее пошла по улице в противоположном направлении. Почувствовав, что нахожусь достаточно далеко, я побежала. Тут же подвернула лодыжку из-за каблуков, скинула туфли и дальше мчалась босиком, хотя был октябрь и ступни у меня мерзли.

Я не остановилась ни когда у меня закололо в боку, ни когда от меня кинулись в рассыпную, как голуби, дети-попрошайки, ни когда женщина, толкавшая тачку с овощами, попыталась схватить меня за руку, чтобы спросить, что стряслось. Я бежала полчаса, пока не оказалась у отцовской пекарни. Бася не стояла за кассой – ушла за покупками с матерью, – но колокольчик над дверью звякнул, и отец понял, что кто-то вошел.

Он появился на пороге кухни, его широкое лицо блестело от пота из-за жара печей, борода была обсыпана мукой. Радость от встречи со мной померкла, как только он увидел мое лицо – косметика на нем растеклась от слез, – мои босые ноги и выбившиеся из-под шпилек волосы.

– Минуся! – воскликнул он. – Что случилось?

И я, воображавшая себя писательницей, не могла найти слов, чтобы описать не только сцену, свидетельницей которой стала, но и то, как радикально все изменилось, будто земная ось слегка отклонилась, стыдясь солнца, и теперь мы будем жить во мраке.

Хлюпая носом, я бросилась в объятия отца. Я так стремилась быть космополитичной женщиной, а оказалось, что на самом деле мне хотелось остаться маленькой девочкой.

Но я повзрослела в одночасье.

Если бы в тот день мир не перевернулся вверх тормашками, меня бы наказали. Отправили в свою комнату без ужина и по крайней мере на неделю запретили бы встречаться с Дарьей и заниматься чем-либо, кроме выполнения домашних заданий. Вместо этого, когда моя мать узнала о случившемся, она крепко обняла меня и долго-долго не отпускала.

По дороге домой – отец держал меня под руку, а глаза его метались из стороны в сторону, словно он ожидал, что в любой момент кто-нибудь может выскочить из-за угла и напасть на нас (и с чего бы ему вести себя иначе после моего рассказа?), – мы заглянули в контору, где работал бухгалтером отец Йозека. Мой отец был знаком с ним со школы.

– Хаим, у нас есть новости, – мрачно произнес он и попросил меня рассказать отцу Йозека все – начиная с того, как мы пришли в кафе, и до момента, когда я увидела, что солдат ударил Йозека железной палкой. Краска сошла с лица Хаима, глаза его наполнились слезами.

– Они увезли людей в грузовиках. Но куда, не знаю, – сказала я.

На лице старика отображалась внутренняя борьба, надежда сменялась тревогой.

– Вот увидишь, – мягко проговорил отец, – он вернется.

– Да. – Хаим кивнул, словно ему нужно было убедить самого себя, и поднял на нас глаза, как будто удивлялся, что мы еще стоим здесь. – Я должен идти. Нужно рассказать жене.

Когда после ужина к нам заглянула Дарья – поинтересоваться, как прошло мое свидание с Йозеком, я попросила маму извиниться и сказать, что мне нехорошо. Вообще-то, это была правда. Свидание теперь казалось чем-то нереальным, его затмила огненная буря событий, и я не могла вспомнить, как оно происходило.

Отец, который за ужином вяло ковырял вилкой в тарелке, ушел из дому, после того как со стола убрали посуду. Я сидела на кровати, зажмурив глаза, и мысленно спрягала немецкие глаголы: «Ich habe Angst. Du hast Angst. Er hat Angst. Wir haben Angst»[37].

Мы боимся. Wir haben Angst.

Мама вошла в мою комнату и села рядом со мной на постель.

– Ты думаешь, он жив? – задала я вопрос, который никто не отваживался произносить вслух.

– Ах, Минуся, – сказала мать, – это все твое воображение.

Однако руки у нее дрожали, и, чтобы скрыть это, она взяла щетку с моей тумбочки, мягко развернула меня спиной к себе и начала расчесывать мне волосы длинными, скользящими движениями, как в детстве.

Из слухов, которые разносились по общине краткими взрывами стаккато, быстрыми пулеметными очередями, мы узнали, что вчера вечером эсэсовцы забрали из «Астории» 150 человек. Их отвезли в штаб и допрашивали – мужчин отдельно от женщин, избивали железными прутьями и резиновыми дубинками. Ломали руки и пальцы, требовали с людей выкуп в несколько сот марок. Те, кто не имел при себе денег, должны были назвать имена родственников, которые заплатят за них. Сорок шесть человек расстреляли, пятьдесят освободили после уплаты выкупа, а остальных отвезли в тюрьму Радогощь.

Йозеку повезло. Хотя я не виделась с ним с того дня, отец сказал мне, что он дома, с родными. Хаим, у которого, как и у моего отца, имелись клиенты среди христиан, с их помощью организовал передачу в штаб СС денег в обмен на освобождение сына. Он твердил всем и каждому, кто готов был слушать: если бы не храбрость Минки Левиной, не видать бы им такого счастливого конца.

Я много думала о счастливых концах. Вспоминала наш с Йозеком разговор за мгновения до того, как Всё Случилось. О негодяях и героях. Упырь в моей книге терроризировал всех? Или был жертвой преследований?

Однажды я сидела на ступенях лестницы, которая вела на третий этаж здания школы, пока остальные ученицы занимались Законом Божьим. Я должна была писать сочинение, но вместо этого занялась своей историей и приступила к сцене, где разъяренная толпа собирается у дверей Ании. Карандаш не поспевал за моими мыслями. Сердце у меня ускоренно застучало, когда я представила, как горожане колотят в дверь, как начинают выламывать ее принесенным с собой для линчевания оружием. Я чувствовала, как на спине Ании выступает холодный пот. Слышала немецкий акцент сквозь разбиваемую в щепки дверь…

Но немецкий акцент на самом деле принадлежал герру Бауэру. Он присел рядом со мной на ступеньку, едва не задев меня плечом. Язык у меня присох к нёбу, я не могла бы пошевелить им, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Фройляйн Левина, – сказал герр Бауэр, – у меня для вас есть новости.

Новости? Какие?

– Сегодня мой последний день здесь, – признался он по-немецки. – Я уезжаю обратно в Штутгарт.

– Но… п-почему? – запинаясь, пролепетала я. – Вы нужны нам здесь.

Он улыбнулся своей прекрасной улыбкой:

– Моей стране я, очевидно, тоже нужен.

– А кто будет учить нас?

Герр Бауэр пожал плечами:

– Отец Черниски займется этим.

Отец Черниски был пьяница, и я не сомневалась, что единственное известное ему немецкое слово – это «Lager»[38]. Но говорить об этом вслух было ни к чему, герр Бауэр думал так же.

– Продолжайте заниматься самостоятельно, – с жаром произнес он. – Вы добьетесь прекрасных успехов. – Затем герр Бауэр встретился со мной взглядом и впервые обратился ко мне по-польски: – Это было честью и привилегией для меня – преподавать вам, – сказал он и пошел вниз по лестнице, а я кинулась в уборную и залилась слезами.

Я плакала о герре Бауэре, о Йозеке и о себе. Я плакала, потому что теперь не смогу погружаться в мечты о герре Бауэре, а значит, придется больше времени проводить в реальности. Я плакала, потому что воспоминания о первом поцелуе сопровождались у меня приступами тошноты. Потому что мой мир превратился в бушующий океан, и я в нем тонула. Умыв лицо холодной водой, я пошла в класс, но глаза у меня остались красными и припухшими. На уроке математики отец Ярмик спросил, все ли со мной в порядке, и я ответила, что вчера вечером мы получили неприятные известия от одной моей кузины из Кракова.

В те дни никто не удивлялся таким ответам.

Выйдя из школы, я, как обычно, сразу направилась в пекарню. И вдруг – уж не призрак ли мне привиделся? Прислонясь к фонарному столбу, на другой стороне улицы стоял Йозек Шапиро. Я ахнула и побежала к нему, а оказавшись рядом, увидела, что кожа вокруг его глаз желтая и лиловая – всех оттенков сходящего синяка, посреди левой брови – заживающий порез. Я хотела прикоснуться к его лицу, но он перехватил мою руку. Один из пальцев у него был привязан к шине.

– Осторожно, – произнес Йозек. – Все еще больно.

– Что они с тобой сделали?

Он опустил вниз мою руку и, оглядываясь на спешащих по своим делам прохожих, сказал:

– Не здесь.

Йозек повел меня за собой прочь от школы. Всем окружающим мы, вероятно, казались обычной парочкой. Но я понимала, что это не так: Йозек так крепко держал мою руку, будто вязнул в зыбучих песках и нуждался в спасении.

Мы прошли по уличному рынку, мимо торговца рыбой, телеги с овощами и оказались у служебного входа в какое-то незнакомое здание. Что бы ни собирался сказать мне Йозек, я надеялась, он не оставит меня одну искать путь к дому.

– Я так беспокоился о тебе, – наконец произнес он. – Я не знал, удалось ли тебе выбраться.

– Я гораздо крепче, чем выгляжу, – ответила я, приподняв подбородок.

– А я, как выясняется, нет, – прошептал Йозек. – Они били меня, Минка. Сломали мне палец, чтобы выпытать, кто мой отец. Я не хотел говорить. Думал, они придут за ним и сделают с ним что-нибудь. Но вместо этого они взяли его деньги.

– Но почему? – спросила я. – Что ты им сделал?

Йозек посмотрел на меня и тихо проговорил:

– Я существую.

На мои глаза снова навернулись слезы, но мне не хотелось плакать при Йозеке, и я закусила губу.

– Мне жаль, что с тобой случилось такое.

– Я пришел дать тебе кое-что. На следующей неделе мы уезжаем в Санкт-Петербург[39]. У моей матери там живет тетка.

– Но… как же твоя работа? – тупо возразила я, желая забыть о словах, которые он только что произнес.

– В России тоже есть газеты. – Йозек едва заметно улыбнулся. – Может быть, однажды я прочитаю в одной из них твою историю про упыря. – Йозек засунул руку в карман. – Ситуация тут будет ухудшаться. У отца есть знакомые по работе. Друзья, которые хотят ему помочь. Мы поедем в Россию как христиане, нам сделали документы.

Я бросаю на него быстрый взгляд. С такими бумагами можно ехать куда угодно. Они доказывали, что вы арийцы. А это означало, что вас будут пропускать везде свободно, без задержек, не арестуют, не депортируют.

Если бы у Йозека были такие документы неделю назад, его не избили бы эсэсовцы. Но тогда он не оказался бы и в кафе «Астория».

– Отец хочет, чтобы случившееся со мной больше никогда не повторилось. – Йозек торжественно показал мне документы. Они были, как я поняла, не на юношу его возраста, а на девочку-подростка. – Ты спасла мне жизнь. Теперь моя очередь спасти тебя.

Я отшатнулась, как будто эта бумага могла загореться.

– Отец не смог достать документы для всей вашей семьи, – объяснил Йозек. – Но, Минка… ты можешь поехать с нами. Мы скажем, что ты – моя кузина. Мои родители позаботятся о тебе.

Я покачала головой:

– Как я могу стать частью твоей семьи, зная, что бросила свою на произвол судьбы.

– Я знал, что ты так скажешь, – кивнул Йозек. – Но все равно возьми. Может, ты когда-нибудь передумаешь.

Он вложил документы мне в руку и сжал мои пальцы, потом привлек меня к себе. Бумаги оказались между нами клином, который разделит нас, как любая ложь.

– Береги себя, Минка, – сказал Йозек и снова поцеловал меня, но на этот раз губы его были жесткими, как будто он говорил на чужом языке.

Час спустя я сидела в пышущем жаром нутре отцовской пекарни, ела булочку, которую он готовил для меня каждый день, – с особым образом закрученной верхушкой и начинкой из корицы и шоколада. В это время дня мы были одни; работники пекарни приходили сюда до зари и уходили домой в полдень. Я сидела на табурете, зацепившись ступнями за его ножки, и смотрела, как отец формует багеты. Он укладывал их, чтобы подошли, в посыпанную мукой и сложенную волнистыми складками плотную пекарскую салфетку, проверял, как они поднялись, нажимая на каждый пальцем, отчего на упругом, как попка младенца, тесте оставались ямочки, которые быстро исчезали. Края спрятанной в лифчик бумаги обжигали мне кожу. Я представила, что перед сном разденусь и увижу у себя на груди вытатуированное имя какой-то девушки-гойши[40].

– Семья Йозека уезжает, – сказала я.

Руки отца, всегда находившиеся в движении, замерли над тестом.

– Когда ты виделась с ним?

– Сегодня. После школы. Он хотел попрощаться. – (Отец кивнул и вытянул тесто в небольшой брусок.) – Мы тоже уедем? – спросила я.

– Если мы это сделаем, Минуся, кто будет кормить людей?

– Безопасность важнее. Особенно притом, что Бася ждет ребенка.

Отец стукнул ладонями по столу, подняв небольшую мучную бурю.

– Ты думаешь, я не могу обеспечить безопасность своей семьи? – проревел он. – По-твоему, для меня это не важно?

– Нет, папа, – прошептала я.

Он подошел ко мне и взял за плечи:

– Послушай, семья для меня – все. Ты для меня – все. Я разберу эту пекарню на кирпичи своими собственными руками, если это понадобится, чтобы уберечь тебя.

Я еще ни разу не видела его таким. Мой отец, всегда уверенный в себе, готовый шуткой разрядить самую напряженную ситуацию, едва сдерживался.

– Твое имя, Минка, – сокращение от Вильгельмина. Ты знаешь, что это означает? «Избранная для защиты». Я всегда буду защищать тебя. – Он долго смотрел на меня, а потом вздохнул. – Я собирался подарить тебе это на Хануку, но, думаю, сейчас самое время для подарка.

Отец скрылся в задней комнате, где хранил записи о доставке муки, соли и масла. Вернулся он оттуда с джутовым мешком, затянутым продернутой в кулиску веревкой туго, как поджатые губы старой девы.

– A Freilichen Chanukah, – сказал он. – Хотя до нее еще два месяца.

Нетерпеливыми пальцами я дернула узел, чтобы открыть мешок. Внутри оказалась пара блестящих черных ботинок.

Они были новенькие, это здорово, но совсем не модные, ничто в них не могло вызвать в девушке восторг – ни форма, ни прошивка, ни стиль.

– Спасибо, – произнесла я, принудив себя улыбнуться, и обняла отца за шею.

– Они единственные. Ни у кого больше нет таких. Обещай мне, что будешь носить их постоянно. Даже когда ляжешь спать. Ты понимаешь, Минка? – Он взял с моих коленей один ботинок и потянулся за ножом, которым отреза́л куски теста от лежавшего на столе пласта. Вставив кончик ножа в бороздку на каблуке, он повернул его, и каблук отскочил. Сперва я не поняла, зачем отец портит мой подарок, но потом увидела, что внутри – потайное отделение, а там лежат несколько золотых монет. Целое состояние. – Никто не знает, что они там, кроме тебя и меня.

Я вспомнила Йозека со сломанным пальцем и как эсэсовцы вымогали у него деньги. Это была страховая политика моего отца.

Он показал мне, как снимаются оба каблука, потом прицепил их обратно и несколько раз стукнул ими по столу.

– Как новенькие, – сказал отец и отдал ботинки мне. – И я не шучу – носи их везде. Каждый день. В жару и в холод. Идешь ты на рынок или на танцы. – Он улыбнулся мне. – Минка, запомни: я хочу увидеть тебя в них на своих похоронах.

Я тоже улыбнулась, радуясь, что наша беседа вернулась в привычное русло.

– Это, наверное, будет сложновато для тебя, ты не думаешь?

В ответ отец засмеялся тем громким утробным смехом, который я всегда вспоминала, думая о нем. Держа на коленях свои новые ботинки, я размышляла о секрете, который теперь знали мы двое, и о другом – только моем. Я не сказала отцу о документах на христианское имя, которые дал мне Йозек, – ни тогда, ни позже. В основном потому, что не сомневалась: он заставит меня ими воспользоваться.

Доев булочку, испеченную специально для меня, я посмотрела на свой синий свитер. На плече остался мучной след от пальцев отца. Я попыталась счистить его, но ничего не вышло. Сколько я ни терла испачканное место, все равно видела едва заметные отпечатки отцовских рук, как будто получила предупреждение от призрака.

В ноябре начались перемены. Однажды отец пришел домой с желтыми звездами, которые мы должны были постоянно носить на своей одежде. Лодзь, наш город, захваченный немцами, теперь назывался Литцманштадт. Все больше еврейских семей переезжали в Старый город или в Балуты, одни – по своей воле, другие – так как власти решили, что квартиры и дома, которыми те владели или снимали в течение многих лет, теперь должны быть зарезервированы для этнических немцев. В городе были улицы, на которых нам было запрещено появляться, вместо этого мы должны были ходить кружными путями. Нам не дозволялось пользоваться общественным транспортом и покидать дома в темное время суток. Беременность моей сестры стала заметной. Дарья несколько раз сходила на свидания с мальчиком по имени Давид и вдруг решила, что знает о любви все.

– Если тебе не нравится написанное мной, – сказала я однажды, – тогда почему ты не перестанешь читать это?

– Не то чтобы мне не нравилось, – ответила Дарья. – Я просто пытаюсь помочь тебе с реализмом.

Реализм для Дарьи состоял в воспроизведении моментов страсти, которые случались у них с Давидом. Она хотела, чтобы моя героиня Ания целовалась с кем-нибудь так же романтично. Послушать Дарью, так можно было подумать, что Давид – этакая смесь Микаэля Гольдштейна, актера из «Зеленых полей», и Мессии.

– Есть вести от Йозека? – спросила она.

Не со зла, конечно, но могла бы и догадаться, что мои шансы на получение писем ничтожно малы. Почту теперь доставляли нерегулярно. Я предпочитала думать, что Йозек часто пишет мне, может, даже по два-три раза в день, и эти его послания копятся где-нибудь в закрытом почтовом отделении.

– Наверняка он просто очень занят, – сказала Дарья, когда я покачала головой.

Мы находились в студии, где Дарья три раза в неделю занималась балетом. Она танцевала хорошо, по крайней мере не хуже, чем я писала книги. Раньше Дарья часто говорила, что поступит в танцевальную компанию, но теперь никто не решался заглядывать далеко в будущее. Я смотрела, как она надевает жакет с желтыми звездами на плече и спине, обматывает шарфом шею.

– Отрывок, где Ания чувствует во рту кровь упыря, – сказала Дарья. – Ты это придумала?

– Мне так говорила бабушка.

Дарью передернуло.

– Жуть!

– Это хорошо или плохо?

Она взяла меня под руку:

– Хорошо. Люди жутко захотят прочесть эту жуть.

Я улыбнулась. Это снова была моя Дарья – Дарья, по которой я скучала, потому что в последнее время она слишком много виляла хвостом перед своим новым дружком.

– Может, переночуешь сегодня у меня, – предложила я, когда мы вышли на улицу, хотя и знала, что Дарья наверняка собиралась на свидание с Давидом.

Мимо нас проходил отряд солдат, и мы инстинктивно пригнули головы. Раньше при виде солдат у меня начинало сосать под ложечкой. Теперь это было таким обычным явлением, что я их почти не замечала. На улице поднялась какая-то суматоха, вдалеке послышались крики.

– Что происходит? – спросила я, но Дарья уже двинулась в ту сторону.

На площади стояли три виселицы, такие новые, что я почувствовала запах свежей древесины. На них болтались тела троих мужчин. Рядом собралась небольшая толпа; какая-то женщина с рыданиями пыталась добраться до одного из повешенных, но солдаты не пускали ее.

– Что они сделали? – спросила Дарья.

Ей ответила пожилая дама, оказавшаяся поблизости:

– Критиковали немцев здесь, в городе.

Солдаты начали разгонять толпу, говоря, чтобы люди шли по домам. Нас с Дарьей разделили. Я слышала, как она зовет меня, но пробивалась вперед, пока не оказалась у виселиц. Солдаты не обращали на меня внимания, они оттаскивали прочь родню казненных.

Раньше мне не доводилось оказаться так близко к мертвому человеку. Когда хоронили бабушку, я была еще совсем маленькой и помню только гроб. Повешенный напоминал осенний лист на дереве и выглядел спящим. Шея его была вывернута под странным углом, глаза закрыты, язык немного торчал изо рта. На его брюках виднелись темные пятна, наверное, он обмочился. «До или после?» – подумала я.

Я вспомнила кровь и разодранные внутренности, которые описывала в своем романе ужасов, упыря, пожиравшего сердца своих жертв, и поняла, что все это – полная чушь. Шок вызывала не пролитая кровь, а тот факт, что минуту назад этот человек был жив, а теперь – нет.

Вечером, когда мы с отцом проходили мимо виселиц, он попытался отвлечь меня разговорами о наших соседях, о пекарне, о погоде, как будто я не заметила одеревеневших фигур, которые мы оставили позади.

Ночью родители поругались. Мать говорила, что мне больше не следует выходить в город. Отец утверждал, что это невозможно. Как я буду учиться? Я уснула под их перебранку, и мне приснился кошмар. Мы с Дарьей присутствовали на повешении, но на этот раз, когда я подошла к мертвецу, он медленно повернулся ко мне лицом, и я увидела, что это Йозек.

Утром я побежала к Дарье. Дверь мне открыла ее мать, и я обомлела – в доме, где обычно царил порядок, все было вверх дном.

– Пора, – сказала мне мать Дарьи. – Мы перебираемся в Старый город, там безопаснее.

Я в это не верила. Пока британцы не начнут выигрывать войну, безопаснее не станет. В конце концов, они ни одну не проиграли, так что падение Гитлера и Третьего рейха – это лишь дело времени.

– Дарья очень расстроена, Минка, – призналась ее мать. – Может, тебе удастся немного взбодрить ее.

За дверью комнаты Дарьи звучала музыка из балета Чайковского «Спящая красавица». Войдя, я увидела, что ковер скатан. Дарья иногда делала так, когда танцевала. Но она сидела на полу, скрестив ноги, и плакала.

Я откашлялась:

– Мне нужна твоя помощь. Я совершенно застряла на пятьдесят шестой странице. – (Дарья даже не взглянула на меня.) – Это та часть, где Ания идет в дом к Александру, – продолжила я, выдумывая на ходу. – Что-то должно расстроить ее. Только не могу придумать что. – Я посмотрела на Дарью. – Сперва я думала, что она застанет Александра с другой женщиной, но, кажется, это не то.

Похоже, Дарья меня не слушала, потом она вздохнула:

– Прочти мне.

Я так и сделала. Хотя страница была пуста, я вытягивала слова из головы, разматывая катушку воображаемой жизни, как паук вьет нить паутины. Вот для чего мы читаем книги, верно? Чтобы напомнить себе: не мы одни страдаем на этом свете.

– Смерть, – произнесла Дарья, когда я замолчала и последняя фраза повисла в воздухе, как над пропастью. – Пусть она увидит, как кто-нибудь умирает.

– Почему?

– А что может испугать ее сильнее? – спросила Дарья, и я поняла, что говорит она уже не о моей истории.

Я вынула из кармана карандаш и сделала несколько заметок.

– Смерть, – повторила я и улыбнулась своей лучшей подруге. – Что бы я без тебя делала?

Тут до меня дошло: лучше бы я этого не говорила. Дарья разрыдалась.

– Я не хочу уезжать.

Сев рядом, я крепко обняла ее:

– Мне тоже не хочется, чтобы ты уезжала.

– Я больше не увижу Давида, – всхлипывала Дарья. – И тебя.

Она была сильно расстроена, и я даже не заревновала, что обо мне вспомнили не в первую очередь.

– Ты переедешь всего лишь в другую часть города. Не в Сибирь.

Но я понимала, что это ничего не меняет.

Каждый день появлялись новая стена, загородка, обход. С каждым днем буферная зона между немцами и евреями, живущими в этом городе, расширялась и расширялась. В конце концов нам тоже придется переехать в Старый город, как и семье Дарьи, или нас вообще выселят из Лодзи.

– Все должно было сложиться не так. Мы собирались поступить в университет и уехать в Лондон.

– Может, когда-нибудь и уедем, – отозвалась я.

– Или нас повесят, как тех несчастных.

– Дарья! Не говори так!

– Не говори мне, что ты сама не думала об этом, – с укором сказала она и была права, разумеется.

Почему они, когда все вокруг ругали немцев? Они возмущались громче других? Или их выбрали наугад, чтобы нагнать страху на остальных?

На кровати Дарьи лежали две коробки, моток веревки и нож, чтобы отрезать ее. Я схватила нож и чиркнула им по ладони.

– Лучшие подруги навсегда, – поклялась я и передала нож Дарье.

Она без колебаний порезала себе ладонь и сказала:

– Лучшие подруги.

Мы сложили наши руки, скрепив обещание кровью. Я знала, что это ерунда, ведь учила же биологию в гимназии, но мне нравилось думать, что кровь Дарьи попала в мои вены. Так мне было легче верить, что часть ее остается со мной.

Через два дня семья Дарьи присоединилась к длинной череде еврейских семейств, которые покидали эту часть города и направлялись в Балуты, взяв с собой лишь те вещи, которые могли унести. Только тогда повешенных мужчин наконец сняли с виселиц. Это было намеренным оскорблением, так как в иудаизме покойников принято хоронить как можно скорее. За эти сорок восемь часов я проходила мимо виселиц шесть раз – в пекарню, к Дарье, в школу. После первых двух я перестала замечать мертвецов. Казалось, смерть теперь – неотъемлемая часть пейзажа.

Мой племянник Мейер Каминский был шейна пуним[41]. Наступил март 1940 года, ему исполнилось шесть недель, он уже радостно реагировал на знакомых людей и мог держать головку. У него были голубые глаза, блестящие черные волосики и беззубая улыбка, которая, как говорил отец, могла бы растопить даже ледяное сердце Гитлера.

Ни одного ребенка не любили так, как Бася и Рубин своего первенца, они смотрели на него как на чудо всякий раз, когда проходили мимо его кроватки; как мой отец, который уже начал учить его рецептам; и как я сама, сочинявшая для него колыбельные с глупыми словами. Только моя мать вела себя отстраненно. Конечно, она заботилась о своем внуке и ворковала с ним, когда Бася и Рубин приносили его к нам, но редко брала на руки. Если Бася передавала сына ей, она находила предлог, чтобы положить мальчика, отдать мне или отцу.

Мне это было совершенно непонятно. Мама так жаждала стать бабушкой, а теперь, став ею, не хотела даже обнять своего внука?

Лучшую еду она всегда приберегала для пятничного вечера, потому что Бася и Рубин приходили к нам на ужин в Шаббат. Обычно на столе появлялись картошка и другие овощи, но сегодня мама раздобыла где-то курицу, а курятины мы не ели уже много месяцев, с тех пор как немцы оккупировали страну. В городе существовали черные рынки, где можно было купить почти все, за немалую цену, разумеется. Вопрос состоял в том, что́ пришлось маме продать, чтобы устроить этот пир?

Но у меня так текли слюнки, что я об этом почти не задумывалась. Я не могла успокоиться во время молитвы при свечах, кидуша[42] над вином и хамотци[43] над вкуснейшими отцовскими халами. Но наконец пришло время садиться за стол.

– Хана, – со вздохом произнес отец, откусывая первый кусок курицы, – ты настоящее чудо.

Сначала никто из нас не говорил, мы все были слишком заняты едой. Но потом Рубин прервал тишину:

– Гершель Беркович, мой коллега по работе… На прошлой неделе ему приказали покинуть свой дом.

– И он ушел? – спросила мать.

– Нет…

– И?.. – произнес отец, не донеся вилку до рта.

– Пока ничего, – пожал плечами Рубин.

– Ты видишь? Хана, я был прав. Я всегда прав. Ты отказываешься уезжать, и небо не обрушивается тебе на голову. Ничего не происходит.

Восьмого февраля шеф полиции составил список улиц, на которых разрешалось жить евреям, и опубликовал календарь, где указывались сроки, к которым остальные должны покинуть свои дома. К этому моменту большинство семей или уехали на Восток, в Россию, или переселились в районы, отведенные евреям, но некоторые, вроде моего отца, упорствовали и оставались на месте.

– Что они могут нам сделать? – сказал он, пожимая плечами, и вытер рот салфеткой. – Вышвырнуть на улицу? Ладно. Я не позволю портить этот прекрасный ужин разговорами о политике. Минка, расскажи Рубину то, что ты говорила мне позавчера про иприт…

Это я узнала на уроке химии. Горчичный газ обладал пагубным действием благодаря наличию в его составе хлора, который имеет такую плотную атомную структуру, что втягивает в себя электроны из любой среды, в контакт с которой войдет, включая легкие человека. Он буквально разрывает клетки тела.

– Вот что теперь считается подходящей темой для застольного разговора, – со вздохом проговорила мать и повернулась к Басе, которая держала левой рукой Мейера. – Как спит мой ангел? Пока еще всю ночь?

Вдруг раздался громкий стук в дверь.

– Ты ждешь кого-нибудь? – спросила мать, поглядев на отца, и направилась к двери. Однако она не успела дойти до нее, потому что дверь была выбита и в гостиную ворвались трое солдат.

– Убирайтесь, – рявкнул офицер по-немецки. – У вас пять минут!

– Минка! – вскрикнула мать. – Чего они хотят?

Я перевела, сердце у меня стучало. Бася забилась в угол, стараясь спрятать ребенка. Это были солдаты вермахта. Один смахнул с прабабушкиного дубового буфета хрустальную вазу, и она разлетелась вдребезги. Другой опрокинул стол со всей нашей едой и горящими свечами. Рубин затоптал огоньки, пока пламя не разгорелось.

– Вон! – орал офицер. – Чего вы ждете?!

Отец, мой храбрый, сильный отец съежился, закрыв голову руками.

– Вон отсюда через пять минут! Или мы вернемся и начнем стрелять, – пролаял офицер и вместе со своими товарищами быстро вышел из дома.

Последние слова я не стала переводить.

Мать опомнилась первой:

– Абрам, достань из буфета серебро твоей матери. Минка, бери наволочки и клади в них все, что имеет какую-то ценность. Бася, Рубин, сколько вам нужно времени, чтобы сходить домой и собрать вещи? Я останусь с ребенком, пока вы не вернетесь.

Это был призыв к действию, в котором мы нуждались. Отец принялся рыться в ящиках буфета, потом стал снимать книги с полок, копаться в банках и шкафчиках на кухне – собирал припрятанные деньги, о существовании которых я не догадывалась. Мать положила Мейера в кроватку, хотя он кричал, и начала собирать зимние пальто и шерстяные шарфы, шапки, перчатки, теплую одежду. Я побежала в спальню и взяла материнские украшения, отцовские тфилин и таллиф[44]. В своей комнате я огляделась. Что бы вы взяли, если бы вам пришлось паковать свою жизнь за считаные минуты? Я сняла с вешалки свое самое новое платье и подходящее к нему пальто, то, что надевала прошлой осенью на Главные Святые дни[45]. Взяла несколько смен белья и зубную щетку, свой блокнот, конечно, и набор ручек и карандашей, книгу «Дневник падшей» Маргарет Бёме на немецком – роман, который я нашла на развале и спрятала от родителей из-за его скандального содержания. И еще прихватила экзаменационную работу, на которой герр Бауэр написал по-немецки: «Исключительная ученица».

Я спрятала данные Йозеком документы на имя девушки-христианки в каблук одного из ботинок, которые отец велел мне носить всегда и везде.

Мать я застала в гостиной. Она стояла среди осколков хрусталя, держа на руках Мейера, и шептала ему:

– Я молилась, чтобы ты родился девочкой.

– Мама? – окликнула ее я.

Она подняла на меня заплаканные глаза:

– Миссис Шиманьски, она вырастила бы малышку как свою дочь.

У меня помутилось в голове. Мама хотела отдать Мейера, нашего Мейера, чтобы его вместо Баси и Рубина растили чужие люди? Не потому ли она согласилась присмотреть за малышом, пока его родители убежали домой собирать вещи? Да, поняла я в тот момент болезненной ясности: только так его можно было бы спасти. Именно поэтому другие семьи отсылали своих детей в Англию и Соединенные Штаты. Поэтому родные Йозека предлагали забрать меня с собой в Санкт-Петербург. Выживание требовало жертвенности.

Я посмотрела на крошечное личико Мейера:

– Тогда отдай его ей сейчас. Я не скажу Басе.

Мама покачала головой:

– Минка, он мальчик.

Мгновение я молча глядела на нее и моргала глазами, а потом поняла, о чем говорила мать. Мейеру, конечно, сделали обрезание. Если бы Шиманьски сказали властям, что их маленькая дочь – христианка, никто не смог бы этого оспорить. Но мальчик – нужно было только снять с него подгузник.

Мне стало ясно и то, почему мама не хотела брать внука на руки. В глубине души она знала, что нельзя к нему привязываться на случай, если она его потеряет.

Появился отец с рюкзаком за плечами и двумя набитыми под завязку наволочками в руках.

– Мы должны идти, – сказал он, но мать не двинулась с места.

Из соседних домов, куда заходили солдаты, слышались крики. Мама вздрогнула.

– Подождем Басю внизу, – предложила я и только сейчас заметила, что на маминой руке нет часов.

Вот на что она выменяла курицу, догадалась я, курицу, которая лежала недоеденная на полу вместе с прочей едой, приготовленной для создания у семьи иллюзии, что все будет хорошо.

– Мама, – мягко обратилась я к ней. – Пойдем со мной.

И впервые повела себя как взрослая – взяла за руку свою мать, а не она меня.

У отца был двоюродный брат, который жил в Балутах, и в этом нам повезло. Люди, которых выселяли и которым некуда было идти, получали комнаты от властей, а властью в делах еврейского гетто был Judenrat, возглавляемый Хаимом Румковским, председателем, еврейским старейшиной. Моя мать всегда недолюбливала отцовских кузенов и кузин; они были бедны, принадлежали к низам общества, и она их стыдилась. Когда они пришли к нам на обед по случаю свадьбы Баси, моя кузина Ривка стала подносить к свету разные вещи, как оценщик, и говорила: «И сколько, по-твоему, это может стоить?» Мать все время пыхтела и недовольно бурчала себе под нос; она взяла с отца обещание, что ей больше не придется терпеть общество этих людей в своем доме. Ирония судьбы привела к тому, что мы оказались на пороге их дома в роли нищих, просящих убежища, полагающихся на милость хозяев, и матери оставалось только молчать, поджав губы.

На территории площадью четыре квадратных километра, которую немцы отвели для проживания евреям, поселилось сто шестьдесят тысяч человек. Четыре-пять семей теснились в квартирах, предназначенных для одной. Только в половине домов имелись ванные. Мы, по счастью, оказались в таком, и за это я благодарила судьбу каждый день.

Гетто обнесли деревянным забором с колючей проволокой. Через месяц после нашего прибытия его наглухо отгородили от остальной Лодзи. Тут имелись фабрики. Некоторые занимали помещения складов, но большинство разместились в спальнях и подвалах. Там люди работали – шили обувь, форму, перчатки, шторы, постельное белье, меховые изделия. Это была идея Румковского – стать незаменимыми для немцев, быть такими полезными работниками, что они увидят, как мы им необходимы. Взамен на вещи, нужные им для успешного ведения войны, они будут снабжать нас продуктами.

Отец получил в гетто работу пекаря. Мордехай Лазерович возглавлял пекарни и отчитывался перед председателем Румковским. Случалось, что в гетто не доставляли ни муки, ни зерна, и печь было не из чего. Отец не нанимал себе пекарей сам, их присылал Румковский. Из громкоговорителей на площадях целыми днями неслись объявления на немецком о том, что люди, которым нужна работа, должны собраться утром там-то и там-то и их направят на ту или иную фабрику. Моя мать, которая не работала, пока растила меня, теперь стала швеей в меховом магазине. До тех пор я не знала, что она умеет подшивать подолы, раньше мы для этого носили одежду к портному. За несколько недель мама натерла себе мозоли на пальцах от игл и начала подслеповато щуриться от недостатка света в мастерской. Мы делились продуктами, которые она получала за работу, с Басей и Рубином, потому что Бася должна была сидеть дома с ребенком.

За исключением того, что мать, отец и я жили теперь в одной комнате, мне было в гетто не так уж плохо. У меня появилось больше времени для написания книги. Я снова ходила в школу с Дарьей, по крайней мере поначалу, пока школы не были закрыты. Вечером мы приходили в квартиру, где, кроме родных Дарьи, жили еще две бездетные семьи, и играли в карты. Часто из-за комендантского часа я оставалась ночевать у Дарьи. Жизнь в гетто иногда напоминала существование в клетке, но, когда тебе пятнадцать лет, и клетка может казаться замечательной. Меня окружали друзья и родные. Я чувствовала себя в безопасности и была уверена: если я останусь там, где мне положено быть, то меня защитят.

В конце лета, когда в гетто из-за отсутствия поставок муки не было хлеба, отец стал впадать в отчаяние – он считал своей персональной обязанностью кормить соседей. Тысячи людей вышли на улицы, а отец закрыл ставни и спрятался в пекарне, боясь гнева толпы. «Мы хотим есть!» – неслись с улицы крики, разраставшиеся, как поднимающееся тесто. Немецкие полицейские стреляли в воздух, чтобы разогнать недовольных.

Стрельба слышалась все чаще, по мере того как новые и новые люди прибывали в гетто, а его границы оставались закрытыми и не расширялись. Где они будут жить? Что они будут есть? Хотя к зиме снабжение продуктами наладилось, их всегда не хватало и рацион был очень скудный. Раз в две недели мы получали на каждого по 100 граммов картофеля, 350 граммов свеклы, 300 граммов ржаной муки, 60 граммов гороха, 100 граммов ржаных хлопьев, 150 граммов сахара, 200 граммов мармелада, 150 граммов масла и 2,5 килограмма ржаного хлеба. Работая в пекарне, отец получал дополнительную порцию хлеба в течение дня и всегда сберегал ее для меня.

Разумеется, он больше не мог печь мне свою особенную булочку.

Зимой пекарня снова закрылась. На этот раз причина была не в отсутствии муки, а в отсутствии топлива. В гетто не доставляли дров, и угля было совсем мало. Отец, его кузен и Рубин разбирали заборы, сараи и носили деревяшки домой, чтобы нам было чем топить. Однажды утром я застала свою кузину Ривку за тем, что она выламывала доски пола в кладовке.

– Кому нужен пол в чулане, – сказала она, увидев, что я удивленно смотрю на нее.

Тем же занимались и другие обитатели гетто, однако, несмотря на крайние меры, люди по ночам замерзали насмерть в своих домах. В «Хронике» – газете, детально освещавшей все, что происходило в гетто, каждый день сообщалось о новых жертвах.

Вдруг пребывание здесь перестало казаться мне таким уж безопасным.

Однажды мы с Дарьей шли после школы к ней домой. Было холодно, нас хлестал северный ветер, отчего казалось, что мороз еще крепче, чем показывали термометры. Прижавшись друг к дружке и держась под руки, мы переходили мост на Згиерской улице, по которой евреям больше не разрешалось ходить. Мимо проезжал трамвай, на площадке вагона стояла женщина в длинном меховом пальто, на ногах у нее были шелковые чулки.

– Ну и дурой же надо быть, чтобы надеть шелковые чулки в такой день, – пробурчала я, радуясь, что на мне шерстяные рейтузы с начесом.

Когда мы второпях собирали вещи, прежде чем покинуть дом, я брала такую ерунду, как вечерние платья и цветные карандаши, но родители предусмотрительно взяли наши зимние пальто и свитеры. В отличие от некоторых других людей в гетто, у нас по крайней мере была теплая одежда, чтобы пережить эту ужасную зиму. Дарья не ответила. Я видела, что она не отрывает глаз от женщины в проезжавшем мимо трамвае.

– Если бы они у меня были, – сказала она, – я бы их носила. Просто так.

Я сжала ее руку:

– Придет время, и мы тоже наденем шелковые чулки.

Когда мы оказались дома у Дарьи, там никого не было, все еще работали.

– Как холодно, – сказала Дарья, растирая руки.

Пальто мы снимать не стали.

– Да уж, я пальцев ног не чувствую.

– Я знаю, как нам согреться.

Дарья опустила сумку с учебниками на пол и завела патефон. Вместо того чтобы поставить какую-нибудь легкую музыку, она нашла пластинку с классикой и начала танцевать, сперва медленно, чтобы я успевала повторять за ней. Мне было смешно. Я и вообще была неуклюжей, а теперь пытаться изобразить грацию в зимнем пальто и многослойной одежде? Это просто нереально. Наконец я повалилась на пол и сказала:

– Танцуй сама, Дарья, оставляю это тебе.

Однако ее метод сработал: я запыхалась, щеки порозовели и стали теплыми. Вынув из сумки блокнот, я перечитала написанное накануне вечером.

В моей истории тоже совершился сюжетный поворот, раз меня переселили в гетто. Очаровательный маленький городок, который я придумала, вдруг превратился в нечто более зловещее – в тюрьму. Я потеряла четкое видение того, кто герой, а кто негодяй; суровые обстоятельства, в которых разворачивались события моей книги, сделали каждого персонажа немного и тем и другим. Подробнее всего я описывала запах хлеба в пекарне отца Ании. Иногда, если в моей истории кто-нибудь намазывал кусок хлеба свежим маслом, рот у меня наполнялся слюной. Я не могла наколдовать себе пищу и месяцами питалась одним только водянистым супом, но так живо представляла себе то, чего нет, что у меня возникала резь в животе.

Еще одной вещью, о которой я могла писать, была кровь. Бог свидетель, я видела ее предостаточно. За несколько месяцев, проведенных в гетто, три раза на моих глазах немецкие солдаты стреляли в людей. Один человек стоял слишком близко к ограде гетто, и охранник застрелил его. Двое других были женщины, которые громко ругались из-за хлеба. Офицер подошел к ним, чтобы прекратить ругань, и застрелил обеих, а хлеб бросил в лужу.

Вот что теперь было известно мне о крови: она ярче, чем можно себе представить, самого темного рубинового цвета, пока не высохнет и не почернеет.

Она пахнет сахаром и металлом.

Ее невозможно отстирать с одежды.

Мне стало ясно, что все мои герои да и я сама мотивированы одним и тем же. Двигала ими жажда власти, месть или любовь – все это были лишь различные формы голода. Чем больше дыра у вас внутри, тем отчаяннее вы стремитесь чем-нибудь ее заполнить.

Пока я писала, Дарья продолжала танцевать. Кружилась, вскидывала голову в последний момент, завершая повороты chaînés и piqué. Казалось, она провертит дырку в полу своими пальцами. Она крутилась с головокружительной скоростью, а я отложила блокнот и зааплодировала, но вдруг заметила полицейского, который смотрел на нас через окно.

– Дарья! – прошипела я, сунула блокнот под свитер и кивнула головой в сторону окна; глаза моей подруги округлились.

– Что нам делать? – спросила она.

В гетто было два отряда полиции – один состоял из евреев, которые носили звезду Давида, как все остальные, другой из немцев. Хотя и те и другие следили за соблюдением установленных порядков – а это было нелегко, так как они менялись каждый день, – между ними существовала значительная разница. Проходя мимо немецких полицейских на улице, мы склоняли головы, а мальчики снимали шапки. Никаких других контактов с ними мы не имели.

– Может быть, он уйдет, – сказала я, отводя глаза, однако немец постучал в окно и указал на дверь.

Я открыла. Сердце у меня колотилось так сильно, что я не сомневалась, он услышит.

Офицер был молоденький и стройный, как герр Бауэр, и если бы не темная форма, которая вызывала у меня привычный страх, мы с Дарьей, вероятно, стыдливо похихикали бы, прикрыв рты ладонями, оттого, какой он хорошенький.

– Что вы тут делаете? – сурово спросил полицейский.

Я ответила по-немецки:

– Моя подруга – танцовщица.

Он приподнял брови, удивившись, что я говорю на его языке.

– Это я вижу.

Я смешалась. Вдруг появился какой-то новый закон, запрещающий нам танцевать в гетто? Или Дарья вызвала недовольство полицейского тем, что слишком громко включила музыку и ее было слышно сквозь окно? А может, он не любил балет? Или просто был не в настроении и хотел сорвать злость на ком-нибудь? Я видела, как солдаты пинали ногами стариков на улицах просто потому, что могли себе это позволить. В тот момент мне страшно захотелось, чтобы рядом был отец, у него всегда наготове улыбка и что-нибудь свежее из печи, так ему удавалось отвлечь солдат, которые иногда заходили в пекарню и начинали задавать слишком много вопросов.

Полицейский опустил руку в карман, и я вскрикнула. Обхватила руками Дарью и потянула ее на пол вслед за собой. Я знала, что он вынет пистолет, а дальше – смерть.

Я не успею ни влюбиться, ни завершить книгу, ни поучиться в университете, ни подержать на руках своего ребенка.

Однако выстрела не последовало. Вместо этого полицейский откашлялся. Когда я немного осмелела и одним глазком взглянула на него, то увидела, что он держит в руке визитную карточку – небольшой кремового цвета прямоугольник с надписью: «Эрих Шефер. Штутгартский балет».

– Я был там арт-директором до оккупации, – сказал он. – Если ваша подруга захочет получить от меня несколько советов, я буду рад дать их ей. – Он склонил голову и вышел, прикрыв за собой дверь.

Дарья, которая не поняла ни слова из сказанного им по-немецки, взяла у меня карточку:

– Чего он от меня хочет?

– Давать тебе уроки танцев.

Глаза Дарьи расширились.

– Ты шутишь!

– Нет. Он работал в Штутгартском балете.

Дарья вскочила на ноги и обежала комнату с такой широченной улыбкой, что я упала в пропасть ее счастья. Но потом, так же быстро, глаза ее заблестели, в них запылала злость.

– Значит, я достаточно хороша для уроков танцев, но при этом не могу ходить по Згиерской улице? – Она разорвала карточку и бросила ее в печь, прошипев сквозь зубы: – По крайней мере есть что сжечь.

Оглядываясь назад, я удивляюсь, что Мейер, мой маленький племянник, не заболел раньше. Бася и Рубин жили в крошечной квартирке, где теснились еще шесть пар, так что всегда кто-нибудь чихал, кашлял или лежал с температурой. Впрочем, Мейер был крепкий, ко всему приспосабливался, радовался, когда его носила на руках Бася, а когда немного подрос, спокойно оставался в яслях, пока она работала на текстильной фабрике. На той неделе Бася пришла к матери в отчаянии. Мейер кашлял. У него поднялась температура. Прошлой ночью он задыхался, и губы у него посинели.

Был конец февраля 1941 года. Мать и Бася всю ночь не спали, по очереди держали на руках Мейера. Им обеим нужно было идти на работу или рискнуть остаться без нее. В гетто каждый день прибывали сотни людей из других стран, и прогульщику легко нашли бы замену. Некоторых посылали на работы за пределами гетто. Мы не хотели, чтобы нашу семью разделили.

Так как Мейер заболел, отец планировал отпустить Рубина домой из пекарни пораньше. Это было непростое дело по нескольким причинам – и самая главная: отец не имел права отдавать такие распоряжения, ведь в результате оставалось на одного человека меньше, чтобы везти нагруженную хлебом телегу в пункт выдачи на улице Якуба, дом 4.

– Минка, – сказал утром отец, – ты придешь в полдень и заменишь Рубина.

В школу я больше не ходила, поэтому нанялась на работу разносчицей товаров кожевенной фабрики, которая изготавливала и чинила обувь, ремни и кобуры. Дарья работала там вместе со мной; нас посылали по всему гетто с разными поручениями или доставлять заказы. Отец рассчитывал, что меня не хватятся, если я уйду с работы, или что Дарья подменит меня после обеда. Я догадывалась о тайном желании отца, чтобы я трудилась с ним в пекарне. Рубин не был пекарем по профессии; его назначили помогать отцу только потому, что они вместе стояли в очереди на получение работы. Хотя для выпекания хлеба не нужен университетский диплом, в этом ремесле, определенно, есть свое искусство, и отец был убежден, что я обладаю талантом к выпечке. Внутреннее чутье подсказывало мне, сколько теста оторвать от большого куска, чтобы получился батон длиной ровно тринадцать дюймов. Я могла сплести халу из шести полос теста хоть во сне. А вот Рубин, тот вечно все портил – замешивал тесто то слишком влажное, то слишком сухое, впадал в мечтательность, когда нужно было хватать лопату и вынимать хлеб из печи, пока корка снизу не подгорела.

Выполнив утренние поручения, я прибежала в пекарню, вместо того чтобы вернуться на кожевенную фабрику. По пути я мельком увидела свое отражение в витрине фабрики, где делали текстиль. Сперва я отвела глаза – как делала обычно, проходя мимо людей на улицах. Слишком грустно было видеть собственную боль, написанную на лицах прохожих. Но потом я поняла, что это мое отражение, но какое-то незнакомое. От румяных щек и пухлого детского лица не осталось и следа. Скулы стали выступать, глаза казались огромными. Волосы, которые раньше были моей радостью и гордостью – длинные и густые, – потускнели и свалялись под шерстяной шапочкой. Я теперь была достаточно худой, чтобы стать балериной, как Дарья.

Удивительно, как я не заметила, сколько веса потеряла, и никто из близких ничего мне не говорил. Мы все голодали постоянно. Даже дополнительные порции хлеба не делали наш рацион достаточным, к тому же продукты обычно были испорченные, подгнившие, тухлые. Войдя в пекарню, я тайком наблюдала за отцом, который сновал у печей в одной нижней сорочке, потный от жары. Мышцы его теперь напоминали тугие веревки, живот стал плоский, щеки запали. Но мне он все равно казался главнокомандующим на кухне – выкрикивал указания работникам и одновременно формовал хлебы.

– Минуся! – Голос его прозвенел в воздухе над посыпанным мукой столом. – Иди, помогай мне здесь.

Рубин кивнул мне и снял передник. Он договорился с отцом, что потихоньку выйдет через заднюю дверь пекарни, не объявляя о своем уходе, чтобы кто-нибудь не посчитал это особой привилегией. Я встала рядом с отцом и принялась ловко отрывать куски теста и скатывать из них батоны.

– Как сегодня работа? – спросил он.

Я пожала плечами:

– Как обычно. Что слышно о Мейере?

Отец покачал головой:

– Ничего. Но отсутствие новостей – это хорошая новость.

Больше мы ничего не говорили. Разговоры отнимали энергию, а нам нужно было приготовить определенное количество хлеба до отправки на склад. Я стала вспоминать отцовскую пекарню: как иногда он пел за работой скрипучим баритоном, а Бася, сидя за кассой, говорила, что он распугает посетителей; как летом, примерно в половине пятого, в окна проникали косые лучи солнца, заходившего за дом на другой стороне улицы; как я устраивалась на заваленном подушками подоконнике с каким-нибудь учебником и дремала, живот был полон – отец не оставил меня без своей особенной булочки, и на моей юбке блестели крупинки коричного сахара; как он встряхивал меня за плечо и спрашивал, чем заслужил такую ленивую дочь, улыбаясь при этом, так что я понимала: на самом деле папа вовсе так не думает.

И я думала о Мейере, который только что научился произносить мое имя.

Когда было уже пора складывать хлеб в корзины и везти их на улицу Якуба, дверь открылась, впустив внутрь трепещущий хвост холодного воздуха, и вошел Рубин. Руки в карманах, подбородок утонул в намотанном на шею шарфе.

– Рубин?! – в тревоге окликнула его я.

Если он здесь, значит случилось что-то ужасное.

Он покачал головой:

– Все по-прежнему. Бася и твоя мать дома с Мейером. – Рубин повернулся к отцу и пожал плечами. – От моего сидения там никакого толку.

– Тогда бери корзину, – сказал отец, сжимая плечо зятя.

Мы с Рубином и другие работники пекарни снимали хлеб с проволочных стеллажей, где он остывал, и клали его в корзины. Спины у всех ломило. Хлеб, уложенный плотно, весит гораздо больше, чем вам кажется. Я таскала корзины из пекарни в телегу, которую подкатили к входной двери. На другой стороне улицы стояли три маленьких мальчика. Они дрожали и притопывали ногами, но не уходили, пока мы грузили хлеб. Дети нюхали запах, а это отчасти заменяет голодному еду.

Когда телега была наполнена, отец принялся толкать ее сзади, а двое работников взялись за оглобли и потянули спереди. Мне отец жестом велел идти рядом, потому что у меня не было сил толкать.

– Ой! – воскликнула я, вспомнив, что оставила шарф на стуле в пекарне. – Сейчас вернусь.

Я вбежала внутрь и застала там Рубина. Он расстегнул пару верхних пуговиц на пальто и совал за пазуху хлеб.

Наши глаза встретились.

Воровство хлеба считалось преступлением, как и спекуляция им на черном рынке, особенно для тех, кто занимался его производством. Но иногда люди все же продавали свои пайки на черном рынке, обычно потому, что какая-нибудь трагедия делала это необходимым.

– Минка, – ровным голосом произнес Рубин, – ты ничего не видела.

Я кивнула. Мне пришлось. Если бы я сказала об этом отцу, тот ничего не стал бы делать. А если Рубина поймают за продажей хлеба и обнаружится, что отец причастен к краже, его тоже могли наказать.

Телега со скрипом покатилась к улице Якуба, от нее поднимался душистый пар, щекотавший нам ноздри, а Рубин потихоньку скрылся. Только что он шел за мной, и вот его уже нет. Отец ничего не сказал, и я подумала, может, он уже знает то, о чем я так старательно умалчивала.

Я соврала отцу, что должна отдать Дарье взятую у нее книгу, и обещала вернуться домой до наступления комендантского часа. Вместо этого я направилась туда, где совершались разные темные сделки, надеясь подловить Рубина прежде, чем он совершит какую-нибудь глупость. В сумерках, когда небо серело, становясь одного цвета с булыжной мостовой, и трудно было разобрать, реально ли то, что ты видишь, отчаявшиеся люди блуждали в потемках и пытались сбыть свои продукты, свои украшения, продать свои души.

Отыскать среди них Басиного мужа было нетрудно по рыжей бороде и завернутому в коричневую бумагу хлебу.

– Рубин! – крикнула я. – Погоди! – Он посмотрел на меня, и человек с запавшими черными глазами, который брал у него из рук сверток, тоже. Хлеб мигом был спрятан куда-то под полу драного пальто покупателя. – Зачем ты это делаешь?! – с укором произнесла я, хватая Рубина за рукав. – Не надо. Басе это не понравится.

Рубин отмахнулся от меня:

– Ты еще мала, Минка. Не все знаешь.

Но я уже не была ребенком. В гетто детей не осталось. Мы все мигом повзрослели. Даже такой малыш, как Мейер, у него ведь не будет воспоминаний о другой жизни, только об этой.

– Пусть девчонка уйдет, – прошипел оборванец, – или сделка не состоится.

Я не обратила на него внимания:

– Не знаешь, что это может стоить тебе жизни?!

Рубин, который в день помолвки с Басей поцеловал меня в лоб и сказал, что всегда мечтал иметь младшую сестренку; который раздобыл для меня на день рождения сказки братьев Гримм на немецком; который обещал, что будет интересоваться каждым парнем, пригласившим меня на свидание, – этот самый Рубин оттолкнул меня так сильно, что я упала.

Шерстяные чулки порвались. Я села, потирая ободранную о булыжники мостовой коленку. Незнакомый мужчина вложил в руку Рубина маленький коричневый пакет.

В тот же самый момент раздались крики, свист, и Рубина с его покупателем окружили трое солдат.

– Минка! – крикнул Рубин и бросил пакет мне.

Я поймала его, а Рубина толчком уложили на землю, ударили прикладом винтовки по голове. Я кинулась бежать и не останавливалась ни когда перебегала мост над Згиерской улицей, ни когда поняла, что меня никто не преследует. Я влетела в дом, оставив дверь нараспашку, и бросилась в объятия матери. Всхлипывая, рассказала ей о Рубине. Стоявшая в дверном проеме Бася с вопящим Мейером на руках заголосила.

И тут я вспомнила про пакет, который так и сжимала в руке. Я вытянула вперед руку и разжала слабые пальцы, как роза раскрывает лепестки.

Мать перерезала бечевку кухонным ножом, развернула крапчатую вощеную бумагу… Внутри лежал маленький пузырек с лекарством.

«Это может стоить тебе жизни…» – корила я Рубина. Что это?

Его сын.

Информация в гетто распространялась, как побеги глицинии: извилистыми путями, по спиралям, иногда она распускалась невероятными фейерверками цвета. По этим сложно переплетенным каналам мы получили сведения, что Рубин в тюрьме. Бася каждый день ходила туда, пытаясь встретиться с ним, но ее не пускали.

Отец задействовал все свои деловые контакты за пределами гетто, чтобы узнать что-нибудь о Рубине или, еще лучше, вернуть его домой. Но связи, которые помогли когда-то устроить меня в католическую школу, теперь ничего не значили. Если отец не обзаведется приятелями среди офицеров СС, Рубин так и останется в тюрьме.

Это заставило меня вспомнить того офицера из Штутгартского балета, который предлагал давать Дарье уроки танцев. Не было никаких гарантий, что он сможет чем-то помочь, и все же этот человек хотя бы отдаленно знаком нам в море немецких военных. Только вот беда – Дарья сожгла его визитную карточку, а значит, даже эта искра надежды для меня угасла.

Мы не знали, какая участь ждет Рубина, но немного раньше в том же месяце председатель Румковский издал распоряжение, согласно которому воров и преступников должны были отправить на работы в Германию. Таким способом наш старейшина устранял негодяев из общества. Но разве можно было считать Рубина подонком? «Сколько людей, сидевших в тюрьме, на самом деле были преступниками?» – размышляла я.

От мысли, что Рубина пошлют неизвестно куда, Бася впадала в отчаяние и ничем не могла утешиться, хоть на ее попечении и оставался Мейер, который быстро поправился, как только стал принимать лекарство. Однажды ночью она тихонько вошла в мою комнату. Было три часа, и я сразу решила: с ребенком стряслась какая-то беда.

– Что случилось?

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Бася.

– Почему?

– Потому что ты умная.

Бася редко обращалась ко мне за помощью, еще реже признавала мои умственные способности. Я села в постели:

– Ты задумала какую-то глупость.

– Не глупость. Это необходимо.

Я вспомнила, как Рубин продавал хлеб, и зло глянула на сестру:

– Вы оба решили забыть, что у вас есть маленький сын, который полностью зависит от вас? Что, если тебя тоже арестуют?

– Вот почему я и прошу тебя о помощи, – сказала Бася. – Пожалуйста, Минка.

– Ты жена Рубина. Если тебя не пускают к нему в тюрьму, я-то что смогу сделать?

– Знаю, – мягко проговорила Бася. – Но я хочу встретиться не с ним.

Репутация Хаима Румковского в гетто находилась прямо на линии между любовью и ненавистью. На людях нужно было восхищаться председателем, или ваша жизнь превратилась бы в ад, так как он имел власть раздавать привилегии, жилье и продукты. Однако приходилось только удивляться человеку, который по доброй воле согласился иметь дело с немцами, морить голодом своих людей и объяснять, почему они живут в таких ужасных условиях, говоря, что по крайней мере они живы.

Ходили слухи, что Румковский падок на хорошеньких девушек. Именно на это мы с Басей и рассчитывали.

Оставить маму присматривать за Мейером, сославшись на то, что Бася еще раз попытается попасть в тюрьму, чтобы увидеться с мужем, было нетрудно. Не вызвало удивления и ее желание надеть самое красивое платье и причесаться, чтобы выглядеть как можно лучше для своего супруга. Я не стала лгать матери, просто не упомянула о том, что направляемся мы вовсе не в тюрьму, а в контору председателя Румковского.

Я не могла сказать ничего такого, чего не могла бы сказать сама моя сестра, чтобы пробиться на частную аудиенцию к старейшине евреев, но я понимала, почему ей было важно мое присутствие рядом: для храбрости на пути туда и для поддержки на пути обратно. Контора Румковского выглядела как дворец в сравнении с нашей тесной квартиркой или пекарней. У него, конечно, были помощники. Секретарша, от которой пахло духами, а не грязью и дымом, как от нас, посмотрела на меня и сразу перевела взгляд на еврейского полицейского, стоявшего на страже у закрытых дверей.

– Председателя нет на месте, – сказала она.

Румковский много времени проводил в разъездах по гетто: принимал парады детей, маршировавших мимо него; выступал с речами; руководил свадебными церемониями или посещал фабрики, которые, по его мнению, должны были сделать нас незаменимыми для немцев. Ничего удивительного, что его не оказалось на месте, когда мы с Басей явились в его контору. Но мы проторчали на холоде несколько часов и видели, как председатель вошел в здание в сопровождении своей свиты минут пятнадцать назад.

Его легко было узнать по седым вихрам волос, круглым черным очкам и толстому шерстяному пальто с желтой звездой на рукаве. Именно эта эмблема заставила меня схватить задрожавшую при его появлении Басю за руку.

– Видишь, – шепнула я, – по большому счету он не отличается от нас с тобой.

Я посмотрела секретарше в глаза:

– Вы лжете.

Женщина вскинула брови и повторила:

– Председателя нет на месте. И даже если бы был, то не стал бы встречаться с вами без записи на прием. А свободного времени в его расписании нет на ближайший месяц.

Я понимала, что это тоже неправда, так как слышала ее разговор по телефону: она согласовывала встречу с главой продовольственного отдела завтра в девять утра. Я открыла рот, чтобы заявить об этом, но Бася ткнула меня локтем в бок.

– Простите, – сказала она, выходя вперед и отводя глаза в сторону. – Кажется, вы уронили это.

Бася протянула секретарше серьги. Я знала, что та ничего не роняла. На самом деле эти серьги были в ушах моей сестры, когда она одевалась утром. Красивый жемчуг, свадебный подарок Рубина.

– Бася! – выдохнула я. – Как ты можешь!

Она улыбнулась секретарше и сквозь зубы прошипела мне:

– Заткнись, Минка!

Женщина выпятила губы, потом взяла серьги и сказала:

– Ничего не обещаю.

Секретарша направилась к закрытой двери кабинета. На ней были шелковые чулки, что меня поразило. Я не могла дождаться момента, когда смогу сообщить Дарье, что видела еврейку, которая выглядела такой же холеной, как немецкая фрау. Секретарша постучала, и через мгновение мы услышали низкий рокочущий голос, разрешавший ей войти.

Покосившись на нас, женщина скрылась за дверью.

– Что ты ему скажешь? – прошептала Бася.

Мы решили, что говорить буду я. Бася же будет милым довеском, как верная долгу жена. Она боялась, что не сможет языком шевельнуть, если попытается объяснить, зачем мы пришли.

– Я вообще не уверена, что он нас примет, – отозвалась я.

У меня был план. Я собиралась попросить председателя, чтобы он отпустил Рубина на время – отпраздновать с женой годовщину свадьбы на следующей неделе. Таким образом председатель Румковский мог бы показать себя защитником истинной любви, а если он и ценил что-то по-настоящему, так это собственный образ в глазах членов общины.

Дверь распахнулась, и секретарша направилась к нам.

– У вас пять минут, – объявила она.

Мы двинулись вперед, держась за руки, но секретарша схватила меня за плечо и сказала:

– Она может войти. Ты – нет.

– Но… – Бася диким взглядом посмотрела на меня.

– Умоляй его, – посоветовала я. – Встань на колени.

Бася кивнула и, подняв подбородок, вошла в дверь.

Секретарша села за стол и начала печатать, а я осталась стоять посреди приемной, нервно переминаясь с ноги на ногу. Полицейский поймал мой взгляд и мигом отвернулся.

Сестра появилась из кабинета старейшины евреев через двадцать две минуты после того, как вошла. Блузка ее была не заправлена сзади. Помады, которую я позаимствовала у Дарьи, на губах не было, за исключением остатков в левом углу.

– Что он сказал? – выпалила я, но Бася взяла меня под руку и торопливо потащила к выходу из конторы Румковского.

Как только мы снова оказались на улице, колючий ветер поднял дыбом волосы у нас на головах. Я повторила вопрос. Бася отпустила мою руку и нагнулась, ее вырвало прямо посреди улицы на мостовую.

Я убрала волосы с ее лица. Похоже, это означало, что ей не удалось спасти Рубина. А потому я удивилась, когда через мгновение Бася повернулась ко мне, лицо у нее было бледное и сморщенное, глаза горели.

– Его не отправят в Германию, – сказала она. – Председатель пошлет его в рабочий лагерь здесь, в Польше. – Бася взяла мою руку и сжала ее. – Я спасла его, Минка. Я спасла своего мужа.

Я обняла сестру, и она обняла меня, а потом отстранила от себя на расстояние вытянутых рук.

– Не говори маме и папе, что мы ходили сюда, – сказала Бася. – Обещай мне.

– Но они захотят узнать, как…

– Они решат, что Рубин сам все устроил. Пусть не думают, что мы чем-то обязаны председателю.

Это правильно. Я не раз слышала, как отец ворчал по поводу Румковского, он явно не хотел бы оказаться в долгу перед этим человеком.

Ночью, когда мы лежали в постели, а между нами спал Мейер, я услышала тихие всхлипывания сестры.

– Что с тобой?

– Ничего. Все хорошо.

– Ты должна радоваться. С Рубином все будет в порядке.

Бася кивнула. Я видела ее профиль, посеребренный лунным светом, словно она статуя. Бася посмотрела на Мейера и прикоснулась пальцем к его губам, как будто хотела, чтобы он замолчал, или передавала ему поцелуй.

– Бася? – прошептала я. – Как ты уговорила председателя?

– Как ты и сказала мне. – Слеза скатилась по ее щеке и упала на простыню между нами. – Встала на колени.

Когда Рубина отправили в рабочий лагерь, Бася с ребенком перебрались к нам. Все было как в старые добрые времена, сестра спала со мной в одной постели, только теперь между нами, как маленький секрет, лежал мой племянник. Мейер учился различать цвета и повторять голоса животных, которых видел только на картинках. Мы все говорили, какое он чудо, как будет гордиться Рубин своим сыном, когда вернется домой. Мы говорили об этом так, будто ждали его появления со дня на день.

Рубин нам не писал, и мы придумывали разные объяснения этому. Он слишком устает, он слишком занят. У него нет бумаги и карандаша. Почтовая служба не работает. Только Дарья оказалась достаточно храброй, чтобы сказать вслух то, о чем мы все думали: может быть, Рубин не пишет нам, потому что он уже мертв.

В октябре 1941-го мы с Дарьей отравились какой-то едой. Ничего примечательного в этом не было, учитывая качество продуктов; удивительно, что этого не произошло раньше и что мы обе все еще были достаточно сильны и встали с постелей после двух дней непрерывной рвоты. Но к тому моменту нашу работу по доставке уже отдали другим людям.

Мы явились на Лутомиерскую улицу, чтобы нам дали направление куда-нибудь еще. Вместе с нами в очереди стоял мальчик, который ходил в нашу школу. Его звали Арон, и он имел привычку насвистывать, не замечая этого, когда писал контрольные, из-за чего ему всегда попадало. У него был зазор между передними зубами, из-за высокого роста он сутулился, и фигура его напоминала вопросительный знак.

– Надеюсь, меня не отправят в пекарню, – сказал Арон.

Я ощетинилась.

– А что плохого в пекарне? – На ум сразу пришел отец.

– Ничего. Это просто слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Как чистилище. Очень жарко зимой, и вокруг уйма еды, которую тебе нельзя есть.

Я с улыбкой покачала головой. Мне нравился Арон. Внешне не особо привлекательный, он умел рассмешить меня. Дарья, которая разбиралась в таких вещах, сказала, что он был ко мне неравнодушен, вот почему всегда оказывался рядом и придерживал дверь, когда я выходила из школы, и провожал меня в гетто сколько мог, прежде чем свернуть к своему дому. Однажды Арон даже отдал мне кусок своего хлеба во время школьного обеда, что, по словам Дарьи, в наши дни можно было расценить как предложение руки и сердца.

Арон был не герр Бауэр. И даже не Йозек, если уж на то пошло. Но иногда, лежа рядом с Басей и Мейером в постели, когда они засыпали, я прикладывала руку к губам и думала, каково бы это было – поцеловаться с ним? Я не сходила по нему с ума, но меня поражало, что кто-то может смотреть на девушку в заношенной одежде, грубых ботинках, со свалявшимися волосами и видеть в ней красавицу.

В очереди стояли дети не старше десяти лет и старики, которые не могли держаться на ногах без опоры на соседей. Родители научили меня, что́ нужно говорить, чтобы меня направили к отцу в пекарню или к матери на швейную фабрику. Иногда, давая разнарядки, чиновники учитывали ваши способности или предыдущий опыт. А иногда просто отправляли куда придется.

Дарья схватила меня за руку:

– Скажем, что мы сестры. Тогда, может, нам снова дадут работу вместе.

Едва ли нам это поможет. К тому же подошла очередь Арона. Я поглядывала из-за его тощей фигуры на сотрудника за столом, который быстро нацарапал что-то на листке бумаги и отдал его Арону. Тот повернулся к нам с улыбкой на лице:

– Текстиль.

– Ты умеешь шить? – спросила Дарья.

Арон пожал плечами:

– Нет, но, очевидно, придется научиться.

– Следующий.

Командный голос прервал наш разговор. Я подошла к столу, увлекая за собой Дарью.

– По одному, – сказал сидевший перед нами мужчина.

Тогда я встала впереди Дарьи:

– Мы с сестрой умеем печь. И шить…

Он уставился на Дарью. Но что тут такого, на Дарью все таращились, уж больно она хороша. Мужчина указал нам на грузовик, стоявший в углу площади:

– Будете работать там.

Я запаниковала. Люди, покидавшие гетто, как Рубин, не возвращались.

– Прошу вас, – взмолилась я. – Пекарня… магазин конской упряжи. – Я пыталась придумать работу, за которую никто не хотел браться. – Я готова даже копать могилы. Только, пожалуйста, не отправляйте меня из гетто.

Мужчина посмотрел мимо меня и крикнул:

– Следующий!

Дарья заплакала:

– Прости, Минка, если бы мы не попытались остаться вместе…

Не успела я возразить, как один из солдат схватил Дарью за плечо и затолкал в кузов грузовика. Я залезла туда вслед за ней. Там сидели девушки примерно нашего возраста, кое-кого я знала со школы. Некоторые казались испуганными, другие – безразличными. Никто не разговаривал. Я решила не спрашивать, куда нас повезут. Вероятно, мне не хотелось слышать ответ.

Вскоре мы уже выезжали из гетто. Я не покидала его больше полутора лет и, когда за нами затворили ворота, всем своим существом ощутила судьбоносную тяжесть этого события. За пределами гетто дышалось легче. Краски были ярче, воздух чуть теплее. Это была альтернативная реальность, и мы все – десять девчонок – ошалело притихли в тряском грузовике, который увозил нас от родных.

Я задумалась: кто сообщит родителям о моем отъезде? Будет ли скучать по мне Арон? Узнает ли меня Мейер, если когда-нибудь снова увидит? Я взяла руку Дарьи и сжала ее:

– Если нам суждено умереть, по крайней мере мы будем вместе.

Тут сидевшая рядом с Дарьей девчонка захохотала:

– Умереть? Глупая корова! Вы не умрете. Я уже неделю езжу в этом грузовике. Вас просто отвезут в штаб к офицерам.

Вспомнив, каким взглядом тот мужчина посмотрел на Дарью, я задумалась: что же мы будем там делать для офицеров?

Мы ехали по улицам города, где я выросла, но что-то изменилось. Детали, знакомые с детства, – мальчик, продававший газеты, торговка рыбой в огромной шляпе, портной, выходивший из лавки покурить и щурившийся на солнце, – все эти привычные лица исчезли. Даже сооруженные немецкими солдатами виселицы разобрали. Это напомнило мне историю, которую я когда-то написала, про одну девочку. Как-то раз она проснулась и обнаружила, что память о ее пребывании в этом мире полностью стерта: родные не узнавали ее, в школе не нашлось никаких документов; история, которой не было. Как будто прожитая жизнь приснилась мне.

Через пятнадцать минут мы въехали в другие ворота, которые тоже заперли за нами. Казармы немецких солдат размещались в бывших правительственных зданиях Лодзи. Нас выгрузили из машины и отвели к широкоплечей женщине с красными потрескавшимися руками. Она говорила по-немецки, но было ясно, что некоторые девочки уже знали, что им придется делать, так как раньше их уже отправляли на эту работу. Нам всем дали по ведру, тряпки, немного нашатырного спирта и велели идти вслед за женщиной. Время от времени она останавливалась и отправляла какую-нибудь из девушек в то или другое здание. Дарью и ту девчонку, которая обозвала меня коровой, послали в большой каменный дом, на крыше которого висел огромный нацистский флаг.

Я шла за женщиной, пока мы не оказались в жилой зоне с квартирами, которые лепились друг к другу, будто зубы в челюсти.

– Ты, – сказала немка, – будешь мыть здесь окна.

Я кивнула и взялась за дверную ручку. Наверное, здесь жили немецкие офицеры, потому что это место не походило на другие казармы, которые я видела. Тут не было коек и многоярусных подставок для обуви, зато стояли красивые резные деревянные бюро и односпальная кровать, незастеленная. Посуда была аккуратно составлена на сушилке рядом с раковиной. На столе стояла тарелка с ярким, как цветок, пятном джема на ней.

У меня потекли слюнки. Я не ела джема уже… целую вечность.

Но я догадывалась, что за мной наверняка следят через какую-нибудь щель. Выбросив из головы все мысли о еде, я взяла из ведра тряпку и подошла к одному из восьми окон в квартире.

Я в жизни ничего не мыла. Мама всегда готовила, убиралась, раскладывала по местам мои вещи. Даже теперь Бася каждое утро расправляла на нашей постели одеяло и аккуратно подтыкала его, загибая углы.

Взяв бутылку с нашатырем, я вытащила пробку и рыгнула от неприятного запаха. Мигом прикрыла заслезившиеся глаза, села на стул у стола и оказалась один на один с тарелкой.

Я быстро обмакнула в джем указательный палец и облизала его.

О боже, на глаза снова навернулись слезы, теперь уже совсем по другой причине. В голове яркими вспышками заполыхали воспоминания. Как я ела отцовские булочки, намазанные свежим маслом и сваренным матерью клубничным вареньем. Как собирала голубику в деревне, где находилась фабрика отца Дарьи. Как лежала на спине и представляла себе, что облака в небе – это самокат, попугай, черепаха. Как бездельничала, потому что это отличное занятие для ребенка.

У джема был вкус ленивого летнего дня. Вкус свободы.

Я так замечталась, что не услышала шагов, предвещавших появление офицера, который через мгновение повернул ручку двери и вошел в свое жилище. Вскочив со стула, я быстро подхватила ведро, бутылка с нашатырем выпала у меня из рук на пол, а из ведра выплеснулась вода. Воскликнув: «Ой!», я упала на колени и стала вытирать пролитое тряпкой.

Немец был примерно одного возраста с моим отцом, его седые волосы хорошо сочетались с блестящими пуговицами на мундире. Он окинул меня, сжавшуюся на полу, быстрым взглядом и сказал по-немецки:

– Быстро заканчивай свою работу, – а потом, думая, что я его не понимаю, указал на окно.

Я кивнула и отвернулась, слыша, как под ним скрипнул стул и зашуршали газетные листы. Трясущимися руками я снова откупорила бутылку с нашатырем, зажала нос и попыталась засунуть тряпку в узкое горлышко. Мне удалось намочить только уголок. После чего я осторожно прижала его к стеклу в самом грязном месте, как будто промывала рану.

Через несколько секунд офицер поднял на меня глаза и сухо сказал:

– Schneller[46].

С бешено колотившимся сердцем я обернулась к нему и пролепетала на его родном языке, чтобы он не разозлился еще больше:

– Простите, я никогда раньше этого не делала.

Немец удивленно приподнял брови:

– Ты говоришь по-немецки?

Я кивнула:

– Это был мой любимый предмет.

Офицер встал со стула и подошел ко мне. Я испугалась и затряслась, у меня даже коленки стукались друг о дружку; подняла руку, чтобы защитить голову от неизбежного удара, но вместо этого офицер вытащил тряпку из моего сжатого кулака, налил на нее немного нашатыря и стал протирать стекло длинными мягкими движениями. Тряпка почернела от грязи, поэтому офицер сложил ее так, чтобы чистая часть оказалась сверху, и налил на нее еще немного спирта, после чего продолжил мыть свое окно, а когда закончил, взял газетный лист и принялся тереть им стекло.

– Так можно просушить его, чтобы не осталось разводов, – объяснил немец.

– Danke, – тихо сказала я и протянула руку за тряпкой и бутылкой с нашатырем, но офицер только покачал головой.

Он продолжил мытье остальных окон. Наконец стало казаться, что не осталось преграды между квартирой, где мы заключили какое-то странное перемирие, и миром снаружи, где я ни на что не могла положиться.

Офицер взглянул на меня:

– Повтори все, чему ты научилась.

Я отрапортовала, как солдат, четко и быстро описав на безупречном немецком каждый шаг в процессе мытья окон, словно от этого зависела моя жизнь; впрочем, возможно, так и было. Когда я замолчала, офицер посмотрел на меня так, будто я музейный экспонат, какого он прежде никогда не видел.

– Если бы ты сейчас не стояла передо мой, я не подумал бы, что ты не из наших. Ты говоришь как немка.

Я поблагодарила его, вспоминая все свои долгие разговоры с герром Бауэром и мысленно посылая хвалы и благодарности своему бывшему учителю, где бы он сейчас ни находился. Взявшись за ведро, я собралась пойти в квартиры других офицеров и закончить свою работу, пока за мной не пришла главная уборщица, но офицер покачал головой и поставил ведро между нами.

– Скажи, ты умеешь печатать на машинке? – спросил он.

С запиской от офицера, который научил меня мыть окна, я была направлена в мастерскую к герру Фассбиндеру, этническому немцу, коротышке ростом чуть больше пяти футов, который брал на работу молоденьких девушек, многие были моложе меня. Он называл нас «meine Kleiner» – мои малышки. Девочкам поручали пришивать эмблемы на немецкую форму. В первый день меня передернуло при виде десятилетних девчушек, которые приделывают свастики к рукавам, но потом я привыкла.

Шитьем я не занималась, меня направили в контору герра Фассбиндера. Я оформляла заказы, отвечала на звонки и раздавала детям леденцы, которые хозяин приносил каждую пятницу.

Сперва герр Фассбиндер обращался ко мне, только когда ему была нужна какая-нибудь информация из конторских книг или когда диктовал письмо, а я печатала. Но потом однажды появился Арон с несколькими ребятами, они принесли рулоны ткани для выполнения заказов. Увидев меня, Арон удивился не меньше, чем я.

– Минка! – воскликнул он, пока я вела его с товарищами на склад. – Ты здесь работаешь?

– В конторе, – сказала ему я.

– О-о-о! – игриво восхитился он. – Шикарная работа!

Я посмотрела на свою юбку, протертую на коленях от долгой носки, и шутливо ответила:

– О да. Я практически королевская особа.

Но мы оба понимали, как мне повезло, в отличие от моей матери, которая почти потеряла зрение от шитья в полутьме; или милой Дарьи, которая продолжала убирать в квартирах офицеров и от этого ее изящные руки, изъеденные щелоком и мылом, покрылись кровоточащими трещинами. В сравнении с этим двенадцать часов за пишущей машинкой в теплом кабинете казались прогулкой в парке.

Тут мимо нас прошел герр Фассбиндер. Он посмотрел на меня, потом на Арона и обратно. Затем отвел меня в кабинет и велел остальным девочкам возвращаться к работе. Я села за стол печатать бланки заявок и заметила, что герр Фассбиндер стоит передо мной.

– Ну что? – сказал он, широко улыбаясь. – Значит, у тебя есть парень.

Я покачала головой:

– Он не мой парень.

– Как я не твой босс.

– Он просто школьный приятель. – Я занервничала, опасаясь, не будет ли у Арона неприятностей из-за того, что он заговорил со мной на работе.

Герр Фассбиндер тяжело вздохнул:

– Ну тогда очень жаль. Потому что этот парень без ума от тебя. Ах, посмотрите-ка, я заставил ее покраснеть. Ты должна дать молодому человеку шанс.

После этого всякий раз, как нам требовалось пополнить запасы тканей, герр Фассбиндер требовал, чтобы доставлял их Арон. И посылал меня отпирать для него склад, хотя на фабрике имелись другие работники, более подходящие для выполнения этой задачи, чем секретарша. После этого герр Фассбиндер подходил к моему столу и выспрашивал подробности. Я поняла, что в душе он сводник.

Мы проводили много времени вместе в одном кабинете, и постепенно герр Фассбиндер стал доверять мне. Рассказал о своей жене Лизель, которая, по его словам, была такой красавицей, что облака расступались, когда она выходила на улицу. Она могла бы выбрать любого мужчину, но всем предпочла его, потому что он умел рассмешить ее. Больше всего герр Фассбиндер жалел о том, что они не успели завести детей до того, как она умерла от туберкулеза шесть лет назад. Я стала понимать, что все мы, работавшие на фабрике, начиная с меня и заканчивая самой маленькой девочкой, были как бы его детьми.

Однажды мы с герром Фассбиндером остались в кабинете вдвоем. Работа вышивальщиц на фабрике иногда приостанавливалась из-за того, что какие-то материалы не доставляли вовремя; на этот раз закончились нитки. Герр Фассбиндер ненадолго ушел, а вернулся в сильном возбуждении.

– Нам нужно больше работников, – сердито проговорил он.

Таким расстроенным я еще никогда не видела его. Впервые я испугалась его, не понимая, что мы будем делать с бо́льшим числом работниц, когда не могли занять делом даже тех девушек, которые у нас были.

На следующий день вдобавок к ста пятидесяти работницам герр Фассбиндер нанял еще пятьдесят матерей с детьми. Дети были слишком малы для выполнения какой-либо серьезной работы на фабрике, поэтому им поручили сортировать нитки по цвету. Арон привез рулоны белой ткани. Летом текстильный отдел занимался изготовлением пятидесяти шести тысяч камуфляжных костюмов для Восточного фронта, а мы будем нашивать на них эмблемы.

Занимаясь оформлением заказов, я знала, что мы не заключали контракта на выполнение этого, то есть превратились в центр дневного пребывания.

– Это не твоя проблема, – рявкнул герр Фассбиндер, когда я задала ему вопрос.

На той неделе было объявлено, что из гетто должны депортировать двадцать тысяч евреев. Председателю Румковскому удалось сократить это количество вдвое, но списки тех десяти тысяч, которые покинут гетто, нашим руководителям все равно пришлось составлять. Первыми решено было отправить цыган. За ними – преступников. Потом тех, у кого нет работы.

Среди них оказались пятьдесят матерей, которые прибыли к нам только недавно.

Что-то подсказывало мне: если бы герр Фассбиндер мог взять на свою маленькую фабрику все эти десять тысяч человек, он сделал бы это.

В первую неделю января люди, попавшие в списки, получили повестки – свадебные приглашения, так мы их называли, иронизируя. Да уж, это была вечеринка, на которой никто не хотел оказаться. Каждый день людей тысячами увозили из гетто на поездах. К этому моменту были наконец доставлены нитки, и наши новые работницы взялись вышивать эмблемы с таким энтузиазмом, будто они рождены для этого занятия.

Как-то раз вечером, когда я накрывала свою пишущую машинку пыльным чехлом, герр Фассбиндер спросил, все ли в порядке у меня дома? Впервые он поинтересовался моей жизнью за пределами этих стен. Я испуганно ответила:

– Все хорошо.

– Никто не попал в списки? – прямо спросил герр Фассбиндер.

Тут я поняла, что он знает обо мне гораздо больше, чем я о нем. Ведь в списки попали также родственники цыган, безработных и преступников, вроде Рубина.

Сделка, которую моя сестра заключила с председателем, была основательной. Бася не знала, где ее муж и жив ли он, но ее не рекомендовали к депортации из-за его проступка.

Герр Фассбиндер щелкнул выключателем. Мне был виден только его профиль в лунном свете, лившемся сквозь маленькое окошко в наш кабинет.

– Вы знаете, куда их увозят? – выпалила я, в темноте вдруг набравшись храбрости.

– Работать на польских фермах, – ответил он.

Мы молча посмотрели в глаза друг другу. Так нам сказали про Рубина много месяцев назад. По выражению моего лица герр Фассбиндер наверняка понял, что я ему не верю.

– Эта война… – Он тяжело вздохнул. – От нее нет спасения.

– Вы сказали бы то же человеку с документами? – прошептала я. – С христианскими?

Не знаю, что заставило меня открыть ему, немцу, мой самый большой секрет, о котором я не говорила даже родителям. Но что-то в этом человеке, в тех усилиях, которые он предпринял для защиты детей, даже не своих собственных, вызвало у меня мысль, что ему можно доверять.

– Если у кого-то есть христианские документы, – сказал он после долгой паузы, – я бы посоветовал этому человеку ехать в Россию и оставаться там, пока не кончится война.

В тот вечер, выйдя с работы, я расплакалась. Не потому, что знала: герр Фассбиндер прав, но я никогда не пойду на такой шаг, ведь это означает, что я брошу своих родных. Причина была в другом: когда мы закрывали свой рабочий кабинет на фабрике, в темноте, и никто не мог нас увидеть, герр Фассбиндер придержал для меня дверь, как будто я обычная молодая женщина, а не презренная еврейка.

Хотя все мы поверили, что составленные в январе списки будут единственным ужасающим моментом в истории войны и речи председателя напоминали нам и немцам, какой незаменимой рабочей силой мы являемся, прошло всего две недели, и немцы потребовали новых депортаций. Теперь слухи распространялись по фабрикам с быстротой пожара, почти парализуя производство, потому что никто не получал никаких известий от тех, кто покинул гетто. Верилось с трудом, что человек, которого куда-то увезли, не попытается послать весточку родным.

– Я слышала, – сказала Дарья однажды утром, когда мы ждали у одной из кухонь свою порцию еды, – что их убивают.

Моя мать слишком уставала в те дни, чтобы часами простаивать в огромных очередях. Иногда казалось, мы тратим больше времени на получение продуктов, чем на их съедание. Отец еще был в пекарне, а Бася забирала малыша из яслей, их официально распустили, но они подпольно продолжали существовать на многих фабриках, включая текстильную, где работала Бася. Поэтому получать наши продукты и приносить их домой должна была я. По крайней мере, со мной была Дарья, и время ожидания тянулось не так медленно.

– Как они могут убивать по тысяче человек в день? – насмешливо спросила я. – И зачем им это, если мы работаем на них бесплатно?

Дарья склонилась ко мне и прошептала:

– Газовые камеры.

Я выкатила глаза:

– Кажется, это я писала фантастику.

Однако, хотя я и посчитала слова Дарьи дикими выдумками, в них звучал отголосок правды. Например, теперь чиновники искали тех, кто добровольно согласится сесть в транспорт, увозящий людей из гетто, и взамен предлагали им еду. Одновременно с этим наш пищевой рацион был урезан, словно бы для того, чтобы убедить колеблющихся решиться. В конце концов, если принять слова Румковского за правду и расценить как возможность выбраться из этой адской дыры, заодно набив себе желудок, кто отказался бы от такого предложения?

Но при этом было введено новое правило, согласно которому укрывательство людей, попавших в списки на депортацию, считалось преступлением. Или возьмем, к примеру, случай с рабби Вайсом, которому поручили отобрать триста человек из своей общины для отправки из гетто на ближайшем транспорте. Он отказался назвать хотя бы одно имя. Когда солдаты пришли арестовать его, то нашли раввина и его жену мертвыми. Они лежали на постели, крепко взявшись за руки. Мама сказала: «Это благословение, что они ушли вместе». Я не могла поверить: неужели она считает меня такой наивной и думает, что я поведусь на эти сказки?

К концу марта 1942 года в гетто не осталось ни одного человека, который не столкнулся бы с депортацией кого-то из родных или знакомых. В моем списке числились: кузина Ривка, тетка Дарьи, отец и мать Рубина, доктор, лечивший меня когда-то. Настало время Песаха, а с ним и пора бедствий, но никаким количеством ягнячьей крови было не спасти дом от трагедии. Казалось, искупление давала только человеческая кровь.

Родители пытались защитить меня, выдавая урезанную информацию об Aussiedlungin[47]. «Будь человеком, Минка, – говорила мне мать, – не важно, в какой мы оказались ситуации. Проявляй доброту к другим людям, прежде чем заботиться о себе. Пусть любой, кто окажется рядом с тобой, почувствует, что он тебе небезразличен». Отец велел мне спать в ботинках.

Несколько часов простояв в очереди, я наконец получила наши жалкие пайки, на которых мы должны продержаться следующие две недели. Ноги у меня заледенели, а ресницы слипались. Дарья дула на свои варежки, чтобы согреть руки.

– По крайней мере, сейчас не лето, – сказала она. – Есть шанс, что молоко еще не прокисло.

Я дошла с ней до поворота к ее дому и спросила:

– Что будем делать завтра?

– О, я не знаю, – ответила Дарья. – Может, пройдемся по магазинам?

– Только если остановимся где-нибудь перекусить.

Дарья усмехнулась:

– Ох, Минка, честное слово, ты когда-нибудь перестаешь думать о еде?

Я рассмеялась и свернула за угол. Одна я пошла быстрее, отводя взгляд от солдат и даже знакомых местных жителей. Трудно было смотреть на людей в те дни. Они казались такими опустошенными, иногда я боялась, что могу провалиться в эти пустые глазницы и мне будет оттуда не выбраться.

Дойдя до дома, я поднялась на крыльцо без деревянных ступенек – семья Дарьи еще в декабре разобрала ее на дрова – и тут же заметила, что внутри никого нет. По крайней мере, свет не горел и никаких звуков не было слышно, полная безжизненность.

– Есть кто-нибудь? – крикнула я, войдя и положив холщовый мешок с продуктами на кухонный стол.

Отец сидел на стуле, подперев голову руками. Из длинного пореза на его лбу текла кровь, просачиваясь между пальцами.

– Папа?! – вскрикнула я, подбежала к нему и отняла его руки от головы, чтобы увидеть рану. – Что случилось?

Он посмотрел на меня рассеянным взглядом:

– Они забрали ее… – Голос его оборвался. – Они забрали твою мать.

Оказалось, что вовсе не обязательно попадать в список, чтобы восполнить собой квоту на депортацию. Или, может быть, мама получила «свадебное приглашение» и решила не говорить нам, чтобы мы не беспокоились. Мы не знали всего, только то, что отец вернулся из синагоги и застал в гостиной эсэсовцев, которые орали на мать и моего дядю. К счастью, Бася взяла Мейера подышать свежим воздухом, и ее не было дома. Мать бросилась к отцу, но его ударили прикладом винтовки и он потерял сознание, а когда очнулся, ее уже не было.

Он рассказал мне все это, пока я промывала и перевязывала его рану. Потом усадил меня на стул и опустился рядом со мной на колени. Я чувствовала, что он расшнуровывает мой ботинок. Левый. Отец снял его и стукнул каблуком по полу, каблук отскочил, папа раскрыл его и вынул из потайного отделения стопку золотых монет.

– У тебя останутся те, что в другом каблуке, – сказал он, словно убеждал себя самого, что поступает правильно.

Затем папа собрал мой ботинок, взял меня за руку и вывел на улицу. Много часов мы бродили по улицам, пытаясь выведать у прохожих, не знают ли они, куда подевались те, кто попал в облаву. Люди в страхе шарахались от нас, как будто несчастье заразно. Солнце опускалось все ниже и ниже, пока наконец не завалилось яичным желтком за крыши.

– Папа, скоро комендантский час.

Но он, казалось, не слышал меня. Мне стало страшно; я подумала, что отец ищет смерти. Если он не сумеет найти мать, то не захочет больше жить. Прошло совсем немного времени, и мы наткнулись на эсэсовский патруль. Один из солдат указал на моего отца и заорал:

– Убирайтесь с улицы!

Отец, не останавливаясь, шел к нему, протягивая вперед руку с монетами. Эсэсовец наставил на него винтовку.

Я заслонила собой отца и воскликнула с мольбой:

– Прошу вас, не стреляйте! Он плохо соображает.

Второй солдат выступил вперед и, положив руку на оружие своего товарища, опустил ствол вниз. Я снова начала дышать.

– Was ist los?[48] – спросил он.

Отец посмотрел на меня с таким скорбным выражением, что глядеть в его глаза было больно.

– Спроси их, куда они отвели ее?

Я так и сделала. Объяснила, что мою мать и дядю забрали из дома солдаты и мы пытаемся найти своих родных. Потом отец заговорил на универсальном языке – вложил золотые монеты в руку солдата, одетую в перчатку.

В свете уличного фонаря ответ немца смотрелся выразительно. Слова его заняли все пространство между нами.

– Verschwenden Sie nicht Ihr Geld, – сказал он, бросил монеты на землю и мотнул головой в сторону дома, снова напоминая нам, что мы нарушаем комендантский час.

– Мое золото такое же, как у всех! – зло крикнул вслед уходившим солдатам отец. – Мы найдем других, Минка, – пообещал он. – Должен найтись в гетто служивый, который не откажется от денег за информацию.

Я присела и стала собирать монеты, блестевшие на мостовой.

– Да, папа, – сказала я, понимая, что сама в это не верю, слова солдата были мне вполне понятны.

Не трать зря свои деньги.

На следующий день после исчезновения матери я пошла на работу. Пропали и несколько девушек с нашей фабрики; остальные шили и плакали. Я села за пишущую машинку, попыталась погрузиться в заполнение бланков заявок, но ничего не получалось. Сбившись в пятый раз подряд, я стукнула по клавиатуре кулаком, так что все молоточки одновременно взлетели вверх, и на бумаге пропечаталась строчка какой-то белиберды, как будто весь мир сошел с ума.

Герр Фассбиндер вышел из своего кабинета и увидел, что я плачу.

– Ты расстраиваешь других девушек, – сказал он, и тогда я заметила, что некоторые из них смотрят на меня сквозь стекло, отделявшее мой стол от цеха. – Иди сюда.

Я прошла в его кабинет и села за стол, где обычно писала под диктовку.

Герр Фассбиндер не стал притворяться, что не знает о вчерашних Aussiedlung. И он не убеждал меня не лить слез, а вместо этого протянул свой носовой платок.

– Сегодня будешь работать здесь, – сказал герр Фассбиндер и оставил меня, закрыв за собой дверь.

Пять дней я была ни жива ни мертва на работе и как призрак бродила по дому, молча прибирала за отцом, который ничего не ел и не разговаривал. Бася кормила его бульоном с ложки, как Мейера. Я не представляла, как он справляется с работой в пекарне, наверное, его товарищи брали на себя то, чего он не мог сделать сам. И решить, что хуже – потерять мать в одно мгновение или терять отца постепенно, я тоже не могла.

Однажды вечером, возвращаясь домой с фабрики, я почувствовала за спиной чью-то тень, дышащую мне в затылок, как дракон, но, оборачиваясь, видела только оборванных соседей, которые спешили по домам, чтобы поскорее запереть за собой дверь и не пустить горе на порог. И все же меня не покидало ощущение, что за мной кто-то идет. Страх во мне рос, удваивался, учетверялся, заполнял весь мозг, разбухал, как дрожжевое тесто, если дать ему время. Сердце у меня бешено колотилось, когда я влетела в дом. После исчезновения матери, кузины и дяди дом вызывал какое-то скверное ощущение, будто мы в нем захватчики, а не гости.

– Бася! – крикнула я с порога. – Папа! – Но напрасно я голосила, в доме никого не было.

Размотав шарф и расстегнув пальто, я не сняла ни того ни другого, потому что было холодно. Потом я на всякий случай сунула за обшлаг рукава ножик. И вдруг услышала, как в соседней комнате что-то разбилось.

Звук доносился из единственной спальни, принадлежавшей моим кузинам, когда мы сюда приехали. Я прокралась по коридору, стараясь двигаться тихо, насколько это позволяли тяжелые ботинки, и заглянула в дверной проем. Одно из стекол в окне было разбито. Я огляделась, пытаясь определить, не бросил ли кто камень, но на полу валялись лишь осколки стекла. Встав на колени, я начала осторожно собирать их в подол юбки.

Нет, я не вообразила ее, эту тень, которую примечала краем глаза на улице.

Вскочив на ноги, так что стекла высыпались обратно на пол, я рванула на себя распахнутую дверь спальни и увидела спрятавшегося за ней высокого худого парнишку, который, видимо, и разбил окно, чтобы забраться к нам в дом. Выхватив из-за обшлага ножик, я нацелила его на вора, не давая тому шевельнуться.

– У нас ничего нет для тебя! – крикнула я. – Ни еды. Ни денег. Уходи!

Парнишка испуганно уставился на меня. Одежда на нем была рваная и грязная, но в отличие от всех вокруг, исхудавших от голода, под рубашкой у него просматривались рельефные мышцы. Он шагнул вперед.

– Не двигайся, или я убью тебя! – заорала я и в тот миг сама верила, что способна на это.

– Я знаю, что случилось с твоей матерью, – сказал он.

Я, придумавшая роман об упыре – ожившем мертвеце, который влюбился в обычную девушку, не могла поверить в историю, рассказанную этим пареньком. Его звали Герш, и он был с моей матерью в товарном поезде, который уехал из гетто. Их отвезли за сорок четыре мили от Лодзи, в Коло. Потом всех пересадили в другой состав, который отправился по узкоколейке в Поверце. Добрались они туда уже к вечеру и провели ночь в нескольких километрах от деревни, на заброшенной мельнице.

Там Герш и встретился с моей матерью. Она сказала, что у нее есть дочь примерно такого же возраста, как он, и она беспокоится о ней. Она надеялась, что появится какой-нибудь способ передать весть о себе в гетто, и спросила Герша, остались ли и у него там родные.

– Она была похожа на мою мать, – сказал Герш. – Мои родители оба попали во вторую облаву. Я думал, может быть, нас отвезут в то же место на работы и я снова увижу их.

Теперь мы сидели за столом с Басей и отцом, который жадно ловил каждое слово Герша. Ведь, в конце концов, если он здесь, разве это не означает, что моя мать тоже может скоро объявиться?

– Продолжай, – торопил парнишку отец.

Герш почесал болячку на руке. Губы у него дрожали.

– Утром солдаты разделили нас на маленькие группы. Ваша мать попала в ту, которую посадили в фургон, а я – в другую, где были десять молодых мужчин, высоких и сильных. Нас отвезли к большому каменному зданию и завели в подвал. Все стены там были исписаны именами, и одна фраза на идише: «Кто сюда войдет, живым не выйдет». Еще там было окно, заколоченное досками. – Герш громко сглотнул. – Но сквозь него было слышно. Подъехал еще один грузовик, и какой-то немец сказал привезенным людям, что их отправят на запад, на работы. Только сперва им нужно принять душ и переодеться в чистую одежду, которую продезинфицировали. Люди в грузовике начали хлопать в ладоши, а потом, немного погодя, мы услышали, как мимо окна нашего подвала шаркают босые ноги.

– Значит, с ней все в порядке, – выдохнул отец.

Герш опустил глаза:

– На следующее утро меня забрали на работу в лес с остальными, кто провел ночь в подвале. Уходя, я заметил у дома большой фургон. Задняя дверь была открыта, и к кузову приставлен трап, чтобы забираться внутрь. На полу лежала деревянная решетка, как в общественных банях, – продолжил Герш. – Но мы не полезли в фургон, а вместо этого поехали в грузовике с брезентовыми бортами. С нами отправились человек тридцать эсэсовцев. Там была вырыта огромная яма. Мне дали лопату и приказали делать ее еще больше. В восемь утра подъехал фургон. Он был похож на тот, что я видел в усадьбе. Несколько немцев открыли двери и быстро отбежали от него, а изнутри повалил серый дым. Прошло минут пять, и солдаты приказали троим из нас залезть внутрь. Я был одним из них. – Герш втянул в себя воздух, как через соломинку. – Люди внутри, они умерли от газа. Некоторые держались друг за друга. Они все были в одном нижнем белье. И кожа у них была теплая. Некоторые еще шевелились, таких пристреливал один из эсэсовцев. Тела вытаскивали наружу и обыскивали, нет ли при них золота, драгоценностей или денег. Потом сбрасывали в яму, а полотенца и мыло, которые им дали для душа, собирали, чтобы отвезти обратно для следующей партии.

Я смотрела на Герша, разинув рот. Это какая-то бессмыслица. Зачем пускаться на такие сложности, чтобы убивать людей – людей, которые производили вещи, необходимые для ведения войны? А потом я стала мысленно рассуждать: Герш здесь, а моя мать – нет; Герш видел тела, которые выгружали из фургонов.

– Ты врешь! – выпалила я.

– Лучше бы так и было, – прошептал он. – Ваша мать, она была в третьем фургоне в тот день.

Отец опустил голову на стол и заплакал.

– Шестерых парней, которых забрали в лес, убили, потому что они работали недостаточно быстро. Меня – нет, но жить мне не хотелось. Я собирался повеситься в подвале той же ночью. Потом я вспомнил, что, хотя у меня не осталось родных, у вашей матери они еще есть. И подумал, может быть, мне удастся вас отыскать. На следующий день во время поездки в лес я попросил сигарету. Эсэсовец дал мне одну, и вдруг все в грузовике стали просить у него закурить. Солдат отвлекся, а я вынул из кармана ручку, проделал дырку в брезенте, разорвал его и выпрыгнул из грузовика. Солдаты начали стрелять, но не попали в меня. Я бежал через лес, пока не нашел какой-то сарай, где спрятался под сеном. Просидел там два дня, а потом улизнул и вернулся сюда.

Я слушала Герша, хотя мне хотелось сказать ему, что он дурак, зачем снова лезть в гетто, когда все мы хотели выбраться отсюда. Но если выезд из гетто означал смерть в фургоне, полном газа, может, Герш не так уж и глуп. Я не могла до конца поверить его словам, но отец сразу закрыл тканью единственное в доме зеркало, сел на пол и разорвал на себе рубашку. Мы с Басей последовали его примеру и стали оплакивать мать так, как велит нам наша религия.

В ту ночь, услышав плач отца, я села на край матраса, на котором раньше спали они с матерью. У нас, теснившихся в этой квартирке, теперь места было больше, чем нам нужно.

– Минка… – произнес отец так тихо, что, может быть, я это придумала. – На моих похоронах, проверь… проверь… – Он умолк, не в силах сказать то, что хотел.

За ночь волосы у него поседели. Если бы я не видела этого своими глазами, то никогда не поверила бы, что такое возможно.

Вероятно, понять это сложнее всего: как ужас может стать обыденностью. Раньше я пыталась представить, как можно смотреть на упыря, высасывающего кровь из тела только что убитого человека, и не отворачиваться от этого жуткого зрелища. Теперь я знала на собственном опыте: когда у тебя на глазах старую женщину убивают выстрелом в голову, можно вздыхать оттого, что ее кровь брызнула тебе на пальто. Можно услышать звуки перестрелки и глазом не моргнуть. Можно не ждать самого худшего, потому что оно уже произошло.

Мне так казалось.

Первого сентября военные грузовики подъехали к лазаретам в гетто, и эсэсовские солдаты вытащили пациентов на улицу. Дарья сказала, что у детской больницы люди видели, как младенцев выбрасывали в окна. Думаю, именно тогда я убедилась, что Герш, скорее всего, не лгал. Этих мужчин и женщин, которые ковыляли по улице в больничных рубахах, – кое-кто из них от старости или слабости не мог самостоятельно держаться на ногах, – вряд ли отправят на работы куда бы то ни было. На следующий день председатель Румковский выступил с речью. Я вместе с сестрой стояла на площади, мы передавали Мейера друг другу с рук на руки. Он снова кашлял и был беспокойным. Отец, превратившийся в тень себя прежнего, остался дома. Он теперь с трудом заставлял себя добрести до пекарни, а оттуда сразу возвращался домой и больше никуда не ходил. В каком-то смысле мой маленький племянник мог лучше позаботиться о себе, чем отец.

Голос председателя Румковского трещал в громкоговорителях, расставленных по углам площади.

– Тяжелый удар постиг гетто. От нас требуют отдать лучшее, что у нас есть, – детей и стариков. Мне не довелось иметь собственных детей, и потому я посвятил лучшие свои годы детям. Я жил и дышал вместе с детьми. Я и вообразить не мог, что собственными руками буду возлагать на алтарь жертвы. В старости я вынужден простирать руки и молить… Братья и сестры, отдайте их мне! Отцы и матери, отдайте мне ваших детей.

В окружавшей нас толпе раздалось аханье, послышались крики.

Мейер в тот момент сидел у меня на руках, я крепко прижала его к себе, но Бася вырвала у меня сына и уткнулась лицом в его волосы. Рыжие, как у Рубина.

Председатель продолжал вещать о необходимости депортировать двадцать тысяч человек, а больные и старики составляют всего тринадцать тысяч. Рядом со мной кто-то крикнул:

– Мы все пойдем!

Другая женщина выдала свое предложение: родители, у которых один ребенок, не должны его потерять, пусть детей отдают те, у кого есть лишние.

– Нет, – прошептала Бася с глазами, полными слез. – Я его не отдам.

Она так крепко обняла Мейера, что малыш заплакал. Теперь председатель говорил, что это единственный способ умиротворить немцев. Что он понимает, как ужасна его просьба. Что он убедил немцев забирать только детей моложе десяти лет, так как они не поймут, что с ними происходит.

Бася согнулась пополам, и ее вырвало. Она протиснулась сквозь толпу, подальше от трибуны председателя, продолжая прижимать к себе Мейера.

– Я понимаю, что значит оторвать часть от тела, – говорил Румковский, пытаясь оправдать свое черное дело.

Я тоже понимала.

Это означает – истечь кровью.

В конце рабочего дня герр Фассбиндер не позволил нам уйти с фабрики даже для того, чтобы сообщить родителям, что мы задержимся допоздна. Начальникам, требовавшим объяснений, он сказал, что у него срочные заказы и ему нужны мы все для работы ночью. Он забаррикадировал двери и встал рядом с пистолетом, которого я никогда у него не видела. Думаю, если бы какой-нибудь солдат пришел забрать работавших у него малышек, он стал бы палить по своим соотечественникам. Он защищал нас. Комендантский час ввели для того, чтобы все сидели по домам, пока эсэсовцы и полиция обыскивают дом за домом, отбирая детей для депортации.

Когда мы услышали выстрелы и крики, герр Фассбиндер приказал всем сидеть тихо. Молодые матери, находившиеся на грани истерики, качали на руках своих малышей. Герр Фассбиндер раздал всем детям леденцы и позволил играть с пустыми катушками, из которых они строили домики, как из кубиков.

К утру я впала в отчаяние. Я не могла не думать о Басе и Мейере. Кто защитит их, когда мой отец превратился в пустую оболочку?

– Герр Фассбиндер, – взмолилась я, – пожалуйста, позвольте мне пойти домой. Мне восемнадцать. Меня уже не примут за ребенка.

– Ты – meine Kleine, – ответил он.

Тогда я совершила нечто невероятно смелое. Я прикоснулась к его руке. Хотя герр Фассбиндер всегда был очень добр ко мне, я никогда не позволяла себе считать, будто мы с ним ровня.

– Если я вернусь домой завтра или послезавтра и обнаружу, что у меня забрали кого-то еще, пока меня не было, то просто не смогу жить дальше.

Герр Фассбиндер посмотрел на меня долгим взглядом, а потом отвел к двери. Выйдя вместе со мной на улицу, он махнул рукой молодому немецкому полицейскому и сказал:

– Эта девушка должна благополучно добраться до дома. Это крайне важно, и я буду считать вас ответственным, если с ней что-нибудь случится. Вы поняли?

Полицейский был ненамного старше меня. Он кивнул, напуганный обещанием возмездия со стороны герра Фассбиндера. Парень быстро пошел со мной к моему дому и остановился, когда мы добрались до разобранных ступеней, ведущих к крыльцу.

Я поблагодарила своего провожатого по-немецки и заскочила в дом. Свет не горел, но я знала: эсэсовцев это не остановит, они все равно придут искать Мейера. Отец поднялся на ноги, как только услышал, что я вошла, обнял меня, погладил по волосам:

– Минуся, я уж думал, что ты пропала.

– Где Бася? – спросила я, и он отвел меня в кладовку – ту, где моя кузина Ривка больше двух лет назад сняла доски с пола. Подстилка из газет закрывала небольшой лаз в полу. Я отодвинула ее и увидела блестящие глаза Баси, в панике глядевшей на меня; услышала, как Мейер тихо тренькает по губам большим пальцем.

– Хорошо, – сказала я, – это очень хорошо. Давайте сделаем еще лучше.

Быстро обшарив взглядом нашу квартиру, я остановилась на бочке, принесенной отцом из пекарни. Когда-то полная муки, теперь она служила нам кухонным столом, так как настоящий мы пустили на дрова. Я опрокинула ее набок, прикатила в кладовку и поставила над дырой в полу. Ничего странного в том, что бочка из-под муки находится в чулане, и это еще одно препятствие, которое помешает эсэсовцам догадаться, что внизу – лаз.

Мы знали, что облава приближается, – слышали голоса людей в соседних квартирах: и те, кого забирали из семей, и те, кто оставался, кричали. Однако прошло еще три часа, прежде чем очередь дошла до нас. Дверь с грохотом распахнулась, и вошли солдаты, требуя ответа, где Мейер.

– Я не знаю, – сказал отец. – Моей дочери нет дома с начала комендантского часа.

Один из эсэсовцев обратился ко мне:

– Говори нам правду.

– Мой отец говорит вам правду, – ответила я.

А потом услышала… Кашель и тихий плач.

Я мигом прикрыла рот рукой.

– Вы больны? – спросил солдат.

Я не могла ответить «да», тогда меня отправили бы на транспорт.

– Просто поперхнулась, вода не в то горло попала, – сказала я, в доказательство стуча себя кулаком по груди.

После этого солдаты больше не обращали на меня внимания. Они начали обыск: открывали шкафы и ящики, заглядывали во все места, где можно было спрятать ребенка; тыкали штыками в соломенные тюфяки, на которых мы спали, вдруг мы засунули туда Мейера; проверили даже топку печи. Когда очередь дошла до кладовой, я замерла на месте и стояла, не шелохнувшись, пока солдат водил винтовкой по полкам, спихивая наши жалкие припасы на пол, и стучал по бочке. Напоследок он заглянул в ее пустое нутро.

Эсэсовец обернулся и бесстрастно уставился на меня.

– Если мы найдем ее прячущейся с ребенком, то убьем, – сказал он и пнул бочку.

Она не опрокинулась. Не покачнулась. Только сдвинулась чуть-чуть вправо и потащила за собой газеты, отчего с краю открылась тонюсенькая черная щель – намек на скрывавшуюся внизу дыру.

Я задержала дыхание, уверенная, что солдат ее заметит, но тот уже кричал остальным, что пора идти в следующую квартиру.

Мы с отцом смотрели, как эсэсовцы уходят.

– Не сейчас, – прошептал папа, когда я сделала шаг к кладовой.

Он с опаской указал на окно, из которого открывался вид на улицу, куда солдаты вытаскивали наших соседей, уводили их, расстреливали. Минут через десять солдаты ушли, из соседних квартир слышались завывания матерей. Отец побежал в кладовку и отодвинул бочку.

– Бася! – крикнула я. – Все закончилось!

Сестра всхлипывала и улыбалась сквозь слезы. Она села, прижимая к себе Мейера, и отец помог ей выбраться из тесного убежища.

– Я боялась, они услышат кашель, – сказала я, крепко обнимая сестру.

– Я тоже этого боялась, – призналась Бася. – Но он был таким хорошим мальчиком. Правда, мой малыш?

Мы обе посмотрели на Мейера, его личико было крепко прижато к шее матери, только так она могла его успокоить. Мейер больше не кашлял. И не кричал.

Но моя сестра, глядя на синие губы и пустые глаза своего сына, закричала.

Детей увезли на телегах через ворота гетто. Некоторые были одеты в самую красивую одежду, какая только у них осталась к этому моменту. Они все плакали навзрыд и звали своих матерей. А матери должны были идти работать на фабрики, как будто ничего необычного не случилось.

Гетто превратилось в город призраков. Мы стали серой массой работников, которые не хотели помнить прошлого и думать, что у них есть будущее. Никто не смеялся, не играл в классики. Не было ни бантиков в волосах, ни хихиканья. Не осталось ни цвета, ни красоты.

Вот почему люди говорили, что ее смерть была такой прекрасной. Как птица, она слетела с моста над Лутомиерской улицей на дорогу, ходить по которой евреям не разрешалось. Говорили, что распущенные волосы Баси трепетали позади нее, как крылья, а юбка раскрылась, как веер хвоста. Говорили, что пули, попавшие в нее на лету, окрасили ее оперение в алый цвет, как у феникса, который должен возродиться вновь.

В темноте раздался тихий рык, похожий на урчание. Чиркнула спичка. Запахло серой. Факел снова засветился. Передо мной на корточках в луже крови сидел человек с дикими глазами и всклокоченными волосами. Изо рта у него капала кровь, она покрывала его руки, в которых он держал кусок мяса. Я отпрянула, тяжело дыша. Это была пещера в скале, где Алекс устроил свое скромное жилище. Я пришла сюда, надеясь найти его, после того как он сбежал с деревенской площади. Но это… это был не Алекс.

Мужчина – можно ли назвать его так? – подался вперед. Кусок мяса, который он пожирал, оказался рукой с кистью и пальцами. А в пальцах был зажат позолоченный набалдашник трости, который мне не забыть никогда, сколько бы я ни пыталась. Барух Бейлер нашелся.

У меня помутилось в глазах, закружилась голова.

– Это был не дикий зверь, – выдавила я из себя. – Это был ты.

Каннибал улыбнулся, блеснули его запачканные алой кровью зубы.

– Дикий зверь… упырь. Зачем спорить о пустяках?

– Ты убил Баруха Бейлера.

– Лицемерка. Ты сама можешь честно сказать, что не желала его смерти?

Я подумала о том, как Бейлер приходил в наш дом, требуя уплаты налогов, когда у нас не было денег, вынуждал отца заключать с ним сделки, от которых мы все глубже увязали в долгах. Потом снова посмотрела на этого зверя, и вдруг меня замутило.

– Мой отец, – прошептала я. – Его тоже убил ты?

Упырь не ответил, и тогда я бросилась на него, используя в качестве оружия ногти и ярость. Я впивалась в его плоть, пиналась и молотила его кулаками. Либо я отомщу за смерть отца, либо умру.

Вдруг я почувствовала у себя на талии чью-то руку, которая оттаскивала меня назад.

– Прекрати! – крикнул Алекс, повалил меня и придавил к земле всем своим весом.

С этой точки я увидела цепи, обвивавшие грязные босые ступни упыря, кучу побелевших костей рядом с ним, а еще пропитанные кровью, оборванные манжеты рубашки Алекса. Как он освободился от веревок, которыми связал его Дамиан, я не представляла, но, должно быть, это причинило ему немалую боль.

– Оставь меня! – крикнула я.

Я не хотела, чтобы Алекс спасал меня, не сейчас, если это означало, что я не смогу отомстить за смерть отца.

– Остановись, – молил Алекс, и я поняла, что не меня он пытается защитить. – Прошу тебя. Он мой брат.

Я перестала бороться. Так это Казимир? Слабоумный мальчик, с которым Алекс оставался на протяжении дня и которого запирал на ночь, чтобы тот не наглотался какой-нибудь гадости? Да, я никогда не видела его лица без маски. И Алекс говорил, что он ест камни, сучья и грязь, но не людей. Если это была ложь, как я могу доверять словам Алекса?

Я помотала головой, силясь понять. Алекс защищал меня. Он спас мне жизнь, когда я была ранена его же братом. И при этом у него были такие же неземные янтарные глаза, как у этой твари, сидевшей рядом со мной; та же кровь струилась по его венам.

– Он твой брат, – повторила я, и голос мой оборвался. – Но у меня больше нет отца. – Я оттолкнула от себя Алекса, встала и посмотрела в глаза Казимиру. – Потому что ты убил его! Признавайся!

Меня так трясло, что я едва держалась на ногах. Но Казимир молчал, не собираясь делать признания.

Я вслепую побежала в том направлении, откуда пришла сюда, задевая за острые углы, спотыкаясь о камни, падая на колени и обдирая ладони. Руки Александра подхватили меня. Я обмерла, вспомнив, что он тоже в каком-то смысле стал причиной моих страданий.

– Ты мог остановить его, – всхлипывая, проговорила я. – Он убил единственного человека, который любил меня.

– Твой отец не единственный, кто любил тебя, – признался Алекс. – И ты не можешь винить Казимира в его смерти. – Он отвернулся, и на его лицо легла тень. – Потому что его убил я.

Минка

Люди исчезали из гетто, как отпечатки пальцев, которые стирают со стекла, – они появлялись, как призраки, и пропадали, будто их тут никогда и не было. Смерть брела рядом со мной, пока я, с трудом передвигая ноги, тащилась по улице, шептала мне в ухо, когда я умывалась, обнимала, когда я тряслась от холода в постели. Герр Фассбиндер больше не был моим начальником. Вместо работы у него в конторе меня перевели на фабрику, где делали кожаную обувь. Руки у меня дрожали, даже когда я не шила: так тяжело было протыкать иглой дырки в плотной коже. Мы жили в ожидании депортации. Некоторым женщинам с фабрики стоматолог имплантировал бриллианты из их обручальных колец в качестве пломб. Другие засовывали во влагалища маленькие мешочки с монетами и приходили так на работу, на случай если облава застанет их здесь. И все же мы продолжали жить. Мы работали, ели, отмечали дни рождения, сплетничали, читали, писали, молились и просыпались каждое утро, чтобы делать все это снова.

Однажды, дело было в июле 1944-го, я зашла за Дарьей, чтобы вместе с ней пойти в очередь за продуктами, а ее не было. Я даже погоревать толком не успела. Теперь уже все в гетто были готовы к утрате самых близких людей. К тому же через три дня мы с отцом обнаружили свои имена в списках на депортацию.

Стояла ужасная жара. Просто не верилось, что несколько месяцев назад мы никак не могли согреться. На фабрике духота, окна закрыты, воздух до того плотный, что застревал в горле, как губка. Выйдя на улицу впервые за двенадцать часов, я радовалась свежему воздуху и не спешила домой, где мы с отцом будем весь вечер сидеть в раздумьях о том, что ждет нас завтра утром, когда мы по приказу явимся на городскую площадь.

Вместо этого я решила прогуляться по узким извилистым улочкам гетто. Где-то здесь неподалеку жил Арон, но мы с ним не виделись уже несколько недель. Возможно, как и Дарью, его уже депортировали.

Я остановила на улице какого-то мужчину и спросила, знает ли он Арона, но тот лишь покачал головой и пошел своей дорогой.

Что я делала? Уму непостижимо! Мы в гетто не говорили о тех, кого у нас забрали; как будто, не сговариваясь, следовали обычаю культур, где не принято поминать мертвых из страха, что они будут являться в этот мир и преследовать живых.

– Арон? Арон Зендик? Вы его знаете? – спросила я одну старуху.

Женщина поглядела на меня, и я в ужасе осознала, что она немногим старше меня, но волосы у нее поседели, на голове виднелись залысины, а кожа болталась на ее костяке, как тяжелая ткань на вешалке.

– Он живет здесь, – сказала незнакомка и указала на дверь чуть дальше по улице.

Арон открыл мне. Лицо испуганное. И неудивительно. Когда мы слышали стук, в дом обычно вламывались эсэсовцы. Однако при виде меня черты Арона смягчились.

– Минка… – Он протянул руку и втащил меня в дом. Внутри было жарко, как в печке.

– Тут кто-нибудь есть?

Он покачал головой. На нем были майка и брюки, подколотые булавками на поясе, чтоб не сваливались с костлявых бедер. Худые плечи Арона блестели от пота, как медные набалдашники флагштоков.

Я встала на цыпочки и поцеловала его.

От него пахло табаком, волосы сзади на шее были влажные. Я прижалась к нему всем телом и поцеловала крепче, словно мечтала об этом моменте долгие годы. Вероятно, так и было. Только не с Ароном.

Наконец он понял, что это не галлюцинация, обхватил руками мою талию и начал целовать меня в ответ, сперва робко, потом дико, как изголодавшийся человек, который вдруг попал на банкет.

Я отступила от Арона и взглянула ему в глаза. Расстегнула блузку. Распахнула ее.

Смотреть было не на что. Ребра выпирали вперед сильнее, чем груди. Под глазами вечные темные круги. Волосы тусклые и спутанные, но, по крайней мере, они еще были длинные. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять смысл взгляда Арона. Жалость.

– Минка, что ты делаешь? – прошептал он.

Вдруг устыдившись самой себя, я запахнула блузку, чтобы прикрыться. Даже для этого парня, который раньше интересовался мной, я теперь слишком отвратительна. Он не ловился на крючок.

– Если ты не догадываешься, значит я делаю все очень плохо, – сказала я. – Прости, что побеспокоила тебя…

Повернувшись спиной к Арону, я торопливо пошла к двери, на ходу застегивая блузку, но он остановил меня.

– Не уходи, – тихо произнес он. – Пожалуйста.

Когда Арон снова поцеловал меня, я подумала: будь у меня время и, может быть, другая жизнь, я могла бы влюбиться в него.

Он уложил меня на матрас, где спал сам, посреди комнаты. Ни к чему было спрашивать: почему сейчас? почему он? Я не хотела отвечать, а он вряд ли хотел слышать ответы. Вместо этого Арон сел рядом со мной, взял мою руку и спросил:

– Ты уверена?

Я кивнула, и он снял с меня одежду; пот на моей коже сразу высох. Потом скинул майку, стянул с себя брюки и накрыл меня своим телом.

Было больно, когда он завозился между моих ног и вошел в меня. Я не понимала, о чем тут столько шума, почему поэты посвящали сонеты этому моменту, зачем Пенелопа ждала Одиссея, отчего рыцари выезжали на поединки, обвязав рукоятки мечей лентами, полученными от своих возлюбленных. А потом поняла. Трепетный, как взмахи крылышек мотылька, стук сердца под ребрами замедлился и совпал с ритмом биения сердца Арона. Я чувствовала, что кровь в его сосудах движется так же, как в моих, они сливаются в единый хор. Я менялась вместе с ним, превращалась из гадкого утенка в белоснежного лебедя. На несколько мгновений я стала девушкой чьей-то мечты. Причиной, чтобы жить.

Потом, когда я оделась, Арон настоял, что проводит меня домой, будто он по-настоящему мой парень. Мы остановились перед дверью в мое жилище. Отец был дома, я это знала, – укладывал вещи в чемодан перед депортацией; каждому разрешили взять всего один. Он удивится: где я была? Арон наклонился и поцеловал меня прямо на улице, не обращая внимания на проходивших мимо соседей. Он выглядел таким счастливым, и я подумала, что должна сказать ему правду.

– Мне хотелось узнать, каково это, – прошептала я.

Потому что, может быть, это мой последний шанс.

– И?..

Я посмотрела на него:

– Спасибо тебе большое.

Арон засмеялся:

– Звучит немного официально. – Он картинно поклонился. – Госпожа Левина, могу я зайти за вами завтра?

Если я хоть немного любила его, одной крупицы правды было мало. Я должна подарить ему утешительную ложь.

Сделав реверанс, я заставила себя улыбнуться:

– Разумеется, мой добрый господин. – Как будто завтра я смогу пойти с ним на свидание.

Это был наш последний разговор.

Если бы вам нужно было уложить в чемодан всю свою жизнь – не только необходимые вещи вроде одежды, но и воспоминания о людях, которых вы потеряли, о девочке, какой когда-то были, что бы вы взяли? Последнюю фотографию матери? Подарок на день рождения от лучшей подруги – вышитую ею закладку для книг? Билетик на представление заезжавшего в ваш город пару лет назад бродячего цирка, где вы с отцом боялись дохнуть, пока женщины в блестящих костюмах летали по воздуху, а бравый укротитель совал голову в пасть льва? Возьмете ли вы эти вещи, чтобы чувствовать себя там, куда отправляетесь, как дома, или оттого, что вам важно не забыть, откуда вы приехали?

В конце концов я взяла все это, а еще – экземпляр «Дневника падшей», и ботиночки Мейера, и свадебную вуаль Баси. И разумеется, свою книгу. Теперь моей писаниной были заполнены четыре тетради. Три я сунула в чемодан, а четвертую положила в заплечный мешок. В каблук ботинка я засунула свои документы на христианское имя вместе с золотыми монетами. Отец в последний раз открыл дверь дома, который не был нашим, и немного постоял молча.

На дворе было лето, но мы надели теплые пальто. Это говорило о том, что даже теперь, несмотря на доходившие до нас слухи, мы все еще надеялись. Или проявляли глупость. Потому что продолжали думать о будущем.

Нас не посадили в фургоны. Вероятно, людей было слишком много – казалось, их сотни. Мы шли пешком, а по сторонам от нас на лошадях ехали солдаты, их винтовки сверкали на солнце.

Отец двигался медленно. Он так и не оправился после исчезновения мамы, потеря Баси и Мейера тоже оставила на нем свой след. Он не мог поддерживать разговор, взгляд его то и дело становился отстраненным; мышцы почти атрофировались; он плелся, тяжело шаркая ногами, а не шагал. Папа как будто выцвел от постоянного пребывания на солнце, и хотя прежние черты еще можно было различить, телесного в нем осталось не больше, чем в призраке.

Солдаты хотели, чтобы мы двигались энергично, и я боялась, что отец не выдержит этого темпа. Я и сама ослабела, сильно хотелось пить, и дорога, по которой мы шли, рябила перед глазами, но все-таки я была сильнее отца.

– Станция недалеко, – подбадривала я его. – Ты справишься, папа.

Я забрала у него чемодан, чтобы освободить от ноши.

Шедшая передо мной девушка споткнулась и упала. Я остановилась. Отец тоже. Возникла толчея, будто вода скопилась у плотины.

– Was ist los? – спросил ближайший к нам эсэсовец и пнул ногой лежавшую на боку девушку, потом наклонился, поднял с обочины дороги палку, ткнул ею бедняжку и приказал ей встать.

Девушка не шевельнулась, тогда солдат намотал на палку ее волосы и потянул сперва легко, потом сильнее. Заорал, чтоб она поднималась, та не отреагировала, и он начал крутить палку. Девушка закричала, и кожа у нее на голове лопнула, как шов на ткани.

Подошел другой эсэсовец, достал пистолет и выстрелил девушке в голову.

Вдруг стало тихо.

Я заплакала. Я захлебывалась слезами. Мозги этой незнакомой девушки забрызгали мне ботинки.

У меня на глазах убили десятки людей, это почти перестало шокировать. Те, кому стреляли в грудь, падали камнем, чисто. Получавшие пулю в голову оставляли после себя месиво из серой каши и розовой пены, и теперь эта гадость была у меня на ботинках, висела на шнурках… Я подумала: какая это часть мозга? Отвечавшая за речь? За движение? Память о первом поцелуе, ее любимой собаке или о том дне, когда она оказалась в гетто?

Я почувствовала, как рука отца с неожиданной силой подхватила меня за локоть. И откуда только взялась в нем эта сила?

– Минуся, – прошептал отец, – посмотри на меня. – Он подождал, пока я встречусь с ним взглядом и мое испуганное дыхание замедлится. – Если ты погибнешь, то от пули в сердце, не в голову.

Я поняла, что это была мрачная версия игры, в которую мы когда-то играли, планируя его смерть. Только на этот раз речь шла о моей.

Отец больше не произнес ни слова, пока мы не погрузились в поезд. Чемоданы наши куда-то унесли, и нас самих загнали в товарные вагоны, как скот. Отец сел и обнял меня одной рукой, как делал, когда я была маленькой.

– Ты и я, – тихо произнес он, – у нас будет другая пекарня там, куда мы едем. И люди будут приходить издалека за нашим хлебом. Каждый день я буду печь для тебя булочку с корицей и шоколадом внутри, как ты любишь. О, она будет пахнуть божественно, когда я достану ее из печи… – (Я заметила, что в вагоне стало тихо. Все слушали, как фантазирует мой отец.) – Они могут забрать у меня дом и деньги, жену и ребенка. Могут отнять у меня средства к жизни, пищу и… – голос его дрогнул, – моего внука. Но они не отнимут у меня мои мечты.

Его слова сетью затягивали всех в общий одобрительный хор.

– Я мечтаю сделать с ними то же, что они сотворили с нами, – сказал один мужчина.

Раздался удар в деревянную стенку вагона, испугавший нас.

Мы, они…

Не все евреи были жертвами. Взять хотя бы председателя Румковского, он спокойно жил со своей новой женой в уютном доме и составлял списки на депортацию; кровь моих родных на его руках. И не все немцы были убийцами. Посмотрите на герра Фассбиндера, он спас многих детей в ту ночь, когда их забирали из гетто.

Новый удар по вагону, теперь в том месте, где я опиралась головой о дощатую обшивку.

– Бегите, – прошептал голос снаружи сквозь щели в досках. – Бегите, если можете. Ваш поезд идет в Освенцим.

Это был хаос.

На платформе, куда мы высаживались, бушевало людское море. Мы онемели, задеревенели, задыхались от жары, жадно глотали свежий воздух. Все кричали, пытаясь отыскать своих родных. Солдаты с нацеленными на нас винтовками стояли вокруг через каждые несколько десятков метров и командовали мужчинам идти в одну сторону, а женщинам в другую. Вдалеке виднелась длинная очередь из людей, прибывших перед нами. А еще дальше – кирпичное здание с трубами.

Несколько мужчин в полосатых робах пытались рассортировать нас. Они были похожи на плоды ваточника, которые когда-то, вероятно, имели цвет, но теперь высохли, растрескались и ждут дуновения ветра, чтобы пустить по ветру семена. Я схватила за рукав одного из сортировщиков и спросила:

– Это фабрика? – указывая на здание с дымовыми трубами.

– Да, – ответил он, и его желтые зубы обнажились в улыбке. – Фабрика, на которой убивают людей.

В этот момент я вспомнила паренька, который рассказывал, что случилось с моей матерью, а я тогда решила, что он врун или сумасшедший.

Отец пошел налево с другими мужчинами.

– Папа! – закричала я и побежала к нему.

Меня ударили в висок прикладом, в глазах засверкали звезды. Я заморгала, а когда зрение прояснилось, увидела, что отец уходит все дальше от меня, двигаясь в очереди вместе с другими мужчинами. Меня схватила за локоть и потащила вперед женщина, с которой мы работали на фабрике у герра Фассбиндера. Я обернулась, изогнув шею, и увидела отца: он стоял первым в очереди перед эсэсовцем, который, приложив палец к выпяченным губам, оценивал каждого подходившего к нему мужчину и отдавал команду:

– Links. Rechts[49].

Отец пошел налево, присоединившись к более длинной череде людей.

– Куда они его ведут? – в отчаянии спросила я.

Никто не ответил.

Меня толкали, волочили и тянули вперед, пока я не оказалась перед одним из охранников. Он стоял рядом с мужчиной в белом халате, который приказывал нам, куда идти. Солдат был высокий, светловолосый, с пистолетом в руке. Я отвернулась, пытаясь отыскать отца в толпе людей. Мужчина в белом халате взял меня рукой за подбородок и повернул к себе, я едва удержалась, чтобы не плюнуть в него. Он посмотрел на синяк, уже проступавший на моем лице, и буркнул:

– Links, – после чего указал влево.

Я страшно обрадовалась. Меня отправили в ту же сторону, что и отца, а значит, мы с ним воссоединимся.

– Danke, – по привычке ответила я, совсем тихо, но солдат, блондин, услышал меня и спросил:

– Sprichst du deutsch?[50]

– J-ja, fließend[51], – запинаясь, проговорила я.

Солдат нагнулся к человеку в белом халате и что-то сказал ему. Тот пожал плечами и буркнул:

– Rechts.

Я запаниковала.

Отца послали влево, а меня теперь отправляют направо, из-за того что я по глупости заговорила на немецком. Может, я обидела их; может, я не должна была говорить с ними, тем более на их родном языке. Но я, очевидно, осталась в меньшинстве. Другим женщинам, в том числе той, с которой я работала у герра Фассбиндера, велели идти налево. Я начала было мотать головой, протестуя, моля, чтобы меня отправили туда же, но один поляк в полосатой робе молча толкнул меня в правую сторону.

Знаете, я много раз думала об этом. О том, что случилось бы, если бы я пошла налево, куда меня влек каждый мускул моего тела. Но кому по вкусу истории с плохим концом? Я знала, что должна исполнять приказания, если рассчитываю получить шанс на то, чтобы снова увидеть отца.

Проходя мимо эсэсовца, который заговорил со мной, я заметила, что у него дрожит правая рука, в которой зажат пистолет. Это был почти тремор. Я испугалась, как бы он не пристрелил меня случайно, если не намеренно. А потому прибавила шагу и остановилась рядом с несколькими женщинами. Другой эсэсовец повел нас к зданию из красного кирпича в форме буквы «I». Вдалеке я видела людей, которые топтались среди нескольких чахлых деревьев, тихо сидели перед большим домом с дымовыми трубами. Был ли среди них отец? Видел ли он меня?

Нас затолкали в здание и велели раздеться. Снять все: одежду, обувь, чулки, белье, вынуть шпильки из волос. Я огляделась, стыдно было видеть вокруг голых незнакомых женщин, но еще больше я смутилась, поняв, что охранявшие нас эсэсовцы вовсе не собираются уходить. Но они даже не смотрели на наши тела, им, казалось, было все равно, голые мы или нет. Я двигалась медленно, будто снимала с себя слои кожи, не просто одежду. Одной рукой я пыталась прикрыться, в другой держала ботинки, соблюдая отцовский завет.

Ко мне подошел один из охранников. Скользнул по моей щуплой фигурке ледяным взглядом и остановил его на ботинках.

– Хорошие башмаки, – сказал он, и я крепче сжала их. Эсэсовец протянул руку и выхватил у меня ботинки, а вместо них сунул мне пару деревянных башмаков, добавив: – Слишком хорошие для тебя.

Вместе с ботинками я утратила и всякую возможность подкупить кого-нибудь, чтобы выбраться отсюда или добыть информацию об отце. С этими башмаками пропали и христианские документы, которые дал мне Йозек.

Нас подвели к столу, где вновь прибывших ждали еврейские женщины в полосатой одежде с электрическими бритвами в руках. Подойдя ближе, я увидела, как они бреют арестанткам головы. У одних все-таки оставались короткие волосы, другим везло меньше.

Я не была тщеславной и не отличалась особенной красотой, всегда находилась в тени Дарьи и даже Баси. Пока мы не переехали в гетто, я оставалась по-детски пухлой, круглолицей, бедра у меня терлись друг о дружку при ходьбе. От голода я отощала, но в красавицу не превратилась.

Единственным моим достоянием оставались волосы. Да, они потускнели и были спутанными, но переливались всеми оттенками коричневого – от орехового до красного дерева и тика. Они были волнистые и завивались на кончиках. Когда я заплетала их в косу, она получалась толщиной с кулак.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – не остригайте мне волосы.

– Может, у тебя есть что-нибудь, чем ты убедишь меня лишь немного подравнять их? – Женщина наклонилась ко мне. – Похоже, тебе удалось протащить с собой кое-что.

Я вспомнила о ботинках, которые оказались в руках у немецкого солдата. Подумала об этой женщине, которая, вероятно, когда-то была на моем месте. Если немцы хотели превратить нас в животных, тогда, судя по всему, им это удалось.

– Даже если бы протащила, – прошипела я в ответ, – тебе бы это досталось в последнюю очередь.

Женщина посмотрела на меня, подняла бритву и скосила волосы на моей голове под корень.

В этот момент мне стало ясно, что я больше не Минка, теперь я какое-то другое создание, не человек. Дрожа и всхлипывая, не глядя по сторонам, я по команде быстро прошла в душевую. В голове крутилась только одна мысль – о матери и фальшивом душе, про который мне рассказывал тот парень; о наполненных газом фургонах и телах, выгружаемых оттуда посреди леса. Я уставилась на душевые лейки и подумала, что из них потечет – вода или газ? Одна ли я слышала такую историю, и только ли у меня сердце едва не разрывается от страха?

Вдруг послышалось шипение. Я закрыла глаза и попыталась представить себе всех, кого любила в этой жизни: родителей, Басю, Дарью, Рубина и Мейера, Йозека, герра Бауэра, даже Арона. Мне хотелось умереть с их именами на устах.

По коже потекли капли. Вода. Холодная, льется урывками. Потекла и пропала. Я не успела даже сделать полный поворот вокруг, жарко твердя про себя: «Не газ, не газ». Может, тот парнишка ошибся? Или здесь все устроено не так, как в Хелмно. Может, тут действительно, как сказали нам солдаты, трудовой лагерь.

Вот он опять – жалобный крик надежды.

– Raus![52] – заорал охранник.

Мокрая, я быстро выскочила из душевой, и мне дали одежду. Рабочее платье, платок на голову, куртку в сине-серую полоску, ни носков, ни белья.

Я быстро оделась. Мне хотелось поскорее избавиться от стыда, прикрыть наготу, стать такой же, как другие женщины вокруг. Я еще застегивала куртку, когда охранник схватил меня и подтащил к столу. Там какой-то мужчина протер спиртом мое левое предплечье, а другой стал писать на мне. Сперва я не понимала, что он делает. Кожу жгло, и я чувствовала запах горелого мяса. Опустила взгляд: А14660. На мне поставили клеймо, как на скотине. У меня больше не было имени.

Нас затолкали в какой-то барак без света. Когда глаза привыкли к мраку, я увидела нары в три яруса с соломенными подстилками, как в стойлах. Окон не было. Стояла страшная вонь, и внутри находились несколько сотен женщин.

Я вспомнила, как нас везли в переполненных вагонах, несколько дней мы не видели солнца, не выходили наружу, чтобы размяться или справить нужду. Мне не хотелось больше терпеть этот ад, лучше умереть. Да поскорее, думала я.

Не успев толком сообразить, что делаю, я развернулась и побежала прочь от входа в барак. Напрягая все силы, я летела в своих деревянных башмаках по грязи к электрической изгороди.

Я знала: если доберусь до нее, буду свободна. Тогда Арон, Дарья и (прошу Тебя, Господи!) отец будут помнить меня Минкой, а не этой лысой, пронумерованной скотиной. Я вытянула вперед руки, будто неслась навстречу любимому.

Сзади прозвенел женский крик. Я услышала сердитые возгласы охранника, который через мгновение нагнал меня, толчком сбил с ног и навалился сверху всем своим весом. Он схватил меня за шиворот, поднял на ноги и швырнул в барак. Я растянулась на бетонном полу вниз лицом.

Дверь захлопнулась. Я заставила себя встать на колени и тут обнаружила, что кто-то протягивает мне руку.

– О чем ты думала? – сказала какая-то девушка. – Ты погибла бы, Минка!

Я прищурилась. Сперва ничего было не разглядеть из-за тусклого света, кроме обритой головы и синяков на лице. А потом я узнала Дарью.

И так я снова стала человеком.

Дарья провела здесь уже два дня и знала распорядок. Aufseherin – главная надзирательница – отвечала за женские бараки. Она отчитывалась перед Schutzhaftlagerführer – мужчиной, начальником женского лагеря. В первый день Дарья видела, как он забил до смерти заключенную, которая пошатнулась и вышла из строя во время переклички. В каждом бараке имелись Stubenältesten – старшие по комнатам и Blockältesten – старшие по баракам; это были заключенные евреи, которые отвечали за отдельные комнаты и целые бараки, иногда они вели себя хуже охранников-немцев. Старшей у нас была венгерка по имени Борбала, которая напоминала мне гигантского кальмара. Жила она в отдельной комнате барака; ее подбородок утопал в мясистой шее, а глаза блестели, как кусочки угля. Говорила она низким мужским голосом и в четыре часа утра поднимала нас зычным криком. Дарья посоветовала мне спать, не снимая башмаков, чтобы их не украли, и на ночь прятать миску под рубашкой по той же причине. Она объяснила мне устройство Bettenbau – солдатской постели, которую мы должны были воспроизводить из соломенной подстилки и тонких одеял. Разумеется, придать соломе аккуратный вид настоящего матраса было невозможно. Это постоянно давало Борбале повод учить нас на примере очередной избранной ею жертвы. Дарья посоветовала мне сбегать в сортир, потому что их было мало для сотен заключенных, а до поверки оставалось всего несколько минут. Опоздание было еще одним основанием для избиения. Говоря это, Дарья прикоснулась к голове, по ее виску фиолетовым пятном расползся синяк, формой напоминавший цветок. Урок дался ей нелегко.

На поверках нас пересчитывали, иногда часами. Мы стояли навытяжку перед Борбалой, а та выкрикивала наши номера. Если кто-то отсутствовал, перекличка прекращалась, пока недостающую узницу не находили – обычно обессилевшей от болезни или мертвой где-нибудь в бараке. Больную ставили в строй, и перекличка начиналась заново. Нас заставляли заниматься «спортом» – бегать на месте часами, после чего мы в изнеможении падали на землю, а Борбала приказывала нам прыгать по-лягушачьи. Только после этого нас кормили – давали кружку темной воды, которая сходила тут за кофе, и краюху черного хлеба.

– Оставь половину, – посоветовала мне в первый же день Дарья.

И я подумала: она шутит, но нет. Это была единственная твердая пища, какую нам давали. На обед мы получали порцию водянистого супа с гнилыми овощами и бульон из тухлого мяса – на ужин.

– Спать лучше ложиться не на пустой желудок, – заверила меня Дарья.

Иногда мы занимались гимнастикой, хотя из-за скудного питания сил на это у нас не хватало. Иногда разучивали немецкие песни и фразы, включая основные команды.

И все это происходило под сенью того низкого длинного здания, которое я увидела, только сойдя с поезда; его трубы дымили день и ночь. От тех, кто пробыл в карантине дольше нас, мы узнали, что это – крематорий. Его построили евреи. И единственный выход из этой адской дыры – в виде пепла сквозь его топки.

Через пять дней после моего прибытия по окончании утренней переклички Борбала приказала нам всем раздеться догола. Мы построились в шеренгу во дворе, а мужчина в белом халате, которого я помнила со дня приезда в лагерь, важно прошествовал мимо нас. Его сопровождал эсэсовский офицер с дрожащей рукой. Теперь мне было известно, что это начальник лагеря – Schutzhaftlagerführer. Я подумала, вспомнит ли он мою попытку заговорить по-немецки. Но он даже не задержался на мне взглядом. Еще бы, как он мог узнать меня? Я была всего лишь еще одной костлявой бритой арестанткой. Лучше помалкивать и не высовываться, тем более в присутствии эсэсовца. Если мы подведем Борбалу, то позже расплатимся за это.

Мужчина в белом халате отобрал восемь девушек, которых немедленно вывели из барака и отправили в блок 10, где находилась медицинская часть. Все, у кого обнаружились какие-нибудь расчесы, царапины, порезы, ожоги или мозоли с пузырями, тоже были отбракованы. Глаза мужчины скользнули по Дарье и остановились на моем лице. Я ощутила его взгляд у себя на лбу, на подбородке, на груди. Зубы у меня застучали, несмотря на жару.

Он отвел от меня глаза, и я услышала, как Дарья шумно выдохнула через ноздри.

По прошествии часа тем из нас, кто остался, велели одеться и взять свои миски. Нас переводят из карантина, сообщила нам Борбала после утренней еды. Девушка по имени Илонка вызвалась нести огромный котел с кофе, потому что за это давали дополнительную порцию хлеба.

– Ты только посмотри, – буркнула я, обращаясь к Дарье, пока мы стояли в очереди со своими мисками. – Котел больше ее.

И правда. Илонка была девушка миниатюрная, но вот она, пыхтя от натуги, тащит гигантский стальной чан с такой осторожностью, будто он наполнен манной небесной, а не помоями. Илонка бережно опустила свою ношу, ни одна капля не выплеснулась через край.

А вот Борбала не проявляла такой аккуратности. Когда подошла моя очередь, она ливанула мне в миску кофе так небрежно, что почти половина пролилась на пол. Я посмотрела на лужу, и наша Blockälteste успела заметить разочарование на моем лице.

– Какая жалость, – произнесла она тоном, который ясно давал понять, что на самом деле ей ничуть не жаль, и протянула мне кусок хлеба. Только не отдала его, а уронила в лужу пролитого кофе.

Я упала на колени, чтобы поскорее поднять его, хотя он и вымок в грязи, но пусть даже такой, это все равно лучше, чем остаться совсем голодной. Однако не успела я схватить хлеб, как кусок был растоптан сапогом, который вдавил его глубже в грязь и задержался на нем достаточно долго, чтобы я поняла: это было сделано намеренно. Я подняла глаза, прищурилась от солнечного света и увидела черный силуэт немецкого офицера. Я отшатнулась назад, давая ему дорогу.

Когда он прошел, я вытащила хлеб из грязи и стала вытирать его о платье. Лица офицера мне было не видно, но я знала, кто это. Он шел спиной ко мне, правая рука у него дрожала.

Мы с Дарьей делили нары еще с пятью женщинами. Барак, где мы жили, не отличался от карантинного, только здесь нас было больше – около четырехсот человек теснились под одной крышей. Запах стоял неописуемый – немытые тела, пот, гноящиеся раны, гнилые зубы, и всегда к этим ароматам добавлялась сладкая, едкая, тошнотворная вонь горелого мяса. Новым, однако, было состояние обитательниц этого барака. Некоторые провели здесь несколько месяцев и превратились в скелеты, кожа висела на их скулах, ребрах и бедрах, глаза запали и потемнели. По ночам мы спали, так тесно прижавшись друг к другу, что я ощущала, как мне сзади в поясницу сдвоенным кинжалом тычется тазовая кость лежащей рядом женщины. Когда одна из нас переворачивалась во сне, остальным приходилось делать то же самое.

Целую неделю я пыталась раздобыть какие-нибудь сведения об отце. Находился ли он в другой части лагеря и был занят на работах, как я? Беспокоился, жива ли я? Агнат, женщина, с которой мы делили нары, сказала мне, что моего отца уже нет, его отправили в газовую камеру в день приезда.

– Ты думаешь, для чего устроен этот лагерь? – спросила она и сама ответила: – Для умерщвления людей.

Агнат провела здесь месяц и много чего могла порассказать. Она вступила в пререкания с Blockälteste, которую мы прозвали Тварью, и была избита за это дубинкой; она плевала в охранника, и ее высекли кнутом. Она же дала отпор заключенной, которая пыталась украсть мою куртку, когда я погрузилась в прерывистый сон, за что я была ей благодарна.

Два дня назад в бараке проводили обыск. Мы все выстроились в ряд, а Blockälteste и охранник срывали с наших аккуратно застланных постелей одеяла и отодвигали от стен нары, чтобы посмотреть, не спрятано ли там что. Я знала, что узницы имели тайники с запрещенными вещами – видела у них колоды карт, деньги, сигареты. Одна девушка не смогла съесть дневной суп из-за тошноты и аккуратно спрятала его под соломенным матрасом, чтобы сохранить на потом, хотя приносить пищу в барак считалось серьезным нарушением.

Когда охранник подошел к нашим нарам и начал откидывать одеяла, то, к моему изумлению, обнаружил там книгу Марии Домбровской.

– Что это?

Он ударил по лицу одну из наших товарок по нарам – девушку, которой было всего пятнадцать. На щеке у нее появилась кровоточащая царапина – там, где кожу содрал золотой перстень эсэсовца.

– Это мое, – сказала Агнат, выступая вперед.

Я сомневалась, что книга ее. Агнат была родом из маленькой польской деревушки и едва могла читать надписи на табличках, куда ей справиться с романом. Но она гордо стояла перед охранником и заявляла свои права на книгу. Ее вывели из барака и выпороли до потери сознания. Я вспомнила совет матери, который она дала, когда начались выселения: «Будь человеком». Агнат была им, и даже больше.

Мы с Дарьей и Хеленой, пятнадцатилетней девушкой, подобрали Агнат и принесли ее в барак. Поделились с ней своей вечерней едой, потому что она была не в состоянии подняться на ноги и получить свою пайку. Другая женщина, бывшая в прежней жизни медсестрой, как могла, промыла и кое-как перевязала раны от кнута.

Мы жили со вшами и крысами. Воды для мытья у нас почти не было. Раны Агнат воспалились, набухли от гноя. По ночам она не могла найти удобную позу.

– Завтра мы отведем тебя в госпиталь, – сказала ей Дарья.

– Нет, – воспротивилась Агнат. – Если я туда пойду, то обратно не вернусь.

Госпиталь находился рядом с крематорием и потому его называли «комнатой ожидания». Лежа рядом с Агнат, я ощущала лихорадочный жар ее тела. Она схватила меня за руку:

– Обещай мне, – но не закончила фразу, или, может быть, я не услышала окончания, потому что заснула.

На следующее утро, когда Тварь вошла и заорала на нас, мы с Дарьей, как обычно, сбегали в туалет, а потом выстроились на поверку. Агнат не было. Тварь выкрикнула ее номер дважды, а потом указала на нас.

– Найдите ее! – потребовала она, и мы с Дарьей вернулись в барак.

– Может, ей совсем худо и она не в силах подняться, – прошептала Дарья, когда мы увидели очертания тела Агнат под тонким одеялом.

– Агнат, – прошептала я и тронула ее за плечо. – Ты должна встать. – (Она не двигалась.) – Дарья, думаю… думаю, она…

Я не могла произнести это, потому что тогда смерть станет реальностью. Одно дело видеть вдалеке вонючий дым и гадать, что происходит в том здании, и совсем другое – знать, что всю ночь ко мне было прижато тело мертвой женщины.

Дарья наклонилась и закрыла глаза Агнат, потом взяла ее руку, которая уже коченела.

– Чего ты встала, – буркнула Дарья, и я, нагнувшись над нарами, взяла вторую руку Агнат.

Поднять ее было нетрудно, она почти ничего не весила. Мы положили ее руки себе на плечи, как школьные подружки, которые позируют для фотографии, и потащили тело Агнат во двор, чтобы его все-таки сосчитали, потому что, если отсутствует хотя бы одна арестантка, все начнется сначала. Мы держали Агнат в вертикальном положении два с половиной часа, пока шла перекличка, над ее глазами и ртом вились мухи.

– Почему Бог поступает так с нами? – пробормотала я.

– Бог ничего с нами не делает, – ответила Дарья. – Это немцы.

Когда перекличка закончилась, мы положили тело Агнат в повозку вместе с еще десятью женщинами, умершими в нашем бараке той ночью. Я подумала: что случилось с книгой Домбровской? Уничтожил ли ее какой-нибудь немецкий солдат? Или в мире, дошедшем до такого одичания, еще осталось место подобной красоте?

В Освенциме ничего не росло – ни трава, ни грибы, ни сорняки, ни лютики. Пейзаж был пыльный и серый, пустырь.

Я думала об этом каждое утро, пока нас строем вели на работу мимо мужских бараков и безостановочно работавшего крематория. Нам с Дарьей повезло, потому что нас назначили в «Канаду». Это была зона, где сортировали вещи тех, кого привезли на поездах. Ценности переписывали и отдавали охранникам, которые относили их эсэсовским офицерам, ответственным за доставку этих «трофеев» в Берлин. Одежду отправляли куда-то еще. Оставались вещи, никому не нужные, – очки, протезы, фотографии. Они подлежали уничтожению. «Канадой» это место называли потому, что мы все представляли себе эту страну землей изобилия, и разумеется, именно такую картину наблюдали каждый день, когда в сараях появлялись новые стопки чемоданов, прибывавших с новым транспортом. Кроме того, в «Канаде», если охранник отворачивался, можно было стащить пару перчаток, нижнее белье, шапку. У меня не хватало смелости делать это, однако ночи становились все холоднее. Стоило рискнуть и вынести наказание, зато под рабочим платьем у меня появилось бы что-нибудь теплое.

Но наказание нам грозило реальное и весьма суровое. К тому же за нами пристально следили охранники, поторапливали нас и размахивали винтовками. Да еще эсэсовский офицер, отвечавший за «Канаду», полдня шнырял между нами – проверял, не крадем ли мы. Это был невзрачный мужчина ростом чуть выше меня. Я видела, как он тащил куда-то заключенную, которая спрятала в рукав робы золотой подсвечник. Мы не видели, как ее били, но слышали. Нарушительницу порядка оставили лежать без сознания перед бараками; офицер вернулся и шагал по проходам, где мы работали, с таким лицом, будто его сейчас вырвет. От этого он выглядел по-человечески, а если он человек, то как может творить с нами такое?

Мы с Дарьей обсудили это.

– Скорее всего, его расстроило, что ему пришлось испачкать руки. И что ты переживаешь? – удивилась Дарья, пожимая плечами. – Тебе нужно знать только одно: он монстр.

Но монстры бывают разные. Я же много лет писала книгу про упыря. Но упыри – это восставшие из гробов мертвецы. А есть злые духи, которые берут власть над живыми людьми. У нас в Лодзи была соседка, мужа которой забрали в больницу, и когда он вернулся домой, то забыл, как зовут его жену и где он живет. Он пинал ногами кошку, чертыхался, как матрос, и выглядел совершенно непохожим на человека, которого она прежде знала и любила. Ей пришлось позвать знахарку. Пришедшая в дом старуха сказала, что ничего нельзя сделать, так как в ее мужа, пока тот лечился, вселился диббук – дух умершего человека – и он в новом теле будет совершать самые ужасные поступки, какие не сумел совершить в своем старом; разум ее супруга захвачен злым духом, как пустующий дом незаконным жильцом.

Когда мимо проходил офицер-эсэсовец, смотритель «Канады», я про себя называла его: герр Диббук. Человек слишком слаб, чтобы изгнать зло, вселившееся в него.

– Ты глупа до невозможности, – сказала Дарья, когда однажды ночью на нарах я шепотом поделилась с ней своими мыслями на этот счет. – Не все в этом мире выдумка, Минка.

Я ей не поверила. Потому что этот лагерь, этот ужас – в их существование никто никогда не поверит. Взять, к примеру, хотя бы союзников. Если бы они услышали о том, что здесь людей сотнями удушают газом, разве они не поспешили бы спасти нас?

Сегодня мне дали ножницы, чтобы я отпарывала подкладку с одежды. Меня ждала целая гора шуб. Внутри я иногда находила обручальные кольца, золотые серьги, монеты и отдавала их охраннику. Иногда я думала, кому достались мои ботинки и как скоро новая владелица обнаружит спрятанные в каблуках сокровища?

При появлении и уходе герра Диббука по «Канаде» всегда проносилась какая-то тревожная рябь, словно его присутствие действовало на всех как электрошок. Даже не оборачиваясь, я понимала, что ко мне приближается именно он вместе с другим эсэсовским офицером. Они разговаривали, а я подслушивала их беседу на немецком, распарывая подол.

– Значит, в пивной?

– В восемь.

– И не говори мне снова, что ты очень занят. Я начинаю думать, что ты избегаешь общества брата.

Я глянула через плечо. Нечасто можно было услышать, как два офицера разговаривают в такой дружелюбной манере. Обычно они орали друг на друга так же, как на нас. Но эти двое, очевидно, были не чужие.

– Я буду там, – со смехом пообещал герр Диббук.

А разговаривал он с эсэсовцем, который наблюдал за перекличками, отвечал за женский лагерь и имел тремор в правой руке.

С тем, в которого не вселился злой дух. Он был просто зол сам по себе, точка. Это по его приказу избили Агнат, и он всегда присутствовал на поверках – то казался скучающим, и тогда перекличка проходила быстро, то был на взводе и срывал на нас свою ярость. Только сегодня утром он застрелил девушку, которая до того ослабела, что не могла стоять прямо. А когда находившаяся рядом с ней заключенная от испуга подскочила, он убил и ее.

И эти двое родственники?

Некое едва заметное сходство, полагаю, в них было – в очертании челюстей, и волосы у обоих песочного цвета. И вечером, поколотив нас, поморив голодом и вволю поизмывавшись над нами, они пойдут и вместе выпьют пива.

Задумавшись об этом, я прекратила работу, и охранник, следивший, как я перебираю вещи из чемоданов и мешков, заорал, чтобы я занялась делом. Я вытащила из груды, которая никогда не уменьшалась, кожаный саквояж. Достала из него ночную сорочку, несколько лифчиков и смен белья, кружевную шапочку. Там нашлись еще отрез шелка и нитка жемчуга. Я позвала офицера, который курил сигарету, прислонившись к стене сарая, и протянула ему эти вещи для описи и учета.

Взяла из груды следующий чемодан.

Этот я узнала.

Полагаю, такой чемоданчик для однодневной поездки мог быть не только у моего отца, но у скольких из них ручка отремонтирована с помощью проволоки, после того как я использовала его для строительства игрушечной крепости? Повернувшись спиной к охраннику, я опустилась на колени и расстегнула ремни.

Внутри лежали подсвечники моей бабушки, аккуратно завернутые в молитвенную накидку отца. Под ними лежали его носки, трусы, связанный ему матерью свитер. Однажды отец признался мне, что ненавидит его за слишком длинные рукава и колючую шерсть, но мама так старалась, как он мог не притвориться, что это его самая любимая вещь?

Горло у меня перехватило от волнения, я не смела шевельнуться. Несмотря на слова Агнат, несмотря на то, что каждый день, проходя мимо крематория, я видела длинную очередь из вновь прибывших людей, которые, ничего не понимая, ждали, когда их пустят внутрь, я не верила в смерть отца, пока не открыла этот чемодан.

Я была сиротой. Никого у меня не осталось в этом мире.

Дрожащими руками я подняла отцовский талих, поцеловала его и бросила в кучу хлама. Подсвечники отложила в сторону, вспоминая, как мать произносила над ними молитву перед ужином в Шаббат. И взяла свитер.

Руки матери работали спицами, сматывали пряжу в клубки. Отец носил его, под ним билось его сердце.

Я не могла допустить, чтобы этот свитер натянул на себя кто-то другой, кому невдомек, что каждый кусочек этой вещи рассказывает свою историю. Эта пряжа обрела второй смысл – стала повествованием, каждый узелок, каждая петля, каждый накид – часть моей семейной саги. Этот рукав мать вязала, когда Бася упала и ударилась головой об угол стоявшего у пианино стула, ей пришлось тогда накладывать швы в больнице. Горловина никак не удавалась, и мама просила помощи у нашей домохозяйки, которая была более искусной вязальщицей. Когда она мерила обхват груди и бедер у отца, чтобы начать вязание, то шутила, что не собиралась выходить замуж за гориллу с такой длинной талией.

Не случайно слово «история» по сути означает «повесть о чьей-то жизни».

Я уткнулась лицом в свитер и начала всхлипывать, раскачиваясь взад-вперед, хотя и знала, что этим привлеку внимание надзирателей.

Отец обсуждал со мной детали своей смерти, и в конце концов я ее пропустила.

Утерев глаза, я принялась распускать свитер. Наматывала нитки на руку, как повязку, будто накладывала жгут на исходящую кровью душу.

Подошел ближайший ко мне охранник, с криком стал тыкать мне в лицо пистолет.

Давай, убей и меня тоже!

Я не переставала распускать шерсть, пока вокруг меня не образовалось гнездо из ниток, кудрявых, рыжих. Дарья наверняка следила за мной откуда-нибудь, и ей было слишком страшно за себя, чтобы она решилась сказать мне: «Прекрати». Но я не могла остановиться. Я тоже распускалась.

Шум привлек внимание других надзирателей, они подошли посмотреть, что происходит. Один наклонился и хотел забрать подсвечники, но я выхватила их у него, взяла в другую руку ножницы, которыми распарывала подкладки шуб, широко раскрыла их и приставила лезвие к своему горлу.

Охранник-украинец засмеялся.

Вдруг раздался тихий голос:

– Что здесь происходит?

Сквозь толпу протиснулся эсэсовский офицер, отвечавший за «Канаду». Он навис надо мной, оценивая представшую его глазам картину: открытый чемодан, полураспущенный свитер, побелевшие костяшки моих пальцев, сжимавших подсвечник.

Только сегодня утром я видела, как по его приказу одну заключенную так сильно ударили по спине дубинкой, что ее вырвало кровью. Она отказалась выбросить тфилин, найденный в чемодане. Мой поступок – уничтожение собственности, которую немцы считали своей, – был гораздо хуже. Я закрыла глаза, ожидая удара, прося его.

Вместо этого офицер вытащил подсвечники из моей руки.

Когда я открыла глаза, то увидела прямо перед собой лицо герра Диббука. Мускул у него на щеке дергался, подбородок был в светлой щетине.

– Wen gehört dieser Koffer?[53]

– Meinem Vater[54], – буркнула я.

Глаза эсэсовца сузились. Он посмотрел на меня долгим взглядом, повернулся к другим охранникам и рявкнул на них, чтобы перестали таращиться. Потом он снова взглянул на меня, сказал:

– Возвращайся к работе, – и ушел.

Я перестала считать дни. Они все слились в один, как размокший под дождем мел: я плелась из одного конца лагеря в другой, стояла в очереди за миской супа, который был не более чем горячей водой, в которой плавали ошметки турнепса. Мне казалось, я знаю, что такое голод; нет, я себе этого даже не представляла. Некоторые девушки воровали найденные в чемоданах банки с консервами, но у меня не хватало смелости. Иногда я мечтала о булочках, которые пек для меня отец, и ощущала на языке вкусовой фейерверк корицы. Я закрывала глаза и видела стол, стонавший под грузом яств, приготовленных для ужина в Шаббат; чувствовала вкус хрустящей жирной кожи цыпленка, которую норовила стащить с птицы, вынутой из духовки, хотя мать била меня по руке и велела ждать, пока еду не подадут к столу. Во сне я пробовала все эти вкуснейшие вещи, но они обращались в пепел у меня во рту – не такой, что остается от углей, но тот, который день и ночь выгребали лопатами из крематория.

Я научилась выживать. Лучшее место во время переклички, когда мы выстраивались по пять человек в ряд, было в центре, вне досягаемости для плетей и пистолетов эсэсовцев, и при этом близко к другим заключенным, которые поддержат тебя в случае обморока. В очереди за едой лучше оказаться где-нибудь в середине. Первые получали свою порцию прежде других, но им доставалась водянистая жижа сверху. А если держаться в середине, больше шансов, что тебе в миску попадет что-нибудь питательное.

Охранники и капо бдительно следили за тем, чтобы мы не разговаривали за работой или во время переходов. Только в бараке, ночью, мы могли общаться относительно свободно. Но, по мере того как дни перетекали в недели, я заметила, что болтовня отнимает слишком много сил. Да и что мы могли сказать друг другу? Если мы и беседовали о чем-то, так это о еде, которой не хватало нам больше всего. Мы обсуждали, где в Польше готовили самый вкусный горячий шоколад, самые сладкие марципаны или лучшие птифуры. Иногда, делясь воспоминанием о каком-нибудь блюде, я замечала, что другие женщины слушают меня.

– Это потому, что ты не просто рассказываешь историю, – объяснила Дарья. – Ты пишешь картину словами.

Может, и так, но в том-то и штука со словесной живописью: стоит плеснуть на нее холодной реальностью, как она размывается, и поверхность, которую ты пыталась покрыть цветными красками, становится такой же серой и неприглядной, как всегда. Каждое утро по пути в «Канаду» я видела евреев, ожидавших в «рощице» очереди в крематорий. Они были в своей одежде, и я думала: как скоро мне придется отпарывать подкладку от этого шерстяного пальто или рыться в карманах этих брюк? Проходя мимо них, я не отрывала взгляда от земли. Если бы я подняла глаза, эти люди пожалели бы меня – бритоголовую, тощую, как огородное пугало. Если бы я взглянула на них, они прочли бы в моих глазах то, что скоро сами узнают: душ, который им предложат принять перед отправкой на работы, для профилактики, – это ложь. Если бы я подняла глаза, у меня возникло бы искушение прокричать правду, сказать им, что запах дыма, который они ощущают, идет не с фабрики или кухни, – это горят тела их друзей и родственников. Я начала бы кричать и, вероятно, не смогла бы остановиться.

Некоторые женщины молились. Я не видела в этом смысла: если бы Бог был, Он не допустил бы такого. Другие говорили, что Освенцим – настолько жуткое место, что Господь сюда не заглядывает. Если я и молилась о чем-нибудь, так это о сне, чтобы отключиться поскорее и не чувствовать, как мой желудок переваривает свои стенки. А в течение дня вместо молитв я тупо совершала положенные действия: вставала в строй на поверки, шла в строю на работу, стояла в очереди за едой, потом опять маршировала на работу, обратно в барак, строилась на поверку, залезала на нары.

Работа, которую я выполняла, была нетрудной в сравнении с тем, чем занимались другие женщины. Мы приходили с холода в сортировочные сараи. Мы таскали чемоданы и одежду, но не камни. Самое трудное в моей работе было знать, что я последняя, кто коснется принадлежавших кому-то вещей, увидит лицо их хозяина на фотографии, прочтет любовные письма, написанные его женой. Хуже всего, конечно, было с детскими вещами – игрушками, одеялами, милыми кожаными башмачками. Дети здесь не выживали; их отправляли «в душевую» первыми. Натыкаясь на что-нибудь детское, я иногда заливалась слезами. Сердце разрывалось на части, когда я брала в руки какого-нибудь плюшевого медвежонка, которого никогда уже не прижмет к груди бывший владелец, прежде чем бросить его в кучу вещей, подлежавших уничтожению.

Я начала ощущать огромную ответственность, будто мой ум – это сосуд, куда я должна поместить на хранение память обо всех погибших. Мы легко могли умыкнуть какую-нибудь одежду, но первой украденной мной из «Канады» вещью был не шарф и не пара теплых носок. Это было чье-то воспоминание.

Я дала себе обещание: даже если получу за это оплеуху от охранника, буду задерживаться на атрибутах жизни, память о которой вот-вот сотрут навсегда. Я с благоговением прикасалась к очкам; я завязывала розовые ленточки на вязаных пинетках; я запоминала один из адресов из маленькой записной книжки в кожаном переплете.

Смотреть на фотографии было труднее всего, потому что они оставались единственным доказательством того, что человек, надевавший это белье, носивший этот чемодан, жил, радовался. А мне вменялось в обязанность уничтожать свидетельства его существования.

Но однажды я этого не сделала.

Дождавшись, когда надзиратель уйдет из моего ряда, я открыла альбом с фотографиями. Под каждым снимком аккуратным почерком были сделаны подписи с датами съемки. Все запечатленные на карточках улыбались. Я увидела молодую женщину, вероятно хозяйку этого чемодана, она сияла улыбкой, глядя в лицо молодому человеку. Я посмотрела на их свадебную фотографию и на снимок, сделанный в отпуске где-то за границей, с девчушкой, которая гримасничала в камеру. Сколько лет назад это было?

Затем следовала серия фотографий младенца, аккуратно подписанных: «Ания, 3 дня», «Ания сидит», «Первые шаги Ании», «Первый день в школе», «Первый выпавший зуб!».

А потом снимки закончились.

Эту девочку звали так же, как героиню моего романа, что сделало ее еще более притягательной. Я слышала, как охранник кричит на кого-то у меня за спиной. Быстро вытащила одну фотографию из уголков, которые удерживали ее на странице альбома, и сунула в рукав.

Подошел надзиратель, я запаниковала, решив, что он наверняка видел, как я взяла снимок, но он только сказал, чтобы я работала быстрее.

В тот первый день я вернулась в барак с фотографиями Ании, Гершеля с Гердой и маленького Хаима, потерявшего два передних зуба. На следующий я набралась храбрости и стащила восемь фотографий. Потом мне дали другую работу – грузить одежду в тачки и отвозить ее на склад. Как только меня вернули на сортировку вещей, я стала снова совать снимки в рукав и прятать их в соломе на своих нарах.

Воровством я это не считала. Это было архивирование. Перед сном я вытаскивала фотографии – колоду мертвецов, которая становилась все толще, и шепотом повторяла их имена: Ания, Гершель, Герда, Хаим. Вольф, Миндла, Двора, Израэль. Шимон, Элька. Рахиль и Хая, близняшки. Элиас, плакавший после обрезания. Шандла в день свадьбы.

Пока я их помню, они еще здесь.

Дарья работала рядом со мной, и у нее болел зуб. Я видела, как вздрагивают ее плечи, когда она пытается сдержать стон. Стоит показать, что ты больна, и станешь еще более крупной мишенью для надзирателей, которые воспринимали любую слабость как повод уцепиться за нее и досадить сильнее.

Уголком глаза я видела, что Дарья взяла в руки маленький альбом для автографов в обложке с блестками. Когда мы были маленькими, у самой Дарьи был точно такой же. Иногда мы с ней стояли у входа в театр или модный ресторан и ждали, когда появятся гламурные женщины в белых меховых манто, на серебристых каблуках, под ручку со своими шикарными кавалерами. Я понятия не имела, действительно ли кто-нибудь из них знаменитость, но в нашем воображении они ими были. Дарья украдкой глянула на меня и передала мне альбом, пихнув его по скамье. Я спрятала добычу под пальто, подкладку которого отрывала.

В книжечке было много всего: билетики из кино и наброски зданий; обертка от мятного леденца; небольшое стихотворение, которое, как я поняла, сопровождало игру с хлопаньем в ладоши; лента для волос и кусочек тафты от нарядного платья; выигрышный билет с распродажи в кондитерской. На задней обложке изнутри были написаны два слова: «Никогда не забывай». К передней, тоже с внутренней стороны, приклеена фотография двух девочек с подписью: «Гитла и я». Кто такая «я», осталось неизвестным. Никакой информации для определения, кто хозяйка этого альбома, не было, но почерк, старательный и петлистый, явно выдавал в ней девочку-подростка.

Я решила, что назову ее Дарьей.

Искоса глянув на свою подругу, я увидела, что та утирает рукавом слезы. Наверное, она подумала: что случилось с ее собственным альбомом для автографов в обложке с блестками? Или о счастливой девушке, которой он когда-то принадлежал.

Если бы я своими глазами не видела эту трансформацию, то не узнала бы Дарью. Стройное, гибкое тело танцовщицы, которому я когда-то так завидовала, превратилось в мешок костей. Под одеждой проглядывали бугры позвоночника, будто столбики забора. Глаза запали, губы высохли и потрескались. Она завела привычку до крови обкусывать ногти.

Я вполне уверена, что, на ее взгляд, выглядела не менее жутко.

Оторвав от обложки фотографию, я с натренированной ловкостью спрятала ее в рукав.

Вдруг над моим плечом кто-то протянул руку и взял альбом.

Герр Диббук стоял так близко ко мне, что я чувствовала хвойный запах его лосьона после бритья. Я не повернула головы, не сказала ни слова и виду не подала, что узнала его. А он листал страницы альбома. Мне было слышно.

Конечно, он заметил пустое место, с которого что-то сорвали, но молча отошел от меня, бросив альбом в кучу вещей, которые сожгут. Однако еще не меньше четверти часа я ощущала жар его взгляда у себя на затылке и в тот день больше ничего не взяла из «Канады».

Ночью Дарья не могла уснуть от страшной боли.

– Минка, если я умру, у тебя не останется моей фотографии, – прошептала она, дрожа рядом со мной.

– Мне она не нужна, потому что ты не умрешь, – ответила я.

Я знала, что зуб у нее инфицирован. Изо рта у Дарьи пахло так, будто она гниет изнутри, а щека распухла и увеличилась вдвое. Если зуб не выпадет, ей не выжить. Я прижалась к ее спине, делясь с подругой теплом своего тела.

– Повторяй их со мной, – сказала я. – Это тебя отвлечет.

Дарья помотала головой:

– Больно…

– Прошу тебя, – молила я. – Попытайся.

Фотографии мне больше были не нужны. Ания, Гершель, Герда, Мейер, Вольф. Произнося каждое имя, я вспоминала лицо со снимка.

Потом раздался едва слышный голос Дарьи:

– Миндла?

– Точно. Двора. Израэль.

– Шимон, – добавила Дарья. – Элька.

Рахиль и Хая. Элиас. Фишель и Либа, Байла, Лейбус, Моша, Брайна, Гитла и Дарья.

Тут она перестала повторять вместе со мной. Тело ее обмякло.

Я проверила, дышит ли она, а потом сама отключилась.

Наутро Дарья проснулась с опухшим красным лицом, кожа у нее горела. Она не могла подняться с нар, так что мне пришлось тащить ее в туалет и обратно в барак, самой застилать постель. Когда вошла Тварь, я вызвалась нести котел с кашей, потому что за это полагалась дополнительная пайка. Ее я отдала Дарье, которая так ослабела, что не могла миску до рта донести. Я попыталась заставить ее открыть рот, напевая песенку, как Бася пела Мейеру, когда тот отказывался есть.

– Ты не умеешь петь, – прохрипела Дарья, слегка улыбнувшись, и этого хватило мне, чтобы влить ей в рот немного жидкости.

Во время поверки я поддерживала ее в вертикальном положении, молясь, чтобы главный офицер – тот, у которого дрожала рука, про себя я называла его герр Тремор, – не заметил, что Дарья больна. Герр Тремор, вероятно, хворал чем-то, отчего у него была эта трясучка, но его недуг, видно, не был слишком тяжелым и не мешал ему жестоко карать нас своими собственными руками. На прошлой неделе, когда одна новая девушка повернулась налево, а не направо по его команде, он наказал весь барак. Мы два часа занимались гимнастикой под холодным проливным дождем. Ни к чему говорить, что не меньше десятка голодающих женщин не вынесли этого и попадали в грязь без сил, а герр Тремор подходил к ним и пинал ногами, чтобы заставить подняться. Но сегодня он, похоже, торопился; вместо того чтобы преподать урок нам всем или выбрать для наказания какую-нибудь одну жертву, он быстро провел перекличку и отпустил капо.

У меня была важная задача. Я должна не только прикрыть Дарью и выполнить работу за двоих, но и стащить что-нибудь острое и маленькое, чем можно выбить зуб.

Мне удалось посадить Дарью рядом с собой на скамью и самой устроиться так, чтобы каждый раз, как ей нужно было нести какую-нибудь ценную вещь в ящик в центре сарая, я тоже шла с ней. Однако к концу дня мне так и не попалось под руку ничего подходящего. Три пары зубных протезов, свадебное платье, помада в тубах, но ничего острого и прочного.

И вдруг.

В одном кожаном ранце под шелковой подкладкой обнаружилась авторучка.

Я сжала ее в руке, аж пальцы заболели. Ощущение показалось таким знакомым, нормальным, что прошлое, которое я хирургическим путем отрезала от своего текущего существования, нахлынуло на меня. Я увидела себя сидящей на подоконнике в отцовской пекарне с блокнотом на коленях, в котором я пишу свою книгу. Вспомнила, как грызла кончик ручки, слушая звучавший в голове диалог Ании и Александра. История вытекала из меня, как кровь из пораненной руки. Иногда казалось, что я пропускаю через себя пленку фильма, который уже запущен киномехаником, что я лишь проектор, а не создатель. Когда я писала, то чувствовала себя ничем не связанной, невероятно свободной. А теперь едва могу вспомнить это ощущение. Все проведенное здесь время я не осознавала, как сильно мне не хватает его. «Настоящие писатели не могут не писать, – сказал мне однажды герр Бауэр, когда мы обсуждали Гёте. – Вот как человек узнаёт, фройляйн Левина, предназначено ли ему судьбой стать поэтом».

Пальцы мои, обхватившие ручку, так и зудели. Я не знала, есть ли в ней чернила. Чтобы проверить это, я прикоснулась кончиком к цифрам, выжженным на моем левом предплечье. Чернила растеклись по коже прекрасным черным пятном Роршаха и полностью скрыли ненавистный арестантский номер.

Я сунула ручку в карман робы и напомнила себе: это для Дарьи, не для меня.

Вечером я попросила помощи у другой девушки, чтобы держать Дарью во время вечерней поверки. Через два часа, когда нас отпустили в барак, она едва стояла на ногах. И не позволяла прикасаться к своей щеке, чтобы я могла разомкнуть ей губы и посмотреть, как сильно развилось воспаление.

Лоб у Дарьи пылал так, что руку от него хотелось отдернуть.

– Дарья, – сказала я, – доверься мне.

Она в полуобмороке упрямо замотала головой и простонала:

– Оставь меня.

– Я оставлю. После того, как выбью этот дурацкий зуб.

Мое замечание не прошло мимо ее затуманенного сознания.

– Еще чего.

– Заткнись и открой рот, – проговорила я, но, как только хотела взять ее за подбородок, она отпрянула и захныкала:

– Будет больно-о?

Я кивнула, глядя ей прямо в глаза:

– Да. Если бы у меня был газ, я дала бы его тебе.

Дарья захохотала. Сперва тихо, потом во всю глотку, так что другие девушки повернулись к нам со своих нар.

– Газ, – заливалась смехом Дарья, – разве у тебя есть газ?

Я поняла, какую глупость сморозила, учитывая происходящее за стенами нашего барака. Вдруг я тоже захохотала. Это было какое-то жуткое веселье висельников, и мы не могли остановиться. Повалившись друг на друга, мы фыркали и ухали, пока от нас в отвращении не отвернулись все остальные обитательницы барака.

Когда мы наконец совладали с собой, то некоторое время сидели, тяжело дыша и обняв друг друга изможденными руками, как два сцепившихся богомола.

– Если ты не можешь дать мне обезболивание, – сказала Дарья, – тогда отвлеки меня, ладно?

– Могу спеть тебе, – предложила я.

– Ты хочешь сделать мне больнее или унять боль? – Подруга в отчаянии смотрела на меня. – Расскажи историю.

Я кивнула. Достала из кармана ручку и постаралась вытереть ее как можно лучше, что было нелегко, так как одежда у меня была грязная. Потом я взглянула на свою лучшую подругу, мою единственную подругу.

Рассказывать ей что-нибудь из нашего прошлого было нельзя, это слишком расстроит ее. Представлять наше будущее – невозможно, едва ли оно у нас было.

Только одну историю я помнила наизусть: ту, которую я писала, а Дарья читала многие годы.

– Отец обсуждал со мной детали своего ухода, – начала я, слова всплывали из глубины памяти и механически слетали с языка. – Ания, – говорил он, – чтобы на моих похоронах никакого виски. Пусть будет самое лучшее вино из ежевики. И ни капли слез, запомни. Только танцы. А когда меня опустят в землю, хочу, чтобы зазвучали фанфары и полетели белые бабочки. – Личность, вот какой был у меня отец. Деревенский пекарь, каждый день в придачу к хлебам, которые готовил для жителей, он пек одну булочку для меня – особенную и самую вкусную, свернутую в кольцо и похожую на корону принцессы, в тесто отец добавлял сладкую корицу, шоколад и один секретный ингредиент – свою любовь ко мне (так говорил он сам), и ничего вкуснее я в жизни не ела.

Я осторожно открыла Дарье рот и приставила ручку к распухшей десне. Взяла в руку камень, который подобрала на улице.

Мы жили на окраине деревушки, такой маленькой, что все знали друг друга по именам. Наш дом с соломенной крышей был сложен из речных камней; печь, в которой отец готовил хлеб, прогревала его целиком. Я частенько сидела за кухонным столом и лущила горох, который растила сама в маленьком садике позади дома, а отец открывал заслонку кирпичной печи, засовывал внутрь пекарскую лопату и вынимал круглые румяные караваи. Свет мерцающих углей подсвечивал мышцы его рук и спины, рельефно выделявшиеся под пропитанной потом рубахой.

– Я не хочу, чтобы меня хоронили летом, Ания, – говорил он. – Постарайся, чтобы я умер в прохладный день, когда дует свежий ветерок. Пока птицы не улетели на юг, пусть споют для меня.

Я притворялась, что беру на заметку его просьбы. Меня не пугали такие мрачные разговоры; отец казался мне слишком здоровым и сильным, чтобы я могла поверить, будто эти его просьбы когда-нибудь придется выполнять. Некоторые жители деревни находили наши отношения с отцом странными – как мы можем шутить о таких вещах? – но моя мать умерла, когда я была маленькой, и у нас никого больше не было: у меня – он, а у него – я.

Дарья наконец расслабилась, зачарованная туманом моих слов. Но и весь барак тоже притих; женщины слушали меня.

– Отец обсуждал со мной подробности своего ухода… – сказала я и занесла камень над ручкой, – но в конце концов я опоздала.

Произнося последнее слово, я стукнула камнем по ручке, как по зубилу. Дарья издала нечеловеческий вопль и изогнулась, будто ее полоснули мечом. Я в ужасе отпрянула. Что я натворила! А она зажала рукой рот и перекатилась на бок.

Когда Дарья взглянула на меня, глаза у нее были ярко-красные, сосуды в них полопались от крика. Кровь текла по подбородку, будто она упырь, только что убивший свою жертву.

– Прости меня! – воскликнула я. – Я не хотела делать тебе больно…

– Минка, – просипела моя подруга сквозь слезы, сквозь кровь и стала хватать меня за руку; по крайней мере, мне показалось, что она делает именно это, а потом я поняла: Дарья пыталась что-то дать мне.

На ее ладони лежал выбитый гнилой зуб.

На следующий день лихорадка у Дарьи спала. Я снова принесла завтрак с кухни, чтобы получить дополнительную порцию и помочь подруге набраться сил. Она улыбнулась мне, и я увидела дырку на месте выбитого зуба, черный провал.

Тем вечером в нашем бараке появилась новая жилица. Она была из Радома и отдала своего трехлетнего ребенка старухе-матери на платформе, где арестанты выгружались из вагонов. Такой совет ей шепнул мужчина в полосатой робе. Женщина плакала не переставая.

– Если бы я знала, – захлебываясь слезами, причитала она. – Если бы я знала, почему он так сказал, то никогда бы не сделала этого.

– Тогда вы оба уже были бы мертвы, – сказала Эстер, самая старшая в нашем бараке женщина, пятидесяти двух лет. Она работала с нами в «Канаде» и имела свой бизнес на лагерном черном рынке – меняла украденные из чемоданов сигареты и одежду на еду.

Новая арестантка не унималась. Такое случалось нередко, но эта плакальщица выражала свое горе очень громко. А мы все вымотались от недоедания и долгой работы. Ее слезы расстраивали нас. Она была хуже дочки раввина из Люблина, которая всю ночь напролет молилась.

– Минка, сделай что-нибудь, – наконец попросила Эстер.

– Что я могу сделать?

Не в моих силах вернуть ей ребенка или мать. Я не властна изменить то, что случилось. Честно говоря, меня эта женщина раздражала; вот какой жестокой я стала. В конце концов, мы все перенесли утраты, как и она. С чего она взяла, что ее горе какое-то исключительное и лишает нас драгоценных часов сна?

– Если мы не можем утихомирить ее, может, тогда заглушим? – предложила одна девушка.

Послышался одобрительный хор голосов.

– На чем ты закончила, Минка? – спросила Эстер.

Сперва я не поняла, про что она говорит. А потом сообразила: эта женщина хочет услышать сочиненную мной историю, ту, которой я отвлекала Дарью прошлой ночью. Если она сработала как обезболивание, может, и плач этой несчастной о своем ребенке заглушит?

Женщины уселись на нарах, похожие на стебли тростника у края пруда, – тощие и слегка покачивающиеся, они опирались друг на друга. Я видела, как блестят их глаза в темноте.

– Давай, – Дарья толкнула меня локтем, – у тебя благодарные слушатели.

И я начала рассказывать про Анию, для которой день начался, как обычно. Октябрь выдался на удивление холодный; листья срывало ветром с ветвей деревьев, и они маленькими вихрями кружились в демоническом танце у ее ботинок, отчего она и поняла, что случится беда. Отец научил ее, помимо всего прочего, завязывать шнурки, находить путь по звездам, распознавать чудовище под личиной человека.

Я рассказывала о жителях деревни, доведенных до грани отчаяния. Кто-то убивал скотину на фермах, из домов пропадали собаки. В округе орудовал какой-то свирепый зверь, он был среди них.

Я рассказала им о Дамиане, капитане стражи, который хотел, чтобы Ания вышла за него замуж, и не гнушался для этого принуждением. Как он сказал испуганным людям, что если они останутся за стенами деревни, то будут в безопасности.

Эту часть я написала после того, как мы переехали в гетто. Когда я еще верила в это.

В бараке стояла тишина. Дочь раввина больше не молилась; рыдания новой женщины стихли.

Я описала, как Дамиан взял последний багет, который Ания должна была продать на рынке, как он поднял в руке монеты, чтобы она не могла их достать, и не отдавал, пока девушка не согласилась поцеловать его. Как она спешила домой с пустой корзиной, а он впивался глазами в ее спину.

– Дом от тропинки отделял ручей, – произнесла я голосом Ании. – И отец положил широкую доску, чтобы мы могли перебираться через него. Но сегодня, когда я дошла до переправы, то остановилась и нагнулась к воде, чтобы напиться и смыть горький вкус Дамиана, приставший к моим губам.

Я сцепила руки.

– Вода… стала красной. Я поставила на землю корзину, которую несла, и пошла вдоль берега вверх по течению ручья… и тогда я увидела.

– Что увидела? – сонно спросила Эстер.

В ту минуту я вспомнила, как мать говорила мне, что нужно быть человеком, ставить интересы других выше своих собственных. Я посмотрела на новую заключенную и подождала, пока она не встретится со мной взглядом, и после этого сказала:

– Вам придется подождать до завтра. Тогда узнаете.

Иногда, чтобы протянуть еще один день, вам нужна веская причина цепляться за жизнь.

Именно Эстер посоветовала мне записывать свою историю.

– Кто знает, – сказала она, – может, когда-нибудь ты станешь знаменитой.

Я рассмеялась:

– Скорее, эта история умрет вместе со мной.

Но я поняла, о чем она просит: пусть моя история существует, чтобы ее могли читать и перечитывать, даже если меня заберут отсюда. Истории всегда переживают своих сочинителей. Мы много узнаём о Гёте и Чарльзе Диккенсе из написанных ими книг, хотя сами авторы давным-давно умерли.

Думаю, именно эта мысль стала толчком к тому, чтобы взяться за дело. Ведь от меня не останется даже фотографии, которую кто-нибудь сможет стащить из «Канады» и запомнить. У меня не осталось ни дома, ни родных, которые хранили бы память обо мне. Может, я вообще недостаточно примечательна, чтобы обо мне помнить; особенно если посмотреть, как я выглядела тогда, в лагере, – просто еще одна заключенная под номером. Умри я в этой адской дыре, а шансы на это были очень высоки, может, кто-то другой выживет и расскажет своим детям историю, которую придумывала одна девушка по ночам в лагерном бараке. Такова суть вымысла: стоит ему попасть в мир, он не исчезает. Выпущенную на волю историю не удержать, она устремляется в мир, как тайны из открытого ящика Пандоры, передается, как инфекция, распространяется от придумавшего ее человека к слушателю и дальше.

Забавно, но выполнить задуманное помогли фотографии. Однажды во время своего монотонного рассказа я уронила на пол стопку фотокарточек. Торопливо собирая их, я заметила, что некоторые упали лицом вниз. На белой картонной подложке одного из снимков было написано: «Мойша, 10 мес.».

Кто-то написал это!

Белое поле было маленьким, я привыкла к большему формату листа, но это все равно бумага. И у меня были десятки фотографий и авторучка.

Смысл в жизни можно обрести двояко. Я буду играть роль барачной Шахерезады по ночам, плетя историю про Анию и Александра, пока они живут и дышат, как мы. А потом буду несколько часов писать при свете луны под равномерный храп и редкие всхлипы других женщин. Для того чтобы защитить свой труд, я писала по-немецки. Если эти заполненные текстами карточки обнаружат, наказание будет суровым, это я понимала, но, может, оно смягчится, если охранники прочтут их и поймут, что это мои фантазии, а не тайные послания к другим заключенным с подстрекательством к восстанию. Я писала по памяти, по ходу дела добавляя и редактируя какие-то фрагменты, и всегда с особенной тщательностью прорабатывала сцены, где речь шла о какой-нибудь еде. Подробнейшим образом я описала мякиш вкуснейшей булочки, которую пек для Ании отец, маслянистость рассыпающейся на тончайшие хлопья корочки, долго сохранявшееся в ней тепло, вкус корицы, остававшийся на кончике языка.

Я писала, пока чернила в ручке не иссякли; нацарапала, сколько успела, мелким, аккуратным почерком на оборотах более сотни фотографий мертвецов.

– Raus!

Только что я спала и видела сон, как меня привели в комнату, где стоит стол длиной в километр, на котором лежат горы еды, и мне нужно добраться до другого его конца, съев всё, иначе меня не выпустят. И вот уже Тварь лупит металлической палкой по нарам куда попало, я получила удар по спине и по бедру, прежде чем успела слезть вниз со своего насеста.

Тварь стояла ко мне спиной и орала. Несколько охранников ввалились в барак и распихивали женщин, стаскивали тонкие одеяла и сметали солому с деревянных нар. Они искали запрещенные вещи.

Иногда нас оповещали о грядущих обысках. Я не знаю как, но слухи до нас доходили, и нам хватало времени спрятать закопанное в солому на нарах где-нибудь на себе. Сегодня нас никто не предупредил. Я помнила роман, конфискованный у нас несколько недель назад, из-за которого Агнат избили до смерти. На моих нарах, под соломой, лежала стопка фотографий с написанной на них историей.

Одну девушку вытащили из барака, когда охранник обнаружил спрятанное радио. По ночам мы слушали Шопена, Листа и Баха, а однажды передавали балет Чайковского, который Дарья танцевала на репетициях в Лодзи, она потом плакала во сне. Иногда в эфир врывались новости, из них я узнавала, что для немцев война складывается не слишком удачно и они не могут вернуть себе Бельгию, а американцы после высадки во Франции этим летом продолжают наступление, и говорила себе: это лишь дело времени, но война обязательно закончится, и я обрету свободу.

Если, конечно, переживу этот момент и ему подобные.

Тварь сунула руку в солому на нарах под моими и вынула оттуда что-то похожее на завернутый в бумагу небольшой камень. Она поднесла его к губам, лизнула и спросила:

– Кто здесь спит?

Пять девушек, которые каким-то чудом умещались в этом тесном углу, выступили вперед, крепко держась за руки.

– Кто украл шоколад? – потребовала ответа Тварь.

Девушки выглядели совершенно сбитыми с толку. Очень возможно, что какая-то более смекалистая обитательница барака в последний момент запихнула свою заначку, добытую контрабандным путем, в солому на чужих нарах, чтобы отвести от себя заслуженную кару. Как бы там ни было, но девушки стояли молча, уперев взгляды в грязный пол.

Blockälteste схватила одну из них за волосы. Тем, кто работал в «Канаде», позволяли их отращивать. Мои теперь были уже длиной примерно в дюйм. Это была только одна из многих привилегий, которые давало назначение на работу в сортировочный барак, и она вызывала зависть у других заключенных. Надзиратели называли нас жирными свиньями, потому что мы выглядели более здоровыми, чем большинство узниц, так как могли воровать еду, которую находили в чемоданах.

– Это твое? – заорала Тварь.

Девушка замотала головой:

– Нет… Я не…

– Может быть, это подстегнет вашу память, – сказала старшая по бараку и с размаху ударила своей палкой по лицам сразу всех пятерых, выбивая им зубы, ломая носы и сбивая с ног.

Тварь растолкала их пинками, чтобы еще порыться в соломе на нарах. Сердце у меня стучало, как пулемет; на висках выступил пот. Я увидела, что ее рука сомкнулась на фотографиях, которые я перевязала вытащенной из подола платья ниткой.

Тварь развязала бантик, и тут вперед вышла Дарья:

– Они мои.

У меня отвисла челюсть. Я понимала: она платит мне за спасение жизни. Не успела я рта раскрыть, как вперед шагнула другая женщина – та, что прибыла к нам всего три дня назад и без конца лила слезы по своему сыну и матери. Я до сих пор не знала, как ее зовут.

– Она врет, – заявила женщина. – Они мои.

– Они обе врут. – Я посмотрела на «плакальщицу», удивляясь, что ею движет? Она пытается спасти меня? Или ищет смерти? – Она не работает в «Канаде». А эта, – я кивнула на Дарью, – не знает немецкого.

Только что я стояла и храбрилась, и вот уже меня вытаскивают из барака. На улице лупил дождь, и ветер бушевал, как злой дракон. Один из моих деревянных башмаков увяз в грязи; я едва успела подобрать его. Без обуви здесь не выжить. Точка.

Посреди двора, под дождем, который, не скупясь, поливал его шерстяную форму, стоял эсэсовский офицер, прозванный мною герром Тремором. Рука у него не тряслась, когда он поднял кнут и хлестнул им по спине девушку из моего барака, которая спрятала у себя радио. Бедняжка упала в лужу вниз лицом. После каждого удара эсэсовец орал на нее, чтобы она вставала, и снова бил.

Я буду следующей.

Меня пробрала дрожь. Зубы стучали, из носа текло. Я думала, кого он прикончит сегодня: девушку, стянувшую в «Канаде» радио? Или меня?

Странно размышлять о смерти. Раньше мы с отцом в шутку обсуждали его кончину. Теперь я думала о том, как завершится моя собственная жизнь.

Пожалуйста, пусть я умру быстро.

Если меня ждет пуля, цельтесь в сердце, не в голову.

Хорошо, если мне не будет больно.

Лучше бы умереть от внезапного удара, чем от инфекции. Я бы даже не отказалась от газа. Может, это как уснуть и не проснуться.

Не знаю, в какой момент я начала считать массовое уничтожение людей в этом лагере гуманным – как думали немцы, полагаю, – но если альтернативой было постепенное превращение в труп, так же как мой ум неуклонно деградировал из-за голода, что ж, тогда, может быть, лучше покончить со всем этим одним махом.

Охранник подвел меня к герру Тремору, и тот поднял взгляд. Дождь хлестал его по лицу, глаза, я заметила, были остекленелые – блеклые и серебристые, как зеркало.

– Я еще не закончил, – сказал он по-немецки.

– Нам подождать, Schutzhaftlagerführer? – спросил охранник.

– Я не собираюсь торчать весь день под этим сраным дождем из-за того, что какое-то животное не способно соблюдать правила, – прорычал он.

Я вскинула подбородок и очень четко произнесла по-немецки:

– Ich bin kein Tier[55].

Герр Тремор прищурился и посмотрел мне в глаза. Я тут же опустила взгляд.

Он поднял правую руку, в которой держал кнут, и хлестнул им меня по щеке, голова моя резко дернулась вбок.

– Da irrst du dich[56].

Я упала в грязь на колени, прижав руку к щеке. Кончик хлыста оставил засечку под глазом. Кровь, смешиваясь с каплями дождя, струйкой побежала к подбородку. Лежавшая на земле девушка глянула на меня. Роба на ней была вспорота кнутом, кожа на спине содрана и болталась клочьями, напоминая лепестки роз.

За спиной я слышала разговор охранников, которые привели меня сюда и объясняли кому-то еще, в чем состоит мой проступок. Оказалось, офицеру. Тот прошел мимо меня и сказал:

– Schutzhaftlagerführer, вы тут заняты. С вашего разрешения, может быть, я могу вам помочь?

Я видела только его спину в форме и руки в перчатках, сложенные за спиной. Сапоги у него сияли, я уставилась на них, удивляясь, как ему удалось пройти по этой грязи и не запачкаться.

Ну можно ли думать о таких глупостях за минуту до смерти!

Герр Тремор пожал плечами и снова повернулся к своей жертве, лежавшей на земле.

Другой офицер отошел от него. Меня подняли на ноги и потащили по лагерю мимо «Канады» к административному зданию, куда и вошел эсэсовец в блестящих сапогах. Он отдал приказание охранникам, и меня отвели вниз по лестнице в какую-то камеру. Дверь за мной закрыли, и я услышала скрежет тяжелой железной задвижки.

Света тут не было. Стены и пол каменные – похоже на старый винный погреб. Все слегка влажное, поросло мхом и оттого скользкое. Я села спиной к стене, иногда прижималась распухшей щекой к холодным камням. В какой-то момент я задремала, а проснулась оттого, что почувствовала, как по ноге под мое рабочее платье забирается мышь. Пришлось встать.

Несколько часов я провела в камере. Кровь из пореза течь перестала. Я подумала, не забыл ли офицер обо мне или просто отложил наказание и ждет, пока закончится дождь, чтобы герр Тремор мог вволю покуражиться надо мной. Щека у меня к этому моменту сильно распухла, глаз заплыл. Услышав, как открывается дверь, я взглянула в ту сторону и сморщилась от упавшего в темную конуру луча света.

Меня отвели в кабинет с табличкой на двери: «HAUPTSCHARFÜHRER F. HARTMANN». Там был большой деревянный стол, много шкафов с папками и резное кресло, в каких обычно сидят адвокаты. В этом сидел офицер, отвечавший за «Канаду».

А перед ним на столе поверх зеленого сукна и разных бумаг и папок лежали все мои фотографии, повернутые лицевой стороной вниз, чтобы был виден написанный на оборотах текст.

Я знала, на что способен герр Тремор, каждый день видела это на поверках. В каком-то смысле герр Диббук был страшнее, потому что я не знала, чего от него ждать.

Он отвечал за «Канаду», а я воровала у него, и доказательства этого лежали между нами.

– Оставьте нас, – сказал он приведшему меня охраннику.

За спиной у офицера было окно. Я следила, как струи дождя текут по стеклу, и наслаждалась тем простым фактом, что я внутри, в тепле. По радио тихо играла классическая музыка. Если бы не угроза того, что меня скоро изобьют до смерти, я бы считала это первым нормальным моментом со дня прибытия в лагерь.

– Значит, ты говоришь по-немецки, – обратился ко мне герр Диббук на своем родном языке.

Я кивнула:

– Ja, Herr Hauptscharführer.

– И писать, очевидно, тоже умеешь.

Я бросила взгляд на фотографии и ответила:

– Я училась в школе.

Офицер протянул мне блокнот и ручку.

– Докажи это. – Он начал расхаживать по комнате, читая на память стихотворение.

Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, Daß ich so traurig bin, Ein Märchen aus alten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn.

Я его знала. Учила с герром Бауэром и однажды даже писала под диктовку на экзамене, за что получила самый высокий балл. Я переводила в голове:

Не знаю, что значит такое, Что скорбью я смущен; Давно не дает покою Мне сказка старых времен[57].

– Die Luft ist kühl und es dunkelt, – продолжил гауптшарфюрер. – Und ruhig fließt der Rhein…

Прохладой сумерки веют, И Рейна тих простор…

– Der Gipfel des Berges funkelt, – тихо добавила я, – im Abendsonnenschein.

«В вечерних лучах алеют / Вершины дальних гор».

Он услышал мои слова, взял блокнот и проверил написанное. Потом поднял взгляд и уставился на меня, будто я какое-то редкое создание, каких он до сих пор не видел.

– Ты знаешь это стихотворение?

Я кивнула:

– Это «Лорелея» Генриха Гейне.

– Ein unbekannter Verfasser[58], – поправил меня он.

Тут я вспомнила: ну конечно, ведь Генрих Гейне был евреем.

– Ты понимаешь, что крала у Рейха? – тихо спросил офицер.

– Да, простите. Это была ошибка! – выпалила я.

Он приподнял брови:

– Сознательно воровать – это ошибка?

– Нет. Ошибка – считать, что фотографии ничего не значат для Рейха.

Он открыл было рот, но тут же его захлопнул. Он не мог признать, что фотографии имеют какую-то ценность, ведь это было равносильно допущению, что убитые люди тоже чего-то стоили, но он не мог и сказать, что фотографии никому не нужны, так как этим устранил бы повод к моему наказанию.

– Дело не в этом, – наконец проговорил он, – а в том, что они не твои.

Офицер снова опустился в кресло и побарабанил пальцами по столу. Потом взял одну фотографию и перевернул исписанной стороной к себе:

– Эта история. Где остальное?

Я представила, как охранники переворачивают вверх дном наш барак в поисках других фотографий с записями. Ничего не найдя, не примутся ли они терзать заключенных, пока не выбьют из кого-нибудь желаемого ответа?

– Еще не написала, – призналась я.

Это удивило его. Видимо, он решил, что я просто пересказывала прочитанную раньше историю, не считая меня достаточно умной для сочинения чего-то подобного своими силами.

– Ты… – недоверчиво протянул он. – Ты придумала этого монстра… этого упыря?

– Да, – ответила я. – Ну то есть нет. В Польше все знают про упырей. Но именно этот, он из моего воображения.

– Большинство девушек пишут о любви. Ты решила написать о звере, – задумчиво произнес он.

Мы говорили по-немецки. Беседовали о литературе. Будто он не мог в любой момент выхватить пистолет и размозжить мне голову.

– Избранная тобой тема напомнила мне о другом мифическом звере – Донестре. – сказал он. – Ты слышала о таком?

Это проверка? Какая-то уловка? Эвфемизм для особого рода телесного наказания? От моего ответа зависит, как со мной обойдутся? Я знала про водяного и болотного демона дзивонону, но это из польских легенд. Что, если я солгу и скажу «да»? Не будет ли хуже, чем если я честно отвечу «нет»?

– Древние греки, – продолжал он, – о них нам рассказывали в школе, писали о Донестре. У него голова льва и тело человека. Он умеет говорить на всех языках, что, как ты можешь догадаться, – сухо добавил он, – очень удобно. – (Я смотрела на свои колени и думала, как бы ему понравилось данное мной прозвище – герр Диббук, оно ведь имеет отношение к еще одному мифическому зверю.) – Как и твой упырь, этот монстр убивает и пожирает свои жертвы. Но у Донестра есть одна особенная черта: он хранит оторванные головы своих жертв, сидит рядом с ними и плачет. – Гауптшарфюрер остановил на мне взгляд и дождался, пока я посмотрю на него. – Как по-твоему, что это такое?

Я сглотнула. Про Донестра я слышала впервые в жизни, но своего упыря Александра знала лучше, чем саму себя. Я родила этого героя, жила и дышала вместе с ним.

– Вероятно, у некоторых чудовищ, – тихо ответила я, – еще остается совесть.

Ноздри герра Диббука раздулись. Он встал, обошел вокруг стола, а я мигом сжалась в комок и вскинула руку, чтобы защититься от удара.

– Ты понимаешь, – едва слышно произнес он, – что за воровство я мог бы наказать тебя в пример другим. Публично выпороть, как заключенную, которую до тебя порол шутцхафтлагерфюрер. Или убить.

Из глаз у меня хлынули слезы. Оказалось, я не так горда, чтобы воздержаться от мольбы о пощаде.

– Прошу вас, не надо. Я все сделаю.

Гауптшарфюрер замялся, а потом проговорил:

– Тогда скажи мне, что будет дальше.

Сказать, что я была ошеломлена, было бы преуменьшением. Гауптшарфюрер не только пальцем меня не тронул, но и оставил в своем кабинете до конца дня печатать списки изъятых в «Канаде» трофеев. Списки эти, как я узнала, отправляли в разные места Европы, которые до сих пор находились под контролем немцев, вместе с самими вещами. Теперь, сказал мне гауптшарфюрер, – это моя работа. Я буду писать под его диктовку, печатать письма, отвечать на звонки (по-немецки, разумеется) и принимать адресованные ему сообщения. Когда он ушел в бараки «Канады» заниматься своими обычными делами, то не оставил меня одну, а посадил одного из своих подчиненных в кабинете – следить, как бы я чего не натворила. Я печатала, и пальцы мои безудержно дрожали на клавишах. Вернувшись, гауптшарфюрер сел за стол и, не говоря ни слова, стал жать кнопки на счетной машинке. Из нее вылезал длинный белый язык, который закручивался на конце и свешивался с края стола все ниже и ниже по мере того, как офицер разбирался со стопкой бумаг на столе.

К вечеру у меня закружилась голова. В отличие от «Канады», здесь мне не дали супа на обед. Какой бы скудной ни была эта пища, все-таки она подкрепляла силы. Когда после одной из отлучек по делам гауптшарфюрер вернулся с кексом и кофе в руках, у меня громко заурчало в животе. Мы с моим новым начальником сидели так близко друг к другу, что он наверняка это услышал.

Вскоре в дверь кабинета постучали. От неожиданности я подскочила на стуле. Гауптшарфюрер крикнул посетителю, чтобы тот входил. Я не отрывала глаз от страницы, но мигом узнала хриплый голос шутцхафтлагерфюрера, его звуки вызывали у меня в голове мрачный образ: дым, окутывающий лезвие клинка.

– Что за паршивый день! – распахивая дверь, прорычал начальник лагеря. – Пошли в буфет, мне нужно долбануть по мозгам, прежде чем снова терпеть перекличку.

Волоски у меня на шее встали дыбом. Ему приходится терпеть перекличку?

Взгляд герра Тремора упал на меня, со склоненной головой сосредоточенно печатавшую на машинке.

– Глянь-ка, а это что такое? – насмешливо произнес он.

– Райнер, мне был нужен секретарь. Я месяц назад говорил тебе об этом. Бумаг становится все больше с каждым днем.

– И я тебе ответил, что позабочусь об этом.

– У тебя это заняло слишком много времени. Напиши на меня рапорт, если тебе от этого станет лучше. – Он пожал плечами. – Я просто взял дело в свои руки.

Шутцхафтлагерфюрер обошел меня полукругом:

– Забрав одну из моих работниц?

– Одну из моих работниц, – поправил его гауптшарфюрер.

– Без моего разрешения.

– Ради бога, Райнер! Ты можешь найти другую. Эта бегло говорит по-немецки.

– Wirklich?[59]– удивленно спросил лагерфюрер.

Он обращался ко мне, но я сидела спиной к нему и не догадывалась, что от меня ждут ответа. Вдруг что-то тяжелое обрушилось сзади и сбоку мне на голову. Я слетела со стула и упала на колени, в глазах помутилось.

– Отвечай, когда с тобой разговаривают! – Начальник лагеря нависал надо мной, занеся руку.

Не успел он снова ударить меня, как брат крепко схватил его за запястье:

– Я бы попросил, чтобы ты доверил мне самому наказывать своих подчиненных.

Глаза лагерфюрера блеснули.

– Ты просишь об этом вышестоящего офицера, Франц?

– Нет, – ответил тот. – Я прошу об этом своего брата.

Напряжение рассеялось, будто паром вылетело в окно.

– Значит, ты решил завести домашнего зверька, – со смехом проговорил лагерфюрер. – Ты не первый из офицеров, кто сделал это, хотя я ставлю под вопрос твой выбор, ведь есть много девушек volksdeutsche – настоящих немок, которые на всё готовы.

Я с трудом забралась на стул, провела языком по зубам – все ли на месте? – и подумала: не для того ли привел меня сюда гауптшарфюрер? Уж не собирается ли он сделать меня своей шлюхой?

Это было наказание совершенно иного уровня, я о таком даже не думала.

До сих пор мне ни разу не приходилось слышать, чтобы какой-нибудь офицер сексуально домогался заключенной. Эсэсовцы вовсе не были такими уж джентльменами. Но интимные отношения на службе противоречили правилам, а лагерные офицеры соблюдали дисциплину беспрекословно. К тому же мы были еврейками, а потому совершенно их не привлекали. Переспать с одной из нас – это было для них все равно что затащить к себе в постель какую-нибудь падаль.

– Давай обсудим это в буфете, – предложил гауптшарфюрер. Недоеденный кекс он оставил на столе, а проходя мимо меня, сказал: – Приберешь там, пока меня нет.

Я кивнула, отведя глаза в сторону и чувствуя на себе пристальный взгляд герра Тремора, который впивался в мое лицо, обшаривал мое костлявое тело, скрытое под рабочим платьем.

– Не забывай, Франц, – сказал он. – Бродячие собаки кусаются.

На этот раз гауптшарфюрер не оставил младшего офицера сидеть со мной в качестве няньки, а вместо этого запер дверь кабинета на ключ. Такое доверие лишило меня присутствия духа. Интерес к моей книге, новость, что он сделает меня своей секретаршей, то есть даст работу, которая позволит мне находиться в тепле весь день, а ведь приближалась зима, и это не будет тяжкий труд, как ни крути. Зачем проявлять доброту ко мне, если он собирался меня изнасиловать?

Эта мысль камнем упала мне в голову.

Нет, такого не случится. Я лучше перережу себе горло ножом для бумаг, чем вступлю в интимные отношения с эсэсовцем.

Я мысленно послала благодарность Арону, который был моим первым, так что этому немцу такая радость не обломится, и подошла к столу гауптшарфюрера.

Сколько времени я не ела кексов? Отец иногда пек их с кукурузной мукой грубого помола и самым белым сахаром. Этот кекс был темный, с застывшими в тесте изюминами.

Прижимая пальцы к формочке из вощеной бумаги, я соскребла с нее все до последней крошки. Половину ссыпала в маленький бумажный кулечек и сунула под пояс платья, решив, что вечером поделюсь этими крошками с Дарьей. Потом начисто облизала пальцы. Вкус едва не свалил меня с ног. Я допила кофе до последней капли, выбросила бумажку от кекса в мусорное ведро, а чашку насухо вытерла.

И тут же запаниковала. Что, если это не демонстрация доверия, а еще одна проверка? Вдруг гауптшарфюрер вернется, заглянет в мусорную корзину и увидит, что я украла его еду? Я прокручивала в голове возможные сценарии. Входят два брата, старший произносит: «Я же говорил тебе, Франц». А младший пожимает плечами и отправляет меня к своему брату для порки, которой я избежала сегодня утром. Если красть фотографии у мертвецов плохо, то стащить еду у немецкого офицера – куда как хуже.

К моменту, когда гауптшарфюрер отпер дверь и снова вошел – один, я так разнервничалась, что меня било мелкой дрожью, аж зубы стучали. Он хмуро взглянул на меня:

– Тебе холодно?

От него пахло пивом.

Я кивнула, хотя уже много недель мне не доводилось находиться в таком тепле.

Он не стал смотреть в мусорную корзину, а вместо этого с любопытством обвел взглядом комнату, потом сел на край стола и взял в руку стопку фотографий:

– Я должен конфисковать это. Ты понимаешь?

– Да, – прошептала я и не сразу сообразила, что он протягивает мне какие-то вещи – маленький кожаный блокнот и авторучку.

– Взамен ты возьмешь вот это.

Я неуверенно приняла подарки. Ручка тяжело легла мне в руку. Я с трудом удержалась, чтобы не поднести блокнот к носу и не вдохнуть с жадностью запах кожи и свежей бумаги.

– Тебе подходят эти новые условия? – официальным тоном спросил гауптшарфюрер.

Как будто у меня был выбор.

Хотела ли я продать свое тело ради того, чтобы напитать свой ум? Потому что он предлагал мне сделку, по крайней мере так сказал его брат. За определенную цену я могла писать в свое удовольствие. И меня назначат на работу, за которую любой другой в лагере убил бы.

Я молчала, гауптшарфюрер со вздохом поднялся на ноги и сказал:

– Пошли.

Меня снова затрясло, так сильно, что мой новый начальник отшатнулся от меня. Пришло время расплаты. Я скрестила на груди руки, прижимая к себе блокнот и мысленно гадая, куда он меня поведет? В офицерские квартиры, наверное.

Я справлюсь. Мысленно убегу куда-нибудь. Закрою глаза и буду думать об Ании, Александре и том мире, который находился в моей власти. Как моя история успокоила Дарью, как она утешала других женщин в бараке, так же я затуманю ею и свой разум.

Сжав зубы, я вышла на улицу. Дождь перестал, но на земле разлились огромные лужи. Гауптшарфюрер шагал прямо по ним в своих тяжелых сапогах, а я силилась не отставать от него. Он не повернул в ту часть лагеря, где жили офицеры, а вместо этого привел меня ко входу в наш барак. Женщины уже вернулись с работы и ждали поверки.

Гауптшарфюрер позвал старшую по бараку, которая сразу принялась лебезить перед ним.

– Эта заключенная будет работать на меня, – заявил он. – Блокнот и ручка принадлежат мне. За их сохранность вы лично отвечаете перед шутцхафтлагерфюрером. Понятно?

Тварь молча кивнула. За спиной у нее стояла напряженная тишина; любопытство женщин было осязаемым. Потом гауптшарфюрер повернулся ко мне:

– К завтрашнему дню. Еще десять страниц.

После чего он ушел. Никаких офицерских квартир, никакого насилия.

Тварь тут же глумливо заулыбалась:

– Он сейчас взял тебя под крыло, но, как только устанет от того, что у тебя между ног, найдет себе другую.

Я протиснулась в дверь мимо нее и пошла к Дарье.

– Что он с тобой сделал? – спросила она, хватая меня за предплечье. – Я жутко волновалась весь день.

Сев на нары, я стала обдумывать случившееся со мной, этот неожиданный и чрезвычайно странный оборот событий.

– Он не сделал абсолютно ничего, – сказала я подруге. – Никакого наказания. Напротив, я получила повышение, так как знаю немецкий. Я буду работать на офицера, который читает стихи и требует от меня продолжения истории про упыря.

Дарья нахмурилась:

– Чего он добивается?

– Не знаю, – удивленно ответила я. – Он не прикоснулся ко мне. И смотри… – Я вынула засунутый под пояс платья кулечек с крошками от кекса и отдала ей. – Он оставил это мне.

– Он кормил тебя? – Дарья разинула рот.

– Ну не совсем. Но оставил мне немного еды.

Дарья попробовала крошки. И прикрыла глаза в чистом экстазе. Но через мгновение сфокусировала взгляд на мне.

– Можно одеть свинью в бальное платье, Минка. Но от этого она не станет светской барышней.

На следующее утро после поверки я явилась в кабинет гауптшарфюрера. Его не было, но мне открыл дверь младший офицер. Начальник, очевидно, находился в «Канаде», совершал обход бараков, где работали Дарья и другие женщины.

На моем столе рядом с пишущей машинкой лежала стопка документов, которые нужно было напечатать.

На спинке стула висела женская кофта.

Вот из чего теперь состояли мои дни: каждое утро я приходила в кабинет гауптшарфюрера. Меня ждала работа, которую нужно было сделать, пока он совершает обход «Канады». В полдень гауптшарфюрер приносил обед из главного лагеря в свой кабинет. Часто у него была вторая порция супа или кусок хлеба. Он никогда не доедал ни то ни другое, а оставлял на столе, когда уходил из кабинета, прекрасно понимая, что я все съем.

Каждый день, пока он обедал, я читала ему вслух написанное предыдущей ночью. А потом он задавал вопросы: «Ания знает, что Дамиан пытается подловить Александра?», «Мы когда-нибудь застанем Казимира в момент совершения убийства?».

Но больше всего его интересовал Александр.

Отличается ли любовь к брату от любви к женщине? Пожертвуете ли вы одним ради другой? Чего стоило Александру скрывать свое истинное лицо ради спасения Ании?

Я не могла признаться в этом даже Дарье, но начала ждать выхода на работу, особенно обеденного времени. Казалось, лагерь переставал существовать, пока я читала гауптшарфюреру. Он слушал так внимательно, что я забывала о надзирателях, которые издеваются над заключенными, о людях, которых душат в газовых камерах, и о тех, кто вытаскивает их тела из душевых и, как дрова, переносит в крематорий. Когда я читала свою книгу, то сама терялась в сюжете и могла оказаться где угодно: в своей комнате в Лодзи; в коридоре рядом с классом герра Бауэра с тетрадью в руках, где я наскоро записываю идеи для книги; в кафе с Дарьей, где мы пьем горячий шоколад; на подоконнике в отцовской пекарне. Я не была настолько глупа, чтобы воображать, будто мы с гауптшарфюрером равны, но во время чтения я чувствовала, что, по крайней мере, мой голос все еще имеет значение.

Однажды гауптшарфюрер откинулся на спинку стула и положил ноги в сапогах на стол. Я как раз добралась до кульминационного момента, когда Ания входит в мрачную пещеру в поисках Александра и находит его жестокого брата. Голос мой дрожал, пока я описывала, как она пробирается в темноте, наступая на хрустящие под ногами панцири жуков и верткие крысиные хвосты.

Факел мерцал на сырой стене пещеры…

Гауптшарфюрер нахмурился:

– Факелы не мерцают. Мерцает огонь. И все равно это слишком затасканный образ.

Я посмотрела на него. Никогда мне было не понять, какой реакции он ждал от меня на свою критику написанного мной. Предполагалось, что я должна защищаться? Или считать, будто у меня есть право голоса в этом странном партнерстве, – слишком большая натяжка?

– Пламя танцует, как балерина, – сказал он. – Оно колеблется в воздухе, как призрак. Понимаешь?

Я кивнула и сделала пометку на полях блокнота.

– Продолжай! – скомандовал он.

Вдруг потянуло сквозняком, и факел, освещавший мой путь, потух. Вся дрожа, я стояла в темноте и не видела вокруг ни зги. Потом услышала шорох, какое-то движение. Я обернулась и прошептала: «Александр? Это ты?»

Подняв глаза, я увидела, что гауптшарфюрер ловит каждое мое слово.

В темноте раздалось тихое урчание, вроде кошачьего. Чиркнула спичка. Запахло серой. Факел снова вспыхнул. Передо мной на корточках в луже крови сидел человек с дикими глазами и всклокоченными волосами. Изо рта у него капала кровь, в окровавленных руках он держал кусок мяса. Я отшатнулась, ловя ртом воздух… У куска мяса, который он пожирал, была кисть с пальцами, сжимавшими золотой набалдашник трости. Его я не могла забыть, даже если бы пыталась. Теперь ясно, куда подевался Барух Бейлер…

В дверь постучали, внутрь просунул голову младший офицер.

– Герр гауптшарфюрер, уже почти два часа… – сказал он.

Я резко закрыла блокнот и принялась заправлять новый лист в пишущую машинку.

– Я вполне способен следить за временем! – крикнул в ответ гауптшарфюрер. – Я сам решу, когда пора будет идти. – Он подождал, пока дверь не закроется, а потом сказал мне: – Не начинай печатать. Продолжай.

В глазах у меня помутилось, голова пошла кругом.

«Значит, это вовсе не дикий зверь, – с трудом проговорила я. – Это был ты». Каннибал улыбнулся, обнажив гладкие, окрашенные алым зубы. «Дикий зверь… упырь. Зачем спорить о мелочах?»

Гауптшарфюрер засмеялся.

«Ты убил Баруха Бейлера».

«Лицемерка. Можешь ли ты честно сказать, что не желала ему смерти?»

Я вспомнила, как этот человек приходил в наш дом, требовал уплаты налогов, когда у нас не было денег, вынуждал отца вступать с ним в сделки, из-за которых мы все глубже увязали в долгах. Я посмотрела на это чудовище, и вдруг меня затошнило. «Мой отец. Его тоже убил ты», – прошептала я. Упырь не ответил, и тогда я бросилась на него. Оружием мне служили ногти и ярость. Я раздирала ему кожу, пиналась и молотила его кулаками. Либо я отомщу за смерть отца, либо умру, пытаясь сделать это.

Я продолжила чтение, описала появление Алекса, мучения Ании, пытавшейся примирить в сознании образ человека, в которого она влюбилась, с тем, брат которого оказался чудовищем. Каков же тогда сам Александр?

Я прочитала об отчаянном бегстве Ании из пещеры, о том, как Алекс гнался за ней, а она бросила ему обвинение, что он мог спасти ее отца, но не сделал этого.

«Твой отец не единственный, кто любил тебя, – признался Алекс. – И ты не можешь винить Казимира в его смерти. – Он отвернулся, на его лицо упала тень. – Потому что его убил я».

Я замолчала. Мои последние слова висели в воздухе, как дым сигары – ароматный и густой. Гауптшарфюрер хлопнул в ладоши – медленно, дважды, а потом со сдержанной горячностью проговорил:

– Браво! Такой развязки я не ожидал.

Я залилась краской.

– Спасибо. – Закрыв блокнот, я положила его на колени и ждала, когда меня отпустят.

Однако гауптшарфюрер вместо этого подался вперед и сказал:

– Расскажи о нем. Об Александре.

– Но я прочла вам все, что пока у меня есть.

– Да, но тебе известно больше, чем ты написала. Он прирожденный убийца?

– С упырями все не так просто. Ими становятся те, кто умер насильственной смертью.

– И тем не менее обоим – Александру и Казимиру – выпала одна и та же печальная участь. Это совпадение? Или просто несчастная судьба?

Он говорил о моих героях так, будто это реальные люди. Хотя для меня они такими и были.

– Казимир погиб, когда мстил за убийство Александра, – сказала я. – Вот почему Алекс чувствует себя обязанным защищать его. И так как Казимир – младший из упырей, он пока не способен контролировать свой аппетит так, как это может делать Александр.

– Значит, в теории у них обоих было нормальное детство. Родители их любили, водили в церковь, отмечали их дни рождения. Они ходили в школу. Мальчишками продавали газеты на улицах, работали подмастерьями или рисовали картинки. А потом в один прекрасный день, под влиянием обстоятельств, проснулись с дикой жаждой крови.

– Так говорится в легендах.

– Но ты, ты же писатель. Ты можешь что-нибудь добавить, – заметил он. – Посмотри на Анию. В какой-то момент она была готова убить человека, которого считала ответственным за смерть отца. И тем не менее она описывается как положительная героиня.

Об этом я не подумала, но замечание было верное. Нет белого и черного. Кто-то, кто был хорошим всю жизнь, на самом деле мог сделать что-то плохое. При известных обстоятельствах Ания была способна на убийство так же, как любой монстр.

– Было что-то в их воспитании, истории, генетике, что сделало их такими, какими они стали? – спросил гауптшарфюрер. – Какой-то фатальный скрытый изъян? Ведь множество людей умирают и не возрождаются в виде упырей.

– Я… я не знаю. Может быть, тот факт, что Александр не хочет быть упырем, отличает его от остальных.

– Ты имеешь в виду, он – чудовище, испытывающее угрызения совести, – задумчиво произнес гауптшарфюрер, потом встал и снял с вешалки свою тяжелую шерстяную шинель. На столе осталась нетронутая вторая порция супа. – Завтра, – объявил он, – еще десять страниц. – И вышел из кабинета, заперев за собой дверь.

Я аккуратно завязала ленточки на кожаном блокноте и положила его рядом с пишущей машинкой. Подошла к столу и взяла в руки миску с супом.

Вдруг в двери щелкнул замок. Я выронила из рук миску. Суп растекся по деревянному полу под столом. На пороге стоял гауптшарфюрер и ждал, пока я обернусь к нему.

Я задрожала. Что он скажет, увидев лужу? Но он, казалось, ничего не заметил.

– Как ты думаешь, что чувствовал Александр, когда пролил кровь своей первой жертвы? – спросил он. – Испытывал он тогда стыд? Отвращение?

Я покачала головой:

– Он не мог сдержаться.

– Это делает его поступок менее отвратительным?

– Для жертвы? – спросила я. – Или для упыря?

Гауптшарфюрер посмотрел на меня, прищурив глаза:

– Есть разница?

Я не ответила. Через мгновение ключ снова повернулся в замке, я встала на четвереньки и слизала, что смогла, с пола.

Однажды утром после бурана, когда весь лагерь был заметен снегом, мы с Дарьей вышли из барака, чтобы в строю маршировать на работу. Мы плелись позади других женщин, укутанные в драные тряпки, замерзшие. Тропинка, по которой мы ходили каждый день, вела нас вдоль ограды лагеря, мимо въездного пандуса. Иногда мы видели, как прибывают новые железнодорожные вагоны, как происходит отбор узников. Иногда мы плелись мимо очереди людей, ожидающих «душа», который они не переживут.

В тот день из вагонов выгружалась новая партия заключенных. Они стояли на платформе, как мы когда-то, держали в руках вещи, выкрикивали имена родных.

И вдруг мы увидели ее.

Вся в белом с головы до пят, с вуалью, развевавшейся у нее на голове на холодном ветру, она оглядывалась вокруг, а ее подгоняли и толкали со всех сторон, запихивая в очередь на отбор.

Арестантки застыли на месте, пораженные этим зрелищем.

Удивительно, но оно оказалось не самым удручающим из всего, что мы видели в лагере. Невеста, которую забрали прямо со свадьбы, разлучили с женихом и отправили в товарном вагоне в Освенцим…

Это давало надежду.

Значит, несмотря на то что творится в этой адской дыре, сколько бы евреев они ни изловили и ни поубивали, кто-то все равно остается на воле: живет своей жизнью, влюбляется, выходит замуж, полагая, что завтра неизбежно наступит.

Главный лагерь в Освенциме представлял собой небольшое поселение. Тут были продуктовый магазин, столовая, кино и театральный зал, где выступали оперные певцы и музыканты, некоторые из евреев-заключенных, а еще фотолаборатория и футбольный стадион. Был спортивный клуб, в который могли вступить офицеры, устраивались матчи: к примеру, заключенные, которые были боксерами, молотили друг друга, а офицеры делали на них ставки. Алкоголь здесь тоже имелся. Офицерам выдавали какую-то норму, но, судя по тому, что я видела, иногда они складывались, чтобы выпить вместе.

Все это я знала, потому что проходили недели, и гауптшарфюрер начал посылать меня по каким-нибудь надобностям в другие части лагеря. То попросит принести ему сигареты, то отдать белье в стирку. Я стала его Läuferin – девочкой на побегушках, которая исполняет поручения по необходимости. Иногда он посылал меня в «Канаду» – передать записки младшим офицерам, которые совершали обход, пока он работал в своем кабинете. Наступила зима, а с ней пришли холода, и я, отбросив предосторожности, стала делать, что могла, для Дарьи и других женщин. Когда гауптшарфюрер уходил в офицерский клуб или поесть в столовую и я знала, что его не будет довольно долго, то печатала записку на его личном бланке с требованием, чтобы заключенную А18557 – Дарью – привели на допрос. Мы с Дарьей спешили в кабинет, где по крайней мере полчаса она могла погреться, прежде чем возвращаться на работу в ледяные бараки «Канады».

Были в лагере и другие привилегированные заключенные вроде меня. Встречаясь где-нибудь в поселке во время выполнения своих заданий, мы кивали друг другу. Наше положение считалось наилучшим: люди ненавидели нас, потому что нам жилось легче, но и ценили, так как мы облегчали им жизнь, добывая разные вещи: продукты, которые они ели, сигареты и спиртное, с помощью которых они подкупали надзирателей. За бутылку водки, стянутую Дарьей из чемодана в «Канаде», мне удалось выменять у работавшего в офицерском клубе заключенного кожуру от тыквы и немного лампадного масла. Мы продавили в кожуре пальцами восемь углублений, вставили в них фитили, сделанные из ниток, вытащенных из свитеров, и у нас получился подсвечник, чтобы отпраздновать Хануку. Ходили слухи, что одна еврейка, работавшая секретаршей у какого-то офицера в лагере, обменяла пару очков на котенка, который каким-то чудом уцелел и жил в ее бараке. Нас считали неприкасаемыми из-за наших покровителей – эсэсовцев, по каким-то причинам находивших нас полезными для себя. Для некоторых, вероятно, причиной был секс. Но недели превращались в месяцы, а гауптшарфюрер не прикасался ко мне – ни в гневе, ни из вожделения. Ему и правда нужна была только моя история.

Время от времени он рассказывал какую-нибудь мелочь о себе, и это было интересно, я ведь и забыла, что не только у нас, заключенных, была другая жизнь до всего этого кошмара. Нынешний гауптшарфюрер когда-то хотел учиться в Гейдельберге – изучать классическую литературу. Он надеялся стать поэтом, а если не получится, тогда редактором литературного журнала. Он писал диссертацию об «Илиаде», когда его призвали сражаться за свою страну.

Он совсем не любил своего брата.

Я это видела по тому, как они общались. Когда шутцхафтлагерфюрер заглядывал поговорить с ним, я сразу съеживалась на своем стуле, будто хотела вообще исчезнуть. В большинстве случаев он меня просто не замечал. Я была для него пустым местом. Шутцхафтлагерфюрер много пил, а когда пьянел, становился злобным. Я это видела на поверках. Иногда гауптшарфюреру звонили по телефону, и ему приходилось идти в поселок и отводить своего брата в офицерские квартиры. На следующий день лагерфюрер приходил к нему в кабинет и говорил, что это из-за ночных кошмаров он так напился, что ему нужно пить, чтобы забыть увиденное на фронте. Полагаю, ничего более похожего на извинения он никогда не произносил. Но потом, словно это раскаяние было чем-то непристойным, начинал яриться снова. Он в гневе кричал, что он начальник женского лагеря и все должны ему подчиняться. Иногда эти вопли он сопровождал тем, что смахивал со стола все бумаги, опрокидывал вешалку или швырял о стену арифмометр.

Интересно, знали ли другие офицеры, что эти двое – родственники? Удивлялись ли они, как я, что такие разные люди могли появиться на свет из одной материнской утробы.

Одним из преимуществ моей работы было знание, когда начальника лагеря разберет ярость, так как вспышки неукротимого бешенства всегда, как по часам, следовали у него за приступами раскаяния.

Я была неглупа и понимала: для гауптшарфюрера моя книга не развлечение, это аллегория, способ разобраться в запутанных отношениях с братом, в своем прошлом и настоящем, в том, что говорит совесть и как это сочетается с его поступками. Если один брат – чудовище, обязательно ли и второму тоже быть таким?

Однажды гауптшарфюрер послал меня в поселок – взять в аптеке пузырек с аспирином. На улице валил снег, намело такие сугробы, что мои ноги в деревянных башмаках промокли. На мне была выданная в лагере роба, а еще розовая вязаная шапка и варежки, которые Дарья стащила для меня из «Канады» в качестве подарка на Хануку. Дорога, обычно занимавшая десять минут, растянулась вдвое из-за бившего в лицо ветра и колючего снега.

Я забрала пузырек с лекарством и направилась обратно в кабинет гауптшарфюрера, как вдруг увидела, что дверь офицерской столовой распахнулась и оттуда вылетел начальник лагеря, нанося удар в лицо какому-то младшему офицеру.

Верьте или не верьте, но в Освенциме были свои правила. Офицер мог ударить любого заключенного только за то, что тот весело взглянул на него, но не имел права убить его без причины, так как это означало, что он изымает из трудовой цепочки работника, вынимает шестеренку из огромного механизма, которым был лагерь.

Офицер мог обращаться с узниками как с последними отбросами, мог оскорблять украинских надзирателей или капо, но ему было не позволено проявлять неуважение к другому эсэсовцу.

Шутцхафтлагерфюрер был важным человеком, но наверняка есть кто-нибудь поважнее, кому доложат об этом происшествии.

Я кинулась бежать, то и дело поскальзываясь на обледенелых дорожках. Щеки и нос у меня онемели от холода, но я неслась по лагерю, пока не оказалась у здания администрации, где находился кабинет гауптшарфюрера.

Там было пусто.

Я поспешила наружу и снова побежала, на этот раз в «Канаду». Гауптшарфюрер говорил с несколькими охранниками – указывал им на неточности в отчетах.

– Простите, герр гауптшарфюрер, – пробормотала я; пульс бешено колотился у меня в ушах. – Можно поговорить с вами наедине?

– Я занят, – ответил он.

Я кивнула и отошла.

Если я ничего не скажу, он не узнает, что́ я видела.

Если я промолчу, шутцхафтлагерфюрера накажут. Может, даже понизят в звании или переведут куда-нибудь. И это определенно пойдет всем нам во благо.

Ну, может быть, не его брату.

Не знаю, что шокировало меня сильнее: тот факт, что я развернулась и решительно направилась обратно в сортировочный барак, или осознание того, что меня волнует благополучие моего начальника.

– Простите, герр гауптшарфюрер, – тихо проговорила я, – но это дело величайшей важности.

Он отпустил своих подчиненных и потащил меня наружу, ухватив за рукав. Ветер завывал вокруг нас, снег кружился вихрем.

– Ты не прерываешь меня во время работы, это ясно? – (Я кивнула.) – Может, у тебя сложилось неверное впечатление, но приказы тебе отдаю я, а не наоборот. Я не допущу, чтобы мои подчиненные думали, будто я…

– Шутцхафтлагерфюрер, – перебила его я. – Он устроил драку в столовой.

Кровь отхлынула от лица гауптшарфюрера. Он быстро пошел в сторону поселка, а завернув за угол, пустился бежать.

Я сжала пузырек с аспирином, так и оставшийся у меня в варежке. Побрела обратно к административному корпусу и вошла в кабинет. Сняла куртку, шапку и варежки, повесила их сушиться на батарею. Потом села и принялась печатать.

Я работала все обеденное время. На этот раз чтение не состоялось, и дополнительная порция еды для меня не появилась. Гауптшарфюрер вернулся только в сумерках. Смахнул снег с шинели и повесил ее, нацепил на крючок офицерскую фуражку, потом грузно опустился за стол и сложил руки домиком перед лицом.

– У тебя есть брат или сестра? – спросил он.

Я посмотрела ему в глаза:

– Была.

Гауптшарфюрер кивнул.

Он нацарапал записку на листе почтовой бумаги и сложил ее конвертом.

– Отнеси это в кабинет коменданта, – сказал он, и я побледнела; я никогда там не бывала, хотя и знала, где он находится. – Объясни, что шутцхафтлагерфюрер заболел и не будет присутствовать на поверке. – (Я кивнула, надела робу, еще мокрую, варежки и шапку.) – Погоди! – раздался у меня за спиной голос гауптшарфюрера, когда я уже взялась за ручку двери. – Я не знаю твоего имени.

И это после двенадцати недель работы на него!

– Минка, – буркнула я.

– Минка. – Он опустил глаза на бумаги, лежавшие на столе. Это было самое большее, на что мог пойти гауптшарфюрер, чтобы выразить мне свою благодарность.

Больше он ни разу не назвал меня по имени.

Вещи, изъятые из «Канады», отправляли в различные места Европы вместе с тщательно составленными списками, которые печатала я. Время от времени обнаруживались разночтения в документах и недостачи. Обычно в воровстве обвиняли заключенных, но, скорее всего, этим занимались эсэсовцы. По словам Дарьи, она не раз видела, как младшие офицеры суют разные вещи в карманы, думая, что на них никто не смотрит.

Когда список не совпадал с содержимым отправления, звонили гауптшарфюреру. Он должен был наказать виновного, хотя могло пройти уже несколько недель после кражи.

Однажды, когда гауптшарфюрер забирал обед в поселке, я ответила на телефонный звонок. Как обычно, на безупречном немецком я сказала:

– Herr Hauptscharführer Hartmann, guten Morgen[60]. – (Мужчина на другом конце провода представился как герр Шмидт.) – Сожалею, но герр гауптшарфюрер вышел из кабинета. Я могу ему что-нибудь передать?

– Да, вы можете сказать ему, что посылка прибыла в целости. Но, прежде чем я повешу трубку, должен сказать, фройляйн… Мне никак не определить ваш акцент.

Я не стала поправлять его, когда он назвал меня фройляйн, и ответила:

– Ich bin Berlinerin[61].

– В самом деле? Потому что ваша дикция посрамит мою, – отозвался герр Шмидт.

– Я училась в пансионе в Швейцарии, – солгала я.

– Вот как. Да, вероятно, это единственное место в Европе, которое еще не разорено окончательно. Vielen Dank, Fräulein. Auf Wiederhören[62].

Я положила трубку, чувствуя себя так, словно побывала на допросе. Когда я обернулась, в дверях стоял гауптшарфюрер.

– Кто это был?

– Герр Шмидт. Подтверждал доставку посылки.

– Почему ты сказала, что ты из Берлина?

– Он заинтересовался моим акцентом.

– У него возникли подозрения? – спросил гауптшарфюрер.

А если возникли? Означало ли это, что время моей секретарской работы истекает? Пошлют ли меня обратно в «Канаду» или, что еще хуже, не стану ли я жертвой очередной «сортировки»?

– Не думаю, – сказала я, сердце у меня стучало. – Он поверил мне, когда я сказала, что училась за границей.

Гауптшарфюрер одобрительно кивнул:

– Не все отнесутся доброжелательно к твоему положению здесь. – Он сел, заправил за воротник салфетку и принялся резать ножом жареного цыпленка на тарелке. – Ну так на чем мы остановились?

Я развернула свой деревянный стул спинкой к пишущей машинке и раскрыла блокнот в кожаной обложке. Прошлой ночью я написала требуемые десять страниц, но впервые стеснялась прочесть их вслух.

– Давай-давай, – поторапливал меня гауптшарфюрер, взмахивая вилкой, как дирижерской палочкой.

Я откашлялась.

– Никогда еще я не ощущала с такой остротой своего дыхания и пульса. – Только это я и смогла вымолвить, прежде чем в лицо мне бросился жар и я опустила взгляд на колени.

– Что такое? – спросил он. – Плохо получилось?

Я покачала головой.

Он протянул руку и забрал у меня блокнот.

Конечно, биения сердца не услышишь. Была только пустота, понимание, что больше мы не будем прежними. Означало ли это, что он не чувствовал того же, что я, когда двигался между…

Вдруг он умолк и покраснел так же густо, как я.

– О, – произнес он. – Вероятно, этот отрывок мне лучше прочесть про себя.

Он целовал меня так, будто его укусила змея, а я была противоядием. Может, так и есть, подумалось мне. Алекс прикусил мне губу, и на ней снова выступила кровь. Он присосался к ранке, и я выгнула спину в кольце его рук, представляя, что он пьет из меня.

Потом я лежала рядом с ним, положив руку ему на грудь, будто измеряла пустоту внутри ее.

– Я бы сделал все, лишь бы вернуть себе сердце, – сказал Александр. – Ради того, чтобы отдать его тебе.

– Ты и так совершенен.

Он уткнулся головой мне в шею и сказал:

– Ания, я далек от совершенства.

Есть что-то волшебное в интимной близости, в этом мире, состоящем из вздохов и окруженном невидимой стеной, которая прочнее кирпичей и железа. Там только ты и он, вы так невероятно близки, что ничто не может встрять между вами. Ни враги, ни союзники. В этой безопасной гавани, в этой лакуне, образовавшейся в пространстве и времени, я осмелилась задавать вопросы, ответов на которые боялась.

– Скажи мне, как это у тебя было, – прошептала я, – в первый раз?

Алекс не стал изображать непонимание. Он повернулся на бок и прижался ко мне сзади, чтобы не смотреть мне в глаза во время рассказа.

– Я чувствовал себя так, будто провел в пустыне много месяцев и умру, если не напьюсь. Но вода не утоляла жажды. Я мог бы выпить целое озеро, и этого было бы мало. Меня влекло то, что я ощущал под кожей, густое и ароматное, как коньяк. – Он немного помолчал. – Я пытался бороться с этими позывами. Но потом я так изголодался, так ослаб, что уже едва держался на ногах. Забился в какой-то сарай и хотел одного – умереть снова. Она принесла бадейку с кормом для птиц, рассыпала его по курятнику, и я наблюдал за ней из своего укрытия под крышей. Я слетел вниз, как архангел, заглушил ее крики своей накидкой и затащил на сеновал, где прятался.

Она молила меня сохранить ей жизнь. Но моя была важнее. И я разодрал ей горло. Выпил из нее все дочиста, грыз кости и рвал ее плоть, пока ничего не осталось, все поглотил мой голод. Я испытал отвращение, не мог поверить, что превратился в такое чудовище. Попытался как-то привести себя в порядок, но ее кровь не смывалась с рук. Я сунул палец глубоко себе в горло, но не мог очиститься. И все же впервые за долгое время я не чувствовал голода и благодаря этому смог наконец заснуть. На следующее утро родители пришли искать дочь, окликали по имени, тут я проснулся. Рядом со мной лежало то, что от нее осталось: голова с толстой светлой косой, круглый рот застыл в оскале ужаса. Я сидел рядом с ней, будто на ночном бдении над покойником, и всхлипывал.

Гауптшарфюрер удивленно поднял на меня взгляд:

– Донестр.

Я кивнула, радуясь, что мой читатель уловил отсылку к мифическому чудовищу, о котором сам мне рассказывал.

Второй стала проститутка, которая задержалась в переулке, чтобы подтянуть чулки. На этот раз было легче, по крайней мере, я так сказал себе, потому что в противном случае мне пришлось бы признать, что первый раз был преступным. Третьим мне попался мужчина, мой первый, – банкир, закрывавший свою контору в конце дня. Потом была девочка-подросток, оказавшаяся не в то время не в том месте; светская дама, плакавшая на балконе гостиницы. После этого мне стало все равно, кто они. Значение имело только то, что они оказывались под рукой в тот момент, когда были нужны мне. – Александр закрыл глаза. – Оказалось, чем чаще повторяешь одно и то же действие, не важно, насколько предосудительное, тем легче тебе найти ему оправдание у себя в голове.

Я повернулась под его рукой:

– Откуда мне знать, что однажды ты не убьешь меня?

Алекс посмотрел на меня в нерешительности:

– Ты этого знать не можешь.

Это был конец. Пока. Я остановилась на этом месте, чтобы поспать хотя бы пару часов до поверки. Гауптшарфюрер положил блокнот на стол между нами. Щеки у него горели.

– Ну… – произнес он.

Я не смела встретиться с ним взглядом. В лагере я раздевалась перед незнакомыми людьми, надзиратель сдирал с меня одежду, чтобы наказать, и тем не менее никогда еще я не чувствовала себя такой голой.

– Это все довольно интересно, ведь на самом деле здесь описан поцелуй. Графичным его делает то, как ты говоришь о других… «подвигах» Александра. – Он склонил набок голову. – Замечательно представление о насилии столь же интимном, как любовь.

Его слова удивили меня. Не могу сказать, что я написала это намеренно, но здесь есть противоречие? В обоих случаях действуют два человека: один отдает, другой совершает жертвоприношение. Тут я вспомнила об уроках в гимназии, на которых мы регулярно анализировали тексты великих авторов. «Но что на самом деле имел здесь в виду Томас Манн?» Может, он ничего не имел в виду, а просто хотел написать книгу, которую никто не сможет назвать плохой.

– Я так понимаю, у тебя был любовник.

Голос гауптшарфюрера напугал меня. Мне никак не удавалось выдавить из себя ответ. Наконец я молча покачала головой.

– Что делает этот отрывок еще более впечатляющим, – заметил он. – Разве что не вполне корректным.

Я вскинула глаза и встретилась с ним взглядом. Он резко отвернулся и встал, как обычно после обеда, оставляя мне еду, чтобы я управилась с ней, пока он совершает обход в «Канаде».

– Не… по механике, – сухо добавил гауптшарфюрер, застегивая шинель. – Последний отрывок. Когда Александр говорит, что становится легче во второй раз. – Он отвернулся и надел на голову фуражку. – Не становится никогда.

Моя пишущая машинка исчезла.

Я стояла перед маленьким закутком, где гауптшарфюрер отвел мне рабочее место, и удивлялась: что я сделала не так?

Дарья советовала мне не привыкать к хорошему, а я только пожимала плечами, игнорируя ее предостережения. Когда другие женщины глумились надо мной или отпускали саркастические замечания по поводу странной дружбы между мной и гауптшарфюрером, я отмахивалась от них. Какое мне дело, что думают люди, когда сама я знаю правду? Я жила как в бреду и убедила себя: пока тянется моя история, жизнь тоже не прервется. И тем не менее даже у Шахерезады по прошествии 1001 ночи кончились сказки. К тому моменту царь, который спасал ее от казни каждое утро, чтобы вечером услышать продолжение истории, стал умнее и добрее благодаря содержавшимся в сказках нравоучениям.

Он сделал Шахерезаду царицей.

Я хотела только одного: чтобы союзники пришли до того, как у меня закончатся сюжетные ходы.

– Ты больше здесь не работаешь, – бесстрастно произнес гауптшарфюрер. – Немедленно отправляйся в госпиталь.

Я побледнела. Госпиталь был преддверием газовой камеры. Это знали все. Потому заключенные и не стремились попасть туда даже в случае серьезной болезни.

– Но я чувствую себя нормально, – сказала я.

Гауптшарфюрер бросил на меня быстрый взгляд:

– Это не обсуждается.

Я мысленно пробежалась по событиям вчерашнего дня: чем я занималась? Заполняла бланки, принимала сообщения. Я не могла припомнить никаких изъянов или промахов в своей работе. Как обычно, мы с полчаса поговорили о моей книге, и это подтолкнуло гауптшарфюрера к рассказу о недолгом времени, которое он провел в университете, когда получил премию за свою поэзию.

– Герр гауптшарфюрер, – взмолилась я, – прошу вас, дайте мне шанс. Если я что-то сделала неправильно, я все исправлю…

Он посмотрел мимо меня за открытую дверь и жестом подозвал младшего офицера, который должен был сопровождать меня.

Я мало что помню о своем прибытии в блок 30. Мой номер был внесен в список евреем-заключенным, который работал за столом регистратора. Меня отвели в какую-то комнату – маленькую, грязную, забитую людьми. Пациенты лежали друг на друге в испачканных кровавым поносом и рвотой робах. У некоторых были длинные раны, кое-как зашитые. Крысы пробегали по телам больных, не имевших сил отогнать их. Заключенный, вероятно назначенный на работу здесь, нес стопку бинтов и шел следом за медсестрой, которая делала перевязки. Я попыталась привлечь к себе ее внимание, но она даже не взглянула в мою сторону.

Вероятно, из страха, что ее могут заменить так же, как меня.

Рядом оказалась девушка без одного глаза. Она цеплялась за мою руку и повторяла на идише:

– Пить.

Мне измерили температуру, записали ее.

– Пусть меня осмотрит врач! – крикнула я, перекрывая голосом стоны больных. – Я здорова!

Доктору я бы сказала, что со мной все в порядке, что я могу сейчас же взяться за работу, за любую работу. Страшнее всего было остаться здесь, с этими женщинами, похожими на сломанные игрушки.

Одна из них оттолкнула в сторону скелетоподобное тело одноглазой девушки и села на подстилку рядом со мной.

– Замолчи, – прошипела она. – Ты идиотка?

– Нет, но мне нужно сказать им…

– Если ты будешь поднимать шум и говорить, что не больна, кто-нибудь из докторов услышит. – (Очевидно, женщина была не в себе. Ведь я и хотела, чтобы меня услышали!) – Им нужны здоровые, – продолжила моя непрошеная советчица, и я покачала головой, совершенно ничего не понимая. – Я пришла сюда, потому что у меня было воспаление на ноге. Врач, который меня осматривал, решил, что в остальном я вполне здорова. – Она задрала платье, чтобы я увидела покрытые пузырями красные ожоги на ее животе. – Он сделал это рентгеновскими лучами.

Содрогаясь от ужаса, я начала понимать. Мне нужно притворяться больной, но при этом не привлекать к себе внимания докторов. И не переборщить, чтобы меня не взяли на заметку надзиратели.

Это была труднейшая задача, все равно что пройти по канату над пропастью.

– Сегодня приезжает какая-то важная шишка из Ораниенбурга, – продолжила женщина. – Ходят такие слухи. Если не хочешь навредить себе, сиди тихо. Им нужно произвести хорошее впечатление на начальство, если ты понимаешь, о чем я.

Я понимала. Это означало, что потребуются козлы отпущения.

Интересно, дойдет ли до Дарьи весть, что меня отправили сюда? Попытается ли она подкупить кого-нибудь с помощью сокровищ из «Канады» и вызволить меня? Возможно ли это вообще? – размышляла я.

Через некоторое время я легла на подстилку. Одноглазую девушку лихорадило; ее тело сотрясали волны жара.

– Пить, – продолжала шептать она.

Я отвернулась и ушла в себя. Вытащила из-под платья кожаный блокнот и принялась читать свою историю с самого начала. Я использовала ее как обезболивающее, старалась ничего не видеть, кроме слов на странице и создаваемого ими мира.

В палате поднялась какая-то суматоха, прибежали медсестры, стали прибираться и перекладывать больных, чтобы они не лежали друг на друге. Я спрятала блокнот под платье, думая, что идет врач.

Вместо этого в палату строем вошел небольшой отряд солдат. Они встали с двух сторон от пожилого мужчины, которого я никогда раньше не видела, – офицера со множеством наград. Судя по количеству подчиненных, которые его окружали, и по тому, как лагерные офицеры чуть ли не целовали его ботинки, это была какая-то очень важная птица.

Мужчина в белом халате – печально известный доктор? – возглавлял это шествие.

– Мы продолжаем успешно продвигаться в разработке методов массовой стерилизации с помощью радиации, – мысленно перевела я с немецкого его слова и вспомнила женщину с ожогами на животе, которая советовала мне держать рот на замке.

В палату вошли другие люди, и среди них я увидела шутцхафтлагерфюрера. Он стоял, заложив руки за спину.

Важный офицер поднял руку и подозвал его.

– Герр оберфюрер? У вас есть вопрос?

Тот указал на еврея, который нес бинты сестре:

– Вот этот.

Шутцхафтлагерфюрер кивнул одному из охранников, которые сопровождали процессию. Заключенного вывели из палаты.

– Это… – выразительно произнес оберфюрер, – адекватно.

Остальные офицеры слегка успокоились.

– Адекватное не впечатляет, – добавил оберфюрер и быстро вышел из палаты, остальные последовали за ним.

За обедом я взяла бульон, который мне дали. В нем вместо овощей или мяса плавала пуговица. Я закрыла глаза и представила, что́ ест гауптшарфюрер. Жареная свинина, это я знала, потому что в начале недели приносила ему меню из офицерской столовой. Свинину я ела всего раз в жизни – в доме у Шиманьски.

Я подумала, живут ли они до сих пор в Лодзи. Вспоминают ли о своих друзьях-евреях, интересуются ли, что с ними случилось.

Жареная свинина с зеленым горошком и вишневый демиглас – вот что обещало меню. Я не знала, что такое демиглас, но явственно ощутила на языке вкус вишни. Вспомнила, как мы ехали на повозке в деревню, где находилась фабрика отца Дарьи, с Йозеком и другими ребятами. Мы разложили еду для пикника на клетчатой скатерти, и Йозек затеял игру – он подбрасывал вишни и ловил их ртом. Я показала ему, как умею языком завязывать их плодоножки в узел.

Я думала об этом, о жареной свинине и пикниках, которые мы устраивали летом. Домохозяйка Дарьи давала нам с собой столько продуктов, что мы скармливали недоеденное уткам. Только представьте, у нас была лишняя еда! Я думала об этом и пыталась вспомнить вкус грецких орехов и чем он отличается от вкуса арахиса; размышляла, можно ли утратить вкусовые ощущения и происходит ли это так же, как пропадают функции отдельных частей тела, если их не использовать. Я целиком ушла в эти мысли и оттого сперва не услышала, что происходит у входа в палату.

Гауптшарфюрер орал на одну из медсестер:

– Думаете, у меня есть время разбираться с вашей некомпетентностью? Мне что, обращаться к шутцхафтлагерфюреру для решения такой мелкой проблемы?

– Нет, герр гауптшарфюрер. Я уверена, мы можем найти…

– Оставьте это. – Он заметил меня, подошел к подстилке, где я лежала, и грубо схватил меня за запястье. – Ты немедленно вернешься на работу. Ты больше не больна, – заявил он и потащил меня вон из палаты, по ступеням больничного крыльца и дальше через двор к административному зданию. Мне приходилось бежать, чтобы поспеть за ним.

Когда я вошла в кабинет, мой стул и пишущая машинка стояли на своих местах. Гауптшарфюрер сел за стол. Лицо у него раскраснелось, он обливался потом, хотя на улице был мороз. Мы не говорили о случившемся до конца дня, а потом я робко спросила:

– Герр гауптшарфюрер, мне приходить сюда завтра утром?

– А куда еще тебе идти? – отозвался он, не отрывая глаз от описи, с которой работал.

Тем вечером Дарья сообщила мне новости. Тварь мертва. Мужчина, которого я видела в бараке 30, – оберфюрер СС, заместитель самого Глюкса[63] в инспекции по концентрационным лагерям, и он прошелся по баракам с проверкой. По словам одной женщины из нашего барака, которая была участницей подпольной группы сопротивления, этот заместитель прославился тем, что устранял евреев, которые нашли себе теплые местечки в лагерях, и отправлял их в газовые камеры. У нас была новая Blockälteste, которая попыталась утвердиться в глазах Aufseherin тем, что заставила нас больше часа прыгать, расставляя ноги и вскидывая вверх руки, и била тех, кто падал от утомления. Однако прошло не меньше недели, прежде чем я, исполняя какое-то поручение гауптшарфюрера, заметила, что в расход пустили не только нашу старшую по бараку. Почти все евреи, находившиеся на привилегированных местах, – от тех, кто, как я, работал секретарями, до тех, кто подавал еду в офицерской столовой, играл на виолончели в театре и помогал медсестрам в госпитале, – исчезли.

Гауптшарфюрер не наказывал меня, уволив со службы и отправив в госпиталь. Он спасал мне жизнь.

Через два дня, когда весь лагерь завалило снегом, нас собрали во дворе между бараками смотреть на повешение. Несколько месяцев назад заключенные, работавшие как Sonderkommandos – они выносили трупы из газовых камер и избавлялись от них, – устроили бунт. Мы этих людей не видели, так как их держали отдельно от остальных узников. Насколько я слышала, они напали на охранников и взорвали один из крематориев. Сколько-то заключенных сбежали, хотя большинство были пойманы и расстреляны. Но из-за самого бунта поднялся большой шум. Троих офицеров убили, одного из них живым засунули в печь, а значит, узники погибли не напрасно.

Это была плохая неделя для всех заключенных, так как эсэсовцы срывали на нас свою злость. Но потом все затихло, и мы решили, что это дело прошлое, и не вспоминали о бунте, пока нас не согнали на холодный двор в тот день. Пар от дыхания застывал на морозе и инеем оседал на наших ресницах. К виселицам подвели нескольких женщин.

Порох для взрывчатки доставали четыре девушки, которые работали на оружейной фабрике. Они заворачивали его в бумагу или тряпки и прятали где-нибудь под одеждой. Порох передавали девушке, работавшей в подразделении лагеря, где шили одежду, а она тайком переправляла его заключенным, участвовавшим в движении сопротивления, а те в свою очередь к условленному времени отдавали его зачинщикам мятежа из зондеркоманд. Девушка из подразделения по пошиву одежды жила в нашем бараке. Она была маленькая, невзрачная, как мышь, и вовсе не походила на мятежницу. «Именно этим она хороша», – заметила Дарья. Однажды эту девушку забрали прямо с утренней поверки. Мы знали, что ее посадили в камеру, жестоко пытали, а потом вернули в барак, к этому моменту она была совершенно сломлена. Не могла говорить, не могла даже смотреть на нас. Она снимала длинные полоски слоящейся кожи с пальцев и до крови обгрызала ногти. Каждую ночь она кричала во сне.

В тот день ее оставили в бараке, но крики этой несчастной все равно были слышны. Одной из двух девушек, которых вешали, была ее сестра.

Их подвели к виселицам в обычных рабочих платьях, но без курток. Они смотрели на нас ясными глазами и высоко держали головы. Одна из них была похожа на девушку, оставшуюся в бараке.

Шутцхафтлагерфюрер стоял рядом с виселицами. По его команде другой офицер связал узницам руки за спиной. Первую заставили взобраться на помост, стоявший под виселицей, накинули ей на шею петлю. Толкнули вперед. Вторая последовала за ней. Они дергались, как пойманные на крючок рыбы.

Весь тот день за работой мне казалось, что я слышу крики младшей из сестер, казнь которой была отложена. На таком расстоянии это было невозможно, но ее крики впечатались в мозг и звучали в нем, как радиосигнал с тонущего корабля. Это заставило меня вспомнить свою сестру. Впервые я подумала, что, может быть, Бася была права, она избегла ужасов жизни в таком месте, как это. Если знаешь, что умрешь, не лучше ли самому избрать время и место, вместо того чтобы ждать, пока судьба обрушится на тебя, как молот на наковальню? Что, если Бася совершила этот поступок не из отчаяния, а использовала последний шанс, когда могла сама распоряжаться своей жизнью? На прошлой неделе гауптшарфюрер спас меня, но это не означает, что он и дальше будет проявлять такую же душевную щедрость. Полагаться я могла только на саму себя.

Наверное, так же думала младшая из сестер, оставшаяся в моем бараке, когда начала переправлять порох мятежникам. Она ничем не отличалась от Баси. Они обе просто искали выход.

Я была так рассеянна, что гауптшарфюрер спросил, не болит ли у меня голова. Голова болела, но я знала, что станет только хуже, когда я по окончании работы вернусь в барак.

Как оказалось, я беспокоилась напрасно. Младшую сестру и четвертую девушку повесили сразу после захода солнца, перед поверкой. Я старалась не смотреть на виселицы, проходя мимо, но слышала, как скрипит дерево, когда поворачиваются на веревках тела этих жутких балерин, и как хлопает ткань их юбок под порывами ветра.

Однажды ночью стало так холодно, что, когда мы проснулись, волосы у нас были покрыты инеем. Утром, когда нам раздавали пайки, старшая по бараку взяла у одной из женщин оловянную кружку с кофе и подбросила ее вверх. Выплеснувшаяся жидкость мигом замерзла, превратившись в огромное белое облако. Патрульные собаки, стоявшие рядом с охранниками на поверке, скулили, приподнимали с обледенелой земли то одну лапу, то другую и поджимали хвосты. А у нас до полной потери чувствительности немели руки и ноги. По дороге на работы мы кутались в шарфы, стараясь уберечь от обморожения носы и щеки.

На той неделе температура опустилась так низко, что в нашем бараке умерли двадцать две женщины. Четырнадцать других, которых отправили работать на улице, упали от изнеможения и замерзли насмерть. Дарья принесла мне из «Канады» для утепления рейтузы и свитер. Цены на одеяла на лагерном черном рынке выросли вчетверо.

Никогда еще я не радовалась так своей работе на гауптшарфюрера, но Дарье, продолжавшей трудиться в стылых бараках «Канады», грозила смерть от переохлаждения. Поэтому я, как делала уже несколько раз, когда гауптшарфюрер ушел за обедом, быстро напечатала на украденном у него личном бланке записку с требованием, чтобы заключенная А18557 явилась к нему в кабинет. Надев куртку, шапку, варежки и шарф, я быстро пошла в «Канаду», чтобы доставить записку и привести подругу в тепло, пусть и всего на несколько минут.

Мы взялись под руки и прижались друг к дружке. Дарья сунула мне в рукавицу кусочек шоколада, который умыкнула во время работы. Мы не разговаривали; это отнимало слишком много сил. Даже войдя в здание, мы продолжали делать вид, что Дарью вызвал к себе гауптшарфюрер.

Мы прошли мимо эсэсовских офицеров и охранников, отводя от них глаза. Меня они уже хорошо знали, ничего подозрительного. По привычке, подойдя к двери, я повернула ручку и сперва заглянула внутрь на случай, если просчиталась со временем и гауптшарфюрер вернулся.

В комнате кто-то был.

Позади стола гауптшарфюрера был сейф. Там хранились деньги, которые находили в «Канаде» и каждый день под замком отправляли из лагеря. Всякий раз, совершая обход «Канады», гауптшарфюрер опустошал стоявший в центре барака ящик, куда складывали ценности. Более мелкие вещи, вроде векселей, монет и бриллиантов, приносили в его кабинет. Насколько я знала, шифр от сейфа был известен только самому гауптшарфюреру.

Но в тот момент перед его открытой дверцей стоял шутцхафтлагерфюрер. Я поняла, что совершила ошибку.

Он засовывал пачку денег во внутренний карман своего мундира.

Глаза его широко раскрылись, и он уставился на меня, будто я призрак.

Упырь.

Существо, которое должно быть мертвым.

Я поняла: он решил, что меня отправили в расход на прошлой неделе, когда оберфюрер из Ораниенбурга приехал и ликвидировал всех евреев, занимавших привилегированные места в лагере.

В панике я попятилась из комнаты. Нужно было поскорее убираться отсюда и вытащить Дарью. Но даже если бы нам удалось прорваться сквозь ограждение из колючей проволоки и сбежать в Россию, это едва ли бы спасло нас. Раз мне известно, что шутцхафтлагерфюрер – вор, я могла выдать его, пока работаю здесь. А значит, ему придется избавиться от меня.

– Беги! – крикнула я Дарье, а рука шутцхафтлагерфюрера сомкнулась на моем запястье. Дарья замешкалась, и этого мгновения хватило начальнику лагеря, чтобы другой рукой вцепиться ей в волосы и втащить в кабинет.

Он закрыл за нами дверь.

– Что, по-твоему, ты видела? – грозно спросил он; я замотала головой и опустила глаза в пол. – Говори!

– Я… Я ничего не видела, герр шутцхафтлагерфюрер.

Дарья тихонько взяла меня за руку.

Начальник лагеря уловил это легкое движение, шорох наших платьев. Не знаю, о чем он подумал в тот момент. Что мы передаем записку? Что у нас есть какой-то секретный код? Или просто решил: если отпустит нас, я расскажу подруге о его поступке, и тогда два человека будут знать эту постыдную тайну.

Он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил Дарье в лицо.

Она упала, продолжая держать мою руку. Со стены у нас за спиной, будто от взрыва, полетели куски штукатурки, в воздух взвилось пыльное облако. Я закричала. Кровь моей лучшей подруги брызнула мне в лицо, на платье; я ничего не слышала, оглушенная выстрелом. Упала на четвереньки, обняла тело Дарьи в ожидании предназначенной мне пули.

– Райнер? Ради бога, что ты здесь делаешь?

Голос гауптшарфюрера доносился будто из туннеля, будто меня обернули в несколько слоев ваты. Я посмотрела на него, не переставая кричать. Шутцхафтлагерфюрер схватил меня за шиворот и поднял на ноги.

– Я поймал этих двух, они воровали у тебя, Франц. Хорошо, что я зашел сюда как раз вовремя.

Он протянул ему деньги, которые не успел засунуть в карман.

Гауптшарфюрер поставил на стол поднос с едой и посмотрел на меня:

– Ты это сделала?

Мой ответ не имел значения. Это было ясно. Даже если бы гауптшарфюрер поверил мне, его брат стал бы следить за мной, выжидая момент для расправы, чтобы я не могла рассказать об увиденном.

О боже, Дарья!

Я всхлипнула и покачала головой:

– Нет, герр гауптшарфюрер.

Начальник лагеря засмеялся:

– А ты думал, она ответит иначе? И зачем ты вообще ее спрашиваешь?

На щеке у гауптшарфюрера дернулся мускул.

– Ты знаешь, есть определенный порядок, – сказал он. – Провинившихся заключенных следует сажать под арест, а не расстреливать на месте.

– Что ты собираешься делать? Донесешь на меня? – Брат не ответил ему, и тогда лицо шутцхафтлагерфюрера налилось краской, будто он был пьян. – Здесь я устанавливаю порядки! Кто посмеет спорить со мной? Эта заключенная была поймана, когда крала собственность Рейха. – (Это было то же самое нарушение, которое впервые привело меня в этот офис.) – Я застал ее в момент преступления. То же следует сделать с ее сообщницей, даже если она твоя маленькая шлюшка. – Шутцхафтлагерфюрер пожал плечами. – Если ты не накажешь ее, Франц, это сделаю я. – В подтверждение своих слов он снова взвел курок пистолета.

Я почувствовала, как что-то теплое льется по моей ноге, и поняла, к своему ужасу, что описалась. Небольшая лужица растеклась по полу между деревянными башмаками.

Гауптшарфюрер шагнул ко мне.

– Я не делала того, что он говорит, – прошептала я.

За пазухой у меня лежал блокнот с десятью написанными прошлой ночью страницами. Александр сидит в тюремной камере. Ания прорывается в застенок, чтобы увидеть его утром накануне казни. «Прошу тебя, – молил он ее, – сделай для меня одну вещь».

«Все, что хочешь», – пообещала Ания.

«Убей меня», – сказал он.

Если бы это был обычный день, гауптшарфюрер сел бы за стол, а я читала бы ему вслух. Только это не был обычный день.

За четыре месяца, что я проработала у гауптшарфюрера, он пальцем меня не тронул. А теперь тронул. Он прикоснулся рукой к моей щеке так нежно, что у меня на глаза навернулись слезы. Он погладил мою кожу, как сделал бы любовник, и посмотрел мне в глаза.

А потом ударил так сильно, что свернул мне челюсть.

Когда я уже не могла подняться, когда я харкала кровью в рукав, чтобы не захлебнуться, когда шутцхафтлагерфюрер был удовлетворен, гауптшарфюрер остановился. Он, шатаясь, отошел от меня, как будто выходил из транса, оглядел свой разгромленный кабинет и приказал:

– Убери здесь.

Он оставил меня под надзором охранника, которому было велено отвести меня в тюрьму, как только я закончу. Я осторожно расставила по местам мебель, морщась от боли при каждом резком движении или наклоне. Я смела штукатурную пыль руками, то и дело бросая взгляд на Дарью, лежавшую на полу, и каждый раз меня едва не выворачивало. Поэтому я сняла куртку и накрыла тело подруги. Оно уже коченело, руки были холодные и не гнулись. Меня начало трясти – от холода? от горя? от шока? Я пошла в кладовку и взяла там тряпки и ведро. Вымыла пол. Дважды я теряла сознание от боли, и оба раза охранник пинал меня сапогом и приводил в чувство.

Когда кабинет был убран, я подняла Дарью на руки и зашаталась под тяжестью ноши. Она ничего не весила, но и я сама тоже. Следуя приказаниям охранника, я отнесла свою лучшую подругу – все еще завернутую в мою куртку – из административного здания к телеге, стоявшей на задворках «Канады». В ней лежали другие тела: людей, умерших ночью; людей, умерших днем за работой. Я напрягла все силы и положила тело Дарьи на телегу. Я не залезла туда вслед за ней только по одной причине: Дарье противно было бы видеть, что я сдалась.

Охранник схватил меня за руку и попытался оттащить от телеги. Я вырвалась, рискуя получить новое наказание. Сняла с Дарьи куртку и надела. В ней не осталось тепла, которое передалось бы мне. Я взяла руку подруги, забрызганную мелкими красными, похожими на сыпь при кори каплями ее же собственной крови, и поцеловала.

Прежде чем девушку, вернувшуюся в наш барак из тюрьмы, повесили, она жарким шепотом рассказывала о Stehzelle – стоячей камере, куда нужно залезать через крошечную дверцу, как собака в конуру. Камера эта очень узкая и высокая, так что в ней вообще нельзя сесть. Узникам приходилось стоять всю ночь, а по ногам у них сновали мыши. Утром заключенных выпускали оттуда и отправляли работать на весь день.

Когда меня затолкали в один из таких карцеров, расположенных в здании, где я ни разу не была за все те месяцы, что провела здесь, я уже ничего не чувствовала. От холода у меня онемели руки, ноги и лицо, и это было хорошо, потому что так у меня не болела челюсть. Я не могла говорить, при каждой попытке сделать это слезы катились из глаз от боли, и это было здорово, так как у меня не осталось слов.

То теряя сознание, то приходя в себя, я представляла рядом с собой мать. Она обнимала меня и шептала на ухо: «Будь человеком, Минуся». Впервые я поняла истинный смысл этих слов. Пока ты ставишь чье-то благополучие выше собственного, тебе есть ради кого жить. А когда этого не остается, в чем тогда смысл?

Я гадала: что со мной сделают? Комендант мог распорядиться, чтобы меня наказали: избили, выпороли, убили. Но шутцхафтлагерфюрер, вероятно, и не подумает соблюдать порядки, а просто вытащит меня отсюда и пристрелит. Отбрехается: мол, при попытке к бегству. Очередная ложь, в которую невозможно поверить, раз я сижу здесь под замком, и все же… кто ему помешает? Кого всерьез обеспокоит убийство еще одной еврейки? Только гауптшарфюрера, вероятно. По крайней мере, я так думала до сего дня.

Я спала стоя, и мне снилась Дарья. Она ворвалась в кабинет, где я работала, и сказала: нужно немедленно уходить, но я не могла остановиться и все печатала. С каждой нажатой клавишей еще одна пуля впивалась ей в грудь, пробивала голову.

Герр Диббук, так я называла его, пока не знала настоящего имени и звания. Тот, чьим телом против его воли завладел демон.

Не могу сказать вам, кто из них двоих был настоящим: офицер, который избил работавшую у него девушку до потери сознания, или тот, кто вопреки установленным порядкам старался видеть в узнице человека. Во время наших обеденных литературных чтений он не раз пытался сказать мне, что в каждом из нас есть хорошее и дурное. Что чудовище – это всего лишь человек, в котором перевесило зло.

И я… я поверила ему. Наивная.

Проснулась я от испуга, почувствовав на своей лодыжке чью-то руку. Ахнула, и мою ногу сжали крепче, принуждая к молчанию. Решетка клетки со скрежетом открылась, и я пролезла в дыру. Снаружи стоял надзиратель, он связал мне руки за спиной. Я прикинула, что, наверное, уже утро – хотя как знать, окон-то там не было, – и пришло время вести меня на работу.

Но куда? Окажусь ли я снова у гауптшарфюрера? Едва ли я смогу вынести пребывание с ним в одной комнате. И вовсе не из-за побоев возникло у меня такое чувство – в конце концов, били же меня и другие эсэсовцы, что не мешало мне спокойно встречаться с ними каждый день; так уж тут заведено. Нет, виной всему не жестокость гауптшарфюрера, а скорее проявленная перед тем доброта, вот отчего постичь случившееся было так трудно.

Я начала молиться, чтобы меня на ближайшие двенадцать часов отправили в одну из штрафных команд, которые на жутком холоде ворочают камни. Я могла смириться с суровостью природы, но не с жестокостью немца, которому имела глупость поверить.

Меня повели не к административному зданию. И не в штрафную команду. Вместо этого я оказалась на платформе, куда прибывали товарные поезда с заключенными и где происходила их сортировка.

Там стояли и другие узники, которых загружали в вагоны. Я ничего не понимала, так как знала, что колеса этой машины никогда не крутятся в обратную сторону. Здесь опорожняли товарные вагоны, и людям, вышедшим из них, обратного хода нет.

Охранник оттащил меня за платформу и развязал мне руки. Провозился он с этим непривычно долго. Потом толкнул меня в очередь из женщин, которые загружались в один из вагонов. Какая удача, что на мне была роба, запачканная высохшей кровью Дарьи, шапка, варежки и шарф; да еще блокнот с моей историей, засунутый под платье. Я схватила за руку одного из заключенных, которые загоняли нас в товарняк, и процедила сквозь сжатые от боли в челюсти зубы:

– Куда?

– Гросс-Розен, – буркнул он.

Другой концлагерь, это я знала, потому что видела его название на документах. Едва ли там хуже, чем здесь.

В вагоне я протиснулась к месту под окошком. Будет холодно, зато я смогу глотнуть хоть немного свежего воздуха. Прижавшись спиной к стенке, я сползла вниз и села. Ноги у меня горели после долгих часов стояния. Я задумалась: почему оказалась здесь?

Возможно, такое наказание наложил на меня комендант за воровство.

Или кто-то пытался спасти меня от худшей участи, посадив в поезд и отправив подальше от шутцхафтлагерфюрера?

После всего случившегося я не имела оснований верить, что гауптшарфюрера хоть немного заботит моя судьба, вряд ли он думал даже о том, пережила ли я последнюю ночь. Вероятно, это была игра моего воображения.

Но ведь именно воображение сохраняло мне жизнь долгие месяцы, проведенные в этой адской дыре.

Прошло много часов, прежде чем мы прибыли в Гросс-Розен и узнали, что там нет женского отделения и нас повезут в другой лагерь под названием Нойзальц. Только тогда я сняла варежки, чтобы осторожно ощупать челюсть, и что-то упало мне на колени.

Записка, скрученная в крошечный свиток.

Тут я поняла, что охранник, который развязывал мне руки, возился вовсе не с узлами. Он засовывал эту штуку мне в рукавицу – полоска, отрезанная от листа бумаги с водяными знаками, такую я вставляла в свою пишущую машинку каждый день в течение нескольких последних месяцев.

На ней было написано:

ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ.

Гауптшарфюрера я больше никогда не видела.

В Нойзальце я работала на текстильной фабрике Грушвица. Сперва занималась выделыванием нитей – темно-красных, от которых пальцы мои приобретали такой же цвет, – однако, так как прежде я работала с бумагами, имела доступ к пище и была крепче большинства других женщин, вскоре меня отправили грузить в товарные вагоны ящики с военной амуницией. Мы работали вместе с политическими заключенными – поляками и русскими, – которые разгружали приходившие в лагерь поезда.

Один поляк начинал флиртовать со мной, как только я появлялась у путей. Нам не разрешалось разговаривать друг с другом, но он передавал мне записки, стоило надзирателям отвернуться. Он называл меня Пинки[64] из-за моих варежек. Шептал мне смешные стишки, чтобы развеселить. Некоторые женщины шутили со мной по поводу моего приятеля и говорили: его, видно, тянет на девушек, которые строят из себя недотрог. На самом деле я вовсе не строила из себя недотрогу. Я не говорила с ним из страха, что меня накажут, а еще мне по-прежнему было трудно двигать челюстью.

Я провела на фабрике всего две недели, как вдруг однажды поляк подошел ко мне ближе, чем позволяли охранники, и сказал:

– Беги, если можешь. Этот лагерь ликвидируют.

Что это значит? Нас отвезут куда-то и расстреляют? Переправят в другой лагерь, лагерь смерти, где я уже была? Или пошлют обратно в Освенцим, к шутцхафтлагерфюреру?

Я поскорее отошла от военнопленного, пока он не навлек на меня беду. Никому из женщин в своем бараке я ничего не сказала.

Через три дня, вместо того чтобы вести нас на работы, девятьсот женщин, содержавшихся в лагере, собрали, построили и под охраной вывели за ворота.

До зари мы прошли миль десять. Женщины, прихватившие с собой свои жалкие пожитки – одеяла, миски и еще кое-какие вещи, которые им удалось скопить в лагере, – начали бросать их на обочины дороги. Нас вели в сторону Германии.

Это все, что мы могли сообразить. Впереди колонны заключенные толкали полевую кухню, на которой будут готовить еду для эсэсовских офицеров. Позади везли телегу, куда складывали тела тех, кто не выдержал тягот пути и не мог идти дальше или умер от истощения. Видимо, немцы старались не оставлять следов. По крайней мере, так это выглядело первые несколько дней, а потом им просто стало лень, они пристреливали тех, кто падал, и оставляли тела на дороге. Остальные просто обходили их, колонна расступалась, как водный поток, на пути которого оказался камень, а потом смыкалась вновь.

Мы шли через леса, мы шагали по полям, мы маршировали по городам, и люди выходили посмотреть на нас. Одни глядели со слезами на глазах, другие плевали в нашу сторону. Когда в небе появлялись военные самолеты союзников, эсэсовцы прятались среди нас, используя заключенных как прикрытие. Голод был страшен, но почти такие же мучения доставляли мне ступни. Некоторым женщинам повезло, у них были ботинки. Я же так и шагала в деревянных башмаках, которые мне дали в Освенциме. Не спасало даже то, что я надела несколько пар шерстяных чулок одни поверх других. Я все равно натирала мозоли, кожа покрывалась пузырями; шершавые деревянные башмаки продырявили пятки уже у двух слоев чулок. Когда в башмаки попадал снег и шерсть промокала, пальцы ног начинали подмерзать. И все же я еще не получила таких сильных обморожений, как некоторые другие женщины. У одной, имевшей всего одну пару чулок, мизинец откололся от ступни, как сосулька с крыши.

Так прошла неделя. Я больше не говорила себе, что должна пережить этот день, речь шла уже о ближайшем часе. Тяготы пути, холод, отсутствие пищи сделали свое дело; я чувствовала, что слабею, исчезаю. В лагере мне казалось, быть более голодной, чем я была, просто невозможно, но я не понимала, во что превратится этот наш марш неизвестно куда. На остановках, когда офицеры готовили себе еду, мы топили снег, чтобы получить воду для питья. Мы копались в подтаявшем снегу в поисках желудей или мха. Мы не разговаривали; нам просто не хватало на это сил. После каждой остановки десяток женщин больше не могли подняться на ноги. Тогда эсэсовский палач – украинец с широким плоским носом и выпуклым, как луковица, кадыком, – приканчивал их выстрелом в спину.

На десятый день пути на одной из стоянок офицеры развели костер. Они бросали в огонь картошку и предлагали нам доставать по штуке. Несколько девушек так хотели вытащить себе картофелину, что подожгли рукава и катались по снегу, чтобы сбить пламя. Эсэсовцы громко хохотали. Те, кому повезло с картошкой, в результате умирали от полученных ожогов. Через некоторое время картофелины превратились в угли, потому что никто больше не пытался выловить их из огня. Видеть, как зазря пропадает пища, было еще тяжелее, чем просто голодать.

В ту ночь одна женщина, сильно обжегшая руки, кричала от боли. Я лежала рядом с ней и пыталась успокоить ее, кладя ей на ожоги снег.

– Это поможет, – говорила я, – только не сбрасывай его.

Но она была из Венгрии и не понимала меня, а я не знала, чем еще помочь ей.

Через несколько часов появился палач. Встал надо мной и пристрелил ее, а сам отправился обратно – туда, где спали офицеры. Я закашлялась от пороховой пыли, прикрыла рот шарфом. Другие женщины вообще никак не отреагировали.

Я расшнуровала ботинки на ногах покойницы и сняла их. Ей они больше не нужны. Они оказались слишком большие, но все же это лучше, чем деревянные башмаки.

На следующее утро, прежде чем покинуть устроенный офицерами лагерь, мне велели затушить костер. Засыпая его снегом, я заметила среди углей обгорелые остатки картофелин. Я подобрала одну. От моего прикосновения она рассыпалась и превратилась в пепел. Но должна же в ней остаться какая-то питательная ценность? Я быстро-быстро насыпала в карманы несколько горстей этого пепла и много дней потом, пока шла, засовывала пальцы в карманы и выскребала оттуда щепотки золы, которую считала пищей.

Так мы двигались две недели, я подумала о поляке, который призывал меня бежать, и наконец поняла: мы сдаемся постепенно, у этого процесса есть уровни. Одни женщины сбрасывали деревянные башмаки, потому что натертые ими мозоли не позволяли идти в них дальше, но в результате получали обморожения и умирали от гангрены, другие просто ложились и не вставали, зная, что умрут через считаные минуты. Похоже, все мы приближались к гибели – неуклонно, шаг за шагом. В конце концов никого из нас не останется в живых.

Что ж, возможно, это и было целью нашего бесконечного похода.

А потом, казалось, нам была дарована капля милосердия – близилась весна. Дни становились теплее, снег местами таял. Это было поистине подарком небес – скоро появится зелень, а значит, будет еда. Но в то же время это затрудняло доступ к воде, к тому же дороги развезло, и нам приходилось топать, увязая в грязи. Мы проходили через деревни, где ночевали на улицах, а эсэсовцы по очереди спали в домах и церквях. По утрам нас снова уводили в лес, где военным самолетам сложнее было заметить колонну.

Однажды посреди дня мне поручили толкать тележку с полевой кухней. Я шла впереди других заключенных и первая заметила что-то торчащее из грязи.

Огрызок яблока!

Кто-то выбросил его в лесу. Может, фермер или мальчик, который вприпрыжку бежал по тропинке среди деревьев и весело насвистывал.

Я посмотрела на эсэсовца, шагавшего рядом с мной. Если я быстро отбегу в сторонку, подберу огрызок и суну в карман, он, может, и не заметит. Мне было ясно: еще шесть шагов… пять… четыре… и мы пройдем мимо, тогда будет поздно. Напряжение, разлившееся по нашим потрепанным рядам, говорило об одном: не только я приметила добычу.

Бросив ручки тележки, я кинулась к огрызку.

Но эсэсовец оказался проворнее – успел схватить меня прежде, чем я дотянулась до вожделенной еды, оттащил в хвост колонны, а там меня взяли под руки двое охранников, чтобы я не успела смешаться с остальными узницами. Я знала, что сейчас будет, уже видела такое прежде: когда мы остановимся отдохнуть, палач отведет меня в лес и пристрелит.

Колени у меня дрожали, идти было трудно. Полевая кухня впереди колонны остановилась, настало время готовить ужин. Палач взял меня за руку и отвел в сторону от других женщин.

Я была единственной, подлежавшей расстрелу этим вечером. Наступали сумерки, в небе появились лиловые полосы, при других обстоятельствах это зрелище заворожило бы меня. Палач жестом показал, чтобы я опустилась перед ним на колени. Я так и сделала, но сложила руки вместе и начала молить его:

– Прошу вас, если вы не убьете меня, я дам вам кое-что.

Не знаю, почему я так сказала, ничего ценного у меня не было. Из Нойзальца я взяла только то, что было на мне надето.

А потом вспомнила блокнот в кожаной обложке, засунутый за пояс платья.

Ничто не выдавало в стоявшем передо мной головорезе любителя литературы, он, вероятно, и читать-то не умел. Но я подняла руки, показывая, что сдаюсь, после чего медленно засунула одну под робу, чтобы достать блокнот, в котором записывала свою историю.

– Прошу вас, – повторила я, – возьмите это.

Палач нахмурился, ему явно не хотелось заключать сделку. Сперва. Но у кого из заключенных был такой прекрасный блокнот в кожаном переплете? Я прочла на лице палача немудреную мысль: а не записано ли в этой книжице что-то важное?

Громила потянулся ко мне. Как только его пальцы сжали блокнот, я схватила свободной рукой горсть грязи и кинула ему в глаза.

Мне не удалось бы сбежать, если бы не несколько сопутствующих обстоятельств.

1. Настали сумерки, и это сильно затрудняло моим преследователям погоню. Деревья превратились в целящихся из ружей солдат; валуны напоминали вражеские танки, а звук шагов любого лесного зверя вызывал страх, не засада ли это?

2. При эсэсовцах не было собак, этот переход, видимо, посчитали слишком утомительным для животных, так что никто не мог выследить меня по запаху.

3. Грязь.

4. Охранники были не менее утомлены маршем, чем заключенные.

Я бежала, пока не выбилась из сил. Сзади раздавались крики искавших меня эсэсовцев. Я споткнулась, упала и скатилась на дно какой-то ложбины. Уже почти стемнело. Присыпав себя палыми листьями, землей и сухими ветками, я лежала и боялась вздохнуть. В какой-то момент немцы, которые цепочкой прочесывали лес, прошли мимо меня, один наступил мне на кисть руки, но я не издала ни звука, и он не заметил, что я прячусь у него под сапогом.

Наконец эсэсовцы скрылись из виду. Я прождала всю ночь, не сомкнув глаз, спать было страшно, и весь день, прежде чем поверила, что меня не ищут, и только тогда начала пробираться сквозь лес. Взошла луна, из чащи доносились голоса перекликавшихся диких зверей. Когда я уже приготовилась к неминуемой встрече с волками, появился просвет между деревьями, за ним – открытое пространство, а на нем какой-то сарай с широкой кровлей, стог сена.

В сарае пахло свиньями и курами. Когда я забралась внутрь, птицы усаживались на насест, шушукались друг с другом, как старые сплетницы, и были так увлечены своими разговорами, что даже не подняли тревожного гомона при моем появлении. Я ощупью пробиралась в темноте и испуганно сжалась, задев металлическую бадью. Но, несмотря на раздавшийся грохот, никто не пришел, и я продолжила обшаривать сарай.

Рядом с загородкой свинарника обнаружилась глубокая деревянная бочка, полная корма. Я засунула в нее обе руки и стала есть горстями странную смесь из опилок, патоки и овса. Нельзя набивать желудок слишком быстро, убедила я себя, зная, что от этого мне станет плохо, и оторвалась от бочки. Перебравшись через низкую загородку, я отпихнула с дороги двух огромных свиней и зарылась руками в их корыто. Картофельные очистки. Кожура от яблок. Хлебные горбушки.

Это был настоящий пир.

Наконец я легла между двумя свиньями, греясь об их щетинистые спины и скрываясь за ними. Впервые за пять лет я заснула, так плотно набив себе живот, что, даже если бы захотела, не могла бы впихнуть в себя больше ни кусочка. Мне снилось, что палач все-таки пристрелил меня, потому что я явно оказалась на Небесах. По крайней мере, я так думала, пока не проснулась оттого, что кто-то приставил к моему горлу вилы.

Женщина была примерно того же возраста, что моя мать, заплетенные в косы волосы уложены на голове в виде венца; по сторонам от рта скобки-морщины. Она ткнула своим оружием мне в горло, и я отползла назад, свиньи хрюкали и повизгивали вокруг.

Я вскинула руки вверх, показывая – сдаюсь, я не опасна! – и крикнула:

– Bitte![65] – с трудом поднимаясь на ноги. Из-за слабости мне пришлось ухватиться за загородку, чтобы сделать это.

Женщина подняла вилы, но потом медленно, невыносимо медленно, опустила их и прижала к телу, будто ставя преграду между мной и собой. Она склонила голову набок и рассматривала меня.

Могу себе представить, что́ она видела. Скелет, с ног до головы облепленный грязью. Полосатая арестантская роба, затасканная розовая шапка и варежки.

– Bitte, – снова пробормотала я.

Женщина приставила вилы к стене и выбежала из сарая, закрыв за собой тяжелую дверь.

Свиньи жевали шнурки моих ворованных ботинок. Курицы, сидевшие на перегородке, отделявшей курятник от свинарника, хлопали крыльями и кудахтали. Я отодвинула задвижку на деревянных воротцах, чтобы выйти наружу. Жена фермера ушла, потому что испугалась, но это не означает, что она уже не идет обратно вместе с мужем, вооруженным ружьем. Я быстро набила карманы свинячьим кормом, потому что не знала, когда еще мне удастся раздобыть себе еду. Однако не успела я выскользнуть за дверь, как она отворилась снова.

На пороге стояла жена фермера с караваем хлеба, кружкой молока и тарелкой сосисок. Она подошла ко мне и прошептала:

– Ты должна поесть.

Я замялась, размышляя, не ловушка ли это. Но я была слишком голодна, чтобы упустить такой шанс. Я схватила сосиску с тарелки и запихала в рот. Оторвала кусок от хлеба и сунула за щеку, так как челюсть у меня продолжала болеть и жевать было трудно. Жадно осушила кружку с молоком, чувствуя, как оно струйками течет по подбородку и шее. Сколько времени я не пила свежего молока? Потом я вытерла рукой рот и смутилась: что ж это я веду себя как животное на глазах у этой доброй женщины.

– Откуда ты? – спросила она.

Фермерша говорила по-немецки, значит мы, наверное, уже перешли границу Германии. Возможно ли, чтобы обычные люди здесь не представляли, что творится в Польше? Эсэсовцы совсем заморочили им голову? Не успела я придумать ответ, как она покачала головой:

– Лучше не говори мне. Оставайся. Тут безопасно.

Как я могла довериться ей? Большинство немцев, с которыми свела меня судьба, – жестокие звери без зачатков совести, это верно. Но были же и герр Бауэр, и герр Фассбиндер, и гауптшарфюрер.

Так что я кивнула. Женщина указала мне на сеновал. Туда вела лестница, сбитая из деревянных жердей, сквозь трещину в крыше лился свет. Не выпуская из руки кусок хлеба, который дала мне хозяйка, я забралась наверх, легла на кипу сена и заснула раньше, чем жена фермера успела закрыть за собой дверь сарая.

Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем я проснулась от звука шагов. Я глянула вниз. Фермерша втащила в сарай металлическую шайку с водой. На шее у нее висело белое полотенце, на свободной руке лежала стопка сложенной одежды. Увидев мое лицо, женщина поманила меня рукой и тихо сказала:

– Иди сюда.

Я сползла вниз по лесенке и неловко переминалась с ноги на ногу. Фермерша похлопала рукой по тюку сена, чтобы я села. Потом встала на колени у моих ног, обмакнула в воду тряпицу и стала осторожно протирать мне лоб, щеки, подбородок. Когда тряпка покрывалась грязью, она споласкивала ее.

Я позволила ей вымыть мои руки и ноги. Вода была теплая – невиданная роскошь. Когда женщина принялась расстегивать на мне платье, я отшатнулась, но она взяла меня за плечи своими умелыми руками и, отворачивая от себя, тихо сказала:

– Ш-ш-ш.

Я почувствовала, как грубая ткань, будто кожура, отделяется от моего тела, как мягкая тряпка проходится по каждому позвонку, по угловатым крыльям тазовых костей, по выпирающим ребрам грудной клетки.

Женщина повернула меня к себе, в глазах у нее стояли слезы. Я скрестила руки на груди, стыдясь себя под ее взглядом.

Когда я была одета в чистую одежду – мягкий хлопок и шерсть, меня будто завернули в облако, – хозяйка принесла еще ведро воды и мыло. Она вымыла мне голову, отскребла ногтями присохшую грязь и отрезала ножницами колтуны. Потом села рядом со мной, как сделала бы моя мать, и расчесала мне волосы.

Иногда, чтобы снова стать человеком, кто-то всего лишь должен увидеть его в тебе, не важно, как ты выглядишь снаружи.

Пять дней жена фермера приносила мне еду. На завтрак – свежие яйца, ржаные тосты и джем из крыжовника; на обед – тонкие кусочки сыра на толстых ломтях хлеба, на ужин – куриные бедра с овощами. Постепенно я набиралась сил, становилась спокойнее. Мозоли на ступнях зажили; челюсть больше не болела. Я уже была способна не набрасываться на еду, как только хозяйка ставила ее передо мной. Мы не говорили о том, откуда я пришла и куда пойду. Я пыталась убедить себя, что могу остаться здесь, в сарае, пока не кончится война.

Снова я оказалась во власти немки, но, как собаку, которую так часто пинали, что она стала шарахаться от любого проявления доброты, меня постепенно убеждали, что я могу довериться.

В ответ я пыталась выразить благодарность. Убрала в курятнике, эта работа заняла у меня много часов, так как приходилось то и дело присаживаться, чтобы отдохнуть. Я собирала яйца и складывала их аккуратными кучками к моменту прихода хозяйки. Смахнула паутину со стропил и вымела сеновал, так что под тюками сена стал виден дощатый пол.

Однажды моя хозяйка не пришла.

Я ощутила приступ голода, но это было ничто в сравнении с испытанным в лагере и на марше. Я так долго обходилась без пищи, что пропуск одной трапезы теперь оставался почти незамеченным. Может, фермерша заболела или куда-то уехала? На следующее утро, когда дверь сарая открылась, я быстро спустилась вниз с сеновала, сознавая, что соскучилась без своей благодетельницы больше, чем позволяла себе думать.

Жена фермера стояла в дверях, солнце светило ей в спину, фигура женщины вырисовывалась в дверном проеме черным силуэтом, а потому я не сразу заметила, что глаза у нее красные и припухшие, а пришла она не одна. Позади нее стоял мужчина во фланелевой рубашке и подтяжках; он тяжело опирался на палку. А рядом с ним стоял местный полицейский.

Улыбка сошла с моего лица. Я приросла к полу сарая и так крепко вцепилась в лестницу, что отпечатки моих ногтей остались на дереве.

– Прости, – задыхаясь, проговорила жена фермера, но больше ничего не добавила, потому что муж сильно встряхнул ее за плечо. Полицейский связал мне руки, широко распахнул дверь сарая и отвел меня к грузовику, который ждал у входа.

Моя мама говорила, что иногда, если повертеть трагедию в руках, окажется, что в ней кроется чудо, как золотая жила, которую дурак, по счастью, обнаруживает внутри расколотого камня. Это было верно в отношении смерти моих родных хотя бы потому, что они не дожили до этого момента и не увидели меня в таком состоянии, не увидели, до какой деградации дошел мир. Убийство другой женщины обеспечило меня парой прочных ботинок. Если бы не побег с марша из Нойзальца, я бы никогда не оказалась в этом сарае и не получила бы целую неделю трехразового питания.

И если муж фермерши открыл секрет своей жены, обнаружил мое тайное убежище и сдал меня полиции, то это, по крайней мере, означало, что я доберусь до следующего лагеря в кузове грузовика, экономя силы, чего не смогла бы сделать, если бы прошла весь этот путь пешком. Вот почему, когда меня доставили во Флоссенбюрг 11 марта 1945 года – в тот же день, когда, по иронии судьбы, туда прибыли те, с кем вместе я вышла из Нойзальца, – больше половины тех женщин были мертвы, а я все еще жива.

Через неделю нас погрузили в поезд и отправили в другой лагерь.

В Берген-Бельзен мы прибыли в последнюю неделю марта. Вагоны были забиты до отказа, как полки в довоенной бакалейной лавке, так что, повернувшись хоть немного, вы получали удар в нос чьим-то ботинком или слышали недовольное ворчание, и все пытались, как могли, держаться подальше от переполненного бачка, который мы использовали, чтобы справлять нужду. Когда поезд остановился, мы, шатаясь, стали выходить, держась друг за друга, будто все были изрядно пьяны. Я сделала всего несколько шагов, и сердце у меня упало.

Прежде всего в нос ударила жуткая вонь. Я не могла бы описать ее, даже если бы очень постаралась. Запах горящей плоти в Освенциме был ничто в сравнении с этим зловонием, в котором смешались болезнь, моча, говно и смерть. Оно забивалось в ноздри и горло, приходилось потихоньку вдыхать через рот. Повсюду лежали груды трупов, сваленных как попало или, наоборот, аккуратно уложенных, будто камни в стенной кладке. Узники, которые еще держались на ногах, таскали тела мертвецов.

Все в этом лагере были больны тифом. Еще бы. Ведь здесь сотни людей ютились в бараках, предназначенных для пятидесяти человек, уборной служила яма на улице; для тысяч заключенных, которых свозили сюда, не хватало еды и воды.

Мы не работали. Мы гнили. Сворачивались, как улитки, на полу бараков, потому что только так могли все уместиться здесь. Охранники заходили, чтобы вынести трупы. Иногда живых они тоже забирали. Это были невольные ошибки, не всегда можно было отличить живых от мертвецов. Всю ночь слышались тихие стоны, кожа покрывалась потом от жара, появлялись галлюцинации. Утром мы выбирались наружу для поверки и стояли, выстроившись рядами, по несколько часов.

Я подружилась с одной женщиной по имени Тауба, которая раньше жила со своей дочерью Сурой в Грубешове. У Таубы была одна вещь, за которую она держалась так же яростно, как я когда-то за свой блокнот. Это было протертое до дыр, населенное вшами одеяло. Она и ее дочь Сура пользовались им во время перехода сюда, оно помогло им укрываться от снега и других капризов природы и выживать в те ночи, когда другие женщины умирали от холода. Теперь Тауба согревала им Суру, которая заболела почти сразу по прибытии в этот лагерь. Она заворачивала дочь в одеяло и качала ее, напевая колыбельные. Когда наставало время поверок, мы с Таубой держали Суру в вертикальном положении, зажав, как в тисках, между своими телами.

Однажды ночью в бреду Сура стала просить есть. Тауба прижала ее к себе.

– Что тебе приготовить? – прошептала она. – Может быть, жареного цыпленка. С соусом, морковкой в карамели и картофельным пюре? – Глаза ее блестели от слез. – С маслом, я положу большой кусок, он будет как снежная шапка на вершине горы. – Тауба крепче прижала к себе дочь, и голова девочки откинулась назад на нежном стебельке шеи. – Утром, когда ты снова проголодаешься, я приготовлю тебе свои фирменные блинчики с домашним сыром, посыпанные сахаром. Жареную фасоль, яйца, черный хлеб и свежую голубику. Будет столько еды, Сурела, что ты не сможешь съесть все.

Я знала, что некоторые женщины покрепче ходили на кухню и находили еду в мусорных баках. Не знаю, почему их за это не наказывали, – то ли охранники не хотели лишний раз приближаться к нам из-за риска подхватить заразу, то ли никому уже не было ни до чего дела. Но на следующее утро, удостоверившись, что Сура еще дышит, я следом за небольшой группой узниц пошла на кухню.

– Что мы будем делать? – спросила я, нервничая оттого, что мы идем куда хотим по лагерю средь бела дня.

Но ведь мы не пропускали работу. Делать нам здесь было нечего, только ждать. Кому какое дело до того, что мы здесь, под окном кухни, а не в своем бараке?

Окно открылось, и какая-то коренастая женщина вывалила наружу груду отбросов. Картофельная кожура, гуща от суррогатного кофе, шкурки от сосисок и апельсинов, кости от ростбифа. Женщины бросились на землю, как животные, и стали жадно хватать все, что попадет под руку. Поколебавшись всего мгновение, я осталась без самых ценных отбросов, но мне удалось добыть вилочковую кость курицы и горсть картофельных очисток. Я быстро засунула все это в карман и поспешила в барак к Таубе и Суре.

Я отдала очистки Таубе, а та попыталась соблазнить кусочком кожуры свою дочь. Но Сура была без сознания.

– Тогда ты ешь, – велела я Таубе. – Когда ей станет лучше, нужно, чтобы у тебя были силы.

Тауба покачала головой:

– Хотелось бы мне в это верить.

Я достала из кармана куриную кость:

– Когда я была маленькой и мы с моей сестрой Басей чего-то очень хотели – новую игрушку или поехать в деревню, – то заключали сделку. В Шаббат мама готовила курицу, мы брали вилочковую кость и загадывали желание, одно и то же. Так оно не могло не сбыться. – Я протянула Таубе кость, обхватила одну половину рогатки мизинцем, а за вторую взялась Тауба. – Готова? – спросила я.

Кость разломилась в ее пользу. Но это было не важно.

В ту ночь, когда капо пришел забрать мертвецов, первым он вынес тело Суры.

Я слушала, как Тауба, потрясенная утратой, причитает по покойнице. Она уткнулась лицом в одеяло – единственное, что осталось ей от дочери. Но, даже заглушаемые тканью, ее крики превращались в визг; я заткнула уши, но это не помогло. Крики становились кинжалами, нацеленными мне прямо в лицо. Я с удивлением наблюдала, как они пронзают мою дряблую кожу, но из ран не течет кровь, из них вылетает огонь.

Минка. Минка?

В поле зрения вплыло лицо Таубы, будто я лежала на дне моря и смотрела на солнце.

Минка, у тебя жар.

Меня трясло, одежда пропиталась потом. Я знала, что меня ждет: через пару дней мне конец.

А потом Тауба сделала нечто невероятное. Она взяла свое одеяло, разорвала его пополам и одной его половиной обернула мои плечи.

Если мне суждено умереть, я хотела бы сделать это на своих условиях, как моя сестра. Это будет не грязный барак, заваленный больными людьми. Я не допущу, чтобы последним, кто примет решение обо мне, был охранник, который потащит мой труп куда-нибудь разлагаться под полуденным солнцем.

Поэтому, едва держась на ногах, я вышла наружу, где воздух был прохладнее, завернулась в одеяло и упала на землю.

Я знала, что облегчаю кому-то жизнь – спасаю от необходимости утром выволакивать мое тело из барака. А пока, сотрясаемая лихорадкой, я лежала и смотрела в ночное небо.

В Лодзи звезд было видно немного. Это слишком большой и шумный город. Но отец показывал мне разные созвездия, когда я была девочкой и мы на каникулах ездили в деревню. В домике у озера, который мы снимали, нас было всего четверо; мы ловили рыбу, читали, гуляли по округе и играли в триктрак. Мама всегда побеждала в карточных играх, зато отец вылавливал самых крупных рыбин.

Иногда ночью мы с отцом спали на террасе, где воздух был такой свежий, что его можно было пить, а не просто дышать им. Отец показал мне Льва – созвездие, которое находится прямо над головой. Оно названо в честь другого мифического чудища – Немейского льва, гигантского свирепого зверя, которого не пронзить ни кинжалом, ни мечом. Первым заданием Геракла было убить его, но герой быстро сообразил, что льва не поразить стрелами. Вместо этого Геракл загнал его в пещеру, оглушил ударом по голове и задушил. В доказательство своей победы он использовал львиные когти, чтобы снять с него шкуру.

«Видишь, Минка, – говорил отец. – Все возможно. Даже самые ужасные звери могут однажды превратиться в отдаленное воспоминание». Он брал мою руку и водил моим пальцем по самым ярким звездам созвездия. «Смотри, – говорил он, – вот голова и хвост. А здесь сердце».

Я была мертва и смотрела на крыло ангела. Белое и бесплотное, оно трепетало и порхало где-то на краю моего поля зрения.

Но если я мертва, почему голова у меня тяжелая, как наковальня? Почему я до сих пор ощущаю жуткую вонь этого места?

Я с трудом села и поняла: то, что я приняла за крыло ангела, на самом деле флаг – полотнище ткани, трепетавшее на ветру. Оно было привязано к охранной вышке, стоявшей напротив барака, где я жила.

На вышке никого не было.

На соседней тоже.

Вокруг не ходили эсэсовцы. Ни одного немца. Точка. Лагерь превратился в город-призрак.

К этому моменту некоторые из заключенных сообразили, в чем дело.

– Вставай! – крикнула мне какая-то женщина. – Вставай, они все ушли!

Меня смело потоком людей, устремившихся к изгороди. Они оставили нас здесь подыхать с голоду? Хватит ли у кого-нибудь сил разорвать колючую проволоку?

Вдалеке показались фургоны с красными крестами на боках. В тот момент я поняла: не важно, хватит ли у нас сил. Есть другие люди, которые проявят силу ради нас.

Есть моя фотография, снятая в тот день. Я однажды видела ее по телевизору в документальном фильме про пятнадцатое апреля 1945-го, когда британские танки подошли к Берген-Бельзену. Я была потрясена, увидев свое лицо на скелете. Я даже купила копию этого фильма, чтобы прокрутить, остановиться на нужном моменте и убедиться. Но да, это была я, в той самой розовой шапке и варежках, с одеялом Суры на плечах.

До сих пор я никому не говорила, что узнала себя на том снимке.

В день, когда британцы освободили нас, я весила тридцать килограммов. Ко мне подошел человек в форме, и я упала ему на руки, не в силах держаться на ногах. Он подхватил меня и отнес в палатку, которая служила лазаретом.

– Вы свободны, – звучало из громкоговорителей на английском, на немецком, на идише и на польском. – Вы свободны, успокойтесь. Еду подвозят. Помощь идет.

Вы спросите меня, почему я ничего не рассказывала об этом?

Это потому, что я знаю, какое сильное воздействие может оказать история. Она может спасти жизнь. Но может быть выгребной ямой, зыбучим песком, в котором вязнешь, из которого не можешь выбраться.

Вы, вероятно, думаете, что выступление в суде со свидетельствами о чем-то подобном что-то изменило бы, но это не так. В газетах я читала об истории, которая повторяется. В Камбодже. В Руанде. В Судане.

Правда намного сложнее вымысла. Некоторые выжившие хотят говорить только о том, что произошло. Они ходят в школы, музеи и храмы, выступают с рассказами. Так для них жизнь обретает смысл, полагаю. Я слышала, они говорят, что чувствуют – это их долг, может быть, даже причина для того, чтобы жить дальше.

Мой муж – твой дедушка, – бывало, говорил: «Минка, ты была писателем. Представь, какую историю ты могла бы рассказать».

Но именно потому, что я была писателем, я и не могла этого сделать.

Оружие, которое есть в распоряжении автора, не безупречно. Некоторые слова бесформенны и затерты. К примеру, «любовь». Я могу написать слово «любовь» тысячу раз, и оно будет наполняться тысячей разных смыслов для разных читателей.

Какой смысл пытаться записать на бумаге эмоции, которые слишком сложны, слишком огромны, слишком ошеломляющи, чтобы ограничить их алфавитом?

Любовь – не единственное ущербное слово.

Ненависть – тоже.

Война.

И надежда. О да, надежда.

Понимаешь, почему я не рассказывала свою историю?

Если ты прожила ее, то знаешь, что не существует слов, которыми это можно описать, хотя бы близко.

А если нет, то все равно не поймешь.

Часть третья

Как замечательно, что никому не нужно ждать ни минуты, прежде чем начать улучшать мир.

Дневник Анны Франк

Он был проворнее меня и сильнее. А когда наконец схватил, то зажал мне рот, чтобы я не кричала, и потащил в заброшенный сарай, где швырнул на пыльную копну сена. Я смотрела на него и удивлялась: как же можно было не заметить, кто он такой на самом деле?

– Меня ты тоже убьешь? – с вызовом спросила я.

– Нет, – тихо ответил Алекс. – Я делаю, что могу, для твоего спасения.

Он просунул руку в разбитое окно и взял горсть снега, помял его в ладонях, потом вытер их о разодранную рубашку.

Сквозь прорехи в ней видны были свежие раны на его плечах, груди и спине. Но, кроме них, еще десяток тонких нитяных следов от заживших порезов по всему предплечью и запястью до самой ладони.

– После того как он напал на тебя, – продолжил Алекс, – я стал делать это. Пока пек хлеб.

– Я не понимаю…

В лунном свете шрамы на его руке напоминали серебристую лестницу.

– Не по своей воле я стал таким, – сдержанно проговорил Алекс. – Я стараюсь держать Казимира под замком, чтобы его никто не видел. Кормлю его сырым мясом, но он всегда голоден. Я делаю, что могу, лишь бы естество не одерживало над ним верха. Себя я тоже пытаюсь обуздывать. Обычно мне это удается. Но один раз он сбежал, когда я ушел, чтобы достать ему еды. Я направился по его следам в лес. Он напал на твоего отца, когда тот рубил дрова для печи, но у твоего отца был топор. Когда я подбежал, чтобы отвлечь Казимира, это дало ему шанс дать отпор. Он рубанул Казимира по бедру. Я рванулся, чтобы выхватить у него топор. И не знаю, запах крови или адреналин у меня внутри… – Алекс отвернулся. – Я не знаю, почему это случилось, почему я не смог сдержаться. Он все-таки мой брат. Это мое единственное оправдание. – Алекс взъерошил рукой волосы, и они встали у него на голове петушиным гребнем. – Я понимал, если такое случится опять, хотя бы раз, это будет уже слишком. Нужно было найти какой-то способ, чтобы защитить других людей, на всякий случай. И я попросился работать у тебя.

Я посмотрела на его шрамы, вспомнила, как он каждый день пек для меня булочку и просил съесть ее всю. Вспомнила проданные на этой неделе багеты и покупателей, которые говорили, что их вкус был сродни религиозному опыту. Пришла мне на память и старуха Сал, которая говорила, что защититься от упыря можно, только испив его крови. Я подумала про розовый оттенок теста и поняла, о чем говорил мне Алекс.

Он пускал себе кровь, чтобы спасти нас всех от себя.

Сейдж

Моя бабушка выживала дважды. Задолго до того, как я узнала, что она имеет какое-либо отношение к Холокосту, она поборола рак.

Я была совсем крошкой, года три. Сестры отправлялись в школу на весь день, а мама брала меня к бабушке каждое утро, когда дед уходил на работу, чтобы она не оставалась одна, пока выздоравливает. Бабушке полностью удалили грудь. Она лежала на диване, я, сидя за кофейным столиком, смотрела «Улицу Сезам» и раскрашивала картинки, а мама прибиралась, мыла посуду и готовила еду. Каждый час бабушка делала зарядку – «ползла» пальцами по стене рядом с диваном, стараясь вытянуть руку как можно дальше. Это был способ восстановить поврежденные во время операции мышцы.

Каждое утро сразу по прибытии мама отводила бабушку в ванную принимать душ. Она закрывала дверь, расстегивала молнию на бабушкином домашнем халате и оставляла ее мыться самостоятельно. Через пятнадцать минут мама тихо стучала в дверь и входила. Появлялись они вместе: бабушка пахла тальком, была одета в свежий халат, волосы на затылке мокрые, а остальные почему-то сухие.

Однажды, устроив бабушку под душем, мама поднялась по лестнице наверх со стопкой выстиранного белья.

– Сейдж, – сказала она мне, – оставайся здесь, пока я не приду.

Я даже не отвернулась от телевизора; на экране был Оскар Ворчун, а я боялась Оскара. Если бы я оторвала от него взгляд, он мог бы улизнуть из своей мусорной корзины, пока я не смотрю.

Но как только мама ушла, Оскар тоже пропал с экрана, и я побрела в ванную. Дверь была не заперта на задвижку, чтобы мама могла войти. Я приоткрыла ее совсем чуть-чуть, и меня сразу обдало влажным паром. Я почувствовала, как мои волосы от влажного воздуха скручиваются в завитки.

Сперва я ничего не видела. Я будто вошла в облако. Но потом, когда зрение прояснилось, я заметила за стеклом душевой кабинки бабушку – она сидела на маленьком пластмассовом стульчике. Бабушка выключила воду, но на голове у нее была шапочка для душа, похожая на шляпку гриба из мультфильма – красная с белыми пятнышками. Колени у нее были накрыты полотенцем, и она здоровой рукой присыпала тело тальком.

Я никогда не видела бабушку голой. И маму тоже, если уж на то пошло. А потому испугалась – ее тело так сильно отличалось от моего.

Кожа, к примеру, отвисала на коленях, локтях и животе, как будто ее нечем было наполнить. Бедра совсем белые, словно она никогда не бегала по улице в шортах, хотя, вероятно, так и было.

Номер на руке напомнил мне цифры, которые считывал с товаров продавец в магазине, когда мы покупали продукты.

И конечно, шрам на месте левой груди.

Все еще злой и красный. Из-под стежков, как гребень горы, выпирала сжатая ими плоть.

Тут бабушка увидела меня. Правой рукой она открыла дверцу душа, так что я едва не задохнулась от запаха талька.

– Иди сюда, Сейджела, – сказала она. – Мне от тебя нечего прятать.

Я сделала шаг вперед и остановилась, потому что шрамы на теле бабушки были даже страшнее Оскара.

– Ты замечаешь, что во мне что-то не так? – продолжила бабушка.

Я кивнула. У меня тогда не хватало слов, чтобы объяснить, чего я не вижу, но я понимала, что так быть не должно, указала на рану и сказала:

– Ее нет.

Бабушка улыбнулась, и этого хватило, чтобы я перестала видеть шрам и снова узнала ее.

– Да, – сказала она. – Но видишь, сколько еще меня осталось?

Я жду в комнате бабушки, пока Дейзи готовит ее ко сну: мягкими движениями кладет подушки так, как любит бабушка, и подтыкает одеяло, прежде чем уйти. Я сажусь на край кровати и беру бабушку за руку. Рука у нее сухая и холодная. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что тут еще можно сказать.

Кожа у меня на лице почесывается, будто шрамы обладают способностью узнавать друг друга, только те, что сегодня обнажила бабушка, невидимы. Хочется поблагодарить ее за рассказ. За то, что она выжила, ведь без нее меня бы здесь не было. Но как сказала бабушка, иногда слов недостаточно, чтобы выразить чувства, которые вы хотите в них вложить.

Бабушкина свободная рука приплясывает у края одеяла, подтягивает его к подбородку.

– Когда закончилась война, – говорит она, – знаешь, к чему мне было трудно привыкнуть? К комфорту. Я долго не могла спать на матрасе. Вместо этого брала одеяло и ложилась на полу. – Она смотрит на меня, и на миг я вижу девушку, какой она была. – Это твой дед помог мне выправиться. «Минка, – говорил он, – я тебя люблю, но я не буду спать на полу».

Я помню деда как тихого старика, который любил книги. Пальцы у него всегда были запачканы чернилами оттого, что он выписывал чеки покупателям в своем букинистическом магазине.

– Вы познакомились в Швеции, – говорю я, потому что такую историю нам рассказывали.

Бабушка кивает:

– Когда я выздоровела после тифа, поехала туда. Тогда мы, выжившие, могли ездить по Европе бесплатно. Я отправилась с еще несколькими женщинами в пансион в Стокгольме и каждый день завтракала в ресторане просто потому, что могла. А он служил в армии и получил увольнительную. Он сказал, что в жизни не видел девушку, которая съедала бы зараз столько блинов. – Бабушка улыбается, морщины залегают глубже, преображая ее лицо. – Он каждый день приходил в тот ресторан и сидел рядом со мной у стойки, пока я не согласилась пообедать с ним.

– Ты свела его с ума.

– Едва ли, – смеется бабушка. – Я была кожа да кости. Ни груди, ни бедер, ничего. Волосы у меня на голове были самое большее сантиметра три длиной – больше после борьбы со вшами и быть не могло. Едва ли я вообще была похожа на девушку. На том первом свидании я спросила его: что он во мне нашел? И он сказал: «Свое будущее».

Вдруг я вспоминаю, как в юности вместе с сестрами и бабушкой пошла гулять по округе. Я не хотела идти – читала интересную книгу, – и тащиться неизвестно куда казалось мне напрасной тратой времени. Но мама настояла, чтобы пошли мы все, и вот мы, три девицы, поплелись вокруг квартала в черепашьем бабулином темпе. Мы захотели идти посреди улицы, и это привело ее в ужас.

– Зачем лезть в сточную канаву, – сказала бабушка, – когда у вас есть прекрасный тротуар?

Тогда я подумала, что она чрезмерно осторожничает, беспокоится, вдруг поедет машина, хотя здесь, в жилом районе с частными домами, они редко появлялись. Теперь я поняла: ей было не понять, отчего мы не хотим идти по тротуару просто потому, что можем.

Человек, переживший лишение свободы, вероятно, считает такие вещи привилегией, а не правом.

– Когда мы только приехали в Америку, твой дед предложил мне вступить в группу таких же, как я, – ну тех, кто был в лагерях, понимаешь. Я потащила его с собой. Мы побывали на трех собраниях. Все там говорили о том, что с ними произошло и как они ненавидят немцев. Зачем мне это? Я жила в прекрасной новой стране. Мне хотелось говорить о кино, о моем красавце-муже, о моих новых друзьях. Так что я перестала туда ходить и зажила своей жизнью.

– После того что сделали с тобой немцы, как ты можешь простить их? – Сказав это вслух, я подумала о Джозефе.

– Кто говорит, что я простила? – удивленным тоном отвечает бабушка. – Я никогда не смогу простить шутцхафтлагерфюреру убийство моей лучшей подруги.

– Я не виню тебя.

– Нет, Сейдж. Я имею в виду, не смогу – в буквальном смысле, потому что не мне его прощать. Это могла бы сделать только Дарья, а из-за него это стало невозможным. Но, по той же логике, мне следовало бы простить гауптшарфюрера. Он сломал мне челюсть, но он же спас мне жизнь. – Бабушка качает головой. – И все же я не могу.

Бабушка молчит так долго, что я думаю, она уснула.

– Когда я стояла в той камере, – наконец тихо произносит она, – я ненавидела его. Не за то, что заставил довериться себе и обманул, и даже не за избиение. Но за то, что он лишил меня сочувствия к врагам. Я больше не вспоминала герра Бауэра или герра Фассбиндера; я стала думать, что все немцы одинаковые, и ненавидела их всех. А это означало в тот момент, что я не лучше любого из них.

Лео видит, как я закрываю за собой дверь спальни, после того как бабушка уснула.

– Как вы?

Я замечаю, что он прибрался на кухне, вымыл чашки, из которых мы пили чай, смахнул со стола крошки, вытер столешницу.

– Она уснула, – говорю я, уклоняясь от ответа. Как я? Как можно чувствовать себя после такого рассказа? – И Дейзи здесь, если ей что-нибудь понадобится.

– Поверьте, я знаю, как тяжело слушать такие истории…

– Вы не знаете, – перебиваю его я. – Вы этим зарабатываете на жизнь, Лео, но вас лично это не касается.

– Вообще, для меня это очень даже личное, – возражает он, и я сразу чувствую себя виноватой.

Лео всю жизнь посвятил розыску военных преступников, а я не позаботилась о том, чтобы выудить из бабушки ее историю, когда, уже будучи подростком, узнала, что она пережила Холокост.

– Он Райнер Хартманн, да? – спрашиваю я.

Лео выключает свет на кухне и говорит:

– Ну, мы это проверим.

– Вы мне что-то недоговариваете?

Он слабо улыбается:

– Я агент федеральной службы, и, если отвечу, мне придется вас убить.

– Правда?

– Нет. – Он придерживает для меня дверь, а затем убеждается, что она заперта за нами. – В настоящий момент нам известно только то, что ваша бабушка была в Освенциме. Там служили сотни эсэсовских офицеров. Она пока не признала в вашем Джозефе одного из них.

– Он не мой Джозеф.

Лео распахивает передо мной дверцу взятой напрокат машины, а сам подходит к месту водителя.

– Я знаю, вы испытываете к этому делу вполне законный интерес и хотели бы, чтобы оно завершилось еще вчера. Но для того, чтобы мой отдел сделал это, мы должны расставить все точки над «i» и прочертить все палочки на «t». Пока вы сидели со своей бабушкой, я позвонил в Вашингтон. Мой историк, Джиневра, сейчас обрабатывает разные фотографии и отправит их мне в отель со службой доставки. Если нам повезет и ваша бабушка будет готова, мы получим доказательства, необходимые, чтобы этот ком покатился дальше. – Лео отъезжает от дома.

– Но Джозеф доверился мне, – возражаю я.

– Вот именно. Он не хотел, чтобы его экстрадировали или преследовали по закону, в противном случае он пришел бы со своим признанием ко мне. Мы не представляем, что у него на уме: вводит он сам себя в заблуждение или это такая странная тяга к смерти. Есть дюжина причин, которые объясняют его желание, чтобы вы помогли ему покончить с собой, и, может быть, он думает, что должен выглядеть в ваших глазах достойным осуждения, прежде чем вы станете обдумывать его просьбу. Я не знаю.

– Но все эти подробности…

– Ему за девяносто. Он мог последние пятьдесят лет смотреть по телевизору канал «История». Есть много экспертов по Второй мировой войне. Подробности хороши, но только в том случае, когда их можно прикрепить к конкретному лицу. Вот почему, если нам удастся сопоставить рассказ старика со свидетельствами человека, который на самом деле видел его в Освенциме, у нас появится дело.

Я складываю руки на груди:

– В сериале «Закон и порядок» дела двигаются гораздо быстрее.

– Это потому, что контракт Маришки Харгитей[66] скоро надо возобновлять, – говорит Лео. – Знаете, когда я впервые слушал рассказ выжившего после концлагеря, то чувствовал то же самое, хотя речь шла не о моей родной бабушке. Мне хотелось перебить всех нацистов. Даже мертвых.

Я утираю глаза, стыдно плакать при нем.

– Некоторые вещи из ее рассказа просто невозможно представить.

– Я слышал их не одну сотню раз, – тихо отзывается Лео, – и легче от этого не становится.

– Так что́, мы теперь просто поедем домой?

Лео кивает:

– Выспимся хорошенько и дождемся, пока мне доставят посылку. Тогда мы сможем еще раз навестить вашу бабушку в надежде, что она опознает его.

А если нет, кому мы поможем? Точно не бабушке. Она долгие годы создавала себя заново, чтобы не быть больше жертвой. Но разве мы не подтолкнем ее снова к этой мысли, прося опознать своего мучителя? Я думаю о Джозефе, или Райнере, или как там его на самом деле звали. У каждого своя история, все держат в тайне какие-то события из прошлого, чтобы сохранить свою личность. Некоторым это удается лучше, или они стараются больше других.

Но как жить в мире, где все оказываются не теми, за кого себя выдают?

Между нами разрастается тишина, она заполняет салон машины. Вдруг голос из навигатора командует: «Поверните налево», – и я вздрагиваю. Там шоссе. Лео возится с радиоприемником.

– Может, послушаем музыку?

По ушам бьет тяжелый рок, и Лео морщится.

– Жаль, что у нас нет CD-дисков, – говорю я.

– Я все равно не знаю, как ими пользоваться. У меня в машине нет ни одного.

– У вас нет CD-плеера? Вы шутите? Что у вас за машина? «Модель T»?[67]

– У меня «субару». В ней только восьмитрековый кассетник.

– Они все еще есть?

– Не осуждайте. Я любитель винтажного.

– Значит, вам по душе все старое, – говорю я, заинтригованная. – The Shirelles и the Troggs; Jan and Dean…

– Ну, – говорит Лео, – они вовсе не старые. Вот Кэб Кэллоуэй, Билли Холидей, Пегги Ли… Вуди Херман…

– Сейчас у вас взорвется мозг, – отвечаю я и настраиваю радио на волну новой станции.

Слышится воркующий голос Розмари Клуни. Глаза Лео расширяются.

– Невероятно, – говорит он. – Это бостонское радио?

– «Сириус ХМ». Спутниковое. Модная технология. Кстати, теперь еще снимают кино со звуком.

Лео усмехается:

– Я знаю, что такое спутниковое радио. Просто никогда…

– Не думали, что его стоит слушать? Не опасно ли жить в прошлом?

– Не опаснее, чем в настоящем, понимая, что ничего не изменилось, – отвечает Лео.

И я вновь задумываюсь о бабушке.

– Она говорит, что именно поэтому никогда не рассказывала о случившемся с ней. Считала, что в этом нет смысла.

– Я не совсем верю ей, – говорит Лео. – Видеть, как история повторяется… Наверное, это вызывает ощущение жизненного поражения, но обычно выжившие не рассказывают о пережитом по другой причине.

– По какой?

– Не хотят тревожить родных. Это посттравматическое стрессовое расстройство. Некоторые люди, психически травмированные, не способны отключить определенные эмоции и не задевать ими других. Выжившие, которые с виду совершенно нормальны, внутри могут быть эмоционально опустошены. И из-за этого им не всегда удается сохранять прочную связь со своими детьми и супругами, или они принимают сознательное решение не делать этого, чтобы не огорчать тех, кого любят. Они боятся, вдруг у близких, с которыми они поделятся воспоминаниями, начнутся ночные кошмары; опасаются привязаться к кому-то и снова пережить потерю этого человека. В результате их дети вырастают и следуют той же модели поведения в своих семьях.

Я пытаюсь, но не могу вспомнить, чтобы мой отец держался отчужденно. Тем не менее он не разглашал бабушкиных секретов. Пыталась ли бабушка уберечь его от стресса, ничего не рассказывая? Страдал ли он, несмотря на это? Или эта эмоциональная разобщенность сказывается через поколение? Я прячу от людей свое лицо; работаю по ночам, в одиночестве; позволила себе влюбиться в мужчину, который никогда не будет моим, из убеждения, что мне не посчастливится найти того, кто полюбит меня навеки. Прячусь я от мира из-за своего уродства или мое уродство состоит в том, что я прячусь? А мой шрам – только спусковой крючок для посттравматического синдрома, который передан мне по наследству?

Я замечаю, что у меня из глаз текут слезы, только когда машина вдруг резко пересекает три полосы.

– Простите, – говорит Лео и останавливается у тротуара. В зеркале заднего вида отражаются его глаза. – Глупо было говорить такое. Примите к сведению: подобные вещи случаются далеко не всегда. Вот вы, к примеру, совершенно нормальны.

– Вы меня не знаете.

– Но вы мне нравитесь.

Эти слова, похоже, шокируют самого Лео не меньше, чем меня.

– Могу поспорить, вы говорите это всем девушкам, которые бьются в истерике.

– Ах, вы разгадали мой modus operandi.

Он протягивает мне носовой платок. Кто в наши дни носит с собой платки? Парень, у которого в машине восьмитрековый кассетник, полагаю. Я вытираю глаза, сморкаюсь и сую маленький квадратик ткани в карман.

– Мне двадцать пять лет. Меня отстранили от работы. Мой единственный друг – бывший нацист. Моя мать умерла три года назад, а кажется, это было вчера. У меня нет ничего общего с сестрами. Последние близкие отношения у меня были с женатым мужчиной. Я замкнута. Я скорее соглашусь, чтобы мне прочистили зубной канал, чем сфотографируюсь, – выпаливаю я, рыдая почти что до икоты. – У меня нет даже домашнего животного.

Лео склоняет голову набок:

– Даже золотой рыбки? – (Я качаю головой.) – Ну, многие люди теряют работу. Ваша дружба с нацистом может привести к депортации или экстрадиции военного преступника. По-моему, это даст вам повод пообщаться с сестрами. Фотографии в наши дни так ретушируют, что все равно нельзя доверять тому, что на них видишь. А что до вашей замкнутости, – добавляет он, – вы, кажется, не испытывали проблем, разговаривая со мной. – (Я на мгновение задумываюсь.) – Знаете, что вам нужно?

– Взглянуть правде в глаза?

Лео заводит машину и говорит:

– Увидеть перспективу. К черту все! Не поедем домой. У меня есть идея получше.

Помню, в детстве я думала, что церкви невероятно красивые, в них витражи и каменные алтари, сводчатые потолки, отполированные скамьи. В противоположность им синагога, куда меня притащили, когда сестры проходили обряд бат-мицва, – до нее пришлось ехать целый час, – оказалась совершенно неказистой. Ее крыша увенчивалась массивной коричневой блямбой; холл украшала какая-то абстрактная железяка, вероятно изображавшая горящий куст, но больше похожая на ограду из колючей проволоки. Цветовую гамму составляли цвет морской волны, оранжевый и жженая сиена, словно 1970-е облевали тут все стены.

Теперь, как только Лео открыл передо мной дверь, я решила: либо евреи в принципе плохие декораторы интерьеров, либо все их молитвенные дома построены в 1972-м. Двери в главный зал закрыты, но я слышу просачивающуюся оттуда сквозь щели у пола музыку.

– Похоже, уже началось, – говорит Лео, – но ничего.

– У нас будет свидание на пятничной вечерней молитве?

– Это свидание? – отзывается Лео.

– Вы из тех людей, которые перед путешествием уточняют, где ближайшая больница, только ищете не больницу, а синагогу?

– Нет. Я был здесь один раз. В одном моем деле свидетельские показания давал человек, работавший в зондеркоманде. Несколько лет назад он умер, и сотрудники моего отдела ездили сюда на похороны. Я знал, что мы где-то поблизости.

– Говорю вам, религия меня не особо интересует…

– Верно подмечено, – отвечает Лео, крепко берет меня за руку, приоткрывает дверь в молельный зал и затаскивает меня туда.

Мы усаживаемся на последнюю скамью слева. Раввин с возвышения приветствует собравшихся и говорит, как приятно молиться всем вместе. Он начинает читать молитву на иврите.

Я вспоминаю тот момент, когда уговорила своих родителей перестать ходить в синагогу. На лбу выступает пот. Меня будто отбрасывает назад во времени. Лео сжимает мою руку.

– Просто попробуй, – шепчет он.

И не отпускает меня.

Когда не понимаешь языка, на котором говорят, есть два выхода: можно бороться с ощущением изоляции или отдаться ему. Я позволяю молитве волной прокатиться по мне. Наблюдаю за собравшимися, когда настает их черед читать ответную молитву, они как актеры, заучившие реплики. Выходит кантор, начинает петь, в мелодии слышны печаль и сожаление. Вдруг меня пронзает мысль: с этими словами выросла моя бабушка. Эти ноты – она их слушала. И все эти люди – пожилые пары и семьи с малышами; дети лет десяти-двенадцати, готовящиеся пройти бар-мицву и бат-мицву; родители, такие гордые своими чадами, что не могут удержаться и без конца трогают их волосы, гладят по плечам, – их не было бы здесь, если бы все пошло так, как планировали Райнер Хартманн и остальные приспешники нацистского режима.

История – это не про даты, места и войны. Это про людей, которые заполняют пространство между ними.

Вот молитва за больных и здоровых, проповедь от раввина. Вот благословение хлеба и вина.

Потом настает время каддиша – молитвы за любимых людей, которые умерли. Я чувствую, что Лео встает на ноги.

Зазвучали начальные слова каддиша.

Нагнувшись, Лео поднимает и меня тоже. Я сразу впадаю в панику, уверенная, что все таращатся на меня – девицу, не знающую ни строчки из роли, на которую ее выбрали.

– Просто повторяй за мной, – шепчет Лео; я так и делаю – произношу незнакомые слоги, которые катаются на языке, как галька, и забиваются в уголки рта. – Аминь, – наконец произносит Лео.

Я не верю в Бога. Но, сидя здесь, в зале, полном людей, которые думают иначе, понимаю, что верю в людей, в их силу помогать друг другу и радоваться жизни, несмотря ни на что. Я верю, что невероятное каждый день одерживает верх над обыденным. Верю, что надежда, пусть даже всего лишь на лучшее завтра, – это самое сильное лекарство на планете.

Раввин читает последнюю молитву, а когда поднимает лицо к собравшимся, оно у него ясное и обновленное – спокойная гладь озера на заре нового дня. Если быть честной до конца, я и сама чувствую себя примерно так же, словно перевернула исписанную страницу и готова начать с чистого листа.

– Шаббат шалом! – возглашает раввин.

Сидящая рядом со мной женщина примерно такого же возраста, как моя мать, с копной рыжих, сильно вьющихся волос, которые противятся закону всемирного тяготения, растягивает рот в широченной улыбке и показывает мне свои пломбы.

– Шаббат шалом, – говорит она и крепко сжимает мою руку, как будто мы с ней знакомы всю жизнь.

Маленький мальчик впереди нас, который все время ерзал, скачет на коленях у отца и тянет вверх ручонки с пухлыми растопыренными пальчиками, выражая восторг. Его папаша смеется.

– Что ты говоришь? – побуждает он свое чадо произнести заветные слова. – Шаббат? – (Мальчик, вдруг притихнув, утыкается лицом в плечо отца.) – В следующий раз, – с улыбкой произносит довольный родитель.

Вокруг все повторяют тот же возглас, он лентой оплетает всех молящихся вместе, стягивает их, как шнурок, продернутый в кулиску мешка. Люди начинают выходить из зала в холл, где приготовлен Онег Шаббат – чай с печеньем, где их ждут разговоры. Я стою на месте, потому что Лео не двигается.

Он окидывает взглядом зал с таким выражением на лице, которое я сперва не могу разгадать. Может, задумчивость. Или гордость? Наконец он смотрит на меня:

– Вот. Вот ради чего я работаю.

За Онег Шаббатом Лео приносит мне чай со льдом в пластиковом стаканчике и ругелах, от которого я вежливо отказываюсь, так как он явно куплен в магазине, а я точно могу испечь лучше. Лео называет меня булочковым снобом, и мы продолжаем смеяться над его шуткой, когда к нам приближается пожилая пара. Я тут же инстинктивно начинаю отворачиваться, чтобы скрыть изувеченную часть лица, но в голове внезапно вспыхивает вспоминание о бабушке, как она объяснила мне отсутствие груди тогда, много лет назад, и как сегодня рассказывала о Холокосте. «Но взгляни, сколько еще меня осталось!»

Я приподнимаю подбородок и смотрю прямо на стариков, пусть скажут что-нибудь о моем шраме.

Но они ничего не говорят. Спрашивают нас, давно ли мы в этом городе?

– Просто проезжали мимо, – отвечает им Лео.

– Здесь приятные люди, – говорит женщина. – Так много молодых семей.

Очевидно, они решили, что мы – пара.

– О, мы не… то есть он не…

– Она пытается сказать, что мы не женаты, – объясняет за меня Лео.

– Это ненадолго, – говорит мужчина. – Завершение начатых ею фраз – это первый шаг.

Еще два раза к нам подходят с вопросом: «Вы недавно сюда переехали?» В первый раз Лео отвечает, что мы, вообще-то, собирались пойти в кино, но ничего путного не показывают, а потому вместо этого решили заглянуть в синагогу. Во второй говорит, что он федеральный агент и я помогаю ему работать над делом. Мужчина, задавший вопрос, рассмеялся:

– Отличная шутка!

– Удивительно, как трудно заставить людей поверить в правду, – говорит мне Лео, когда мы уже идем через парковку.

Но я не удивлена. Сама так же яростно отбивалась от Джозефа, когда тот пытался открыть мне, кем был.

– Наверное, это потому, что бо́льшую часть времени мы не хотим признаваться в этом самим себе.

– Это верно, – задумчиво произносит Лео. – В чем только не убедишь себя, покупаясь на сладкую ложь.

Можно поверить, что абсолютно бесперспективная работа – это хороший карьерный путь. Можно объяснять, что не подпускаешь к себе людей, потому что ты уродка, хотя на самом деле тебя коробит от мысли о близости с кем-нибудь, потому что ты боишься, как бы этот человек не оставил у тебя в душе еще более глубоких шрамов. Можно убеждать себя, что безопаснее любить того, кто никогда по-настоящему не полюбит тебя, ведь нельзя же потерять того, кто тебе никогда не принадлежал.

Может, оттого, что Лео – профессиональный хранитель секретов, или потому, что сама я сегодня получила тяжелую эмоциональную травму, или дело просто в том, что он слушает меня внимательнее, чем все, с кем я когда-либо говорила, – не знаю точно почему, но я вдруг начинаю выкладывать ему такие вещи, в которых никогда и никому не признавалась. На обратном пути я говорю Лео, что всегда была отщепенкой, даже в своей семье. Сообщаю, что боялась смерти родителей и сомневалась, смогу ли сама содержать себя. Признаюсь, что, когда ко мне приходят сестры, меня коробит от их разговоров о том, как трудно вдвоем владеть одной машиной, о средствах по уходу за кожей «Moroccanoil» и о том, что сказал доктор Оз по поводу здоровья толстой кишки. Я делюсь с ним тем, что однажды за целую неделю не произнесла ни слова – просто хотела проверить, удастся ли мне это и узнаю ли я свой голос, когда наконец заговорю. Я признаюсь ему, что в тот момент, когда хлеб выходит из печи и я слышу, как каждая буханка хрустит и поет от перепада температур, я ближе всего подхожу к вере в Бога.

В Вестербрук мы въезжаем около одиннадцати вечера, но я не устала.

– Кофе? – предлагаю я. – Тут есть отличное место, которое открыто до полуночи.

– Если я сейчас выпью кофе, то не угомонюсь до самого утра, – отвечает Лео.

Я опускаю глаза на свои руки, лежащие на коленях. Какая же я наивная! Другая на моем месте знала бы, как себя вести, поняла бы, что это товарищество между нами вызвано делом, которое расследует Лео, и не приняла его за настоящую дружбу.

– Но, – добавляет он, – может быть, у них есть травяной чай?

Вестербрук – сонный городок, так что в кафе сидят всего несколько человек, хотя сейчас вечер пятницы. Девушка с фиолетовыми волосами, увлеченная томом Пруста, раздражена тем, что мы своим заказом отрываем ее от чтения.

– Я бы отпустил нелестный комментарий по поводу американской молодежи, – говорит Лео, настояв на том, что заплатит за мой латте, – если бы не был впечатлен тем фактом, что она читает не «Пятьдесят оттенков серого».

– Может, это поколение спасет мир, – говорю я.

– Разве не каждое поколение думает так о себе?

А мое? Или мы настолько заняты собой, что даже не подумали поискать ответы в опыте других? Разумеется, я представляла, что такое Холокост, но, даже узнав, что моя родная бабушка пережила его, старательно избегала задавать вопросы. Была ли я слишком апатичной или напуганной, чтобы считать, будто такая давняя история может иметь какое-то отношение к моему настоящему или будущему?

А поколение Джозефа? По его словам, в юности он верил, что мир без евреев станет лучше. Так что́, он расценивает результат как неудачу? Или как пулю, от которой увернулись?

– Я все думаю, какой же из них настоящий, – говорю я себе под нос. – Тот, что писал рекомендации для поступления в колледж сотням ребят, вел бейсбольную команду к стадии плей-офф на чемпионате штата, делится булочкой со своей собакой, или тот, кого описывала моя бабушка?

– Вероятно, тут нет однозначного ответа, – говорит Лео. – Он может быть и тем и другим.

– Значит, ему пришлось каким-то образом избавиться от угрызений совести, чтобы творить то, что он делал в лагере? Или у него ее просто не было?

– Это имеет значение, Сейдж? У него явно не было представления о добре и зле. А если бы было, он не стал бы выполнять приказы, вынуждавшие его совершать убийства. Убив один раз, он уже не мог снова стать совестливым, это было бы подозрительно, как обретение Бога умирающим на больничной койке. Так какая разница, был ли он святым в последние семьдесят лет? Это не оживит убитых им людей. Он это знает, иначе не стал бы искать у вас прощения. Чувствует, что пятно с него так и не смыто. – Лео подается ко мне. – Вы знаете, в иудаизме есть два греха, которые нельзя простить. Первый – это убийство, потому что молить о прощении нужно потерпевшую сторону, а как это сделать, если жертва зарыта на шесть футов под землю. Но второй непростительный грех – это опорочить чье-то честное имя. Как мертвый не может простить убийцу, так и доброе имя невозможно восстановить. Во время Холокоста евреев убивали, их репутацию мешали с грязью. Так что не важно, как сильно Джозеф раскаивается в своих поступках, счет все равно два – ноль не в его пользу.

– Тогда зачем пытаться? – спрашиваю я. – Зачем он семьдесят лет совершал добрые дела и приносил пользу обществу?

– Ответ простой, – говорит Лео. – Из чувства вины.

– Но если человек чувствует себя виноватым, значит совесть у него есть, – замечаю я, – а вы только сейчас сказали, что это не случай Джозефа.

От завязавшегося спора у Лео разгораются глаза.

– Вы разите меня аргументами, но только потому, что я давно уже должен лежать в постели.

Он продолжает что-то говорить, но я не слушаю. Я вообще ничего не слышу, потому что дверь открывается и в кафе вдруг входит Адам, приобнимая за талию свою жену.

Шэннон склонила голову к плечу мужа и смеется над какой-то его шуткой.

Однажды утром, лежа в моей постели на смятых простынях, мы с Адамом соревновались, кто глупее пошутит.

Что это: зеленое и с колесами? – Трава, а колеса тут ни при чем.

Что это: красное и пахнет синей краской? Красная краска.

Утка заходит в бар, а бармен спрашивает: «Что будете?» Как ответила утка? Никак, потому что она утка.

Вы видели новый дом Стиви Уандера?[68] Ну, он классный.

Так вот… тюлень заходит в ночной клуб.

Как заставить клоуна плакать? Убить его семью.

Как вы назовете человека без рук и ног, который стоит на пороге вашего дома? По имени.

Мы хохотали до слез, и я не могла остановиться. Думаю, мои слезы не имели никакого отношения к шуткам.

Сказал ли Адам своей жене что-то в том же роде? Может, повторил мою шутку?

Шэннон я вижу всего третий раз, и впервые нас не разделяют ни расстояние, ни оконное стекло. Она из тех женщин, которым миловидность дается без всяких усилий, вроде моделей Ральфа Лорена, – они не пользуются косметикой, в их светлых от природы волосах есть пряди всех нужных оттенков, они могут носить рубашки навыпуск, и это будет выглядеть модно, а не неряшливо. Не думая о том, что делаю, я придвигаю свой стул ближе к Лео.

– Сейдж? – говорит Адам.

Не знаю, как ему удается произнести мое имя и не покраснеть. Интересно, сердце у него стучит так же, как у меня? А жена его что-нибудь замечает?

– О, – отзываюсь я, изображая удивление. – Привет.

– Шэннон, это Сейдж Зингер. Ее семья… Они однажды были нашими клиентами. Сейдж, это моя жена.

Меня мутит от того, как он меня представил. Но чего я ожидала? Адам переводит взгляд на Лео. Он ждет, что я его представлю. Я беру своего спутника под руку. К его чести, он не глядит на меня как на помешанную.

– Это Лео Штайн.

Лео протягивает руку Адаму, потом его жене:

– Рад познакомиться.

– Мы только что смотрели новый фильм с Томом Крузом, – говорит Адам. – Вы его видели?

– Еще нет, – отвечает Лео.

Мне приходится подавить улыбку. Лео, наверное, думает, что «новый» фильм с Томом Крузом – это «Опасное дело»[69].

– Это был компромисс, – вступает в разговор Шэннон. – Пистолеты и чужеземцы для него, а Том Круз – для меня. Но вообще-то, я готова смотреть и на свежеокрашенную стену, если это означает, что мы вызовем няню и уйдем из дому. – Она улыбается, глядя мне в глаза, будто пытается доказать нам обеим, что мой шрам ее ничуть не беспокоит.

– У меня нет детей, – говорю я.

И твоего мужа у меня по-настоящему тоже никогда не было.

Лео кладет руку мне на плечо, пожимает его и говорит:

– Пока…

У меня отвисает челюсть. Я поворачиваюсь к нему, в уголках его губ играет улыбка.

– Как вы сказали, откуда вы знаете Сейдж? – спрашивает он Адама.

– Деловое знакомство, – в унисон отвечаем мы с Адамом.

– Присоединитесь к нам? – спрашивает Лео.

– Нет, – быстро говорю я. – То есть мы же вроде собирались уходить?

Уловив намек, Лео с улыбкой встает:

– Вы же знаете Сейдж. Она не любит ждать. Если вы понимаете, о чем я. – Положив руку мне на талию, Лео прощается и ведет меня к выходу из кафе.

Как только мы сворачиваем за угол, я набрасываюсь на него:

– Что это, черт возьми, было?!

– Судя по твоей реакции, я догадался, что это тот парень, которого, по твоим словам, у тебя нет. И его жена.

– Ты выставил меня сексуально озабоченной… будто мы… ты и я…

– Спим вместе? Но разве ты не хотела, чтобы он так подумал?

Я закрываю лицо руками:

– Не знаю я, чего я хотела.

– Он коп? Я уловил эту вибрацию…

– Он работает в похоронном бюро. Я познакомилась с ним, когда умерла моя мать.

Брови Лео резко подскакивают вверх.

– Ну и ну. Интуиция меня подвела.

Я наблюдаю за обычной сменой эмоций, пробегающих по его лицу, пока он соединяет точки и составляет общую картинку: этот человек прикасается к мертвым телам; этот человек прикасался ко мне.

– Это просто работа, – замечаю я. – Ты ведь, вернувшись домой, не разыгрываешь в спальне победу союзников.

– Ты уверена? Я похож на свихнувшегося Эйзенхауэра? – Лео останавливается. – В любом случае я тебе сочувствую. Наверное, неприятно узнать, что парень, с которым у тебя завязались отношения, женат.

– Я уже знала, – признаюсь я.

Лео качает головой, будто не может подобрать слов для выражения того, что ему нужно сказать. Могу сказать, что он прикусил язык.

– Не мое дело, – наконец говорит он и быстро идет к машине.

Он прав. Это не его дело. Ему не понять, что значит любовь для такой, как я. У меня есть три возможности: 1) быть печальной и одинокой; 2) быть женщиной, которой изменяют; 3) быть той, с которой изменяют.

– Эй! – окликаю я Лео, догоняя его. – Ты не имеешь права судить меня. Ты ничего обо мне не знаешь.

– На самом деле я знаю о тебе очень много, – возражает Лео. – Знаю, что ты смелая – достаточно смелая, чтобы позвонить в мой отдел и открыть банку с червями, которая могла оставаться закрытой всю твою жизнь. Я знаю, что ты любишь свою бабушку. Знаю, что у тебя большое сердце и ты решаешь, можно ли простить человека, совершившего непростительное. Ты во многих отношениях замечательная, Сейдж, так что тебе придется простить мое легкое разочарование, когда я узнал, что ты не настолько идеальная, какой я тебя вообразил.

– А ты? Ты в жизни не совершал дурных поступков? – возражаю я.

– Ну как же, я много чего наворотил. Но я не возвращаюсь назад и не повторяю своих ошибок.

Не знаю почему, но разочарование Лео для меня хуже, чем нежданная встреча с Адамом и Шэннон.

– Мы с ним не вместе, – объясняю я. – Все сложно.

– Ты еще любишь его? – спрашивает Лео.

Я открываю рот, но ничего не говорю.

Мне нравится ощущение, что меня любят.

Мне неприятно знать, что я всегда буду на втором месте.

Мне нравится уверенность, что, по крайней мере иногда, находясь дома, я не одна.

Мне не нравится, что так не всегда.

Хорошо, что мне не нужно ничего ему объяснять.

Плохо, что он ничего не объясняет мне.

Мне хорошо, когда я с ним.

Но мне не нравятся ощущения, которые я испытываю, когда его нет.

Я молчу, и Лео отворачивается.

– Тогда на самом деле ничего сложного тут нет, – говорит он.

В эту ночь я сплю так, как не спала уже много месяцев. Я не слышу звонка будильника и просыпаюсь, только когда звонит телефон, ожидая, что услышу голос Лео. После нашей размолвки вчера вечером он был вежлив, но легкость в общении пропала. Высадив меня у дома, он заговорил о деле и о том, что произойдет, когда он получит посылку с фотографиями.

Может, так и лучше – относиться к нему как к коллеге по работе, а не как к другу. Просто я не понимаю, разве можно скучать по тому, чего у меня по большому счету и не было?

Вероятно, во сне я придумывала какие-то извинения. Хотя не вполне понятно, за что мне перед ним извиняться?

– Я хотела поговорить о вчерашнем вечере, – выпаливаю я в трубку.

– Я тоже, – отвечает с другого конца Адам.

– А-а, это ты.

– Ты, кажется, не в восторге. Я все утро, как сумасшедший, пытаюсь выискать пять минут, чтобы позвонить тебе. Кто был этот парень?

– Ты меня разыгрываешь, да? Ты же не можешь всерьез возражать против того, чтобы я ходила с кем-то в кафе…

– Слушай, я знаю, ты злишься. И знаю, ты просила, чтобы мы какое-то время не встречались. Но я скучаю по тебе, Сейдж. Я хочу быть с тобой. Все не так просто, как ты думаешь.

Я тут же вспоминаю свой разговор с Лео и отвечаю:

– Вообще-то, все просто.

– Если ты пошла на свидание с Лоу…

– Лео.

– Да все равно… чтобы привлечь мое внимание, это сработало. Когда мы сможем увидеться?

– Как я могла пытаться привлечь твое внимание, когда вовсе не знала, что у тебя будет романтический вечер с женой?

Не могу поверить, что Адам подумал, будто это имеет отношение к нему. Но у него вечно так – полная зацикленность на себе. В телефоне раздается звуковой сигнал: кто-то звонит по второй линии. Я узнаю номер мобильника Лео и говорю Адаму:

– Мне нужно идти.

– Но…

Я сбрасываю его звонок и понимаю, что до сих пор всегда сама звонила ему, и никак иначе. Неужели недоступность вдруг так повысила мою привлекательность?

А если так, что это говорит о его отношении ко мне?

– Доброе утро, – произносит Лео.

Голос у него хриплый, как будто ему нужно выпить чашку кофе.

– Как спалось? – спрашиваю я.

– Так, как может спаться, когда отель полон девчонок, приехавших на футбольный турнир. У меня под глазами впечатляющие темные круги. Но есть и хорошая новость: я выучил все слова песен из нового альбома Джастина Бибера.

– Могу представить, как это поможет тебе в работе.

– Если я спою это и не выужу тем признание из бывших военных преступников, не знаю, что еще мне поможет.

Он говорит… ну, так, как до нашей вчерашней встречи с Адамом. Тот факт, что меня это безмерно радует, ничем не объяснить, да я и не хочу об этом думать.

– Так вот, по словам администратора этого роскошного отеля «Кортъярд Марриотт», который, как мне кажется, эксплуатирует несовершеннолетних, грузовики «ФедЭкс» появляются здесь вскоре после одиннадцати.

– А что мне делать до этого времени?

– Я не знаю, – отвечает Лео. – Прими душ, покрась ногти, почитай журнал «People», возьми напрокат какой-нибудь фильм. Я собираюсь заняться именно этим.

– Мои налоговые отчисления, идущие на твою зарплату, тратятся с пользой.

– Ладно, тогда вместо этого почитаю «Us Weekly». – (Я смеюсь.) – Я серьезно. Позвони бабушке и узнай, готова ли она еще раз встретиться с нами. А потом… ну… если ты действительно хочешь что-нибудь сделать, можешь навестить Джозефа Вебера.

У меня перехватывает дыхание.

– Одна?

– Разве ты обычно ходишь к нему с кем-то?

– Нет, но…

– Чтобы наше дело продвинулось, нужно время, Сейдж. А значит, пока Джозеф должен верить, что ты продолжаешь обдумывать его просьбу. Если бы меня сегодня здесь не было, ты пошла бы к нему?

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но то было раньше… – Голос мой стихает.

– До того, как ты узнала о его нацистском прошлом? Или до того, как поняла, что это означает на самом деле? – Голос Лео теперь звучит серьезно, ни тени шутки. – Как бы там ни было, но именно поэтому ты должна делать вид, что все по-прежнему. Ты знаешь, что́ стоит на кону.

– И что я ему скажу? – спрашиваю я.

– Ничего, – советует Лео. – Пусть говорит он. А ты слушай, не сболтнет ли он чего-нибудь, что подтверждает рассказ твоей бабушки или о чем мы сможем ее спросить.

Только закончив разговор и уже стоя под душем, я понимаю: а ехать-то мне не на чем. Моя машина все еще в мастерской, ждет починки после аварии. Идти пешком до дома Джозефа слишком далеко. Я вытираюсь полотенцем, сушу волосы, надеваю шорты и топик, хотя могу поспорить на сотню баксов, что Лео, когда появится, опять будет в костюме. Но если, по его словам, внешний вид – часть этой игры, тогда мне нужно одеваться для визита к Джозефу так же, как раньше.

Откапываю в гараже велосипед, на котором в последний раз ездила, когда училась в колледже. Шины у него сдуты, но я нахожу ручной насос и кое-как накачиваю их. Потом быстро замешиваю на кухне тесто и пеку маффины и штрейзели. От румяных кексиков еще идет пар, когда я заворачиваю их в фольгу, аккуратно кладу в рюкзак и качу на велике к дому Джозефа. Кручу педали и взбираюсь на холмы Новой Англии, сердце у меня стучит. Я думаю о вчерашнем рассказе бабушки. Вспоминаю историю о детстве Джозефа. Это два скоростных поезда, которые мчатся навстречу друг другу и непременно столкнутся. Я не в силах остановить их, но и отвернуться не могу.

Доезжаю до дома Джозефа запыхавшись, обливаясь потом. Увидев меня, он озабоченно хмурится:

– С тобой все в порядке?

Тяжелый вопрос.

– Я приехала на велосипеде. Моя машина в ремонте.

– Ну, – произносит он, – рад тебя видеть.

Хотелось бы мне сказать то же самое. Но теперь, когда я вижу морщины Джозефа, они разглаживаются, и у меня перед глазами встает суровое лицо шутцхафтлагерфюрера, который воровал, лгал, убивал. Забавно, но он добился своего: я поверила в его историю. Так сильно поверила, что едва сдерживаю подкатывающую к горлу тошноту.

Ева выскакивает из дверей и приплясывает у моих ног.

– У меня есть для тебя кое-что, – говорю я. Запустив руку в рюкзак, достаю свежеиспеченные маффины.

– Думаю, дружба с тобой сильно вредит моей талии, – говорит Джозеф.

Он приглашает меня в дом. Я занимаю свое обычное место напротив него у шахматной доски. Он ставит чайник и возвращается с двумя чашками кофе.

– Сказать по правде, я не был уверен, что ты еще придешь. Я тебе такого порассказывал в прошлый раз… Это нелегко переварить.

«Вы даже не представляете насколько», – думаю я.

– Многие люди, услышав слово «Освенцим», сразу представляют тебя чудовищем.

Его слова наводят меня на мысль о бабушкином упыре.

– Думаю, вы и хотели, чтобы я так решила.

Джозеф морщится:

– Я хотел, чтобы ты возненавидела меня настолько, что захотела бы убить. Но я не понимал, что почувствую при этом сам.

– Вы назвали это «Жопой мира».

Джозеф слегка вздыхает:

– Мой ход, да?

Он подается вперед и съедает одну из моих пешек конем-пегасом. Двигается медленно, осторожно. Этакий безобидный старикашка. Я вспоминаю рассказ бабушки, как у него тряслась рука. Смотрю, как он снимает мою пешку с инкрустированной шахматной доски, но его движения вообще неуверенны, так что я не могу судить, получал ли он когда-то в прошлом ранение, последствия которого должны сказываться до сих пор.

Джозеф ждет, пока я сосредоточусь на доске, и только после этого начинает говорить:

– Несмотря на репутацию, сложившуюся у Освенцима сейчас, я считал это хорошим назначением. Я был в безопасности; меня не пристрелят русские. В лагере был небольшой поселок, куда мы ходили есть и выпивать, даже на концерты. Когда мы там отдыхали, создавалось впечатление, что войны вовсе нет.

– Мы?

– С братом, он работал в четвертом секторе… в администрации. Он был бухгалтером, складывал цифры и отправлял счета коменданту. Я был намного выше его рангом. – Джозеф смахивает крошки с салфетки на тарелку. – Он отчитывался передо мной.

Я прикасаюсь пальцем к дракону-офицеру, и Джозеф издает горлом низкий звук.

– Нет? – спрашиваю я.

Он качает головой. Тогда я переношу руку к кентавру, единственной оставшейся у меня ладье.

– Значит, вы возглавляли администрацию?

– Нет. Я служил в Третьем секторе. Я был шутцхафтлагерфюрером СС, начальником женского лагеря.

– Вы были хозяином фабрики смерти, – сухо произношу я.

– Не хозяином, – замечает Джозеф, – но в руководящем составе. И к тому же я не знал, что происходит в лагере, когда прибыл туда в сорок третьем.

– И вы думаете, я в это поверю?

– Могу сказать тебе лишь то, что знаю. Моя работа не имела отношения к газовым камерам. Я следил за заключенными, которых оставляли в живых.

– Вам приходилось отбирать их?

– Нет. Я присутствовал, когда прибывали поезда, но отбором занимались лагерные врачи. А я в основном наблюдал.

– Надзирал, – едко говорю я.

Менеджер для неуправляемых.

– Именно.

– Кажется, вас ранили на фронте.

– Да… но не так сильно, чтобы я не мог справляться с этим.

– Значит, вы отвечали за женщин-заключенных.

– Это было делом моей подчиненной, Aufseherin СС. Два раза в день она проводила переклички.

Вместо того чтобы сделать ход ладьей, я тянусь к своей белой королеве, изящно вырезанной русалке. Я достаточно хорошо научилась играть в шахматы, чтобы понимать: то, что я собираюсь сделать, неразумно, из всех фигур королева – самая ценная, и ее нужно беречь до последнего.

Я передвигаю русалку на свободное поле, прекрасно понимая, что ставлю ее на пути коня-пегаса Джозефа.

Старик смотрит на меня:

– Ты делаешь это специально.

Я встречаюсь с ним взглядом:

– Предположим, я учусь на своих ошибках.

Джозеф съедает мою королеву, как я и ожидала.

– Чем вы занимались? – спрашиваю я. – В Освенциме?

– Я тебе говорил.

– Не совсем так. Вы говорили, чем не занимались.

Ева ложится у ног Джозефа.

– Ни к чему тебе слышать это от меня. – (Я молча смотрю на него.) – Я наказывал тех, кто не справлялся с работой.

– Потому что они падали с ног от голода.

– Не я создал эту систему.

– Но вы ничего не сделали, чтобы прекратить это, – замечаю я.

– Что ты хочешь от меня услышать? Что мне жаль?

– Как же я могу простить вас, если вы ни о чем не жалеете?! – Вдруг я замечаю, что перешла на крик. – Я не могу это сделать, Джозеф. Найдите кого-нибудь другого.

Старик ударяет кулаком по столу, отчего шахматные фигурки на доске подпрыгивают.

– Я убивал их. Да. Ты это хочешь услышать? Вот этими руками убивал. Вот. Больше тебе ничего знать не нужно. Я был убийцей и за это заслуживаю смерти.

Я делаю глубокий вдох. Лео разозлится на меня, но кто, как не он, должен понимать, что я чувствую, слушая, как Джозеф рассказывает об офицерских застольях и виолончельных концертах, когда моя бабушка в то же самое время лизала пол, где был пролит суп.

– Вы не заслуживаете смерти, – жестко говорю я. – Во всяком случае, на ваших собственных условиях, раз не позволяли другим людям такой роскоши. Я надеюсь, вы умрете медленной, мучительной смертью. Нет, на самом деле, я надеюсь, что вы будете жить вечно, чтобы ваше прошлое грызло вас и сводило в гроб долго-долго.

Я перевожу ладью на другую сторону доски и занимаю позицию, которую больше не защищает конь Джозефа.

– Шах и мат, – говорю я, поднимаюсь и ухожу.

На улице я сажусь на велосипед и оглядываюсь. Джозеф стоит в дверях:

– Сейдж, прошу тебя, не надо…

– Сколько раз вы слышали эти слова, Джозеф? – спрашиваю я. – И сколько раз услышали их?

Только увидев Рокко за кофемашиной, я понимаю, как соскучилась по работе в «Хлебе нашем насущном».

– Мне лгут глаза? – говорит Рокко. – Смотри, что кот принес. / Пропавшую пекаршу.

Он выходит из-за прилавка, чтобы обнять меня, и, не спрашивая, начинает готовить мне латте с корицей и соевым молоком.

Народу больше, чем обычно, но, впрочем, в это время дня я, как правило, уже не здесь, а еду домой спать. У кассы стоят мамаши в спортивных костюмах, за столиками сидят молодые люди, яростно стучащие по клавишам ноутбуков, и кучка пожилых Красных Шапочек, которые едят один на всех шоколадный круассан. Это зрелище заставляет меня перевести взгляд на стену за прилавком – корзины полны отлично испеченных багетов, маслянистых бриошей, манных булок. Не вызвана ли эта возросшая популярность новым пекарем, который подменил меня?

Рокко, видимо, читает мои мысли, потому что кивает в сторону пластиковой вывески на стене у меня за спиной: «ДОМ ИИСУСОВА ХЛЕБА».

– К нам так и прут, / Но быть святым / Не значит быть голодным, – говорит он. – Молюсь я об одном, / Чтоб ты вернулась, / Иначе Мэри сдаст.

Обхохочешься.

– Я тоже по тебе скучаю, Рокко. Но где же все-таки наш благословенный босс?

– Где-то в святилище / Плачет, что чудо / Не послано Богом.

Переливаю свой латте в одноразовый стаканчик и, срезая путь, через кухню иду в святилище. На кухне безупречная чистота. Емкости с заквасками расставлены на полках аккуратнейшим образом, в соответствии с датами; мешки с разной мукой и зернами подписаны и стоят в алфавитном порядке. Деревянная столешница, на которой я формую хлеб, протерта; огромный миксер застыл в углу, как окаменевший дракон. Чем бы ни занимался тут Кларк, он делал все хорошо.

Это заставляет меня еще сильнее почувствовать себя неудачницей.

Я наивно полагала, будто без меня и моих рецептов «Хлеб наш насущный» – ничто. Теперь мне ясно, что это не так. Вероятно, он изменился, но в конечном счете без меня можно обойтись. Пекарня всегда была мечтой Мэри, а я только болталась рядом – сбоку припёка.

Поднимаюсь по Святой лестнице и нахожу Мэри стоящей на коленях посреди зарослей аконита. Она занята прополкой, на руках у нее резиновые перчатки длиной почти до локтей.

– Рада, что ты заглянула. Я думала о тебе. Как твоя голова? – Она смотрит на синяк, оставшийся после аварии, который я прикрыла челкой.

– Нормально, – отвечаю я. – Рокко говорит, Иисусов хлеб все еще кормит твой бизнес.

– Пятистопным ямбом, не иначе…

– И похоже, Кларк прекрасно справляется с выпечкой.

– Да, – без обиняков отвечает Мэри. – Но как я тебе сказала в тот вечер, он – не ты. – Она встает и крепко обнимает меня. – Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Физически – да. Эмоционально? Не знаю, – признаюсь я. – Тут случилась небольшая драма с моей бабушкой.

– О, Сейдж, как мне жаль… Я могу что-нибудь сделать?

Хотя мысль, что бывшая монахиня станет участвовать в истории с пережившей Холокост старушкой и бывшим нацистом, – как убойная строчка в анекдоте, именно это и привело меня сегодня в пекарню.

– На самом деле я затем и пришла.

– Для тебя – что угодно, – обещает Мэри. – Сегодня же начну молиться по четкам за твою бабушку.

– Ладно, ну то есть молись, если хочешь, но я хотела занять на часок твою кухню.

Мэри кладет руки мне на плечи:

– Сейдж, это твоя кухня.

Через несколько минут я уже разогреваю духовку, на талии завязан передник, руки по локти в муке. Я могла бы испечь это и дома, верно, но необходимые ингредиенты здесь, а иначе закваску приготовить – не один день понадобится.

Странно работать с таким маленьким количеством теста. Еще удивительнее – слышать какофонию звуков, доносящихся из кафе: время обеденное и там собираются люди. Я сную по кухне, петляю между шкафом, полками и кладовой. Рублю ножом горький шоколад, перемалываю корицу, добавляю щепотку ванили. В узелке теста проделываю небольшое углубление и оформляю края в виде короны. Оставляю тесто подходить, а сама тем временем, вместо того чтобы прятаться в задней комнате, иду в кафе помогать Рокко. Я работаю за кассой, болтаю с покупателями о жаре и «Ред сокс», о том, как красив Вестербрук летом, и при этом даже не пытаюсь прикрыть лицо волосами. А про себя изумляюсь: как всем этим людям удается жить, будто они не сидят на бочке с порохом; будто они не знают, что стоит отдернуть штору обыденной жизни, и за ней обнаружится какой-нибудь кошмар?

– Во второй раз, – говорит мне Алекс, когда мы с ним лежим рядом, удовлетворив свою любовную страсть, – это была проститутка, она остановилась в переулке подтянуть чулки. Было легче, по крайней мере я так сказал себе, иначе пришлось бы признать, что в прошлый раз я совершил ошибку. Третьим стал мужчина – мой первый, банкир, закрывавший свою контору в конце дня. Потом была светская дама, плакавшая на балконе гостиницы. А после этого я перестал замечать, кто они. Значение имело только то, что они оказались там и в тот момент, когда были нужны мне. – Александр закрыл глаза. – Оказывается, чем чаще повторяешь одно и то же действие – не важно, насколько предосудительное, – тем легче найти ему оправдание у себя в голове.

Я повернулась в кольце из его рук.

– Откуда мне знать, что в один прекрасный день ты не убьешь меня?

Алекс взглянул мне в глаза, помолчал и сказал:

– Ниоткуда.

Больше мы не разговаривали. Мы не знали, что каждое наше слово и симфонию наших тел слышал кто-то, стоявший снаружи. И пока Дамиан, а подслушивал нас именно он, крался в пещеру, чтобы схватить перепуганного Казимира, я восстала над Алексом, как феникс. Я чувствовала, как он двигается внутри меня, и думала не о смерти, а о воскресении.

Лео

Звонит мой мобильник. Я только что разложил подборку присланных Джиневрой фотографий на широкой гостиничной постели.

– Лео, – говорит моя мать, – ты мне вчера приснился.

– Правда? – спрашиваю я, прищуриваясь на фото Райнера Хартманна.

Джиневра взяла фотографию из эсэсовского личного дела, которое сейчас раскрыто на первой странице и приставлено к подушке – решительно неудобной, от которой у меня затекла шея. Я смотрю на эту страницу – личные данные и снимок в форме, и пытаюсь сравнить эту фотографию с той, что собираюсь показать Минке.

ХАРТМАНН РАЙНЕР

Вестфаленштрассе, 1818

33142 Бюрен-Вевельсбург

Дата рождения: 18.04.1920

Группа крови: АВ

На фотографии глаза видны нечетко, снимок какой-то зернистый. Но его обработанный вариант среди фотографий других предполагаемых преступников не так плох, как мне показалось сначала; просто оригинал был не очень.

– Я играла с твоим сыном на пляже. Он все говорил мне: «Бабушка, тебе нужно закопать ноги, иначе ничего не вырастет». Я решила, что он хочет поиграть. Хорошо. Я позволила ему засыпать мои ступни песком до лодыжек и полить их из ведерка водой. А потом угадай, что случилось?

– Что?

– Когда я стряхнула песок, у меня из подошв торчали тоненькие корешки.

Удастся ли Минке опознать его по такой плохой фотографии?

– Фантастика, – говорю я, думая о своем.

– Лео, ты меня не слушаешь.

– Слушаю. Ты видела сон обо мне, но меня там не было.

– В нем был твой сын.

– У меня нет сына…

– Обязательно нужно напоминать мне об этом? – Мать вздыхает. – Что, по-твоему, это означает?

– Что я не женат?

– Нет, сон. Корешки, растущие из подошв моих ступней.

– Не знаю, ма. Что ты листопадная?

– Всё у тебя шутки! – сердится она.

Я чувствую, что, если не уделю ей несколько минут, придется отбиваться по телефону и от сестры, которая будет распекать меня за то, что я расстроил маму. Я отодвигаю в сторону фотографии.

– Может, это оттого, что мой способ зарабатывать на жизнь так трудно понять и мне нужно научиться как-то забывать об этом в конце рабочего дня, – говорю я и понимаю, что это правда.

– Ты знаешь, я горжусь тобой, Лео. Тем, что ты делаешь.

– Спасибо.

– И ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе.

– Поверь, ты даешь это понять достаточно ясно.

– И поэтому я думаю, тебе важно уделить немного времени самому себе.

Мне не нравится направление этого разговора.

– Я работаю.

– Ты в Нью-Гэмпшире.

Я хмурюсь:

– Клянусь Богом, я возьму тебя на работу! Лучше тебя никто в моем отделе не может идти по следу…

– Ты звонил сестре и просил порекомендовать отель, а она сказала мне, что ты уехал по делам.

– Ничего святого.

– В любом случае ты, может быть, захочешь сделать массаж, когда вернешься в отель в конце дня…

– Кто она? – устало спрашиваю я.

– Рейчел Цвейг. Дочь Лили Цвейг. Она изучает массажную терапию в Нашуа…

– Знаешь, тут с сотовой связью совсем плохо, – говорю я, отодвигая телефон от уха на расстояние вытянутой руки. – Ты пропадаешь.

– Я не только могу выследить тебя, Лео, но и определить, когда ты вешаешь мне на уши тонну лапши.

– Люблю тебя, мама, – смеюсь я.

– Я полюбила тебя первой, – говорит она.

Собирая фотографии в папку, я размышляю, как отнеслась бы мама к Сейдж Зингер? Ей понравится, что Сейдж сможет хорошо меня кормить, так как я всегда кажусь матери слишком худым. Она будет смотреть на шрам Сейдж и думать, что этой девушке многое пришлось пережить. Ей придется по душе, что Сейдж до сих пор скорбит по матери и привязана к бабушке, так как для моей мамы семья – это атом в кристаллической решетке любой формы жизни. С другой стороны, мать всегда хотела, чтобы я женился на еврейке, а Сейдж – самопровозглашенная атеистка – не подходит в этом смысле. Но опять же, ее бабушка пережила Холокост, а это добавляет Сейдж несколько очков…

Я обрываю свои мысли, удивляясь, с чего вдруг стал думать о женитьбе на женщине, с которой познакомился накануне и которая для меня – просто средство добыть свидетельские показания, к тому же, судя по событиям вчерашнего вечера, она влюблена в другого.

Адам.

Парень ростом около шести футов четырех дюймов, с такой спиной, что сгодится как банкетный стол в День благодарения. Моя мать сказала бы про него: «Гойша». Песочного цвета волосы и дурацкая улыбка. Видя, как вчера вечером Сейдж отреагировала на его появление – ее будто током ударило, – я испытал все посттравматические эффекты своего прыщавого подросткового прошлого, вспомнилось все: от девчонки из группы поддержки бейсбольной команды, которая сказала, что я не в ее вкусе, после того как в школьном литературном журнале был опубликован мой сонет, посвященный ей, до подружки, которая на выпускном пошла танцевать с футболистом, пока я бегал за пуншем для нее, и в конце концов отправилась вместе с ним домой.

Я ничего не имею против Адама, и каким образом Сейдж собирается изгадить себе жизнь, меня не касается. Кроме того, мне известно, что для превращения взаимного влечения в большую ошибку нужны двое. Но… У Адама есть жена. Когда Сейдж увидела эту женщину, на лице у нее появилось такое выражение, что мне захотелось обнять ее и сказать: «Без этого парня тебе будет лучше, дорогая».

Может, со мной.

Ну ладно, хватит. Она мне немного понравилась. Или ее выпечка. Или хрипловатый, невероятно сексуальный голос, хотя сама она этого не понимает.

Чувства застают меня врасплох. Я потратил жизнь на розыски тех, кто хотел скрыться, но заметно меньше мне везло с тем, чтобы найти себе кого-нибудь, с кем захотелось бы провести вместе какое-то время.

Запихивая папку в портфель, я стряхиваю с себя эти мысли. Может, мама права и мне и впрямь нужен массаж или любая другая форма расслабления, которая позволит отделить работу от частной жизни?

Однако все мои лучшие намерения вылетают в окно, как только я приезжаю к Сейдж и застаю ее в ожидании меня. Она в шортах из обрезанных джинсов. Ноги у нее длинные, загорелые, мускулистые. Глаз не оторвать.

– Что? – говорит она, глядя на свои икры. – Я порезалась, когда брила ноги?

– Нет. Ты прекрасна. Ну… то есть выглядишь отлично. Я… – Я качаю головой. – Ты поговорила с бабушкой?

– Да. – Сейдж ведет меня в дом. – Она немного боится, но ждет нас.

Вчера вечером, перед нашим уходом, Минка согласилась посмотреть несколько фотографий.

– Я постараюсь ее успокоить.

Дом Сейдж напоминает любимый свитер, который все время ищешь в ящике, потому что он такой уютный. На диване множество подушек, свет мягкий, розоватый. Здесь всегда что-то печется. В таком месте можно задержаться ненадолго и очнуться спустя много лет, потому что ты никуда не уходил. Полная противоположность моей квартире в Вашингтоне, где полно черной кожи, хрома и прямых углов.

– Мне нравится твой дом, – вдруг выдаю я.

Сейдж смотрит на меня как-то странно:

– Ты здесь был вчера.

– Да. Просто… тут так уютно.

Она оглядывается:

– Маме это хорошо удавалось. Притягивать людей. – Сейдж открывает рот, хочет продолжить, но останавливается.

– Собиралась сказать, что сама ты не такая? – пытаюсь угадать я.

Она пожимает плечами:

– Мне хорошо удается отталкивать людей.

– Не всех, – говорю я, и мы оба понимаем, что речь идет о вчерашнем вечере.

Сейдж мнется, будто хочет что-то сказать мне, но потом разворачивается и идет на кухню.

– Так какой цвет ты выбрал?

– Цвет?

– Лака для ногтей.

Она берет кружку с чаем и протягивает мне. Я делаю глоток и понимаю, что чай с молоком, но без сахара, как я вчера заказывал в кафе. Запомнила. И это меня окрыляет.

– Собирался походить с вишнево-красным, но это так по-фэбээровски, – отвечаю я. – Немного слишком броско для нас, ребят из Министерства юстиции.

– Мудро.

– А ты? – спрашиваю я. – Почерпнула какую-нибудь мудрость из журнала «People»?

– Я сделала то, что ты сказал, – отвечает Сейдж, и ее настроение вдруг падает камнем в воду. – Повидалась с Джозефом.

– И?..

– Я не могу. Не могу говорить с ним и притворяться, будто не знаю того, что теперь знаю. – Она качает головой. – Думаю, он обиделся.

В этот момент звонит мой мобильный, на экране вспыхивает имя босса.

– Я должен ответить, – говорю я извиняющимся тоном и выхожу в гостиную, чтобы принять звонок.

У начальника незначительный вопрос по поводу обвинительного меморандума, который я составлял по другому делу. Я объясняю ему, какие внес изменения и почему, а когда возвращаюсь на кухню, Сейдж пьет кофе, внимательно разглядывая первую страницу эсэсовского досье Райнера Хартманна.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Это секретная информация.

Она поднимает испуганный взгляд, ну точно олененок, попавший в свет фар.

– Хотела проверить, смогу ли сама узнать его.

Я выхватываю у Сейдж папку. Нельзя показывать ей эти документы, она гражданское лицо. Однако я показываю – первую страницу из эсэсовского досье, где значатся имя, адрес, дата рождения, группа крови и есть фотография.

– Вот, – говорю я, быстро поворачивая к ней снимок Хартманна – волосы разделены на пробор, глаза блеклые, их и не различишь толком.

– Он совсем не похож на теперешнего Джозефа, – бормочет Сейдж. – Не знаю, выбрала бы я его из подборки фотографий или нет.

– Ну, – отзываюсь я, – будем надеяться, твоя бабушка с этим не согласится.

Как-то раз один историк из моего отдела, его звали Симран, показал мне на своем айфоне фотографию Анджелины Джоли, сделанную на какой-то вечеринке. Повсюду воздушные шарики и именинный торт на столе, а на переднем плане – надувшая губки Анджелина.

– Вау, – сказал я. – Где ты это снял?

– Она – моя кузина.

– Твоя кузина – Анджелина Джоли? – удивился я.

– Нет, – ответил Симран. – Но похожа на нее, правда?

Процедура опознания – это часто полный крах. Самое слабое звено в доказательной базе по уголовным делам. Вот почему тесты ДНК нередко отводят обвинения от опознанных жертвами насильников. Лица людей действительно похожи, и мы склонны ошибаться в суждениях. Что очень на руку кузине Симрана, но не так выгодно, если работаешь на Министерство юстиции и пытаешься провести опознание.

Трость Минки висит на краю кухонного стола, на нем – стеклянная кружка с чаем и пустая тарелка. Я сижу рядом; Дейзи, помощница по дому, стоит в дверях кухни, сложив руки на груди.

– Вуаля, – провозглашает Сейдж и кладет на тарелку из китайского фарфора великолепно испеченную сдобную булку.

Она похожа на завязанный веревкой пухлый мешочек. На поверхности поблескивают крупинки сахара. Мне не нужно ждать, пока Минка разломит булку, чтобы догадаться: внутри шоколад с корицей; такую же булку когда-то пек для Минки отец.

– Я подумала, вдруг ты соскучилась по ним, – говорит Сейдж.

Минка ахает. Вертит в руках булочку:

– Ты приготовила это? Но как…

– Я догадалась, – опережает ее вопрос Сейдж.

Когда она успела? Утром, после встречи с Джозефом? Я внимательно смотрю на Сейдж, слежу за ее лицом, когда Минка разламывает булочку и откусывает первый кусок.

– Точно такие готовил отец. – Старушка вздыхает. – Как я их помню…

– Я очень рассчитываю на вашу память, – вступаю в разговор я, почувствовав, что сейчас самое время. – Знаю, это непросто, и очень ценю ваше самопожертвование. Вы готовы?

Ловлю взгляд Минки. Она кивает.

Я кладу перед ней лист с фотографиями восьмерых нацистов – военных преступников. Джиневра превзошла себя и в скорости, и в качестве работы. Фотография Райнера Хартманна – та самая, из эсэсовского досье, на которую смотрела Сейдж, – в левом нижнем углу. Четыре снимка над ней и три рядом, справа. На них мужчины, внешне похожие, в одинаковой нацистской форме. Я как будто прошу Минку сравнить между собой яблоки. Если бы один только Райнер на фотографии был в форме, это могли бы расценить как подтасовку.

Сидящая рядом с бабушкой Сейдж тоже смотрит на снимки. Восемь мужчин имеют одинаковые разделенные на пробор, гладко причесанные светлые волосы, как и Райнер Хартманн; все смотрят в одну сторону; точеные подбородки гладко выбриты. Они похожи на молодых кинозвезд 1940-х годов – идолы театральных утренников, которые превратились в героев мрачного документального фильма.

– Совсем необязательно, что кто-то из этих людей был в лагере, Минка, но я хочу, чтобы вы посмотрели на лица, вдруг что-то бросится вам в глаза…

Старушка дрожащими руками берет лист:

– Мы не знали их по именам.

– Это не важно.

Она проводит указательным пальцем по восьми лицам, как будто приставляет пистолет ко лбу каждого из мужчин. Мне показалось, или ее палец задержался над фото Райнера Хартманна?

– Это слишком сложно, – говорит Минка, качая головой, и отталкивает от себя лист с фотографиями. – Я больше не хочу ничего помнить.

– Я понимаю, но…

– Вы не понимаете, – перебивает она. – Вы не просто хотите, чтобы я указала на фотографию. Вы просите, чтобы я провертела дырку в запруде, потому что хотите пить, пусть я сама в результате этого просто захлебнусь.

– Прошу вас, – молю я, но Минка закрывает лицо руками.

Сейдж, похоже, страдает еще сильнее, чем бабушка. Но ведь это и есть любовь, верно? Когда тебе тяжелее видеть страдания другого человека, чем страдать самому?

– Достаточно, – заявляет Сейдж. – Простите, Лео, но для нее это слишком тяжелое испытание.

– Пусть она сама примет решение, – предлагаю я.

Минка отвернулась от меня, затерявшись в воспоминаниях. Дейзи подлетает к ней, как ангел мщения, и обнимает за плечи свою хрупкую подопечную:

– Вы хотите отдохнуть, миссис Минка? Мне кажется, вам нужно немного полежать.

Она бросает на меня сердитые взгляды и помогает Минке подняться на ноги, подает ей трость и ведет по коридору.

Сейдж как будто разрывается на части, видя, как бабушка уходит.

– Не надо было вас сюда приводить, – шепчет она.

– Я уже видел такое, Сейдж. Это шок для человека – видеть своего мучителя. Другие выжившие в лагерях реагировали так же, но они собирались с духом и участвовали в процедуре опознания. Знаю, она больше пятидесяти лет держала эти чувства под замком, и мне понятно ее состояние. Резко отрывать пластырь от раны – это очень больно.

– Это не пластырь, – возражает Сейдж, – а операция без наркоза. И мне плевать на других выживших, которых вы наблюдали в таких же ситуациях. Я забочусь о своей бабушке.

Резко поднявшись, Сейдж уходит в коридор, оставляя меня с фотографиями.

Я смотрю на лицо Райнера Хартманна. Ничего в нем нет особенного, никаких признаков, что этот человек на самом деле – чудовище. И у меня возникает вопрос: что за токсичный коктейль из наследственности и образования позволил мальчику, которого растили совестливым, принять участие в геноциде?

Разломленная пополам булочка, которую испекла Сейдж, лежит на тарелке, как разбитое сердце. Я вздыхаю и тянусь к портфелю, чтобы убрать в него лист с фотографиями, но в последнее мгновение останавливаюсь. Беру тарелку с булочкой и иду в спальню Минки. За дверью слышны тихие голоса. Сделав глубокий вдох, стучусь.

Минка сидит в мягком кресле, положив ноги на оттоманку.

– Перестань суетиться, Сейдж, – раздраженно говорит она, когда Дейзи открывает мне дверь. – Со мной все в порядке!

Отлично, старушка еще даст бою. Мне нравится, что она то крепкая, как гвоздь, то мягкая, как замша. Именно это помогло ей пережить худшую эру в истории, я уверен, и до сих пор держит ее на ногах.

И перешло по наследству к внучке, даже если сама Сейдж об этом не догадывается.

Обе они смотрят на меня, когда я вхожу с булочкой и фотографиями в руках.

– Вы, наверное, шутите, иначе и быть не может, – бормочет Сейдж.

– Минка, – говорю я, протягивая ей тарелку, – я подумал, вдруг вы захотите доесть это? Сейдж так старалась, чтобы вас порадовать. И мне хотелось бы того же. Вы пережили жестокую несправедливость. Но несправедливо и то, что вы живете в одной стране со своими бывшими мучителями. Помогите мне, Минка. Пожалуйста.

Сейдж встает и говорит натянутым тоном:

– Лео, уходите отсюда, сейчас же.

– Погодите, погодите. – Минка жестом подзывает меня к себе и протягивает руки за тарелкой и листом с фотографиями.

Тарелка с булочкой балансирует у нее на коленях, она ведет пальцем по снимкам, как будто под ними шрифтом Брайля написаны имена. Ее палец медленно опускается на фотографию Райнера Хартманна. Она два раза стукает по его лицу.

– Это он.

– Кто?

Она смотрит на меня:

– Я вам говорила. Мы не знали эсэсовских офицеров по именам.

– Но вы узнаете лицо?

– Еще бы! – отвечает Минка. – Мне никогда не забыть человека, который убил мою лучшую подругу.

На обед мы едим у Минки сэндвичи с тунцом. Я рассказываю, как дедушка учил меня играть в бридж и как плохо мне это удавалось.

– Сказать, что мы однажды проигрались в пух и прах, – значит ничего не сказать, – говорю я хозяйке. – И вот, когда мы ушли, я спросил деда, как мне следовало сыграть. Он ответил: «Так, будто это не ты».

Минка смеется:

– Как-нибудь вы придете сюда, и мы с вами сыграем на пару. Я вас всему научу.

– Договорились, – заверяю я ее и вытираю салфеткой губы. – И спасибо вам за… ну за все. Но нам с Сейдж, наверное, пора уйти.

Минка обнимает внучку на прощание и прижимает к себе немного крепче, чем обычно, так же поступали и другие бывшие узники, которых я видел. Как будто им невыносимо расставание с тем хорошим, что есть в жизни.

Я держу холодные и хрупкие, как опавшие листья, руки Минки:

– То, что вы сделали сегодня… Я даже не могу как следует отблагодарить вас за это. Но…

– Но это еще не все, – говорит Минка. – Вы хотите, чтобы я пришла в суд и сделала это снова.

– Если вы готовы, то да, – признаюсь я. – Свидетельства выживших узников всегда имели огромное значение. И ваши показания – это не просто идентификация личности. Вы своими глазами видели, как он совершил убийство.

– Мне предстоит увидеться с ним?

Я не сразу решаюсь ответить.

– Если вы не хотите, мы можем записать ваши показания на видео.

Минка смотрит на меня:

– Кто там будет?

– Я, историк из моего отдела, оператор, адвокат обвиняемого и Сейдж, если вы захотите.

Старушка кивает:

– Это я могу. Но если мне нужно будет увидеться с ним… Не думаю… – Голос ее стихает.

Я уважительно киваю. И порывисто целую Минку в щеку на прощание:

– Вы чудо, Минка!

В машине Сейдж набрасывается на меня:

– Ну? И что дальше? Ты получил, что хотел, да?

– Даже больше, чем нужно. Твоя бабушка – просто золотая жила. Одно дело – опознать преступника, и она в конце концов указала на шутцхафтлагерфюрера, но, кроме того, рассказала нам о его эсэсовском прошлом такое, чего никто, кроме моего отдела, никогда не узнал бы.

Сейдж качает головой:

– Я не понимаю.

– Это кажется нелепым, но в концлагерях существовали представления о допустимых и недопустимых способах убийства заключенных. Офицеры, не выполнявшие установленных правил, получали дисциплинарные взыскания. Одно дело – пристрелить заключенного, у которого нет сил подняться на ноги, но убить безо всякой причины – это значило лишить Рейх работника, а нацисты нуждались в рабочей силе. Конечно, никого на самом деле не волновала участь заключенных, так что нарушавшего порядки офицера в лучшем случае могли шлепнуть по руке, однако в личных делах эсэсовцев то и дело встречаются упоминания о разбирательствах нарушений дисциплины. – Я смотрю на Сейдж. – В досье на Райнера Хартманна есть параграф, где говорится, что он представал перед особой комиссией за неправомочное убийство заключенной.

– Дарьи? – спрашивает Сейдж.

Я киваю:

– Имея показания твоей бабушки, нам легко доказать, что человек, которого она опознала, и тот, который признался тебе, что его настоящее имя Райнер Хартманн, – одно и то же лицо.

– Почему ты не сказал мне, что в досье есть эти сведения?

– Потому что у тебя нет допуска к секретной информации, – говорю я. – И еще я не мог рисковать, ты могла повлиять на показания своей бабушки.

Сейдж оседает в кресле:

– Значит, он говорил мне правду. Джозеф. Райнер. Как бы его ни звали.

– Похоже на то.

Я вижу шквал эмоций на лице Сейдж – она пытается примирить в своем сознании Джозефа Вебера с его прошлым. Теперь, когда подтверждение получено, сделать это не стало проще. А Сейдж к тому же приходится бороться с чувством, что она предает человека, которого считала другом.

– Ты поступила правильно, придя ко мне. То, что он попросил тебя сделать, – это не правосудие. И точка.

Сейдж не поднимает глаз:

– Вы его сразу арестуете?

– Нет. Сперва я съезжу домой.

Взгляд Сейдж взлетает вверх.

– Сейчас?

Я киваю:

– Мне многое нужно сделать, прежде чем мы двинемся дальше.

Ехать совсем не хочется. Я бы лучше пригласил Сейдж на обед. Мне нравится смотреть, как она наспех печет что-нибудь. Мне нравится смотреть на нее, точка.

– Значит, ты поедешь в аэропорт? – спрашивает Сейдж.

Она как будто тоже немного разочарована известием, что я уезжаю?

Нет, я просто вижу то, что хочу увидеть. У нее есть парень. Женатый, конечно, но главное – Сейдж сейчас никого себе не ищет.

– Да, – отвечаю я. – Позвоню своей секретарше. Вероятно, найдется какой-нибудь вечерний рейс в Вашингтон. – А про себя думаю: «Попроси меня остаться».

Сейдж встречается со мной взглядом:

– Ну… если тебе нужно ехать, может, заведешь машину?

Лицо мое вспыхивает от смущения. Эта нагруженная смыслами пауза, оказывается, вовсе не была полна невысказанных слов, ее вызвал не запущенный двигатель.

Вдруг раздается звонок телефона. Сейдж ерзает на сиденье, вынимая его из кармана шортов.

– Да… Это Сейдж Зингер. – Глаза ее расширяются. – Он в порядке? Что случилось? Я… Да, я понимаю. Спасибо. – Закончив разговор, она смотрит на зажатый в руке мобильник так, будто это граната, и говорит: – Джозефа увезли в больницу. Звонили оттуда.

Из нашего укрытия за дровяным сараем на участке Баруха Бейлера мы видели все: Казимир в цепях на поспешно сколоченном помосте; Дамиан с дикой яростью орет на него, брызгая слюной в лицо мальчика. Опьяненный властью, Дамиан обращается к жителям деревни, сбившимся в кучу под сияющим голубизной небом. Капитан стражников поймал не одного преступника, а двух. Теперь-то деревенские жители точно в безопасности? И могут вернуться к нормальной жизни?

Одна ли я понимала, что это невозможно?

Нет. Алекс тоже это знал. Вот почему он пытался загладить вину брата.

– Друзья! – широко раскинув руки, провозгласил Дамиан. – Мы изловили чудовище! – (Толпа, жадно заглотив его слова, взревела.) – Мы похороним упыря так, как его следовало похоронить изначально: лицом вниз, на перекрестке дорог, пронзив сердце дубовым колом.

Алекс рядом со мной задергался. Я успокоила его, мягко придержав за плечо, и шепнула:

– Не надо. Разве ты не видишь, что это все – ловушка для тебя?

– Мой брат не может сам себя сдерживать. Это не значит, что его поступки правильны, но я не могу сидеть здесь…

Дамиан подозвал одного из солдат:

– Сперва мы убедимся, что он действительно мертв и не оживет. А сделать это можно только одним способом.

Солдат вышел вперед со страшной кривой косой. Лезвие сверкнуло, как драгоценный камень. Он занес орудие над головой, а Казимир прищурился на солнце, пытаясь разглядеть, что происходит.

– Три, – начал отсчет Дамиан. – Два. – Он повернулся и посмотрел в сторону нашего укрытия, – значит, с самого начала знал, где мы. – Один.

Лезвие с визгом прорезало воздух, голова Казимира отскочила от тела. Помост залило кровью. Она стекала тонкой струйкой с края и бежала ручейком по земле к толпе зрителей.

– Неееет! – завопил Алекс.

Он оторвался от меня и кинулся к помосту, а стражники бросились ему наперерез. Но Алекс больше не был человеком. Он кусался и царапался, отбросив семерых мужчин с силой целой армии, когда толпа рассеялась, чтобы укрыться.

Когда остался только Дамиан, без своего защитного эскорта, Алекс шагнул вперед и зарычал. Дамиан поднял было меч, но выронил его, развернулся и дал дёру.

Не успел он добежать и до середины площади, как Алекс настиг его, схватил и повалил на спину, пусть ясное голубое небо станет последним, что тот увидит. А потом одним резким, винтящим движением вырвал у него сердце.

Сейдж

В больнице пахнет смертью. Слишком чисто, слишком прохладно. Стоило мне войти сюда, и я сразу вернулась на три года назад, когда сидела здесь и смотрела, как постепенно угасает мама.

Мы с Лео стоим в коридоре рядом с палатой Джозефа. Врач сказал мне, что Джозефа привезли сюда для промывания желудка. Очевидно, у него возникла побочная реакция на какое-то лекарство, волонтер из движения «Еда на колесах» нашел его лежащим на полу без сознания.

«Кто же сегодня вечером позаботится о Еве?» – думаю я.

Лео в палату не пустят, только меня. Джозеф сказал, что я его ближайшая родственница. Довольно странное заявление, если учесть, что он просил меня убить его.

– Не люблю больницы, – говорю я.

– А кто их любит.

– Не знаю, что мне делать, – продолжаю шепотом.

– Ты должна поговорить с ним, – отвечает Лео.

– Хочешь, чтобы я убеждала его, мол, нужно поправляться, а сам потом выпроводишь его из страны и он умрет в тюремной камере?

Лео обдумывает мои слова:

– Да. После суда.

Его прямота шокирует меня настолько, что я мигом возвращаюсь в настоящее, киваю, набираю в грудь воздуха и вхожу в палату Джозефа.

Несмотря на рассказ бабушки, на фотографию из «коллекции» Лео, Джозеф – всего лишь старик, только оболочка от того головореза, каким он был когда-то. Под голубым больничным одеялом проступает костлявое тело, редкие седые волосы взлохмачены. Трудно поверить, что когда-то один вид этого человека наводил на других людей ужас.

Джозеф спит, его левая рука закинута за голову. Шрам на внутренней стороне плеча, рядом с подмышкой, который он мне показывал, хорошо виден – блестящая темная пуговица с неровными краями размером с монету в 25 центов. Оглянувшись через плечо, я вижу в коридоре Лео, он не отрывает от меня глаз. Поднимает руку, давая знать, что он рядом.

Снимаю на камеру мобильника шрам Джозефа, чтобы Лео тоже его увидел.

Быстро сую телефон в карман, как только в палату входит медсестра.

– Вы та девушка, о которой он говорил? – спрашивает она. – Циннамон, да?

– Сейдж, – весело поправляю ее я, думая, видела ли эта женщина, как я делала снимок? – Та же полка со специями, но другая банка[70].

Медсестра смотрит на меня с недоумением:

– Что ж, вашему другу мистеру Веберу очень повезло, что его вовремя нашли.

Найти его должна была я.

Эта мысль кинжалом пронзает мой мозг. Как единственной настоящей подруге Джозефа, мне следовало быть рядом, когда я ему понадоблюсь. А вместо этого я поругалась с ним и убежала из его дома.

Проблема в том, что Джозеф Вебер – мой друг, а Райнер Хартманн – враг. Так как же мне быть, если это, оказывается, один и тот же человек?

– Что с ним случилось? – спрашиваю я.

– Съел заменитель соли, принимая слабительное. Уровень калия в крови скакнул до небес. Это могло закончиться остановкой сердца.

Я сажусь на край кровати и беру Джозефа за руку. На запястье у него – больничный браслет с надписью: «ДЖОЗЕФ ВЕБЕР, р. 20.04.1918, В+».

Знали бы они, что это не его настоящее имя.

Пальцы Джозефа вздрагивают, и я выпускаю его руку, будто обожглась об нее.

– Ты пришла, – хрипит он.

– Конечно пришла.

– Ева?

– Я заберу ее к себе. С ней все будет хорошо.

– Мистер Вебер? – встревает сестра. – Как вы себя чувствуете? У вас что-нибудь болит?

Старик качает головой.

– Можем мы поговорить минутку? – обращаюсь я к медсестре.

Она кивает:

– Я вернусь измерить вам температуру и давление через пять минут.

Мы ждем, пока она выйдет, чтобы продолжить разговор.

– Это произошло не случайно, да? – шепчу я.

– Я не дурак. Фармацевт в аптеке говорил мне о взаимодействии лекарств. Я решил проигнорировать его советы.

– Почему?

– Если бы ты помогла мне умереть, мне не пришлось бы делать это самостоятельно. Хотя зря я старался, никакого толку. – Джозеф обводит рукой больничную палату. – Я же говорил тебе. Это мое наказание. Что бы я ни делал, смерть не приходит за мной.

– Я не обещала, что помогу вам, – напоминаю ему я.

– Ты рассердилась на меня за правду.

– Да, – признаюсь я. – Рассердилась. Это тяжело слышать.

– Ты убежала из моего дома.

– Вы прожили с этим грузом почти семьдесят лет, Джозеф. Вы должны были дать мне больше пяти минут на раздумья. – Я понижаю голос. – То, что вы сделали… о чем рассказали мне… мне от этого тошно. Но если я… понимаете, выполню вашу просьбу… теперь, то сделаю это из злобы, из ненависти. И это низведет меня на ваш уровень.

– Я знал, что ты расстроишься, – признается Джозеф. – Но ты не первая, к кому я обратился.

Странно. Значит, в этом городе о деяниях Джозефа знал кто-то еще… И не донес на него?

– Твоя мать, – продолжает Джозеф. – Она была первой.

У меня отваливается челюсть.

– Вы знали мою маму?

– Я познакомился с ней много лет назад, когда работал в старшей школе. Преподаватель истории религий пригласил ее рассказать об иудаизме. Во время перерыва я столкнулся с ней в учительской. Она сказала, что ее нельзя назвать образцовой иудейкой, но это все же лучше, чем ничего.

Похоже на маму. Я даже смутно помню, что она действительно выступала перед классом моей сестры, и Пеппер жутко стеснялась. Могу поспорить, теперь она все отдала бы за возможность побыть рядом с мамой. От этой мысли у меня перехватывает дыхание.

– Мы разговорились. Она, конечно, заметила мой акцент и сказала, что ее свекровь была родом из Польши и выжила в концлагере.

Я замечаю, что, говоря о моей бабушке, Джозеф использует прошедшее время, и не поправляю его. Не хочу, чтобы он вообще знал о ней.

– Что вы ей сказали?

– Что меня отправили на учебу за границу во время войны. Много лет я пытался снова войти с ней в контакт. Я чувствовал, что наша встреча – это судьба. Она не только сама еврейка, но к тому же породнилась по браку с бывшей узницей концлагеря. Лучшего человека, который мог бы дать мне прощение, не найти.

Я думаю, как отреагировал бы на это Лео: «Один еврей не может заменить другого».

– Вы хотели попросить, чтобы она убила вас?

– Помогла умереть, – поправляет меня Джозеф. – Но потом я узнал, что ее больше нет. А затем встретил тебя. Сперва я не знал, что ты ее дочь, но, когда это стало ясно, понял: жизнь свела нас не случайно. Я должен был обратиться к тебе с просьбой, которую не успел высказать твоей матери. – Голубые глаза Джозефа наполняются слезами. – Я не умру. Я не могу умереть. Можешь считать мою уверенность в этом глупой, но иного мне не дано.

Я невольно вспоминаю сочиненную бабушкой историю про упыря, который молил о смерти как об освобождении от вечных страданий.

– Едва ли вы вампир, Джозеф…

– Это не значит, что я не был проклят. Посмотри на меня. Я уже должен был умереть несколько раз. Я сидел под замком почти семьдесят лет. И почти семьдесят лет искал ключ от него. Может быть, он есть у тебя.

Лео сказал бы, что Джозеф преследовал меня и мою семью.

Лео сказал бы, что и сейчас Джозеф расценивает евреев лишь как средство достижения цели, считает их не личностями, а пешками.

Но если кто-то ищет прощения, не означает ли это автоматически, что он не может быть монстром? Само отчаяние разве не делает его снова человеком?

Интересно, что думала о Джозефе Вебере моя мать?

Я беру старика за руку. Эта рука сжимала пистолет, из которого была застрелена бабушкина лучшая подруга и бог знает сколько еще других людей.

– Я сделаю это, – клятвенно обещаю я, хотя в тот момент не уверена, лгу я ради Лео или говорю правду для самой себя?

Мы едем к дому Джозефа, но Лео не пойдет со мной внутрь.

– Без ордера на обыск? Ни за что в жизни!

Я считаю, что этот случай – другое дело, ведь мне нужно только забрать собаку, а не искать улики. Запасной ключ Джозеф хранит внутри сидящей на крыльце каменной лягушки, в потайном отделении со скользящей дверцей. Когда я открываю дверь, Ева с неистовым лаем бросается мне навстречу.

– Все хорошо, – говорю я маленькой таксе. – Он поправится.

По крайней мере, до вечера доживет.

И кто возьмет к себе собаку, если его экстрадируют?

На кухне беспорядок. Тарелка скинута со стола и разбита, следов еды нет (работа Евы, полагаю), стул опрокинут. На столе – заменитель соли, который, вероятно, добавлял в еду Джозеф.

Я поднимаю стул, собираю осколки тарелки и подметаю пол. Выбрасываю заменитель соли в мусорное ведро, мою оставленную в раковине посуду и вытираю столешницы. Потом роюсь в кладовой Джозефа в поисках корма для Евы. Там стоят пакеты с кашей быстрого приготовления, рис, горчица, макароны. По крайней мере три коробки чипсов из кукурузной муки. Это выглядит… так обыкновенно, хотя я сама не знаю, чего ждала. Чем, по-моему, должен питаться бывший нацист?

Отправившись на поиски собачьего ящика или матраса, я оказываюсь на пороге спальни Джозефа. Постель аккуратно застлана белым одеялом, белье с узором из крошечных фиалок. В комнате по-прежнему стоят два комода, на одном – шкатулка с драгоценностями и женская щетка для волос. На прикроватной тумбочке – будильник, телефон и собачья игрушка. С другой стороны кровати на тумбочке лежит роман Элис Хоффман с закладкой между страницами, а рядом с ним – банка крема для рук с запахом розы.

У меня щемит сердце. Джозеф так и не смог избавиться от вещей покойной супруги. Но этот человек, который обожал жену, безумно любит свою собаку и питается чем ни попадя, убивал других людей, не моргнув глазом.

Я беру с тумбочки собачью игрушку и вместе с Евой, которая продолжает виться у моих ног, иду к машине, где нас ждет Лео. Собака сидит у меня на коленях и жует нитки, торчащие из обрезанных штанин шортов, пока мы едем ко мне домой.

– Он сказал, что знал мою мать, – говорю я Лео.

Тот косится на меня:

– Что?

Я передаю ему слова Джозефа.

– Как бы он поступил, если бы знал, что моя бабушка жива?

Лео некоторое время молчит.

– А ты уверена, что он этого не знает?

– О чем ты?

– Вдруг он играет с тобой. Он и раньше обманывал тебя. Черт, да он лгал всему миру больше полувека! Может, узнал, кто такая Минка, и прощупывает почву, чтобы выведать через тебя, помнит ли она его и то, что он творил в лагере.

– Ты действительно думаешь, что после стольких лет он будет пытаться очистить свое имя от обвинений в краже?

– Нет, – отвечает Лео, – но после стольких лет он все еще может желать, чтобы те, кто способен опознать в нем нациста, держали рот на замке.

– По-моему, это далековато от реальности, тебе не кажется?

– Как и окончательное решение еврейского вопроса, но тогда дело зашло довольно далеко, – замечает Лео.

– Вероятно, я бы тебе поверила, если бы Джозеф не просил меня убить его.

– Потому что он знает: ты не способна на это. Вот и преследует тебя. Он может заморочить голову тебе, но не твоей бабушке, – говорит Лео. – Она была там. А с новым Джозефом Вебером не встречалась. Она знакома с животным, со зверем. В конце концов, если он не доберется до нее через тебя, то может пойти на убийство или с твоей помощью попытается убедить ее, что изменился и заслуживает прощения. В любом случае он выиграет.

Я таращусь на Лео, немного уязвленная тем, что он мог так обо мне подумать.

– Ты и правда веришь, что я пошла бы на это?

Лео сворачивает к моему дому, но на подъездной дорожке стоит машина. Из нее выходит Адам с букетом лилий.

– Люди нуждаются в прощении по разным причинам, – бесстрастно произносит Лео. – И я думаю, ты лучше других понимаешь это. И по-моему, Джозеф Вебер прекрасно тебя просчитал.

Лео кладет руки на руль и глядит прямо перед собой. Ева у меня на коленях начинает лаять на незнакомца, который поднимает руку с букетом и неловко машет ею.

– Я буду на связи, – говорит Лео и впервые за два дня не смотрит мне в глаза. – Береги себя, – добавляет он.

Я понимаю, что это предостережение относится не к Джозефу.

Лилии я оценила бы, если бы не знала, что местный флорист делает Адаму большую скидку на цветы – об этом сам Адам мимоходом обмолвился, когда мы готовились к похоронам мамы. Вообще-то, насколько я понимаю, этот букет остался от утренней похоронной церемонии.

– Мне что-то не хочется разговаривать с тобой, – говорю я, проходя мимо Адама, но он ловит меня за руку, притягивает к себе и целует.

Интересно, Лео уже отъехал достаточно далеко или все еще видит нас?

Да какая мне разница!

– Вот и она, – бормочет Адам, не отрываясь от моих губ. – Я знал, что девушка, от которой я без ума, где-то здесь.

– На самом деле она на другом конце города жарит курицу тебе на ужин. Понимаю, за всем не уследишь.

– Я это заслужил, – говорит Адам и вслед за мной входит в дом. – Но я потому и приехал, Сейдж. Ты должна меня выслушать.

Он ведет меня в гостиную. Я понимаю, что мы с ним нечасто проводили время здесь. Когда он приходил, мы обычно сразу отправлялись в спальню.

Адам сажает меня на диван и берет за руку:

– Я люблю тебя, Сейдж Зингер. Люблю, как ты выставляешь ногу из-под одеяла, когда спишь, и как хрустишь попкорном, когда мы смотрим кино. Люблю твою улыбку и мысок волос у тебя на голове. Это штампы, я знаю, но, увидев тебя вчера вечером с этим парнем, я понял, как много теряю. Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь увел, пока я тяну с решением. А потому говорю честно и просто: я люблю тебя и хочу быть с тобой навеки. – Адам встает на одно колено, не выпуская моей руки. – Сейдж… выходи за меня.

Я ошалело смотрю на него. А потом разражаюсь хохотом, хотя и уверена, что он ожидал совсем не такой реакции.

– Ты ничего не забыл?

– Кольцо… я знаю, но…

– Не кольцо. А то, что у тебя есть жена.

– Не забыл, конечно, – говорит Адам, садясь на диван. – Потому и пришел. Я подаю на развод.

Я откидываюсь на подушку.

Вот это номер!

Есть много причин для распада семьи. Достаточно крупицы эгоизма, малейшего проявления жадности, легкой неудачи. И тем не менее, когда семейная связь крепка, прочнее ее ничего нет.

Я потеряла отца и мать, перестала общаться с сестрами. Мою бабушку лишили родителей. Мы десятки лет латали дыры. Но вот передо мной Адам – рыцарственно отбрасывает прочь тех, кого любил, чтобы начать сначала. Мне стыдно, что я довела его до этой точки. Надеюсь, еще не поздно и он успеет понять то, что сама я только-только начинаю осознавать: если у тебя есть семья, ты никогда не останешься один.

– Адам, – тихо говорю я, – иди домой.

На этот раз все по-настоящему.

Я говорила Адаму, что наши отношения закончились, но теперь абсолютно в этом уверена. И ясно понимаю: теперь все в прошлом, а потому не могу дышать и неудержимо всхлипываю. Это похоже на скорбь по утраченной любви. Да так и есть на самом деле.

Адам не хотел уходить.

– Ты не всерьез, – сказал он мне. – Ты сама не понимаешь, что говоришь. – (Но я была серьезна, может быть, впервые за три года. Я увидела себя глазами Мэри и Лео, и мне стало стыдно.) – Я люблю тебя и хочу на тебе жениться, – добавил Адам. – Чего тебе еще?

На этот вопрос есть много разных ответов.

Я хотела бы идти по улице рука об руку с красивым парнем и чтобы другие женщины не изумлялись, почему он с такой, как я.

Я хотела быть счастливой, но только если это не разобьет сердце кому-то другому.

Я хотела чувствовать себя красавицей, а не думать, что мне просто повезло.

Адам ушел только потому, что я убедила его сквозь слезы, что он лишь усложняет мне жизнь. Что если я ему действительно дорога, он должен уйти.

– Ты сама этого не хочешь, – упирался Адам.

Те же по сути слова сказал мне Джозеф во время нашей последней шахматной партии. Но иногда, чтобы победить, нужно чем-то пожертвовать.

Глаза у меня от слез покраснели, нос забит соплями. Я сворачиваюсь в клубок на диване и прижимаю к себе Еву. В кармане дребезжит мобильник, на экране вспыхивает номер Адама. Я сбрасываю звонок. Звонит домашний телефон. И, не дав зазвучать оттуда голосу Адама, я вытаскиваю шнур из розетки. Мне сейчас нужно побыть одной.

Выпиваю полтаблетки снотворного, оставшегося после маминых похорон, и засыпаю беспокойным сном на диване. Мне снится, что я в концлагере, на мне полосатое платье, как было у бабушки, за мной приходит Джозеф в офицерской форме. Хотя он и старик, его рука сжимает мою крепко, как тиски. Он не улыбается и говорит по-немецки, я не понимаю, что ему нужно. Он вытаскивает меня во двор, я спотыкаюсь и падаю, разбиваю коленки. Там у гроба стоит Адам. Он поднимает меня и кладет в гроб, говоря: «Пора». Потом протягивает руку и хочет закрыть крышку. Я понимаю, что он задумал, и начинаю бороться с ним. Но хотя мне удается поцарапать Адама до крови, он пересиливает меня и опускает крышку, хотя я жива и жадно ловлю ртом воздух.

«Не надо! – кричу я, колотя кулаками изнутри по атласной обивке. – Ты меня слышишь?»

Но никто не отзывается. Я продолжаю стучать.

– Ты там? – слышу я чей-то голос и думаю, может, это Лео, но боюсь отозваться, чтобы не расходовать лишний кислород. Дышать трудно, легкие будто забиты бабушкиным тальком.

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что Адам трясет меня за плечо, а в окно бьет утренний свет. Я проспала много часов.

– Сейдж, с тобой все в порядке?

Я никак не могу проснуться, во рту пересохло.

– Адам, – едва ворочая языком, произношу я, – ты разве не ушел?

– Я беспокоился о тебе. Ты не брала трубку.

Пошарив рукой по дивану, нахожу мобильник и включаю его. Там два десятка сообщений. Одно от Лео, три – от бабушки. Несколько от Адама и, странно, еще штук шесть от каждой сестры.

– Пеппер позвонила мне, – говорит Адам. – Боже, Сейдж, я знаю, как вы были близки. И хочу, чтобы ты поняла: я здесь ради тебя.

Я мотаю головой, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, и постепенно все начинает проясняться. Делаю глубокий вдох, но ощущаю только запах талька.

Дейзи сообщает мне и моим сестрам, что бабушка почувствовала усталость и легла отдохнуть около двух часов дня. Когда она не встала к ужину, Дейзи забеспокоилась, что ее подопечной будет не уснуть ночью, пошла в спальню и включила свет. Она попыталась разбудить бабушку, но не смогла.

– Это случилось во сне, – сквозь слезы говорит нам Дейзи. – Ей не было больно, я знаю.

Откуда такая уверенность?

Что, если испытание, которому мы с Лео подвергли бабушку, сгубило ее?

Что, если ее потопили и унесли вызванные нами воспоминания?

Что, если перед смертью она думала о нем?

Эти мысли и ощущение вины не оставляют меня, а потому я не могу найти себе места.

Но рассказать все Пеппер и Саффрон невозможно. Мне и так кажется, что они до сих пор винят меня в смерти матери, хотя и уверяли в обратном. Пусть не думают, что и бабушку тоже я в гроб свела. И вот я стараюсь не попадаться им на пути, а сама тайком лью слезы, и сестры оставляют меня в покое. Думаю, они немного напуганы моим видом – после смерти бабушки я стала похожа на зомби. Я не протестую, когда Пеппер и Саффрон заявляются ко мне и переставляют мебель, чтобы мы могли провести шиву – первую неделю траура по покойному. Я не возмущаюсь, когда они выбрасывают из моего холодильника просроченный йогурт или брюзжат, что у меня нет кофе без кофеина. Я не беру в рот ни крошки, даже когда приходит Мэри с корзиной свежей выпечки и соболезнованиями; она говорит, что поставила свечку за мою бабушку, как только узнала о ее кончине, и теперь ставит их на каждой мессе. О Лео и Райнере Хартманне я молчу. Джозефу в больницу звонить не пытаюсь. Говорю только, что в последние недели я проводила много времени с бабушкой, и поэтому мне хотелось бы остаться с ней наедине в прощальном зале перед церемонией похорон.

Бабушка прожила замечательную жизнь. Она стала свидетельницей того, как ее народ уничтожали, и, даже когда гонители добрались до нее самой, верила в силу человеческого духа. Она отдавала, когда у нее самой ничего не оставалось; боролась, едва держась на ногах; цеплялась за завтра, не имея опоры под ногами вчера. Она, как хамелеон, меняла обличья – девочка из семьи с достатком, испуганный подросток, погруженная в свои фантазии молодая писательница, непокорная узница, жена военного, заботливая, хлопотливая мамаша. Она меняла роли, чтобы выжить, но не позволяла другим определять их за себя.

Все сходились в том, что ее жизнь была богата событиями, важна, хотя сама она предпочитала не распространяться о своем прошлом и держала его в секрете. Оно никого не касалось, только ее, и в этом смысле ничего не изменилось.

Так будет и дальше. Об этом я позабочусь. После всего, что я сделала – привела к ней Лео, позволила ему устроить допрос, – это самое меньшее, чего от меня можно ждать.

Голова кружится от голода, жары и печали. Я в отупении бреду от взятой Пеппер напрокат машины к похоронному бюро, где нас ждет Адам. Он в темном костюме, сперва приветствует Пеппер и негромко произносит:

– Я очень сочувствую вашей утрате.

Неужели эти слова для него не пустой звук? Когда повторяешь одно и то же снова и снова, не выхолащиваются ли эти фразы до полного обессмысливания?

– Благодарю вас, – отвечает Пеппер, пожимая протянутую им руку.

Затем Адам поворачивается ко мне:

– Я знаю, вы хотели провести какое-то время наедине с вашей бабушкой.

«Адам, это же я!» – думаю я про себя, а потом вспоминаю, что сама оттолкнула его.

Он проводит меня в заднюю комнату, а Пеппер садится и строчит кому-то эсэмэску – может быть, флористу, поставщику продуктов, мужу и детям, которые вот-вот должны приземлиться в аэропорту? Только когда дверь за нами закрывается, Адам обнимает меня. Сперва я деревенею, а потом сдаюсь. Это проще, чем затевать ссору.

– Ты выглядишь ужасно, – выдыхает он мне в ухо. – Ты спала хоть сколько-нибудь за последние два дня?

– Не могу поверить, что ее больше нет, – невпопад отвечаю я, заливаясь слезами. – Я теперь совсем одна.

– У тебя могу быть я…

Правда? Сейчас?

Закусываю губу и отступаю от него.

– Ты уверена, что хочешь это сделать?

Я киваю.

Адам отводит меня в примыкающую к главному залу комнату, где стоит гроб с телом бабушки, готовый к выносу, когда начнется церемония прощания. В этом тесном помещении пахнет как в чистом холодильнике – холодом и антисептиком. Голова у меня кружится, приходится опереться о стену, чтобы не упасть.

– Можно мне минутку побыть с ней наедине?

Адам кивает и мягко откидывает крышку гроба. Дверь за ним тихо закрывается.

На бабушке красная шерстяная юбка с черной отделкой. Ленты на вороте блузки завязаны бантом и напоминают распустившийся у горла цветок. Ресницы отбрасывают тени на щеки, слегка подкрашенные румянами. Седые волосы аккуратно причесаны и уложены, как обычно после похода в салон красоты, а бабушка посещала его два раза в неделю, сколько я себя помню. Адам и его сотрудники превзошли себя. Глядя на бабушку, я невольно вспоминаю Спящую красавицу, Белоснежку, а еще думаю о женщинах, которые, пробудившись от ночного кошмара, начали новую жизнь.

Бабушка пробуждалась так не один раз.

Когда умерла мама, мне не хотелось прикасаться к ней. Я знала, что сестры наклонятся и поцелуют ее в щеку, обнимут в последний раз. Но меня физический контакт с мертвым телом просто ужасал. Я знала, что он будет совсем не таким, как прежде, когда я приходила к матери за утешением, жалась к ней и она обнимала меня. А если теперь это невозможно, зачем притворяться?

Но у меня нет выбора.

Я беру бабушкину левую руку. Она холодная и неожиданно твердая, как у кукол, с которыми я играла в детстве. В рекламе уверяли, что они совсем как живые, но ничего живого в них не было. Я расстегиваю манжету и отодвигаю рукав, обнажая предплечье.

Во время церемонии прощания гроб будет закрыт. Никто не увидит татуировку, сделанную ей в Освенциме. И даже если кто-нибудь заглянет внутрь, как я, шелковая блузка скроет это свидетельство прошлого. Но бабушка так старалась, чтобы никто не опознал в ней бывшую заключенную концлагеря, что я чувствую себя обязанной сохранить ее тайну, что бы ни случилось дальше.

Я достаю из сумочки маленький тюбик с густым тональным кремом и осторожно замазываю им татуировку. Жду, пока крем подсохнет, проверяю, не видны ли цифры. Потом застегиваю манжету и, поднеся бабушкину руку к лицу, крепко прижимаюсь губами к ладони, будто вкладываю в нее гладкий камушек, который она заберет с собой на память.

– Бабушка, когда повзрослею, я буду такой же храброй, как ты.

Я закрываю гроб и осторожно, чтобы не размазать макияж, вытираю пальцем слезы. Делаю несколько глубоких вдохов и на нетвердых ногах иду в фойе при входе в похоронное бюро.

Адам не ждет меня за дверью. Но это не важно, я знаю, где тут что. Шагаю по коридору, лодыжки подкашиваются – на ногах у меня туфли на высоком каблуке, а я к такой обуви не привыкла.

В фойе вижу Адама и Пеппер, они тихо разговаривают с кем-то, но кто это, мне не видно из-за их спин. Наверное, это Саффрон приехала раньше остальных. Услышав мои шаги, Адам оборачивается, и вдруг я вижу, что говорят они вовсе не с моей сестрой.

Комната кружится, будто я катаюсь на карусели.

– Лео? – шепчу, уверенная, что мне это чудится, но он успевает подхватить меня за миг до того, как я рухну на пол.

Долгое время я просто плакала.

Каждый полдень Алекса приводили на деревенскую площадь и наказывали за то, что сделал его брат. Обычного человека это убило бы. Но для Алекса ежедневная порка стала лишь еще одним кругом ада.

Я прекратила печь. Что за жизнь в деревне без хлеба! Нечего преломить с родными за столом, нечем сдобрить разговор, нечем побаловать любимую. Из-за отсутствия хлеба люди ощущали внутреннюю пустоту, хотя другой пищи у них было предостаточно.

Однажды я пошла пешком в соседний городок. Именно оттуда прибыли к нам Алекс с братом. Дома там стояли такие высокие, что, если попытаешься увидеть их крыши, шея заболит. Там я отыскала одно особенное здание. Книг там было что зерен в мешке с пшеницей. Я сказала сидевшей за столом женщине, что́ мне нужно, и она отвела меня по винтовой металлической лестнице туда, где на встроенных в стены полках стояли древние тома в кожаных переплетах.

Там я узнала, что упыря можно убить несколькими способами.

Можно закопать тело глубоко под землю, придавив положенным на живот камнем.

Можно вбить ему в голову гвоздь.

Можно смолоть высушенный плодный пузырь, вроде того, в каком родился Казимир, и скормить его упырю.

Либо можно найти труп человека, превратившегося в упыря, и пронзить ножом его сердце. Из него польется кровь жертв.

Часть этих сведений наверняка бабкины сказки, но последнее, я знала, правда: потому что, если Алекс пронзит себе сердце, мне суждено истечь кровью и умереть.

Лео

Она похожа на енота.

Изможденного, очумелого, прекрасного енота.

Под глазами – темные круги от туши и недосыпа, наверное, и два ярких пятна на щеках. Руководитель похорон (оказавшийся тем же женатым парнем Сейдж, с которым я познакомился несколько дней назад; городишко этот, видно, совсем уж тесен) дал мне влажное полотенце, чтобы положить ей на лоб, отчего челка у нее намокла, а вокруг воротника черного платья появилось мокрое пятно.

– Привет, – говорю я, когда Сейдж открывает глаза. – Я слышал, у тебя есть такая привычка.

Позвольте вам сказать, я изо всех сил стараюсь, чтобы меня не стошнило прямо здесь, в кабинете директора похоронного бюро. Атмосфера этого места меня просто вымораживает, что довольно удивительно для человека, который целыми днями копается в фотографиях жертв нацистских концлагерей.

– Как ты? – спрашивает Сейдж.

– Этот вопрос должен задать тебе я.

Она садится:

– Где Адам?

А чего я ждал? Нас будто разделяет невидимая стена. Я отодвигаюсь от Сейдж, создавая между нами дистанцию, и говорю деловитым тоном:

– Конечно, я приведу его.

– Я не просила тебя об этом. – Голос Сейдж тонкий, как веточка. – Откуда ты узнал… – Она не заканчивает фразу, это ни к чему.

– Я звонил тебе, когда вернулся в Вашингтон. Но ты не брала трубку. Я забеспокоился. Ты, конечно, не считаешь девяностопятилетнего старика угрозой для себя, но я видел, как такие кадры наставляли пистолеты на агентов ФБР. В конце концов кто-то ответил. Твоя сестра Саффрон. Она рассказала про Минку. – Я смотрю на Сейдж. – Мне очень жаль. Твоя бабушка была совершенно особенной женщиной.

– Что ты здесь делаешь, Лео?

– Думаю, это вполне очевидно…

– Я понимаю, ты пришел на похороны, – перебивает меня Сейдж. – Но почему?

У меня в голове возникают разные ответы: потому что прийти сюда – это правильно; потому что в нашем отделе принято ходить на похороны бывших узников, которые выступали в качестве свидетелей; потому что Минка стала участницей моего расследования. Но настоящая причина того, что я здесь, – это мое желание быть рядом с Сейдж.

– Я, конечно, совсем мало был знаком с твоей бабушкой, но по тому, как она смотрела на тебя, когда ты не видишь, понял, что для нее семья – главное в жизни. Как и для большинства евреев. Это стало частью коллективного бессознательного. – Я бросаю взгляд на Сейдж. – Вот я и подумал, что сегодня могу побыть твоей семьей. – Сейдж застывает в неподвижности, потом я вижу, что по ее щекам текут слезы, и тянусь к ней сквозь невидимую стену, беру за руку. – Это мелочь, но все же: ты плачешь как от радости, что в День благодарения за столом появился нежданный гость, или вроде как от ужаса, если бы вдруг узнала, что кто-то из твоих дальних родственников извращенец?

С губ Сейдж срывается смешок.

– Не знаю, как ты это делаешь.

– Что делаю?

– Возвращаешь меня к жизни, – говорит Сейдж. – Но все равно спасибо.

Барьер между нами, который я вообразил, мгновенно рушится. Я сажусь на диван рядом с Сейдж, и она кладет руку мне на плечо легко и просто, словно всю жизнь так делала.

– А если это мы виноваты?

– Из-за того, что вынудили рассказать свою историю?

Сейдж кивает:

– Не могу отделаться от ощущения, что если бы я не завела речь об этом… если бы ты не показал ей фотографии…

– Ты этого не знаешь. Перестань терзать себя.

– Просто это так обыденно, понимаешь? – едва слышно говорит она. – Пережить Холокост и умереть во сне… В чем тогда смысл?

Я на мгновение задумываюсь:

– Смысл в том, что ей довелось умереть во сне. После ужина с внучкой и весьма симпатичным юристом. – Я не выпускаю руки Сейдж из своей; ее пальцы безупречно сплетаются с моими. – Может быть, она умерла всем довольной. Может быть, она успокоилась, Сейдж, и почувствовала, что все будет хорошо.

Церемония по всем статьям организована отлично, но я почти не слежу за ней, а все время оглядываюсь по сторонам – не появится ли Райнер Хартманн. Я и теперь еще не исключаю такую возможность. Убедившись наконец, что он не придет, сосредоточиваю внимание на Адаме, который скромно стоит в глубине зала, как и подобает руководителю похорон, и пытается не смотреть на меня волком всякий раз, как Сейдж берет мою руку или утыкается лицом мне в плечо.

Не стану скрывать, это довольно приятно.

Когда в старшей школе мне дала отставку девушка, желавшая встречаться вечерами по пятницам с кем-нибудь более популярным, мама говорила: «Лео, не переживай. Отверженные наследуют землю». Вероятно, это правда.

Но, кроме того, мама сказала бы мне, что флиртовать с женщиной, скорбящей на похоронах бабушки, – это прямая дорога в ад.

Я не знаю никого из присутствующих, только Дейзи, которая тихо сморкается в полотняный платочек. По окончании церемонии Адам объявляет, когда и где будет проводиться шива. Он также называет две благотворительные организации, предложенные Пеппер, куда можно переводить пожертвования в память о Минке.

У могилы я стою позади Сейдж, сидящей между своими старшими сестрами. Они похожи на нее, но слишком яркие – райские птицы по бокам от примулы. Когда настает очередь Сейдж кидать в могилу ком земли, руки у нее трясутся. Она бросает три горсти. Остальные присутствующие – в основном пожилые люди, видимо друзья родителей Сейдж, – тоже сыплют землю. Я бросаю свою горсть последним и догоняю Сейдж. Не говоря ни слова, она снова сплетает свои пальцы с моими.

В доме Сейдж покомандовали ее сестры – подготовили к принятию друзей и родственников, которые соберутся на поминки, и теперь он совсем не похож на тот, что я видел несколько дней назад. Мебель переставлена, чтобы все, кто придет, поместились. Зеркала завешены в знак траура. На всех горизонтальных поверхностях расставлены угощения. Сейдж смотрит на втекающую в двери череду людей и судорожно вздыхает:

– Все будут разговаривать со мной. Я этого не вынесу.

– Вынесешь. Я буду рядом, – подбадриваю ее я.

Как только мы оказываемся в доме, нас окружают желающие выразить соболезнования.

– Твоя бабушка была моей партнершей по бриджу, – говорит одна нервная, похожая на птицу женщина.

Плотный мужчина с золотыми карманными часами и усами в виде велосипедного руля, напоминающий персонажа с карточки «Шанс» для игры в «Монополию», крепко обнимает Сейдж и раскачивает из стороны в сторону ее хрупкую фигурку.

– Бедняжка, – с чувством произносит он.

Мое внимание привлекает лысеющий мужчина с уснувшим годовалым ребенком на руках.

– Я не знал, что Сейдж с кем-то встречается. – Он неловко протягивает мне руку, которой поддерживает пухлые ножки сына. – Добро пожаловать в цирк. Я Энди. Вторая половинка Пеппер.

– Лео, – представляюсь я и пожимаю его руку. – Но мы с Сейдж…

Тут я соображаю, что понятия не имею, как она объяснила родным мое присутствие здесь. Разумеется, ее право – рассказать им историю с Джозефом Вебером, если она посчитает это необходимым. Но я не собираюсь огорошивать их новостями, если Сейдж этого не сделала.

– Мы просто работаем вместе, – заканчиваю я.

Энди с сомнением оглядывает мой костюм.

– Вы не похожи на пекаря.

– Я не пекарь. Мы познакомились через… Минку.

– Она была нечто, – говорит Энди. – В прошлом году на Хануку мы с Пеппер возили ее в салон красоты делать маникюр. Ей так понравилось, что она попросила на день рождения сделать ей педофил. – Он смеется.

Но Сейдж услышала наш разговор.

– Энди, тебе кажется смешным, что английский не ее родной язык? А ты хорошо говоришь на польском, немецком и идише?

Парень дико смущается:

– Я не нахожу в этом ничего смешного. Мне это показалось милым.

Я обнимаю Сейдж за плечи и увожу ее в сторону:

– Давай проверим, не нужна ли твоим сестрам помощь на кухне?

Пока я веду Сейдж подальше от мужа Пеппер, она хмурится:

– Вот козел!

– Может быть, – говорю я, – но, если он хочет вспоминать твою бабушку с улыбкой, это не так уж плохо.

На кухне Пеппер кладет кубики рафинада в стеклянную вазочку.

– Я понимаю, можно не покупать сливки, потому что они жирные, но неужели у тебя нет даже молока, Сейдж? – спрашивает она. – Молоко есть у всех, ради бога.

– У меня непереносимость лактозы, – бурчит Сейдж.

Я замечаю, что при разговоре с сестрами она вся скукоживается и тушуется. Как будто пытается стать еще незаметнее, чем обычно.

– Отнеси это туда, – говорит Саффрон. – Кофе уже остыл.

– Привет! – восклицаю я. – Меня зовут Лео. Могу я чем-нибудь помочь?

Саффрон смотрит на меня, потом на Сейдж.

– Кто это?

– Лео, – повторяю я. – Коллега.

– Вы печете? – с сомнением в голосе произносит она.

Я поворачиваюсь к Сейдж:

– Ладно, что не так? Пекари носят костюмы клоунов или я одет как бухгалтер?

– Ты одет как адвокат, – отвечает она. – Поди разберись.

– Вот и хорошо, – говорит Саффрон, проплывая мимо нас с блюдом, – так как это почти преступление, что здесь во всем штате не найти ни одного приличного гастронома. Я что же, должна накормить шестьдесят человек копченой говядиной из дешевого супермаркета?

– Ты сама раньше жила здесь, – бросает ей вслед Сейдж.

Когда ее сестры выходят из кухни и мы остаемся одни, я слышу плач. Но это не Сейдж; она тоже настораживается. Идет на звук к кладовке, открывает дверь и обнаруживает запертую внутри Еву.

– Могу поклясться, для тебя это – ночной кошмар, – тихо говорит Сейдж, берет таксу на руки, но смотрит не на нее, а на людей, собравшихся в доме, чтобы помянуть ее бабушку. Людей, которые хотят сделать ее центром внимания, поделиться с ней воспоминаниями.

Сейдж продолжает держать на одной руке собаку, а я вытаскиваю ее через заднюю дверь кухни во двор и веду к тому месту, где припаркована моя машина из проката.

– Лео! – восклицает Сейдж. – Что ты делаешь?

– А? – произношу я, будто не слышал ее. – Когда ты в последний раз ела?

Это всего лишь ресторан отеля «Кортъярд Марриотт», но я заказываю бутылку дрянного красного вина и бутылку не менее паршивого белого, французский луковый суп и салат «Цезарь» с курицей, жареные куриные крылышки и моцареллу в кляре, пиццу с сыром и пасту фетучини «Альфредо», три шарика шоколадного мороженого и огромный кусок лимонного торта с безе.

Этого хватило бы мне, Сейдж, Еве и остальным постояльцам четвертого этажа, если бы я вздумал пригласить их к нашему столу.

Все сомнения по поводу того, хорошо ли я поступил, похитив скорбящую девушку из дома, где поминают ее покойную бабушку, и тайком протащил таксу в ресторан, куда собакам вход воспрещен, развеиваются по мере того, как на лицо Сейдж возвращаются краски, пока она расправляется с обилием стоящей перед ней еды.

В номере, предназначенном для людей, приехавших по делам, есть небольшая зона отдыха с диваном и телевизором. Мы включили канал, где показывают старые фильмы, и убрали звук. На экране Джимми Стюарт и Кэтрин Хепбёрн о чем-то спорят друг с другом.

– Почему у актеров в старых фильмах такие голоса, будто им челюсти связали проволокой? – спрашивает Сейдж.

Я смеюсь:

– Мало кому известно, но Кэри Грант страдал от дисфункции височно-нижнечелюстного сустава.

– Никто в сороковые не говорил, как шпана из домов на колесах, – размышляет вслух Сейдж. Джимми Стюарт наклоняется к Кэтрин Хепбёрн, и Сейдж произносит за него фразу: – Обещай, что будешь встречаться со мной, Мейбл. Я знаю, ты в другой лиге… но всегда могу начать играть в боулинг по вторникам вечером.

Я усмехаюсь и отвечаю ей за Кэтрин Хепбёрн:

– Прости, Ральф. Я не могу полюбить человека, который думает, что «загрузить посудомоечную машину» – это значит «напоить жену».

– Но, дорогая, – продолжает Сейдж, – что мне делать с этими билетами на гонки?

Кэтрин Хепбёрн откидывает волосы назад.

– А мне какое дело, – говорю я.

Сейдж улыбается:

– Голливуд много потерял.

Она отключает телефон, потому что сестры начнут донимать звонками, как только обнаружат ее отсутствие. Такса посапывает в углу дивана. Экран телевизора вдруг заполняется рекламой. После черно-белой картинки это разноцветье бьет в глаза.

– Наверное, все закончилось, – говорит Сейдж.

Я смотрю на часы:

– Фильм будет идти еще полчаса.

– Я о Райнере Хартманне.

Потянувшись за пультом, я выключаю телевизор:

– Мы теперь не можем получить от твоей бабушки показания в суде или снять их на видео.

– Я могу передать ее слова…

– Это будут показания с чужих слов, – объясняю я.

– Но это несправедливо. – Сейдж, сидя на диване, поджимает под себя ноги. На ней по-прежнему черное платье с похорон, только ноги босые. – Она умерла, а он продолжает жить. Кажется, что все было напрасно. Ей следовало жить дальше, чтобы рассказать свою историю, понимаешь?

– Она это сделала, – замечаю я. – Рассказала тебе, чтобы ты ее сохранила. И теперь, когда она умерла, может быть, настал твой черед.

Мне ясно, что Сейдж не рассматривала смерть бабушки под таким углом зрения. Она хмурится, а потом встает с дивана. Ее сумочка как огромная черная дыра. Трудно представить, что в ней можно что-то найти. Но Сейдж, покопавшись внутри, вытаскивает блокнот в кожаной обложке. Такой мог бы носить в сумке Китс, если бы в его время подобные вещи были в моде.

– Здесь история, о которой она говорила, – та, что спасла ей жизнь. Бабушка снова записала ее после войны. На прошлой неделе она дала мне этот блокнот. – Сейдж садится на диван. – Думаю, ей хотелось бы, чтобы ты ее услышал. Мне тоже хотелось бы.

Когда вам в последний раз читали вслух?

Вероятно, в детстве. И, вспоминая прошлое, вы ощущаете, как уютно вам было тогда, лежа под одеялом или свернувшись у кого-то на руках, пока история опутывала вас своими нитями, как паук паутиной.

Сейдж читает мне о пекаре и его дочери; об опьяненном властью капитане стражи, который любит ее; о череде убийств, произошедших в деревне. Я наблюдаю за ней. Произнося каждую фразу из диалогов, она передает голосом характер героев.

Написанная Минкой история напоминает мне книги братьев Гримм, Исака Динесена, Ганса Христиана Андерсена – то время, когда волшебные сказки не были разбавлены диснеевскими принцессами и танцующими зверюшками, а нагоняли на читателей страх мрачной кровавостью и поджидавшими героев опасностями. В этих старых томах любовь брала свое, а счастливый конец нужно было заслужить. История Минки поучительна, и она меня захватывает, но я отвлекаюсь, зачарованный тем, как ускоряется биение пульса на горле Сейдж, когда она читает отрывок о первой встрече Ании и Алекса – самой невозможной из всех пар.

– Никто, – читает Сейдж, – взглянув на лежащий под скалой осколок кремня или заметив сухую ветку у лесной дороги, не посчитает такую находку чудесной. Но при особых обстоятельствах, если соединить их вместе, можно разжечь огонь, который поглотит весь мир.

Мы превращаемся в упырей из этой истории, бодрствуем всю ночь. Солнце уже выкарабкивается из-за горизонта, когда Сейдж добирается до места, где Алекс попадает в расставленную солдатами ловушку. Он заключен в тюрьму, и его должны замучить до смерти. Если он не убедит Анию, чтобы та из милосердия убила его.

Вдруг Сейдж закрывает блокнот.

– Ты не можешь просто взять и остановиться на этом! – протестую я.

– У меня нет выхода. Это все, что она написала.

Волосы у Сейдж взлохмачены, круги под глазами темные, будто синяки.

– Минка знала концовку, – заявляю я, – но решила не сообщать ее нам.

– Я хотела спросить ее, почему она не завершила историю… но так и не сделала этого. А теперь поздно. – Сейдж смотрит на меня, все ее чувства отражаются в глазах. – По-твоему, чем закончилась эта история?

Я заправляю прядь волос за ухо Сейдж.

– Вот чем, – говорю я и целую край ее рубчатого шрама.

Сейдж втягивает ноздрями воздух, но не отстраняется. Я целую уголок ее глаза, где кожа оттянута вниз из-за пересадки. Я целую гладкие серебристые пятнышки на ее щеке, похожие на упавшие звезды.

А потом целую в губы.

Сперва я прикасаюсь к ней руками нежно-нежно, как к чему-то очень хрупкому. Мне приходится напрягать каждый нерв, чтобы удержаться и не сжать ее в объятиях. Никогда ни одна женщина не вызывала во мне таких ощущений: я хочу вобрать ее в себя, поглотить целиком. «Думай о бейсболе», – приказываю я себе, но ничего о нем толком не знаю, а потому начинаю мысленно перечислять членов Верховного суда, просто чтобы не испугать Сейдж слишком энергичным натиском.

Но она, слава богу, обвивает руками мою шею и сама порывисто прижимается ко мне. Закапывается пальцами в мои волосы, наполняет мою грудь своим дыханием. На вкус она как лимон с корицей, пахнет кокосовым лосьоном и ленивыми закатами. Она – как провод под напряжением: в каком месте ни коснется меня, я горю.

Когда Сейдж забрасывает ногу мне на бедра, я сдаюсь. Она обхватывает ногами мою талию, платье на ней задирается, и я несу ее в спальню, где кладу на свежайшее постельное белье. Она тянет меня к себе, это как затмение солнца, и в голове у меня мелькает последняя сознательная мысль: лучшего конца у этой истории быть не могло.

В коконе комнаты, куда из-за плотных штор не проникал свет, мы оказываемся пойманными во временной пузырь. Иногда я просыпаюсь, обнимая Сейдж, иногда пробуждается она, а я – в кольце из ее рук; иногда ее голос обволакивает меня и вяжет по рукам и ногам крепко, как скомканная во сне простыня.

– Я во всем виновата, – в какой-то момент произносит Сейдж. – Это было после вручения дипломов, мы с мамой набили моими вещами машину и поехали домой. Мешков и коробок набралось так много, что в зеркало заднего вида ничего нельзя было разглядеть, и я сказала, что поведу машину сама. День выдался прекрасный. Тем ужаснее случившееся. Ни дождя, ни снега – не на что больше свалить вину. Мы ехали по шоссе. Я пыталась обогнать грузовик, но не заметила машину на соседней полосе, резко вильнула рулем. А потом… – По спине Сейдж пробегает дрожь. – Она не умерла прямо на месте. Ей сделали операцию, а потом она подхватила какую-то инфекцию, и тело ее начало отказывать. Пеппер и Саффрон сказали, что это несчастный случай. Но я знаю, в глубине души они винят меня. И мама тоже винила.

Я крепко обнимаю ее:

– Уверен, это не так.

– Когда она лежала в больнице, – продолжает Сейдж, – то, умирая, сказала мне: «Я тебя прощаю». Зачем прощать, если не считаешь человека в чем-то виноватым?

– Иногда дурные вещи происходят сами по себе, – говорю я, поглаживая большим пальцем щеку Сейдж, путешествуя по холмам и долинам ее шрама.

Она ловит мою руку, подносит к губам и целует ее, говоря:

– А иногда так же происходят хорошие.

У меня есть тысяча оправданий.

Это было красное вино.

И белое.

Тяжелый день.

Напряженная работа.

Черное платье так соблазнительно облегало ее фигуру.

Мы оба испытывали одиночество/вожделение/возвышенную печаль.

Фрейд многое мог бы сказать о моей несдержанности. И мой босс тоже. Я воспользовался слабостью женщины, только что похоронившей родственницу и выступающей в роли важного свидетеля в деле, которое ведет отдел ПЧСР, и это – вопиющее нарушение деловой этики и вообще всех правил приличия.

Мало того, я сделал это не один раз.

Ева смотрит на меня недобрым взглядом. А как иначе? Она была свидетельницей всего этого отвратительного, необузданного, изумительного любовного приключения.

Сейдж еще спит в спальне, одна. Потому что я не доверяю себе, лежу на диване в боксерах и футболке и тупо пялюсь в досье Райнера Хартманна, испытывая все оттенки еврейского чувства вины, какие могу из себя выжать. Сделанного прошлой ночью уже не исправить, но тогда, черт возьми, я должен хотя бы добиться, чтобы дело, которое нас свело, не развалилось в ходе судебного процесса.

– Привет.

Обернувшись, я вижу Сейдж. На ней моя белая рубашка на пуговицах. Она почти скрывает ее. Почти.

Я встаю, разрываясь между двумя порывами – схватить Сейдж и затащить обратно в постель или поступить правильно.

– Прости! – выпаливаю я. – Это была ошибка.

Глаза Сейдж удивленно расширяются.

– Мне так не показалось.

– Ты едва ли можешь сейчас мыслить здраво. Я должен был рассуждать за нас обоих.

– Мардж говорит, это нормально – жаждать жизни, когда сталкиваешься со смертью. И это было очень жизненно.

– Мардж?

– Она ведет группу скорби.

– Ох, – выдыхаю я. – Это здорово.

– Слушай. Я хочу, чтобы ты знал. Несмотря на то что ты видел в последние дни, обычно я… не такая. Я не… ну ты понимаешь.

– Да. Потому что у тебя связь с женатым директором похоронного бюро, – говорю я, ероша рукой волосы.

О нем я тоже забыл прошлой ночью.

– С этим покончено, – произносит Сейдж. – Навсегда.

Я вскидываю голову:

– Уверена?

– Однозначно, как говорится. – Сейдж делает шаг ко мне. – Так меньше похоже на ошибку?

– Нет, – отвечаю я и начинаю расхаживать по комнате. – Потому что ты все равно участница одного из моих расследований.

– Я думала, оно уже закончилось, раз мы не можем идентифицировать Джозефа как Райнера Хартманна.

Это не так.

Ходатайство о приостановке дела красным стягом трепещет над моим мысленным полем битвы.

Без свидетельских показаний Минки убийство Дарьи нельзя приписать Райнеру Хартманну. Но свидетелем преступления была не только Минка.

Сам Райнер тоже присутствовал там.

Если кто-нибудь выжмет из него признание в проступке, о котором упоминается в эсэсовском досье, это будет победное очко.

– Возможен другой путь, – говорю я. – Но без тебя, Сейдж, не обойтись.

Она садится на диван и, думая о своем, поглаживает уши Евы.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы могли бы использовать прослушку и записать разговор. Ты вынудишь его признаться, что его наказали за неправомерное убийство еврейки-заключенной.

Сейдж опускает взгляд на колени:

– Лучше бы ты предложил такой выход раньше, тогда не пришлось бы вовлекать в эту историю бабушку.

Ни к чему объяснять ей, что с таких крайних мер начинать не принято. Во-первых, показания выживших в лагерях свидетелей имеют для суда решающее значение, а во-вторых, мы, как правило, не привлекаем к своей деятельности гражданских лиц в качестве временных агентов.

Особенно тех, в кого влюбляемся.

– Я сделаю все, что понадобится, Лео, – говорит Сейдж, встает и начинает расстегивать рубашку. Мою рубашку.

– Что ты делаешь?

– Надо объяснять? Диплом Гарварда, а догадаться не можешь?

– Нет. – Я делаю шаг назад. – Ни за что. Теперь ты важный свидетель.

Сейдж обвивает руками мою шею:

– Я открою тебе свои источники информации, если ты выдашь мне свои.

Эта девчонка решила уморить меня! Приложив сверхчеловеческие усилия, я отодвигаю ее от себя.

– Сейдж, я не могу.

Она обиженно отступает назад:

– Прошлой ночью, хотя и ненадолго, я была счастлива. По-настоящему счастлива. Не помню, когда я в последний раз испытывала такое чувство.

– Прости. Я люблю тебя, но это невероятный конфликт интересов.

Сейдж вскидывает голову:

– Ты любишь меня?

– Что? – Я вдруг заливаюсь краской. – Я ничего такого не говорил.

– Говорил. Я слышала.

– Я сказал, что любил бы тебя.

– Нет, – возражает Сейдж, и ее лицо расплывается в улыбке. – Ты сказал не так.

Правда? Я так замотался, что сам не понимаю, какие глупости слетают у меня с языка. Или просто не способен скрывать свои истинные чувства к Сейдж Зингер, а они такие интенсивные, что это меня пугает.

Сейдж кладет ладони мне на грудь:

– А вдруг я откажусь надевать на себя жучка, если ты сейчас же не вернешься со мной в постель?

– Это шантаж.

Сейдж сияет улыбкой. Пожимает плечами.

Легко сказать, мол, буду всегда поступать правильно и воздерживаться от неправильного, но стоит тебе оказаться в любой конкретной ситуации, как ты сразу понимаешь, что нигде нет черного и белого. Только градации серого.

Я замираю в нерешительности. Но лишь на секунду. А потом хватаю Сейдж за талию, беру на руки и говорю:

– Я на все готов ради своей страны.

Нелегко было прорваться в тюрьму.

Сперва я испекла круассаны, их горьковатый миндальный привкус должен был замаскировать добавленный в тесто крысиный яд. Я оставила угощение у дверей комнаты охранника, который будет сторожить Алекса до завтрашнего утра.

А тогда помощник Дамиана замучит узника до смерти.

Я издала дикий вопль, как раненое животное, и спровоцировала стражника открыть дверь и посмотреть, что за шум. Не заметив ничего подозрительного, он пожал плечами и забрал корзину с выпечкой. Через полчаса бедняга бился на полу в смертельной агонии, изо рта у него шла пена.

Никто, взглянув на лежащий под скалой осколок кремня или заметив сухую ветку у лесной дороги, не посчитает такую находку чудесной. Но при особых обстоятельствах, если соединить их вместе, можно разжечь огонь, который поглотит весь мир.

Да, так я убила человека. Разумеется, это означает, что мы с Алексом теперь повязаны. Я бы с радостью сгнила в камере рядом с ним, если нам осталось провести вместе только это время.

Сквозь тюремное окошко я видела Алекса. Он сидел с закрытыми глазами, прислонившись спиной к влажной стене. После месяца ежедневных пыток он превратился в скелет. Казалось, мучители устали от этой забавы раньше, чем тело их жертвы дало слабину. И вот игра закончена, теперь его убьют.

Услышав мои шаги, Алекс встал. Я видела, как трудно ему это далось.

– Ты пришла, – сказал он, сплетая свои пальцы с моими через решетку.

– Я получила твою записку.

– Я послал ее две недели назад, – с упреком произнес Алекс. – И понадобилось две недели, чтобы заманить птицу к своему окошку.

– Прости, – сказала я.

Пальцы Алекса, покрытые шрамами и ссадинами от побоев, крепко сжимали мои.

– Прошу тебя, – прошептал он, – сделай для меня кое-что сегодня вечером.

– Что угодно, – пообещала я.

– Убей меня.

Я набрала в грудь воздуха и смогла произнести только:

– Алекс…

Сейдж

Если бы вы сказали мне месяц назад, что я возьму на себя выполнение секретной миссии в качестве выездного агента ФБР, я бы рассмеялась вам в лицо.

Но и заяви вы мне, что я влюблюсь в кого-то, кроме Адама, я тоже назвала бы вас сумасшедшим. Лео каждый раз без напоминания просит соевое молоко, когда мы заказываем кофе. Он включает душ, выходя из ванной, чтобы вода успела прогреться к моменту, когда я приду мыться. Он открывает для меня дверцу машины и не трогается с места, пока я не пристегну ремень. Иногда на его лице появляется такое выражение, будто он не может поверить своему счастью. Не знаю точно, что он видит, глядя на меня, но мне хочется быть этой девушкой.

А мои шрамы? Они никуда не делись, но, глядя в зеркало, я прежде всего замечаю свою улыбку.

Я нервничаю по поводу записи разговора с Джозефом. После трех дней ожидания он наконец состоится. Сперва сестрам нужно было закончить поминальные обряды. Потом Лео получал разрешение на использование средств электронного слежения в Управлении Минюста по уголовным делам. И к тому же самого Джозефа должны были выписать из больницы.

Я отвезу его домой и тогда, надеюсь, смогу добиться от него признания в убийстве Дарьи.

Лео занимался подготовкой всего необходимого из моего дома, куда мы вернулись как команда после той ночи в отеле. Не сговариваясь, решили, что он выпишется из отеля «Кортъярд Марриотт» и будет жить у меня. Я готовилась давать отпор комментариям и вопросам сестер, однако особенно усердствовать мне не пришлось. Лео очаровал Пеппер и Саффрон, для этого хватило десяти минут разговора о том, как один известный писатель, автор триллеров, ходил за ним по пятам, исписал кучу страниц, делая разные заметки, а потом, отбросив в сторону реальность, создал бестселлер, в котором грубо искажены факты, зато он взлетел на самый верх в списке популярнейших по версии «Нью-Йорк таймс» книг.

– Я так и знала! – сказала ему Саффрон. – Этот роман обсуждали в моем читательском клубе. Мы все решили, что русский шпион никак не мог проникнуть в Министерство юстиции с фальшивыми документами.

– Вообще, это не самая большая натяжка. Но вот главный герой, у которого целый шкаф костюмов от Армани? На зарплату госслужащего? Никогда! – заявил Лео.

Разумеется, я не могла внятно объяснить присутствие в доме Лео – и Евы, если уж на то пошло, – не рассказав сестрам о Джозефе. Удивительно, но в результате я сразу стала знаменитостью.

– Не могу поверить, что ты охотишься на нацистов, – сказала вечером за ужином Саффрон. Утром они с Пеппер отправились в аэропорт, чтобы разъехаться по домам. – Моя младшая сестренка.

– Я, вообще-то, не охочусь на них, – поправила ее я. – Просто один сам свалился мне в руки.

По совету Лео я два раза звонила Джозефу, интересовалась его здоровьем. Свое временное отсутствие я объяснила, сказав правду. Моя близкая родственница внезапно умерла. Я была занята улаживанием семейных дел. Добавила, что Ева по нему скучает, спросила, что говорят врачи о его состоянии, и обсудила с ним детали выписки из больницы.

– И все равно, – поддержала сестру Пеппер, – мама и папа были бы рады. Учитывая, сколько шуму ты наделала, отказавшись ходить в еврейскую школу.

– Это не имеет отношения к религии, – попыталась объяснить я. – Речь идет о справедливости.

– Одно не обязательно исключает другое, – дружелюбно заметил Лео и таким образом увел разговор в сторону от критики в мой адрес, а потом переключил его на анализ прошедших выборов.

Как неожиданно и приятно, что кто-то прикрывает твою спину. В отличие от Адама, которого всегда ограждала от нападок я, Лео без труда удается защищать меня. Он предугадывает, что меня расстроит, и, как супергерой, переводит стрелку на железнодорожных путях, прежде чем поезд слетит в пропасть.

Утром я вручаю Пеппер и Саффрон коробку свежеиспеченных шоколадных круассанов в дорогу. Сестры обнимают на прощание Лео, я провожаю их до взятой напрокат машины, которая стоит на подъездной дорожке. Пеппер крепко прижимает меня к себе.

– Не упускай его, Сейдж. Я хочу знать, чем все кончится. Позвонишь мне?

Впервые сестра просит меня о чем-то по-человечески, а не критикует.

– Обязательно, – обещаю я.

На кухне я застаю Лео. Он только что закончил говорить по телефону.

– Мы можем по дороге в больницу взять фургон. Потом, пока ты забираешь Джозефа… Сейдж, что случилось?

– Ну, во-первых, я не привыкла ладить с сестрами.

– Ты изобразила их Сциллой и Харибдой! – смеясь, восклицает Лео. – А они обыкновенные мамаши.

– Тебе легко говорить. Они тобой очарованы.

– Похоже, я оказываю такое воздействие на всех женщин семейства Зингер.

– Хорошо, – отвечаю я, – тогда, может, попробуешь использовать эту магию и загипнотизировать меня, чтобы я не испортила все сегодня.

Он обходит стол и гладит меня по плечам:

– Ты ничего не испортишь. Хочешь, повторим все по шагам еще раз?

Я киваю.

Мы уже раз пять репетировали предстоящий разговор, попутно проверяя исправность оборудования. Лео изображал Джозефа. Иногда он был общительным, иногда враждебным. Иногда просто замолкал и уходил в себя. Я говорю воображаемому Джозефу, что теряю уверенность в своих силах; что, если я действительно собираюсь покончить с ним, мне нужно думать о его поступках, а не о глобальном геноциде; нужно увидеть лицо или услышать имя одной из его жертв. В любом из разыгрываемых сценариев я выуживаю из него признание.

Но все же Лео не Джозеф.

Я делаю вдох:

– Спрошу его, как он себя чувствует…

– Хорошо, или задай еще какой-нибудь обычный вопрос. Главное, не дай ему почувствовать, что ты нервничаешь.

– Отлично.

Лео садится на табуретку рядом со мной:

– Тебе нужно, чтобы он раскрылся сам, без твоего нажима.

– А что сказать ему о бабушке?

Лео отвечает не сразу:

– В обычной ситуации я бы вообще не стал упоминать Минку. Но ты обмолвилась ему о смерти кого-то из родных. Так что действуй по ситуации. Но если заговоришь о ней, не вдавайся в подробности, что она из переживших Холокост. Я не могу гарантировать, как он отнесется к этому.

Я утыкаюсь лицом в ладони:

– А ты не можешь просто допросить его?

– Могу, но он наверняка почует неладное, если вместо тебя в больнице появлюсь я.

Наш план состоит в том, что Лео будет находиться в фургоне, припаркованном на другой стороне улицы, напротив дома Джозефа. При таких условиях приемник – коробка размером с небольшой чемоданчик – будет хорошо улавливать сигнал с прикрепленного ко мне передатчика. Пока Лео, спрятавшись в фургоне, будет вести наблюдение, я буду в доме у Джозефа.

Мы договорились об условных словах.

– И если я скажу: «Сегодня я должна встретиться с Мэри…»

– Тогда я вломлюсь в дом с пистолетом, но не смогу сделать прицельный выстрел, не оттолкнув тебя. Так что я лучше использую приемы джиу-джитсу, за которые получил синий пояс в седьмом классе. Я отшвырну Джозефа от тебя, как драное пальто, и припечатаю к стене, сжав ему горло. Я скажу: «Не заставляй меня делать то, о чем мы оба пожалеем». Звучит как в кино, да так и есть, но я раз десять использовал эту фразу при задержаниях, и она срабатывала. Я отпускаю Джозефа. Он валится на пол у моих ног и признается не только во всех военных преступлениях, совершенных в Освенциме, но и берет на себя ответственность за колоссальные ошибки компании «Кока» с ее новой колой и все неувязки второго сезона сериала «Секс в большом городе». Он ставит подпись на пунктирной линии… А дальше – звонок в местное отделение полиции, его берут под арест, а мы с тобой уезжаем и растворяемся в закате.

Я с улыбкой качаю головой. У Лео действительно есть пистолет; правда, он заверил меня, что после смены в лагере Вакатани, где он был в пятом классе, любое оружие для него лишь способ покрасоваться; что он не попадет в мишень размером с Австралию. Понять, правду ли говорил Лео, трудно, но я полагаю, он привирал. Не могу поверить, что Министерство юстиции доверило бы ему ношение оружия, не научив, как им пользоваться.

Лео смотрит на часы:

– Нам пора идти. Готова снаряжаться?

Трудно спрятать на себе жучка, когда на улице лето. Обычно я ношу джинсовые шорты и майку, но они слишком плотно облегают тело, микрофон не спрячешь. Приходится надевать свободное летнее платье.

Лео дает мне передатчик – он размером с мини-айпод, с маленьким крючком, который можно прицепить к поясу или ремню, но ни того ни другого у меня нет.

– Куда мне его положить?

Лео оттягивает ворот платья и кладет передатчик в одну из чашечек моего лифчика.

– Так удобно?

– Удобно? – говорю я. – Ничуть.

– Ты говоришь, как подросток. – Он продевает провод с маленьким микрофоном под моей рукой и обводит его вокруг талии. Я опускаю верх платья, чтобы ему было удобнее.

– Что ты делаешь? – удивляется Лео, пятясь от меня.

– Облегчаю тебе работу.

Он сглатывает:

– Может, ты сама это сделаешь.

– Чего ты вдруг так оробел? Разве это не то же самое, что запереть дверь конюшни, когда всех лошадей вывели?

– Я не оробел, – скрипит зубами Лео. – Я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы мы приехали в больницу вовремя, и твои выходки мне не помогают. Можешь просто прикрепить его? И надень свое чертово платье!

Наконец микрофон и передатчик пристроены. Мы проверяем синхронизацию каналов с приемником, который будет у Лео в машине. Я сажусь за руль; Лео занимает пассажирское сиденье, приемник кладет на колени. Сперва мы подъезжаем к дому Джозефа, где высаживаем Еву и проверяем работу передатчика на расстоянии.

– Порядок, – говорит Лео, когда я возвращаюсь в машину, наполнив для Евы миску водой, разбросав ее игрушки по гостиной и пообещав ей, что Джозеф скоро приедет.

Следуя указаниям навигатора, я направляюсь на парковку, где Лео должен встретиться с кем-то из Министерства юстиции. Сам он притих, прокручивает в голове, что и как предстоит сделать. На парковке всего одна машина – небольшой фургон. Как же доберется до дома пригнавший его сюда человек? Фургон голубой, на борту надпись: «Ковры Дона». С места водителя вылезает мужчина и взмахивает своим бейджем.

– Лео Штайн?

– Ага, – кивает он в открытое окно. – Секундочку.

Нажав кнопку, Лео поднимает стекло, чтобы наш разговор не был слышен, и говорит:

– Не забудь про шумовые помехи. Их не должно быть.

– Я помню.

– Значит, если он захочет послушать Си-эн-эн или передачу по национальному радио, приглуши приемник. Отключи мобильный. Не включай кофемолку. Не используй ничего, что может повлиять на передатчик. – (Я киваю.) – Помни, что «почему» – это не наводящий вопрос.

– Лео, мне не упомнить все это. Я не профессионал…

Он на мгновение задумывается.

– Тебе нужно всего лишь немного вдохновения. Знаешь, что сделал бы сегодня Дж. Эдгар Гувер, будь он жив? – (Я мотаю головой.) – Визжал бы и царапал крышку своего гроба.

Ответ настолько неожиданный, настолько нелепый, что я прыскаю со смеху, не успев даже рот прикрыть.

– Поверить не могу, я с ума схожу от страха, а ты шутки шутишь.

– Разве это не самый подходящий момент? – спрашивает Лео, наклоняется и чмокает меня в щеку. – Инстинкт подсказал тебе засмеяться. Следуй своим инстинктам, Сейдж.

Пока врач дает нам инструкции, как вести себя после выписки, я размышляю, думает ли Джозеф о том же, о чем и я: что мертвецу – а он надеялся умереть – ни к чему беспокоиться о количестве потребляемой соли, отдыхе и обо всем прочем, что написано в распечатанном для нас листе с рекомендациями. Девушка-волонтер, везущая Джозефа в кресле на колесах к выходу, узнает его.

– Вы ведь мистер Вебер, да? – спрашивает она. – Мой старший брат учился у вас немецкому.

– Wie heißt er?

Девушка смущенно улыбается:

– Я учила французский.

– Как его зовут?

– Джексон, – отвечает девушка. – Джексон О’Рурк.

– О да, – говорит Джозеф. – Он был прекрасным учеником.

Когда мы оказываемся в вестибюле у входа, я беру кресло Джозефа на себя, выкатываю его на улицу и ставлю в тень под портиком.

– Вы и правда помните ее брата?

– Совсем не помню, – признается Джозеф. – Но ей этого знать не нужно.

Пока иду на парковку за машиной и подъезжаю к Джозефу, чтобы ему не пришлось идти далеко, я продолжаю размышлять о его разговоре с девушкой. Многие ученики помнят Джозефа, многие горожане считают его истинным гражданином, и все благодаря легкости, с какой он общается с людьми, скрывая свое истинное лицо.

Да, это был великолепный план.

Когда вы, глядя в глаза другому человеку, жмете ему руку, называете свое имя, разве у него есть причины не верить вам?

– Это новая машина, – говорит Джозеф, пока я помогаю ему усесться на пассажирское место.

– Арендованная. Моя в ремонте. Я ее угрохала.

– Авария? Ты не пострадала? – спрашивает старик.

– Я нет. А вот оленихе досталось.

– Машина, смерть родственницы… столько всего случилось за неделю, о чем я не знаю. – Он складывает руки на коленях. – Я сочувствую твоей утрате.

– Спасибо, – сухо отвечаю я.

Мне хочется сказать:

Умерла моя бабушка.

И ты ее знал.

Но вероятно, не помнишь.

Сукин ты сын.

Вместо этого я слежу за дорогой, крепко обхватив руками руль.

– Думаю, нам нужно поговорить, – произносит Джозеф.

Я кошусь на него:

– Хорошо.

– О том, как и когда ты сделаешь это.

По спине у меня течет струйка пота, хотя кондиционер включен на полную мощность. Я не могу обсуждать это сейчас. Лео с приемником недостаточно близко и не сможет записать разговор.

А потому я делаю ровно то, чего мне велено не делать, – поворачиваюсь к Джозефу со словами:

– Вы сказали, что знали мою мать.

– Да. Не нужно было делать из этого тайну.

– Я бы сказала, эта маленькая ложь – наименьшая из ваших проблем, Джозеф. – Я притормаживаю на желтый свет. – Вы знали, что моя бабушка пережила Холокост?

– Да, – отвечает он.

– Вы разыскивали ее?

Джозеф смотрит в окно:

– Я не знал никого из них по именам.

Загорается зеленый, но я не трогаюсь с места, думая, что Джозеф уклонился от ответа на мой вопрос, пока сзади не раздается сердитый гудок другой машины.

Мы подъезжаем к дому Джозефа. Фургон с «коврами» стоит ровно там, где и должен стоять, – на другой стороне улицы. Я не вижу Лео, он где-то в кузове со своим приемником, сидит и ждет.

Помогаю Джозефу подняться по ступенькам крыльца, подставив ему руку. Лео, не сомневаюсь, наблюдает за нами. Хотя он и описал в красках, как будет по-геройски спасать меня, я знаю, что он действительно готов прийти на помощь, если понадобится, и не считает безосновательным предположение, что едва передвигающий ноги старик способен причинить вред. Лео рассказывал, как однажды восьмидесятипятилетний старикан вышел из своего дома и устроил стрельбу, к счастью, у него была катаракта и руки тряслись, так что он ни в кого не попал. «У нас в отделе говорят, – сказал Лео, – когда убиты шесть миллионов человек, одним больше, одним меньше – роли не играет».

Как только ключ поворачивается в замке, Ева бросается встречать хозяина. Я подхватываю маленькую юркую собачонку и передаю Джозефу, чтобы она облизала ему лицо. Улыбка старика широка, как море.

– О, mein Schatz[71], я скучал по тебе, – говорит Джозеф.

Глядя на это любовное воссоединение, я понимаю, что для Джозефа лучших отношений быть не может. Собака любит его безусловно, не имеет понятия о том, каким чудовищем он был когда-то, и может слушать его слезные признания, не имея шансов предать оказанное ей доверие.

– Входи, – приглашает Джозеф. – Я сделаю нам чай.

Я иду вслед за ним на кухню, где он видит на столе свежие фрукты, открывает холодильник и находит там молоко, сок, яйца и хлеб.

– Ты не должна была это делать, – говорит Джозеф.

– Знаю. Но мне захотелось.

– Нет, – настаивает он, – ты не должна была.

То есть если собираюсь в скором времени убить его?

«Это ничего не меняет», – думаю я про себя.

– Джозеф, нам нужно поговорить. – Я выдвигаю стул и жестом предлагаю старику сесть.

– Ты не передумаешь, надеюсь?

Я сажусь напротив него:

– Как я могу не передумать?

Слышу дроновый рокот газонокосилки за окном. Форточка на кухне открыта.

Черт!

Изображаю неимоверный чих. Встаю, подхожу к окну и начинаю закрывать форточку.

– Надеюсь, вы не против. Пыльца убивает меня.

Джозеф хмурится, но он слишком вежлив, чтобы возражать.

– Я боюсь того, что случится потом, – признаюсь я.

– Никто ничего не заподозрит, если умрет девяностопятилетний старик. – Джозеф усмехается. – К тому же у меня не осталось родных, которые могли бы задавать вопросы.

– Я говорю не о юридическом аспекте, а о моральном. – Замечаю, что суечусь, и приказываю себе успокоиться, думая о шорохе ткани, который наверняка слышит Лео. – Довольно глупо спрашивать об этом, но вы единственный, кто способен меня понять, потому что вы были там. – Я смотрю на Джозефа. – Когда убиваешь кого-то… как можно это пережить?

– Я просил тебя помочь мне умереть, – уточняет он. – В этом разница.

– А есть она?

Джозеф тяжело вздыхает.

– Может, и нет, – признает он. – Ты будешь думать об этом каждый день. Но я надеюсь, расценишь свой поступок как акт милосердия.

– Вы так же думали? – спрашиваю я.

Это самая естественная реакция, но потом я задерживаю дыхание в ожидании ответа.

– Иногда, – говорит Джозеф. – Они были такие жалкие, некоторые из них. Они хотели освободиться, как я сейчас.

– Может, вы просто говорили себе так, чтобы спать по ночам. – Я подаюсь вперед, уперев локти о кухонный стол. – Если вы действительно хотите, чтобы я простила вас, то должны рассказать мне все.

Старик качает головой, глаза его увлажняются.

– Я уже рассказал. Ты знаешь, каким я был. И какой я есть.

– А ваше самое ужасное преступление, Джозеф?

Задавая вопрос, я вдруг понимаю, что мы играем в азартную игру. Убийство Дарьи попало в досье, но разве это означает, что ничего более страшного в отношении заключенных Райнер Хартманн не совершал? Нет, просто его поймали именно на этом.

– Там были две девушки, – говорит Джозеф. – Одна из них работала у… у моего брата, в его кабинете, где он держал сейф с деньгами, изъятыми у заключенных. – Он потирает виски. – Мы все так поступали, понимаешь. Брали вещи. Украшения или деньги, даже бриллианты. Некоторые офицеры разбогатели, работая в лагерях. Я слушал новости; я знал, что Рейху скоро конец. И я придумал план. Наберу денег, сколько смогу, и обменяю их на золото, пока они не обесценились. – Джозеф пожимает плечами и смотрит на меня. – Узнать шифр от сейфа было нетрудно. Все-таки я был шутцхафтлагерфюрер СС. Выше меня только комендант, и когда я просил о чем-то, вопрос состоял не в том, получу ли я желаемое, а в том, с какой скоростью это произойдет. Так вот однажды, зная, что брата не будет в кабинете, я залез в сейф, чтобы взять что смогу. Девушка, секретарша, увидела меня. Она, пока брата не было, привела с собой подругу, которая работала в другом месте, чтобы та погрелась, наверное. Я не мог допустить, чтобы эта девушка сказала брату, что она видела. И я застрелил ее.

Я замечаю, что перестала дышать.

– Вы застрелили девушку, которая была секретаршей?

– Хотел застрелить. Но я получил ранение, да, на фронте, в правую руку. И плохо справлялся с оружием. Девушки шевелились, они от страха хватались друг за друга. Так что пуля попала в другую.

– Вы убили ее.

– Да. – Он кивает. – Я бы и вторую убил, но тут появился мой брат. Когда он увидел меня с пистолетом в одной руке и деньгами в другой, что мне оставалось? Я сказал, что поймал девушек за воровством, мол, они крали у него, у Рейха. – Джозеф прикрывает глаза одной рукой; кадык у него ходит ходуном, голос звучит сдавленно. – Мой родной брат не поверил мне. Родной брат донес на меня.

– Донес на вас?

– Сообщил в дисциплинарный комитет лагеря. Не о воровстве, а о необоснованном убийстве заключенной. Это была пустая формальность – собрание, на котором мне напомнили о моих обязанностях. Но ты понимаешь, верно? Из-за моего поступка брат предал меня.

Я не могу понять, какая часть истории в извращенном мозгу Джозефа делает это происшествие худшим из всего, что он совершил, – убийство Дарьи или разрушение отношений с братом? Спрашивать мне боязно. Еще страшнее – услышать ответ.

– А что случилось с вашим братом?

– После этого я с ним больше не разговаривал. Слышал, что он давно умер. – Джозеф беззвучно плачет, его руки, лежащие на столе, дрожат. – Пожалуйста, – молит он. – Прости меня.

– Что от этого изменится? Убитую вами девушку к жизни не вернуть. И вашего разрыва с братом это не исправит.

– Нет. Но это будет означать, что хотя бы один человек поверил: я хотел бы, чтобы ничего этого не было.

– Я подумаю. – Таков мой ответ.

Сев в машину, я врубаю кондиционер. В конце квартала сворачиваю направо, в тупик, и останавливаюсь у тротуара. Лео подъезжает ко мне в фургоне и так резко сворачивает к поребрику, что машина заскакивает на него. Сам он вылезает из кабины, вытаскивает меня наружу и кружит вокруг себя.

– Ты спра-ви-лась, – произносит Лео, отмечая каждый слог поцелуем. – Черт возьми, Сейдж! Я не смог бы сделать лучше.

– Ты меня нанимаешь? – спрашиваю я, расслабляясь впервые за последние два часа.

– Зависит от того, на какую должность ты претендуешь. – Лео хмурится. – Ой! Что-то я разговорился… Иди сюда. – Он открывает заднюю дверцу фургона и отматывает запись назад, чтобы я услышала свой голос и голос Джозефа.

Вы убили ее.

Да, и вторую тоже убил бы.

– Значит, дело сделано. – Мой голос звучит глухо, в нем нет ни капли ликования, как у Лео. – Его депортируют?

– Остался еще один шаг. Я уже позвонил Джиневре, своему историку, вечером она будет здесь. Теперь, когда у нас есть запись признания Джозефа, посмотрим, не захочет ли он сотрудничать со следствием и не поговорит ли с нами добровольно. Мы появляемся без предупреждения – обычно, чтобы проверить, есть ли у подозреваемого алиби, но это явно не тот случай. Таким образом мы по возможности получаем дополнительную информацию, чтобы дело не развалилось. Потом мы с Джиневрой вернемся в Вашингтон.

– В Вашингтон? – эхом отзываюсь я.

– Мне нужно написать прокурорский меморандум, чтобы заместитель помощника генерального прокурора одобрил его, начал судебное разбирательство и выпустил пресс-релиз. А потом, обещаю тебе, Джозеф Вебер умрет, – говорит Лео. – Жалким образом, в тюрьме.

Историк Джиневра прилетает в Бостон, а не в Манчестер, потому что другого рейса не нашлось. Это означает, что Лео придется пять часов рулить, чтобы забрать ее из аэропорта, но он не против. За время поездки он введет ее в курс дела, изложит детали, которые она упустила.

Я стою за спиной у Лео, наблюдая, как он завязывает галстук перед зеркалом в ванной.

– Потом, – говорит он, – я высажу ее у гостиницы. Кровати там, насколько я мог судить, удобные.

– Сам тоже там останешься?

Пауза.

– Ты этого хочешь?

Наше отражение в зеркале напоминает современную версию картины Гранта Вуда «Американская готика».

– Вдруг ты скрываешь меня от своей исторички.

Лео обнимает меня:

– Я хочу, чтобы она знала о тебе все. От того, какой ты превосходный двойной агент, до того, как раскачиваешься в душе, напевая Джона Мелленкампа, и перевираешь все слова.

– Ничего я не перевираю…

– Там нет слов «Не нужны мне куклы Барби», уж ты мне поверь. Кроме того, Джиневра в любом случае познакомится с тобой, когда мы пойдем куда-нибудь после работы в Вашингтоне.

Я не сразу понимаю, о чем он.

– Но я не живу в Вашингтоне.

– Вообще-то, у нас там тоже есть пекарни, – робко говорит Лео.

– Просто… это как-то неправильно, Лео.

– Ты сомневаешься? – Он замирает. – Я вполне серьезен. На сто сорок процентов. Я это знаю. Но я только что нашел тебя, Сейдж. И не хочу потерять. Разве это плохо – знать, чего ты хочешь, и держаться за это. Когда-нибудь через много лет мы будем вслух читать пресс-релиз о Райнере Хартманне своим детям и говорить, что мама и папа влюбились друг в друга из-за этого военного преступника. – Он смотрит мне в лицо и морщится. – Все еще не решилась?

– Я говорила не о переезде. Хотя это вопрос дискуссионный…

– Скажу тебе вот что. Если ты сможешь найти для меня работу в Министерстве юстиции здесь, я перееду…

– А о Джозефе, – гну свое я. – Это просто как-то… неправильно.

Лео берет меня за руку, выводит из ванной, сажает на край кровати.

– Тебе это труднее, чем мне. Ты знала его другим, прежде чем обнаружилось, что он – Райнер Хартманн. Но ведь ты сама этого хотела, верно?

Я закрываю глаза:

– Уже не помню.

– Тогда позволь помочь тебе. Если Райнера Хартманна депортируют или даже экстрадируют, это станет новостью. Большой новостью. Об этом услышат не только в нашей стране, но и во всем мире. Мне приятно думать, что, может быть, в следующий раз, когда кто-нибудь соберется пойти на преступление против человечности, будь это даже солдат, которому отдали приказ, он вспомнит репортаж в новостях о нацисте, которого поймали, когда ему было уже девяносто пять лет. Может быть, тогда он поймет, что, если выполнит приказ, правительство Соединенных Штатов или кто-то другой будет охотиться за ним до конца его жизни, не важно, как далеко он убежит и где скроется. И может быть, он подумает: «Мне придется вечно оглядываться через плечо, как Райнеру Хартманну». И откажется выполнять преступный приказ.

– Неужели ничего не значит то, что Джозеф жалеет о содеянном?

Лео смотрит на меня и говорит:

– Значение имеет то, что он сделал.

Приехав в святилище, я нахожу Мэри в гроте. Я вся взмокла от пота; воздух такой сырой, что влага из него как будто конденсируется на коже. И меня трясет от нервов так, словно весь гемоглобин в моей крови заменен кофеином.

Мне нужно многое сделать до возвращения Лео.

– Слава богу, ты здесь, – говорю я, едва ступив на верхнюю ступеньку Святой лестницы.

– Это дорогого стоит в устах атеистки, – говорит Мэри. Ее силуэт подчеркивает свет заходящего солнца, от которого у художника закружилась бы голова: пальцы в перчатках отливают сиреневым, розовым и синим цветом, как листочки шалфея, который она пропалывает. – Я пыталась тебе дозвониться – узнать, как дела, с бабушкой и всем прочим, но ты теперь не отвечаешь на сообщения.

– Да, я их получала. Просто была очень занята…

– С этим парнем.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Милая моя, любой, у кого есть хоть пара извилин в голове, побывав на похоронах и поминках, не мог этого не заметить. У меня есть к тебе только один вопрос о нем. – Мэри поднимает глаза. – Он женат?

– Нет.

– Тогда он мне уже нравится. – Она стягивает с рук садовые перчатки и кладет их на край ведра, куда бросает сорняки для компоста. – Так, где же пожар?

– Мне нужно поговорить со священником, – объясняю я, – а ты оказалась рядом.

– Не уверена, должно это мне льстить или лучше найти себе нового парикмахера.

– Я об исповеди…

– Это таинство, – отвечает Мэри. – Даже если бы я могла дать тебе отпущение грехов, ты не католичка. Ты не можешь просто войти в исповедальню, выйти и начать с чистого листа.

– Речь не обо мне. Меня попросили дать прощение. Но грех самый что ни на есть ужасный.

– Смертный грех.

Я киваю:

– Я спрашиваю не о том, в чем состоит исповедь для того, кто кается. Мне нужно знать, как это делает священник: выслушивает признания, которые едва можно вынести, а потом отпускает грехи.

Мэри садится рядом со мной на тиковую скамью. Солнце уже опустилось так низко, что на холме, где располагается святилище, все блистает золотом. От одного взгляда на эту красоту у меня становится легче на сердце. Если в мире и есть зло, то в противовес ему существуют и такие моменты.

– Знаешь, Сейдж, Иисус не учил нас прощать всех. Он говорил: подставь другую щеку, но только, если ударили тебя. Даже в молитве «Отче наш» говорится: «И прости нам грехи наши, как мы прощаем тех, кто согрешил против нас». Не других. Иисус призывал нас прощать обиды, нанесенные нам лично, а не кому-то другому. Но большинство христиан ошибочно полагают, что быть хорошим христианином – значит прощать все грехи и всех грешников.

– А что, если опосредованно совершенное зло имеет отношение к тебе? Или к кому-то, кто тебе очень близок?

Мэри складывает руки на груди:

– Помню, я рассказывала тебе, как покинула монастырь, но говорила ли я, как вступила в него? Моя мать одна растила троих детей, потому что отец ушел от нас. Я была старшая, мне было тринадцать. И я так злилась, что порой просыпалась среди ночи с привкусом жести во рту. У нас не хватало денег на продукты, не было телевизора, по вечерам мы сидели без света. Мебель из дома вывезли в уплату долгов. Мои братья носили брюки, не закрывавшие лодыжек, потому что нам не на что было купить новую школьную форму. А мой отец в это время отдыхал со своей подружкой во Франции. Так вот, однажды я пошла к нашему священнику и спросила, что мне делать, чтобы не испытывать такой злости? Я ожидала, что он скажет: «Найди работу» или «Опиши свои чувства на бумаге». Вместо этого он посоветовал мне простить отца. Я уставилась на него, уверенная, что он спятил, и сказала: «Я не могу. Если прощу, его поступок будет казаться не таким ужасным». – Я изучаю профиль Мэри, а она продолжает говорить: – Священник сказал: «Он поступил плохо. И не заслуживает твоей любви. Но он заслуживает твоего прощения, потому что в противном случае злоба будет расти, как сорняк, в твоем сердце, пока не заполнит его целиком. Копя в себе эту ненависть, страдаешь только ты». Мне было тринадцать, и я мало что знала о мире, но поняла: если в религии заключено столько мудрости, я хочу быть причастна к ней.

Мэри поворачивается ко мне:

– Я не знаю, что сделал тебе этот человек, и не уверена, что хочу знать. Но, прощая, ты делаешь это не для кого-то другого, а для себя. Скажи себе: «Кто ты такой, чтобы иметь власть надо мной». Скажи: «Ты не сможешь удержать меня в прошлом. Я достойна будущего».

Я вспоминаю бабушку. Она молчала все эти годы, преследуя ту же цель.

Хорошо это или плохо, но Джозеф Вебер стал частью моей жизни, истории моей семьи. И единственный способ удалить его оттуда – это сделать то, о чем он просит, простить ему совершенные злодеяния?

– Мои слова помогли? – спрашивает Мэри.

– Да. Как ни странно.

Она похлопывает меня по плечу:

– Пойдем со мной вниз. Я знаю одно местечко, где тебе приготовят чашку отличного кофе.

– Пожалуй, я посижу здесь немного. Полюбуюсь закатом.

Мэри смотрит в небо:

– Не стану тебе мешать.

Она начинает спускаться по лестнице, а я провожаю ее взглядом, пока не теряю из виду. Наступают сумерки, очертания моих рук становятся размытыми, весь мир как будто растворяется в сумраке.

Я беру в руки перчатки Мэри, висящие на краю ведра, словно увядшие лилии. Перегибаюсь через перила садика Моне и срываю несколько стеблей аконита. На бледной ладони перчатки его сине-черные лепестки выглядят как стигматы – и это навевает печаль, которую ничем не объяснить, как ни старайся.

Есть много способов предательства.

Вы можете шептаться за его спиной.

Вы можете обмануть его намеренно.

Вы можете передать его в руки его врага, когда он вам доверяет.

Вы можете нарушить обещание.

Вопрос в том, не предаешь ли ты и себя тоже, поступая так?

Когда Джозеф открывает дверь, мне сразу становится ясно: он знает, зачем я пришла.

– Так что? – спрашивает он, и я киваю.

Старик на мгновение замирает, опустив руки по швам, не зная, что делать дальше.

– В гостиную, – предлагаю я.

Мы садимся напротив друг друга, между нами – шахматная доска; фигурки аккуратно расставлены для новой партии. Ева лежит у ног хозяина, свернувшись калачиком.

– Ты заберешь ее? – спрашивает Джозеф.

– Да.

Он кивает, руки сцеплены на коленях.

– Ты решила… как?

Я киваю и тянусь за рюкзаком, который висел у меня за спиной, пока я ехала сюда в темноте на велосипеде.

– Сперва я должен кое-что сказать. Я солгал тебе.

Мои руки замирают над молнией.

– То, о чем я сообщил тебе сегодня… это не самое плохое из того, что я сделал. – (Я жду продолжения.) – Я говорил со своим братом после этого. По окончании расследования мы не общались, но однажды утром он пришел ко мне и сказал, что нам нужно бежать. Я решил, что у него есть какая-то информация, которой нет у меня, и пошел с ним. Союзники освобождали лагеря, и повезло тем офицерам, которые успели скрыться, остальных расстреливали освободители или убивали заключенные.

Джозеф опускает глаза.

– Мы шли много дней, пересекли границу Германии. В городах мы прятались в сточных канавах. В сельской местности укрывались в сараях со скотом. Питались отбросами, просто чтобы не умереть с голоду. Находились люди, которые сочувствовали нам, и кое-как мы выправили себе фальшивые документы. Я сказал, что нужно как можно быстрее покинуть страну, но брат хотел вернуться домой, посмотреть, что от него осталось.

Нижняя губа Джозефа начинает дрожать.

– Мы набрали незрелых вишен, украли их у фермера, он и не заметил бы, что недосчитался нескольких горстей урожая. Это был наш ужин. За едой мы спорили, какой дорогой идти. И мой брат… подавился. Он начал задыхаться, упал на землю, схватился за горло, посинел. Я смотрел на него. И ничего не сделал.

Он проводит рукой по глазам, утирая слезы.

– Я знал, без него мне будет легче в пути. Знал, что он будет скорее обузой, чем помощником. Может быть, я знал это всю жизнь. Я сделал много постыдных вещей, но то было во время войны. Тогда были другие правила. Я мог найти оправдание своим поступкам, по крайней мере, как-то объяснить их, чтобы не лишиться рассудка. Но это – совсем другое дело. Самое ужасное, что я совершил, Сейдж, – это убийство брата.

– Вы не убивали его, – возражаю я, – просто не стали спасать.

– Разве это не одно и то же?

Как я могу сказать «нет», когда сама в это не верю?

– Я говорил тебе, что заслуживаю смерти. Теперь ты понимаешь почему. Я изверг, чудовище. Я убил родного брата, свою кровь и плоть. И это не самое худшее. – Он ждет, пока я встречусь с ним взглядом. – Еще страшнее вот что, – бесстрастно произносит Джозеф, – я жалел, что не сделал этого раньше.

Слушая его, я понимаю: не важно, что говорит Мэри, чего требует Лео или хочет Джозеф, в конце концов, отпущение грехов не в моей власти. Я вспоминаю, как потеряла управление и, зная, что сейчас во что-нибудь врежусь, ничего не могла сделать, и как потом мама в больнице прощала меня.

Не важно, кто дает вам прощение, если вы сами не можете забыть.

Я понимаю, что буду всю жизнь оглядываться через плечо, как пророчил Лео перед отъездом. Но этого человека, который содействовал убийству миллионов людей, лишил жизни лучшую подругу моей бабушки, терроризировал всех вокруг; этого человека, смотревшего, как его брат задыхается и умирает у него на глазах, простить нельзя.

Забавно, что девушка вроде меня, которая всю жизнь активно боролась с религией, вдруг взялась судить по библейским заповедям: око за око, смерть за смерть. Я расстегиваю рюкзак и достаю из него очень красивую булочку. У нее такая же изысканная коронка наверху и сахарная посыпка, как у той, что я испекла для бабушки. Но у этой нет начинки из шоколада и корицы.

Джозеф берет булочку у меня из рук:

– Спасибо. – Глаза его полны слез и надежды.

– Съешьте ее, – прошу я.

Старик разламывает булочку, и я вижу внутри крупинки мелко нарезанного и смешанного с тестом аконита.

Джозеф отрывает четверть булочки и кладет ее на язык. Жует и проглатывает, жует и проглатывает. И так, пока не съедает все.

Сперва я замечаю, что дыхание его затрудняется. Он ловит ртом воздух. Склоняется вперед, сбивая с шахматной доски несколько фигур. Я подхватываю его и укладываю на пол. Ева лает, дергает хозяина зубами за штанину. Я отгоняю ее. Руки старика деревенеют, он корчится передо мной.

Прояви я сострадание – это возвысило бы меня над ним. Месть показала бы, что я ничем не лучше. В конце концов я выбрала обе возможности, пусть нейтрализуют друг друга.

– Джозеф, – громко говорю я, наклоняясь над ним, чтобы он точно меня услышал. – Я никогда ни за что не прощу вас.

Последним отчаянным движением старик успевает схватиться за мою рубашку. Он сжимает в кулаке ткань, тянет к себе. Меня обдает дыханием смерти.

– Чем… все… закончится? – хрипит он.

И через мгновение замирает. Глаза его закатываются. Я отступаю, беру рюкзак и отвечаю:

– Вот этим.

Вернувшись домой, я принимаю снотворное, и, когда Лео забирается под одеяло рядом со мной, я давно уже сплю. На следующее утро чувствую себя полупьяной, может, так и лучше.

Джиневра, историк, совсем не такая, какой я ее себе представляла. Она молодая, только что окончила колледж, и на одной руке у нее татуировка – преамбула к Конституции, слово в слово.

– Самое время, – говорит она, после того как ее официально представили мне. – А то мне уже надоело разыгрывать из себя Купидона.

Мы едем к Джозефу на арендованной машине. Джиневра сидит сзади. Я, наверное, похожа на зомби, потому что Лео берет мою руку и пожимает ее:

– Ты не обязана идти с нами.

Вчера я говорила ему, что хотела бы пойти: мне, мол, кажется, что Джозеф будет сговорчивее, если увидит меня.

– Может, я не обязана, но мне это нужно.

Совершенно напрасно я беспокоилась, что Лео заметит странности в моем поведении. Он в такой эйфории, что едва ли вообще услышал мой ответ. Мы подъезжаем к дому Джозефа. Лео оборачивается к Джиневре:

– Начнем.

Смысл ее присутствия здесь, как объяснил Лео, в том, чтобы, если Джозеф начнет искажать детали с целью преуменьшить свою вину, она как историк заметила бы несовпадения и указала на них следователю, который, в свою очередь, подловит на лжи обвиняемого.

Мы вылезаем из машины и идем к дому. Лео стучит.

Утром, пока мы одевались, он расписывал мне в красках эту сцену: «Когда Джозеф откроет дверь, я спрошу, он ли мистер Вебер, а когда старик кивнет и ответит «да», я скажу, но ведь это не ваше настоящее имя, верно?»

Однако на стук никто не отзывается.

Джиневра и Лео переглядываются. Лео оборачивается ко мне:

– Он еще водит машину?

– Нет, – говорю я, – больше не водит.

– И где он, по-твоему, может быть?

– Джозеф ничего мне не говорил, – отвечаю я, и это правда.

– Думаешь, птенец вылетел из гнезда? – спрашивает Джиневра. – Такое уже случалось…

Лео качает головой:

– Вряд ли он догадался, что на ней микрофон.

– Тут есть запасной ключ, – встреваю я. – В лягушке, вон там.

На негнущихся ногах я иду в угол крыльца, где в горшке с каким-то растением сидит лягушка. Это напоминает мне об аконите. Ключ холодом обжигает мою ладонь. Я открываю дверь и впускаю внутрь Лео.

– Мистер Вебер? – окликает он хозяина и через прихожую идет в гостиную.

Я закрываю глаза.

– Мистер… О черт! Джиневра, звони девять один один. – Он роняет свой кейс.

Джозеф лежит рядом с кофейным столиком в той же позе, в какой я оставила его; вокруг валяются шахматные фигурки. Кожа старика посинела, глаза открыты. Я опускаюсь на колени и беру его руку, громко зову:

– Джозеф! – как будто он может меня услышать. – Джозеф, очнитесь!

Лео прикладывает палец к шее старика, щупает пульс. Смотрит на меня поверх тела:

– Мне жаль, Сейдж.

– Еще один окочурился, босс? – спрашивает Джиневра, заглядывая через плечо Лео.

– Так случается. Время не обгонишь.

Я не отпускаю руку Джозефа. На запястье у него болтается так и не снятый больничный браслет.

«ДЖОЗЕФ ВЕБЕР, р. 20.04.1918, В+»

Вдруг у меня перехватывает дыхание. Я роняю руку старика и задом пячусь в прихожую, где Лео бросил свой кейс, увидев лежащее на полу в гостиной тело. Схватив его, я выскальзываю в коридор как раз в момент прибытия полиции и «скорой». Полицейские начинают говорить с Лео и Джиневрой, а я прохожу в спальню Джозефа.

Сажусь на кровать, открываю защелки на кейсе Лео и вынимаю эсэсовское досье, которое он не дал мне читать несколько дней назад.

На первой странице – фотография Райнера Хартманна.

Адрес в Вевельсбурге.

Дата рождения – в один день с Гитлером, как сказал однажды Джозеф.

И группа крови. Другая…

У Райнера Хартманна была «АВ». Это в СС знали точно и отразили не только в досье, но и в татуировке, которую, по словам Джозефа, он срезал после войны швейцарским армейским ножом. Тем не менее на прошлой неделе, когда его без сознания привезли в больницу, сделанный анализ определил, что его группа крови «В+».

А значит, Джозеф Вебер вовсе не Райнер Хартманн.

Я вспоминаю бабушкин рассказ о шутцхафтлагерфюрере – как у него дрожал пистолет в правой руке. Потом представляю себе Джозефа, сидящего напротив меня в «Хлебе нашем насущном». Он держал вилку в левой! Я настолько глупа, что не заметила этих несоответствий? Или не хотела их замечать?

В коридоре слышны голоса. Я с опаской открываю тумбочку, стоящую с той стороны кровати, где спал Джозеф. Вижу упаковку бумажных салфеток, баночку с аспирином, карандаш и дневник, который старик всегда приносил с собой в «Хлеб наш насущный» и забыл там в тот вечер, когда мы познакомились.

Я заранее знаю, что обнаружу внутри.

Маленькие фотографии с зубчатыми краями аккуратно приклеены за уголки к страницам лицевыми сторонами вниз. Каждую карточку плотно заполняют строчки, написанные тонким аккуратным почерком, который мне знаком, – с острыми пиками и гладкими долинами. Я не умею читать по-немецки, но мне и не нужно, и так ясно, что я нашла.

Осторожно отрываю фотографию от пожелтевшей страницы и переворачиваю ее. На снимке ребенок. Внизу перьевой ручкой написано: «Ания».

Каждая фотокарточка подписана: Герда, Гершель, Хаим.

Сюжет обрывается раньше, чем в том варианте, который давала мне читать бабушка, написанном, когда она восстанавливала эту историю по памяти, уже живя здесь, где ей ничто не угрожало.

Джозеф не Райнер Хартманн, а Франц. Вот почему он не мог рассказать мне, чем занимался каждый день как шутцхафтлагерфюрер: он им никогда не был. Все описанные им лагерные эпизоды взяты из жизни брата. За исключением вчерашнего – о том, как Райнер умирал у него на глазах.

Страшнее всего мое сожаление, что я не сделал этого раньше.

Комната кружится у меня перед глазами, я наклоняюсь вперед и кладу голову на колени. Я убила невинного человека.

Не невинного. Франц Хартманн тоже был офицером СС. Он, вероятно, убивал заключенных в Освенциме, а даже если не делал этого, то все равно был зубцом в механизме машины смерти, и любой международный военный трибунал признал бы его виновным. Я знала, что он жестоко избил мою бабушку, как избивал и других узников. По его собственному признанию, он намеренно дал умереть своему брату. Но разве все это оправдывает мой поступок? Или – как Джозеф – я пытаюсь оправдать то, чему нет оправданий?

Зачем Франц так старательно изображал из себя своего жестокого брата? Потому что винил себя не меньше, чем его, за произошедшее в Германии? Потому что чувствовал вину за смерть брата? Думал ли он, что я не стану помогать ему уйти из жизни, если узнаю, кто он на самом деле?

А я не стала бы?

– Простите, – шепчу я, то ли повторяя просьбу Франца, то ли ища прощения за убийство не того человека.

Блокнот выпадает у меня из рук и в раскрытом виде приземляется на пол. Поднимая его, я замечаю, что бабушкина история обрывается внезапно, но на последних страницах есть другие записи. Три листа пропущены, а потом заметки возобновляются – на английском и более формальным, строгим почерком.

В первом окончании, которое придумал Франц, Ания помогает Алексу умереть.

Во втором Алекс остается в живых и терпит пытки целую вечность.

В третьем наброске Алекса, почти истекшего кровью, возвращает к жизни кровь Ании, и он снова становится хорошим человеком.

В четвертом, хотя Ания отдает Алексу свою кровь и тем поднимает на ноги, он не может побороть терзающее его изнутри зло и убивает ее.

Там придуман десяток разных концовок; видимо, Франц никак не мог решить, какой финал лучше.

«Чем все закончится?» – спросил он.

Теперь я понимаю, что вчера старик дважды солгал мне: он знал, кто моя бабушка. Может, надеялся, что я приведу его к ней? Это да. Только он не собирался убивать ее, как опасался Лео, нет, ему нужно было узнать развязку ее истории. Чудовище и девушка, которая может его спасти: очевидно, Франц в вымышленной Минкой истории прочел свою. Именно поэтому он спас ее тогда, в лагере, и по той же причине теперь ему нужно было знать, спасется он или останется навеки про́клятым.

Но судьба все же сыграла с ним злую шутку, так как бабушка не закончила свою историю. И не потому, что не знала, чем ее завершить; и не потому, что знала и не могла вынести такого конца, как сказал Лео. Она оставила ее неоконченной намеренно, как постмодернистскую картину. Если произведение завершено, оно статично, это замкнутый круг. А если нет, оно принадлежит воображению людей. И остается вечно живым.

Я беру дневник и кладу его в рюкзак.

В коридоре слышны шаги. Вдруг в дверном проеме появляется Лео.

– Вот ты где, – говорит он. – С тобой все в порядке?

Я пытаюсь кивнуть, но у меня плохо получается.

– Полиция хочет поговорить с тобой.

Язык у меня сразу липнет к нёбу.

– Я сказал им, что ты ему самый близкий человек, – продолжает Лео, осматриваясь. – Что ты, вообще, здесь делаешь?

И как мне ответить ему? Этому мужчине, который, вероятно, лучшее, что было в моей жизни, и который живет в узких границах хорошего и дурного, правды и лжи?

– Я… я заглянула в его тумбочку, – говорю я, запинаясь. – Думала, найду там записную книжку с адресами… тех, кому нужно сообщить.

– Нашла что-нибудь? – спрашивает Лео.

Вымысел обретает всевозможные формы и размеры. Тайны, ложь, фантазии. Мы все выдумываем. Иногда, чтобы развлечь других. Иногда потому, что нам самим нужно развеяться.

А иногда потому, что нам приходится.

Я смотрю в глаза Лео и качаю головой.

Благодарности

Эта книга началась с другой – с «Подсолнуха» Симона Визенталя. Во время заключения в нацистском концлагере Визенталя привели к постели умирающего эсэсовца, который хотел покаяться и получить прощение от какого-нибудь еврея. Моральное затруднение, в котором оказался Визенталь, стало отправной точкой для глубокого философского и этического анализа изменения отношений между жертвами геноцида и его преступными устроителями. Это и побудило меня задуматься, что случилось бы, если бы с такой же просьбой несколько десятилетий спустя кто-нибудь обратился к внучке еврея, пережившего Холокост.

Писать роман, в основе которого лежат события, связанные с величайшим преступлением против человечности в истории, – занятие обескураживающее, так как для автора, создающего художественное произведение, правильное изложение событий становится задачей, которая равносильна выражению дани памяти и уважения выжившим и погибшим.

Я в долгу перед многими людьми, которые помогли мне описать мир Сейдж в наши дни и Минки – в прошлом.

За то, что научили меня печь хлеб, и за самые изысканные научные консультации в моей карьере спасибо Филипу Мартину, а Элизабет Мартин и книжному магазину «Еще одна страница» в Арлингтоне, штат Виргиния, за науку, как печь с гнусными намерениями.

За истории о католической школе я благодарю Кэти Десмонд. За помощь в транслитерации терминологии, связанной с танцем, – Элисон Сойер. За объяснения, как складываются отношения в психотерапевтической группе, спасибо Сьюзен Карпентер. За консультации по законодательным вопросам и правоприменительной практике я благодарю Алекса Уайтинга, Фрэнка Морана и Лиз Гешайдт.

В процессе написания этой книги я выставляла на аукцион имя одного персонажа, чтобы помочь в сборе денег для Общества защитников геев и лесбиянок. Спасибо Мэри Деанджелис за ее щедрость и за то, что дала свое имя лучшей подруге Сейдж.

Эли Розенбаум, директор по стратегии и политике отдела по правам человека и специальным расследованиям Министерства юстиции, – это настоящий, ныне живущий охотник за нацистами, который нашел время научить меня тому, что делает, позволил создать героя, используя его личный опыт, и до сих пор убивает драконов. Я безмерно рада знакомству с человеком, который неустанно занимается своим делом. И я ценю то, что он выдал мне писательскую лицензию на получение информации из Национального архива (NARA), обычно у историков на это уходят дни, а не минуты.

Я благодарна Питеру Визеру, который прочел мне первую лекцию по истории Третьего рейха, и Штеффи Гладебек, осветившей для меня эти вопросы с точки зрения немцев. Но больше всего я в долгу перед доктором Питером Блэком, главным историком Мемориального музея Холокоста в США, который терпел мои бесконечные вопросы, с великим терпением помогал мне, поправлял меня, помог составить картину воспитания жизнестойкого нациста и читал отрывки из моей книги для проверки точности исторических фактов. Я вовсе не преувеличиваю, говоря, что не написала бы эту книгу без его участия.

Я благодарна работавшим со мной сотрудникам «Emily Bestler Books / Simon & Schuster»: Кэролин Рейди, Джудит Карр, Кейт Сетруло, Кэролайн Портер, Крису Ллореда, Джинни Ли, Гэри Урда, Лизе Кейм, Рейчел Цугшверт, Майклу Селлеку и многим другим, кто помогал мне. Спасибо классной PR-команде: Дэвиду Брауну, Валери Венникс, Камилле Макдаффи и Кейтлин Картер Зрелак, которым прекрасно удалось пробудить в других людях такой же интерес к моей новой книге, какой испытываю я сама. Я благодарна Эмили Бестлер, ценю твои советы, твою дружбу, твое трепетное отношение к моим писательским трудам и твою способность находить лучшие торговые сайты.

Лаура Гросс, с юбилеем! Спасибо за информацию об Онег Шаббат, за то, что позволила Сейдж стать частью себя, и больше всего за то, что окрыляла меня.

Спасибо моему отцу, который действительно читал нам на Пасху голосом Дональда Дака, когда мы были маленькими. Что до моей матери – она была женщиной неприступной, но когда я попросила ее найти для меня переживших Холокост, то получила имена в течение дня. Она проложила дорогу этой книге, и я ей благодарна.

Но больше всего я обязана самим выжившим. Глубокое исследование, проведенное мной для написания этой книги, включало беседы с замечательными людьми, выжившими в Холокост. Они поделились со мной воспоминаниями о жизни в гетто, в деревнях и городах, в концлагерях. Эти истории подпитывали мое воображение и позволили мне описать Минку. Хотя в моей книге она перенесла все те же ужасы, какие описывали выжившие и охотники за нацистами, Минка – собирательный образ, вымышленный персонаж, а не реальное лицо, с которым я встречалась или рассказы о котором слышала. И для меня большая честь, что люди, пережившие Холокост, открыли мне свои сердца, пустили в свои дома и поделились со мной своими историями. Спасибо Сэнди Цукерман, которая дала мне записи разговоров со своей матерью Сильвией Грин о том, что та испытала во время Холокоста. Спасибо Герде Вайсманн Кляйн за храбрость и писательскую креативность. Спасибо Берни Ширу за честность и щедрость души, проявленную, когда он рассказывал мне свою историю. Спасибо Мане Сэлинджер за смелость, с какой она позволила мне копаться в ее жизни, и за то, что она стала моим бесценным другом.

И наконец, спасибо моим родным: Тиму, Кайлу, который дальновидно стал учить немецкий, пока я писала эту книгу, Джейку и Саманте, которая набросала для меня несколько абзацев про вампиров. Вы четверо – история моей жизни.

От автора

Читателям, желающим узнать больше о Холокосте, я рекомендую обратиться к книгам, которые сама использовала при написании «Рассказчицы».

The Chronicle of the Łódź Ghetto, 1941–1944. Edited by Lucjan Dobroszycki. New Haven: Yale University Press, 1984.

Gilbert, Martin. The Holocaust: A History of the Jews of Europe During the Second World War. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1986.

Graebe, Hermann. “Evidence Testimony at Nuremberg War Crimes Trial.” November 10 and 13, 1945. Nuremberg Document PS-2992. www.holocaustresearchproject.org/einsatz/graebetest.html.

Klein, Gerda Weissmann. All but My Life, expanded ed. 1957. New York: Hill & Wang, 1995.

Michel, Ernest W. Promises Kept. Fort Lee, NJ: Barricade Books, 2008.

Michel, Ernest W. Promises to Keep. New York: Barricade Books, 1993.

Salinger, Mania. Looking Back. Northville, MI: Nelson Pub. and Marketing, 2006.

Trunk, Isaiah. Łódź Ghetto: A History. Bloomington: Indiana University Press, 2006.

Wiesenthal, Simon. The Sunflower: On the Possibilities and Limits of Forgiveness, rev. and expanded ed. 1976. New York: Schocken Books, 1998.

Примечания

1

Одно из значений имени Сейдж – «мудрец». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Отсылка к игре «Кто хочет стать миллионером».

3

Бат-мицва – обряд религиозного совершеннолетия для еврейских девочек; совершается в возрасте 12 лет.

4

В названии кофейни для Сейдж заключена игра смыслов, основанная на омонимии слова «hebrews» (евреи) и словосочетания «He Brews» (букв.: «Он заваривает»); «Он» с прописной буквы в христианских текстах относится к Христу или к Господу.

5

Шикса – нееврейка.

6

Хадасса – американская женская сионистская организация.

7

«Все, что вы месите, – это любовь»; аллюзия на песню «Битлз» «All you need is love» – «Все, что вам нужно, – это любовь»; по-английски knead и need произносятся одинаково.

8

Рокко намекает на известную песню Джона Леннона «Imagine».

9

Джозеф Кони (р. 1961) – предводитель Господней армии сопротивления, стремящийся создать в Уганде теократическое государство; объявил себя воплощением Святого Духа.

10

Кванза – один из праздников, которые отмечают афроамериканцы с 26 декабря по 1 января.

11

«…средство может удалить меня, как кого-то польского» – лак по-английски «polish»; то же слово с прописной буквы означает «польский», а бабушка Сейдж родом из Польши.

12

Джон Диллинджер – грабитель банков, в первой половине 1930-х годов враг общества номер 1 по классификации ФБР.

13

Супруги Юлиус и Этель Розенберги – американские коммунисты, обвиненные в шпионаже в пользу Советского Союза и казненные за это в 1953 году.

14

Джек Кеворкян (1928–2011) – американский врач армянского происхождения, популяризатор эвтаназии.

15

В бухте Свиней, или заливе Кочинос, в 1961 году правительство США организовало высадку десанта с целью свержения правительства Фиделя Кастро на Кубе.

16

Патрик Бьюкенен (р. 1938) – американский политик и публицист, главный советник американских президентов Никсона и Рейгана.

17

Рин Тин Тин – немецкая овчарка, известная ролями в фильмах «Зов Севера», «Рин Тин Тин спасает хозяина», «Геройский поступок Рин Тин Тина».

18

Товарищество (нем.).

19

Спасибо (нем.).

20

Слабак! (нем.)

21

Товарищество (нем.).

22

Зал обергруппенфюрера (нем.).

23

Многая лета, многая лета, трижды многая лета (нем.).

24

Могу я теперь уйти? (нем.)

25

Пожалуйста, пусть они остановятся (нем.).

26

Девятнадцать (нем.).

27

Группа крови (нем.).

28

Солдатский жетон (нем.).

29

Элмо – кукла из телешоу «Улица Сезам», пушистый красный монстр с большими глазами и оранжевым носом.

30

Образ действий (лат.).

31

«Дженни Крейг» – американская компания, занимающаяся проблемами здорового питания и снижения веса.

32

Мазурек – традиционный польский пасхальный торт.

33

Кайзерка – маленькая круглая булка из пшеничной муки с характерными бороздками сверху в виде пяти расходящихся от центра к краям лучей.

34

Как вы думаете, фройляйн Левина, скоро пойдет дождь? (нем.)

35

О да, я думаю, нам стоит ожидать плохой погоды (нем.).

36

Еще одно скучнейшее собрание! (нем.)

37

Я боюсь. Ты боишься. Он боится. Мы боимся (нем.).

38

Lager – светлое пиво (нем.).

39

Так в оригинале.

40

Гойша – нееврейка (иврит, идиш).

41

Красивое лицо (идиш).

42

Киду́ш – в иудаизме благодарственная молитва, которая читается по праздникам и в Шаббат.

43

Хамотци – благословение хлеба в Шаббат.

44

Тфилин – пара коробочек с написанными на пергаменте отрывками из Торы, которые иудеи привязывают на лоб и руку при молитве. Таллиф (талит) – молитвенная накидка иудея.

45

Главные Святые дни – праздники Рош ха-Шана и Йом-Кипур.

46

Быстрее (нем.).

47

Переселение (нем.).

48

В чем дело? (нем.)

49

Налево, направо (нем.).

50

Ты говоришь по-немецки? (нем.)

51

Д-да, бегло (нем.).

52

Выходи! (нем.)

53

Кому принадлежал этот чемодан? (нем.)

54

Моему отцу (нем.).

55

Я не животное (нем.).

56

Ты ошибаешься (нем.).

57

Здесь и ниже стихотворение дано в переводе А. Блока.

58

Неизвестный автор (нем.).

59

В самом деле? (нем.)

60

Герр гауптшарфюрер Хартманн, доброе утро (нем.).

61

Я из Берлина (нем.).

62

Большое спасибо, фройляйн. До свидания (нем.).

63

Рихард Глюкс – руководитель системы нацистских концентрационных лагерей, группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС.

64

Пинки (англ. Pinky) – розоватый; мизинчик.

65

Пожалуйста! (нем.)

66

Маришка Харгитей – американская актриса, исполнительница главной роли в сериале «Закон и порядок».

67

«Форд Модель Т», известный также как «Жестяная Лиззи», разработан компанией «Ford Motor» и выпускался с 1908 по 1927 год.

68

Вы видели новый дом Стиви Уандера? – Предполагаемый ответ на этот вопрос: «Он тоже не видел». Стиви Уандер страдает слепотой.

69

«Опасное дело», или «Рискованный бизнес», – американская молодежная кинокомедия, снятая в 1983 году.

70

Циннамон (англ. cinnamon) – корица; сейдж (англ. sage) – также означает «полынь»; ее тоже используют как приправу.

71

О, мое сокровище (нем.).

Content

Джоди Пиколт
Рассказчица

Часть первая

Сейдж

Лео

Сейдж

Джозеф

Сейдж

Джозеф

Сейдж

Сейдж

Лео

Часть вторая

Минка

Минка

Часть третья

Сейдж

Лео

Сейдж

Лео

Сейдж

Благодарности

От автора

Примечания