Эмманюэль Фюрекс

Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

© 2019, Editions Champ Vallon, 01350 Ceyzérieu, France,

© В. А. Мильчина, перевод с французского, 2022,

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2022,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

От переводчика

Один из неразрешимых вопросов, который постоянно вызывает ожесточенные дискуссии, — что делать с памятниками «неоднозначным» историческим личностям. Сносить? убирать с глаз долой? оставлять на прежних местах? К единому мнению прийти практически невозможно. И вот всякий раз, когда этот спор разгорается вновь, кто-то из его участников неизбежно поминает Францию. Одни говорят: вот вы рушите памятники, а во Франции все сохраняют, включая памятник Робеспьеру[1]. Другие, наоборот, восклицают: вот вы все сохраняете, а во Франции рушили и рушат. Таким образом, французские примеры используются для подтверждения двух противоположных точек зрения, причем нередко и те и другие аргументы приводят люди, которые французскую историю толком не изучали и памятников, о которых говорят, лично не видели. Тут впору вспомнить ироническое замечание Жванецкого: «Давайте спорить о вкусе устриц и кокосовых орехов с теми, кто их ел».

Достоверные сведения о том, как обстояло дело во Франции в XIX веке с памятниками, портретами государей и многими другими эмблемами власти, читатель может почерпнуть из книги Эмманюэля Фюрекса.

Для начала скажу несколько слов о нем самом. Эмманюэль Фюрекс родился в 1971 году. Он окончил Высшую нормальную школу и с 2004 года преподает историю Нового времени в Университете Париж — Восток — Кретёй. В 2003 году под руководством Алена Корбена, одного из основоположников исследований повседневности во Франции, Фюрекс защитил диссертацию на тему «Смерть и политика в Париже при цензитарных монархиях: мизансцены, культы, конфликты, 1814–1835», которая легла в основу его монографии «Франция в слезах: политический траур в романтическую эпоху, 1814–1840» (2009). Уже в этой первой монографии Фюрекс избрал тот ракурс исследования, которому остался верен и в книге о политическом иконоборчестве. Сам он пишет, что изучает «альтернативные способы заниматься политикой» (с. 38); можно было бы также назвать объект его внимания «идеологизированным бытом». Политическое иконоборчество Фюрекс исследует уже несколько лет: в 2014 году под его редакцией вышел сборник статей разных авторов «Иконоборчество и революции с 1789 года до наших дней»[2], на который он не однажды ссылается в своей книге.

«Оскорбленный взор» полон колоритнейших эпизодов.

В разделе о распространении портретов государей на самых разнообразных носителях приводится среди прочих такой пример:

Нередко приходилось мастерить правителей из подручного материала: так, в шалонской Школе художеств и ремесел накануне приезда Луи-Филиппа в 1831 году обнаружили, что нужного бюста не найти, и наскоро сотворили нового короля из старого, прибавив недавно свергнутому Карлу Х кок и бакенбарды! (с. 53).

Еще более пикантный подарок получил этот самый свергнутый Карл Х задолго до изгнания и даже до восшествия на престол, в ту пору, когда он именовался графом д’Артуа:

В 1814 году рабочие марсельской мыловаренной фабрики на полном серьезе поднесли графу д’Артуа кусок мыла с портретом его брата, короля Людовика XVIII, и с поразительной надписью, в которой политические мотивы (искупление прошлых грехов) смешались с гигиеническими: «Смывает все пятна»! (с. 60).

И это не единичный случай: «Производство мыла с изображениями монархов или политиков продолжалось в течение всего XIX века» (с. 60).

Между тем ситуация с мылом — сравнительно невинная. Бывало и хуже:

В эпоху, когда власти начали наводить порядок в борделях и туда регулярно наведывались комиссары полиции, некоторые владельцы этих заведений, стремясь улучшить свою репутацию, сочли за лучшее вывесить у себя портреты государя. Меж тем дела, речи и жесты в подобных заведениях далеки от пристойности, и это нередко провоцирует на иконоборческие поступки, засвидетельствованные в полицейских и судебных архивах. При Второй империи гравированный портрет императорского семейства украшает фасад камина в лиможском доме терпимости. Проститутки обслуживают клиентов под пристальным взором Наполеона III… В 1859 году два клиента, чего-то не поделившие со жрицей любви, принимаются бранить портрет императора и даже раздирают его на части. Один из них, работник фарфоровой мастерской, обращается к только что порванному портрету со следующими словами: «Мне на него начхать, попадись он мне собственной персоной, я бы сделал с ним то же, что с его портретом». В эпоху Реставрации похожая сцена произошла в Ла-Рошели: отставной капитан осыпал «грязными словами» установленный в борделе бюст герцогини Ангулемской, дочери Людовика XVI, а затем пририсовал ему усы, использовал его как подставку для подсвечника и угрожал вообще разбить (с. 68–69).

Другой источник скандалов — несоответствие политических знаков изменившемуся политическому режиму. В 1815 году Бурбоны во второй раз, и уже окончательно, свергли Наполеона, и на смену наполеоновским орлам вновь должны прийти королевские лилии, но промышленность не поспевает за политикой:

В Лионе в первой половине августа 1815 года жандармы выходят на улицу в мундирах, на которых — за отсутствием новых пуговиц с лилиями — по-прежнему красуются пуговицы с орлами, и разъяренные ультрароялисты набрасываются на них, нарушая таким образом общественный порядок; в результате жандармам предписывают оставаться в казарме вплоть до присылки правильных пуговиц с лилиями (с. 128).

В этом случае бдительность проявляют обычные граждане; но не менее бдительно, разумеется, ведут себя представители власти, они тоже постоянно готовы почувствовать себя оскорбленными, и дело иногда доходит до настоящей паранойи:

Показательный пример: в 1822 году полицейский комиссар конфискует на ярмарке в Куси (департамент Эна) «возмутительные» рукоятки ножей; ему показалось, что на них изображено лицо Людовика XVI, а гвоздик нарочно вбит «прямо в шею злополучного государя, дабы напомнить о роде его смерти». Больше того, на рукоятках обнаружился мартиролог всего августейшего семейства: изображение герцога Беррийского было подобным же образом осквернено гвоздем, вбитым на уровне груди, а изображение герцога Энгиенского — на уровне головы. Судебное следствие пришло к выводу, что в данном случае для иконоборческой тревоги не было ни малейшей причины: на рукоятках не нашли никаких изображений, а гвозди были вбиты без всякой злокозненности; иначе говоря, имел место семиотический бред… (с. 167–168).

В кризисные эпохи политизируется все, включая животных:

В марте 1815 года при известии о «прилете Орла» (возвращении императора) один ветеран наполеоновских кампаний принимается расхаживать по улицам Тулузы в обществе собаки с крестом Святого Людовика на хвосте; несколькими неделями позже сцена повторяется в Драгиньяне, только теперь на хвосте красуются лилия и белая кокарда; а в Мюлузе заводчики в знак раскаяния привязывают «к гривам и хвостам лошадей кресты Святого Людовика, которыми наградили их самих». В начале Второй реставрации в Париже в квартале Сен-Марсо из одного кабака в другой водят свинью с лилией на хвосте, а в это время фрондеры-бонапартисты иронически пьют за здоровье «толстого папаши» [Людовика XVIII, которого часто уподобляли свинье]. <…> в Сен-Жилле (департамент Гар) служанка-роялистка, вдова Гине, разгуливает по городу с белой кокардой на голове, а своему псу, которого именует «бонапартистом», нацепляет кокарду красную и тем самым разыгрывает поединок с собственным домашним животным. Комментирует она это следующим образом: «Я-то роялистка и ношу белую, а вот пес мой, чертов бонапартист, разбойник, красную напялил; но как придем домой, я ему голову отрублю, вот бы и всех бонапартистов туда же». В октябре 1830 года в том же департаменте Гар, в деревне Сен-Кантен-ла-Потери легитимисты, желая высмеять революционные цвета, которые новая власть сделала государственными, прогуливают по улицам осла с трехцветными кокардами в ушах и носу (с. 137–138).

Подобных примеров, почерпнутых в основном из муниципальных и департаментских архивов, в книге огромное количество. Но глубоко ошибочно было бы считать, что «Оскорбленный взор» — просто сборник анекдотов.

Нет, это умное и продуманное исследование, автор которого приводит многочисленные случаи охоты на политические знаки не ради колоритной экзотики, а ради того, чтобы показать, насколько распространенным и разнообразным было во Франции XIX века то явление, которое он называет политическим иконоборчеством, и предложить в результате его классификацию и «грамматику».

При слове «иконоборчество» в голову прежде всего приходят, разумеется, византийцы VIII–IX веков, а также деятели Реформации и многие другие верующие, которые осуждали и запрещали поклонение иконам, считая его идолопоклонством. Однако в современной культуре иконоборчество уже давно трактуется шире — как борьба против произведений искусства, в частности для выражения собственной политической позиции. Фюрекса интересует именно это последнее, политическое иконоборчество, каким оно существовало во Франции с 1814‐го по 1871 год, в период между низвержением статуи Наполеона с вершины Вандомской колонны и сносом самой Вандомской колонны. Но книга его безусловно шире, чем рассказ о борьбе со знаками. Вся ее первая глава посвящена номенклатуре тех политических знаков, против которых выступали французские иконоборцы.

Номенклатура эта чрезвычайно богата. XIX век был, так сказать, периодом повышенной семиотической чувствительности, когда значимо становилось все: флаги, перевязи, кокарды, статуи и бюсты, цветы в петлице или в руке, домашние животные, изображения на монетах, печатях и штемпелях, мелкие предметы повседневного обихода: «бритвы, ножи, настольные игры, игральные карты, полотенца, фигурные трубки, табакерки, медальоны, женские украшения, брошки и брелоки, веера, рукоятки тростей, стаканы, расписные тарелки, вазы, стеклышки волшебных фонарей, формы для вафель, этикетки для ликеров и духов, мыло, конфеты, пряники и гостии», украшавшиеся «картинками, эмблемами, надписями и портретами с более или менее явным политическим смыслом» (с. 140). Все перечисленное извещало понимающих зрителей о политической ориентации «контрагентов». А понимающими были все; можно сказать, что в рассматриваемый период все французы интуитивно, еще не зная этого термина, пускали в ход «уликовую парадигму», описанную в классической статье Карло Гинзбурга (на которую Фюрекс, разумеется, ссылается). Но поскольку речь идет о политических знаках, «улики» указывали не на черты характера и даже не на социальное положение, а исключительно на политические убеждения. Все было значимо. Все могло служить источником информации (в первой половине века, когда официальная информация распространялась очень медленно, жители провинции узнавали о перемене власти в столице по тем флагам, которые украшали прибывшую из Парижа почтовую карету). Все могло стать аргументом и/или мишенью в политической борьбе.

Политическое иконоборчество — это «опыт рукопашной схватки с властью, ритуал осквернения, разоблачения магии знаков» (с. 28). Борьба обостряется в моменты революций, сломов, смены власти — смены, которая сопровождается, ускоряется, утверждается охотой на одни политические знаки и заменой их другими. А революций и изменений политического режима во Франции в XIX веке было очень много. В 1814 году после свержения Наполеона началась Первая реставрация, в марте 1815 года с возвращением Наполеона с Эльбы наступили Сто дней его нового правления, после чего его свергли вторично и в июле 1815 года наступила Вторая реставрация, которой положила конец Июльская революция 1830 года. Июльская монархия продлилась до 1848 года, когда Февральская революция свергла короля Луи-Филиппа и провозгласила Вторую республику, сменившуюся в декабре 1852 года Второй империей Наполеона III, которая бесславно окончилась после поражения при Седане во Франко-прусской войне в сентябре 1870 года, и была провозглашена Третья республика, в которую в марте — мае 1871 года вклинилось правление в столице Парижской коммуны. Всякий раз при смене режима одни политические эмблемы уступают место другим: на смену наполеоновским орлам приходят бурбонские лилии, трехцветный флаг сменяется белым, затем опять побеждает трехцветный, а с ним с 1830‐х годов начинает соперничать красное знамя. И всякий раз победители оскорбляются зрелищем эмблем побежденной власти, а взор побежденных оскорбляют эмблемы власти-победительницы. Отсюда сопротивление, борьба, тайное или явное преследование неугодных знаков. Но в некоторые периоды политическое иконоборчество обретает не только негативную, но и позитивную направленность. Борьба ведется не только против, но и за — за создание нового, идеального общественного строя, предвестием которого становятся новые политические знаки. Они призваны способствовать обновлению и возрождению жизненного пространства (régénération). Так было, например, в короткий период между Февральской революцией 1848 года и началом Второй империи, когда «дерево свободы принимает облик демократической и республиканской Голгофы, усваивая таким образом символику — и даже сакральность — креста» (с. 101–102).

В Марселе, когда по приказу мэра в ночь на 22 февраля 1851 года убрали с пьедестала гипсовую статую Свободы, «некоторые фанатики, из числа тех, кто насмехается над католическими святынями, набожно подбирали обломки республиканского идола, носили их на груди вместо медальона или вставляли их в рамку, как это делают с портретами или с сувенирами». Мирская реликвия в данном случае сродни сувениру; она воплощает идею и одновременно напоминает о надежде, осуществление которой ожидается в ближайшем будущем. Сходным образом в Сайяне (Дром) в феврале 1850 года в ответ на закрытие демократического кружка местные «красные» сняли статую Свободы с пьедестала и отнесли ее на кладбище, на могилу ее создателя, местного скульптора, устроив некое подобие погребальной церемонии. Они угрожали «вернуть ее назад, лишь только их партия возьмет верх». Изображению Свободы суждено воскресение, как и дереву свободы, чья жизненная сила бессмертна. В Симоре (департамент Жер) к пню, оставшемуся от срубленного дерева свободы, привязывают кусок черной материи со следующей надписью: «Ты надежда, счастье; хорошо, если у тебя еще остались корни, в следующем мае ты расцветешь великолепно» (с. 196–197).

Каждая смена власти и период, следующий за переворотом, имеют свои особенности, в которые Фюрекс пристально всматривается. Но у всех разновидностей политического иконоборчества есть общие черты. Прежде всего, в этой борьбе так или иначе участвуют все французы, независимо от их убеждений. На всяком этапе французской истории в ней активны оба противоположных политических лагеря, и прогрессисты (республиканцы, коммунары), и консерваторы (роялисты, сторонники «партии порядка»). Всякий знак «оскорбляет» чей-нибудь взор. Роялисты ополчаются на деревья свободы, республиканцы уничтожают огромные кресты, установленные членами католических миссий (и деревья свободы, и миссионерские кресты Фюрекс относит к категории «гражданских семафоров» — знаков, «способных размечать гражданское пространство, сакрализировать его, но также и разделять»). В обоих лагерях сохраняется и вера в магическую силу политических знаков: люди проглатывают кусочки обожаемых изображений или эмблем, с тем чтобы впитать часть их «ауры» и отвести от себя силы зла:

После падения Империи солдаты, верные Наполеону, сжигали его эмблемы — орлов или трехцветные знамена и кокарды, — а затем подсыпали пепел в вино и выпивали эту смесь.

Прошло полтора десятка лет — и сразу после Июльской революции

тот же ритуал оживает в Марселе, на сей раз в рядах «белых». В сентябре 1830 года королевские офицеры, отказавшиеся от обязательного ношения трехцветной кокарды, собрались на корпоративную трапезу, «привязали белый носовой платок к острию шпаги вместо белого флага, воздали ему почести, а затем сожгли, собрали пепел, после чего каждый бросил пригоршню в свой стакан, залил вином и выпил, клянясь хранить верность белому знамени до самой смерти» (с. 206).

Иконоборчества, таким образом, не чуждаются ни «правые», ни «левые»: и те и другие равно готовы «оскорбляться» политическими знаками противоположного лагеря. Но этим дело не ограничивается. Иконоборчество может исходить и «снизу» — от недовольного народа как республиканских (при монархии), так и монархических (при республике) взглядов, и «сверху» — от правительства, которое, придя к власти, начинает искоренять знаки предыдущего режима и порой доходит в этом рвении до настоящего «иконоборческого террора» (термин Фюрекса), основанного на гиперинтерпретациях и доносах:

В Берге (департамент Нор) лейтенант жандармерии из числа ультрароялистов, Герар д’Увен, кавалер ордена Святого Людовика, открыто жалуется на то, что мэрия сохраняет стенные часы, украшенные орлом. Он, судя по всему, не знает — или делает вид, что не знает? — что на часах изображен Юпитер в виде орла-громовержца, причем изготовлен он еще до Революции и никакого отношения к Наполеону не имеет. Между тем подозрительный знак бросает тень на мэра, который занимает этот пост с 1803 года и, скорее всего, политически неустойчив. <…> Префект, несмотря ни на что, оставил мэра в должности, но знак, также оставшийся на своем месте, продолжает источать угрозу. Не из‐за своего изначального, мифологического смысла, а из‐за тех значений, которые к нему могут быть «примыслены»: следовательно, он должен быть уничтожен, дабы верность муниципальной власти царствующей династии не вызывала ни малейших сомнений. Итак, подозрительного Юпитера с часов убирают, чтобы он не превратился в аллегорию мэра-флюгера, пережившего множество режимов (с. 280).

Так осуществляется борьба за суверенитет, которая лежит в основе практически любого акта политического иконоборчества: вывешивая над своим окном тот или иной флаг или сажая на площади своей коммуны дерево свободы, частный человек не только оповещает о своих политических взглядах, но и хотя бы на какой-то короткий промежуток времени утверждает в этом месте суверенитет той власти, которую символизирует этот знак. При этом одно и то же явление может в зависимости от инициаторов и политической ситуации получать совсем разный смысл. Одно дело, когда пришедшие к власти уничтожают изображение бывшего правителя, другое — «мятежное иконоборчество», когда недовольные властью «оскверняют» каким-нибудь «неправильным» знаком памятник правителю нынешнему, например, когда «в руках у статуи Людовика XV в Реймсе в 1829 году обнаруживается веник» (с. 302), третье — когда старую скульптуру снабжают новым политическим знаком ради спасения ее от ярости иконоборцев:

В 1830‐м, затем в 1848‐м, а затем в 1870–1871 годах многие скульптурные портреты старых королей были спасены от уничтожения сходным способом: им давали в руки флаг, прикрепляли кокарду, надевали на голову фригийский колпак и тем не просто изменяли облик памятников, но доводили ситуацию до абсурда. В 1830 году в Париже восставшие вручают трехцветные флаги статуям Генриха IV на Новом мосту, Людовика XIII на Вогезской площади и Людовика XIV на площади Побед (с. 484).

Такое обращение с памятниками Фюрекс называет заимствованным у Бруно Латура термином «iconoclash» («действие, относительно которого без дополнительных указаний невозможно понять, разрушительно оно или созидательно» — например, когда статую убирают из публичного пространства, для которого она была создана, или укрывают полотном, чтобы ее никто не мог увидеть).

А нередко на ситуацию влияет борьба кланов в той или иной коммуне, уходящая корнями в революцию конца XVIII века, и охота на знаки символически замещает охоту на соперников-конкурентов.

В рассматриваемый в книге период (1814–1871) манифестация политических убеждений происходила прежде всего с помощью изображений; в конце века визуальность уступила место письменности, на смену изобразительным манифестациям убеждений пришли манифестации словесные (в виде граффити). Этот период в книге только упоминается, но не рассматривается — это уже другая история. Впрочем — хотя об этом Фюрекс не пишет, — в наши дни визуальные политические знаки вновь обрели силу, вполне достойную XIX века; вспомним хотя бы судьбу бело-красно-белого флага в Белоруссии.

«Герои» книги, как уже было сказано, очень внимательны (и даже бдительны) по отношению к визуальным проявлениям политической позиции:

На свадебном балу в Семюре (департамент Кот-д’Ор) в 1818 году брат новобрачной, известный своей ненавистью к Бурбонам, задевает танцора, «слывущего роялистом», городского сборщика косвенных налогов, у которого в петлице красуется белый нарцисс, именуемый «жаннетой». Он «иронически поздравляет его с красотой этого цветка», а затем с презрительным видом вырывает цветок из петлицы и «хвалится тем, что посбивал пыльцу с грубияна, а тот и пикнуть не успел». Другой молодой человек, «ничуть не меньший повеса», согласно полицейскому донесению, идет дальше: он хватает жаннету, обрывает белые лепестки и, оставив только красную сердцевину, гордо вдевает цветок в петлицу: в соответствии с понятным всем присутствующим цветовым кодом королевская эмблема превратилась в наполеоновскую. Поскольку подавляющее большинство танцоров взяло сторону иконоборцев, никто не посмел подать жалобу, и скандальные выходки остались безнаказанными (с. 338–339).

А описывающий все это автор не менее внимательно вглядывается в приводимые им эпизоды и порой в схожих фактах видит проявление разных тенденций. Например, в XIX веке во Франции теологическое тесно переплеталось с политическим (в особенности в 1824–1830 годах, в царствование Карла Х, когда главенствовал так называемый «союз трона и алтаря») — поэтому борьба с миссионерскими крестами и разграбление дворца архиепископа не обязательно означают дехристианизацию (каковая имела место во время Французской революции конца XVIII века). В определенные периоды, борясь с религиозными символами, люди на самом деле борются с позицией государства, которое эту религию поддерживает и с ней «сливается».

Политический контекст объясняет очень многое не только в покушениях на религиозные символы, но и в атаке на те монументы, которые невнимательному наблюдателю могут показаться «просто» парижскими достопримечательностями. Казалось бы, снос Вандомской колонны при Парижской коммуне — варварство, «вандализм». Но если вспомнить, что для парижан мая 1871 года колонна символизировала имперский милитаризм, связанный не только с первым Наполеоном, но и с Наполеоном Третьим, который полгода назад бездарно проиграл войну с пруссаками, — тогда можно представить хотя бы примерно, какую ненависть вызывал этот символ двух империй, и если не простить этот страшный иконоборческий жест, то хотя бы его понять.

Оттенков и нюансов в книге очень много, и я, разумеется, не претендую на их исчерпывающее перечисление. Главное, надеюсь, уже ясно. Книга Фюрекса напоминает тем, кто забыл, и подтверждает тем, кто в этом и так уверен: в политике символы имеют значение. Причем, хотя Фюрекс предпочел ограничить свое исследование родной страной, не только во Франции.

Вера Мильчина, ведущий научный сотрудник

ИВГИ РГГУ и ШАГИ РАНХиГС

Введение

Рабочие на лесах смотрят в объектив фотоаппарата. В самый разгар Парижской коммуны, 18 мая 1871 года, они, насколько можно понять, заняты тем, что методически сбивают с фасада Ратуши бронзовый горельеф, изображающий Генриха IV[3]. Один из них занес кувалду над шеей короля и явно намерен его обезглавить. Явились ли братья Леотте, фотографы, по воле случая сделавшиеся репортерами, на Ратушную площадь специально для того, чтобы увековечить гибель статуи? Судя по всему, да; об этом свидетельствует и вид рабочих, позирующих перед фотоаппаратом, и тот факт, что фотографы, по всей вероятности, вначале получили разрешение на съемку[4]. Внимательный наблюдатель заметит также, что на этой фотографии, вскоре включенной в альбом «Париж в эпоху Коммуны»[5], лицо одного из рабочих тщательно выскоблено.

Фотография эта очень много говорит нам об иконоборчестве XIX века, а также об образах, им порождаемых, и о противоречивом их использовании. Кажется, в ней воплощено мессианское время революции, когда одно движение уничтожает и деспотизм, и его изображения. А между тем… Фото, о котором мы говорим, — постановочное; в действительности никто не стал уничтожать скульптурное изображение короля, его просто перенесли внутрь Ратуши. Благодаря этому оно пережило и правление Коммуны, и пожар во время Кровавой недели[6], и в конце концов оказалось в музее Карнавале, где его можно увидеть и сегодня со следами пуль и кувалды. Фотографировать этих рабочих в мае 1871 года означало удовлетворить тягу к иконоборчеству, которую при Коммуне никто не скрывал. Таким образом, сам памятник сохранился неповрежденным, но знак монархической власти был убран из публичного пространства. Во время гражданской войны постановочное иконоборчество превращалось в коммуникативный акт. Рабочие трудились под звуки «Марсельезы» и «Походной песни», а «Крик народа» мог торжественно объявить: «Фасад Ратуши осиротел: у него отняли короля с курицей в горшке»[7]. Та же самая фотография спустя короткое время, после подавления и разгрома Коммуны, обрела уже иное содержание. Этот образ мнимой руины занял место в ряду других, вполне реальных руин — разрушенных Ратуши, Вандомской колонны или дворца Тюильри и стал частью единого иконического повествования. Подпись под фотографией, сознательно искажающая факты, гласит: «Уничтожение статуи Генриха IV, воздвигнутой в 1838 году». В то время Коммуну демонизировали и всячески подчеркивали ее преступный характер. Не оттого ли на фотографии лицо одного из рабочих выскоблено, что он не хотел быть узнанным?[8] Предположение вполне вероятное.

Чей же взор оскорблен этим изображением? Того рабочего-иконоборца, что после падения Коммуны был объявлен «вандалом»? Фотографов и зрителей, явившихся взглянуть на свержение статуи короля, которая в обстановке гражданской войны стала выглядеть оскорбительно, коль скоро ее пришлось удалять с фасада? Или наш собственный, потому что мы сделались сверхчувствительны к любому разрушению памятников?

В самом деле, глядя на эту фотографию, мы не можем не вспоминать недавние эпизоды, отпечатавшиеся на сетчатке наших глаз. Читатели наверняка помнят чудовищные сцены, заснятые в 2015 году в Мосуле: на экране люди из ИГИЛ[9] громят отбойными молотками гипсовые копии ассирийских статуй. Намеренно запечатленная иконоборческая акция, направленная, на первый взгляд, против языческого идолопоклонничества, в реальности метила в западный культ памятников. В конечном счете иконоборцы стремились не столько утвердить ваххабитскую концепцию образа, сколько добиться вирусного распространения скандального ролика. Запад был пойман в ловушку этим террористическим актом: если бы он заступился за камни, ему бы тотчас поставили в вину равнодушие к участи людей. Вот другой эпизод, совсем недавний: 1 декабря 2018 года разрушение простого гипсового муляжа «Марсельезы» Рюда внутри Триумфальной арки, без конца демонстрировавшееся в социальных сетях и на телеэкранах, превратилось в медиатическую аллегорию Республики, оскорбленной внутренними врагами.

Всякий иконоборческий жест, разумеется, встраивается в долгую историю, состоящую из повторяющихся якобы одинаковых явлений. Он концентрирует в себе значения и образные системы, которые подчиняются разным режимам темпоральности и порой сменяются скачкообразно. На жесты по видимости традиционные могут наслаиваться новые практики — например, массовое производство иконоборческих изображений, меняющее их восприятие. Значительную эволюцию претерпевает также порог терпимости к разрушениям. В этом отношении французский XIX век представляет богатейшую почву для исследователя. В эпоху демократических революций и технической воспроизводимости изображений иконоборчество обретает новые формы и новые функции.

По сути дела, речь, в отличие от византийского VIII века или европейского XVI века в эпоху религиозных войн или даже 1793 года с его дехристианизацией, больше не идет о том, допустимо или нет демонстрировать зримый образ Бога. Не идет речь и о теоретическом обсуждении природы образа. Речь идет о том, что время от времени люди начинают борьбу с разнородным набором визуальных эмблем и знаков, по большей части секулярных и политических. Процесс этот тесно связан с осознанием исторических перемен; он сопровождает резкие политические сломы, а также перераспределение власти. В 1814, 1815, 1830, 1848, 1870 годах победители уничтожают изображения побежденных властителей. Другие знаки, менее очевидно связанные со свергнутыми режимами, такие как кресты католических миссий или Искупительная часовня, тоже попадают в зону риска: первые в 1830–1831 годах, вторая — при Коммуне в 1871‐м. При каждом политическом сломе или кризисе набор того, что допустимо представлять на всеобщее обозрение в публичном пространстве, обсуждается заново.

Политическая история XIX века так прерывиста и так богата резкими переменами, что политические знаки в этот период становятся очень уязвимыми. Легитимность всякой новой власти делается все менее очевидной, и потому ее зримым образам постоянно грозит опасность. Если власть мыслится общедоступной и легко поддающейся манипулированию, это меняет отношение со сферой визуального. Секуляризация права на политические изображения делает гораздо менее преступным покушение на них: политическое иконоборчество перестает приравниваться к цареубийству и превращается просто-напросто в выражение противозаконных мнений. Кроме того, рост уважения к культурному наследию[10] изменяет качество и направленность иконоборческих жестов: иконоборчество миниатюризируется, и объектами борьбы становятся не памятники, а микрознаки. Революционный «вандализм», разом и изобретенный, и осужденный аббатом Грегуаром в 1794 году, выходит из моды.

Поэтому наше исследование не ограничивается простым перечислением забытых, опровергнутых, вытесненных поступков, совершенных в прошлом. Наша цель более широкая — показать, что история XIX века неразрывно связана со страстным, часто насильственным, неизменно конфликтным отношением к политическим образам и знакам. Изучение иконоборчества позволяет показать участие объектов с большим символическим потенциалом в социальных и политических интеракциях, которые при другой оптике ускользают от взгляда исследователя.

Способы рассматривать окружающие нас артефакты и взаимодействовать с ними стали центральным предметом размышлений антропологов, историков и искусствоведов в рамках того, что принято называть visual studies. Изучать иконоборчество — значит прежде всего понять, как, сталкиваясь с подозрительными изображениями, люди стремятся сделать их невидимыми или насильственно нейтрализовать. Для этого следует отнестись серьезно к социальной магии, которая окружает в определенных ситуациях определенные предметы и изображения. Люди XIX века были к этому в высшей степени чувствительны. Бодлер, разочарованный свидетель и участник революции 1848 года, обнажил с помощью горького сравнения магическую связь народа-иконоборца со знаками власти. В очерке 1853 года он приравнивает «метафизические» действия ребенка, который терзает свою игрушку, чтобы обнаружить ее душу, с разрушениями, которые произвели повстанцы в феврале 1848 года во дворце Тюильри: «Ребенок вертит свою игрушку так и этак, царапает, трясет, бьет ею об стены, бросает оземь. <…> И чудесная жизнь останавливается. Ребенок, как народ, осадивший Тюильри, делает последнее усилие; наконец он вскрывает игрушку — ведь он сильнее. Но где же душа? Вот тут начинается ошеломление и уныние»[11]. Иначе говоря, политическое иконоборчество — это опыт рукопашной схватки с властью, ритуал осквернения, разоблачения магии знаков. Ритуал разом и славный, и горький, поскольку он ведет в пустоту и возвращает повстанцев в детство — по крайней мере в глазах Бодлера, разочарованного событиями 1848 года.

Этот вопрос о социальной магии знаков, об их мощи и власти уже несколько десятилетий занимает ученых, действующих в рамках visual studies. Так, историк искусства Дэвид Фридберг задался целью показать, что некоторые изображения «в самом деле обладают свойствами и мощью, позволяющими им выходить за пределы повседневного быта»[12]. Вотивные изображения, эротические изображения, изображения, позорящие изображенных людей, — все они, какова бы ни была их эстетическая ценность, способны вызывать мощные эмоциональные реакции и создавать иллюзию реального присутствия изображенного объекта. По поводу уничтожения портрета филиппинского диктатора Маркоса в 1986 году Фридберг замечает: «Народ, ненавидевший его, проникся такой же ненавистью к его портрету, как если бы этот портрет и был сам Маркос; точно так же это происходило и с византийскими императорами начиная с эпохи Юстиниана и даже раньше»[13]. «Власть изображения» коренится, по всей вероятности, именно в этом «как если бы», историческое измерение которого до сих пор не становилось предметом исследования.

Со своей стороны, антрополог Альфред Гелл рассматривает изображения как «агентов» и предлагает антропологии искусства обратить внимание на совокупность социальных отношений и интеракций, окружающих предмет искусства, понимаемый в самом широком смысле[14]. С точки зрения Гелла, произведение искусства есть не только источник сигнификации, но и «система действий, призванная изменять мир». Возможно, оно является даже «социальным агентом», аналогичным живому существу и способным порождать событие, в котором пересекаются автор (художник), знак-индекс («физическая, видимая вещь»), изображенный прототип и адресат(ы). В результате артефакты оказываются втянуты в «сети интенциональности». Гелл демонстрирует функционирование этой модели на примере знаменитого иконоборческого жеста английской суфражистки Мэри Ричардсон, впоследствии получившей прозвище «убийца Мэри». В марте 1914 года она несколько раз ударила ножом картину Веласкеса «Венера с зеркалом», выставленную в Лондонской национальной галерее. Свой поступок она объяснила публично: «Я попыталась уничтожить портрет прекраснейшей мифологической героини в знак протеста против правительства, которое уничтожает миссис Панкхёрст, прекраснейшую героиню современной истории». В самом деле, Эммелина Панкхёрст, лидер радикальных суфражисток, в это время томилась в лондонской тюрьме, где ее унижали и даже били. По мнению Гелла, иконоборческий жест действует здесь как колдовской ритуал наизнанку: «Страдания, причиненные жертве [миссис Панкхёрст], изменяют вид изображения [картины Веласкеса]». В данном случае тот, кто покушается на изображение, не просто метит в его прототипа; иконоборец, превращая Венеру в миссис Панкхёрст, становится «художником» или, выражаясь современным языком, творцом «перформативного искусства». В результате прототип раздваивается на Венеру и миссис Панкхёрст, а предмет искусства становится участником скандала, обнажающего, делающего видимым социальное угнетение. Такая интерпретация наслаивается на другую, исходящую от самой Мэри Ричардсон. Она позднее утверждала, что ее иконоборческий жест был направлен на другой прототип, женское тело как объект мужского господства и мужских фантазмов: «Мне не нравилось, что мужчины, приходящие в галерею, подолгу торчали перед ней [Венерой], разинув рот»[15].

Хорст Бредекамп, со своей стороны, предлагает теорию «действующего изображения» (Bildakt) и рассуждает о «мощи, на которую способно изображение, той мощи, которая позволяет ему, когда на него смотрят или к нему прикасаются, перейти от латентного к зримому влиянию на ощущения, мысли и поступки»[16]. Благодаря иконоборцу изображение, замещающее прототип, как раз и становится действующим, превращается в полноценное тело. При этом Бредекамп отмечает, что в эпоху модернизма и даже постмодернизма учащаются такие покушения на произведения искусства, при которых изображение остается просто изображением и никакого тела не замещает.

Эти интерпретации, вообще чрезвычайно плодотворные, наделяют, однако, предметы такими свойствами и намерениями, которые проявляются только благодаря совершенно определенным социальным и историческим апроприациям. Предметы, пишет Бернар Лаир, «не существуют в социальном отношении независимо от индивидов, групп и институций, их себе присваивающих»[17]; «всякий раз, когда предмет попадает в новый контекст или получает новый статус, он производит новые эффекты и приобретает новые социальные сигнификации»[18]. Конечно, интеллектуальная история иконоборчества, начиная с ветхозаветных запретов, дает некоторое представление о тем «рамках», в которых посягательства на изображения могли быть произведены, а главное, истолкованы[19]. Но если мы станем ограничивать иконоборчество интеллектуальным и/или теологическим спором об образах и их статусе, мы рискуем упустить из виду не только вышеупомянутые социальные апроприации, но и целые пласты из истории иконоборчества[20]. Это особенно верно применительно к XIX веку, когда иконоборческие жесты не подкрепляются никаким четко определенным учением об образах. Понять, почему иконоборцы покушаются на изображения вообще или по крайней мере на определенные изображения, можно только снизу, изучая участников событий: как они строят отношения с самими собой, как рассчитывают строить отношения с социальным миром и властью.

Такой подход замечательно продемонстрировал Оливье Кристен в своем исследовании гугенотского иконоборчества XVI века. В число «борцов с изображениями» входили и простолюдины, и нотабли, и судейские, и офицеры, причем деятельность их невозможно свести к простым грабежам. Конечно, случалось, что иконоборцы просто-напросто стремились поправить свое материальное положение. Но нередко они действовали в рамках своеобразного «процедурного легализма» и подвергали присвоенное имущество тщательной инвентаризации. Иконоборчество этого периода обнажило подспудные политические конфликты и спровоцировало настоящие «символические революции»: так, в Руане в 1562 году иконоборцы, свергнув «идолов», захватили власть над городом. Протестантские иконоборцы освоили также теологию в действии. Нанося увечья отдельным изображениям, допрашивая их и устраивая над ними пародийные судилища, а порой даже обрекая их на казнь, иконоборцы стремились доказать ничтожность фетиша. Они подвергали иконы показательным допросам, чтобы убедить всех, что «дерево — это не более, чем дерево, камень — не более, чем камень». Таков был главный итог этих жестов, направленных прежде всего против изображений Христа, Богоматери и святых, против благословений и Креста. Иконоборцы отвергают идолопоклоннические верования, равно как и зримые образы Бога. В Ангулеме в 1562 году, когда иконоборцы швырнули в огонь распятие, один из них, по имени Камбуа, обратился к сжигаемому предмету со следующими словами: «Гляди, какой красавчик! Если ты Господь, вставай, твори чудеса!» Своими театральными, показательными действиями иконоборцы стремились «умиротворять» верующих, напоминая им о забытых евангельских истинах[21]. Зато когда оскверненные пространства возвращались под власть Католической церкви, священникам приходилось производить очистительные обряды.

Относительно подробно изучено также иконоборчество периода Французской революции; логика действий тогдашних борцов с изображениями подверглась тщательной дешифровке. Впрочем, произошло это далеко не сразу, поскольку много лет продолжались бесплодные споры по поводу «революционного вандализма». Неологизм этот, изобретенный аббатом Грегуаром в 1794 году, подразумевает, что во время Революции происходило добровольное и продиктованное патологическими импульсами разрушение «памятников искусства». В трех «Отчетах о вандализме» 1794–1795 годов Грегуар толкует это понятие как «уничтожение или осквернение шедевров, созданных великими гениями», как плод борьбы с «фанатизмом», которая переродилась в этот самый фанатизм. Рожденное на свет в эпоху Термидора, понятие «вандализм» имело оглушительный успех и очень скоро обрело международный характер. Оно позволяет гневно обличать «Террор» и Робеспьера и по этой причине вот уже два столетия служит предметом пылких историографических дискуссий. Противники Робеспьера, смешивая в одну кучу жесты иконоборцев, разрушения, сопровождавшие распродажу национальных имуществ, и грабительские рейды «черных банд», осуждают всеобъемлющее революционное насилие, направленное и против памятников, и против собственности. Насилие это, по мнению некоторых интерпретаторов, возбуждается «взрывами зависти и ненависти», «навязчивой идеей», заключающейся в стремлении «уничтожить прошлое, как если бы прошлое, живущее внутри каждого из нас, могло быть уничтожено одним росчерком пера»[22]. С другой стороны, историки, симпатизирующие Революции, подчас пытались минимизировать разрушения, выдвигая на первый план защитные меры, которые предпринимали Комиссия по делам памятников (основанная в 1790 году), а затем Временная комиссия по делам искусств, Центральный музей Лувра и Музей французских памятников.

Во время празднования двухсотлетия Революции спор сделался более конкретным. С одной стороны, исследования на местах уточнили картину «вандализма», набросали географию разрушений, подчеркнули иконоборческие импульсы, исходившие от народных обществ[23]. С другой стороны, историки искусства показали диалектическую связь между революционным иконоборчеством и революционным же стремлением к защите культурного наследия. Ведь именно отбор, произведенный иконоборцами, способствовал автономизации искусства и определению его пределов[24]. 10 августа 1793 года, в годовщину падения монархии, в Лувре открылся Центральный музей, и в то же самое время на площади Революции в гигантском костре, увековеченном на картине Пьера-Антуана Демаши, были сожжены знаки феодальной и монархической власти[25]. Музейная педагогика Революции, неотъемлемые составляющие которой — описи, классификации и таксономии, неразрывно связана и с иконоборчеством, и с тягой к обновлению. Эта «революция видимостей» включает в себя целую гамму гибридных жестов, делающих иконоборчество менее разрушительным, как то: подкрашивание, подчистка, маскировка, отправление в запасники и проч.[26] Итак, от обсуждения масштаба разрушений и повреждений историки постепенно перешли к «феноменологии иконоборца»[27], изучаемой параллельно с историей охраны наследия.

В недавнее время эту феноменологию обогатили семиотические исследования, в которых иконоборчество толкуется как одна из разновидностей «трансформации знаков»[28]. За короткий период Революции значения, приписываемые визуальным знакам в публичном пространстве, претерпевают радикальные изменения, и это порой вдохновляет людей на их разрушение и замещение. Парижских санкюлотов гораздо сильнее, чем эстетическая и историческая ценность памятников, волнует политическая вредность предметов, их способность оскорбить взор гражданина. Если мы изучим эволюцию отношения парижан к статуям королей в период с 1770‐го по 1792 год, это позволит нам лучше понять переход к иконоборческим жестам в августе 1792 года. Аналогично, если в начале Революции коммуны завладевают реликвиями святых, то в пору «дехристианизации» 1793–1794 годов на смену этим жестам приходят иконоборческие движения большого размаха. Однако иконоборчество не сводится к изменениям означаемых. Оно связано также с социальными интеракциями, с системой власти и с конкретными переговорами. Это касается в особенности начального этапа Революции: вспомним, например, гибкое применение в 1790 году декрета об отмене таких знаков феодализма, как гербы и ливреи[29]. Муниципальные власти, станционные смотрители, скульпторы, владельцы особняков, бдительные граждане, члены парижских секций обсуждают, как далеко может зайти терпимость по отношению к знакам, извещающим о знатном происхождении. Так эмпирически устанавливаются границы открытого публичного пространства, принадлежащего всем, более эгалитарного, но бережно охраняющего «украшения» и «памятники».

Следует ли называть те жесты, которые мы только что упомянули, и другие, о которых пойдет речь в этой книге, иконоборчеством? Существительное iconoclasme, напомним, вошло во французский язык гораздо позже (в 1832 году), чем прилагательное iconoclaste (оно образовалось в XVI веке от византийского греческого eikonoklastês, «разрушители икон»). Изначально оно обозначало истребление икон вследствие религиозного запрета. Запрещено было изображать Бога и даже сотворенный им мир, а также поклоняться изображениям, поскольку это граничит с идолопоклонством. Между тем возможны и другие толкования иконоборчества. Под ним можно понимать также уничтожение или осквернение мирских изображений по мотивам не религиозным, а политическим, патриотическим, социальным и т. д. Именно в таком, очень широком смысле мы говорим в этой книге об иконоборчестве; мы понимаем под ним намеренное покушение на изображение или визуальный знак, вне зависимости от того, является ли он иконическим знаком, знаком-индексом или знаком-символом[30]. В таком понимании это понятие интересно по меньшей мере по четырем причинам: оно распространяется на широкую гамму жестов и мишеней, в полном соответствии с практикой XIX века, когда все визуальные знаки были перемешаны; оно вписывает изучаемые жесты в глубокий исторический контекст (в частности, в историю Реформации и Французской революции), который деятели XIX века прекрасно помнили и из которого исходили в своем восприятии; оно сосредоточивает внимание на переходе к акту уничтожения; оно подчеркивает основополагающую связь иконоборчества со святотатством и скандалом. Для понимания некоторых жестов, располагающихся в серой зоне между разрушением и сохранением, важно также другое понятие, изобретенное социологом Бруно Латуром, — iconoclash. «Iconoclash, — пишет Латур, — это действие, относительно которого без дополнительных указаний невозможно понять, разрушительно оно или созидательно; действие, которое вызывает сомнения и смущение»[31]. В эту серую зону попадают, например, те случаи, когда статую покрывают полотном или убирают с глаз долой: ущерба изображению не наносится, но оно исчезает из обозримого пространства, и по этой причине те, кто им дорожит, чувствуют себя оскорбленными. К той же категории iconoclash следует причислить и насильственное перемещение спорного памятника, который убирают в надежное место, но тем самым лишают публику возможности его увидеть.

Понятые таким образом, иконоборчество и iconoclash в XIX веке носят по преимуществу политический характер. Они принадлежат политической сфере, во-первых, потому, что их объектами становятся прежде всего те знаки, референты которых имеют откровенно политическую природу: таковы портреты монархов, кокарды и знамена, лилии и орлы, монеты, марки и печати, предметы, украшенные изображениями, деревья свободы, некоторые статуи и коммеморативные монументы и т. д. Во-вторых, они принадлежат политической сфере потому, что представляют собой альтернативные способы заниматься политикой. «Намеренные, значимые, выстроенные»[32], они показывают, чем была в XIX веке политика в действии, точно так же как применительно к XVI веку они показывают, чем была теология в действии. Даже нападение на некоторые не вполне политические знаки может благодаря своему воздействию на социальную жизнь становиться политическим: оно ставит под сомнение самые основания власти, помогает присваивать суверенитет и изменять характер политического представительства. Так, осквернение религиозных знаков в определенных теолого-политических контекстах — и в 1831‐м, и в 1871 году — имеет также политическое измерение. Обсуждать это приобщение к сфере политического можно, лишь если прислушиваться к голосам участников событий, «кадрировать» их действия и всесторонне оценивать последствия их иконоборческих жестов[33].

Для этого требуется сначала выделить иконоборческие жесты из «густой» архивной массы, в которой их следы чаще всего разрозненны и труднонаходимы. Затем требуется определить те, относительно которых имеется хотя бы минимальная информация, помогающая понять логику действия иконоборцев. Вписать иконоборческие жесты в ближайший темпоральный контекст, зафиксировать их всплеск и угасание. А главное, понять их смысл настолько, чтобы можно было составить грамматику этих жестов. Когда и что истребляют иконоборцы, в кого они метят, борясь с изображениями? В их референта, в их заказчика или даже владельца или в способы их материального использования? Как объясняют иконоборцы свое поведение? Что они делают, истребляя изображения? Присваивают себе, пользуясь неопределенностью настоящего момента, частицу власти? Выплескивают в момент максимального эмоционального напряжения долго сдерживаемую ненависть? Наносят оскорбление сообществу, обозначаемому той эмблемой, которую они уничтожают? Унижают владельцев знака в ходе непосредственного контакта с ними? Как они оправдывают свои поступки, совершаемые в контекстах порой полностью противоположных (еще один вопрос, на который вовсе не легко отыскать ответ)? Как воздействуют эти поступки на окружающее пространство и, шире, на социальный мир? Влияет ли уничтожение знаков, пусть мимолетно и символически, на статус власти? Как иконоборческие жесты «кадрируются», интерпретируются современниками? Какой политический образный фонд они отражают или формируют?

Применительно к XIX столетию все эти вопросы встают особенно остро: ведь это век многократного изменения политических режимов, интенсивной политизации, повторяющихся революций, век разнообразных форм гражданственности (не только электоральной, но также фрондерской, бунтарской, мятежной, мстительной, агонистической), век новых форм визуальности, порождаемых широким тиражированием и распространением изображений, наконец, век повышенной чувствительности ко всему, что связано с национальным культурным наследием.

Мы уделили преимущественное внимание периоду, для которого характерны напряженная борьба вокруг политических знаков и образов, постоянные нападки на них и наличие связанных с ними эмоциональных реакций и специальных верований. Иконоборчество вселяет в тех, кто вступает на путь борьбы с изображениями, ощущение собственной политической мощи. Есть у него и моральный аспект: знаки, на которые нападают иконоборцы, воспринимаются ими как оскорбление, как покушение на общее благо, каким они его себе представляют; это оскорбление смывается действием. Наша книга начинается с момента, когда рушится Империя и наступает пора реставраций — Первой, а затем Второй; этот период — война красок, орлов и лилий, а также искупительное истребление знаков революционного и имперского прошлого. Книга заканчивается периодом Парижской коммуны 1871 года, которая отпечаталась в визуальной памяти разрушением Вандомской колонны. В дальнейшем политические знаки начинают уже функционировать в другом режиме, и если отношение к ним не становится полностью примирительным, все же их мощь и жизненная сила постепенно угасают[34].

Наше исследование основано на внушительном массиве документов, порой фрагментарных, хранящихся в административных и полицейских архивах, на судебных решениях (весьма немногочисленных, поскольку иконоборческие жесты чаще всего не подвергаются рассмотрению в суде), на статьях из местной и парижской прессы, на изображениях иконоборческих актов и на эго-документах. Самыми ценными оказались свидетельства тех, кто смотрит на политику взглядом достаточно отстраненным: не самих политиков, в сущности достаточно равнодушных к этим жестам, которые не вызывают у них ничего, кроме презрения, но мужчин и в особенности женщин, проявляющих повышенное внимание к окружающим их предметам, в которых запечатлевается ежедневный ход истории. Авторов, которые создают визуальную хронику времени и отмечают мельчайшие трансформации зримого мира, очень немного: назовем марсельскую жительницу Жюли Пеллизон или безансонского библиотекаря Шарля Вейсса в эпоху цензитарных монархий, а применительно к 1870 году — писательницу Жюльетту Адан. Следуя практике, сегодня сделавшейся вполне банальной, мы старались работать, постоянно меняя масштаб. С этой целью мы обследовали не только фонды Национального архива, но и десяток архивов департаментских и муниципальных в местах политически, социально и антропологически несхожих, не преследуя, однако, цели представить всеобъемлющую квантификацию и картографию: на нынешнем этапе это не представляется возможным[35]. Мы ведем речь преимущественно о явлениях французских, хотя иногда обращаемся к иностранному материалу; однако распространить исследование за пределы Франции было бы задачей не только чересчур амбициозной, но, возможно, и неверно поставленной: в отличие от баррикадной борьбы иконоборчество — способ действия не транснациональный, он не заимствован из других стран и не оказывает на них влияния. Конечно, в 1848 году схожие явления происходили по всей Европе, но ни о подражании, ни об аккультурации здесь говорить не приходится.

Книга делится на три главы. Цель первой — понять, как политические знаки влияют на социальную жизнь: как они распространяются в публичном и частном пространстве, как инкорпорируются индивидами, как используются обществом, а также какие чувства с ними связываются, каким образом их прочитывают, исследуют, расшифровывают, какую сакральную мощь и действенность им приписывают. Эта «власть знаков» создает условия для рождения иконоборчества. Затем, во второй главе, мы рассматриваем первый этап иконоборчества, пришедшийся на Первую и Вторую реставрации; в этой главе три главных предмета: смена власти, искоренение знаков революционного прошлого и протестное иконоборчество. Наконец, в третьей главе ряд революций с 1830‐го по 1871 год рассмотрен сквозь призму иконоборчества и в тесной связи с богатым образным фондом народного суверенитета.

Во всех трех главах с особенным вниманием будут рассмотрены действия в контексте. Речи и оправдания иконоборцев, в тех случаях, когда они сохранились, будут сопоставлены с теми интерпретациями, которые давали их поступкам современники. Иначе говоря, мы будем не только описывать события, но и давать слово действующим лицам: только так можно пробиться к утраченным смыслам, не подменяя их нашими собственными прочтениями. В результате мы предложим общую грамматику политического иконоборчества в XIX веке.

Глава первая. Власть знаков и изображений

Поскольку людская власть утверждает себя с помощью внешних знаков, от них же она и гибнет.

Луи Блан. История десяти лет. 1830–1840[36].

В конце XVIII века революционное «обновление», сенсуалистское по своей природе, широко распространяло визуальные знаки нового порядка в повседневном быту[37]. Более или менее общее приятие предметов, ритуалов и телесных практик создавало условия для гипотетической «культурной революции»[38]. Хотя новые революционные визуальные знаки рождались стремительно, они все-таки отставали от реальности, изменявшейся еще быстрее[39]. Параллельно развивалась «роялистская контркультура»[40], воплощавшаяся в частности в религиозных знаках — прежде всего в Святейшем Сердце Иисуса Христа. Диалектический конфликт между революцией и контрреволюцией вылился в непримиримую борьбу знаков и эскалацию иконоборчества.

Многие черты этой визуальной культуры: широкое распространение политических знаков и изображений, их внедрение в повседневный быт, изменчивость их значений, а равно их способность возбуждать конфликты и страсти, — сохранились и усовершенствовались в XIX веке. Однако сенсуализм в XIX веке вышел из моды, не шло больше речи и о полном преобразовании пространства и времени. Поэтому изменился и набор знаков, подлежащих трансформации. Знаки социальных отличий или показные свидетельства роскоши больше не находятся в центре споров; иконоборческие страсти разгораются вокруг изображений чисто политических, прежде всего знаков власти. Если же в определенные периоды (в 1830–1831 и 1870 годах) религиозные знаки вновь подвергаются осквернению, то объясняется это не дехристианизацией, как во время Революции, а другими причинами.

Зато очень многие люди продолжают по-прежнему верить в основополагающую силу знаков, в первую очередь знаков политических. Ни одна смена режима, ни один исторический слом, ни один переход власти в другие руки не происходит без насилия над визуальными знаками. В этот период всякий, кто занимается политикой, обречен уничтожать изображения другого.

Именно этому влиянию знаков на политику посвящена нижеследующая глава. Прежде всего ее задача — определить систему политических знаков и изображений, характерную для XIX столетия, по аналогии с «системой вещей», описанной Жаном Бодрийяром применительно к обществу потребления 1960‐х годов[41]. В самом деле, за грудой символических предметов, подвергавшихся уничтожению в ходе революций и контрреволюций XIX века, вырисовывается мир знаков, образующий систему. Три операции превращают эти предметы в участников политического процесса: предмет должен олицетворять суверенную власть, предмет должен маркировать гражданскую доблесть, предмет должен демонстрировать личные убеждения человека. Каждая из этих операций порождает конфликты и развязывает войну знаков. Различные способы активировать эти визуальные знаки, рассеивать их в пространстве, наделять противоположными значениями и окрашивать противоположными эмоциями, сакрализовать или лишать сакрального смысла, поклоняться им или их ненавидеть создают почву для диффузного иконоборчества.

1. Визуальный образ власти

Основные символические конфликты XIX века разворачиваются вокруг предметов и знаков, главная функция которых — обозначить, кому принадлежит власть, в этом столетии, кажется, особенно часто переходящая из рук в руки. Знаки эти возникают на тысяче разных уровней и — в эпоху технической воспроизводимости — транслируются на бесконечном числе носителей; тут и живописные или скульптурные портреты монархов, и «национальные» цвета (которые вплоть до начала Третьей республики воспринимались в первую очередь как цвета политические, цвета власти), и династические эмблемы, рассеянные в городском пространстве (орлы, лилии, монограммы и т. д.), и недолговечные декорации государственных празднеств (триумфальные арки, транспаранты, скверные гипсовые статуи и т. д.), а также печати, марки и монеты, вывески нотариусов и королевских поставщиков и многое другое. Все они размечают публичное пространство коммун Франции, сельских и городских, с разной интенсивностью и на разных условиях в разные периоды времени. Как бы ни были эклектичны эти знаки власти, они составляют систему. Их цель — принуждение людей к покорности, которая при смене власти ослабевает. В их основании лежит принцип монополии на легитимность. Всякое соперничество с действующей властью, даже символическое, карается очень строго: конкуренция знаков, например имперского орла и королевских лилий, не просто выражает плюрализм мнений или напоминает об ушедшем прошлом, она ставит под угрозу неделимость власти. Власть нуждается в единообразии и гегемонии. В этом смысле сфера власти противостоит сфере публичной дискуссии, которая, напротив, допускает конкуренцию речей и мнений. По всей вероятности, именно напряжение между этими двумя сферами и отличает XIX век (до начала Третьей республики) и придает такую страстность борьбе за уничтожение или сохранение политических знаков.

Портрет государя: распространение, тиражирование, выставление напоказ

Изображение государя — это, без сомнения, самый конкретный и самый внятный отпечаток политической власти в публичном пространстве. Оно притягивает к себе взгляды и возбуждает страсти, поэтому именно на него обращают внимание, именно его в первую очередь атакуют иконоборцы. Портрет короля или императора продолжает в XIX веке исполнять три традиционные функции, впрочем, с разной интенсивностью: репрезентация и презентификация[42] монарха, легитимация его власти и демонстрация его физического и морального всемогущества[43]. Из этих трех функций больше всего ослабевает с течением времени, конечно, последняя. При Июльской монархии, а затем при Второй империи легитимация власти и ее оформление совершаются с помощью договора или аккламации[44]. В этих условиях государь по большей части перестает представляться как величественный герой, сакральное существо не от мира сего. Коды репрезентации монархов становятся более гибкими, и государь приближается к подданным, предстает чувствительным покровителем, отцом семейства и филантропом, мещанином или спасителем нации. Если этот образный фонд известен очень хорошо, о реальном распространении изображений государя в пространстве мы знаем гораздо меньше. Между тем именно от степени распространенности этих изображений зависит вся история их разглядывания, а равно и вся история покушений на них.

В XIX веке модель королевской площади, в центре которой возвышается конная статуя правящего монарха, выходит из употребления. В эпоху Реставрации на королевской площади воздвигают только статуи государей умерших, тем самым отчасти ослабляя эмоции смотрящих на них граждан. Вслед за Людовиком XVIII и Карлом Х Луи-Филипп тоже не приказывает увековечивать себя в статуях на городских площадях[45]. Правда, при Второй империи происходит точечное возвращение к этой традиции[46], однако статуи Наполеона III встречаются на площадях несравненно реже, чем памятники основателю династии, Наполеону I, принадлежащему далекой истории[47].

Тем не менее изображение живого правителя продолжает занимать центральное — и даже, пожалуй, более значительное, чем прежде, — место в публичном пространстве; однако формы его, локализации и цели изменились[48]. Расширение сферы действия политической и административной власти порождает необходимость демонстрировать изображение правящего государя внутри многочисленных гражданских зданий, возведенных заново или перестроенных[49]. Менее заметные, чем на городских площадях, а равно и менее величественные, изображения государей множатся в официальных учреждениях разного уровня, постепенно покрывая публичное пространство, но в то же время и вызывая сопротивление.

Не стоит даже упоминать в этой связи парижские здания от дворца Тюильри до Ратуши, от Бурбонского дворца до дворца Люксембургского[50]: все они были буквально набиты скульптурными или живописными изображениями царствующего монарха и его эмблемами, а потому навлекали на себя в критические моменты нападки иконоборцев. Не стоит говорить и о более или менее «официальных» портретах, которые специальное жюри отбирало для демонстрации в ежегодных Салонах живописи и скульптуры, где они и представали взорам публики. Гораздо более показательным представляется нам тот факт, что изображения короля или императора становятся непременным атрибутом других гражданских зданий, особенно в провинции. Всякая резиденция префекта и супрефекта, равно как и мэрии в крупных коммунах (центрах округов)[51], была обязана иметь как минимум один бюст государя, по возможности из мрамора или бронзы, и/или его живописный портрет. Резиденции префектов, особенно при Второй империи, отличаются роскошным декором, призванным возвеличивать роль тех, кто стоит во главе департамента, но содержат также зримые напоминания о том, чьей властью префекты поставлены на свои должности. В марсельской префектуре, выстроенной по приказу префекта Мопá в 1860‐е годы, помимо нескольких бюстов Наполеона III имелась его конная статуя, украшавшая центральный фасад (разрушена в 1870 году), а внутри, не сразу бросающиеся в глаза широкой публике, — плафоны, изображающие путешествие императорской четы по югу Франции, отплытие в Крым, оказание помощи жертвам наводнения 1856 года и, last but not least[52], аллегория Франции в облике императрицы Евгении[53]…

В мэриях изображение государя украшает обычно залу заседаний муниципального совета. В мэрии большого города бюст дорогой, из бронзы или мрамора[54]. В тех же больших городах помимо бюста обычно имеется живописный портрет — в полный рост или поясной. Для мэрий городов поменьше скульпторы изготовляют по заказу префектуры более дешевые гипсовые бюсты[55]. При Июльской монархии в коммуне Сент-Мену (3900 жителей) два гипсовых бюста Луи-Филиппа украшают кордегардию национальной гвардии и ратушу, а в дополнение к ним имеется живописный портрет короля-гражданина[56]. Однако самые скромные сельские коммуны в первой половине XIX века обходятся без портретов официальных лиц. Возможно, этому способствовало весьма сдержанное отношение к центральной власти, но главная причина — отсутствие в таких коммунах муниципального дома, в эпоху Реставрации еще довольно частое[57]. Порой бюст государя, за неимением мэрии, устанавливали в деревенской церкви. Во второй половине века муниципальные учреждения даже в сельской местности начинают выглядеть чуть более богато, однако так происходит не везде. Обследование департамента Иль и Вилен, проведенное префектурой в 1860 году, показало, что в этом департаменте — по правде говоря, питавшем не слишком горячие симпатии к бонапартизму, — бюст императора имелся самое большее в трети коммун[58].

Бюст монарха и/или его живописный и гравированный портрет украшают множество гражданских и военных учреждений и, шире, городских построек, как то: конторы по сбору налогов и ввозной пошлины, университеты, лицеи, некоторые начальные школы и приюты, дворцы правосудия, коммерческие палаты, военные казармы, кордегардии национальной гвардии, полицейские комиссариаты, музеи, академии, кружки, городские заставы, рынки, общественные фонтаны[59] и т. д. Изображение государя присутствует в залах заседаний судов разной инстанции[60], являя публике зримый образ того, кем «поставлены» судьи[61] и именем кого они выносят свои приговоры[62].

В кордегардиях, неуютных и неудобных, изображение государя — как правило, гипсовый бюст — не производит столь устрашающего впечатления. Расположенный в непосредственной доступности, гипсовый государь сопровождает гвардейцев в тяготах службы; под его взором они проводят часть ночи, а порой и целые дни, томятся скукой, играют, пьют, иногда развлекаются с девками[63]. Это беспорядочное времяпрепровождение бросает тень на портрет августейшей особы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что над бюстами короля в кордегардиях довольно часто насмехаются; их пачкают, а порой даже разбивают.

Изображение государя присутствует также (или, во всяком случае, должно присутствовать) в школах, которые в первой половине века часто располагаются под одной крышей с мэрией, в муниципальных домах. После принятия закона Гизо 1833 года[64] Министерство народного просвещения разработало планы, согласно которым над креслом учителя на специальной консоли следовало установить бюст короля с надписью, достойной книги Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать»: «Каждой вещи — свое место, каждая вещь — на своем месте!»[65]. Впрочем, разумеется, реальной школе, во всяком случае в самых мелких коммунах, было очень далеко до школы идеальной. При Второй империи педагоги получают четко сформулированный приказ «запечатлевать образ Императора в умах детей»[66], однако исполнение его зависит в первую очередь от муниципальных бюджетов[67]. Напротив, в имперских лицеях, превратившихся в королевские коллежи, а равно и в университетах, изображения государей начиная с эпохи Реставрации и кончая Второй империей были распространены чрезвычайно широко. Впрочем, нередко приходилось мастерить правителей из подручного материала: так, в шалонской Школе художеств и ремесел накануне приезда Луи-Филиппа в 1831 году обнаружили, что нужного бюста не найти, и наскоро сотворили нового короля из старого, прибавив недавно свергнутому Карлу Х кок и бакенбарды![68]

«Официальные» портреты изготовлялись либо по заказам на местном уровне (чаще всего местными же художниками), либо на уровне национальном — живописцами из Бюро изящных искусств[69], чьи творения затем отправлялись в префектуры и супрефектуры, генеральные советы, мэрии, гражданские суды, музеи и т. д. По количеству портретов государя Вторая империя оставила далеко позади предшествующие режимы (таблица 1): имперская власть легитимирует себя посредством роскоши[70], отсюда производство парадных портретов, поставленное на поток.

Таблица 1. Число заказов на «официальные» портреты государей для гражданских учреждений (источник: AN, sous-série F21, база данных Arcade)

Повсеместное иконическое присутствие государя, характерное для XIX века, не тождественно механизмам пресуществления монарха, отличавшим Старый порядок[71]. Речь больше не идет о том, чтобы, сообщив зримый облик величию государя, обеспечить телесное единение подданных и короля. Изображение государя больше не стремится демонстрировать ни «фантастический образ абсолютного господства»[72], ни «холодное бесстрастие „короля-машины“»[73]. Теперь задача гораздо скромнее: позволить власти, легитимность которой находится под вопросом, «отметиться» в пространстве. Повсеместное присутствие образа государя призвано заставить подданных забыть о непрочности и преходящем характере власти. Изображение короля или императора, которое при всякой смене режима убирают с глаз долой или, реже, уничтожают, делает зримой власть хрупкую, но теоретически неотчуждаемую, и это ощущение призван укрепить официальный герб режима или его эмблемы: лилии, петухи или орлы. Кроме того, повсеместное присутствие портрета короля (или императора) делает зримым усиление полномочий административного государства. Важно, что гражданин в XIX веке физически сталкивается с изображением государя и ловит его взгляд во время своих контактов с государством — когда он учится, голосует, участвует в судебных процессах, платит налоги, тянет жребий, чтобы узнать, призовут ли его армию, а если его призвали, проходит проверку пригодности к военной службе (которая нередко осуществляется в зале заседаний мэрии[74]), дежурит в национальной гвардии и т. д. «Исполнение законов» и «поддержание общественного порядка» совершаются в присутствии государева портрета и под его надзором[75].

Итак, хотя постреволюционная власть, проникнутая идеей демократии, становится «пустым местом»[76], государство в отношениях с гражданами по-прежнему нуждается в воплощении. Мишель Фуко полагал, что вместе с Революцией исчезает «теологическое и политическое чудо, олицетворение королевства, материальный храм власти, драгоценная кровь, очаг, источающий сияние могущества, — тело короля. Его место занимает толпа политических фигур»[77]. Это исчезновение (относительное) теолого-политического аспекта не означает, что политические фигуры приравниваются к монарху; речь идет о том, что изображение государя становится мирским воплощением государства. Воплощение перестало быть таинством (впрочем, тут с разными монархами дело обстоит по-разному), однако сам принцип никуда не делся. Именно это делает возможным политическое иконоборчество, хотя мотивы его усложняются: те, кто покушается на изображение государя, могут целить в административное государство или в легитимность режима, в средоточие власти или в ее сакральность.

Кроме того, благодаря воспроизводимости изображений во всех возможных формах (скульптура, живопись, литография, фотография) значительно увеличивается доступность портретов государя для обозрения как в публичном, так и в частном пространстве. Как известно, XIX век стал эпохой технической воспроизводимости изображений, а это привело не только к увеличению их числа, но и к их распространению на множестве новых носителей более или менее секулярного характера (литографии, фотографии, иллюстрированная пресса и книги с иллюстрациями), а также, благодаря декалькомании, на самых разных «иконофорах» — предметах, украшенных картинками, как то: печатные ткани, тарелки с сюжетными сценами, табакерки, безделушки и т. д.

Вдобавок процветает старая, но достигшая невиданного прежде размаха практика копирования «официальных» портретов. Она развивается независимо от механического воспроизведения, но порождается сходным желанием привести изображения государя, распространяемые в публичном пространстве, к единообразию. С целого ряда живописных портретов государей, сменявших один другого на французском престоле, было изготовлено огромное число копий для гражданских и военных заведений. Начиная с 1830‐х годов степень официальности портрета начинает, таким образом, измеряться числом его копий[78]. Практика изготовления копий дает работу целой когорте художников, мало встроенных в государственную систему, например женщинам[79]. Это порождает скептицизм по отношению к королевскому изображению как эстетическому объекту в глазах искушенных ценителей[80]. Впрочем, маловероятно, чтобы обычный зритель, менее чувствительный к эстетическим тонкостям, разделял подобные суждения.

Государственный заказ преследует и другую, не менее важную цель: повсеместное насаждение нормативного, стереотипного образа государя. Для изготовления живописных (и зачастую неточных) копий и гравюр выбирались только некоторые парадные портреты, выполненные известными художниками, как правило выставляющимися в Салоне. Для современников эти портреты сделались политическими «иконами», в том смысле, что именно они сформировали влиятельный, пусть даже не разделяемый повсеместно, образный фонд эпохи. К числу таких «икон» принадлежат, в частности, написанный Франсуа Жераром около 1814 года портрет Людовика XVIII на троне[81], исполненный Винтерхальтером в 1839 году портрет Луи-Филиппа в мундире национальной гвардии рядом с Хартией и регалиями (знаками королевской власти), а позже знаменитейший портрет Наполеона III в мундире, горностаевой мантии и с регалиями, принадлежащий тому же Винтерхальтеру (1855). Все эти портреты, впрочем, транслируют весьма традиционный, чтобы не сказать анахронический образ власти, выдвигающий на первый план ее атрибуты. Этот намеренный анахронизм легко объясняет ироническое и неуважительное отношение к таким портретам, а порой и переходы к иконоборческим действиям.

Что же касается бюстов, их тиражировали в виде гипсовых слепков с мраморных оригиналов. Кроме того, в 1837 году был запатентован новый способ механического копирования скульптур в уменьшенном масштабе, так называемый способ Коллá. Эта механизация вкупе с распространением рекламных каталогов открыла для скульптуры эру торгового, серийного, промышленного производства, главным деятелем которого был литейщик Барбедьен, работавший с бронзой[82]. Дублирование изображений достигает невиданных размеров при Второй империи; этому способствовали как индустриализация самого процесса, так и ярко выраженное желание распространить как можно больше портретов государя. Заказы на копирование бюстов принца-президента, а затем императора и императрицы, изготовленных в высшей степени официальным скульптором графом де Ньёверкерке, и тем более на копии с вышеупомянутого полотна Винтерхальтера поступали бесперебойно[83].

С живописных портретов в очень большом количестве делались гравюры, а некоторые из этих гравюр потом распространялись в виде фотографий[84] — впрочем, гораздо чаще, напротив, гравюры изготовлялись по фотографиям. Таким образом, портрет государя переходит с одного носителя на другой, и его повсеместное насаждение воспринимается как условие, без которого власть не может получить всеобщую поддержку. Рекомендуя правительству в 1858 году распространять в сельских коммунах гравированные портреты Наполеона III и Евгении, префект департамента Иль и Вилен не случайно берет на себя смелость утверждать: «Полагаю, что распространение литографированных портретов Их Императорских Величеств в большом числе мелких коммун будет крайне полезно <…> уверен, что с точки зрения политической может оно принести значительные выгоды»[85].

Переносы изображения с одного носителя на другой существовали, разумеется, и до изобретения фотографии, причем, взрывая изнутри иерархию жанров и носителей, они одновременно изменяли статус как изображения, так и того предмета, на который его переносили. Так, в 1814 году рабочие марсельской мыловаренной фабрики на полном серьезе поднесли графу д’Артуа кусок мыла с портретом его брата, короля Людовика XVIII, и с поразительной надписью, в которой политические мотивы (искупление прошлых грехов) смешались с гигиеническими: «Смывает все пятна»![86] Производство мыла с изображениями монархов или политиков продолжалось в течение всего XIX века[87]. Сходным образом, когда простые граждане преподносят подарки государям (практика, имевшая широкое хождение в романтическую эпоху), они также пренебрегают нормами вкуса, выдвигая на первое место особенности референта и субъективную эмоцию. Странные сентиментальные драгоценности, украшенные прядями волос или каплями крови, соседствуют с самодеятельными вещицами, на которые нанесены изображения, знаки или слова поддержки[88].

Так обстояло дело до изобретения фотографии, когда же она вошла в обиход, это бесспорно увеличило доступность политических изображений вообще и изображений государя в частности. Главное новшество состояло в том, что фотографии служили для тиражирования портретов не только императора, но также императрицы и наследного принца. Луи-Наполеон Бонапарт очень рано ощутил политические перспективы этой техники. В 1852 году он заказал Гюставу Ле Гре первый официальный фотопортрет, а затем целый ряд фотографических альбомов, демонстрировавших императора за работой (например, в Шалонском лагере) или в семейном кругу (в Компьене, Фонтенбло или Сен-Клу)[89]. Другой известный фотограф этой эпохи, Шарль Негр, сделал фоторепортаж из Имперского приюта в Венсенне. Кроме того, император милостиво согласился на тиражирование своего изображения в промышленных масштабах на фотокарточках — дешевых фотографиях в формате визитных карточек. Серийный нарциссизм, порождение новой эпохи, не обошел стороной и императора[90]. Он не побоялся предстать в каталогах фотоателье в одном ряду с «новейшими знаменитостями»: литераторами, актерами и дамами полусвета — представителями нового Пантеона торговой культуры[91]… Он позировал, чаще всего в партикулярном платье, в фешенебельной студии Дисдери на бульваре Итальянцев или в ателье братьев Майер, и фотокарточки, запечатлевшие его лицо, печатались тиражом в сотни тысяч экземпляров[92]. Другие фотографы печатали контрафактные портреты императора, а мастера литографского дела воспроизводили их в виде литографий.

Какой вывод можно сделать из существования всей этой многочисленной серийной и торговой продукции? Происходит ли таким образом десакрализация портрета государя, который предстает достойным в лучшем случае места в модной «галерее знаменитостей»? Становится ли изображение государя более уязвимым и оттого подверженным всевозможным «профанациям», если оно сделалось общедоступным и вульгарным? Теряет ли оно, как думал Вальтер Беньямин, свою ауру, подобно всем произведениям искусства в эпоху их технической воспроизводимости?[93] В реальности механизм тут более сложный: следует учитывать ту сеть отношений, в которую включены изображения, их социальное и, главное, ритуальное использование. Больше, чем уникальность произведения или эстетическое качество его воспроизведения, значит его экспозиционная ценность, а равно и ценность ритуальная — две категории, также предложенные Вальтером Беньямином. Постоянное зримое присутствие изображения государя в публичном пространстве, а также его сильная ритуализация — например, многократное использование бюста Наполеона III в процессиях — превращают это изображение в излюбленную цель иконоборцев, каков бы ни был его эстетический статус. Политическая аура, усиливаемая ритуалом — в частности, ритуалом торжественного открытия, — в революционном контексте притягивает к изображению внимание иконоборцев. Не случайно в сентябре 1870 года были разбиты или изуродованы многие серийные бюсты императора. Зато гравированные или фотографические портреты государя, хранившиеся в частных домах, по большей части уцелели[94]. Иначе говоря, усиление или ослабление иконоборчества зависит не от числа изображений, но от их социального и ритуального использования, а также от порождаемых ими интеракций.

Демонстрация всеобщей поддержки — главный источник политической легитимации в XIX веке — кардинально меняет условия экспонирования портрета государя в цензитарных монархиях, а равно и при Второй империи. Единодушная аккламация, выражение энтузиазма или как минимум заверения в преданности делаются необходимыми при каждой смене политического режима; они находят выражение в целом потоке политических клятв и похвальных слов государю[95]. Но выражаются они также в покупке и выставлении напоказ портрета государя (гипсового бюста или гравюры), в торжественном открытии этого портрета, в его демонстрации во время ритуальных процессий и т. д. Речи, произносимые при открытии памятника новому государю, чаще всего выражают поддержку его персоне, причем говорящий обращается к скульптуре так, как если бы она была живым существом. Каждое установление нового режима, от Реставрации до Второй империи, сопровождается такой иконической аккламацией. Наиболее интенсивно этот процесс происходил сразу после плебисцита в декабре 1851 года: все коммуны бросились заказывать бюсты или портреты принца-президента[96]. Некоторые приурочили открытие бюста Луи-Наполеона к празднованию результатов плебисцита, состоявшемуся в январе 1852 года[97]. При Второй империи французы ежегодно отмечали 15 августа День святого Наполеона, и в центре этого национального праздника всегда находилось изображение государя[98]. Бюст императора выставляют на всеобщее обозрение на центральной площади, в окне мэрии или на вершине возведенной по такому случаю эфемерной триумфальной арки. По ритуалу, собравшиеся приветствуют бюст, как это, например, происходит на церемонии в Имперском приюте в Венсенне, запечатленной на фотографии Шарля Негра (ил. 1); порой до него дотрагиваются, его обнимают, еще чаще проносят по улицам в торжественной процессии. Он «освящает» своим присутствием мирские развлечения, публичные балы и патриотические банкеты. Его огненное изображение участвует во впечатляющих пиротехнических представлениях, как правило в сопровождении коронованного орла.

Ил. 1. Шарль Негр. Приветствие Императора (деталь). 15 августа 1859 года

Присутствие королевского или императорского изображения в пространствах общения, по определению чуждых политике, свидетельствует об интериоризации социального и политического конформизма. Изображение государя украшает некоторые театры и оперные залы, муниципальные библиотеки и музеи, кружки, кабинеты для чтения, залы заседаний ученых и сельскохозяйственных обществ, рестораны и банкетные залы, кафе, кабаре и постоялые дворы. Никакой закон не обязывает владельцев автоматически обзаводиться августейшим портретом, но такова обыкновенная, более или менее формализованная практика демонстрации лояльности. Жест преследует сразу множество целей. Он может выражать полное приятие власти за пределами придворных кругов. Поэтому установка королевского бюста прочитывается некоторыми наблюдателями как клятва верности трону и наполняет изображение сильным эмоциональным зарядом, положительным или отрицательным в зависимости от убеждений зрителя:

Не только во всех коммунах Франции, но и во всех местных администрациях, во всех ассоциациях устанавливают бюст короля. Посредством этого истинно национального поступка все французы клянутся друг другу защищать престол, служащий им самой верной и самой естественной опорой, единственным хранителем всего, чем они владеют, единственным залогом их существования как нации, их благоденствия как граждан; они обещают друг другу не допускать на этот престол никого, кроме потомков того Генриха, что сумел покрыть свое отечество столь любезной славой[99].

Очень похожим образом дело обстоит с дворянскими портретами в эпоху Реставрации: на них рядом с портретируемым в знак верности и преданности часто стоит бюст короля или принца[100]. Соседство портрета частного лица с изображением короля указывает на обновленную легитимность дворянства, зиждущуюся на служении государству. Не случайно частные лица, и отнюдь не только из числа придворных, хранят у себя дома гравированное или, реже, скульптурное изображение государя. Порой они выставляют его напоказ в дни королевских праздников или в том случае, если члены королевской фамилии прибывают в их департамент.

Порой публичная демонстрация королевского изображения не просто выражает приятие власти, но используется как способ добиться социального и политического признания. В Бордо в 1815 году некто Партарьё, сам себя объявивший «роялистом», ходатайствует перед префектом о назначении на должность начальника полиции и в качестве доказательства своей верности королевской власти рассказывает, каким образом он убрал фасад своего дома перед приездом в город герцога и герцогини Ангулемских 5 марта 1815 года. Он воздвиг перед домом триумфальную арку, увенчанную короной и покрытую верноподданническими надписями, а рядом установил три бюста (по всей вероятности, гипсовые): Людовика XVIII, герцога Ангулемского и Генриха IV. Здесь приятие власти неотделимо от собственных амбициозных планов, что, впрочем, не исключает и субъективной искренности[101].

В других случаях демонстрация изображения государя призвана рассеять подозрения в нелояльности, обелить институции, заведомо причисляемые к числу оппозиционных. Члены множества масонских лож устанавливают у себя бюсты Наполеона, затем Людовика XVIII, затем Карла Х, а затем Луи-Филиппа как условный знак лояльности, лишенный какого бы то ни было политического значения[102]. Точно так же бюсты короля (вместе с тостом «Да здравствует король!») являются неотъемлемым элементом либеральных банкетов в эпоху Реставрации. Во время первой кампании банкетов (в 1829–1830 годах) зала в Ниоре, например, была украшена двумя бюстами: «бессмертного автора Хартии [Людовика XVIII] и того, кто поклялся ее соблюдать [Карла Х]»[103]. Соседство изображения монарха и зрителей, настроенных по отношению к нему скорее враждебно, легко может спровоцировать иконоборческие жесты. Так, во время либеральных банкетов весны 1830 года были разбиты бюсты Карла Х[104], а в 1834 году бюст Луи-Филиппа был разбит вдребезги на собрании масонской ложи в Ле-Мане[105]. Поднимают руку на бюст короля и члены песенных кружков, собирающихся в кабачках: это, например, произошло на улице Золотой Капли в коммуне Ла-Шапель в 1832 году[106].

Распространяясь очень широко, изображение монарха попадает в пространства, совершенно для него не подобающие, и это легко объясняет подобные нападения. В эпоху, когда власти начали наводить порядок в борделях и туда регулярно наведывались комиссары полиции, некоторые владельцы этих заведений, стремясь улучшить свою репутацию, сочли за благо вывесить у себя портреты государя. Меж тем дела, речи и жесты в подобных заведениях далеки от пристойности, и это нередко провоцирует на иконоборческие поступки, засвидетельствованные в полицейских и судебных архивах. При Второй империи гравированный портрет императорского семейства украшает фасад камина в лиможском доме терпимости. Проститутки обслуживают клиентов под пристальным взором Наполеона III… В 1859 году два клиента, чего-то не поделившие со жрицей любви, принимаются бранить портрет императора и даже раздирают его на части[107]. Один из них, работник фарфоровой мастерской, обращается к только что порванному портрету со следующими словами: «Мне на него начхать, попадись он мне собственной персоной, я бы сделал с ним то же, что с его портретом». В эпоху Реставрации похожая сцена произошла в Ла-Рошели: отставной капитан осыпал «грязными словами» установленный в борделе бюст герцогини Ангулемской, дочери Людовика XVI, а затем пририсовал ему усы, использовал его как подставку для подсвечника и угрожал вообще разбить[108]. В борделях, тавернах и кабаках августейшему образу постоянно грозит опасность. Хмель, возбуждение, споры, драки и напускная «бравада» создают почву для иконоборческих покушений.

Не следует думать, что республиканская форма правления полностью отказалась от обыкновения олицетворять государство в неких портретах, распространять эти портреты по всей территории страны и демонстрировать посредством их экспонирования приятие новой власти. Карикатура времен Революции 1848 года под названием «Умный префект» прекрасно иллюстрирует эту преемственность в отношении к образам власти. На ней префект, получивший телеграфическую депешу, извещающую о Февральской революции, предусмотрительно убирает бюст Луи-Филиппа в шкаф, где уже хранятся бюсты Карла Х, Людовика XVIII и Наполеона. Достает же он оттуда аллегорический бюст Свободы-Республики, у которого на цоколе значится дата 1792. Сцена полностью вымышленная: после чисток в эпоху Реставрации ни одного такого бюста в резиденциях префектов, скорее всего, не сохранилось. Но она показывает, что и при республике форма олицетворения власти и суверенитета остается прежней: так рождается «визуализация анонимного государства»[109]. Зато темпоральный режим подобного олицетворения меняется радикально: теперь оно мыслится беспрерывным, свободным от превратностей истории, не зависящим от «смены высших должностных лиц»[110]. Мечта о постоянстве, которой, как выяснилось очень скоро, не суждено исполниться…

Удовлетворить эту потребность в олицетворении, «установленном раз и навсегда», были призваны знаменитые конкурсы на создание символической фигуры Республики — живописной, скульптурной и в виде памятной медали. Условия конкурса предполагали, что живописное изображение, которое победит в первом конкурсе, будет размножено и заменит изображения короля «в залах государственных собраний и муниципалитетов»[111]. Как известно, из этого ничего не вышло — из‐за неудачного окончания конкурса (за живописное изображение премию не присудили никому), а главное, из‐за политического поражения Второй республики. Характерный знак времени: в 1850 году один из участников конкурса живописи 1848 года, Жалабер, предложил превратить написанную им Республику в Правосудие[112].

Что же касается 1848 года, в этот период республика воплощалась чаще всего в живых аллегориях (новоявленных «богинях свободы» из плоти и крови, чрезвычайно популярных среди простого народа), в недолговечных скульптурах, изготовлявшихся для публичных празднеств, или в революционных бюстах[113]. В провинции республиканские аллегории возникали и распространялись по инициативе местных жителей, а не под влиянием государства. Массового копирования официальных живописных или скульптурных изображений, аналогичных портретам государей, не происходило[114]. Зато провинциальные скульпторы охотно отвечали на запросы местных властей и предлагали им свои услуги[115]. Поэт Виктор Желю иронически описывает этот скульптурный раж, охвативший весной 1848 года жителей Марселя: «Ваятели изготавливали колоссальные статуи великой Святой 89‐го года из гипса, суля позже отлить их в бронзе»[116]. Случалось также, что бюсты и даже статуи Республики делались специально для социал-демократических банкетов, таких, например, как банкет в Дижоне в октябре 1848 года, который прошел под сенью двухметровой Республики: ее изваял скульптор, сочувствующий делу революции[117].

Аналогичный бриколаж характерен и для «страшного года» (1870–1871): тогдашние обстоятельства (Франко-прусская и гражданская война) не располагали к установке монументальных скульптур. На сей раз никаких конкурсов на лучшее изображение Республики не проводилось, но кое-где люди проявляли частную инициативу, порой не лишенную изобретательности: назовем хотя бы статую Республики из снега бок о бок с другой, под названием Сопротивление, которую солдаты одного из батальонов, числившего в своих рядах двух скульпторов, Фальгьера и Шапю, воздвигнули в декабре 1870 года[118]. Но в основном республиканцы 1871 года обходились теми изображениями Республики 1848 года, которые не были уничтожены при Второй империи: их извлекали из чуланов и Мраморного хранилища[119].

Флаги, перевязи, кокарды: цвета власти

Еще один способ, с помощью которого власть в XIX веке объявляла о себе, — это флаги, висевшие даже в самых глухих деревнях. Более того, можно сказать, что в смутные времена флаги представляли собой знак самый обыкновенный, самый заметный и привлекающий самое большое внимание — но и самый открытый для атак иконоборцев. Флаги украшают главные гражданские и военные здания, а также здания религиозные. В поселках и деревнях одно-единственное знамя развевается над колокольней, и ход современной истории можно изучать по смене его цвета. Ален Корбен пишет в книге, посвященной простому нормандскому сапожнику Луи-Франсуа Пинаго, что смена флагов давала этому «социальному атому» редкую возможность приобщиться к национальной политике[120]. В самом деле, язык цвета был без лишних слов понятен всем, включая даже тех, кто имел ограниченный доступ к письменным документам и официальным прокламациям или вовсе не имел такого доступа. В то же время он составлял неотъемлемую часть политического образного фонда и потому оказывал мощное воздействие на граждан.

Цвета флага и кокарды официально именовались «французскими» или «национальными», но эти слова не должны вводить в заблуждение. В XIX веке официальные цвета обозначают только власть, легитимность которой регулярно ставится под сомнение. Каждый политический слом сопровождается полной или частичной переменой флага, сменой его цвета и/или эмблематики. Новая власть объявляет о себе одновременно цветом флага, его украшением или надписью на нем, а также венчающим его навершием (орел, лилия, петух или наконечник копья). В 1814 году сине-бело-красный триколор сменяется белым флагом с бурбонскими лилиями, во время Ста дней он возвращается, чтобы в начале Второй реставрации опять уступить место «незапятнанному стягу». В 1830 году флаг вновь становится трехцветным, а венчает его петух. В период между 1848 и 1870 годами «национальные» цвета постоянно служат предметом бурных дискуссий и характерных исправлений: в 1848 году к трехцветному знамени прибавляют красную розетку, но она очень скоро попадает под подозрение; в 1852 году наконечники копья уступают место орлам, которые исчезают с наверший флагов в 1870‐м; в том же 1852 году с флагов исчезает надпись «Свобода Равенство Братство» и т. д. Все эти перемены цветов и эмблематики затрагивают одновременно армию и национальную гвардию (кокарды, флаги и штандарты), государственных чиновников и представителей политической власти (перевязи мэров) и, более опосредованно, обычных граждан. Кроме того, они, подобно бюстам государей, обретают ритуальное значение на празднествах, закладывающих основы новой власти, во время торжественного поднятия флагов над официальными учреждениями, раздачи флагов солдатам и национальным гвардейцам; если духовенство сочувствует новой власти, его представители эти флаги освящают.

Перемена флага визуализирует в публичном пространстве уже совершившуюся или готовящуюся перемену власти. Флаг — первый официальный символ, подлежащий распространению на территории государства (теоретически на всей территории без исключения). Однако распространение это может занять несколько недель или даже месяцев, если речь идет о коммунах строптивых или безразличных. Центральные политические и административные власти очень внимательно следят за тем, насколько быстро на местах сменяют флаг. Ведь на кону стоит ни больше ни меньше как неделимость суверенитета. В 1814–1815 годах, точно так же как в 1830‐м, префекты строго выговаривают мэрам тех коммун, которые не торопятся водрузить у себя новый государственный флаг. Упорядочить зримый облик власти становится требованием важнейшим, но редко исполняемым, особенно в деревнях, не желающих принимать новый порядок вещей. Некоторые мэры — так, например, происходило в департаменте Буш-дю-Рон в 1830 году — вывешивают «национальные» флаги только по воскресеньям, а в будние дни их снимают. Между тем в смутные времена такое поведение может повлечь за собой серьезные последствия. «Подобное обращение с флагами, — пишет префект 24 августа 1830 года, — иногда порождает нелепые предположения, а недоброжелатели спешат их распространить, чтобы подвергнуть сомнению прочность нового порядка вещей»[121]. Из-за спешки местным властям приходится прибегать к разнообразному бриколажу. Во время Ста дней мэры некоторых сельских коммун заказывают трехцветные флаги местным портным или обращаются за помощью к частным лицам, прятавшим у себя триколоры во время Первой реставрации[122]. Напротив, другие коммуны, не приветствующие возвращение Императора, бесконечно откладывают покупку трехцветного флага. В «белом» роялистском департаменте Морбиан, насколько можно судить, две трети сельских коммун в течение всех Ста дней отказывались вывешивать триколор[123].

Со своей стороны, оппозиционеры тайно изготовляют конкурирующие флаги и демонстрируют их как знаки неповиновения в моменты безвластия и тем более во время восстаний. В первые годы Реставрации трехцветные флаги постоянно служат для провокаций и призывов к бунту. Власти относятся к таким эскападам очень серьезно. После Ста дней подобное выставление напоказ «мятежного» флага расценивается как преступление, которое согласно исключительному закону от 9 ноября 1815 года карается высылкой из страны[124] (некоторые ультрароялисты ратовали даже за смертную казнь). Начиная с 1819 года это действие квалифицируется уже не как преступление, а как проступок. Во время Июльской революции триколор уже 28 июля 1830 года внедряется «снизу», хотя представители либеральных элит, принявшие сторону повстанцев, эту инициативу не поддерживают[125]. Все происходит стремительно. Честь изготовления первого триколора Июльской революции приписывает себе Пьер Дешан, молодой торговец шелком из Пале-Руаяля; он принялся за дело в тот момент, когда по улицам проносили первую жертву и парижан призывали взяться за оружие[126].

В 1830‐е годы постепенно роль главного сигнала, призывающего к уличной войне и бунту, а также эмблемы суверенного народа начинает играть красное знамя, которое с 1789 года служило знаком военного или чрезвычайного положения. Это знамя превращается, по словам Марка Анжено, в «абстрактное указание на полный разрыв с существующим режимом, знак „антиобщества“ со своими законами и ритуалами»[127]. Именно этим объясняется присутствие красного знамени, массовое, хотя и встречающее сопротивление, в первые революционные дни в феврале 1848 года в Париже, а также в провинции, например над лионской ратушей 26 февраля[128]. Сходным образом и во время июньского восстания 1848 года красное знамя появляется на вершине Июльской колонны и развевается над высокой баррикадой у входа в Сент-Антуанское предместье[129]. В Провансе в декабре 1851 года колонны повстанцев идут под красными знаменами и под барабанный бой, причем некоторые знаменосцы — женщины, одетые в красное. В сентябре 1870 года красное знамя во многих провинциальных городах становится — не очень надолго — сигналом к республиканской революции. В феврале 1871-го, еще до провозглашения Коммуны, его поднимают над Июльской колонной, которая со времени своего открытия в 1840 году служит памятником народному неповиновению, и знамя это развевается там вплоть до Кровавой недели; за его неприкосновенностью бдительно следят парижские граждане[130]. Вослед парижанам жители некоторых провинциальных городов также используют красное знамя для демонстрации своей солидарности с Коммуной: например, в Ниме 18 мая участники демонстрации сжигают синюю и белую части триколора[131]. Во время «страшного года» значение красного знамени изменяется, точнее, переиначивается. «Красный призрак», призрак революционного насилия, вызывает откровенное осуждение, и «красный» теперь подается как цвет «трудящихся»[132], а также символ «всеобщего мира, знамя наших федеративных прав»[133].

Сегодня нам трудно представить себе, насколько сильно люди той эпохи были привязаны к этим знаменам, насколько остро ощущали их сакральное значение. Знамена были разом и частью политического образного фонда, и знаком соотношения сил. Знамя, которое повстанцы поднимают над баррикадой и защищают до последней капли крови, служит знаком того, что в данном квартале установлена власть народа. А красное знамя вдобавок несет в себе обещание, нарушающее линейность времени. Оно, говорит Марк Анжено, «преображает мир» и «внезапно переносит повстанцев в уже наступившее будущее, преобразует обычный мир в утопическую реальность»[134]. В Валáнсе в 1851 году тайное общество социал-демократов вывешивает листовку с революционной программой из восемнадцати пунктов, которая начинается так: «1. Поднять красное знамя, потому что это эмблема демократии и свободы»[135]. Поднятие знамени, таким образом, воспринимается как первая достижимая политическая цель (более доступная, чем все вытекающие из этого утопии). Во время Парижской коммуны федераты[136] маршируют перед красным знаменем, присягают ему, клянутся «умереть за красный стяг»[137], приветствуют его пушечными выстрелами. В речах коммунаров к упоминаниям красного знамени примешивается религиозная лексика: 31 мая 1871 года по просьбе федератов члены Коммуны в Ратуше «освящают» (слово, переходящее из уст в уста и в толпе зрителей, и среди самих федератов) это знамя, «стяг будущего»[138].

Вообще весь XIX век можно счесть гигантским балом красок; в каждом историческом периоде цвета заново образуют пару противоположностей священное/святотатственное: триколор против белого, красный против триколора и т. д. По этой смене цветов можно судить не только о свершившихся исторических переменах, но и о событиях грядущих. Цвет привлекает внимание к проблеме суверенитета, становится более или менее эксплицитным паролем, сигналом к восстанию, призванным изменить ход истории[139]. В июле 1830 года повстанцы поднимают над баррикадами трехцветное знамя с криком «Да здравствует Нация! Да здравствует свобода!»[140] В феврале 1848‐го знаменитый риторический спор о красном или трехцветном знамени, который ведут в Ратуше Луи Блан и Альфонс де Ламартин, в концентрированном виде воплощает конфликт не только между двумя возможными Республиками: демократической и социальной, с одной стороны, и консервативной, с другой, — но также и между двумя восприятиями времени. Луи Блан отстаивает красное знамя во имя нарушения непрерывности: «Новым установлениям нужны новые эмблемы»[141]. Напротив, Ламартин выступает за непрерывность национальной славы, какой она ему представляется, и тем самым деполитизирует знак.

В 1870–1871 годах современники Парижской коммуны и коммун провинциальных также строят свои рассказы вокруг конкуренции красного и триколора. Дневник рабочей поэтессы Мальвины Бланшекот, не принявшей Коммуну, содержит любопытное свидетельство на этот счет: по нему видно, как в цвете выражается неопределенность истории — и прошлой, и будущей. 28 марта 1871 года Мальвина приходит в Ратушу на праздник в честь учреждения Коммуны и с удивлением констатирует одновременное присутствие на церемонии двух противоречащих один другому флагов: «Мне это не примерещилось, я своими глазами видела сегодня в самый разгар праздника в Ратуше перед завешенной покрывалом статуей покойного Генриха IV остатки старых трехцветных флагов вперемешку с новыми красными. <…> Красное знамя, за которое одни так сильно держатся и против которого другие протестуют, явилось еще до 18 марта (взять хоть Июльскую колонну) и — следует признать — намерено развеваться даже после Коммуны»[142]. Автор дневника, называющая себя «по счастью, свободной и от знамен, и от политики», прочитывает эту сцену в свете воспоминаний о 1848 и 1830 годах и их цветах. После этого она переходит от знамен к зрителям; в эту самую минуту, пишет Мальвина, она встретила певца свободы и трехцветного флага Огюста Барбье — того самого, который в 1830 году воспевал Свободу как «женщину с упругой, мощной грудью», женщину, у которой «трехцветная повязка чрез голое плечо»[143]. Мальвина беседует с Барбье, и оба приходят к выводу, что столкновение в одном пространстве двух цветов — повторение ситуации 1848 года. «Вспоминаем Ламартина», — пишет она об этой же сцене, а это означает, что она мечтает о победе трехцветного флага. Рассказ, таким образом, охватывает разом настоящее, прошлое и будущее. 28 марта победа Коммуны не кажется Мальвине окончательной, и смешение цветов знаменует в ее глазах возможность иного исхода. Цвета флагов в буквальном смысле слова воплощают борьбу за власть в творящейся здесь и сейчас истории.

Отпечатки власти

Монеты, печати и официальные марки, вывески магазинов, владельцы которых имеют патент, и нотариальных контор, молотки для клеймения деревьев, гербы почтовых карет, почетные знаки отличия — эти многочисленные знаки, разнородные и по качеству носителей, и по способам распространения, имеют одно общее качество: все они должны обозначать неделимость (теоретическую) власти[144]. Поэтому в век регулярных политических сломов они становятся предметом особого внимания не только властей, но и граждан, которые умеют извлекать из них сообщения об исторических переменах, уже свершившихся или вот-вот готовых совершиться. По этой же причине именно эти знаки особенно часто навлекают на себя атаки иконоборцев, стремящихся опровергнуть легитимность тех, кто претендует на обладание всей полнотой власти, и присвоить эту власть, якобы никому не принадлежащую, самим себе.

Монета, материальное воплощение королевской власти, — бесспорно, самый древний знак суверенитета. Для всякого, кто берет монету в руки, изображение монарха, гравированное на лицевой ее стороне, делает эту власть зримой. Монеты постоянно участвуют в ежедневных обменах, но можно ли сказать, что граждане и гражданки видят в ней в первую очередь знак политического суверенитета? В обыденных ситуациях — разумеется, нет; политический смысл монеты заслоняется ее стоимостью. Участие в денежном обмене делает изображение короля на монете практически невидимым: восприятие монет можно назвать «непосредственным и автоматическим»[145]. Однако, судя по архивам полиции, случается, что изображения на монетах становятся предметом комментариев, что их обвиняют в грехах, портят, кромсают, оскверняют — или, напротив, целуют от избытка чувств. Иконоборец может, в частности, уничтожить или изуродовать лицо государя, стереть его на колесе точильщика или действовать менее открыто: шилом или резцом нанести на монету уничижительное клеймо; сегодня такие монеты можно увидеть в нумизматических коллекциях, однако для нас это просто любопытные диковины, смысл которых утерян. Во время Революции подобные клейма наносились на экю с изображением Людовика XV и Людовика XVI: сохранились монеты со стертыми лилиями, с фригийским колпаком вместо лица короля, с процарапанной шеей и проч.[146] Цареубийство и отсечение головы — самые частые сюжеты, используемые для осквернения монет. При Консульстве по рукам ходили пятифранковые монеты с изображением Бонапарта, у которого была сделана «царапина на шее» — намек на то, что первый консул должен быть обезглавлен[147]. В течение XIX века, начиная с эпохи Реставрации и кончая первыми годами Третьей республики, эти единичные случаи повторяются все чаще, наибольшего же развития достигают, бесспорно, в начале и особенно в конце царствования Наполеона III, после поражения при Седане[148]. Они лишний раз свидетельствуют о миниатюризации иконоборчества. XIX век, считают нумизматы, стал апогеем порчи монет по политическим причинам[149]. Испорченные монеты, сохранившиеся в частных коллекциях, частично стерты, а значит, они имели широкое хождение[150]. Во Франции эта порча монет была распространена гораздо шире, чем у европейских соседей, в Италии, Испании или Германии[151]. Свержение государя создает особенно богатую почву для монетного иконоборчества, расцветающего параллельно с публикацией тысячи карикатур на свергнутого правителя. Так, в 1815 году появляется множество наполеоновских монет с добавленными изображениями тигра; сходным образом карикатуры того времени часто изображают свергнутого тирана в виде кровожадного хищника с завязанными глазами[152].

Сходным образом в 1830 году монеты с изображением Карла Х украшаются слезами, позорной каторжной цепью или надписью «индюк», как на тогдашней же гравюре Филипона[153]. В 1870 году еще чаще порче подвергаются монеты с изображением Наполеона III: ему на голову водружают шлем с пикой или процарапывают рядом с его лицом напоминающее о позорном поражении слово «Седан»[154]. В отличие от «сатирических медалей»[155], которые имеют ту же форму, что и монеты, но изготавливаются заново и содержат новые, независимые изображения, монеты с надписями или порочащими клеймами — плоды жеста откровенно иконоборческого, покушающегося на сакральность государя.

Вдобавок ко всему смены политических режимов нарушают четкое соответствие между монетами и действующим государем. Изображение на монетах, имеющих хождение в государстве, не обязательно совпадает с тем правителем, который находится у власти, пусть даже все остальные следы предыдущего государя были тщательно уничтожены. Тем самым визуальный образ власти лишается четкости. Поэтому всякий новый правитель считал своим долгом немедленно позаботиться о чеканке монеты со своим изображением. В 1814 году главный гравер Тиолье еще 29 апреля, то есть за четыре дня до въезда короля в Париж, поспешил отправиться навстречу Людовику XVIII, чтобы набросать его профиль. Первые оттиски новой монеты были показаны королю 31 мая[156]. Через несколько дней ее начинают чеканить на парижском Монетном дворе, а затем и в провинциальных мастерских. Но и монеты с изображением Наполеона не выходят из обращения[157], равно как и некоторые монеты Старого порядка[158] — и этот монетный плюрализм, порождающий странное ощущение анахронизма, смущает умы современников.

Только массовая чеканка новых золотых и серебряных монет — миллиард франков в течение царствования Людовика XVIII — позволяет немного потеснить монеты предшествующих правлений, украшенные изображениями конкурентов, однако полностью они из обращения все равно не выходят. Так, в 1815–1816 годах, в разгар иконоборческой кампании, которую Бурбоны ведут повсеместно против любых изображений Наполеона, монеты с профилем свергнутого императора ходят во Франции совершенно законно. Еще чаще встречаются мелкие медные или биллонные монеты со старыми изображениями, поскольку в эпоху Реставрации их заново не чеканили. Поэтому свободное хождение по-прежнему имели монеты времен Революции: десимы с изображением Свободы-Республики или су с весами и фригийским колпаком[159]… Таким образом, мелкая монета оставалась главным зримым пространством, где сохранялись знаки Революции, избежавшие систематического уничтожения при Реставрации. Это особенно важно потому, что мелкие монетки были в ходу прежде всего у простого народа: именно они использовались в повседневном быту, для покупки хлеба, табака или соли[160]. Вызывавшие презрение у административных элит, грязные, омерзительные и зачастую фальшивые, они участвовали в параллельной монетной системе, где соседствовали десятисантимовики с инициалом N, республиканские десимы и дореволюционные лиарды. Закон о демонетизации, предписывавший их изъятие из обращения, был принят только в 1845 году.

В обществе, где на легитимность притязают разом две соперничающие власти, не могут не ходить монеты, отчеканенные тайно и украшенные изображением «параллельного» правителя. Меновая стоимость таких монет практически нулевая, но зато они имеют большую ценность как возмутители спокойствия, производящие скандал или сеющие сомнения. К фальшивомонетчикам из корысти, которые изготовляют точные копии государственных монет и деятельность которых сурово карается законом[161], прибавляются фальшивомонетчики из бунтарства, заменяющие изображение одного государя изображением другого по причине своих оппозиционных взглядов. Нумизматы называют такие монеты «фиктивными»[162], а между тем воздействие на реальность они оказывали весьма существенное. В эпоху Реставрации кое-где имеют хождение монеты с изображением герцогини Пармской Марии-Луизы[163] или Наполеона II[164], а затем, в 1830‐е и 1850‐е годы — золотые монеты с изображением Генриха V[165]. Не то чтобы люди, их распространявшие, всерьез верили в реальный переход власти в другие руки; могущество таких монет заключалось в ином: они вселяли надежду на возможность такого перехода. «Хождение этой монеты [с изображением Марии-Луизы] в нынешних обстоятельствах, — пишет префект Ла-Манша в 1822 году, — способно подать большие надежды людям, которые не любят правительство короля». Суверенный порядок нарушается посредством визуального хаоса. Власти в подобных случаях предписывают неумолимо «карать преступление, способное так сильно смутить общественное спокойствие» и немедленно уничтожать фальшивые монеты, «из чьих бы рук они ни были изъяты»[166].

Аналогичная ситуация складывается нередко с печатями, марками, штемпелями и другими отпечатками верховной власти, утверждающими административные акты, видимые в публичном пространстве. Революция сообщила этим отпечаткам сугубо временный характер: «изобретение свободы» привело к тому, что они стали постоянно изменяться и приспосабливаться к новой повестке дня[167]. Все представители власти — включая власти неформальные, как то: секции, клубы, народные общества — внесли свой вклад в возведение этого здания визуальности, отчего оно сделалось настоящей Вавилонской башней. При Империи, а затем в эпоху Реставрации были предприняты попытки хотя бы частично упорядочить этот хаос. Власти Реставрации методически и публично уничтожают марки и печати наполеоновского (и революционного) времени и заменяют их новыми, теоретически единообразными. Все марки, используемые различными ветвями администрации (Министерством внутренних дел, юстиции, Почтовым ведомством и т. д.), должны печататься на парижском Монетном дворе и действовать на всей территории государства[168]. Принцип этот остается в силе до конца XIX века, причем каждой ветви администрации предлагается заказывать гравировку марок одному определенному мастеру[169]. Визуальное единообразие отпечатков власти становится одной из главных забот государства; репликация одних и тех же знаков призвана гарантировать их подлинность.

Однако здесь, как и в случае с монетами, время промежутка, отделяющего смену политического режима от введения в действие и принятия новых знаков, нарушает порядок. Официальная государственная печать входит в употребление не синхронно с виньетками, которые используются местными администрациями, и это порождает странные смешения. Проходит полгода, прежде чем окончательно утверждается рисунок большой и малой печати Людовика XVIII[170]. В течение этих шести месяцев многие администрации используют в лучшем случае временные марки и виньетки с гербом Франции — тремя лилиями, увенчанными королевской короной. Администрация Луи-Филиппа, учтя этот опыт, действует быстрее. При Июльской монархии власти утверждают рисунок государственной печати уже 13 августа 1830 года, через несколько дней после провозглашения Луи-Филиппа королем французов[171]. В 1848 году печать Республики, нарисованная Барром, вводится в действие только в октябре, больше чем через полгода после революции. Напротив, в 1852 году новая печать с имперским орлом появляется прямо в день провозглашения Империи, 2 декабря.

Между тем до официального утверждения новых марок и печатей одни местные администрации безмятежно продолжают пользоваться знаками свергнутой власти, другие ограничиваются тем, что их перечеркивают, а третьи изготовляют собственные, временные. Благодаря этому отсутствие преемственности и неуверенность в завтрашнем дне делаются зримыми, сеют смуту и тревогу. В департаменте Марна при Первой реставрации главенствует инерция: супрефект Реймсского округа сообщает в ноябре 1814 года, что лишь у ничтожного меньшинства коммун в ходу печать с бурбонскими лилиями, остальные же имеют в своем распоряжении только имперские печати с орлом[172]… А при Ста днях большинство коммун используют виньетки с гербом Франции, просто-напросто перечеркивая его. Перечеркивание, однако, вместо того чтобы стереть следы ближайшего прошлого, невольно его воскрешает. Оно обнажает неопределенность настоящего момента, в котором соперничают разные власти. Эта визуальная путаница доходит порой до смешного. Когда весной 1831 года префект департамента Эро просит убрать с публичных зданий королевские лилии и кресты католических миссий, администрации некоторых коммун отвечают ему на бумаге с лилиями, просто перечеркнув их одним штрихом[173], а то и оставив в неприкосновенности![174] Скорость замены одного знака на другой зависит от политического усердия той или иной администрации и от соотношения сил в подведомственной ей местности. Кристиан Эстев, картографировавший ритм приобретения новых марок с изображением императора при Второй империи в департаменте Канталь, смог уточнить на этой основе географию сопротивления Наполеону III[175]. В 1860 году коммуны на западе департамента так до сих пор и не приобрели новую имперскую марку; в свое оправдание они ссылались на нехватку средств. Даже если знаки власти узаконены в административных актах, в этой сфере все равно остается простор для манипуляций.

Что касается обычных граждан, им, как и в случае с монетами, нарушить монополию власти было нелегко, но не невозможно: они либо изготовляли альтернативные штемпели, марки и печати (узурпация суверенитета, очень строго караемая Уголовным кодексом[176]), либо просто-напросто стирали или заштриховывали оттиски гербовой печати на административных документах. Некоторые даже осмеливались перечеркивать или закрашивать гербовые оттиски на афишах или тайком заменять их любопытными коллажами[177]. Особенно часто это происходило в 1814–1815 годах, когда символическая борьба выражалась прежде всего в противостоянии орла и лилии: вырезать или уничтожить ненавистную эмблему были готовы многие[178]. Письма коммерсантов с перечеркнутыми оттисками — еще одно свидетельство более или менее открытого проявления инакомыслия. В 1871 году один противник Коммуны, администратор «Комеди Франсез», получает письмо, в котором шапка «Придворный штат императора» исправлена на «Придворный штат суверенного народа». Факт, так сильно поразивший адресата, что он отметил его в своем дневнике[179].

Некоторые вывески лавочек, магазинов и трактиров, гораздо более заметные в публичном пространстве, также могли читаться не только как обычные торговые марки, но и как знаки власти. Политизация вывесок началась в эпоху Революции, когда изображения святых покровителей и прочие «феодальные знаки» постепенно начали уступать место изображениям «обновленным»[180]. На лето 1792 года, когда с вывесок исчезают упоминания короля, и год II[181], когда с вывесок убирают изображения феодальные или религиозные, приходится апогей подобных чисток, результат которых со временем все меньше подвергается сомнению. В XIX веке основные конфликты разгораются вокруг вывесок, выставляющих напоказ знаки суверенитета: в 1814 году это орлы, в 1815‐м — лилии, в 1851‐м — аллегории Республики, в 1870 году — снова орлы и т. д. В смутные времена такие вывески приобретают повышенную значимость и, по сути дела, рассматриваются прежде всего как эмблемы суверенной власти и как таковые подлежат уничтожению, точно так же как и вывески нотариальных контор. Во время революционных дней и сразу после них эти спорные знаки делаются предметами раздора и источниками смуты.

Действия полиции, ведавшей установкой вывесок — так называемой городской дорожной полиции, — поощряли такую интерпретацию. В самом деле, в Париже вывески с гербом Франции были разрешены только тем торговцам, которые числились официальными поставщиками двора, или же гражданам, которые желали таким образом «объявить о своих убеждениях»[182], да и то после тщательного изучения их политического и морального облика. Иначе говоря, использование торговцем государственного герба трактовалось как милость, которой это самое государство удостаивает подданных, признанных политически благонадежными. Если происходят гражданские столкновения или революция, милость эта оборачивается против того, кто ею пользовался, поскольку его отождествляют со свергнутой властью или с двором, порождающим множество нежелательных ассоциаций. Вывеска с гербом правителя не только служит в городском пространстве напоминанием о том, кому принадлежит власть, но и свидетельствует о личных убеждениях того, кто под этой вывеской торгует. Поэтому неудивительно, что торговые вывески возбуждают гнев иконоборцев и в 1814–1815, и в 1830–1831 годах, а затем в 1870‐м.

Медали, государственные награды и другие почетные знаки отличия также служат воплощениями суверенной власти; они свидетельствуют об «уважении со стороны государства»[183]. Некоторые из них, такие как орден Святого Духа или орден Святого Людовика, воскрешенные в эпоху Реставрации, несут в себе ярко выраженную память о Старом порядке; к ним добавляется знак отличия в виде лилии, которым Людовик XVIII щедро награждал французов, сохранивших верность Бурбонам, в частности королевских добровольцев после 1815 года[184]. Другие награды, например крест ордена Почетного легиона, основанного в 1804 году, отмечают прежде всего гражданское или военное мужество. Медалью Святой Елены, учрежденной при Второй империи (в 1857 году), награждали ветеранов войн времен Революции и Империи; всего было роздано 350 000 таких медалей. Июльский крест вручали тем, кто отличился во время Трех славных дней в июле 1830 года; эта награда была аналогична той, какую прежде получали «участники взятия Бастилии». Она поощряла гражданское сопротивление и тем самым подтверждала, что «революционный протагонизм»[185] — поступок, достойный подражания. Один из участников апрельского восстания 1834 года в Париже, тридцатитрехлетний краснодеревщик Фриц, не случайно носил на лацкане своего редингота июльский крест. Из протокола, описывающего его окровавленную одежду, явствует, что это был единственный ценный предмет, с которым Фриц не расставался на баррикаде до самой смерти[186]. В 1871 году другой знак отличия, который раздавали менее широко, так называемый треугольник Коммуны, тоже имел целью поощрить «граждан, способствовавших победе дела 18 марта» (по дате первого дня восстания): коммунар Эдуард Моро назвал эту награду «дипломом о принадлежности к революции, об увековечении подвига»[187].

«Неумеренное пристрастие к лентам и побрякушкам»[188] характерно для всего столетия, включая эпохи всеобщего стремления к равенству. Награды свидетельствуют, что и в демократическом обществе тяга к отличиям ничуть не ослабевает. Постреволюционное понятие чести включает в себя такие добродетели, как гражданская доблесть и образцовое гражданское поведение. Но по целому ряду причин современники воспринимали все эти награды не только и не столько как свидетельства признания и одобрения, сколько как знаки политические. Это связано в первую очередь с тем, что награды раздает власть. Правительство Реставрации очень рано застолбило свою монополию в этой сфере[189]. Впрочем, и при следующих режимах правительства действовали точно так же; складывается впечатление, что «при любом образе правления способность вознаграждать заслуги оставалась в течение всего XIX столетия прерогативой королей»[190]. Наградные знаки чаще всего несут на себе визуальный отпечаток действующей власти. Так, на крестах Почетного легиона при Первой и Второй империях выгравировано изображение «Императора Наполеона», при Второй республике — «Бонапарта, Первого консула», в эпоху Реставрации и при Июльской монархии — Генриха IV. На июльском кресте мы видим июльского же петуха, на медали Святой Елены — императора Наполеона I. Добавим, что присуждение этих наград очень часто — особенно при Июльской монархии — провоцирует обвинения в политике фаворитизма, поощрении тщеславия и даже в злоупотреблениях.

Таким образом, почетные награды в XIX веке представляют собой знаки в высшей степени наглядные и постоянно порождающие конфликты. Выставляемые напоказ, они политизируют тело того, кто их носит. И именно их публичная демонстрация наталкивается на сопротивление, противодействие, упреки в бесчестии: так, в эпоху Реставрации граждане, носящие знак отличия в виде лилии, нередко получают угрозы, а порой лилию с них даже грубо срывают; в ту же эпоху ветераны наполеоновской армии, несмотря на строгий запрет, нарочно показываются на публике с крестом Почетного легиона, украшенным изображением их героя. Кроме того, с наградами порой происходит то же, что и с монетами или марками: их используют либо для протеста против олицетворенной в них власти, либо для ее узурпации. 16 апреля 1824 года король издал специальный ордонанс с целью «прекратить злоупотребления и скандалы, порожденные множеством лент самого разного цвета, крестов, наградных знаков разной формы и названий, которые незаконно и без всяких на то оснований носят подданные Его Величества». В самом деле, среди простого народа были в употреблении грубо исполненные медали и знаки отличия частного производства, призванные вознаградить гражданскую доблесть, не замеченную государством[191]. Апогея эта практика достигает при Второй республике, когда было введено в обиход более 2700 медалей и наградных знаков, предназначенных для ношения на ленте, на булавке или вместо кокарды[192]. В глазах некоторых современников эти грубо сделанные медали, «гротескные и бесформенные произведения свободного искусства, кишащие в эпохи социального распада, точно черви внутри трупа»[193], свидетельствовали о слабости власти, отступающей перед напором демократии.

Иначе говоря, оказывается, что визуальный облик суверенной власти, в теории монополистический и неоспоримый, зыбок, лишен единообразия, чреват конфликтами: каждая из конкурирующих властей стремится продемонстрировать себя, а подданные проявляют двурушничество или лицемерие. Маниакальное стремление властей заполнить все зримое пространство знаками своего суверенитета наталкивается на непокорность времени и пространства, а также на сопротивление и многочисленные браконьерские вылазки тех из подданных, кто способен использовать эту слабость власти в своих интересах.

2. Гражданские семафоры: разметить (и разделить) общественное пространство

Иконоборцы XIX века атаковали также и другую категорию политических знаков, которые мы назовем гражданскими семафорами. Мы подразумеваем под этим знаки, видимые всем (а следовательно, достаточно монументальные), способные размечать гражданское пространство, сакрализовать его, но также и разделять. Если суверенитет теоретически неделим и неотчуждаем, то гражданская доблесть множественна и противоречива, а значения ее способны меняться. Гражданские семафоры проливают свет на окружающее пространство, и кто-то себя с ними отождествляет, а кто-то их отвергает или им сопротивляется. Будучи предметами раздора, они разделяют общее публичное пространство на разные части. Границы между этими частями, до определенного момента лишь подразумеваемые, становятся очевидными, когда в дело вступают иконоборцы.

В XIX веке роль гражданских семафоров могли играть деревья свободы, кресты католических миссий, статуи «великих людей» с наиболее дискуссионной репутацией, некоторые мемориальные и/или погребальные колонны и сооружения. Порождаемые ими конфликты не связаны напрямую с захватом власти; все дело в том, что в какой-то момент спорные знаки, служащие для разметки пространства, становятся невыносимыми для части общества. В связи с этим их могут подвергать иконоборческим атакам, их могут скрывать, чтобы уберечь взор гражданина от оскорблений, наконец, могут самыми разными способами изменять их облик. Причем темпоральный режим этой борьбы, как правило, не совпадает с темпоральным режимом той борьбы за знаки суверенитета, о которой шла речь в предыдущем разделе. Здесь дело не столько в трансфере власти, сколько в повседневных конфликтах по поводу завоевания публичного пространства.

Гражданский семафор создает спорное пространство, пространство ритуалов и сражений, паломничеств и праздников, а также антипаломничеств и антипраздников. В этом смысле он радикально противоположен «монументу-зрелищу», обычному элементу исторического наследия, который сводит роль зрителя до пассивного потребителя[194]. Гражданский семафор — это не просто совокупность застывших знаков, он определяется еще и «тем, что может произойти рядом с ним, а что произойти не может и не должно»[195]. Он может подавлять (ситуационисты недаром утверждали, «что памятники не бывают нейтральны»[196]) или, напротив, освобождать, но в любом случае делит пространство на две соперничающие части, и неважно, идет ли речь о столице или о крохотном поселке.

Деревья свободы против миссионерских крестов

Деревья свободы — гражданские семафоры, наиболее часто присутствующие в публичном пространстве XIX века и в городах, и в деревнях. Они же, впрочем, наиболее недолговечные и чаще всего разрушаемые. Между тем если их сажали официально, они получали юридический статус «государственного памятника»[197]. Сегодня эти знаки кажутся неполитическими и внеисторическими: кто помнит о тысячах деревьев свободы, посаженных в честь двухсотлетия Французской революции? Однако в XIX веке деревья свободы вызывали бурные эмоции, прежде всего благодаря своему революционному происхождению[198]. По этой причине начиная с эпохи Реставрации и кончая первыми годами Второй империи они постоянно навлекают на себя атаки иконоборцев.

Революционное дерево свободы рождается в 1790 году; первоначально это знак восстания в виде шеста. Он вписывается в две системы смыслов: магическую (обновление) и социальную (свобода и равенство на марше). Затем в ходе Революции шест заменяют живым деревом: его сажают в землю, и оно на этом основании считается государственным памятником. Массовое распространение деревьев свободы начинается летом 1792 года, а в году II они приобретают официальный характер и проникают в самые отдаленные коммуны Франции[199]. Дерево свободы образует вокруг себя сакральное пространство — пространство естественных прав. Сажают его, как правило, в таком месте, где оно может бросать вызов конкурирующей власти или той, которая главенствовала в прошлом: напротив приходской церкви или напротив имения дворянина, ныне считающегося узурпатором. В результате дерево свободы разделяет жителей на два лагеря: одни поклоняются ему с рвением почти религиозным, другие, особенно на западе и на юге, ненавидят его лютой ненавистью[200]. В XIX веке деревья свободы полностью сохранили эту способность порождать конфликты[201]. Из упомянутых выше политических знаков дерево свободы самое заметное: тысячи таких деревьев были посажены на всей территории Франции весной 1831 года, после Июльской революции[202], многие десятки или даже сотни тысяч — весной 1848 года, несколько сотен в 1870–1871 годах; в то же время дерево свободы — самое изменчивое в своих значениях и в своих отношениях с сакральным.

В самом деле, семиотика дерева свободы эволюционирует в бешеном темпе. В 1830–1831 годах оно противостоит католическому кресту, который, как и в 1793 году, становится его противоположностью и соперником. Церемония посадки такого дерева чаще всего превращается в этих обстоятельствах в настоящий агонистический ритуал; добиться этого очень легко: довольно напомнить о том, что революционный процесс (начатый Тремя славными днями конца июля 1830 года) продолжается, а если этого недостаточно, указать на опасность контрреволюции. По мнению Мориса Агюлона, в департаменте Вар эта возродившаяся популярность дерева свободы в 1830–1832 годах отражает одновременно «возвращение к обычаям революции, воскрешение фольклорного майского дерева и торжественный реванш за установку крестов католических миссий в 1820‐е годы»[203]. Место, выбираемое для посадки дерева свободы в пространстве коммуны, всегда значимо. В Баноне (департамент Нижние Альпы) в июне 1831 года дерево свободы пятнадцатиметровой высоты сажают под звуки «Марсельезы» и барабана прямо напротив креста католической миссии, увенчав, к великому негодованию префекта, красным колпаком и ружьем поперек ствола, так что оно образовало своего рода крест[204]. В Тарасконе 22 мая 1831 года, в Троицын день, набожные католики устраивают процессию с мощами святой Марты; местные «патриоты» замышляют антиклерикальную провокацию и с этой целью сажают дерево свободы, которое им удается отстоять, несмотря на присланный в город отряд военных численностью 900 человек[205]. В Лорьоле (департамент Дром) посадка дерева свободы имеет целью «отразить повторяющиеся атаки святош, которые торчат у ворот своих домов и насмехаются над национальными гвардейцами»[206].

В 1848 году деревья свободы распространяются с невиданным прежде размахом. Вот свидетельство столичного жителя: «Мы впадаем в древоманию. Это настоящая страсть, истинное помешательство. Я сегодня был в городе и видел деревья свободы повсюду: большие, маленькие и средние, уже посаженные, готовые к посадке или как раз сейчас опускаемые в землю. Париж того и гляди станет лесом»[207]. В пору «Христа на баррикадах» дерево свободы принимает облик демократической и республиканской Голгофы, усваивая таким образом символику — и даже сакральность — креста. Может показаться, что в этот период оно скрепляет единство, маскирует социальные противоречия до такой степени, что предстает воплощением всего гражданского общества повсюду, вплоть до мелких сельских коммун. В 1848 году с его помощью также — менее систематически — воздают почести старым и новым покойникам: сержантам из Ла-Рошели, маршалу Нею или участнику февральского восстания — на месте их гибели[208]. Однако это показное единодушие обманчиво. Посадка деревьев свободы, особенно многочисленных в больших городах, прежде всего в Париже и Лионе, — составная часть напряженной борьбы простонародья за господство над гражданским пространством и утверждение собственных прав. Так, в Лиллебонне близ Гавра 31 марта 1848 года рабочие текстильной мануфактуры тщетно пытаются посадить дерево свободы в знак протеста против новых тарифов для рабочих; силы охраны порядка подавляют эту попытку; итог: убиты четверо мужчин и две женщины[209]. Порой в одной и той же деревне появляются два конкурирующих дерева, посаженных членами конфликтующих групп: «муниципалами» и «революционерами»; такая ситуация сложилась, например, в Гамаше (департамент Сомма)[210]. Кроме того, очень скоро дерево свободы начинает выражать гнев, фрустрацию и обиду, особенно после введения правительством молодой Республики нового налога «45 сантимов»[211]. Дерево свободы вновь превращается в призыв к восстанию, виселицу, указующую на нынешних врагов: где-то это «белые», где-то — «крысы» (сборщики налогов) и вообще все граждане, которые согласятся платить новый налог; им грозят крюками и веревками[212].

В последующие месяцы и годы деревья свободы собирают вокруг себя «красных», чьи праздничные и коммеморативные ритуалы выглядят все более провокационными по мере того, как в стране устанавливается «Республика порядка»[213]. Семафор превращается в живую картину, выражающую разочарование и злобу. 24 февраля 1849 года празднование первой годовщины революции происходит вокруг деревьев свободы, украшенных по такому поводу либо колпаками и лентами красного цвета, либо иммортелями и черными креповыми лентами — в знак траура по Республике чаемой, но не состоявшейся[214]. В Пузене (департамент Ардеш) в сентябре 1850 года к дереву свободы привязали белый манекен с надписью «Вот что надо сделать с белыми, и да здравствует Республика!»; весной 1851 года в нескольких коммунах этого же департамента на деревья свободы вешают кресты[215]. Подобные сигналы извещают об исключении «партии порядка» из гражданского общества, эмблемой которой призвано служить дерево свободы. С этих пор деревья свободы наделяются огромной подрывной силой: в глазах консерваторов всех сортов они, равно как и красные колпаки, венчающие их верхушки, отныне обозначают раздор, «анархию» и «коммунизм». Семиотическая трансформация, происшедшая с весны 1848 года, оказалась резкой и радикальной, и это создало предпосылки для массового иконоборчества.

Кресты католических миссий — тоже семафоры, но представляющие собой полную противоположность семафорам революционным[216]. Очень высокие и потому видные издалека, устанавливаемые на площадях или перекрестках, они сделались неотъемлемой частью сельского пейзажа послереволюционной Франции. Особенно же важную роль они стали играть в эпоху Реставрации[217], когда около полутора тысяч миссий, действуя с «необарочной» театральностью[218], предприняли религиозную «реконкисту», включавшую в себя проповеднические кампании, публичные покаяния и публичные исповеди, процессии и наконец — в виде апогея — воздвижение крестов. В течение долгих недель миссии призывали к покаянию, а заканчивался этот процесс воздвижением креста. Происходило оно на глазах у целых толп верующих: в Авиньоне на церемонии присутствовало 40 000 человек, в Шербуре — 25 000 и т. д. Поколение спустя после Революции, особенно в тех областях, где были сильны конфронтации на религиозной почве, крест, воздвигнутый на публичной площади, означал в глазах убежденных католиков символическое отвоевывание общественного пространства[219]. Но у этой процедуры имелись и другие коннотации: искупление грехов Революции и прославление христианнейшей, «евхаристической»[220] монархии. Фигуры Христа-Царя и Короля — мученика Революции смешивались в общей покаянной атмосфере. Одновременно миссионеры призывали к покорности законной власти, а именно монархии Бурбонов. Присутствие на крестах, которые воздвигали миссионеры, бурбонских лилий довершало эту смесь политики с религией. Как бы настороженно ни относились гражданские власти (в частности, префекты) к миссиям[221], миссионерские кресты, выставленные на всеобщее обозрение, укрепляли миф о «союзе престола и алтаря»[222]. Поэтому нападения на кресты, в конце Реставрации происходившие лишь изредка, в первые годы после Июльской революции становятся массовым явлением — своего рода продолжением революционного процесса. Зачастую место крестов, резко вырванных из земли или аккуратно перемещенных в безопасные места — в церкви или на кладбища, занимают деревья свободы. Напротив, после 4 сентября 1870 года атаки на кресты не повторяются, хотя при Второй империи их было воздвигнуто не так уж мало. Кресты убрали позже и без шума, в ходе секуляризации публичного пространства в период с 1880‐го по 1914 год, то есть вне всякой связи с революционными переменами[223].

Статуи великих людей, искупительные памятники и могилы: тотемы или табу?

Не странно ли, что, ведя речь о столетии, характерной чертой которого была названа «статуемания»[224], мы только сейчас заговорили о статуях великих людей? Разве поэт Огюст Барбье уже в 1850 году не высмеивал «фальшивый этот вкус и гипса обожанье, влюбленность в алебастр и бронзы лобызанье»: все это он как раз и окрестил «статуеманией»?[225] Все дело в том, что в данном случае слово сильно опередило реальность. В первой половине XIX века статуи великих людей — которые не следует путать со статуями государей — во французских городах еще довольно редки. В Париже с 1814‐го по 1870 год было установлено всего 18 статуй великих людей, зато с 1871‐го по 1914‐й — 159[226]. Такой крупный город, как Лион, к концу Июльской монархии располагал всего тремя подобными памятниками (составлявшими компанию конной статуе Людовика XIV), а к концу Второй империи — шестью[227]. В Лиможе первая статуя великого человека, памятник маршалу Журдану, появилась только в 1860 году и до 1890 года оставалась в городе единственной ростовой статуей; в Валансе первым стал бронзовый памятник генералу Шампионне, установленный в 1848 году рядом с другим — «Свобода, разбивающая свои цепи»; впрочем, этот второй памятник простоял здесь лишь до конца Второй республики. Примеры можно умножать до бесконечности. В большинстве городов Франции пик заказов на статуи великих людей совпадает с республиканизацией гражданского пространства в 1880–1910‐е годы. Нормы демократического величия, возникшие в XVIII веке вместе с культом великих людей, находят в это время полное воплощение в «патриотически-граждански-республиканских» изваяниях[228]. Статуи эти, призванные устанавливать и распространять критерии гражданской доблести, созидали в указанный период общий республиканский мир, принимаемый большинством французов. Это не означает, что они не становились предметами обсуждения и даже очень резких споров. Разве их создатели не отступали от традиций «благородной» скульптуры, предписывавших изображать исключительно святых, королей или полководцев? Разве не платили дань вульгарному помпезному реализму, достойному «промышленного искусства»? Разве их творения не выглядели фальшиво, не напоминали «дурных комедиантов»[229]? Разве «либеральный гуманизм, которому <…> демократия служит естественным продолжением» не заводил их слишком далеко[230]?

Нил Мак-Уильям справедливо напомнил о том, какие бурные страсти разгорались в конце XIX столетия вокруг республиканских памятников, когда их воздвигали героям Революции, считавшимся слишком радикальными (Марат), или когда они слишком откровенно выражали антиклерикальные и вольнодумные убеждения, как, например, статуи Этьенна Доле, установленная в Париже в 1889 году, и шевалье де ла Барра, открытая там же в 1905 году, или памятник Ренану в Трегье, открытый в 1903 году в обстановке религиозной войны[231], или, наконец, статуя Поля Берта, появившаяся в Осере в 1889 году[232]. В начале ХХ века разгорелась даже настоящая иконоборческая кампания против республиканских статуй, увековечивающих дрейфусаров; ее развязала в 1909 году «Аксьон франсез»[233]. «Война статуй» обрушилась на памятники Золя, Трарьё, Шерера-Кестнера (в Париже) и Бернара Лазара (в Ниме): его отбитый нос вручили Шарлю Моррасу в качестве трофея[234]. Мак-Уильям делает из всего этого очень справедливый вывод: «Статуемания конца века представляет собой продолжение борьбы против сил, которые не готовы были уступать без боя символические и идеологические пространства публичной жизни»[235]. Вывод вносит существенные уточнения в концепцию Мориса Агюлона, который полагал, что в конце века статуи, воздвигнутые на площадях, становятся частью исторического и культурного наследия: «Отныне никто больше не разрушает памятники, выставленные в публичном пространстве; теперь их сохраняют, причисляя к истории и тем самым сужая их значение. Иначе говоря, в статуе теперь видят прежде всего элемент национального наследия, ценный в историческом и эстетическом отношении, полемический же ее смысл отходит на второй план»[236]. Не станем пытаться примирить эти два подхода (что вряд ли возможно); как бы то ни было, очевидно, что в конце XIX века большая часть конфликтов вокруг людей или аллегорий, запечатленных в бесчисленных статуях, разрешалась с помощью речей или граффити, а не посредством ударов молотка[237].

Великий человек, изваянный в камне, становится достойным сохранения только при условии, что его воспринимают в первую очередь как памятник, а не как политическую эмблему или даже сигнал к гражданской войне. Это диалектическое соотношение между двумя подходами к памятникам постоянно изменяется в зависимости от соотношения сил в данном жизненном пространстве. А следовательно, приобщение памятников к национальному наследию — процесс отнюдь не линейный. Это особенно ясно проявляется в наши дни, когда встает вопрос о необходимости снести памятники рабовладельцам и колонизаторам, а «желтые жилеты» в ходе демонстрации 1 декабря 2018 года наносят урон Триумфальной арке на площади Звезды, прежде, кажется, пользовавшейся единодушным одобрением.

В памятнике гораздо больше, чем эстетическое совершенство — вдобавок всегда спорное, — ценится его способность служить знаком, который маркирует пространство, но не разжигает гражданской войны. С этой точки зрения важный поворот совершается после 1830 года. В эпоху Июльской монархии и при Второй империи выбор кандидатур для увековечивания в камне стремится нейтрализовать конфликты; предпочтение отдается военным (особенно при Второй империи), ученым, изобретателям, более или менее общеизвестным художникам и писателям, порой героям далекого национального прошлого (Жанна д’Арк, Верцингеторикс и проч.). Выбор этих великих людей вдохновляется расплывчатыми представлениями о военной славе, всеобщем благе, научном, техническом или моральном прогрессе, а еще больше местным патриотизмом; одновременно происходит частичная деполитизация выбранных кандидатур[238]. Правда, правительство Второй империи несколько раз рискнуло установить памятники государственным деятелям, напрямую ассоциировавшимся с политическим режимом и его превратностями, например министрам Бийо и Морни в Нанте и Довиле: их снесли в 1870 году. Но был в XIX веке режим, который не сумел, а вернее, не захотел деполитизировать гражданское пространство; мы, разумеется, имеем в виду режим Реставрации. В это время, помимо памятников королям, предпочтение отдавалось статуям, воскрешающим память о контрреволюции, от Кателино до Шаретта и Пишегрю (в Безансоне и Лоне-ле-Сонье)[239]; не забыт был и Мальзерб, причем не столько как реформатор права и друг просветителей, сколько как адвокат Людовика XVI. Статуи, пробуждавшие животрепещущие, провокативные воспоминания о совсем недавних событиях, слишком недвусмысленно утверждали триумф тех, кто одержал победу в 1815 году, и потому вокруг них кипели политические страсти. Примерно так же обстояло дело с некоторыми памятниками, увековечивавшими основание режима, такими как «пирамида 12 марта» в Бордо[240], разрушенная в 1830 году, или колонны в честь Бурбонов в городах Кале и Булонь-сюр-Мер, вызывавшие резкое неприятие после Июльской революции. Колонна в Булони первоначально была посвящена Наполеону; в памятник славе Бурбонов ее превратили при Реставрации, увенчав земным шаром с лилиями.

К иконоборческим настроениям особенно сильно располагали памятники, возведенные в эпоху Реставрации и носившие откровенно искупительный характер. Их создатели преследовали разом несколько целей: защитить поруганную память — память о жертвах Революции; заново провести границы прошлой гражданской войны; пробудить коллективное раскаяние. Неотделимые от проекта политико-религиозной «реконкисты», эти памятники начиная с 1820‐х годов вызывали жаркие споры, а в 1830‐е особенно часто подвергались разрушению или порче. Большая часть этих памятников — законченных или нет — увековечивала память о жертве цареубийства; в Париже, Ренне, Бордо, Монпелье, Нанте, Лору-Боттеро они имели форму либо часовни, либо статуи «короля-мученика» Людовика XVI, поставленной на городской площади[241]. Другие искупительные памятники прославляли жертв более заурядных, но зато более многочисленных: в Кибероне по подписке был возведен памятник 900 жертвам высадки 1795 года, павшим «за Господа, за короля»; в Лионе часовня в квартале Бротто призвана была увековечить память о жертвах осады города в 1793 году, а часовни в коммуне Фёр и городе Оранж — память о тех, кто был гильотинирован в году II. Наконец, жертву цареубийства более недавнего — герцога Беррийского, зарезанного в 1820 году, — увековечивали памятники, стоявшие на городских площадях (в Париже, Кане, Шербуре, Лилле), и/или скульптуры внутри церквей (в Версале, Осере и Лилле)[242]. Искупительная цель во всех этих случаях оставалась неизменной: очистить пространство, оскверненное «преступлением», и «поведать самому отдаленному потомству о гибельных следствиях просвещения века сего»[243]. Казалось, что правительство вечно будет призывать к покаянию и эта повестка всегда останется актуальной. Однако общество не было готово терпеть подобные призывы, что ретроспективно сформулировал Шатобриан: «По нынешним временам впору опасаться, что памятник, возведенный ради того, чтобы внушить боязнь народных крайностей, возбудит желание им подражать: зло соблазнительнее добра; желая увековечить скорбь, зачастую увековечивают только преступление»[244]. С этой точки зрения было отнюдь не все равно, где устанавливать памятник — на городской площади или на кладбище, и в какой форме — в виде гробницы или ростовой статуи. Терпимость или нетерпимость общества к знакам очень сильно зависит от того, какой отпечаток они накладывают на гражданское пространство.

Сакральность, какой наделяли в начале XIX века пространство, отведенное мертвым, в основном уберегала покойников, даже вызывавших самые противоположные оценки, от иконоборческих надругательств. Порог толерантности по отношению к «насилию над гробницами» значительно эволюционировал в течение позапрошлого столетия. Это юридическое понятие, не раскрытое в Уголовном кодексе[245], подразумевало как порчу надгробных памятников, так и осквернение человеческих останков. Во время Французской революции, особенно в 1793–1794 годах, имели место обе эти формы насилия. «Борьба с фанатизмом» в публичном пространстве в этот период означала порой истребление реликвий святых: их сжигали в огне или топили в воде, доказывая тем самым их ничтожность[246]. «Борьба с феодализмом» в обществе проходила везде вплоть до кладбищ: роскошь аристократических могил оскорбляла взор революционеров[247]. «Борьба с королевской властью» шла в усыпальнице Сен-Дени: из великолепных гробниц в октябре 1793 года вышвырнули кости королей[248].

В XIX веке такое происходило крайне редко[249]. Тем не менее некоторые гробницы сделались полноценными политическими знаками, оказывающими мощное аффективное воздействие. Порой надгробные памятники оппозиционным деятелям, установленные по подписке, даже служат заменой статуй на публичной площади, на установление которых власти никогда бы не дали разрешения, и фрондирующие граждане совершают к ним паломничества; таковы могилы студента Лаллемана, генерала Фуа или депутата Манюэля[250] на кладбище Пер-Лашез в эпоху Реставрации или могила депутата Бодена на Монмартрском кладбище начиная с 1868 года. Вокруг этих могил в романтическую эпоху образуются либеральные микротерритории бонапартистского или республиканского характера[251]. С другой стороны, за редкими исключениями никто не нападал ни на надгробные памятники, ни тем более на останки покойных. В феврале 1831 года, в самый разгар иконоборческой кампании, монастырь Голгофы на горе Мон-Валерьен, обиталище миссионеров, был атакован мятежной толпой, и три установленных там креста были опрокинуты, но тамошнее кладбище, место упокоения многочисленных ультрароялистов, осталось нетронутым. В 1871 году Вандомская колонна и венчавшая ее статуя Наполеона, как всем известно, пострадали, но могила императора в соборе Инвалидов, несмотря на провокационные заявления Жюля Валлеса и Феликса Пиа[252], сохранилась в полной неприкосновенности. Сходным образом и некрополь в Сен-Дени во время революций XIX века больше не становился предметом тех надругательств, какие обрушились на него в 1793 году[253], а некрополь Орлеанского семейства в Дрё уцелел в 1848 году. В XIX веке выбор между тягой к разрушению знаков и уважением неприкосновенности могил разрешается в пользу священного культа мертвых. Только осквернение мощей и могил во время Коммуны 1871 года нарушило эту господствовавшую норму, но оно совершалось совсем не по той логике, какой руководствовались деятели Французской революции; мы к этому еще вернемся.

3. Политические знаки и «личные фасады»

Существуют и другие пространства, где почти ежедневно и гораздо более интенсивно ведется война знаков и цветов и создается питательная почва для иконоборчества. Это пространства на границе приватного и публичного, где люди (и мужчины, и женщины) объявляют — добровольно или вынужденно — о своей политической принадлежности. Транспарант или полоса материи, вывешенные в окне частного дома, лилия или гвоздика в петлице, трехцветная, белая, зеленая или красная кокарда на шляпе, пояс или лента значащих цветов, палка с выгравированными на ней политическими эмблемами — все эти предметы вплоть до ничтожных мелочей политизируют «личный фасад»[254] индивидов, их тело или жилище, выставленные на обозрение окружающих[255]. Историки «атлантических» революций не раз подчеркивали, как широко распространились эти практики экспозиции собственной политической позиции начиная с конца XVIII века[256]. Это объясняется несколькими более или менее совпадающими факторами, как то: ощущение индивидуации, политизация новых граждан, тяга к обновлению, насаждаемая сверху, производство политических сувениров в промышленных масштабах, новые формы потребления и материальной культуры[257] и т. д. В XIX веке эти практики продолжаются, даже усиливаются, в том числе в классах, отлученных от политики, а порой и приобретают международный характер. В Великобритании в 1810‐е годы радикалы носят красные колпаки[258]; во Франции в 1820‐е годы появляются веера, прославляющие революцию в Пьемонте, и подтяжки с портретом президента Гаити; в 1848 году либералы в Анконе носят шляпы à la Робеспьер с трехцветной кокардой[259]; в 1850‐е годы предметы повседневного обихода, изображающие итальянских революционеров, пользуются популярностью среди английских рабочих, сочувствующих движению гарибальдийцев[260].

Что же касается Франции, здесь выставление напоказ политических знаков, возмутительных или нет, безусловно достигает своего апогея в эпоху Реставрации. Во всяком случае, такой вывод можно сделать, исходя из обилия следов, которые этот процесс оставил в политических и судебных архивах. Подтверждается это и тогдашними механизмами политической коммуникации: публичное пространство, как официальное, так и оппозиционное, полнилось микрознаками: кокардами, лентами, украшениями и т. д., которые служили зримыми воплощениями политических убеждений. Эта практика, своего рода изнанка или копия выборов в палату депутатов, продолжалась с перерывами до начала Третьей республики. Смысл и социальное использование этих экспонируемых знаков многообразны: это и публичное оповещение о своих взглядах или принадлежности к некоей партии, и театральное выставление напоказ самого себя, и поддержка властей, более или менее подневольный конформизм или, напротив, провокативная оппозиционность, вызов или бравада. Как бы там ни было, в моменты сильной политизации публичное пространство превращается в арену, где сталкиваются носители знаков, получающие таким образом неформальное гражданство. Это столкновение знаков — как законных, так и запрещенных — в публичном пространстве превращается в полицейскую и политическую «проблему» для всех сменяющих друг друга правительств, поскольку оно, как кажется, может представлять опасность разом и для общественного порядка, и для незыблемости границ гражданства формального.

Одежда: политические цвета и аксессуары

Практика выбора настоящего, подлинного «политического костюма» оставалась во Франции XIX века социально и пространственно ограниченной. Конечно, некоторые парижские либералы в начале 1820‐х годов носили шляпу и одежду à la Боливар[261]; фрондирующие студенты щеголяли в фуражках à la Мина или плащах à la Кирога (в честь двух либеральных испанских генералов) либо в шляпах à la Манюэль (в честь либерального парижского депутата)[262]. Молодые республиканцы в начале 1830‐х годов надевали шляпу «бузенго»[263] и алый жилет à la Робеспьер; в то же самое время «апостолов» сенсимонизма можно было узнать издалека по их «братскому» наряду: синяя туника, красный берет и белый жилет с застежкой на спине[264]. Однако эта манера одеваться, присущая людям оппозиционных взглядов, — исключительная привилегия публики городской и элитарной. Французский XIX век не знал политики костюма, сравнимой с революционным периодом[265]. Не знал он и «мелодраматических» эффектов, наблюдавшихся в районе 1848 года в Италии: по другую сторону Альп намеренно архаическая патриотическая мода, «наряд в итальянском духе, шляпы калабрийские или à la Эрнани» получили по-настоящему широкое распространение; итальянцы исходили в выборе одежды из языка мелодрамы[266]. Во Франции же открыто объявляемые или предполагаемые политические симпатии или принадлежность к той или иной группе выражались не столько в костюме, сколько в мелких аксессуарах, украшениях или оттенках цвета; смуту сеяли именно эти миниатюрные знаки. Господствовала, насколько можно судить по письменным источникам, уличная театральность, составленная из «аффектации» и «бравады», которые и в городе, и в деревне вдохновлялись не столько кодами мелодрамы, сколько народной системой жестикуляции. Именно эта манера выставлять напоказ свою политическую принадлежность порождает конфликты и влечет за собой иконоборческие поступки — в том широком смысле, какой мы вкладываем в это понятие…

Кокарды, унаследованные от эпохи Революции, — самые явные из этих знаков на одежде мужчин и, гораздо реже, женщин. Они массово распространяются в начале эпохи Реставрации, когда начинается соперничество кокард белых и трехцветных. Эти цветовые конфликты вспыхивают повсюду, вплоть до самых глухих деревень, причем не только на юге, жители которого считаются более импульсивными. Например, в департаменте Шер процесс этот касается даже самых простых рабочих, таких как тот чесальщик, который осенью 1815 года отказался убрать со старой трехцветной кокарды синюю и красную полоски, приведя убийственный аргумент: «Я такую всю жизнь ношу»[267]. Конфликты по поводу кокард, особенно в эпоху Реставрации, часто заканчиваются криком, взаимными оскорблениями, а также собственно иконоборческими агрессивными жестами: противники разрывают кокарды, сжигают их, топчут ногами, оскверняют и т. д. В результате возникает иконоборчество «врукопашную», когда люди выставляют друг против друга свои «личные фасады». При этом насилие легко переходит со знаков на человеческие тела. В 1814–1815 годах в войну кокард вступает зеленая — или бело-зеленая — кокарда, эмблема контрреволюционной «реконкисты». Заимствованная у ливреи графа д’Артуа и у «зеленых» герцога Ангулемского — вооруженных волонтеров, принимавших участие в Белом терроре на юге Франции, а если погрузиться в историю более глубоко, у Католической лиги конца XVI века, — зеленая кокарда служит отличительным признаком «партии, открыто противостоящей правительству короля; по мнению дворян [которые ее носят], это правительство — якобинское»[268]. Появление такой кокарды свидетельствует о раздвоении законной королевской власти. В основном ее носят в западных и южных департаментах, но с сентября 1815 года она обнаруживается и в Париже, где распространяется отнюдь не только среди дворянской элиты и порождает волнения[269].

Гораздо чаще мужчины и женщины всех социальных слоев афишируют свои политические пристрастия с помощью чепцов, лент, галстуков, поясов, подтяжек, носовых платков, шарфов и перьев; менее откровенные, чем кокарды, все эти аксессуары предоставляют «зрителям» бóльшую свободу интерпретации, а владельцам — средство защиты в случае судебного преследования. Цветные ленты, обычно использовавшиеся в ритуалах компаньонажа, в частности в «проводах»[270], а также в те моменты, когда призывники тянули жребий[271], или на свадебных церемониях, при определенных обстоятельствах тоже могли обретать политические коннотации как для того, кто смотрит, так и для того, на кого смотрят.

Эти знаки, попадая в публичное пространство, пробуждают или обнажают тлеющие конфликты. Так, из‐за фиолетовых лент, появившихся в 1815 году в честь «папаши Фиалки» (Наполеон во время Ста дней), в Сен-Реми-де-Прованс выяснять отношения собрались целых четыре сотни человек[272]. В эпоху Реставрации зелено-белые ультрароялистские ленты заполонили средиземноморский юг, обнажая агонистический характер тогдашнего гражданского общества. 2 августа 1815 года, на следующий день после убийства маршала Брюна в Авиньоне, жители коммуны Лорьоль (в окрестностях города Карпантрá), дабы «отпраздновать» кровавое событие, «плясали фарандолу, причем девицы были в белых платьях с зеленой лентой вместо перевязи»[273]. После Революции 1830 года зелено-белые ленты вновь получают широкое распространение, на сей раз для указания на преданность графу Шамборскому, «Генриху V»[274].

В эпоху Реставрации среди мятежных цветов первое место бесспорно занимает триколор. Произведенные промышленным образом или в домашних условиях трехцветные кокарды распространяются тайно, возможно, сотнями тысяч, — особенно интенсивно в начале нового правления. Протоколы обысков свидетельствуют о большой изобретательности сторонников триколора: трехцветные кокарды обнаруживаются в свертках табачных листьев[275], в сундуках или внутри шляп[276], в задних комнатах лавочников, торгующих одеждой или старым тряпьем и т. д. Кроме того, их намеренно оставляют в публичном пространстве: разбрасывают на площадях и посреди улиц, привязывают к столбам и вывескам, закидывают на верхушки деревьев, а порой кладут к подножию какого-нибудь памятника, чтобы поднялся шум, собрался народ, возникла смута — результат всегда гарантирован[277]. В ту пору три цвета связываются не только с воспоминаниями о революционном десятилетии и даже не только с памятью о национальной славе, но и с мессианскими надеждами на лучшее будущее — возможное возвращение Наполеона, повторение Ста дней[278].

О другой возмутительной эмблеме, красном колпаке, вспоминают — поначалу с большой робостью — только в 1820‐е годы. Впрочем, красный колпак ассоциируется с «якобинским Террором», именуется «признаком террориста»[279] и поначалу вызывает настороженность и страх[280]. По одному этому можно судить о масштабах слома, происшедшего в 1830 году: отныне воинствующие республиканцы не колеблясь появляются на публике с красными кокардами и в красных колпаках; более того, они ждут этого от других. В Дижоне в ноябре 1832 года во время театрального представления (играли пьесу «Портной и фея») на сцене появилась богиня свободы в трехцветном колпаке, но зал остался этим недоволен и свистом и криками потребовал, чтобы «колпак был весь красный»[281]. Мэру из‐за этого шума пришлось приказать опустить занавес, а фрондирующие зрители между тем затянули «Походную песню»… Возвращение красного цвета совпадает с оживлением в начале 1830‐х годов памяти о Революции. Источник, к которому историки обращаются слишком редко, книга записей парижского морга, сообщает на этот счет несколько драгоценных деталей. Одежда повстанцев, которые погибли в 1832, 1834 и 1839 годах и тела которых были выставлены в морге, подтверждает наше первоначальное утверждение: политический костюм в полном смысле слова отсутствует, его заменяют точечные знаки принадлежности к революционерам. Никола-Ашиль Серен, шестнадцатилетний помощник мясника, погибший на баррикаде в 1832 году, носил «греческий фригийский колпак»; седельщик Огюстен Томá, участник апрельского восстания 1834 года, или Франсуа Синьон, двадцатилетний шоколадник, павший в мае 1839 года, сражались на баррикадах в красных фуражках.

Наиболее интенсивным использование красного цвета становится при Второй республике: тут к традиционным красным колпакам и кокардам прибавляются красные галстуки, жилеты, ленты или банты, шейные платки, шарфы и тканые пояса. После Февральской революции за красный цвет никого не преследовали; лишь после июньского восстания он превратился в тайную эмблему социальной республики, тем более священной, что ее потопили в крови парижских баррикад. Предметы красного цвета массово распространяются среди рабочих как в провинции, так и в Париже, однако теперь, в особенности на юге, от Вара до Восточных Пиренеев, этот цвет «маскируют» народными обычаями[282]. Амбивалентность знаков в очередной раз сообщает некоторым атрибутам двойной смысл: каталанская барретина, нечто среднее между беретом и колпаком красного цвета, или колпак рабочих из Аннонé (департамент Ардеш) могли восприниматься одновременно и как местные головные уборы, и как знаки социал-демократической провокации[283]. «Угнетенные» охотно шли на хитрость[284] и ссылались на эти местные традиции, чтобы ускользнуть от преследований полиции, и иногда им это даже удавалось.

Красный цвет на любых носителях подвергается очень жестким преследованиям, особенно после 1849 года и победы «партии порядка»: сильные префекты в эту пору стараются истреблять красные колпаки, ленты и пояса повсюду: от праздников местных святых покровителей до возмутительных фарандол и карнавалов, не говоря уже о верхушках деревьев свободы или вывесках кабаков[285]. Тем не менее «красные социалистические фарандолы»[286] не прекращаются вплоть до переворота 1851 года. В мае 1850 года дольские булочники в честь праздника святого покровителя их корпорации устраивают шествие по городу с участием «мальчика, одетого Республикой и увенчанного красным колпаком»[287] и, несмотря на запрет, повторяют эту провокационную прогулку несколько раз. В марте 1851 года кровельщик из Кондома (департамент Жер) вышел на улицу в красном пальто, и это сочли провокацией, а он со своей стороны отстаивал естественное право свободно выбирать себе одежду, поскольку законы против роскоши, принятые при Старом порядке, больше не действуют: «Я не знаю закона, который бы диктовал нам, какие костюмы носить и какого цвета… Граждане имеют неоспоримое право одеваться по своему усмотрению и по своим средствам»[288].

В преддверии 1852 года красный становится и напрямую, и метафорически предметом коллективной фобии (знаменитый «красный призрак»[289]). С ноября 1850 года на юго-востоке Франции ходят слухи о всеобщем восстании и о том, что «банды из сотни или двух сотен человек с красными лентами бродят по департаменту Ардеш и бросают вызов белым»[290]. Декабрьское восстание 1851 года, участники которого избрали красный цвет своей эмблемой, в определенном смысле укрепляет эту фобию. Многие повстанцы надевают красную нарукавную повязку и/или красный галстук или пояс, призывают к оружию с помощью темно-красных занавесок на окнах или шествуют в мятежных колоннах под красными знаменами. Эта патологизация знака идет параллельно с иконоборческими атаками.

При Второй империи красная кокарда уходит в тень, чтобы вновь возникнуть во время лионской революции в сентябре 1870 года, а затем при Парижской коммуне. В Лионе начиная с 4 сентября эту эмблему надевают граждане, которые штурмуют ратушу и провозглашают там республику[291]. Она становится отличительным знаком парижских федератов, а также — наряду с красными лентами и перьями — борющихся за свои права гражданок, в частности школьных учительниц из светских школ[292]. Но после подавления Коммуны красный, точно так же как и после переворота 1851 года, вновь патологизируется: «При Коммуне в Париже все помешались на всем красном: одежде, флагах, идеях, даже языке. <…> Красный для многих сделался смертельной болезнью; это самая настоящая болезнь, которую теперь надо изучить, чтоб избежать ее возвращения, точно так же как изучают чуму или холеру»[293].

Символический язык одежды использует и другие миниатюрные эмблемы. Пуговицы на мундирах, жилетах и рубашках также становятся носителями политических знаков; порой на пуговицах помещают портреты, более или менее заметные с первого взгляда. В эпоху Реставрации орлы и лилии соперничают среди прочего и на пуговицах. В эту пору изготовление, распространение и в еще большей степени выставление пуговиц на продажу, особенно у старьевщиков, происходят под бдительным надзором властей, стремящихся конфисковать возмутительную эмблему. В лагере побежденных эмблематические пуговицы, реальные или воображаемые, пробуждают самые безумные надежды. В октябре 1814 года в Живоре (департамент Рона) продажа мундиров, украшенных пуговицами с орлами, порождает скопления людей и «возмутительные новости» о возможном возвращении Наполеона[294]. Напротив, в лагере победителей вид запрещенных знаков возбуждает гнев и желание мести, вплоть до физической расправы с теми, кто эти знаки носит. В Лионе в первой половине августа 1815 года жандармы выходят на улицу в мундирах, на которых — за отсутствием новых пуговиц с лилиями — по-прежнему красуются пуговицы с орлами, и разъяренные ультрароялисты набрасываются на них, нарушая таким образом общественный порядок; в результате жандармам предписывают оставаться в казарме вплоть до присылки правильных пуговиц с лилиями[295].

Язык растений

Растения также используются для политизации внешнего облика, порой за счет их цвета, а порой за счет эмблематического значения, почерпнутого из геральдики или независимого от нее. Лилии, фиалки, розы красные и белые, гвоздики, иммортели, ромашки, тимьян — самые разные цветы в букетах, петлицах или на шляпах конкурируют друг с другом и становятся элементами политического языка. Языка, рождающего конфликты: выставление напоказ растений, воспринимаемых как политические, часто приводит к спорам, потасовкам, волнениям и даже насилию. Одни растения обретают политическое значение лишь пунктирно, время от времени, другие, напротив, сохраняют его очень долго. Лилия остается эмблемой роялистов в течение всего XIX века, а вот бонапартистская красная гвоздика не пережила первых лет эпохи Реставрации и лишь позже начинает отождествляться с социализмом. Политическое использование растений проникает в социальные ритуалы, казалось бы априорно чуждые всякой политизации, как то: воскресная прогулка по городу, в ходе которой мужчины и женщины часто носят цветы в петлицах или на шляпах; праздники святых покровителей или гражданские торжества, традиционно украшаемые цветами; гражданские банкеты; религиозные процессии, особенно в честь праздника Тела и Крови Христовых, в ходе которых девушки надевают цветочные венки; похороны и паломничества на кладбища[296]. «Зрители» могут понять политическую коннотацию выставленных напоказ цветов, только исходя из контекста и социальных интеракций, да и то с большим риском недоразумений и гиперинтерпретаций. В 1831 году на рынке в Монпелье белые с зелеными прожилками листья капусты вызвали скопление народа, а затем и вмешательство полиции, явившейся разоблачить и конфисковать «капусту Генриха V»[297]!

С первых дней Реставрации лилии — или, за неимением таковых, любые белые цветы — в массовом порядке использовались для публичной демонстрации преданности режиму Бурбонов. Благодаря цветам в такой демонстрации могли принимать участие, не нарушая при этом правил поведения, приличествующего их полу, даже женщины-роялистки. Порой, при определенном соотношении сил в данной местности, их жесты становились перформативными. Так, в Бордо 12 июля 1815 года, после того как власть вновь перешла в руки Бурбонов, женщины, согласно полицейскому отчету, «явились на террасе театра с белыми букетами (у одной из них лилия была бумажная), вокруг них собралась толпа, потребовавшая возвращения белого флага. Тотчас трехцветный флаг сняли, а белый занял его место»[298]. Впрочем, носить лилию не всегда безопасно: порой это провоцирует рукоприкладство со стороны иконоборцев. В Марселе 15 мая 1815 года, когда власть Наполеона начинает шататься, цветочницы, предлагающие прохожим «лилии и другие белые цветы», вызывают негодование непреклонных «бонапартистов»: они разбивают вазы и топчут ногами неугодные растения[299]. В Семюре в 1818 году во время свадебного бала два «повесы», оказавшиеся бонапартистами, задирают танцоров, носящих в петлице «жаннеты» — белые нарциссы, и, недолго думая, отвешивают этим «сторонникам Бурбонов» пощечины[300].

Легитимистская репутация закрепляется за лилиями очень надолго и сохраняется, даже когда их использование, казалось бы, уже утратило политическую актуальность. Начиная с 1830‐х годов лилии, отныне считающиеся знаком мятежа, вызывают бесконечные споры в самые неожиданные моменты, например во время религиозных церемоний. По случаю процессий в честь праздника Тела и Крови Христовых украшением балдахинов и временных алтарей служат букеты лилий, и в 1830‐е годы это зрелище рождает вопросы относительно возможного скрытого смысла подобных украшений. А вдруг они сообщают зрителям о карлистском заговоре, задуманном священниками-легитимистами? Подобные семиотические сомнения порой приводят к иконоборчеству. Так, в Плуэре (департамент Кот-д’Армор) в 1834 году, когда «карлистские дамы» возлагают букеты лилий на временный алтарь, моряки-«патриоты» не только требуют убрать букеты, но и швыряют их в лицо присутствующим при сем «карлистам»[301]. Одно поколение спустя, при Второй империи, повторяются, казалось бы, аналогичные конфликты, однако теперь «лилиям» приписывается значение не столько политическое, сколько социальное. В 1868 году в ходе антиклерикальных и бонапартистских кампаний в Перигоре и Шаранте букеты лилий и пшеницы, украшающие алтари, интерпретируются как знаки скорого восстановления церковной десятины. Они рождают множество слухов и очень серьезные волнения в полутора десятках кантонов: вооруженные палками и вилами, крестьяне врываются в церкви, требуют от кюре, чтобы те убрали подозрительные букеты, а затем сами их сжигают[302].

Сторонники Наполеона довольно широко использовали для демонстрации своих симпатий фиалку и гвоздики, а затем, после кончины их кумира в 1821 году, иммортели, или бессмертники. Эти растительные эмблемы, конечно менее известные, чем орел или пчела, тем не менее не раз служили в эпоху Реставрации причиной волнений. Фиалка начиная с 1815 года стала цветком наполеоновского мессианизма: напоминавшая о надеждах тогдашней весны, она обозначала для тех, кому хотелось в это верить, неизбежность нового возвращения императора. Те, кто сожалел о крушении империи, украшали себя букетиками фиалок, а их противникам это представлялось «бравадой» и они стремились букетики сорвать. Тот же смысл, хотя и с меньшей очевидностью, вкладывался и в красную гвоздику. Этот цветок «в петлице или во рту» воспринимался властями как «сигнал сбора», и в течение всей эпохи Реставрации его старательно изгоняли из публичного пространства. И в Париже, и в провинции гвоздика служила причиной многочисленных потасовок и превращала гражданина, ее носившего, в «нарушителя общественного порядка», за которым нужно следить и которого нужно карать особенно строго[303].

Другие растения возводятся в ранг политических знаков на основе местных обычаев и конфликтов, более ограниченных во времени и пространстве. Так, на юге, в Провансе, тимьян, или чабрец (на местном наречии farigoule), при Второй республике указывает на социал-демократических монтаньяров, наследников монтаньяров революционных[304]. Массовое использование его в качестве политического символа зафиксировано в целом ряде департаментов Прованса, от Ардеша до Дрома и Воклюза, от Буш-дю-Рона до Вара. Передовые республиканцы видят в нем «символ народа» и Горы: «серый горный тимьян, который презирают, топчут ногами, но он не сдается»[305]. Участники «красного» банкета, состоявшегося в мае 1850 года в Буше (Дром), прогуливаются с букетами чабреца в руках, распевая «Расцветет Гора опять»; так же поступают и 750 подписчиков «красного» банкета в Лурмарене (Воклюз) в 1849‐м[306].

«Соцдемы» часто носят тимьян вместе с красными лентами или кусочками ткани; тимьяном украшают «красные кофейни», в частности во время избирательной кампании 1849 года. Пара тимьян/красный цвет может при этом приобретать и более грозные коннотации. 1 мая 1849 года во время «красной» фарандолы в Шабасе республиканцы, носящие эти эмблемы, восклицают: «Да здравствуют красные и смерть белым! Мы их поджарим с тимьяном!»[307] Намек понятен: провансальскую кровяную колбасу готовят с веточками тимьяна; тимьян воспринимается как пряность, которая в качестве эмблемы народного карательного правосудия будет сопровождать политическое кровопускание. Во время Второй империи «красный» тимьян уходит в тень, чтобы вновь возникнуть в средиземноморском публичном пространстве в начале Третьей республики[308].

Животные демонстративные и искупительные

С животными из плоти и крови, превращающимися в символы, дело обстоит не совсем так, как с растениями. Домашнее животное не только воплощает в себе политические симпатии и антипатии хозяина, но и служит тотемным воплощением его врага. Этот процесс, плохо документированный применительно к XIX веку, вписывается в историю более длительную, одним из эпизодов которой стало в XVIII веке «великое кошачье побоище», сделавшееся знаменитым благодаря Роберту Дарнтону и предложенной им социальной интерпретации происшествия. Избиение котов, принадлежащих хозяину парижской книгопечатни на улице Сен-Северен, которого ненавидели его подмастерья, американский историк интерпретировал как социальный протест с сексуальными коннотациями: «перебивая хребет „серенькой“ [любимой кошке хозяйки], они, с одной стороны, обзывали супругу хозяина ведьмой, а с другой — превращали хозяина в дурака-рогоносца»[309]. Но политизация животных в XIX веке вписывается и в противоположный процесс; мы имеем в виду становление и укрепление «зоофильских» тенденций, постепенную антропоморфизацию домашних животных: разрыв между человеком и животным, наделенным чувствительностью, сужается, что, впрочем, вызывает сильный протест[310].

При Второй республике в департаменте Восточные Пиренеи некоторые социал-демократы с совершенно сознательным политическим намерением украшают рога своих быков красными лентами; в коммуне Арль-сюр-Теш активист по фамилии Батль пользуется праздником местного святого покровителя, чтобы выпустить на улицу быка с красными лентами и тем бросить вызов землякам: Батль «объявил во всеуслышание, что бык будет принадлежать тому, кто сумеет его покорить»[311]. Сходным образом в 1850 году группа социалистов-республиканцев нарочно прогуливает между двумя деревнями близ пика Канигу, в том же департаменте Восточные Пиренеи, козленка в красном колпаке[312]. В обоих случаях животное наравне с гражданами снабжается политической эмблемой, в результате чего размывается граница между человеческим и нечеловеческим. В обществах — и сельском, и городском, — где животное присутствует всегда и повсюду, оно используется не только как метафора, но и как продолжение взглядов своего хозяина. В знак сопротивления Реставрации лошадей украшают трехцветными лентами[313], а голубям прицепляют трехцветные кокарды[314]. А в 1851 году у одного мятежника из департамента Нижние Альпы[315], известного под именем Тонен, сидела на голове большая красная птица, сделавшаяся своего рода локальной эмблемой восстания в Ди´не[316].

Впрочем, гораздо чаще животное, превращающееся в символ, все-таки носит на себе какое-то клеймо или служит предметом насмешек в ходе карнавальных и иконоборческих процессий. Не случайно Роберт Дарнтон говорит по этому поводу об отрицательной «ритуальной ценности». «Некоторые животные, — пишет Дарнтон, — очень подходят для обзывания, как другие, по знаменитой формулировке Леви-Стросса, „подходят для думанья“»[317]. Прогулки с животными в сатирических и политических целях служат выражением «народного экспрессионизма» (Морис Агюлон), но не только; они продолжают традицию искупительного использования животных[318], зафиксированную во время Французской революции и сохранившуюся до середины XIX века. Чаще, чем кошки, испокон веков ассоциировавшиеся с оккультными силами и по этой причине использовавшиеся в мстительных «кошачьих концертах», эту искупительную роль исполняют собаки и ослы, реже лошади и, наконец, свиньи, продолжающие волновать народное воображение[319]. Подобные сцены, особенно частые в эпоху Реставрации, происходили и в городах, и в деревнях. В марте 1815 года при известии о «прилете Орла» (возвращении императора) один ветеран наполеоновских кампаний принимается расхаживать по улицам Тулузы в обществе собаки с крестом Святого Людовика на хвосте[320]; несколькими неделями позже сцена повторяется в Драгиньяне, только теперь на хвосте красуются лилия и белая кокарда[321]; а в Мюлузе заводчики в знак раскаяния привязывают «к гривам и хвостам лошадей кресты Святого Людовика, которыми наградили их самих»[322]. В начале Второй реставрации в Париже в квартале Сен-Марсо из одного кабака в другой водят свинью с лилией на хвосте, а в это время фрондеры-бонапартисты иронически пьют за здоровье «толстого папаши»[323]. Похожие сцены разыгрываются в коммуне Антрег (департамент Аверон): ее жители привязывают белые кокарды к хвостам собак и лошадей[324]; несколько месяцев спустя в одной из деревень департамента Рона «шалопаи» смеха ради прикрепляют белую кокарду к хвосту собаки, и она, к негодованию окружающих, бегает в таком виде по улицам[325]. Напротив, в Сен-Жилле (департамент Гар) служанка-роялистка, вдова Гине, разгуливает по городу с белой кокардой на голове, а своему псу, которого именует «бонапартистом», нацепляет кокарду красную и тем самым разыгрывает поединок с собственным домашним животным. Комментирует она это следующим образом: «Я-то роялистка и ношу белую, а вот пес мой, чертов бонапартист, разбойник, красную напялил; но как придем домой, я ему голову отрублю, вот бы и всех бонапартистов туда же»[326]. В октябре 1830 года в том же департаменте Гар, в деревне Сен-Кантен-ла-Потери легитимисты, желая высмеять революционные цвета, которые новая власть сделала государственными, прогуливают по улицам осла с трехцветными кокардами в ушах и носу[327]. При Второй республике «красные» из края Апт в департаменте Воклюз, судя по некоторым рассказам, нарядили осла принцем-президентом[328]. Иначе говоря, некоторые домашние животные или рабочий скот превращаются в негативные политические эмблемы — предмет насмешек. Во второй половине XIX века подобное использование животных постепенно сходит на нет.

Что же касается тотемического животного, его могут приносить в жертву и подвергать насилию, метя при этом в обозначаемого им политического противника. В этом случае целью иконоборцев становится порой само тело животных-символов. Коллективные представления, особенно среди простонародья, легко мирились с такими жестами, особенно до 1850 года, когда был принят закон Граммона, запрещавший публичное жестокое обращение с домашними животными[329]. Бои животных (петухов, собак, медведей и проч.) были в ту пору самым обычным делом не только в деревнях, но и в восточных пригородах Парижа (возле заставы Травли). В первой половине XIX века одной из любимейших забав сельской молодежи было отрубание головы домашним птицам или забивание их камнями[330]. В коммуне Ла-Валет (департамент Вар) в 1832 году карлисты публично высекли, а затем повесили петуха — по всей вероятности, намекая на официальную символику режима Луи-Филиппа. Морис Агюлон однажды уже привлек внимание к этому случаю, в котором увидел политизацию фольклора: «петуха используют без предварительных объяснений, поскольку так принято, но при этом помнят о тех политических ассоциациях, какие он порождает в данный момент, и с радостью их обыгрывают»[331]. Позднее, в июле 1851 года, белого петуха — в этом случае цвет важнее породы животного — носят по деревне Бельгард-ан-Диуа (департамент Дром), осыпают оскорблениями, а потом публично сворачивают ему шею, «чтобы показать, как бы надо обойтись с белыми»[332]. Во всех описанных эпизодах эмблематическое животное превращается в искупительный манекен, «козла отпущения», за которым стоит другой объект; примерно так же во время карнавала устраивают суд над Карамантраном — манекеном, изображающим Великий пост, — а затем сжигают его или вешают.

Предметы-фетиши

В XIX веке, так же как и во время Революции, политические конфликты отражаются на всем, включая самые повседневные предметы. Бритвы, ножи, настольные игры, игральные карты, полотенца, фигурные трубки, табакерки, медальоны, женские украшения, брошки и брелоки, веера, рукоятки тростей, стаканы, расписные тарелки[333], вазы, стеклышки волшебных фонарей, формы для вафель, этикетки для ликеров и духов, мыло, конфеты, пряники и гостии — все это украшается картинками, эмблемами, надписями и портретами с более или менее явным политическим смыслом. Все эти предметы во многих отношениях гибридны: это и вещи, и изображения; их можно употреблять и в повседневной жизни, и в политических целях; они приносят пользу и демонстрируют убеждения; они предназначены для частного пространства, но могут быть явлены и в пространстве публичном; они участвуют и в торговых обменах, и в обменах дарами.

В эпоху Реставрации поклонники Наполеона создали настоящий «культ возмутительных предметов», хранящих память об императоре; культ этот был распространен повсеместно, как в городах, так и в деревнях, и его разделяли представители всех классов общества[334]. Количество предметов такого типа, находившихся в обращении, достигало, по всей вероятности, нескольких миллионов. Факт этот широко известен, но слишком часто в нем видят всего лишь симптом популярности «наполеоновской легенды». Гораздо менее изучены безделушки самого разного рода, от носовых платков до мыла, украшенные изображением Генриха V, которые во множестве циркулировали в легитимистских кругах с 1830‐х годов до начала Третьей республики. Не остались в стороне и либералы с «памятными вещицами» в честь депутатов Манюэля и Фуа[335] и «табакерками Туке», выпущенными в огромном количестве для защиты Конституционной хартии[336]. Даже республиканцы прибегали для пропаганды своих идей не только к политическим катехизисам, но и к предметам-фетишам, опоре сенсуалистской педагогики. Портреты депутатов-монтаньяров украшают различные предметы, в частности шейные платки[337], а «красные» курильщики из департамента Жер в 1850 году выставляют напоказ «зажигательные [sic!] трубки, увенчанные головами Ледрю-Роллена, Барбеса и Распая»[338]. Ассоциация под названием «Демократическая и социальная пропаганда» в 1849 году объявляет своей целью распространение «предметов искусства демократической и социальной направленности»: «портретов, бюстов, статуэток, медалей и медальонов аллегорического свойства» ради образования и эмансипации масс[339]. Иначе говоря, циркуляция предметов составляет автономное, четко определенное пространство, дополнительное по отношению к сфере публичных дискуссий.

Для историка все эти разнородные предметы представляют опасную ловушку. Они бесспорно потрясают воображение своей принадлежностью к более или менее экзотическому китчу. В 1827 году кондитер в Меце выставляет на ярмарке издевательские пряничные фигурки Карла Х в иезуитском головном уборе[340]; в 1829 году во время карнавала взорам жителей Понтуаза предстает куда более изощренная композиция: орел, на нем бюст Бонапарта, а сверху два ангела, венчающие его французской короной[341]… Поражают предметы-фетиши и сложностью шифровки: многие из них имеют двойной и тройной смысл, и если на первый взгляд они кажутся совершенно невинными, то при внимательном рассмотрении выдают свою возмутительную природу; например, во многих департаментах широкое распространение получил листок с нарисованными на нем лилиями: стоило его развернуть, и из-под лилий показывался победительный орел и Наполеон, прогоняющий короля-Бурбона[342]; в том же духе выполнены бронзовые статуэтки Людовика XVIII, внутри которых прячутся крохотные бюсты Наполеона[343]. В тот момент, когда возвращение Наполеона (или его сына) на французский престол еще кажется возможным, двойное изображение напоминает об обратимости эпох и властей. Многие из предметов-фетишей завораживают также своей якобы «народной» эстетикой, которая вселяет иллюзию, будто, изучив их, историк наконец получит доступ к «народной политике», замешанной на мирском идолопоклонстве и полной фантазмов. Наконец, эти предметы поражают и привлекают своей мнимой прозрачностью: кажется, будто их наличие у того или иного человека недвусмысленно указывает на его политические верования и политическую ангажированность. Все эти фетишистские иллюзии необходимо отбросить.

Историк, как правило, получает доступ ко всем «политическим» безделушкам такого рода только благодаря посредничеству полицейских. Полицейские же рапорты уделяют преимущественное внимание производству и распространению подобных предметов или их доступности, но не позволяют вынести окончательные суждения об их значении (зачастую двойственном) или об их употреблении (также весьма двусмысленном). Архивы эти, особенно в эпоху Реставрации, действуют как увеличительное зеркало, отражающее процветающую торговлю возмутительными предметами, но также и порождаемые ею страхи. Изготовлением подобных предметов занимаются либо заключенные, которые мастерят их из соломы[344], либо ремесленники, которые тайком делают их на фабриках[345], но порой производство достигает промышленного масштаба: такова, например, серия из сорока восьми тысяч так называемых «наполеоновских» ножей, пущенная в продажу, по всей вероятности, фабрикантом из города Тьер в 1826–1830 годах[346].

Что сообщают нам полицейские рапорты о способах присваивать и осмыслять эти предметы, манипулировать ими, выставлять их напоказ или скрывать? Проникнутые глухой тревогой, рапорты преувеличивают прозрачность и перформативность описываемых знаков. Разве этикетка ликера под названием «Эликсир Святой Елены» с изображением Наполеона может не разжечь страсти и не вдохновить на бунт? Именно об этом и пишет начальник полиции департамента Рона через несколько дней после убийства герцога Беррийского: «Ничто, кажется, не способно так быстро возбудить умы, и без того горячие от природы и уже распаленные вином и крепкими напитками, как вид подобных этикеток»[347].

Между тем потребители и производители используют эти знаки разными, зачастую противоречащими один другому способами, и это доказывает, что на самом деле прозрачность их отнюдь не так велика. «Социальная жизнь вещей» соткана из подобных двусмысленностей[348]. Производители, равно как и разносчики — продавцы эстампов, табака, галантерейных товаров или модных новинок, — утверждают не без оснований, что они стремятся прежде всего отвечать на запросы анонимной публики с разными вкусами. Производители вовсе не обязательно руководствуются политическими убеждениями, их гораздо больше интересует прибыль. Некоторые даже ссылаются на свою верноподданность и законопослушность. Другие оправдывают себя эклектичностью своих запасов, в которых смешаны предметы самой несхожей направленности. В этом случае политический символ тонет в хаосе смыслов и разнородных следов прошлого. Владелец парижского «музея изящных искусств» в Вивьеновом пассаже объясняет в 1825 году присутствие в своей лавке бюстов Бонапарта тем, что они «пребывают здесь среди более восьми сотен людей, прославленных своими талантами, добродетелями или преступлениями»[349]. В 1869 году в каталоге фигурных трубок торгового дома Гамбье в Живé (департамент Арденны) императорское семейство соседствует с «узником», чьи черты напоминают мятежного Огюста Бланки[350]. В эпоху «изобретения знаменитостей»[351] визуальный пантеон обретает самые разнообразные формы, так что возмутительное изображение теряется среди множества других знаков.

Что же касается потребителей, они в первую очередь используют эти предметы по прямому назначению, строго дозируя степень их символического истолкования в зависимости от того, кто на них смотрит. Деполитизацию ближайшего прошлого, особенно после 1830 года, осуществляют, в частности, «коллекционеры» (слово возникает именно в эту эпоху). Прошлое, разъятое на кусочки и превращенное в часть культурного наследия, ускользает от политических истолкований. Манюэль Шарпи, исследовавший обстановку парижских буржуазных квартир во второй половине XIX века, приводит удивительный факт: в 1860 году Ашиль Грегуар, торговец с улицы Сен-Лазар, хранит в столовой статуэтку Людовика XVIII, в прихожей бюст Наполеона I, а в кабинете портрет республиканца Армана Карреля[352]. Трудно найти лучшую иллюстрацию для политического эклектизма коллекционера, чье собрание почти превращается в музей. Впрочем, другие коллекционеры руководствуются принципом избирательного сродства. Ими движет прежде всего желание отыскать политического покровителя для истории своей семьи. Поэтому барон де Бургуэн, шталмейстер Наполеона III, собирает в своем особняке коллекцию, полностью посвященную императорской фамилии[353].

Обстановка жилищ людей более низких сословий известна нам гораздо хуже. Кое-какие сведения имеются только о квартирах участников восстаний или заговорщиков, у которых проводился обыск. Такие обыски в большом количестве проходили после апрельского восстания 1834 года; из их протоколов следует, что в обысканных квартирах политические предметы встречаются очень редко; преобладает печатная продукция: литографированные портреты Робеспьера, Марата, Сен-Жюста, купленные у торговцев эстампами; рисунок, изображающий аллегорию Свободы[354]; ленты и куски красной ткани, которые могут послужить сигналом сбора. Обстановка в жилищах некоторых парижских мятежников в июне 1848 или в декабре 1851 года мало отличается от описанной картины: гипсовая «богиня свободы» у рабочего делегата Жака Бо, участника июньского восстания 1848 года, — восьмидесятисантиметровая статуэтка с ружьем в руках и булыжниками у ног (смысл более чем прозрачен), а также медальоны с изображением Робеспьера и Сен-Жюста[355]; у бельвильского садовника Тартенвиля — «портреты Робеспьера, Марата и всех людей 93‐го года на стенах»[356] (обе квартиры обысканы в 1851 году). Впрочем, встречаются и вещи более современные: коллекция портретов «соцдемов» или монтаньяров 1849 года, свидетельствующая об обновлении политической визуальной культуры[357].

В апреле 1834 года в скромной комнате повстанца Альфонса Фурнье, повара из Сен-Клу, обнаруживают наряду с республиканскими брошюрами «фригийский колпак красного цвета, украшенный серебряными галунами и лентами», длинный кусок красной саржи и странный предмет-реликвию. Это «четки, нанизанные на ленту и завернутые в кусок красного сукна, а поверх колпак свободы из белой бумаги с надписью „Не расстанусь с ним до самой смерти“»[358]. Вещи из наследства повстанца-республиканца, члена Общества прав человека, приоткрывают нам другой мир политических предметов, независимый от торговли, — мир скромных вещиц, изготовленных своими руками и превращенных в предмет поклонения (заметим, что речь идет о четках). Мир, очень мало изученный историками. Мир, довольно близкий к тайным обществам романтической эпохи с их ритуалами: в 1830‐е годы при вступлении в реформированные общества карбонариев использовались синие, черные и красные ленты, прикрепленные к острому деревянному бруску[359], а главное — кинжалы, неразрывно связанные с ритуальной клятвой[360]. В тайных обществах сакральность обеспечивается наличием опознавательных знаков, верность которым члены общества хранят до самой смерти.

Преданные сторонники Наполеона в эпоху Реставрации пользовались аналогичными предметами, священными для всех единомышленников: так, в сентябре 1815 года в нантском кафе бонапартисты каждый вечер «передавали из рук в руки табакерку с портретом Наполеона» и «набожно целовали это изображение»[361]. В глазах властей эта явная и, по всей вероятности, провокационная демонстрация чувств превращает группу оппозиционеров в религиозную секту. В самом ли деле в данном случае имеет место идолопоклонство или это только видимость, последствия несомненны: возмутительные предметы в публичном пространстве чреваты политическими опасностями и потому становятся потенциальными мишенями официального иконоборчества.

Когда предметы-фетиши начинают навлекать на себя атаки иконоборцев? До тех пор, пока они не пересекают священных границ частного пространства, им, как правило, ничего не грозит; исключение, как мы увидим, составляет только период 1815–1816 годов с его антинаполеоновскими чистками. И блюстителей закона, и хранителей социальных обычаев интересует не столько содержание, транслируемое возмутительным предметом, сколько степень его доступности для широкой публики. Поэтому обнаружение в ходе обыска такого предмета у частного лица само по себе не может вызвать судебное разбирательство, если, конечно, предмет этот не был виден с улицы, например выставлен в окне. Зато если становится известно, что возмутительные безделушки поступили в продажу или выставлены на всеобщее обозрение, власти судебные или даже административные нередко предписывают уничтожить и сами предметы, и формы, служащие для их изготовления[362]. Так, судебный пристав уничтожает наполеоновские эмблемы, найденные у сапожника из Барра (департамент Нижний Рейн)[363]; наполеоновские орлы и статуэтки, обнаруженные у литейщиков, подвергаются той же участи[364]. Эти жесты обрисовывают нам другое официальное иконоборчество, скрытое и оставляющее мало следов. Некоторые из заподозренных торговцев сами на всякий случай предлагают уничтожить недозволенные предметы, чтобы избегнуть судебного разбирательства; так, например, поступает торговка модными товарами из Арраса в 1829 году[365] или продавец галантерейных товаров в Нанте в 1833‐м[366]. Последний, выказывая прекрасное знакомство со статьями закона, изъявляет готовность «изничтожить их [носовые платки с изображением Генриха V], какой бы урон это мне ни принесло, потому что я вовсе не хочу, чтобы меня посчитали виновником какого-либо правонарушения». Сходным образом молодой музыкант соглашается разбить трубку, украшенную изображением Наполеона, несмотря на отсутствие судебного решения[367]. Порой иконоборчество носит превентивный и оборонительный характер: коммерсанты или простые пользователи идут на хитрость и деполитизируют свой собственный жест.

4. Интерпретация знаков: уличающие взгляды

История взгляда и его роли в политике XIX века до сих пор не написана[368]. Исследователи проявляли интерес, в продолжение идей Мишеля Фуко о паноптизме (всеподнадзорности), только к тем способам надзора, которые избирает власть для контроля над обществом[369]. Напротив, взгляды граждан на знаки и изображения политической власти практически не изучены. Антропология чувственного восприятия мало чем может нам помочь в этом отношении, поскольку она занималась преимущественно научным знанием и оптическими приборами, от которых зависели «скопические режимы» (режимы взгляда) в XIX веке[370]. Между тем определенные сведения об «искусстве наблюдателя» (наблюдателя политического) можно извлечь также из полицейских и судебных архивов; полезны и некоторые эго‐документы, авторы которых особенно внимательны к политическим знакам и тому, что за ними скрывается. Расшифровывать знаки, разгадывать все то, чего они не выражают открыто, — этим делом профессионально занимаются полицейские, префекты или судьи, но порой такая же задача встает перед простыми гражданами. В этом отношении история иконоборчества неотделима от истории взгляда: знаки преследуемые и уничтожаемые — это те самые знаки, которые «оскорбляют» взор (выражение это повторяется очень настойчиво, так же как во время Революции), угрожают общественному спокойствию, укрывают подпольные организации, провоцируют уличные сборища, встают на пути творящейся истории… Роднит всех «оскорбленных» то, что они истолковывают политические знаки как индексы, или улики[371]: это знаки не просто иконические или знаки-символы[372], они отсылают не просто к некоему референту (такому, как король, суверенный народ, великий человек и т. д.), но к другим более или менее потаенным реальностям, как то: близящаяся революция, завуалированное мнение, проект заговора, инакомыслие и проч. В этой книге мы можем представить лишь некоторые наброски истории уличающих взглядов в XIX веке. Эти взгляды подобны «уликовой парадигме», о которой писал Карло Гинзбург применительно к гуманитарным наукам конца XIX века[373]; они концентрируются на деталях, которые слывут незначащими либо из‐за своей малости, либо из‐за своей банальности, но тем не менее служат симптомами скрытой реальности.

Интерпретация творящейся истории

Если бумаги, хранящиеся в административных архивах первой половины XIX века, уделяют такое большое внимание политическим знакам, объясняется это всеобщей уверенностью в том, что народ воспринимает историю с помощью видимых знаков. «Народ смотрит прежде всего на внешние знаки», как изящно выразился один мэр эпохи Реставрации по поводу возмутительной эмблемы у въезда в его город[374]. Сходным образом во время Ста дней префект полиции, заметив, что владельцы табачных лавок еще не вернули на свои вывески имперских орлов, замечает: «Нет сомнения, что на это обращают внимание люди из народа, которые судят только по простым приметам»[375]. Народ — это прежде всего тело, его политические действия основываются не на разуме, а на показаниях органов чувств, из которых глаза, пожалуй, самые благородные. Эти стереотипы, повторяющиеся в речах властей и лежащие в их основе, создают устойчивое представление о некоей «народной натуре», о которой писали уже в XVIII веке[376]. Однако, хотя дискурс остается внешне неизменным, после Революции взгляд начинает предъявлять новые требования: непостоянство политической ситуации, бесконечные сломы и взрывы проявляются прежде всего в перемене знаков и цветов. Вдобавок, что бы ни утверждала политическая онтология, исходящая из жесткого «разделения чувственного» между теми, кто владеет логосом, и теми, кто им не владеет, визуальная чувствительность присуща отнюдь не только народным классам[377].

В первой половине XIX века о любой смене политического режима люди в провинции узнают прежде всего по визуальным знакам. Все рассказы провинциальных жителей о событиях 1814, 1815 или 1830 года непременно включают в себя упоминание о приезде почтовой кареты, украшенной флагом нового цвета. В обстановке информационного вакуума, когда телеграфические депеши не доходят до простых граждан, когда выпуск газет приостанавливается (в 1830 году) или они выходят ограниченным тиражом, а курьеры прибывают с опозданием, исчезновение королевского или императорского герба, появление или уничтожение флага трехцветного или белого служат для граждан источником твердого знания, сменяющего сведения фрагментарные или противоречивые. Современники в один голос рассказывают о том, как визуальные знаки извещали их о реальных событиях. Если информация, передаваемая из уст в уста, сомнительна, цвет государственного флага, напротив, транслирует информацию совершенно точную. Так, супрефект Авена (департамент Нор) пишет по поводу революции 1830 года:

Отсутствие газет за 29, 30 и 31 июля посеяло повсюду тревогу и волнения. От приезжих было известно, что в столице произошли серьезные события, но новости, излагаемые и передаваемые устно, рассказанные, поясненные и истолкованные по-разному, лишь сильнее разжигали умы. Вечером 1 августа в Авен прибыл дилижанс из Сен-Кантена, украшенный трехцветным флагом, и стал источником несомненных сведений, которые позже подтвердила телеграфическая депеша.

Официальная афиша, вывешенная на улице, не более чем последний этап передачи информации, этап, который вдобавок предполагает наличие публики, умеющей читать. Напротив, цвета — это первый сигнал политического слома для коллективного сознания.

Та же визуальная коммуникация сохраняется и в 1848 году, хотя и в менее явной форме. Так, в городе Шатийон-сюр-Сен 25 февраля 1848 года ситуация остается неопределенной вплоть до приезда почтовой кареты; увидев кондуктора с красной повязкой на руке, все убеждаются в победе республиканцев: «В Париже Республика взяла верх, это точно»[378]. Впрочем, к этому времени ритм и способы передачи информации претерпели уже глубокие изменения. В эпоху Реставрации новость о восстании в Гренобле (в 1817 году) дошла до По через девять дней[379]. В 1848 году о парижской революции становится известно через два, максимум через три дня[380]. К середине века работа оптического телеграфа усовершенствовалась, хотя он по-прежнему зависит от погоды, а доставка депеш ускорилась и теперь они доходят даже до маленьких коммун. Но монополия на телеграфическое сообщение по-прежнему остается у государства, которое, следовательно, может регулировать скорость распространения новостей: «префекты получают информацию на несколько часов раньше, чем население департамента»[381]. В 1870 году благодаря густоте железнодорожных линий и электрическому телеграфу информация стала передаваться еще быстрее. В Люнеле (департамент Эро), куда в 1815‐м новости доходили за неделю, о провозглашении в Париже республики узнают спустя несколько часов: вечером 4 сентября 1870 года мэр получает телеграмму и тотчас распространяет ее письменно и устно, под звуки трубы, в разных кварталах города[382]. «Цивилизация газеты»[383], сложившаяся к 1860‐м годам, и появление грамотного большинства довершили дело: визуальная коммуникация перестала быть главным источником сведений о политических переломах.

Напротив, в первой половине XIX века обостренная чувствительность к знакам и краскам превращает эти последние в богатый источник слухов. Это очевидно применительно к первым годам эпохи Реставрации, когда законность той или иной власти постоянно подвергается сомнению, когда учащаются намеренные или случайные «кризисы слухов»[384] и когда жители деревень питают фантазматические мечты о возвращении Наполеона. Позже мы вернемся к этим цветовым слухам самого разного рода, нередко используемым в корыстных целях. Пока достаточно подчеркнуть, насколько большую роль в возникновении подобных слухов играет иконоборчество: народное внимание к «приметам», упомянутое выше, очень рано превратило исчезновение белого флага в предвестие скорого появления императора. Когда в августе 1816 года в деревне Пло (Канталь) с колокольни местной церкви снимают королевский флаг, это порождает целый ряд панических слухов. Один из жителей Пло замечает: «Надо думать, что-то новенькое приключилось и стриженый вот-вот вернется, коль скоро во многих коммунах убрали белый флаг, да вот и у нас в Пло тоже; гляньте на колокольню, флага-то там уже нет», а соседка добавляет: «Должно быть, что-то страшное стряслось, коль скоро с колокольни белый флаг убрали, мы уж этим всем наелись досыта, больше нам не надобно»[385]. Эти цветовые, или семиотические, слухи возникают во множестве и в первые годы Июльской монархии. Из слуха о короновании литографии герцога Бордоского и шествии с белыми флагами вырастает иконоборческий бунт в церкви Сен-Жермен-л’Осеруа в феврале 1831 года[386]. В ноябре 1836 года восстановление королевских лилий на решетке Реймсского собора в ходе реставрационных работ вскоре после смерти Карла Х провоцирует слух о близящейся коронации в Реймсе Генриха V: «Г-н де Латиль[387] возвратится, а на Пасху Генрих V будет в Реймсе»[388].

Это восприятие истории с помощью знаков объясняется отнюдь не только недостатком информации или политического мышления. Во многих личных дневниках провинциальных эрудитов или нотаблей первой половины XIX века постоянно встречаются записи, в которых цвета и знаки предстают субъективными маркерами коллективной истории. Визуальное описание эпохи дает себя знать в моменты сломов, прежде всего в 1814–1815 годах, а затем в 1830‐м. В этом отношении особенно показателен случай жительницы Марселя Жюли Пеллизон, буржуазки легитимистских убеждений, которая жила в пригороде, но была в курсе происходящего, поскольку черпала информацию из местных газет. Рассказывая день за днем о событиях Июльской революции, она судит о соотношении местных политических сил, исходя из войны цветов. Она смотрит на послереволюционную историю Марселя глазами побежденной и бережно собирает «улики», предвещающие, как ей кажется, возврат к прошлому. Она не пропускает ли одной визуальной или цветовой детали, которая могла бы свидетельствовать о чаемом — но совершенно нереальном — возвращении на престол Карла Х. Лишь только в городе распространяется слух о новом появлении белого флага, Жюли, опираясь на опыт Ста дней, заносит в дневник:

В четверг 19 августа начали ходить смутные слухи о том, что скоро вновь вывесят белый флаг, а назавтра эти слухи сделались более определенными, так что каждый уже поздравлял себя с победой. Все вспоминали, как в конце Ста дней мы увидели этот флаг в то самое время, когда менее всего этого ожидали (и все порядочные люди предались сладостной надежде). В городе говорят открыто, что белое знамя уже веет над Парижем и что вскоре оно возвратится и в Марсель. Но никакие подробности не известны и нет ничего, что могло бы подтвердить эту чересчур радостную весть. <…> Боже мой! Пусть свершится это чудо, и я умру счастливой[389].

1 сентября Жюли Пеллизон радуется «угрюмому молчанию», которым встретили «смехотворный фарс» национальной гвардии, вывесившей в городе трехцветные флаги. 5 сентября во время процессии доминиканцев из монастыря Святого Лазаря она с досадой отмечает «целый лес флагов, поднятых поневоле»: «Он [монсеньор Мазено] был вынужден вывесить трехцветный флаг на епископском дворце и на всех церквях; даже продавцов табака обязали поступить так же»[390]. Несколько дней спустя она опять заносит в дневник слух о возвращении белого флага[391]. Но затем, увидев в городском музее копию картины Давида «Клятва в Зале для игры в мяч», она смотрит на нее с отвращением и резюмирует: «Картина очень современная, потому что мы возвратились в то самое состояние, в каком пребывали в 1789 году»[392]. Еще месяц спустя она опять слышит разговоры о возвращении белого флага: «В последние три недели или даже целый месяц в Марселе ходил слух, что Карл Х вот-вот вернется и все в этом так уверены, что готовят великолепные белые флаги — шелковые с золотой вышивкой»[393]. Она радуется празднику, который роялисты из Тараскона устроили наперекор официальным торжествам в День святого Карла: туда «допустили только тех, у кого под фраком или воротничком спрятана белая кокарда»[394].

Интерпретация убеждений: недостижимая прозрачность знаков

Обостренная чувствительность к знакам сказывается также в маниакальном пристрастии полицейских и администраторов к появлению в публичном пространстве знаков нестандартных или возмутительных, в фиксации иконоборческих микрожестов (срывание кокард и т. д.) и в убежденности, что все это оказывает влияние на общественное мнение. Своего апогея эта чувствительность достигает в эпоху Реставрации, когда начинает складываться визуальная семиотика «общественного мнения». Семиотика эта основывается на точном опознании возмутительных знаков и на отыскании микродеталей. Она сопровождается оценкой воздействия этих последних на общественное мнение. Большой специалист по оценке «умонастроения общества», министр полиции Деказ дает одному из префектов урок отыскания визуальных улик. После того как 15 августа 1817 года, в День святого Наполеона, на улицах были замечены подозрительные красные гвоздики, он поручает префекту департамента Вогезы провести дотошное разбирательство:

Дайте мне отчет, прошу вас, о том впечатлении, какое 15 августа сделали эти красные гвоздики. Выставляли ли их напоказ? Привлекали ли они внимание? Отдавали ли им предпочтение одни классы общества более, чем другие? Частенько именно по этим деталям можно судить о переменах в общественном мнении, и я хочу надеяться, что вы не упустите ни одной возможности собрать о нем самые точные сведения. Итак, мне угодно, чтобы вы как можно скорее позволили мне составить суждение о сем предмете[395].

Эта семиотика «детали» подразумевает, что полицейский смотрит одновременно и на возмутительные жесты (подчеркнутые, вызывающие), и на лицо зрителей того или иного класса (мнения у них различные), чтобы наконец проникнуть в их предполагаемые тайны или секреты. Нетрудно догадаться — и префект, раздраженный указаниями министра, сам об этом говорит, — какими опасностями был чреват подобный подход, неминуемо ведущий к наделению знаков сверхзначениями и тем самым провоцирующий на иконоборчество и гражданское насилие.

В самом деле, архивы этого периода полны более или менее жарких споров относительно якобы возмутительных знаков, которые, однако, предстают таковыми только в глазах бдительных полицейских или граждан-ультрароялистов. Так, деревенского скрипача задерживают за то, что он повязал на свою скрипку трехцветную ленту, хотя среди цветов был еще и зеленый[396]; белые ленты, привязанные к башенным часам в Осере, под порывами ветра напоминают возмутительного орла и вызывают панику среди горожан[397]; компаньонов-столяров обвиняют в том, что они украсили себя трехцветными лентами, тогда как ленты были цвéта их корпорации[398]; многоцветную иллюминацию по случаю крещения герцога Беррийского в 1821 году из‐за «оптического обмана» сочли трехцветной[399] и проч., и проч. Эти параноидальные видения и сверхчувствительность к политическим знакам вовсе не являются исключительной принадлежностью ультрароялистов. Точно так же в начале Июльской монархии карлистские эмблемы отыскиваются там, где их может различить только патриотический взор: в Авиньоне в 1832 году обыкновенное мокрое полотенце принимают за белый флаг, и это зрелище вызывает скопление людей и угрожающие крики («Долой тряпку! Карлистов пора выкинуть в окно!»)[400]; моряков из города Сет обвиняют в том, что они нацепили белые кокарды, тогда как на деле кокарды оказываются просто жирными пятнами на головных уборах[401]; невинная гравюра, изображающая букет из лилий вперемешку с анютиными глазками и розами, появившись на окне одного дома в Нанте, собирает толпу народа, после чего начинается полицейское расследование по делу о возбуждении беспорядков[402]. Нарушения общественного порядка, распространение слухов меняют оптику и заставляют выискивать в общественном пространстве мельчайшие диссонансы. Гражданские распри в обществах, где знаки играют повышенную роль, «бросаются в глаза», обостряют внимание к визуальной стороне дела.

Возможность двойного истолкования знаков влечет за собой, особенно в эпоху Реставрации, неотвязный вопрос: а что, если политические знаки лгут? А что, если они не что иное, как маски? Хитрости и двойная игра в эту эпоху «флюгеров»[403] приучают зрителей, будь то простые граждане или полицейские, к известной недоверчивости. Архивы в самом деле подтверждают, что ношение трехцветных кокард под белыми и готовность в любую минуту сделать тайное явным были распространенной практикой, во всяком случае среди наполеоновских ветеранов. Другие знаки еще более коварным образом отсылают сразу к нескольким противоположным означающим, как, например, лента с королевскими лилиями, скрывающая аллегорию свободы; она в 1816 году была намеренно выставлена на улице города Блан (департамент Изер) с надписью «Да здравствует Император!»[404]. Подобные предметы с двойным смыслом, скрывающие под бурбонской формой наполеоновское содержание, в эпоху Реставрации были отнюдь не редки.

Как же в таком случае отличить по внешности подлинного роялиста? Можно ли считать визуальные знаки достойными доверия? В августе 1815 года анонимный путешественник пишет министру внутренних дел по поводу «департаментов, по которым он проехал», направляясь на восток Франции:

Французы осматривают, изучают друг друга с мрачной тревогой; белые ленты, белые кокарды используются более как охранная грамота, чем как знак единения; всякий боится доноса, люди больше не сообщаются меж собой, они избегают общения, и, каким бы кротким ни было нынешнее правительство, умы преисполнены ужаса, именуемого королевским; ужас этот искажает все привязанности, вскоре он осквернит самые благородные чувства, если только правительство не поспешит успокоить тревоги, страхи и волнения[405].

И в самом деле, известны случаи, особенно в южных департаментах, когда граждан обвиняли в том, что они скрывают свои истинные убеждения за лояльными знаками и, можно сказать, бесчестят эти знаки своей двуличностью. В Тулоне офицера-бонапартиста, из конформизма вывесившего по случаю процессии с бюстом Людовика XVIII белый флаг, вынуждают его убрать, под тем предлогом, что «бонапартист им владеть недостоин»[406]. У юного Агриколя Пердигье, сына бонапартиста, в окрестностях Авиньона отнимают белую кокарду и разрывают ее на части: «Мальчишка, разбойник, отродье террориста 1789 года, как ты смеешь носить белую кокарду? Ты что, не знаешь, что ты ее недостоин?»[407] Об аналогичной логике мщения свидетельствует и сцена, запечатленная в авиньонских судебных архивах: семнадцатилетний тафтянщик-«бонапартист», во время «царствования узурпатора» наводивший ужас на весь квартал, осмеливается в 1816 году показаться на улицах Авиньона с белой кокардой[408]. Молодые роялисты, поймавшие его «дерзкий» взгляд, срывают с него кокарду и напоминают ему, что человек, ненавидящий короля, «недостоин» носить священную эмблему. Сцена кончается дракой, которой кладет конец удар ножа.

В результате стремление к единодушию в ситуациях напряженнейшего гражданского конфликта (перечисленные выше случаи приходятся на время Белого террора) потенциально ведет к своеобразной апории. Противник обязан, пусть даже принудительно, обзавестись знаками воцарившейся власти, но, нося эти знаки, он их оскверняет, а значит, они подлежат уничтожению. Апория эта находит выражение в жестах по видимости противоположных. С одной стороны, во время Белого террора звучит требование запечатлеть священные знаки наступившей эпохи даже на самом теле противника. «Мы вколотим в вас лилии палками», — угрожают ветеранам наполеоновской армии в Тулоне[409]; в департаменте Гар женщин — «якобинок» или «бонапартисток» — наказывают «королевским вальком», который оставляет на их ягодицах отпечатки бурбонских лилий, и выщипывают у них волосы с криками «Глядите, глядите, у нее шерсть трехцветная!»[410]; явных бонапартистов заставляют целовать бюст короля и проч. Но, с другой стороны, в то же самое время лилии и белые кокарды, которыми дерзают украсить себя «предатели», подвергаются безжалостному уничтожению. Противоречие тут, впрочем, только кажущееся: первые жесты — позорное наказание, подобное тому, к какому приговаривает суд. В этом случае политический знак — не свидетельство политической позиции, а лишь заместитель монарха, карающего тело преступника. Во втором же случае знак, выставляемый напоказ, не более чем маска, которую, напротив, надлежит сорвать.

Интерпретация возмутительного

Из настоятельного требования ясности, господствующего в постреволюционном обществе[411], вытекает также, если говорить о политической сфере, необходимость интерпретации скрытых знаков. Чтобы уловить опасность, возникшую в публичном пространстве, необходимо расшифровать знаки — как те, которые способны породить беспорядок (именно таков, в сущности, смысл выражения «возмутительный знак»), так и другие, менее заметные, по которым опознают друг друга члены политического подполья, заговорщики и прочие смутьяны из тайных обществ[412]. В первом случае полицейский взгляд предшествует государственному иконоборчеству, а зачастую его и готовит: возмутительные знаки, если они выставлены напоказ, могут быть убраны или уничтожены, если только их не требуется сохранить в качестве улик для грядущего судебного разбирательства. Именно о такой административной интерпретации возмутительных знаков у нас сейчас и пойдет речь.

Юридические рамки отношения к ним были определены уже в начале эпохи Реставрации. Законодательство это останется неизменным вплоть до закона о печати 1881 года, в котором о визуальных возмутительных знаках больше не говорится ни слова[413]. Исключительный закон от 9 ноября 1815 года о «возмутительных криках и сочинениях» грозит наказанием за «демонстрацию и распространение рисунков, гравюр и других изображений», созданных с целью «прямого или косвенного призыва к свержению правительства или изменению порядка престолонаследия». Возмутительными объявляются деяния тех, кто, во-первых, словами или изображениями подвергает сомнению законность правящего режима, а во-вторых, выставляет такие изображения напоказ или на продажу. Закон, таким образом, защищает монополию власти на знаки и карает проявление людьми собственного мнения, выражающееся в публичной демонстрации подрывного изображения или эмблемы[414]. Два закона о печати — 1819 и 1822 годов — подтверждают эту логику, вписывая возмутительные знаки в широкую категорию, в которую входят «знаки неразрешенных собраний» и «знаки или символы, имеющие целью возбуждение духа мятежа или нарушение общественного спокойствия». Закон карает прежде всего тех, кто посредством знаков разжигает беспорядки в обществе, и старается пресечь мобилизационное и аффективное воздействие этих возмутительных знаков. Вторая республика подхватывает традицию и после событий июня 1848 года принимает аналогичные постановления[415].

Однако не менее, чем закон, важны полицейские и административные практики, о которых свидетельствуют архивы: только эти практики позволяют понять, что именно считалось источниками возмутительного духа. По архивным документам видно, к чему полицейский взгляд был особенно чувствителен: полицейские донесения содержат порой настоящие семиотические дискуссии. Максимальная чувствительность к возмутительным знакам отличает три периода: эпоху Реставрации (включая 1820‐е годы, когда режим уже укрепился), Вторую республику (начиная с 1849 года) и, в меньшей степени, первые годы Июльской монархии; характерно, что на эти же периоды приходится максимальный подъем иконоборчества. Дело не только в том, чтобы выслеживать повсюду знаки уже известные, например наполеоновские изображения и эмблемы, но и в том, чтобы обнаруживать там, где они циркулируют, новые подрывные знаки, а также знаки более банальные, которые их пользователи наделяют новыми значениями. Во всех трех случаях главная задача — искоренять любые знаки инакомыслия, способные мобилизовать толпу.

В эпоху Реставрации полицейское и административное выслеживание новых знаков, объявляемых возмутительными, достигает впечатляющего размаха; подозрения вызывает все: красные гвоздики, золотые сердечки[416], красные кинжалы, черные булавки, усы[417] и проч. Дело доходит до настоящей паранойи. Показательный пример: в 1822 году полицейский комиссар конфискует на ярмарке в Куси (департамент Эна) «возмутительные» рукоятки ножей; ему показалось, что на них изображено лицо Людовика XVI, а гвоздик нарочно вбит «прямо в шею злополучного государя, дабы напомнить о роде его смерти»[418]. Больше того, на рукоятках обнаружился мартиролог всего августейшего семейства: изображение герцога Беррийского было подобным же образом осквернено гвоздем, вбитым на уровне груди, а изображение герцога Энгиенского — на уровне головы[419]. Судебное следствие пришло к выводу, что в данном случае для тревоги не было ни малейшей причины: на рукоятках не нашли никаких изображений, а гвозди были вбиты без всякой иконоборческой злокозненности; иначе говоря, имел место семиотический бред… Травма цареубийства искажала полицейский взгляд, даже когда он обращался на самые повседневные предметы.

Полицейский взгляд обращается также к общественным последствиям выставленных напоказ возмутительных знаков и изображений: сборищам, слухам, пророчествам (в частности, связанным с наполеоновскими знаками), визуально наблюдаемым эмоциям зрителей. Жесты, выражающие поклонение (целование изображений), ложные новости, спровоцированные видом пуговицы с орлом, тщательно протоколируются. Внимание к ним было особенно пристальным в эпоху Реставрации, оно остается таковым и при Второй республике, но с некоторыми нюансами. В это время полицейских не меньше, чем способность знака вызывать эмоции, наблюдаемые эмпирически, интересуют собственно политические формы использования знаков: сопровождающие их ритуалы, события, благодаря которым они выставляются напоказ, их «кадрирование» прессой или политическими обществами. Разговоры о так называемой «красной партии», обладающей собственными эмблемами, — тоже одно из следствий возникновения этого нового взгляда. Так, запрещение красного знамени и красного колпака после летних событий 1848 года вытекало из их присутствия на баррикадах в июне этого года: история якобы подтвердила их связь с разжиганием гражданской войны[420]. Знаки хотя и не официальные, но до тех пор не считавшиеся незаконными, делаются откровенно возмутительными.

Не менее показательны споры по поводу эгалитаристского ватерпаса в 1849 году. Министр внутренних дел излагает в связи с этим свою концепцию возмутительного знака: она «достаточно широка, чтобы в нее можно было включить эмблемы, которые, не будучи возмутительными сами по себе, сделались таковыми вследствие политических событий или любых других обстоятельств»[421]. В глазах министра эгалитаристский ватерпас, изображенный на многочисленных афишах рабочих ассоциаций, может быть причислен к возмутительным знакам «в том случае, если партия, враждебная правительству, сообщила ему значение, превращающее его в символ бунта и анархии». Впрочем, сознавая юридическую уязвимость своей аргументации, он рекомендует не запрещать ватерпасы в судебном порядке, но тем не менее убирать их с вывесок, доступных всеобщему взору, поскольку полиция, надзирающая за порядком на проезжей части, наделена таким правом. Та же самая логика будет оправдывать массовое уничтожение деревьев свободы в конце Второй республики — официально потому, что они мешают движению транспорта, неофициально же по причине их политического использования «красными».

Эта полицейская чувствительность к знакам, указывающим на политические убеждения, ослабевает во второй половине XIX века. В начале ХХ века венки из красных иммортелей, принесенные к Стене федератов в память о павших коммунарах, не вызывают нареканий, но тот венок, на котором значилось «Жертвам убийц Коммуны», с кладбища убрали. Недавние исследования показывают, что на смену «надзору за знаками», о котором мы говорим, приходит «надзор за письменными сообщениями»[422]. Причиной возникновения этого надзора становится прежде всего настоящий графический взрыв — обилие афиш (особенно во время Коммуны), граффити и плакатов, грозящее перерасти в «графическую преступность», которую необходимо пресекать. Перед лицом этой новой опасности полицейские изобретают новые формы изучения письменных сообщений: описание, тщательное копирование, почти этнографическое прочтение письменных жестов. Филипп Артьер замечает по поводу граффити на статуе Республики: «Полицейский уточняет не только где обнаружен текст, но также каков его размер, какими чернилами и на каком носителе он написан и какова его сохранность. Агент сообщает также о смуте, какую вызвал описываемый текст; сегодня мы бы говорили о его броскости»[423]. Коротко говоря, полицейские перенесли свое внимание с возмутительных знаков на беззаконные надписи. Этот перенос сопутствовал другой перемене — самих возмутительных практик, в которых все большую и большую роль стала играть культура письменная. Это подтверждается изучением увлекательнейших документов из архива полиции, посвященных следам кризиса 16 мая 1877 года[424]: донесения полицейских сообщают о нескольких сотнях самодеятельных надписей самого разного рода (граффити, зажигательные плакаты, надписи на официальных афишах и проч.); зато сообщений о визуальных знаках и манипуляциях с изображениями совсем немного[425]. Одна лишь фотография Мак-Магона с веревкой на шее, выставленная на вокзале Сен-Лазар, напоминает о прежних иконоборческих жестах. Носителем возмутительных сообщений становится письменность, и насилие над изображениями окончательно уходит в прошлое.

5. Витальность знаков и изображений

Иконоборческий механизм, как подчеркивает один из главных теоретиков visual studies, Уильям Джон Томас Митчелл, — плод двух соединяющихся верований: в то, что «связь изображений с их референтом прямая и прозрачная», и в то, что «изображения способны ощущать оказываемое на них внешнее воздействие. Они не просто прозрачные посредники, могущие только передавать сообщения, они подобны живым созданиям, наделены чувствами, намерениями, желаниями и способностью действовать»[426]. Иконопочитание и иконоборчество с этой точки зрения — не что иное, как две противоположные грани одного и того же явления. Митчелл в этом сходится с Фридбергом, который видит в иконоборческом жесте проявление «власти изображений», то есть ощутимого присутствия референта в оскверняемом образе. «Я заметил, — пишет Фридберг, — что позитивные и негативные реакции на изображения часто оказываются двумя сторонами одной медали и что эта диалектика достойна гораздо большего внимания, чем то, какое ей уделяли до сих пор»[427]. Впрочем, это «оживление» образа или знака не внеисторично, оно, разумеется, зависит от социальных контекстов. Отсюда вопрос: следует ли считать, что в XIX веке секуляризация и развенчание политических изображений выхолостили из них любое реальное присутствие референта? Следует ли полагать, что тиражирование изображений в эпоху технической воспроизводимости, лишившее изображения какой бы то ни было «ауры», только усилило этот процесс?

Народный язык и олицетворение политики

На витальность, приписываемую политическим знакам и изображениям, указывает прежде всего язык. Морис Агюлон называл специфическое народное отношение к политике, образуемое из олицетворения, символизма и ритуализма, «экспрессионизмом». Составляя «моральный портрет народа в 1815 году» в Провансе, он подчеркивал, что народный язык «архаичен» и пропитан «насилием и мятежностью»[428]. В народной лексике преобладают «конкретные зримые образы»: «шляпы» и «чепцы» вместо мужчин и женщин, «объедалы» вместо богачей и капиталистов и т. д. Многочисленные исследования подтверждают, как кажется, по крайней мере для первой половины XIX века, что подобные визуальные олицетворения политических (и социальных) явлений были очень распространены в крестьянском и рабочем языке[429]. Политические визуальные знаки, изображения, эмблемы, символы помогают народным классам воспринимать и описывать социальную и политическую реальность, оставаясь вдали от абстрактных споров. Отождествление человека с «орлами» или «лилиями» в эпоху Реставрации, с «белыми» или «красными» при Второй республике четко выражает, какую сторону он принимает в современных конфликтах, и метонимически определяет противоборствующие лагери. В апреле 1814 года в Тулузе роялистски настроенная толпа, сбив с фасада ратуши медальон с изображением Наполеона, затягивает триумфальную песню про охоту на «орла»: «Aro l’aven atrapat l’aousel de las grossos alos» (Мы поймали эту птицу с большими крыльями) — и та же самая песня звучит в 1870 году после падения Наполеона II[430]I. Аналогично в Осере 26 сентября 1815 года мельник, заметив на вывеске «тамбурин с французским гербом», восклицает, что «лилии — самое настоящее дерьмо и носят их одни псы»[431]. С помощью языка вымышленных сообществ политические ярлыки наклеиваются внутри деревни или квартала. Порой это происходит в рамках споров сугубо локальных и мирских. В деревне кланы «охотно облагораживают свои местные разборки, прикрываясь фригийским колпаком или королевской лилией»; «противоборство позволяет очертить границы каждого сообщества <…> остается лишь увековечить достигнутое с помощью какого-нибудь флажка или пароля — красного колпака или куска белой материи», — пишет Мишель Брюно по поводу Руссийона[432]. В ходе непримиримой борьбы за господство в гражданском пространстве люди идентифицируют себя и других с помощью цвета или эмблемы. В Ренне грузчик Алло, известный своим бонапартизмом, получает прозвище «фиалка»[433]; нантские крестьяне во время свадебного обеда в 1831 году восклицают: «Вы живете под трехцветным флагом, а мы под белым, и вы нам не указ»[434]; в августе 1849 года бывший парижский мобильный гвардеец, оказавшись в департаменте Юра, кричит на проселочной дороге: «Да здравствует красная Республика! Долой белых! Да здравствуют красные!» — и размахивает красным платком[435].

В декабре 1851 года участники восстания точно так же публично и провокативно используют эти цветные ярлыки; для них такая самоидентификация — дело чести: «Я красный и этого не скрываю; горе тому, кто захочет меня задержать» (Жан Фето, кузнец); «Я чистокровный красный и тем горжусь» (Луи Грюо, землекоп); «Я красный, а для белых у меня пистолеты заряжены» (Жан-Мари Сукедош, слесарь); «Я красный республиканец, второй Робеспьер» (Корантен Стефан, слесарь); «Да здравствуют красные, долой белых» (Оноре Серволь, бондарь)[436]; «Я омою руки кровью белых» (Сезарина Феррье, портниха)[437] и проч. По тому же принципу, что и самоидентификации, построены прозвища, присвоенные некоторым повстанцам их соратниками и показывающие, как сильна была тяга к олицетворению в процессе социальных интеракций; здесь упоминаются «Робеспьер» (Жозеф Тартенвиль, садовник); «Барбес» (Тома Биллес, ткач); «Гора» (Жозеф Тариссан, краснодеревщик); «Красный человек» (Пьер Арну, кровельщик); «Красный колпак» (Жан-Франсуа Робер, токарь); «Марианна, или Богиня-Свобода» (жена Гюстава Грегуара, оружейника)[438]; «богиня» (Сезарина Икар, по мужу Феррье, портниха)[439]. Прозвища эти, вначале, возможно, носившие иронический характер, затем из стигматов превращаются в предмет гордости[440].

Сходным образом юридически-административная власть отождествляется с ее единственным воплощением — монархом; наполеоновский режим доводит это отождествление государства с государем до предела[441]. «Такие понятия, как монархия, республика, империя и государство, в крестьянском словаре отсутствуют [в 1800–1860 годах], — пишет историк сельских волнений в департаменте Коррез, — зато крестьяне превосходно владеют системой знаков, их конкретизирующих»[442]. В языке слухов, которыми обменивались деревенские жители в XIX веке, также проявляется этот механизм олицетворения власти. При Второй империи слухи полны упоминаний о теле императора: ему угрожают, его объявляют хилым, больным[443]. Точно так же при Второй реставрации из уст в уста передавались пророчества о том, что «весной фиалки расцветут вновь (или что лилии завянут)»[444]. Морис Агюлон в работе, посвященной образу Марианны, тоже констатирует «народное» пристрастие к «персонификации, которую простые люди, в отличие от элит, считавших это всего лишь данью риторической традиции, воспринимали более чем всерьез» и с жаром рассуждали о «Доброй», «Прекрасной», «Святой» Республике, которой придавали обобщенные женские черты[445]. Тогдашние песни хранят следы этих говорящих образов; такова, например, «Фаригула», провансальская народная песня 1848 года, припев которой, записанный полицейским комиссаром в Кéре (департамент Вар), гласил: «Planten la Farigouro, la République apparara» («Тимьян прорастет, Республика придет»)[446]. Напротив, лангедокские «белые» в 1851 году распевают иконоборческий гимн о лилиях, которые вырастут на месте дерева свободы: «L’an plantat l’aubre de la libertat. Se mouris, Es tant pis: lé mettren la flou de lys»[447].

Впрочем, вряд ли можно с уверенностью утверждать, что разрыв между абстрактным мышлением элит и образным мышлением народных классов был столь глубок[448]. Как известно, разделение социального мира на два противоположных языка: народный/ученый, образный/абстрактный — рискует завести исследователя в порочный круг; окажется, что народное обречено всегда быть образным, а ученое — абстрактным[449]. Кроме того, подобное разделение граничит с мизерабилизмом, а также, сознательно или нет, воспроизводит логику рассуждений административных элит XIX века. Меж тем образный язык вовсе не равнозначен неспособности к абстракции. Он просто помогает с легкостью проникнуть в политическое пространство без приглашения. Язык этот часто действует одновременно в нескольких регистрах: «политическом, социальном и мифическом», как пишет Венсан Робер по поводу магической (и политической) деревенской культуры в XIX веке[450]. Когда в Майяне (департамент Буш-дю-Рон) старуха Рикель, в 1793 году исполнявшая роль «богини Свободы», объявляет юному Фредерику Мистралю после революционных событий февраля 1848 года, что «на сей раз красные яблоки созрели»[451], метафора, по всей вероятности, работает на трех различных уровнях. Красные яблоки отсылают к плодам на деревьях свободы, посаженных весной 1848 года, но в то же самое время и к новому, более справедливому распределению социальных благ и, наконец, к атрибуту «колдуньи» Марианны: живая аллегория Республики воспринималась «белыми» и, в частности, отцом Фредерика как «чертова старая ведьма», некое подобие злой королевы из «Белоснежки».

Народный символический язык может также выражать безжалостную жестокость, которая в метафорическом виде становится более приемлема. Метафора в этом случае превращается в хитрость, уловку[452]. В возмутительных речах эмблемы помогают обойтись без прямого называния ненавистного режима или даже самого монарха. В департаменте Рона в начале эпохи Реставрации некоторые мятежные речи предвещают конец Бурбонов, метафорически используя слово «белый», в отличие от других, более классических и более распространенных речей, в которых короля оскорбляют напрямую. Так, в октябре 1815 года чесальщик льна из Бессене объявляет во всеуслышание: «белый сыр долго не протянет»[453].

Реальное присутствие образа?

Анимизм образов, утверждает Дэвид Фридберг, не остался в дорациональном прошлом, он по-прежнему лежит в основе некоторых наших реакций на изображение, хотя они и носят вытесненный характер. Слияние знака с означаемым объектом, реальное присутствие референта в изображении проявляются, по мнению Фридберга, в таких разнообразных и исторически обусловленных практиках, как иконоборческое проклятие, религиозное оживление образа посредством освящения, ритуальное поклонение, приношения по обету, колдовство, позорящие ритуалы или, наконец, сексуальное возбуждение с помощью порнографических картинок… «Человек, — пишет Фридберг, — сексуально возбуждается с помощью картин и скульптур; он их разбивает и уродует, целует их, плачет перед ними, отправляется в путешествие, чтобы на них взглянуть; их вид его успокаивает, приводит в волнение, толкает на бунт. Они помогают ему выражать признательность, вселяют в него надежду на успех, рождают в нем живое сочувствие или сильный страх. Так он реагировал прежде в обществах, называемых первобытными, и так же реагирует сегодня в обществах современных, на Востоке и на Западе, в Африке и Америке, Европе и Азии»[454]. Фридберг не отрицает, что влияние изображений зависит от конкретных обстоятельств, но он уверен, что «потенциальная» реакция на изображения, природная, не зависящая от контекста, — явление универсальное. В подтверждение своей мысли он цитирует знаменитые строки Барта о фотографии его покойной матери: «Фотография не напоминает о прошлом, в ней нет ничего от Пруста. Производимое ею на меня воздействие заключается не в том, что она восстанавливает уничтоженное временем, расстоянием и т. д., но в том, что она удостоверяет: видимое мною действительно имело место. <…> У фотографии есть нечто общее с воскресением (нельзя ли сказать о ней то же, что византийцы говорили об образе Христа, отпечатавшемся на Туринской Плащанице, а именно, что она не создана человеческими руками, acheiropoietos?)»[455]. Возражая против теорий образа, которые сводят его к простой ментальной репрезентации, Фридберг различает в образе живое присутствие, воздействующее на чувства зрителя; образ производит действие, родственное магии, и вызывает сильную реакцию (response), причины которой от нас ускользают, что же касается исторической обусловленности этой реакции, ее не следует преувеличивать.

Это пренебрежение историческими и социальными факторами и сведение «власти образов» к явлениям сугубо природным могут показаться неубедительными[456]. Тем не менее в заслугу Фридбергу, чья работа стала уже классической, следует поставить то, что он разрушил чересчур жесткие границы между образами нуминозными[457] и мирскими, секуляризованными, лишенными какой бы то ни было ауры. А также оспорил линеарную концепцию истории образов, согласно которой с течением времени они все больше лишались своей витальной мощи.

В XIX веке иконоборчество и иконопочитание применительно к политическим изображениям развивались неравномерно. С юридической точки зрения наделение образа жизненной силой исчезает полностью. До конца XVIII века преступников, приговоренных заочно (сбежавших или не найденных), а также самоубийц казнили символически: манекен или картина, изображавшие отсутствующего человека, подвергались повешению или сожжению. В XIX веке заочно приговоренных по-прежнему казнят, но иначе: «палач должен вывесить отрывок из приговора <…> на столбе, установленном на одной из центральных площадей города»[458]. На смену imago, внешне похожему изображению отсутствующего человека, пришло словесное описание. Образ перестал принимать фиктивное участие в юридической процедуре.

Параллельно, и ниже мы поговорим об этом подробнее, закон, хотя и не без парадоксов, десакрализует изображение государя. В теории особа короля продолжает считаться священной и неприкосновенной; это записано в Конституционной хартии в обоих ее вариантах: 1814 и 1830 годов. Но закон перестает защищать сакральность его изображений. Покушение на изображение монарха больше не считается оскорблением величества. Уголовный кодекс 1810 года свел это последнее к «покушению на жизнь или особу государя или заговор против него» (статья 86), а в результате реформы уголовного права 1832 года эта статья была вовсе отменена. Теперь покушение на изображение государя не более чем одна из разновидностей «разрушения публичных памятников» (статья 257 Уголовного кодекса), и это говорит очень много о новом юридическом статусе изображения монарха. Что же касается «осквернения» «знаков власти» (королевской, а затем республиканской) — изображений или эмблем, то это преступление карается последовательно принимавшимися с 1819‐го по 1848 год законами о печати[459]. Иначе говоря, отныне покушение на изображение короля или императора приравнивается к выражению преступного мнения, это визуальный аналог возмутительного выкрика, причем менее крамольный. Покуситься на короля в виде его образа считается куда менее опасным, чем пожелать ему смерти словами. И в этом случае закон тоже перестает отождествлять визуальный знак с его референтом и наделять изображение фиктивным подобием жизни.

И тем не менее… Некоторые ритуальные практики свидетельствуют о том, что в течение всей первой половины XIX века люди продолжают наделять политические изображения неким подобием реальной жизни. Судить о том, как это происходило во время Первой и Второй реставраций в Марселе, позволяет умное и подробное свидетельство Жюли Пеллизон. И в 1814, и в 1815 году воцарение в городе роялистов сопровождается появлением и странствием по улицам королевского изображения, которое создает фикцию реального присутствия государя. Каждый, кто стремится изъявить преданность новому монарху, ритуально обращается к его образу и изливает ему свои чувства; происходит это в несколько этапов. В иконической пустоте первых часов и первых дней Реставрации еще никто не располагает портретом нового короля Людовика XVIII, и его замещает портрет короля старого — покойного Людовика XVI, отчего изображение «оживает» вдвойне. 14 апреля 1814 года, когда официальный курьер возвестил возле триумфальной арки у въезда в город со стороны Экс-ан-Прованса о возвращении на престол Людовика XVIII, «один житель города, имевший при себе гравюру с изображением короля [на самом деле это было изображение Людовика XVI], вынул ее из кармана, чтобы кому-то показать; тут все окружающие бросились ее целовать»[460]. Три дня спустя знатная молодежь города устраивает триумфальную прогулку «бюста Людовика XVI под именем Людовика XVIII». «Зрелище этого обожаемого образа <…> вызвало немалое волнение»; его водрузили на сцену Большого театра, после чего «крики, слезы, радость — все смешалось»[461]. Первый бюст с подлинными чертами Людовика XVIII, выполненный местным скульптором, проносят по городу во время гражданского праздника 11 мая, на сей раз по инициативе буржуазии. Бюст, покрытый иммортелями, увенчивают короной, а затем к нему обращаются с речами: рыночные торговки «проделали свои штуки, они заговорили с королем по-своему, а затем увенчали его прекрасной серебряной короной»[462]; цветочницы поднесли ему «самые разные букеты», и все это сопровождалось пением, криками и аплодисментами; буржуа внесли бюст в церковь и запели перед его лицом Te Deum и Domine salvum fac regem[463]. А 16 мая рыночные торговки-роялистки устроили «королевскую прогулку» и целый день с утра до вечера прогуливали по улицам «пастельный портрет Людовика XVIII, писанный в ту пору, когда он тридцать с лишним лет назад побывал в Марселе»; только когда стемнело, «они скрепя сердце расстались с портретом»[464].

Год спустя, в начале Второй реставрации, ритуальное чествование короля в лице его изображения повторяется многократно, быть может даже с большим размахом: в течение целого месяца (в июле — августе) в Марселе проходит не менее десятка «королевских прогулок», инициированных женщинами из простонародья: рыночными торговками, работницами оружейных мануфактур и даже «окрестными крестьянками». Продолжением этих городских прогулок служат публичные балы в присутствии королевского бюста. 27 июля 1815 года перекупщицы фруктов водружают на носилки, покрытые ковром, фигуру короля «в пол человеческого роста», в соответствующем наряде и с голубой лентой ордена Святого Духа через плечо, и доносят ее до площади Святого Людовика, где усаживают на «нечто вроде трона». Изображение короля, признанное довольно похожим, встречается с образом Девы Марии (Богоматери Гардской): процессия в ее честь проходила в то же самое время. Фигура короля кажется живой: «Все барабаны били во славу короля, все знамена его приветствовали, все военные отдавали ему честь, как если бы перед ними был живой король… Наконец, когда прибыла Пресвятая Дева, король [sic!] двинулся ей навстречу (его несли перекупщицы), держа в руках свечку, которую он сам вручил Гардской Богоматери». Очевидица, марсельская буржуазка, с пониманием относящаяся к народным верованиям, если они свидетельствуют о приверженности роялизму, заключает: «Эта сцена, на первый взгляд кажущаяся ребячеством, была в действительности чрезвычайно трогательна. Видно было, что марсельский народ тешит себя иллюзией и, не имея возможности насладиться августейшим присутствием нашего доброго Людовика, стремится ублажить себя этим королевским изображением и воздает ему те почести, какими страстно желает осыпать своего короля»[465].

Ритуалы демонстрации королевского портрета подтверждают в данном случае «амбивалентный, срединный характер изображения», «открытость границы между изображением и физическим миром»[466]. Изображение, заменяющее отсутствующего короля, политически оживляется посредством жестов, выражающих почти религиозное поклонение. Эти жесты знаменуют признание народом нового государя и подтверждают переход города под его власть. Участие в этом процессе принимают люди самых разных социальных групп, от местной буржуазии до «белых» рабочих корпораций, причем особенную активность проявляют женщины. Повторение иконических прогулок свидетельствует и о конкуренции между этими группами, и об их единодушии, впрочем нарушаемом иногда отдельными «неблагонамеренными» иконоборцами, которые, например, 31 июля 1815 года швыряют камни в бюст короля[467]. Кроме того, политическое оживление образа происходит во многом благодаря религиозному контексту, в который его настойчиво стремятся поставить. Королевский бюст вносят в церковь, его приветствуют благодарственным гимном (Te Deum); он встречается с Девой Марией, приветствует ее и вручает ей свечку, как бы прося покровительства. Последние, неофициальные жесты, совершаемые, как правило, женщинами, выходят за рамки обычного благочестивого поведения. Когда женщины вносят в церковь Святого Мартина изображение герцогини Ангулемской, украшенное белыми перьями, и просят его благословить, священник им отказывает, пишет Жюли Пеллизон, «потому что это немного напоминает поклонение идолам»[468]. Итак, наделение политического изображения жизнью происходит на двух различных, но дополняющих друг друга уровнях: явное замещение отсутствующего государя его физическим подобием и неявная сакрализация изображения — в рассматриваемом случае тесно связанная с провиденциалистским ви´дением власти. В инвертированной, иконоборческой форме сходные жесты повторяются на протяжении всего XIX века и отнюдь не только в Марселе: нередко те, кто разбил или осквернил изображение монарха, окликают его и, унижая и оскорбляя, подвергают испытанию его сакральность.

Сакральность и идолопоклонство

Ритуальная демонстрация политических изображений монарха, описанная выше, вызывает целый ряд вопросов. Нужно ли принимать такие ритуалы всерьез, или, напротив, следует видеть в них самые банальные, поверхностные, немотивированные жесты, повторяющиеся на протяжении столетия с другими референтами? Скрывается ли за ними отношение к политическим знакам и изображениям, сделавшееся сегодня анахронизмом? Какие разновидности сакральности и даже идолопоклонства в них проявляются и какие изменения эти разновидности претерпевают в течение столетия?

Первая разновидность сакральности носит теолого-политический характер в прямом смысле слова. Такая сакральность заимствована у религии и инкорпорирована в политику с помощью церковной институции ради того, чтобы воплотиться в majestas[469] государева изображения. Конечно, в течение XIX века иконическая репрезентация такого рода постепенно сходит на нет. Однако ее исчезновение нельзя назвать ни полным, ни последовательным. В эпоху Реставрации многочисленные церемонии открытия королевских бюстов, как правило совмещавшиеся с коллективным принесением присяги, чествуют изображение монарха, потому что видят в нем отсвет божественного провидения, восстановившего его на троне. Отсвет поистине животворящий: бюст Карла Х, открытый в Геранде в 1825 году и установленный на троне, «был, казалось, счастлив очутиться среди нас: можно было подумать, что он хочет своими радостными взглядами отблагодарить нас за те доказательства любви, какие мы принесли ему не скупясь»[470]. Открытие бюстов представителям династии Бурбонов чаще всего сопровождается процессией, конечным пунктом которой становится церковь, и публичными молитвами. Некоторые верноподданные роялисты, особенно в кризисные моменты, могут поклясться подле бюста отдать жизнь за тело короля; так, например, случилось в коммуне Л’Иль-сюр-Сорг во время Ста дней[471].

Подобное отношение к изображениям королей находит поддержку далеко не у всех; кто-то считает его анахроническим, неуместным или даже переходящим в идолопоклонство. «Желтый карлик в изгнании», либеральное сатирическое издание, выходившее в Брюсселе, издевается в 1816 году над роялистским идолопоклонством, зеркальным повторением революционного поклонения идолам, выразившимся в культе Марата в 1793 году: «Мы и подумать не могли, что под властью правительства самого религиозного, самого правоверного, причем в то время, когда меры справедливо суровые принимаются ради того, чтобы вернуть народ в церкви, полиция христианнейшего короля доведет свое рвение до идолопоклонства»[472]. В 1825 году, во время открытия в Тулузе по инициативе Общества душеполезных ученых занятий бюста Карла Х, распорядитель этой весьма трогательной церемонии вопросил, на сей раз сугубо риторически: «Неужели наше поклонение изображению короля можно назвать идолопоклонством?»[473]

При Июльской монархии, несмотря на сакрализацию договора между монархом и нацией[474], изображение короля больше не воспринимается как знак, сопровождающийся ореолом религиозности. Союз теологии и политики исчезает, хотя номинально король сохраняет неприкосновенность и сакральность, закрепленные за ним в исправленной Хартии 1830 года[475]. Не случайно открытие бюстов короля при Июльской монархии происходит гораздо реже, чем в эпоху Реставрации[476], и, как правило, без участия Церкви. Произносимые при этом речи не касаются ни оживления образа, ни поклонения ему. При демонстрации королевского изображения (например, во время национального праздника 1 мая, в День святого Филиппа) особого благоговения никто не выказывает. Вдобавок духовенство, внезапно всерьез озаботившееся границами между светской и религиозной сферами, очень жестко пресекает все действия, чреватые «идолопоклонством»: когда сторонники Луи-Филиппа в Эвроне (департамент Майен) решают установить бюст короля на временный алтарь во время процессии в честь Святого Духа, местный кюре просто-напросто отменяет церемонию, чтобы не допустить святотатства[477]. Неприятие идолопоклоннических практик распространяется и на благословение трехцветных флагов: многие священники отказываются участвовать в этой церемонии, хотя при Бурбонах с большой охотой благословляли флаги белого цвета[478]. Происшествия такого рода повторяются летом 1830 года неоднократно, особенно в Жиронде[479].

Когда же святые покровители королевской фамилии — Филипп, Амелия, Фердинанд, Елена — изображаются с чертами принцев и принцесс из Орлеанского семейства, в частности в королевских часовнях Дрё и Нёйи, а также в церкви Святого Венсана де Поля в Париже[480], сакральности это королю и его родственникам не прибавляет. Смешение в одном и том же изображении черт здравствующего монарха и его святого покровителя воспринимается в лучшем случае как анахронизм, а в худшем — как вызов конкурирующей, жертвенной ветви королевского рода — старшим Бурбонам. Можно ли смотреть без иронии на святого Филиппа, наделенного чертами короля Луи-Филиппа, если этого самого короля ежедневно обзывают «боровом, каплуном, нищебродом, мошенником, королем из бумаги, мягкотелым, канальей, слабаком, негодяем, бандитом, вором, конокрадом»[481], если на него рисуют карикатуру в виде груши на стенах домов в столице и провинции?[482] В 1833 году зажигательный плакат призывает: «Спасем Филиппа святого и отринем Филиппа-короля»[483]; в том же году на карикатуре под названием «Святой Филипп — король и мученик» святой с грушеобразными чертами Луи-Филиппа, в короне и с нимбом, стоит на фоне мешков с золотом — «эмблем его бескорыстия»[484]… Иконический диссонанс между святым и королем бросается в глаза.

В 1848 году республиканцы воскрешают сакральность евангелической окраски, решительно чуждую, однако, прежним теолого-политическим образцам. Ассоциация Христа и Республики, пишет Жорж Санд, предстает в это время «союзом естественным и совершенно логичным»[485], но она вызывает протест части духовенства, не желающего поддерживать политическое язычество[486]. Впрочем, в это время союз социальной Республики и христианства еще не превратился в тот сентиментальный китч, над которым задним числом издевался Флобер. Социалистическая теология народа зиждется на слиянии социальных и политических лишений угнетаемых со страстями Христовыми. Впервые введенная Сен-Симоном и его «новым христианством», она совершенствуется в течение 1830‐х годов и достигает своего апогея в 1848 году[487]. В первой речи, произнесенной в клубе Друзей народа, Распай утверждает: «Этот крест, на котором Иисус искупил грехи мира, есть символ страданий, выпавших на нашу долю; мы тоже восемнадцать лет несли наш крест»[488]. В это время широкое распространение получают изображения республиканского Христа, вдохновленные в первую очередь гравюрой десятилетней давности, вышедшей из круга Бюше[489]. В марте 1848 года мэр маленькой деревенской коммуны в департаменте Верхняя Вьенна не колеблясь именует церковь, единственное публичное здание в деревне, «храмом, посвященным культу святого предшественника всех республик», а над входом в эту церковь выводит крупными буквами девиз «Свобода Равенство Братство»[490]…

Этот республиканский девиз воплощается в Христе, символизирующем братство, и двух сопутствующих ему женских аллегориях, олицетворяющих свободу и равенство; все вместе они владеют миром. «Христос баррикад», отождествляемый с возрождающимся социализмом, обретает апокалиптическую тональность, поскольку «предвещает крушение старых времен и пришествие нового мира»[491]. Изобразительный материал на тему революционного христианства имел широкое хождение среди простого народа не только в городах, но и в деревнях[492] и, судя по всему, весьма эффективно выражал стремление народа к освобождению разом и социальному, и политическому. Республика представлялась, пишет Морис Агюлон, «как Надежда и Ценность, близкая к сакральной <…>, не противная религии, но сама являющая собой новую религию»[493]. Революционный Христос 1848 года ведет, таким образом, к «религии выхода из религии»[494].

Все описанное принадлежит скорее к области интеллектуальных спекуляций, но до нас дошли редкие и драгоценные свидетельства о народном отношении к христо-республиканским изображениям. Так, Полина Ролан говорит в 1850 году о парижских рабочих ассоциациях: «Это имя [Иисуса Христа] напоминает мне о скверной гравюре — скверной с точки зрения искусства, — которая долгое время имела хождение среди членов ассоциаций; на ней прекрасный традиционный лик сына плотника являлся в сопровождении простодушных слов, превосходно рисующих религиозный характер того движения, какое я пытаюсь описать: Иисус Христос Первый Представитель Народа»[495]. В том же 1850 году в мастерской ассоциации портных поэт-слесарь Жиллан замечает приклеенные к стене «три маленькие темные картинки», купленные, скорее всего, «за двадцать сантимов у уличного торговца», но живо отражающие «надежду на лучшее будущее, которую следует завещать грядущим поколениям»; это были: портрет Барбеса; «Иисус в терновом венце, а рядом с ним две аллегорические фигуры: Свобода и Равенство»; Республика в виде «сильной и прекрасной женщины, имеющей вид счастливый, хотя, пожалуй, и довольно суровый», с фригийским колпаком на голове и с «медным ватерпасом на лбу в качестве единственного украшения»[496]. Протоколы обысков, проведенных в общих спальнях и республиканских кафе на средиземноморском юге в конце Второй республики, свидетельствуют о соседстве там изображений Республики, социалистического Христа и портретов социал-демократов и даже Робеспьера[497]. Порой эта компания становится подозрительно пестрой, поскольку к аллегории Республики прибавляются святой Рох, святая Анна[498], да и сама Республика нередко именуется «святой», «покровительницей деревьев свободы»[499]. Монтаньяры-«соцдемы» фигурируют порой как «апостолы Человечества» и даже как «святые»[500]. А крестьянин из департамента Эро, носящий на шее медальон с портретом Барбеса, вообще утверждает, что «у него на груди сам Господь»[501]!

Силой, сообщающей сакральность республиканским знакам, на сей раз становится не Церковь, как в тех случаях, когда католические священники благословляли деревья свободы, а «мессианическое воскресение»[502]: память о подпольной свободе, обещание нового будущего. «Право на труд» воспринимается как реализация «священного равенства», которое, в свою очередь, вытекает из евангельских обещаний[503]. Смутный синкретизм образов превращается в пророческий крик: равенство должно воцариться здесь и сейчас. Необходимо превратить современное общество в царство Божие за счет возвращения к истокам, которое в то же самое время оказывается «приближением последних времен»[504]. Образный фонд этого мистического социализма приводит к новой эсхатологизации христианства. В этой христологии, впитавшей опыт гражданской войны (в июне 1848 года) и вызывающей все большую настороженность у властей в конце Второй республики, смешиваются страдание и надежда. Комментируя уже упоминавшуюся литографию с изображением Христа-социалиста в окружении Свободы и Равенства, слесарь Жиллан уточняет: «Он родился бедным, как мы все; он работал, страдал от гонений. Он умер за справедливость, распятый на позорном кресте, но до самого конца не переставал быть кротким, добрым, целомудренным, милосердным»[505].

Христо-республиканские образы и знаки наполняются забытыми смыслами, достаточно мятежными для того, чтобы «Республика порядка», а затем власти Второй империи систематически преследовали их и искореняли. Деревья свободы, срубленные в Париже в 1850 году как знаки, призывающие к бунту, воплощали для «красных» «религиозную идею», которую представители «партии порядка» считали святотатственной. В феврале 1850 года в Законодательном собрании между Шарлем Лагранжем, «донкихотом Горы», и «правыми» происходит настоящая схватка из‐за разного понимания сакральности:

Г-н Шарль Лагранж. Деревья свободы, как вам, господа правые, прекрасно известно, получили благословение от католического духовенства. И что же? Вы, которые с утра до вечера толкуете о религии, вы молчите, когда у народа без всякого повода отнимают вещь, предмет… да что там говорить, нечто вроде святых даров… (Ропот в зале.) Возгласы: Это святотатство! Позор! Г-н Шарль Лагранж. Нечто вроде святых даров… (Шум в зале.) Один из членов собрания. Это сравнение непристойно! Г-н Шарль Лагранж (обращаясь к перебившему его оратору). Успокойтесь, сударь, не гневайтесь. Тот же член собрания. Я не могу слышать такие слова. Г-н Шарль Лагранж. В таком случае я их повторю, чтобы доставить вам удовольствие… (Ропот справа.) Нечто вроде святых даров, то, с чем народ связывает идею религиозную. У нас, господа, тоже есть религия, мы тоже веруем, хотя и не всегда ходим к мессе. Так вот, вы полагаете, что, когда у народа отнимают вещь, для него священную, вещь, с которой он связывает идею религиозную, это может не привести его в ярость?![506]

Слова «святые дары», произнесенные оратором, воспринимаются как «святотатство» и вызывают скандал. Это показывает, какие большие изменения произошли с весны 1848 года, когда ни одна речь при посадке дерева свободы не обходилась без упоминания Голгофы.

Мессианическая сакральность Второй республики видна также и в антропоморфизации некоторых знаков. Антропоморфизация эта вступает в противоречие с призывом перестать поклоняться изображениям, который исходил от части элит, например от Жорж Санд, писавшей: «Времена идолопоклонства прошли, и никогда живой человек не станет больше преклонять колена перед другим человеком под тем предлогом, что тот стал богом, или перед символом под тем предлогом, что тот стал идеей. <…> Сегодня даже ребенок не спутает дерево свободы с идеей освобождения»[507]. И тем не менее, когда власти отдали приказ срубить деревья свободы, народ хоронил их как живых людей, а щепки сохранял как «святые реликвии». В Родезе республиканцы устроили в память срубленных деревьев похоронную процессию и совершили нечто вроде католической литургии под звуки Requiescat in pace[508]. В коммуне Баржоль (департамент Вар) в июле 1852 года, лишь только срубленное дерево свободы падало на землю, «каждый подбирал кусочек от него и уносил с собой как священную реликвию»[509]. В Обиньяне (департамент Воклюз) бывшего участника событий 1848 года хоронят в 1870 году, положив в гроб реликвию — обломок дерева свободы, который он бережно хранил в течение двадцати имперских лет[510]. В этих жестах — конечно, редких, но не исключительных — проявляется религиозность разом и вдохновленная католицизмом, и чуждая ему.

В Марселе, когда по приказу мэра в ночь на 22 февраля 1851 года убрали с пьедестала гипсовую статую Свободы, «некоторые фанатики, из числа тех, кто насмехается над католическими святынями, набожно подбирали обломки республиканского идола, носили их на груди вместо медальона или вставляли в рамку, как это делают с портретами или сувенирами»[511]. Мирская реликвия в данном случае сродни сувениру; она воплощает идею и одновременно напоминает о надежде, осуществление которой ожидается в ближайшем будущем. Сходным образом в Сайяне (департамент Дром) в феврале 1850 года в ответ на закрытие демократического кружка местные «красные» сняли статую Свободы с пьедестала и отнесли ее на кладбище, на могилу ее создателя, местного скульптора, устроив некое подобие погребальной церемонии[512]. Они угрожали «вернуть ее назад, лишь только их партия возьмет верх, если, конечно, это случится»[513]. Изображению Свободы суждено воскресение, как и дереву свободы, чья жизненная сила бессмертна. В Симоре (департамент Жер) к пню, оставшемуся от срубленного дерева свободы, привязывают кусок черной материи со следующей надписью: «Ты надежда, счастье; хорошо, если у тебя еще остались корни, в следующем мае ты расцветешь великолепно»[514]. Надежды возлагались на выборы, которые должны были состояться в мае 1852 года: сакральное остается воплощенным в суверенном народе, который призван победить в результате мессианического порыва; ответом на это становится «большой страх 1852 года»[515].

Евангельскому образному ряду, воплощенному в республиканских предметах, нанес сильный удар государственный переворот 1851 года, а после 1870 года он исчезает окончательно. Теперь республиканская сакральность утрачивает какие бы то ни было связи с католицизмом. Правда, надо сказать, что при реставрированной Империи власти старались поставить себе на службу культ Девы Марии и своего рода демократический провиденциализм, дабы сформировать весьма оригинальную разновидность политической сакральности[516]. «Отныне миропомазание на царство и права народов не противостоят одно другому. Воля Провидения смиряет народные крайности», а «народ есть вместилище высшей воли»[517]. Верноподданные адреса и официальная иконография изображают Наполеона III в виде архангела, поражающего Зло, в виде ангела-хранителя и даже «истинного заступника»[518]; праздничное оформление представляет в качестве сакрального одновременно и «глас народа» (Vox populi, Vox Dei), и изображение императора, и династического орла, являющегося на самых разных носителях, включая иллюминации и фейерверки. Изображения нового императора вызывают эмоции почти религиозные. «Каждый желал подойти поближе, чтобы лучше рассмотреть их и потрогать [речь идет о бюсте принца-президента и знамени с орлом]: то было настоящее политическое паломничество», — сообщает официальный отчет[519]. Во время ежегодного национального праздника 15 августа гражданское прославление императора сочетается — не без проблем — с культом Девы Марии; соседствуют и их изображения[520]. Бюст императора часто устанавливают на временных алтарях[521], к которым Церковь вновь стала относиться благосклонно. Эта гибридная сакральность, порождаемая в равной степени и харизматичностью, и провиденциализмом, оказала немалое влияние на иконоборчество «страшного года» (1870–1871), направленное, конечно, в первую очередь на эмблемы императорской власти (портреты императора и изображения орлов), но также и на некоторые религиозные знаки[522]. Вновь, хотя иначе, чем в 1830 году, происходит крушение теолого-политического здания.

После падения империи, по мнению Оливье Иля, «ореол сакральности [вокруг фигуры Марианны] возникает, только если этого требуют местные конфликты». Сражающаяся Марианна 1870‐х годов, воплощается ли она в живой аллегории или в бюсте с фригийским колпаком на голове, открыто противостоит Пресвятой Деве «клерикалов»[523], хотя последняя и не становится жертвой масштабных иконоборческих кампаний. Посадка деревьев свободы в 1870–1880‐е годы не нуждается в церковном благословении; дух 1848 года остался далеко в прошлом. В этот период французы все еще устраивают процессии с бюстом Марианны, водружают его на «патриотические алтари», окруженные мирскими приношениями (цветы и венки, свечи, флаги и проч.), но Христу 1848 года в этой образной системе места нет[524].

Даже самые «правоверные» расходятся во мнениях по поводу того, следует ли считать республиканскую сакральность религиозной. Некоторые, особенно из числа простого народа, сохраняют «экспрессионистическую» манеру поведения: они носят Марианну по улицам, иногда даже гладят ее или целуют; особенно часто это случается на средиземноморском юге[525]. Но привычка воспринимать памятники и знаки всерьез, «разговаривать с ними или приписывать им способность разговаривать, разрушать плохие памятники и превозносить хорошие» постепенно сходит на нет[526]. Что же касается организаторов республиканских празднеств — тех людей, кто сочиняет их официальный сценарий, — они отныне чуждаются всякого идолопоклонства; ведь оно помешало бы индивидам мыслить самостоятельно и рационально[527]. После Коммуны они рассуждают о республиканской религии и о поклонении Марианне — «статуе на манер Мадонны, установленной в нише с гирляндами»[528] — в ироническом тоне, а в любви к эмблемам видят просто отклонение от нормы, свойственное «революционным периодам, когда считается, что рассуждать незачем»[529]… Республиканские элиты считают своим долгом ради торжества позитивного знания лишать знаки, включая персональные реликвии, их магического очарования. Шарль Блан, брат Луи Блана, директор департамента художеств в 1870–1873 годах, видит в культе политических предметов, включая те, что принадлежали великим людям Революции, — такие, как трость Мирабо или галстук Сен-Жюста, — «досадное унижение характера гражданина»: «фетишизм толпы — чувство, которое следует порицать и истреблять»[530].

Пережитки: вера в магическую силу знаков в первой половине XIX века

Во второй половине XIX века исчезают также верования в магическую силу политических знаков и образов. Напротив, в эпоху Реставрации меньшинство «верующих» еще наделяло изображения побежденного — Наполеона — настоящей магической мощью. Магия, пишет Марсель Мосс, «избегает усилий, ибо ей удается реальность подменять образами. Она не делает ничего или почти ничего, но заставляет верить всему тем более легко, что ставит на службу индивидуальному воображению коллективные силы и идеи»[531].

Вот один из примеров: с интервалом в несколько недель в течение зимы 1817 года в трех разных департаментах (Дордонь, Юра и Изер) ходят пророческие слухи о знаках на небе, предвещающих возвращение Наполеона. Слухи гласят, что на луне или вокруг нее явились три имперских цвета в виде «ореола», «нимба» или «чего-то вроде радуги». 24 февраля, в день новолуния, префект Изера пишет в своем донесении не без высокомерия: «Воздух был гуще обычного, и вокруг луны образовалось нечто вроде радуги, в которой люди из народа различили три цвета»[532]. Явление это совпало с приближением второй годовщины «Полета Орла» (возвращения Наполеона с Эльбы в марте 1815 года), а орел отождествлялся с триколором. Несколькими неделями раньше, в начале января, в Дордони другой префект пишет с той же презрительной интонацией: «Крестьяне так беспомощны, так доверчивы, что во многих деревнях они собираются вечерами, чтобы смотреть на луну и выискивать там три цвета»[533]. В марте в департаменте Юра крестьяне точно так же увидели вокруг луны трехцветный ореол, предвещающий возвращение императора[534]. А еще годом раньше в департаменте Ардеш крестьяне даже разглядели на поверхности луны лицо Наполеона[535].

В результате этого смешения метеорологических наблюдений и политических гаданий луна и небо становятся носителями пророчеств. Эмблема — в данном случае триколор — остается окруженной магическим ореолом в глазах крестьян, которые привыкли наблюдать за небом и живут политическими надеждами. Порядок естественный и порядок политический сплетаются в космических знаках в тот момент, когда будущее кажется открытым[536]. Политические эмблемы — цвета национального флага или лицо императора — переносятся на небо, образуя мирской вариант старой судебной астрологии[537]. Магическая мощь светил связывается с их способностью проникать в настоящее и будущее, которая в данном случае лишена какого бы то ни было религиозного подтекста. Магия эта представляется перформативной, какой она была в разгар революционной дехристианизации, когда член Конвента Андре Дюмон писал по поводу декабрьских иконоборческих атак 1793 года: «Примечательно, что, когда сжигали святых обоего пола со всей их церковной сбруей, пламя было трехцветное»[538]. «Цветовые» верования начала эпохи Реставрации вписываются в два пророческих контекста: во-первых, это «кризис слухов» 1816–1817 годов[539], порожденный страхом, тревогой, материальными лишениями и слепой верой в Наполеона; во-вторых, кризис религиозный и политический, спровоцированный «явлениями архангела Рафаила» Мартену из Галлардона[540] и ультрароялистскими пророчествами[541].

Есть и другие факты, свидетельствующие, что в первой половине XIX века вера в магию политических знаков оставалась по-прежнему жива. Разумеется, она носила остаточный характер, не была привязана к определенной социальной группе, хотя чаще всего встречалась среди неграмотных сельских жителей, но те, кто ее исповедовал, неизменно отличались мессианической чувствительностью. В январе 1816 года в департаменте Мёз проходит слух, что в Нанси родился ребенок, у которого на груди виден «орел с широко раскрытыми крыльями», и это предвещает чудесное возвращение императора[542]. Этот орел на теле новорожденного напоминает об изученном Марком Блоком средневековом веровании в «королевский знак» — сверхъестественный крест алого или белого цвета либо лилию, являющуюся на теле короля (как правило, на его правом плече)[543]. Переходя от государя к простому подданному, магический знак демократизируется. В том же 1816 году, как рассказывает с удивлением Стендаль, в одной из деревень департамента Об курица снесла яйцо, на котором виднелись и орел, и портрет Наполеона, «плоский, как на пятифранковой монете». В деревню немедленно потянулись люди, желающие взглянуть на яйцо; о нем пошли разговоры[544]. Префект в ответ приказал, уверяет Стендаль, арестовать хозяев курицы и саму эту виновницу происшествия.

Современники, разумеется, в основном относятся к этим «чудесным» знакам с иронией, однако находится достаточно «верующих» или по крайней мере «колеблющихся», которые принимают коллективные слухи близко к сердцу и тем вызывают тревогу властей. Сходным образом в деревнях департамента Воклюз в конце марта — начале апреля 1815 года[545] ходит слух о магическом золотом орле, которого Наполеон носил на сердце в качестве талисмана-оберега, дарующего неуязвимость. В кабаке эту новость превращают в возмутительные крики, и на улицах города Апт неграмотный ветеран не менее двадцати пяти раз повторяет: «Да здравствует император, короля на свалку, да здравствует Мария-Луиза и тот, у кого на сердце золотой орел, потому что он хороший солдат и добрый малый»[546].

Другие символические практики, в XIX веке тоже выглядящие анахронизмами, подтверждают наш тезис о пережитках — остатках веры в магическую силу политических знаков. Мы имеем в виду проглатывание кусочков обожаемых изображений или эмблем, с тем чтобы впитать часть их «ауры» и удалить от себя силы зла. Аналогия с апотропаическим[547] поглощением фрагментов икон или религиозных фресок бросается в глаза. Так, после падения Империи солдаты, верные Наполеону, сжигали его эмблемы — орлов или трехцветные знамена и кокарды, — а затем подсыпали пепел в вино и выпивали эту смесь. Эта ритуальная практика, разумеется маргинальная, зафиксирована тем не менее в Фонтенбло[548], Сомюре[549], Меце и Нанси[550]. Поглощение патриотических и политических реликвий превращается, таким образом, в своего рода секуляризированное причастие. Сразу после Июльской революции тот же ритуал оживает в Марселе, на сей раз в рядах «белых». В сентябре 1830 года королевские офицеры, отказавшиеся от обязательного ношения трехцветной кокарды, собрались на корпоративную трапезу, «привязали белый носовой платок к острию шпаги вместо белого флага, воздали ему почести, а затем сожгли, собрали пепел, после чего каждый бросил пригоршню в свой стакан, залил вином и выпил, клянясь хранить верность белому знамени до самой смерти»[551]. Сходным образом в маленькой деревушке Альпий в 1832 году карлист, разгневанный зрелищем трехцветной кокарды, грозит «отлить на красную полосу», а «белую выпить» — впрочем, в этом случае дело не пошло дальше разговоров[552]. Последний пример подобной инкорпорации политических эмблем: участники роялистского банкета в Арле в 1849 году подмешали в вино крошки от разбитого гипсового бюста Генриха V и выпили, причем многие от этого разболелись![553] Эта вера в магическую силу политических знаков, остаточная и ограниченная первой половиной XIX века, позволяет, однако, лучше понять одну из пружин постреволюционного иконоборчества — стремление лишить знаки и образы, которые меньшинство верующих наделяет сверхзначимостью, их волшебного ореола.

Обзор политических знаков в XIX веке позволяет выделить четыре важных аспекта их бытования: распространенность, наглядность, разметка пространства, участие в конфликтах. По аналогии с технической воспроизводимостью изображений, знаки власти также распространяются все более и более широко, становятся видимы в повседневных интеракциях либо в рамках отношений между гражданами и государством (голосование, призыв на военную службу и проч.). Их демонстрируют, выставляют напоказ в знак согласия или вызова, и в этом качестве они становятся своеобразной формой политической репрезентации. Они активно способствуют разметке пространства (от деревни до городского квартала) и созданию «личных фасадов» отдельных людей. В этом качестве они принимают участие в напряженной борьбе за господство над гражданским пространством и обнажают более или менее скрытые конфликты. Вдобавок эти знаки становятся объектом маниакального внимания, и в них, в соответствии с уликовой парадигмой, начинают искать скрытый смысл: либо прочитывают творящуюся историю, особенно в моменты, когда ситуация неясна, а информации недостаточно, либо ищут улики и доказательства возможных мятежей и заговоров. Однако во второй половине века положение меняется: политические знаки постепенно утрачивают свои чары, жизненная сила, им приписываемая, сходит на нет, а полиция начинает следить не за знаками, а за письменными сообщениями, хотя все эти процессы не носят линейного характера и лишены социальной гомогенности.

Глава вторая. Знаки в беспорядке, 1814–1830

В удивительной главе «Отверженных», названной «1817 год», Виктор Гюго создает концентрированную картину этого года, в истории XIX века ничем особенно не примечательного, с помощью перечисления более или менее микроскопических «фактов». Он предлагает читателю «нечто вроде голограммы социального образного фонда 1817 года или, точнее, того, что от него осталось»[554]:

Все парикмахерские заведения, уповая на возврат к пудре и к взбитым локонам, размалевали свои вывески лазурью и усеяли их геральдическими лилиями. <…> В 1817 году в боковых аллеях Марсова поля мокли под дождем и гнили в траве громадные деревянные столбы, выкрашенные в голубой цвет, с облупившимися изображениями орлов и пчел, с которых слезла позолота. Это были колонны, два года назад поддерживавшие трибуну императора на Майском собрании[555]. <…> В Лувре соскабливали отовсюду букву N. Аустерлицкий мост отрекся от своего имени и назвался мостом Королевского сада — двойная загадка, ибо в ней одновременно скрывались два прежних названия: Аустерлицкий мост и Ботанический сад. <…> На площадке Нового моста, на пьедестале, ожидавшем статую Генриха IV, вырезали слово Redivivus[556]. <…> Ученики коллежей, с золотой лилией на воротничках, тузили друг друга из‐за Римского короля[557]. Дворцовая тайная полиция доносила ее королевскому высочеству герцогине Ангулемской о том, что на портрете, выставленном повсюду, герцог Орлеанский в мундире гусарского генерал-полковника имеет более молодцеватый вид, нежели герцог Беррийский в мундире генерал-полковника драгунского, — крупная неприятность! <…> Автор комедий Пикар, принятый в члены Академии, куда не мог попасть автор комедий Мольер, ставил пьесу «Два Филибера» в «Одеоне», на фронтоне которого по следам сорванных букв было еще совсем нетрудно прочитать «Театр императрицы»[558].

Даже самая мелкая пылинка в визуальном пейзаже столицы отражает диссонансы недавней истории. В 1817 году, после трех лет, заполненных политическими переворотами, история, кажется, спотыкается, просит передышку, чтобы присмотреться к самой себе. Близкое прошлое, революционное или наполеоновское, методически уничтожается. Модные лилии, кажется, воцаряются абсолютно повсюду, от мундира учеников коллежей до вывесок над входом в лавку. Надписи воскрешают мифическое прошлое, воплощенное в священном изваянии Генриха IV, еще в 1814 году возвращенном на Новый мост[559]. И тем не менее другие политические знаки, разрушающиеся или стертые, сопротивляются и возникают вновь. Они нарушают ход времени и возвращают вытесненное прошлое в современное сознание. Орлы и пчелы, украшавшие эфемерное Майское собрание, упоминание «императрицы» над входом в «королевский» театр «Одеон» обнажают неспокойность настоящего. Портрет герцога Орлеанского вызывает в памяти скверные воспоминания революционной эпохи и, предвещая 1830 год, намекает на то, что история могла пойти по-другому[560]. Наполеоновские означаемые появляются вновь, несмотря на все старания очистить публичное пространство. Хронология этих «деталей» искажена в рассказе Гюго: на самом деле буквы N были стерты задолго до 1817 года, а прилагательное redivivus возникло на пьедестале еще в 1814 году. Однако Гюго с поразительной убедительностью воспроизводит семиотическую смуту первых лет эпохи Реставрации, напоминающую смуту первых лет Второй империи, когда писались «Отверженные»[561]. Это стремление «расшифровать город» — не просто литературный прием, обязательный для описания «столицы знаков», какой был в начале XIX века Париж, «семиотическое пространство, где ни один материальный предмет не оставался несемиотизированным»[562]. Всевидящий взгляд повествователя — это, конечно, не взгляд обычного гражданина; он задерживается на деталях, априорно незначительных, и сближается в своем маниакальном стремлении к точности со взглядом полицейского или администратора. Однако он показывает, как одновременно происходит и уничтожение, и воскрешение недавнего прошлого, полного конфликтов. Свергнутая власть продолжает борьбу с той, которая одержала победу, и обе, вопреки многочисленным иконоборческим акциям, стремятся явить себя в визуальной форме.

В этом отношении чтение процитированного фрагмента из «Отверженных» можно сравнить с перелистыванием многочисленных архивных документов эпохи Реставрации, которые демонстрируют и в Париже, и в провинции бесконечное соперничество символов, обостренную чувствительность к их влиянию, но в то же самое время и величайший семиотический беспорядок. Резкая смена политических режимов между 1814 и 1816 годами сопровождается чехардой знаков и цветов; отсутствие общепризнанной законной власти порождает целую волну иконоборческих и контриконоборческих акций, и волна эта захлестывает обычных людей. Материальная ничтожность визуальных знаков в эту эпоху обратно пропорциональна господствовавшей тогда вере в их способность творить или ускорять историю. Иконоборчество из жеста, утверждающего новую власть, постепенно превращается в способ дробления публичного пространства. По этой причине протестующие включают его в свой арсенал наряду с призывами к бунту, ложными известиями и заговорами[563]. Хотя публичное пространство сделалось более либеральным, оппозицию в нем «по-прежнему невозможно помыслить»[564], и эта ситуация проявляется даже в обращении со знаками.

1. Деструктивная пауза: игра с властью, 1814–1815

Иконоборчество и режим неопределенности

В течение двух лет (1814–1815) меняются не только политические режимы и верховная власть; границы Франции сужаются, территорию занимают иностранные войска, местные администрации вытесняют одна другую, множатся чистки (особенно во время Второй реставрации)[565]. Ощущение «непрочности вещей», испытанное юным Эдгаром Кине[566], усиливалось благодаря непостоянству представителей элиты, которые сделались простыми флюгерами и раз за разом предавали свои клятвы. Коллективное восприятие времени, с конца XVIII века строящееся на вере в прогресс, на то, что человечество движется к будущему неясному, но лучшему[567], наталкивается на неописуемый хаос. Прошлое — революционное и имперское — выступает на передний план как время сплошных конфликтов, а будущее представляется как бесконечная смена реставраций (королевских или имперских) и их отмен. Франсуа Плу замечает, что и в городах, и в деревнях воцаряется режим неопределенности; в обстановке тревоги и всеобщей подозрительности недостаток информации создает питательную почву для слухов о близкой перемене: свержении Бурбонов, смерти Наполеона или, напротив, его возвращении[568]. Со своей стороны, Эмманюэль де Варескьель констатирует наступление «кризиса времени», особенно в период Ста дней: «целое поколение оказалось распятым между поисками невозможного золотого века, канувшего во все расширяющуюся пропасть между историей и памятью, и пессимистическими, если не сказать смертоносными наблюдениями за обществом, обреченным гоняться за пользой и успехами без славы»[569].

В этом контексте знаки законной власти — в особенности «национальные цвета», флаг или кокарда — позволяют визуализировать политическое время день за днем. В 1814–1815 годах «флаг исполняет в глазах наблюдателей, будь то простые граждане или администраторы, роль настоящего политического барометра»[570]. Это особенно верно применительно к переходным периодам, когда точной информации остро не хватает. Гербы на почтовых каретах, кокарды военных и чиновников, флаги на публичных зданиях в городах и деревнях становятся предметом самого пристального и тревожного внимания. При замене одной эмблемы на другую, одного цвета на другой знаки становятся «действующими изображениями»[571]: благодаря им перемена власти делается очевидной для всех.

В этом отношении чрезвычайно характерен дневник, который безансонский библиотекарь Шарль Вейсс вел во время Ста дней: его рассказ о метаморфозе знаков показывает, как вчерашние побежденные, сторонники низвергнутого императора, постепенно овладевают городским пространством. В начале марта 1815 года известие о высадке Наполеона в заливе Жуан открывает жителям этого гарнизонного города, что будущее их неопределенно. 9 марта, записывает Вейсс, «некоторые солдаты, говорят, дерзнули сорвать с себя ордена Лилии, а кое-кто стал даже в присутствии офицеров высказывать сожаление о том, что во главе армии больше не стоит бывший император»[572]. 18 марта приходит слух об «измене» маршала Нея, и постепенно разметка городского пространства меняется: «торговец табаком по фамилии Мишо, который на прошлой неделе поместил на своей вывеске лилии, нынче ночью их замазал. Это первый сигнал такого рода в нашем городе»[573]. 21 марта роялистов, показавшихся в публичном пространстве с орденом Лилии, поднимают на смех, а отставные офицеры вывешивают над входом в ратушу трехцветное знамя. На следующий день обычные граждане убирают герб Франции с тех публичных мест, где он был виден; над префектурой и крепостью развевается трехцветное знамя. Символическая революция свершилась даже прежде, чем до города дошло официальное известие о возвращении Наполеона в Тюильри (24 марта) и назначении нового префекта (29 марта). Визуальное политическое время опередило время институциональное.

Эта чехарда знаков и цветов не обходится без сложностей и противоречий. Разметка различных пространств редко совершается синхронно, в частности из‐за конфликтов между начальством гражданским, военным и религиозным, не говоря уже об иностранных оккупационных властях. Путанице способствует и то обстоятельство, что наполеоновские воины и при Первой, и при Второй реставрации не спешат украшать себя цветами Бурбонов. Так, в Монпелье 15 апреля 1814 года, когда почтовая карета с оливковыми ветками извещает о падении Наполеона, а роялисты разбивают бюст императора и украшения в виде орлов, солдаты и офицеры, расквартированные в цитадели, отказываются надеть белые кокарды. «Поэтому я все время опасался, — пишет префект Обернон, — что солдаты выйдут из крепости с трехцветными кокардами и встретят горожан, надевших белую кокарду, отчего произойдут прискорбные стычки и беспорядки»[574]. В самом деле, политические метаморфозы 1814–1815 годов производят дисхронию: разные власти демонстрируют себя в близких, зачастую примыкающих одно к другому пространствах и порой вступают в столкновение друг с другом. Выше мы уже упоминали лионский эпизод с пуговицами, но здесь уместно вернуться к нему еще раз: в Лионе в августе 1815 года жандармы продолжают расхаживать по городу в мундирах с пуговицами, украшенными орлами, вызывая тем самым негодование некоторых роялистов и провоцируя их на насилие: лейтенанту полиции приходится приказать жандармам не покидать казарму до тех пор, пока они не приведут свои мундиры в соответствие с официальной символикой[575].

Неопределенность политической ситуации становится питательной средой для слухов о цветах и знаках. В 1815 году ходят слухи о том, что на дороге из Парижа в Лион появились таинственные экипажи с буквой B (Bonaparte), пчелами и гербом императора, а в департаменте Йонна волшебное зеркало демонстрирует трехцветные ленты и орлов[576]. Симметрически во время Ста дней в роялистских регионах распространяются цветовые слухи антинаполеоновской направленности, которые оказывают перформативное воздействие на уровне отдельных деревень. Во Фромеле (департамент Нор) 17 апреля 1815 года, то есть через месяц после начала Ста дней, фабрикант холста, приехавший из Лилля, утверждает во всеуслышание, что видел там «Людовика XVIII с шестью тысячами кирасиров», а над городом развевается белое знамя[577]. Тотчас два жителя коммуны срывают с колокольни трехцветный флаг и сжигают его. Несколькими днями позже похожая сцена разыгрывается в Сен-Жиле, коммуне между Нимом и Арлем. Молодой роялист, приехавший из Нима, рассказывает, что на его глазах «туда въехала карета, украшенная лилиями и белыми флагами, и там немедленно провозгласили власть короля». Сразу же после этого местные жители снимают трехцветный флаг и заменяют его на знамя с лилиями и белую кокарду[578].

В подобном контексте всякая манипуляция с политическим знаком оказывает ощутимое влияние на публичное пространство. Она порождает толки, вызывает страх, дает почву для предположений и сомнений. В Тулузе в начале Второй реставрации исчезновение с городской площади скверной гипсовой статуи Людовика XVIII, изготовленной на скорую руку по случаю праздника в честь герцогини Ангулемской, воспринимается соседями как святотатство и служит поводом для доноса в Министерство внутренних дел[579]. В результате выясняется, что скульптор, прислушавшись к критике знатоков, сам убрал статую с глаз долой, улучшил, а затем возвратил на площадь. Иконоборчество поднимает людей на ноги, заставляет констатировать, удостоверять, интерпретировать. В Лиможе во время Ста дней замена ночью в городском саду императорского орла флажком с лилиями порождает «публичный ропот», скопление народа в саду, тревожные разговоры в городском кафе и проч.[580] Официальные афиши, из которых аккуратно вырезаны императорские орлы или герб Франции (таких афиш 1814–1815 годов в архивах сохранилось немало), также порождают слухи и сомнения относительно того, кому на самом деле принадлежит власть. Наконец, когда поступают более точные известия, иконоборческие акции обретают дополнительный смысл и большую весомость: они изменяют конфигурацию символического господства внутри того или иного сообщества. Так, весть о поражении при Ватерлоо и отречении Наполеона в конце июня 1815 года приводит во многих «белых» коммунах на юге, севере и западе Франции к ритуальному уничтожению трехцветного флага: его проносят по улицам, а затем рвут на части и сжигают на площади. Именно в этот момент власть начинает шататься, хотя, несмотря на то что дело происходит в эпоху «политических флюгеров», местное начальство пока еще остается на своем месте. Апроприация гражданского пространства происходит благодаря иконоборческим жестам, совершаемым у всех на виду: так, в городе Обань в апреле 1814 года группа роялистов сбрасывает с балкона мэрии бюст императора, затем обвязывает ему шею веревкой и проносит в таком виде «по всем городским улицам»[581].

Это сложное соотношение между иконоборчеством, захватом власти и карательным правосудием должно всякий раз рассматриваться в зависимости от протагонистов, баланса сил и социального контекста. В этом убеждает пример трех иконоборческих эпизодов, происходящих в разной пространственной, социальной и политической среде: в Париже, захваченном союзниками в 1814 году, в Марселе, переходящем к монархии в 1814, а затем в 1815 году, и, наконец, в провансальской деревне, захваченной повстанцами-бонапартистами в апреле 1815 года. Как мы увидим, в каждом случае конфигурации народного суверенитета и связанный с этим образный фонд, а также способы насильственных действий оказываются глубоко различными.

Власть, действующая против самой себя: Париж, 31 марта — 8 апреля 1814 года

31 марта 1814 года наполеоновские войска, проигравшие Парижскую битву, капитулируют, и союзники триумфально вступают в город. Возглавляемые царем Александром I, прусским королем Фридрихом Вильгельмом III и австрийским князем Шварценбергом, они проходят по бульварам до площади Согласия и Елисейских Полей. Политическая будущность нации в этот момент еще не определена, возможны разные варианты, а верховная власть не принадлежит никому. И князь Шварценберг, и царь Александр в своих прокламациях ссылаются на «волю» нации, изъявления которой они ожидают. Начинаются политические переговоры, прежде всего с участием Талейрана, но для того чтобы повлиять на ход истории, новая законная власть должна объявить о себе в зримой форме. Пламенные роялисты, при всей их враждебности к постреволюционному миру, прекрасно осознают важность этого обстоятельства и спешат оповестить в публичном пространстве о чаемой «воле» нации. Они вывешивают прокламации в пользу Людовика XVIII, раскладывают и раздают на улицах белые кокарды, изготовляют белые флаги с лилиями, выкрикивают лозунги «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны! Да здравствуют союзные государи!» — впрочем, с переменным успехом. Состен де Ларошфуко, эмигрант, не блещущий умом, и Мобрёй, недавно перешедший на сторону Бурбонов, решают пойти дальше. Они задумывают публично казнить изображение «тирана» и выбирают для этого Вандомскую колонну, самый зримый символ наполеоновской власти в столице. Тем самым они рассчитывают нанести «решающий удар»[582]. Позднее Состен де Ларошфуко сам признавал инструментальный характер этого жеста: «Следовало явить народу энергическое негодование, дабы подвигнуть его на решающий шаг»[583]. Этот иконоборческий план, официально возводившийся к римской истории и к damnatio memoriae[584] свергнутых тиранов[585], на самом деле, скорее всего, был вскормлен воспоминаниями об иконоборчестве в столице во времена Революции. 11 августа 1792 года члены парижских секций «очистили» публичное пространство от памятников королю, в частности от статуи Людовика XV (на нынешней площади Согласия) и Людовика XIV (на площади Побед и Вандомской площади). Они подвергли их ритуальному сносу, с тем чтобы испытать на прочность представителей нации — членов Законодательного собрания — и ускорить установление Республики[586]. Собрание поспешило одобрить и узаконить разрушения, воздействие которых на восприятие исторического времени оказалось весьма значительным[587]. Иконоборчество воспринималось как способ ускорить бег времени и переход власти в другие руки. Точно так же низвержение статуи императора представлялось внушительной заявкой на перехват власти, выражением так называемой «воли народа», призванной повлиять на ход творимой истории.

Итак, 31 марта 1814 года двое мужчин — скорее всего, рабочие — взбираются на вершину колонны; один из них пытается сбросить статую вниз ударами дубины, но ему удается только выбить из рук Наполеона крылатую аллегорию победы. Другой оскорбляет и бьет по щекам императора, а потом принимается размахивать белым платком с криком «Да здравствует король!»[588] Наконец, еще один угрожает отрезать бронзовую голову и пронести ее по городу на острие пики. Эта угроза пугает самого Ларошфуко, Франкенштейна бурбонского иконоборчества. Он заключает с ужасом: «Есть такая степень возбуждения, до которой доводить народ небезопасно»[589]. Роялисты силой изымают из соседней лавки канаты[590] и приказывают обвязать ими шею императора. Небольшая группа, созванная Мобрёем и Ларошфуко, пляшет вокруг колонны и пытается свалить колосса, но безуспешно. Статуя сопротивляется неуклюжим стараниям толпы, тщетно тянущей за канаты. Слесари, срочно вызванные на площадь, пытаются, но тоже без всякого результата, спилить основание статуи[591]. Запланированное сокрушительное низвержение оборачивается патетическим симулякром. Иконоборческая машина стопорится.

Результат жеста оборачивается против самих его инициаторов. Мало того что бронзовая статуя сопротивляется агрессорам, насилие выплескивается на улицы и слишком явно принимает откровенно революционную форму. Ларошфуко, если верить его «Мемуарам», в этот момент воскликнул: «Нам не нужны революционные сцены, вы показали, что не желаете больше повиноваться этому человеку, не сумевшему вас защитить, и этого довольно»[592]. В довершение всего в собравшейся толпе начинают ходить слухи, что покушение на статую императора совершилось по приказу союзников, а точнее, русских[593]. Иконоборческий жест, призванный выразить «волю» нации, ставшей суверенной, предстает как навязанный извне; бросаются в глаза параллели с низвержением статуй Саддама Хусейна американскими войсками в Ираке в 2003 году.

В самом деле, в последующие дни оккупационная администрация берет иконоборчество под свой контроль, приступает к делу профессионально и — под угрозой расстрела — привлекает к нему не кого иного, как Лоне — литейщика, изготовившего статую[594]. Тем временем Состену де Ларошфуко, не отказавшемуся от своего намерения, удается убедить императора Александра, вначале оценивавшего этот план весьма скептически, поддержать снятие статуи. Правда, российский император взял все памятники столицы под свою защиту, однако статуя на вершине колонны воспринимается как простой знак, не имеющий никакой эстетической ценности и подлежащий уничтожению. Идут разговоры о том, чтобы заменить ее аллегорией мира, наделенной чертами самого Александра[595]. 4 апреля статую в знак позора покрывают куском ткани, чтобы укрыть от взоров прохожих, а 8 апреля аккуратно спускают на землю с помощью кабестанов под охраной союзников и на глазах у толпы. Между тем император французов официально отрекается от власти; создается Временное правительство; принимается решение, что на трон взойдет Луи-Станислас-Ксавье, граф Прованский. Нужда в перформативном воздействии иконоборчества отпадает. Что же касается статуи, ее вовсе не уничтожают, но только переносят в дом литейщика Лоне, — переплавят ее лишь во время Второй реставрации, и она вместе со статуей генерала Дезе с площади Побед и статуей Наполеона работы Гудона, предназначавшейся для колонны в городе Булонь-сюр-Мер, пойдет на изготовление статуи Генриха IV для Нового моста[596]. Перемещение статуи не сопровождается никакими унизительными ритуалами, и, в отличие от 1792 года, толпа иконоборцев не захватывает освободившееся городское пространство.

Иконоборческий жест не был оправдан ни соотношением сил в столице в тот момент, ни семантическим контекстом самого памятника. С 31 марта в столице фиксируются выступления против Бурбонов, в частности в простонародных кварталах: в районе Ратуши и в Сент-Антуанском предместье[597]. Кроме того, Вандомская колонна с самого начала воспринималась не только как идол, воздвигнутый в честь монарха, но и как памятник славе Великой армии[598]. Префект полиции Паскье, не одобрявший намерения сбросить статую, хорошо понимал важность этих патриотических коннотаций в 1814 году: «Было очевидно, что национальный и военный дух возмутится и оскорбится при виде покушения на памятник, с наибольшим блеском прославляющий подвиги французских армий»[599]. Вдобавок снос статуи под контролем союзников полностью зачеркивал идею народного суверенитета. Чаемое утверждение суверенитета обернулось национальным унижением. Низвержение статуи не находило поддержки в образном фонде эпохи, не было легитимировано никаким «главным вымыслом»[600].

Неудивительно, что новая власть не стремилась зафиксировать низвержение статуи в визуальной памяти населения. Единственный эстамп, увековечивший эту сцену, выполнен немецким художником, в то время находившимся в Париже, Георгом Эмануэлем Опицем, и, в отличие от иконоборческих гравюр 1792 года[601], не заимствует ничего из образного фонда, связанного с народным суверенитетом. Гравер интересуется прежде всего живописной стороной сцены; народ, наблюдающий за ней, представлен людьми «из хорошего общества», нарядившимися в белое — богатыми буржуа-роялистами, а рядом с ними стоят иностранные солдаты в пестрых мундирах. В отличие от санкюлотов 1792 года, торжественно взгромоздившихся на пьедестал, опустевший после низвержения Людовика XIV (на той же самой Вандомской площади)[602], народ 1814 года на эстампе практически не виден; толпа зрителей остается за рамками изображения. Статуя императора, спускаемая на канатах и едва различимая, предстает чем-то смехотворным (ил. 2). Иконоборчество в борьбе за суверенитет выродилось в простую операцию по замене изображения «деспота» белым знаменем с лилиями. Год спустя, 3 апреля 1815-го, после огромного патриотического банкета, солдаты проносят по городу бюст императора и водружают его на вершину Вандомской колонны вместо белого знамени; церемония сопровождается иллюминацией для народа[603]…

Катарсис или мимесис? Марсель, 1814–1815

В Марселе иконоборческий ритуал разыгрывается в совершенно ином политическом, социальном, иконическом контексте. Жители этого порта, страдающего из‐за уменьшения торговых обменов, переживают крушение Империи в своем воображении еще прежде, чем оно совершается в действительности. Осада Лиона войсками союзников создает информационный вакуум, служащий прекрасной питательной средой для всевозможных слухов и надежд. Известие о взятии Парижа 31 марта 1814 года доходит до Марселя 8 апреля; оно, пишет Жюли Пеллизон, «никого не оставило равнодушным. У дома на улице Канебьер, где вывесили первую афишу, собралась немалая толпа; все были поражены»[604]. В последующие дни «все заговорили, и каждый стал рассказывать свою историю в согласии с охватившими его чувствами». 13 апреля публичный глашатай разочаровывает публику, ожидающую объявления о возвращении Бурбонов. Назавтра слух вновь набирает силу: говорят, что Бонапарта свергли, а Людовик XVIII провозглашен «законным королем». Многочисленная толпа — по-видимому, несколько тысяч или даже десятков тысяч человек[605] — направляется к триумфальной арке у въезда в город со стороны Экс-ан-Прованса ожидать официального курьера. Лишь только известие получает подтверждение, собравшиеся, по видимости единодушные — «мужчины, женщины, дети всех классов общества»[606], — превозносят его как событие, свершившееся по воле Провидения, украшают себя чем-нибудь белым — носовыми платками или кусочками белой бумаги — и направляются к зданию префектуры, двери которой находят закрытыми. Будку сторожа разбивают. Народ избирает мишенью префекта Тибодо: он связан с имперским режимом, но также и с Революцией, поскольку в 1793 году голосовал в Конвенте за смерть короля. Прозванный «железной палкой» за свою жестокость, несущий ответственность за призыв на военную службу, давно всем опостылевший, префект, опасаясь физической расправы, вынужден самым жалким образом спасаться бегством в мундире егеря.

Ил. 2. Георг Эмануэль Опиц. Низвержение статуи Наполеона с триумфальной колонны на Вандомской площади

Возникает ощущение, что эстафета мести, которая началась в Марселе во время Революции, вот-вот продолжится. В тот момент, когда кажется, что избегнуть взрыва насилия вряд ли удастся, импровизированные посредники решают устроить иконоборческий катарсис. Трое местных нотаблей пытаются сосредоточить внимание народных мстителей на знаках власти. «Друзья мои, — восклицает, судя по рассказам, один из них, унтер-офицер национальной гвардии, — вперед на аллею Бонапарта, сокрушим изображение тирана!» Аллея Бонапарта, городской променад, устроенный при Консульстве на месте бывших укреплений, не просто носила имя Первого консула, будущего императора, она воплощала переход на его сторону части элит. В конце аллеи собирались выстроить храм Мира, однако это намерение так никогда и не было реализовано. Вместо храма поставили простую колонну, увенчанную бюстом Наполеона и украшенную надписью «Бонапарту, победителю и миротворцу, благодарный Марсель». Итак, толпа устремляется к этому месту, ставшему «скверным», чтобы принять участие в иконоборческой комедии, вдохновленной элитами. Сюда же является мэр города Монгран с белым флагом в руке и растаптывает звезду ордена Почетного легиона с изображением императора[607]. Иконоборческий микрожест служит здесь опять-таки для того, чтобы успокоить умы демонстрацией приверженности Бурбонам, — но также и чтобы обеспечить собственную будущность «флюгера»[608]. После этого тысячи людей устремляются на аллею; к колонне приносят приставные лестницы, некий моряк набрасывает бюсту на шею веревку и в конце концов сваливает его на землю. Затем бюст тащат по грязи в город, «осыпают ударами и оскорбляют» и даже обрызгивают кровью животных. Когда процессия проходит мимо мясной лавки, мясник выплескивает на бюст ведро крови, приговаривая: «Ты любил кровь, так на тебе, получай!»[609] Позорное шествие завершается в портовом районе Жольетт, где, по всей вероятности, мальчишки сбрасывают бюст императора в море. Иконоборческая толпа избирает себе и другие объекты насилия. Гражданские эмблемы, рассеянные в городском пространстве, подвергаются сверхинтерпретации. Так, кенотаф Дезе на Бонапартовом холме отождествляется — совершенно безосновательно — с памятником, посвященным Наполеону, причем это отождествление поддерживают присутствующие элиты, традиционно исполняющие роль толкователей или переводчиков[610]. Поэтому толпа набрасывается на кенотаф; погребальную урну и крышку разбивают на мелкие кусочки. Деревья, окаймляющие аллею Бонапарта, народ превращает в растительные триумфальные арки в честь Бурбонов. Бюсту Бонапарта на фасаде мэрии, в районе Старого порта, тоже грозит опасность, ему набрасывают на шею веревку, но решают временно оставить его на месте, чтобы не уродовать фасад работы скульптора Пюже. Власти стремятся сдержать народное насилие и не позволить ему перерасти в вандализм. Дело кончается публичным сожжением кресла, в котором восседал префект Тибодо, настоящего административного трона, символа власти префекта над городом. Иначе говоря, администрация города устраивает иконоборческий праздник ради того, чтобы успокоить народ, теоретически суверенный, и нейтрализовать его на случай, если он захочет предъявить свои права на власть.

Назавтра городское пространство старательно очищают под контролем местного архитектора-инженера: «ему предписали самому убрать следы наполеоновского правления, чтобы этим не занялся народ»[611]. Иконоборчество приобретает, таким образом, официальный характер. Эмблематических орлов удаляют с вывесок и вообще с городских улиц. С фонтана Фоссати на глазах толпы снимают шар, увенчанный мраморным орлом. Из публичного пространства исчезают имя Бонапарта и прилагательное «императорский». Уничтожению подлежат знаки власти — считающиеся таковыми, — но не историческая память. Остальные элементы городского оформления, восходящие ко временам Консульства и Империи: бюст Гомера, колонна, установленная в память о чуме 1720 года, Торговый фонтан и даже обелиск в честь Римского короля на площади Кастеллана — остаются невредимы.

Иконоборчество, введенное таким образом в определенные рамки, соответствует каноническим представлениям о народе цивилизованном и номинально суверенном. В рассказах современников катарсис предстает весьма эффективным. «Добрый французский народ, наконец я узнаю тебя! <…> Не пролилось ни единой капли крови!.. Никакой мести, никакого покушения на собственность, и это в ту самую пору, когда народ прозябает в такой нищете!» — пишет Жюли Пеллизон[612]. Насилие ограничилось борьбой со знаками. Власти Реставрации, судя по всему, воспринимают иконоборчество, введенное в жесткие рамки, как действенное средство наведения общественного порядка. Тогдашний генеральный комиссар полиции подчеркивает не без высокомерия, как легко управлять народом с помощью «погремушки» иконоборчества: «Некоторые миролюбивые люди <…> предложили направиться к колонне, на вершине которой находился бюст Бонапарта. Средство это возымело действие. Бюст сделался единственным предметом народного гнева. Затем последовали только изъявления радости, публичные пляски, иллюминации и проч.»[613] Народ-иконоборец провозглашается суверенным[614], хотя это и противоречит доктрине легитимизма. Впрочем, суверенность эта остается минимальной и даже смехотворной; власть народа ограничивается карательным и сугубо символическим актом правосудия[615] и ритуальным осквернением бюста императора. Иконоборческая акция производится при коллективном согласии насчет ее границ и целей: необходимо обозначить конец царствования без пролития человеческой крови, сберечь частную собственность и национальное наследие и не дать никаких других обещаний на будущее. В тот самый момент, когда в городе протестуют против взимания косвенных налогов, социальный конфликт растворяется в ограниченном, единодушном, внеклассовом жесте, сообщающем народу мнимую суверенность. В то же время любые другие формы суверенитета: выбор представителей, сочинение законов, коллективное обсуждение, социальный протест — народу заказаны. Ему позволено лишь выражать поддержку происходящим политическим переменам с максимальным единодушием, которое в следующие дни проявляется с большим пафосом, о чем призваны свидетельствовать фейерверки, иллюминации, процессии с бюстом короля, вывешивание белых флагов, эфемерное декорирование частных домов и появление зеленых портиков[616]…

Однако год спустя, в конце Ста дней, когда роялистский город в результате настоящей гражданской войны вновь становится самим собой, умерить народную ярость за счет предоставления мнимого суверенитета больше не удается. Известие о поражении при Ватерлоо и отречении императора доходит до Марселя 25 июня, и призыв к оружию раздается в то же самое время, когда совершаются первые иконоборческие акции. Прежде всего роялисты принимаются топтать ногами трехцветные кокарды. Поставленный Наполеоном военный комендант генерал Вердье решает оповестить об отречении императора официальной афишей. Тотчас начинаются первые стычки, и Вердье, возможно памятуя о начале Первой реставрации, подсказывает собравшимся роялистам выместить свой гнев на бюсте Наполеона, вынесенном из бонапартистского кафе Рикарда. Но контекст изменился: в городе начинается местный Белый террор, и роялисты отвечают на унижения, перенесенные во время Ста дней, а также на введение осадного положения крайним насилием; катарсиса больше не происходит. Конечно, бюст «тирана» разбивают вдребезги, а трехцветное знамя, развевавшееся над мэрией, разрывают на куски и сжигают. Но насилием над знаками дело не ограничивается. Роялисты бьют в набат, призывают к оружию, а затем, уже вечером 25 июня, нападают на солдат-бонапартистов, вынужденных обороняться. Представители военной администрации во главе с Вердье принуждены бежать из города вместе с частью гражданских элит. Это отсутствие власти в городе или чехарда разных властей (например, появляется самопровозглашенный «Временный королевский комитет») благоприятствует целому ряду расправ, остающихся безнаказанными. Они направлены разом и против бонапартистов, сотрудничавших с властями во время Ста дней, и против «мамелюков» в широком смысле слова — египтян-«беженцев», живущих в Марселе с 1801 года и социально очень плохо защищенных[617]. Переход от иконоборческой атаки на знаки к нападению на живые тела уже никем не сдерживается; причиной тому и предшествующая цепь насилия, восходящая ко временам Революции, и «зверства» армии при Ста днях. За три дня: 25, 26 и 27 июня 1815 года — марсельцы убивают несколько десятков «бонапартистов», а их дома разграбляют.

В этой политической ситуации иконоборчество перестает быть проявлением суверенитета. Оно просто обозначает начало и конец акций отмщения — акций, которые оно метафорически обозначает, но не предотвращает. 28 июня, то есть сразу после упомянутой резни, в портовом квартале Панье, бастионе роялистов и народа, вешают манекен, изображающий Наполеона. Изрезав ножом, его проносят по улицам города, а потом возле порта Жольет оставляют на свалке, предварительно еще раз над ним надругавшись. Марсельский поэт Виктор Желю, которому в ту пору было 9 лет, вспоминает об этом эпизоде в следующих словах:

Бегая по нашим верхним старым кварталам, я увидел манекен, повешенный за ноги на фонаре посередине террасы позади церкви Больших кармелитов. Манекен был одет в зеленый мундир, белые замшевые кюлоты и белый жилет. На ногах у него были высокие мягкие сапоги с отворотами, а на голове — маленькая черная треугольная шляпа без канта, без перьев и без тесьмы, с большой белой перкалевой кокардой с одного бока и очень маленькой трехцветной с другого. Весь этот костюм был изорван, испачкан и превращен в лохмотья. Живот у манекена был вспорот ударами ножа. Сотня женщин, по большей части старух, и все мальчишки-оборванцы из здешнего нищего квартала плясали под этим отвратительным трофеем и орали во все горло песню на местном наречии, в то время очень популярную: mangearen plu de farineto[618]. <…> Вскоре на террасу с ревом ввалилась банда бесноватых дикарей. Они орали: À porto Galo lou Castagné! A l’Ourso, lou Castagné! Lou mangeo-san![619] Эти бешеные разрéзали веревку и потащили за собой ненавистный манекен. <…> У ворот Жольет, левее улицы Тринадцати Углов, они с вершины скалы сбросили его на свалку Урс. После чего вся орда вперемешку скатилась вниз на берег бухты, и там, на узкой полоске берега, они набросились на постылое чучело и в одно мгновение утопили его в отвратительной куче падали и навоза в самом центре этого обширного хранилища нечистот, источавшего невыносимую вонь[620].

Этот ритуал, безусловно, следует сопоставить с осуждением и казнью чучела Карамантрана, которое происходило в XIX веке под конец марсельских и провансальских карнавалов в Пепельную среду[621]. Но здесь оно совершается в контексте отнюдь не праздничном; изменяются и условия казни. Обычно чучело кромсают ножом и потом бросают в море[622], в данном же случае его, изрезав, оставили на берегу, неподалеку от бойни Жольет. Этот иконоборческий ритуал вписывается также в долгую историю протестных действий, а именно в историю заочных казней социополитических противников[623]. Слова на провансальском, которые иконоборцы распевали вокруг манекена, — «mangearen plu de farineto» — напоминают о бедности марсельского простого народа, среди причин которой — воинская повинность и тяжесть косвенных налогов. Но на две логики действия — карнавальную и протестную — накладывается еще и третья. Толпа женщин и детей повторяет в своих надругательствах над изображением Наполеона те жесты крайнего насилия, которым в предшествующие дни были подвергнуты тела живых людей. В самом деле, «агенты-бонапартисты» или те, кого сочли таковыми, были изрезаны ножом, или изрублены саблей, или забиты насмерть палками, а трупы их таскали по улицам и там же и бросили, а потом увезли на тачках. Итак, низвергнутый и отсутствующий монарх подвергается заочно, с некоторыми изменениями, сходному ритуальному насилию; его так же ритуально таскают по улицам. Надругательство над изображением не только не отдаляет и не ослабляет насилие, но, напротив, миметически его удваивает. Изображение заменяет тело и поглощает его вместо того, чтобы отдалить. Иконоборческий жест производится здесь ровно в тот момент, когда сливаются уничтожение тел и уничтожение изображений; «действующее изображение», осуществляющее свою функцию «заместителя» (der substitutive Bildakt)[624], подвергается жесточайшему насилию. Присутствие женщин во время этой символической резни не должно удивлять. Другие эпизоды Белого террора подтверждают: в начале и в конце цепи насилия женщины играют первостепенную роль; они побуждают к резне и они же кладут ей конец[625].

Символическая революция в деревне: Гравезон (департамент Буш-дю-Рон), 6 апреля 1815 года

Провансальская коммуна Гравезон в нескольких десятках километров от Марселя весной 1815‐го также стала театром военных действий, ведущихся посредством изображений и знаков. Однако борьба за суверенитет здесь проявляется совсем иначе, на другом уровне и в краю, где все друг друга знают и где со времен Революции продолжается противостояние двух политических и семейных кланов. 6 апреля 1815 года в три часа утра вооруженная банда из 150 человек врывается в эту крупную деревню на равнине[626], поблизости от коммун Сен-Реми-де Прованс и Майян (малой родины Фредерика Мистраля). Эта территория между реками Рона и Дюранс и горной цепью Альпий — «провансальская Вандея», где господствуют «белые». Хотя центральная власть уже 20 марта перешла к бонапартистам, местная власть в начале апреля по-прежнему принадлежит роялистам. Однако уже несколько дней ходят убедительные слухи о том, что Наполеон вступил в Париж, а король Людовик XVIII вынужден был покинуть страну[627]. В ответ роялистское ополчение — вольные роты — мобилизовали вооруженных добровольцев, в частности в Марселе, чтобы воспрепятствовать восстановлению власти императора на юге Франции. Они уже подавили бонапартистское выступление в соседней коммуне Шаторенар, где трехцветный флаг был вывешен еще в начале марта[628]. Таким образом, вопрос, кому принадлежит власть, остается открытым. Местные противоречия обострены до предела, а в Гравезоне особенно сильны, поскольку здесь еще не примирились силы, впервые схлестнувшиеся во время Революции. Деревенское сообщество неоднородно; в Гравезоне проживают не только «белые». Здесь образовались две политические «фракции»; это семьи двух нотариусов; семья Рауль связана с бывшим маркизом де Гравезоном; семья Меркюрен имеет репутацию «крайних» якобинцев. Обе семьи оспаривали власть в деревне на протяжении революционного десятилетия, а затем в годы сменявших одна другую «реакций»[629]. Во время Первой реставрации противоборство продолжается, и один из Меркюренов подвергается оскорблениям со стороны местных «белых»[630]. В начале февраля братья Меркюрен решают взять свое; они объявляют о скором возвращении Наполеона и о том, что в самое ближайшее время они «с той же радостью увидят, как падает с плеч голова Людовика XVIII, с какой видели, как свалилась голова его братца Людовика XVI»[631].

Поэтому 6 апреля Поль-Анри Меркюрен, нотариус, и его брат Лоран, домовладелец, берутся за дело. Он встают во главе вооруженной группы, состоящей из мелких фермеров и ремесленников Гравезона и жителей соседней коммуны Шаторенар. Глубокой ночью они в несколько приемов устанавливают контроль над вражеской территорией. Утверждая, что действуют «именем императора», они направляются к «муниципальному дому», завладевают хранящимся там оружием и патронами, а затем обходят дома людей, которых считают «роялистами». Они не щадят никого, даже женщин, например вдову Фор, которую обзывают «девкой», «шлюхой», «королевской подстилкой». Меркюрены не только захватывают оружие, но и прибегают к иконоборчеству, с тем чтобы сделать творящуюся революцию наглядной для всех жителей деревни. Первый иконоборческий акт совершается в зале заседаний муниципального дома — эпицентре местной власти. Один из жителей деревни, вставший рано утром, чтобы испечь хлеб в коммунальной печи, с изумлением взирает на следующую картину:

Мы увидели, что вся эта банда разрывает на клочки прокламации короля и другие эмблемы королевской власти, осыпая короля и его августейшую фамилию всевозможными оскорблениями. Увидел я также Жанне по прозвищу Драчун, жителя Шаторенара, который ударами штыка пытался сбросить на землю бюст короля; в первый раз мы ему помешали, но на второй раз нам не повезло, и вскоре бюст упал на землю и разбился на несколько кусков, тогда Драчун поднял самый большой из них и выбросил в окно со словами: «Туда тебе и дорога, постылый». Те же самые люди взломали шкаф, где хранились регистры гражданского состояния, и их тоже выбросили на улицу.

Иконоборцы нападают выборочно на эмблемы суверенной власти — белое знамя и бюст короля, — но также и на акты, изданные администрацией общенациональной (официальные прокламации короля) и муниципальной (регистры гражданского состояния). Та и другая власти воспринимаются как никому не принадлежащие, доступные для всех. Один из бунтовщиков восклицает: «Нынче нам мэр без надобности, теперь я мэр, теперь нет для нас ни короля, ни правительства!», другой вторит: «Красное знамя[632] поднято, пора мстить». Иконоборчество извещает таким образом об исключительном положении, указывает на то, что местная власть никому не принадлежит и переходит в другие руки. При этом иконоборцы осыпают объекты своих атак бранью, что, кажется, приносит им некоторое облегчение. Один из них при виде разбитого бюста Людовика XVIII констатирует на провансальском с явным удовлетворением: «Туда тебе и дорога!»

На втором этапе иконоборчество служит для очищения частных пространств, считающихся враждебными. В домах тех, кто известен своей симпатией к Бурбонам, производятся обыски ради изъятия оружия, но также и для того, чтобы уничтожить все следы лояльности к королевской власти. Особенно тщательно обыскивают дом сборщика налогов Одибера; пришедшие осыпают оскорблениями «все портреты короля и эмблемы королевской власти», рвут их на части и ломают. Затем приходит очередь учителя Жана Лиламана, который несколько месяцев спустя вспоминал: «Заметив, что портрет короля приклеен к окну, которое моя жена только что отворила, они разорвали его, изрыгая проклятия». Напротив, дом священника остается нетронутым. Нападки на знаки принимают в Гравезоне специфическую форму: повстанцы унижают своих местных противников, хорошо им известных, их жилища подвергаются «чистке». Организованное, систематическое, бонапартистское иконоборчество превращается в «настоящий захват власти», «первое и в высшей степени значимое проявление властных полномочий», как пишет Оливье Кристен по поводу иконоборчества протестантского[633]. В результате происшедших событий местная власть переходит в руки Шабера, уже занимавшего этот пост при Директории и Консульстве. Но истинные вожди иконоборчества, более радикальные братья Меркюрен, при Ста днях остаются в тени; впрочем, при Второй реставрации они все равно подвергаются преследованиям[634]. Народная власть, установленная иконоборцами, остается весьма эфемерной и смехотворной. Но до тех пор, пока она действует, участники событий, как те, которые сами разрушают и стирают знаки, считая, что таким образом восстанавливают справедливость, так и те, которые наблюдают за происходящим с изумлением и ощущением собственной беспомощности, принимают ее всерьез.

2. Очистить публичное пространство от Наполеона и от Революции, 1814–1816

Лишь только закрепившись у власти, правительство как при обеих Реставрациях, так и при Ста днях старается уничтожить или затушевать «запрещенные» политические знаки — остатки свергнутых режимов или безбожного прошлого — и таким образом навязать стране мнимое единодушие. Тут расцветает иконоборчество, несхожее с тем, которое мы только что описали, призванное стабилизировать общественный порядок в период кризиса. В 1814–1815 годах административные чистки сопровождаются чистками символическими; те и другие развиваются в полном согласии: при Первой реставрации это чистки умеренные, при Ста днях — хаотические, при Второй реставрации — более радикальные. Чехарде элит соответствует трагикомический балет знаков и предметов. На крутом повороте, когда множатся хамелеоны и флюгера, цинично переходящие из одного лагеря в другой[635], официальное иконоборчество затушевывает противоречия, обнажающиеся в ходе местных гражданских войн. В этом отношении иконоборчество, инициируемое правительством, действует заодно с официальными адресами и другими торжественными клятвами в верности новой власти. Отречению от недавнего прошлого, которое в эпоху Реставрации выходит на первый план, иконоборчество сообщает покаянный оттенок, который, впрочем, выражается и с помощью многих других знаков — от погребальных церемоний, посвященных жертвам Революции, до регистров публичного осуждения цареубийства, подписанных простыми гражданами[636].

В подобные кризисные периоды иконоборчество ставит целую серию конкретных вопросов относительно порога терпимости к знакам противной стороны. Сколь широким должен быть набор знаков, подлежащих уничтожению? Какие пространства публичные и/или частные должны подвергаться официальной чистке? Кому надлежит выслеживать, обнаруживать, а затем уничтожать «запрещенные знаки»? Насколько гласно и ритуально должно происходить уничтожение? Все эти вопросы звучат с особой остротой в период, когда в недавнем прошлом историческая травма — падение Империи и оккупация территории иностранными войсками, а в настоящем — взрывоопасная память о Революции, постоянно оживающая и принуждающая к покаянию. Иконоборчество помогает с большим или меньшим успехом очертить противоречивые контуры публичного пространства, в котором совершается искупление и примирение. Именно в этот период, как мы скоро увидим, возникает новая форма иконоборчества, несхожая с прежними, — иконоборчество мемориальное.

Иконоборчество: взгляд сверху

Правительство Первой реставрации очень рано начинает пытаться упорядочить иконоборческие чистки. Уже 4 апреля 1814 года — то есть за месяц до официального вступления Людовика XVIII в столицу и за два месяца до дарования Конституционной хартии — Временное правительство постановляет: «1) все эмблемы, шифры и гербы, введенные при правлении Бонапарта, будут уничтожены и стерты повсюду, где они могли быть замечены; 2) этим уничтожением будут заниматься исключительно полицейские или муниципальные власти, частные же лица не вправе ни участвовать в нем, ни ему препятствовать». Официальное иконоборчество, определенное таким образом, направлено только против знаков суверенной власти: от орлов до монограмм, от трехцветных знамен до портретов императора, имплицитно включаемых в категорию «эмблем». Борьба пока ведется только с недавним прошлым, с режимом Империи; о символах и образах Революции в этот период речи не идет. Иконоборчество толпы отвергается в пользу другого иконоборчества — подконтрольного, цивилизованного, исключающего проявления личной мести. Важной представляется также необходимость предотвратить возможные иконоборческие инициативы со стороны оккупационных войск. Обязанность составить опись «запрещенных» знаков возлагается на комиссаров полиции, уничтожать или тщательно стирать их должны «люди искусства». Об этом разделении труда подробно рассказывал Фонтен, придворный архитектор императора, не утративший своего поста и при Первой реставрации: «Заметно, что на сей раз, в отличие от прошлых наших смут, черни не позволено участвовать в актах мщения, вдохновленных духом партий. Более того, ей это формально запрещено указом министра внутренних дел, согласно которому все перемены, каким в нынешних обстоятельствах следует подвергнуть публичные здания и памятники, надлежит производить по приказу министра, под руководством архитекторов»[637]. Впрочем, никто не утверждает, что иконоборческие акции должны совершаться на глазах у публики, и не указывает, как именно следует их проводить. Иконоборчество в этот момент предстает простой операцией по наведению общественного порядка, а не особой техникой правительства.

Во время Ста дней иконоборчество сверху не регулируется. Правда, еще 9 марта, находясь в Гренобле, император предписал уничтожить белую кокарду и орден Лилии, а министр внутренних дел Карно 1 апреля приказал заменить лилии орлами на официальных печатях и марках, но дальше этого дело не пошло. Возможно, подобное отсутствие иконоборческой политики объяснялось обилием неотложных дел и крайней непрочностью власти. Да и вообще при Ста днях изображения, оставшиеся от правления Бурбонов, не столько уничтожаются, сколько прячутся с глаз долой. Зато при Второй реставрации иконоборчество обретает размах и формы, каких оно не знало со времен Революции. Три циркулярных письма, последовательно отправленные префектам с ноября 1815 по апрель 1816 года, предписывают правила, какими следует руководствоваться при уничтожении знаков наполеоновского времени. Первые два письма, от 24 ноября 1815 и 12 апреля 1816 года, были подписаны министром полиции Деказом, третье, от 12 февраля 1816 года, — министром внутренних дел Вобланом. Прежде всего иконоборчество осмысляется как операция по отнятию у возмутительных знаков их магической силы. Важно нейтрализовать слухи, которые порождает хранение «запрещенных знаков», поскольку их влияние, по мнению властей, угрожает общественному порядку, даже если они остаются невидимы.

Мне известно, — пишет Деказ, — что в вашем департаменте существует большое число публичных зданий, бюстов и портретов Бонапарта; конечно, они не выставлены на всеобщее обозрение, их убрали в потаенные места, но это не отменяет того обстоятельства, что их сохранение представляет собой соблазн, которому пора положить предел. Оно питает в умах врагов правительства преступные надежды; оно дает недоброжелателям повод для толков.

Следует подчеркнуть, что иконоборчество в этот период направлено против неопределенного числа «запрещенных знаков», не сводящихся к одним лишь знакам свергнутого режима. Циркуляр Деказа, называющий в числе запрещенных живописные, гравированные или скульптурные портреты Наполеона, трехцветные знамена и кокарды, имперские печатные формы, штемпели и печати, предоставляет администраторам возможность самостоятельно расширять этот список. И в самом деле, на практике он оказался гораздо более широким. Кроме того, иконоборчество при Второй реставрации распространяется не только на публичные, но и на домашние пространства. Первыми пострадали публичные здания и торговые заведения, но ими дело не ограничилось, и охота за запрещенными знаками продолжилась в частных жилищах.

Вы обязаны надзирать, — продолжает Деказ, — не только за общественными заведениями. Если вам станет известно, что подобные предметы хранятся в частных домах, вы можете, со всей предупредительностью, какого заслуживает индивидуальная собственность, пустить в ход либо сами, либо через посредство чиновников, вам подчиненных, все средства убеждения, дабы добиться уничтожения сказанных предметов; впрочем, предупредительности этой заслуживают только те особы, которые посредством этих запрещенных изображений не творят зла; напротив, по отношению к тем, кто пользуется ими для разжигания духа партий, обязаны вы употребить свою власть.

Для поиска запрещенных знаков необходимо проводить предварительное расследование, в котором принимают участие административные и полицейские силы всех уровней. Указания министра полиции исходят из тонкого различения между людьми, которые с помощью этих изображений «творят зло», и другими, которые просто их просто сохраняют. В первом случае уважение к священному праву собственности объявляется необязательным, отсюда возможность проведения обысков вследствие простого подозрения. Но что значит «творить зло» с помощью изображений? Вопрос двусмысленный, отвечать на который префекты и мэры также должны по своему собственному усмотрению. Исходят же они при этом не столько из объективных признаков незаконного использования, сколько из подозрительного прошлого пользователей.

Последний принцип, которым руководствуются власти Второй реставрации, — административная рационализация иконоборчества. Речь идет о том, чтобы централизовать сбор предметов, подлежащих уничтожению, поручив его супрефектурам и префектурам, и тем самым сохранить монополию государства на законное насилие во всем, вплоть до истребления самых ничтожных знаков. Как и при Первой реставрации, иконоборческая деятельность официально поручается профессионалам, которые обязаны действовать под контролем административных властей. Это должно обеспечить отделение знаков от памятников, входящих в «культурное наследие»[638]. Произведения искусства, признанные таковыми в ходе диалога с министерством, должны быть спасены от иконоборческого молотка.

Уничтожение это, — уточняет Деказ, — должно производиться в согласии с просвещенным вкусом. Разбивайте без жалости все грубые творения, которые обличают разом и низость, и бесталанность их авторов; но если вы встретите произведение искусства, совершенство исполнения которого делает его достойным сохранения, ваш долг — уберечь его от уничтожения. В этом случае вам надлежит принять все необходимые меры для того, чтобы доставить его в Министерство внутренних дел, тщанием которого оно будет помещено в правительственное хранилище. Прежде чем начать отправку, следует запросить приказание министра внутренних дел.

Наследие, подлежащее сохранению, определяется в соответствии с критерием строго эстетическим — «совершенство исполнения», а оценивать это совершенство должен помочь «просвещенный вкус», единственными носителями которого объявляются чиновники Министерства внутренних дел. Ни исторический интерес, ни национальный суверенитет, сколько можно судить, во внимание не принимаются. Критерии принадлежности к наследию, выдвинутые при Французской революции, сужаются эмпирическим образом.

Взор контрреволюции

Составлением перечня знаков, подлежащих чистке, должны заниматься администраторы и технические сотрудники: дорожные смотрители, архитекторы, комиссары полиции, муниципальные власти, супрефекты и префекты — под бдительным и критическим взором наблюдателей-профанов, простых граждан, подозрительных или даже склонных к доносительству, которые, как выясняется, смотрят на знаки неравнодушным взором. Те и другие стараются определить, каждый со своей точки зрения, общее пространство знаков, не вызывающих нареканий[639]. Особые страсти и споры в Париже и в провинции вызывают гражданские эмблемы, украшающие главные публичные здания. Но и пространства на границе общественного и приватного, такие как вывески магазинов или фасады частных зданий, не избегают придирчивого рассмотрения. Даже самое приватное пространство, теоретически защищенное от покушений, порождает слухи и разыскания, становится предметом соперничества разных влиятельных персон. Если в 1814 году дискуссии остаются весьма скромными, после Ста дней они обретают гораздо больший размах. Круг «зрителей» расширяется, и слово получают простые граждане, часто ультрароялисты, которые пользуются случаем уличить своих противников или публично продемонстрировать собственную идеологическую «чистоту».

В Нанте в апреле 1814 года городской дорожный смотритель Дро-Гурвиль методично осматривает одно за другим все публичные здания города, чтобы выявить «статуи, бюсты, надписи, шифры, гербы <…>, заслуживающие уничтожения или исправления»[640]. Чиновник дотошный и осторожный, начавший службу еще при Империи, он обследует ратушу, казармы, торговую биржу, лицей, театральную залу, публичную библиотеку, Музей естественной истории и составляет весьма умеренный список знаков, показавшихся ему спорными. К ликвидации смотритель приговаривает орлов и надписи, прославляющие Наполеона, что же касается бюстов императора, предлагает одни уничтожить, а другие, более ценные, отправить в городской музей. Сходным образом гравюру с изображением Наполеона он считает нужным не уничтожать, а сохранить в собрании эстампов муниципальной библиотеки. Что же касается исторических или аллегорических бюстов и статуй, таких как Карл Великий и Август, украшающие библиотеку, Осторожность и Изобилие, украшающие биржу, и проч., — они подлежат сохранению без всякий условий. А вот насчет серии картин в большом зале биржи, изображающих визит Наполеона в Нант в 1808 году, смотритель своего мнения не высказывает[641]. Правда, картины эти в самом деле носят гибридный характер: не вполне исторический и не вполне политический. Неудивительно, что вокруг них разгорается война петиций. Первую петицию, весьма радикальную, подписывают негоцианты, открыто принявшие сторону Бурбонов: «Любой знак, пробуждающий воспоминания о тирании, от которой были мы столь счастливо избавлены, должен исчезнуть. Мы просим <…> благоволить сделать все, что вы сочтете необходимым, дабы очистить здание биржи от тех напоминаний, что в нем еще остались»[642]. Очевидно, что в этот список damnatio memoriae входят и полотна из большой залы. Другие граждане составляют петицию противоположного содержания, требуя, напротив, сохранения коммеморативных картин, в которых видят не знаки низвергнутой власти, а монументальные следы местной истории. «Нижеподписавшиеся, — настаивают они, — полагая, что картины, висящие в здании биржи, суть исторические памятники и что невозможно их оттуда убрать, не изуродовав само здание, требуют, чтобы их оставили на месте»[643]. Пикантная подробность: многие из подписавших петицию входили в почетную гвардию, которая торжественно принимала императора в 1808 году[644]. За «обычными» гражданами обнаруживаются эксплуататоры памяти. В кризисный период, когда персональные жизненные траектории подвергаются публичному обсуждению, они используют гражданские эмблемы для оправдания своих прежних поступков. Муниципальные власти, не зная, чью сторону принять, идут на хрупкий компромисс: они решают скрыть спорные полотна от глаз посетителей. Во время Ста дней сторонники Бонапарта, вспомнив это, толпой направляются в здание биржи, чтобы снять покровы с полотен Сабле и восстановить непрерывность недавней истории.

После «междуцарствия» правительство Реставрации занимает более радикальную позицию, и префект требует сожжения картин. Чтобы спасти произведения искусства от этой участи, члены Торговой палаты продают их американскому торговцу[645]. Сходным образом изменяется и отношение к декоративным (не династическим) орлам. Во время Первой реставрации ложи первого яруса в нантском театре Граслена, украшенные орлами не эмблематическими, следовательно, не связанными с наполеоновским режимом, не привлекают ничьего внимания; напротив, в декабре 1815 года они вызывают взрыв негодования. Возмущенные солдаты-роялисты, действуя наперекор муниципальным властям, прикрывают их белыми кокардами. Опыт Ста дней и озлобление против наполеоновской армии привели к тому, что некоторые знаки наделяются сверхзначимостью.

То же самое происходит и в Париже; если при Первой реставрации со знаками времен Империи обращаются весьма бережно, то при Второй реставрации начинается гонение на них. Тут, правда, дело в том, что в 1814 году ликвидация эмблем прежнего режима проходила под началом «флюгеров», мало склонных к радикализму, идеологи же роялизма до поры до времени на это внимания не обращали. Архитектор Фонтен, которому поручен был надзор за Тюильри и Лувром, свидетельствует 27 апреля 1814 года: «За исключением нескольких бюстов, которые убрали с глаз долой, и имени Наполеона, которое стерли на нескольких самых видных местах, все осталось как прежде. Ничего не разрушено, даже триумфальная арка на площади Карусели цела и невредима». Граф де Лаборд, директор Управления мостов и дорог департамента Сена, перешедший на сторону Людовика XVIII, констатирует то же самое относительно парижских фонтанов: «Постановление правительства не касается орлов, их украшающих, поскольку подобные украшения могут считаться не символами низвергнутого правления, но атрибутами архитектуры. <…> Что же касается колонны Шатле, я полагаю, что статуя Победы, ее венчающая, должна быть сохранена как памятник славе французской армии»[646]. Ликвидации подлежат только надписи, изображения императора и коронованные орлы. Суверенитет и память остаются независимы один от другого. Единственное исключение — статуя Дезе, убранная в 1814 году с площади Побед, да и то по соображениям столько же политическим, сколько и эстетическим: она раздражала окрестных буржуа еще до начала Реставрации[647]. Некоторые знаки, как и в эпоху Революции, подвергаются удивительным метаморфозам: голову Наполеона на восточном фронтоне Лувра, напротив церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, в августе 1814 года увенчивают париком и тем самым превращают в голову Людовика XIV — ее можно увидеть на этом месте и сегодня (ил. 3)[648]. Некоторые «реликвии» уцелели, поскольку их вовремя убрали с видных мест: так, статую Наполеона, стоявшую в Сенате, спрятали, предварительно отделив голову от туловища; она предстанет перед зрителями после революции 1830 года, при открытии Исторического музея в Версале в 1837 году[649]. Что же до собственно революционных знаков, на них при Первой реставрации никто внимания не обращает: из внутреннего и внешнего убранства Пантеона удаляют только наполеоновские символы, но надпись времен Революции «Великим людям — благодарное отечество» остается неизменной, никто не покушается и на так называемые «философские» барельефы[650].

Ил. 3. Наполеон, превращенный в Людовика XIV на восточном фасаде Лувра, напротив церкви Сен-Жермен-л’Осеруа

При Второй реставрации взор ультрароялистов становится более пристальным, погружается глубже в историю — вплоть до эпохи Революции — и больше не желает терпеть никаких диссонансов. Квестор палаты депутатов Пюивер, член ультрароялистской организации «Рыцари веры», в 1816 году возмущается тем фактом, что на колоннаде Бурбонского дворца, в котором палата заседает, до сих пор сохраняются орлы[651]. Неважно, что это орлы некоронованные: отныне они не заслуживают никакого снисхождения и должны быть ликвидированы. Ультрароялисты негодуют также по поводу сохранения революционной надписи на фронтоне Пантеона. В том же 1816 году король приказывает убрать из Пантеона «все украшения и эмблемы, чуждые католическому культу»[652]. Впрочем, уничтожение каждого конкретного элемента обсуждается очень подробно, производится постепенно и осторожно из опасения, что недовольные «поднимут шум». По совету архитектора Бальтара-старшего[653] директор парижского Управления общественных работ приказывает возвести леса перед фасадом Пантеона и внутри здания, чтобы «убрать надпись с глаз долой, не дав публике времени на замечания и предположения»[654]. Прекрасный пример iconoclash, когда иконоборческий жест останавливается на середине между разрушением и сохранением. В 1819 году позолоченные буквы с фронтона уже исчезли, но их следы хорошо видны, «так что слова, которые пожелали стереть, все еще читаются очень легко»[655]. На портике и внутри здания множество «украшений, барельефов, фигур и предметов разного рода»[656] по-прежнему напоминают о революционном прошлом и обнажают разлад времен. Барельефы исчезли только в 1820‐е годы, когда здание Пантеона было вновь превращено в церковь Святой Женевьевы[657].

Власти, как правило, опасаются, что иконоборчество может нарушить гражданский мир, и потому не спешат соглашаться с моралистами из числа ультрароялистов. Последние выискивают мельчайшие крамольные детали и добиваются радикального и абсолютного уничтожения следов Революции, какую бы символическую и политическую цену ни пришлось за это заплатить. В коммуне Турню (департамент Сона и Луара) жертвой этого бескомпромиссного иконоборчества становится статуя Свободы, установленная во время Революции на вершине римской колонны[658]. Уцелевшая при Империи и даже во время Первой реставрации, она, однако, показалась неприемлемой префекту-ультрароялисту Вольшье де Дешо, и в апреле 1816 года он приказал ее уничтожить. Мэр Турню, назначенный на этот пост во время Ста дней[659], не желая исполнять этот приказ, отдает статую на хранение частному лицу. Тем не менее местный роялист Жилли ее разбивает. Причем голову статуи он приносит на площадь, к подножию колонны, чтобы истребить на глазах у всех и тем самым осуществить новую заочную казнь[660]. Сходным образом в Дóле (департамент Юра) статую Свободы, установленную в 1795 году, обезглавливает в 1817 году «ударом молотка <…> один роялист»[661], после чего совершенно безнаказанно зарывает ее в землю во дворе соседней богадельни. Неподалеку от Доля, в Безансоне, пребывание в публичном пространстве «философических» статуй оскорбляет взор студентов-теологов, и они в феврале 1816 года, в обстановке нового наступления контрреволюции, предпринимают иконоборческую акцию. Они покушаются на скульптурные аллегории Конституции и Всеобщей морали, стоящие при входе в Безансонскую академию. Поскольку в тот момент идеи договорной монархии и светской морали считаются опасно революционными и безбожными, безансонские семинаристы нападают на статуи и разбивают одну из них. Библиотекарь Шарль Вейсс свидетельствует: «Этих двух молодых людей подвигла на сей акт вандализма, который останется безнаказанным, ненависть ко всему, что напоминает философию, которую считают источником всех наших несчастий»[662].

В трех последних случаях монополию на легитимное насилие нарушают непримиримые роялисты при полном невмешательстве государства. Таким образом находится удобный способ продолжить те циклы взаимного мщения, начало которым положила Революция. Знаки из‐за тех референтов, к которым они отсылают, объявляются виновными в сложившемся положении дел, в расколе внутри города. В Буэ (департамент Эна) деревенский булочник, отец которого «был убит оголтелыми республиканцами», в июне 1814 года срубает дерево свободы на площади посреди деревни. Разве не стало это дерево «причиной его несчастий»? «Ведь анархисты погубили его отца в ту самую пору, когда был посажен этот символ революционного безумия». Бурные события эпохи Реставрации «пробуждают воспоминания горькие и печальные», и на знак, нейтрализованный ходом времени, вновь возлагается вина за давние события. Память становится взрывоопасной. Королевский прокурор оправдывает иконоборческий жест, судьи же, напротив, его осуждают[663]. Протокол суда уточняет: «Утверждать, что поступок сам по себе не имеет никаких свойств и что он должен считаться хорошим или дурным в зависимости от намерений того, кто его совершил, есть чудовищный парадокс как в метафизике, так и в морали». Судьи, ссылаясь на господствовавшую тогда концепцию права, проявили редкую независимость в своем решении.

Впрочем, чаще всего ситуация складывается благоприятно для самых непримиримых иконоборцев. Так, в Монпелье с начала Первой реставрации иконоборческое лобби оказывает жесткое и эффективное давление на местные власти, в частности на префекта Обернона, администратора ловкого и скорее умеренного. В самый момент передачи власти, в апреле 1814 года, роялисты из «высших классов», предварительно разбив бюст императора, требуют уничтожения воздвигнутой в 1791 году колонны, увенчанной статуей Свободы[664]. Колонна вызывает ненависть по причине своего «революционного происхождения», и поэтому префект 19 апреля не только приказывает ее разрушить, но и сам руководит разрушением. Местная память ошибочно датирует установку колонны «1793 годом», «годом Террора», а значит, терпеть ее в городе невозможно. Колонна высотой двадцать метров имела в основании Декларацию прав человека и камень от разрушенной Бастилии, а на вершине — аллегорию свободы с пикой и во фригийском колпаке[665], а со времен Империи еще и имперского орла. В июне 1794 года подле нее проходил праздник Верховного существа, а потому противники Революции предъявляют претензии именно ей. Обломки колонны продают с торгов, и покупает их местный роялист маркиз де Монкальм, с тем чтобы использовать при постройке собственного особняка, — зеркальное отражение того, как поступали с разрушаемым ими наследием Старого порядка иконоборцы времен Революции[666].

Взор контрреволюции проникает даже внутрь некоторых музеев, казалось бы защищенных их статусом хранителей национального наследия. Так, в Тулузе 7 ноября 1815 года ульрароялистская милиция — члены «тайных рот»[667], близкие к «зеленым»[668] — врывается в Музей августинцев. Музей этот, основанный в бывшем монастыре августинцев 17 декабря 1793 года под названием «Временный музей юга Республики» и открытый для публики в 1795‐м, служил воплощением культурной политики Революции, поощрявшей конфискацию произведений искусства. Понятно, что ультрароялисты не могли оставить его без внимания. Человек двадцать из них в сопровождении студента Школы изящных искусств отправились в музей «почистить» его фонды; прежде всего они искали изображения «Революции»[669]. Они изъяли два бюста Наполеона, впрочем хранившиеся в запасниках, а также полотно больших размеров, изображавшее Киберонскую битву. Картину эту написал республиканец Филипп-Огюст Эннекен, неудачливый соперник Давида, при Реставрации добровольно покинувший Францию. Многофигурная композиция семи метров длиной и четырех высотой, выполненная в 1803 году по заказу Бонапарта и Денона (тогдашнего генерального директора Центрального музея искусств в Лувре), изображает состоявшееся в июле 1795 года на полуострове Киберон сражение между республиканской армией и эмигрантами, которых поддерживали англичане; кончилось оно полным поражением и истреблением роялистов. Художник не скрывает ни хаоса битвы, ни ужасов резни и показывает на переднем плане залитую светом гору трупов. Белые, запертые на полуострове, предстают обреченными на поражение и смерть. Эннекен изображает момент, когда генерал Ош в трехцветной перевязи проявляет снисхождение и жестом приказывает прекратить бой. Картина, выставленная в Салоне 1804 года, ставила своей целью примирение противоборствующих сторон, но в реальности не удовлетворила никого[670]. В конце концов в 1812 году она поступила в собрание тулузского музея под нейтральным названием «Битва». Хранилась она в запаснике и была недоступна зрителям, но это не помешало «зеленым» 7 ноября 1815 года вынести ее из музея и унести в неизвестное место. Судьба картины остается открытой, то есть в данном случае наблюдается та промежуточная стадия между уничтожением и укрыванием от людских глаз, которая характера для iconoclash[671]. Полотно и раньше не было доступно для обозрения, но иконоборцам-ультрароялистам этого недостаточно; они оспаривают его статус «памятника», составной части общего национального наследия. Прошло всего несколько месяцев после убийства в Тулузе бонапартиста генерала Рамеля (в августе 1815 года), градус противостояния накаляется, и полотно Эннекена, квалифицируемое как революционное, оказывается жертвой этого процесса. Очевидно, что префекта Ремюза подобные изъятия имущества ставят в крайне неловкое положение. Официально он их осуждает во имя законности и монополии власти: «Не подобает отдельным вооруженным особам по собственному почину врываться в публичное заведение, проводить там обыск и похищать имущество»[672]. Вопреки очевидности он пытается обвинить в этих правонарушениях народные классы, впрочем мало информированные о содержании и значении картины: «Они [„зеленые“] не смогли тотчас отвыкнуть от привычки к обыскам и арестам. Конечно, они подчиняются офицерам в основном благороднорожденным, но отряд, составленный из пролетариев в высшей степени возбужденных, не умеет повиноваться, и лишь со многими предосторожностями можно постепенно приучить их к большей сговорчивости»[673]. Таким образом, префект, вообще-то человек весьма умеренный, фактически соглашается с предоставлением права на damnatio memoriae контрреволюционным фанатикам.

Тревога, порождаемая знаками Революции, достигает наибольшего размаха во время иконоборческой кампании, проходящей зимой 1815–1816 годов. В основном она направлена против триколора и наполеоновских эмблем, но не щадит и символов сугубо революционных, таких как красные колпаки, бюсты Брута и «мучеников свободы»[674], аллегории свободы[675], сохранившиеся марки и печати Республики[676] и, главное, многочисленные деревья свободы. Деревья эти после Ста дней воспринимаются в основном как «набаты Революции»[677], призывы к Террору и «анархии», порождающие «преступные надежды»[678]. Ясно, что в кризисные периоды безобидных знаков не бывает. Новая ситуация возвращает им коннотации забытые или вытесненные. Причем возникает ощущение, что эта семиотическая перезарядка не предписана сверху — во всяком случае, насколько нам известно, ни один министерский циркуляр не приказывал рубить деревья свободы; инициатива исходит в основном от чересчур усердных префектов или мэров.

Так, власти регионов, где антифеодальных «майских деревьев» и/или деревьев свободы, посаженных во время Революции, было особенно много[679] — это прежде всего Лимузен, Перигор и, в меньшей степени, департаменты Йонна, Кот-д’Ор, Эро, — спешат покончить с этими деревьями, имеющими репутацию «антимонархических». Возвращение старых элит[680] делает особенно насущным избавление от деревьев, которые слишком наглядно воплощают революционное стремление к равенству. Префект департамента Мёрт, граф де Керсен, настаивает на своем стремлении «уничтожить <…> все, что может напомнить о временах вольности и анархии и тем самым дать предлог для недоброжелательства»[681]. Поскольку к первому его циркуляру, разосланному в апреле 1816 года, никто не прислушался, месяц спустя он вновь берется за перо и отчитывает строптивые коммуны: «Следует ли полагать, что они упорствуют в сохранении вышесказанных деревьев, поскольку по-прежнему разделяют те заблуждения и ложные принципы, коим эти деревья, можно сказать, служили символом? Как бы там ни было, я не могу долее терпеть злоупотребление, призванное питать преступные надежды смутьянов и пробуждать воспоминания, к которым нельзя не питать отвращения»[682]. Керсен, в 1790 году эмигрировавший, затем служивший Империи, а при Второй реставрации назначенный префектом, стремится насаждать в своем департаменте роялизм, а для этого ведет — с помощью параллельной полиции — строгий надзор за умонастроением общества и старается истребить все оппозиционные знаки[683]. Дерево свободы, ассоциирующееся с революционным равенством и освобождением крестьян, воспринимается как угроза общественному порядку. Другой бывший эмигрант, перешедший на службу Империи, маркиз де Шуазель, префект департамента Кот-д’Ор в 1815–1816 годах, требует от муниципальных властей своего департамента, чтобы они в торжественной обстановке срубили все деревья свободы сразу после мессы в годовщину казни короля Людовика XVI, 21 января 1816 года[684]. Лучшего способа искоренить тягу к цареубийству, свободе и равенству он не видит… Безжалостным истреблением деревьев свободы занимаются и в других департаментах, в частности в Дордони и в Эро, где префект, граф де Флуарак, тоже бывший эмигрант и ультрароялист, неустанно торопит мэров, медлящих с исполнением приказа. В департаменте Эро деревья свободы были связаны с совершенно конкретными социальными конфликтами: некоторые из этих деревьев, посаженные во время Революции, были предварительно выкопаны из земли во владениях помещиков, ненавидимых всей округой[685].

Особенность атаки на деревья свободы в том и заключается, что она пробуждает воспоминания чувственные и социально маркированные. Она сообщает правдоподобие фантазмам, связанным с якобы скорым воскрешением феодального режима: зимой 1816 года в деревнях постоянно распространялись слухи о том, что власти Реставрации вот-вот восстановят права сеньоров[686]. Кроме того, атака на деревья свободы наносит ущерб уютной атмосфере местных сообществ: подле этих деревьев, особенно в деревнях и городках на юге Франции, собирались местные жители; деревья внушали им гордость за свою «малую родину». Власти сознают риски, которыми чревато уничтожение деревьев, и стараются действовать со всевозможными предосторожностями, чтобы смягчить удар. Они продают срубленные деревья, а деньги, вырученные от продажи, передают благотворительному комитету или вносят в коммунальный бюджет[687]. Некоторые мэры просят поддержки у жандармов, утверждая, что без них не могут гарантировать сохранение общественного порядка[688].

В самом деле, кое-где защитники деревьев оказывают сопротивление властям. В Гере (департамент Крёз) ночью 21 марта 1816 года на дереве свободы, приговоренном к уничтожению, появляется анонимный плакат: «Недостойны имени французов те, кто исполнит тиранический приказ срубить деревья свободы»[689]. В коммуне Вильнёв-ле-Безье (департамент Эро) в отместку за срубленные деревья свободы за три ночи кто-то спилил все акации, в частности вокруг церкви[690]. В этом департаменте, очень резко поляризованном, мэры находятся между двух огней: если они не срубают деревьев, на них доносят ультрароялисты, если срубают, им пеняют «синие»[691] и «бонапартисты». В кантоне Жиньяк, где во время Революции происходили очень бурные столкновения[692], маленькая коммуна Пюилаше становится ареной публичного спора о статусе дерева, посаженного на краю центральной площади. Следует ли считать его деревом свободы? А может быть, это всего лишь «дерево разума», которое, по мнению муниципальных властей, уже «умерло»? Соседи, посадившие это дерево, утверждают, что у него нет никаких политических коннотаций, и, не уточняя, когда именно оно было посажено, оправдывают его сохранение во имя всеобщего благоденствия: на их взгляд, это дерево посажено «для красоты». Со своей стороны, мэр считает возможным уверить, что «со времен возвращения нашего доброго короля Людовика XVIII дерево это считается связанным с возрождением славной фамилии Бурбонов»[693]. Украшенное белым флагом, оно вполне может сойти за династическое. Благодаря этой ловкой переориентации дерево остается нетронутым, а коммуна — вне подозрений. Сходным образом в Бельмоне (департамент Ду), когда жандармерия обличает «дуб свободы» как «знак Террора» и грозит его срубить, мэр коммуны возражает, что «не считает себя обязанным подчиняться жандармским приказам насчет дуба, поскольку жители любят отдыхать в его тени»[694].

Как бы яростно ни занимались власти Реставрации истреблением революционных или имперских знаков, предприятие это никогда не удается довести до конца. Многие деревья свободы, посаженные якобы «для красоты», уцелели во время массивной рубки при Второй реставрации. Еще благоприятнее сложилась судьба обыденных вещей: революционной фаянсовой посуды, пуговиц с эмблемами, фригийских колпаков, революционных безделушек и проч.; их сохраняли дома, в укромных уголках, вдали от посторонних глаз. Сохранились и возмутительные вывески, чуть закамуфлированные или переделанные: например, сборщик таможенных пошлин из Фронтиньяна (департамент Эро) замаскировал орла королевскими лилиями, но оставил трехцветный фон. Эти странные лилии породили слухи и надежды: мэр коммуны пишет об «иронии или упованиях, которые можно различить в подобном облике герба»[695]. Как бы там ни было, очевидно, что двусмысленное и поверхностное приспособление старых знаков к новому порядку позволяет без особого труда противиться требованиям властей.

Более того, даже в открытых всеобщим взорам гражданских эмблемах, украшающих городские здания, обнаруживаются, к неудовольствию властей эпохи Реставрации, забытые, нейтрализованные или полустертые следы прошлого — примерно такие, какие фигурируют в приведенном выше отрывке из «Отверженных». В Париже в 1823 году министр внутренних дел указывает директору Лувра на опасную деталь: на фасаде Часового флигеля многоопытный взор может разглядеть буквы, казалось бы стертые в 1815 году: под музой истории с открытой книгой в руках вновь явилась надпись «Наполеону Великому»[696]. Прошлое категорически отказывается уходить. Мэр коммуны Конде-сюр-л’Эско (департамент Нор) в 1822 году возмущается тем, что на воротах при въезде в город видна «скульптурная эмблема Республики (фасции, увенчанные колпаком свободы)», плохо скрытая за лилиями, «намалеванными на холсте, словно над входом в кабак»[697]. Эфемерными, обратимыми предстают, таким образом, знаки Бурбонов, а вечными — знаки Республики. По этой-то причине запрещенные знаки должны быть «скрыты от глаз толпы, которую зримые формы соблазняют сильнее убеждающих речей». Этот негативный сенсуализм, приписывающий знакам способность развращать народ, приводит к полному уничтожению малейших эмблем проклятого прошлого[698]. В Понтарлье (департамент Ду) трехцветная вывеска местной типографии сохранилась со времен Революции, но краски выцвели, а надпись «Сплоченность, неделимость и нравственность; она [Республика] просвещает людей и защищает свободу» почти стерлась. Однако при Второй реставрации невидимое становится видимым, воспоминания оживают и открывают властям глаза, в результате чего жандармы спешат снять вывеску, «след воспоминания в высшей степени отвратительного»[699].

В Нанте в начале 1820‐х годов местные элиты устраивают целую герменевтическую дискуссию вокруг цоколя колонны, посвященной Людовику XVI, прежде не привлекавшего к себе внимания. Что такое фасции, увенчанные пикой, — знаки невинные, абстрактно «римские» или, напротив, «орудия казней», неразрывно связанные с периодом Революции? Колонну эту, воздвигнутую в 1790 году, намеревались посвятить нации, закону и королю, а на вершине ее установить изображение Людовика XVI. Колонна так и не была завершена, но на ее революционный цоколь вплоть до эпохи Реставрации никто не покушался. Когда в 1820‐е годы колонну в самом деле вознамерились украсить статуей Людовика XVI, встал вопрос о ее нижней части. Мэр, Луи-Ясент Левек, бывший республиканец, решил ликвидировать фригийские колпаки: ведь они могут напомнить о «знаке, оскверненном Революцией». Поэтому он заменил их «четырьмя французскими касками»[700]. Зато фасции ликторов он, опираясь на экспертное заключение Матюрена Крюси, во время Революции бывшего городским архитектором и дорожным смотрителем, трогать отказался. Фасция, утверждал он, «не что иное, как эмблема единения, часто употребляемая в художествах и хорошо известная». Таким образом, историческая роль знака и существовавшие его интерпретации старательно затушевываются. Но взор контрреволюции не обманешь. Префект Броше де Вериньи, депутат-ультрароялист, обращается к министру внутренних дел, тоже ультрароялисту Корбьеру, а также к Совету по гражданским постройкам и просит их добиться уничтожения фасций и пик как знаков отвратительного революционного прошлого:

Фасции, увенчанные пиками, выражали в то время, когда были изваяны, лишь народное угодничество, но кровавые злодеяния революционных дней сообщили этим орудиям значение более определенное и даже официально утвержденное: сделались они орудиями преступления. Значение это закрепилось за ними навечно. Будь они даже сугубо римскими, не перестают они от этого быть орудиями казни; замена топора пикой не делает общий их вид менее устрашающим, и это неизбежное впечатление приобретет еще большую силу и сделается еще более неуместным, если будут они присутствовать в основании памятника королю, который в надписи будет, как и положено, именоваться «Благодетельным», но которого воспоминание тотчас же наречет «Мучеником»[701].

Письмо это дает превосходное представление о том, что такое контрреволюционная семиотика. К знакам следует относиться серьезно; в них живет память о преступлениях прошлого, они нагружены знанием об их прежних практических использованиях (в данном случае об использовании пик санкюлотами в революционные дни); единственный способ избавиться от их негативного влияния — истреблять их всегда и повсюду. Совет по гражданским постройкам и министр (ультрароялист) Корбьер так и поступили и приказали сбить с цоколя и фасции, и пики. Сделав пьедестал пустым, без барельефов, его отлучили от революционных истоков и от идеи свободы, и теперь колонна могла прославлять исключительно добродетели «короля-мученика», статуя которого, изваянная Молькнехтом, была открыта в 1823 году.

По сути дела, контрреволюционный взор способствует изобретению новой формы иконоборчества, в каком-то смысле близкой нашим дням: это мемориальное иконоборчество, которое стремится истребить не память об определенном политическом режиме или имени, но вообще все следы некоего исторического периода. Таким образом, это иконоборчество отличается и от античного damnatio memoriae, которое приговаривало к исчезновению память об отдельной личности[702], и от иконоборчества революционного, которое избирало своей мишенью знаки общественных установлений (феодальные, монархические, религиозные), а не определенный исторический момент в целом. Вторая реставрация издала первый мемориальный закон[703], но она же, в искупительном порыве, изобрела и мемориальное иконоборчество.

Вторгаться в частное пространство, преследовать врагов: иконоборческий террор?

Очищение от запрещенных знаков, революционных или имперских, происходит в целом ряде концентрических пространств, от публичного до частного, как то: публичные здания и памятники гражданские и религиозные; гражданские эмблемы, украшающие городские здания; вывески магазинов, кабаков и кофеен; мастерские скульпторов; лавки торговцев эстампами и картинами, печатников, книгопродавцев и продавцов писчебумажных товаров; прилавки продавцов кокард и пуговиц, а также старьевщиков[704]; фасады домов и особняков; наконец, внутренность жилищ. Полицейские комиссары придирчиво изучают вывески, прилавки и задние комнаты лавок, а владельцы лавок тем временем более или менее добровольно сдают сомнительные знаки в мэрии, префектуры или супрефектуры[705]. Применение семиотических норм — монополия государства на знаки — во всех этих пространствах, кроме домашних, не ставит особых проблем.

Напротив, когда речь заходит о пространствах домашних, прозрачность знаков входит в противоречие с принципом неприкосновенности частной собственности, освященным в Хартии[706]. Воспоминания о домашних обысках эпохи «Террора» остается слишком болезненным, и их повторение наталкивается на сильное общественное сопротивление[707]. Тем не менее во время иконоборческой кампании зимы 1815–1816 годов полтора десятка префектов, нарушая теоретическую неприкосновенность частного пространства, предписывают провести в жилищах частных лиц обыски[708]. В больших городах мэры, судя по всему, подобную меру не применяли и ограничивались настоятельным призывом сдавать запрещенные знаки, с тем чтобы затем публично их уничтожить. Так, в Орлеане специальное муниципальное постановление призывало жителей «по требованию правительства принести добровольно в указанное место все сохранившиеся у них знаки и предметы, напоминающие о пережитых нами бедствиях, которые добрый наш король в своем отеческом попечении стремится всеми способами изгладить из нашей памяти», по отношению же к тем, кто уклонится от исполнения этого призыва, постановление грозило «употребить власть»[709]. Другое дело — маленькие сельские коммуны, где все друг друга знают: там некоторые мэры не преминули посетить каждого из своих подопечных и убедиться в наличии или отсутствии в их домах запрещенных изображений и знаков. Так, мэр Жювиньи (департамент Марна) считал себя вправе заверить: «Я посетил различных жителей и побудил их на моих глазах уничтожить изображения, портреты, песни и проч., так или иначе связанные с Бонапартом. Теперь я могу поручиться, что в моей коммуне не осталось ни одного следа прежнего правления». Его собрат из коммуны Сент-Илер-ле-Гран (департамент Марна) уточняет, что, обойдя дома всех ее жителей, обнаружил у одного из них «изображение революционных времен» и «при первом напоминании, что знак этот запрещен и должен исчезнуть, особа, которой он принадлежал, схватила его и бросила в огонь»[710]. Названные мэры, насколько можно судить, не прибегали к насильственным обыскам: они ограничивались тем, что пускали в ход свой личный авторитет.

Но так дело обстояло не везде; по-иному обстоятельства складывались в районах с повышенным уровнем политических противоречий, например в департаменте Гар, где летом и осенью 1815 года Белый террор свирепствовал особенно сильно[711]. Префект этого департамента, д’Арбо де Жук, еще один бывший эмигрант, пошедший на службу Империи, никак не препятствует бесчинствам роялистов и выступает за применение к «революционерам» и их символам жестких репрессивных мер: «Эти знаки [орлы, трехцветные флаги или кокарды], запрещенные законом, должны рассматриваться как способы осуществления возмутительных деяний, а потому их надлежит изымать, пусть даже силой, не заботясь о юридической стороне дела»[712]. Запрещенные знаки приравниваются к орудиям мятежа, а это оправдывает их ликвидацию даже внутри частных домашних пространств. Муниципальные власти коммуны Сен-Морис, считающейся мятежной, требуют от граждан, чтобы те сдали им запрещенные знаки. В ответ на сопротивление одного из них супрефект прибегает к политике устрашения: прибывает на место в сопровождении военных, публично сжигает трехцветную перевязь и систематически устраивает домашние обыски. После проведенного расследования выясняется, что изъятое у одного из подозреваемых красное знамя было на самом деле всего лишь «куском материи красного цвета <…> не имевшим ничего общего с запрещенным цветом». За это беззаконное иконоборческое вторжение в частное пространство префект получает выговор от министра полиции Деказа, который осуждает «меры, наносящие явный и прямой урон собственности».

Те, кто проводит домашние обыски, оправдывают свои действия «дурными намерениями» граждан, подозреваемых в хранении запрещенных знаков — в частности, трехцветных знамен и кокард. Представители власти исходят из того, что в данном случае речь идет не просто о хранении, но о призывах к мятежу и даже о заговорах, а запрещенная эмблема превращается в «сигнал сбора» и тем самым уничтожает границу между публичным и частным. Нетрудно заметить, что такая трактовка более чем субъективна. В самом деле, подобный произвол касался только известных оппозиционеров, бонапартистов с большим стажем, мэров или чиновников, отправленных в отставку, бывших кюре, принесших во время Революции присягу на верность Гражданской конституции духовенства[713], а чаще всего ветеранов наполеоновской армии, подозреваемых в хранении трехцветных кокард, знамен и перевязей. Так, д’Аргу, префект департамента Нижние Пиренеи, впоследствии ставший министром Луи-Филиппа, признавал: «Я подозреваю, что некоторые мэры из тех, кого я уволил, сохранили у себя часть подобных предметов, и намереваюсь без предупреждения наведаться в дом этих особ и провести там обыск»[714]. Сходным образом супрефект Беллака (департамент Верхняя Вьенна) приказал мэру деревни Блон отправиться к офицеру наполеоновской армии, отставленному с половинным жалованьем, а во время Ста дней командовавшему батальоном национальной гвардии; мэру надлежало забрать у офицера и уничтожить трехцветный флаг[715]. Сопротивления мэр не встретил. Обыску подвергся и дом наполеоновского ветерана из коммуны Незен (департамент Морбиан); обыскивавший проверил, стер ли ветеран со своего креста Почетного легиона изображение Бонапарта, и убедился, что это распоряжение не выполнено[716]. В коммуне Сарр-Юньон (департамент Нижний Рейн) обыскивают дом бывшего сержанта наполеоновской гвардии и, как и ожидалось, обнаруживают там целую партию пуговиц с орлами[717]. В Сен-Пурсене (департамент Алье) с обыском приходят к двум сапожникам, которые открыто декларировали свою любовь к «нежелательным» знакам[718]. Выясняется, что сапожники хранят орла и бюст Бонапарта. В коммуне Комон-сюр-Дюранс (департамент Воклюз) мэр не желает верить на слово некоторым из своих подопечных, которые уверяют, что уничтожили имевшиеся в их распоряжении наполеоновские знаки. Он убежден, что «заявления этих особ вызывают такие же большие подозрения, какие вызывали и вызывают до сих пор все их действия»[719]; ясно, что без домашнего обыска не обойтись. Наличие подозрений узаконивает нарушение неприкосновенности частного пространства; это исключительное положение освобождает иконоборцев от необходимости следовать правовым нормам.

Иконоборчество служит также для проверки лояльности местных властей — в особенности мэров, — которым поручено изъятие запрещенных предметов. Префекты грозят преследованиями мэрам строптивым, действующим недостаточно активно или дающим заведомо ложные показания[720]. Бдительный взор префекта — а в особенности представителей ультрароялистского «лобби» — позволяет и без помощи административного контроля уличить тех, кто отлынивает от поиска мятежных знаков, — и таким образом разоблачить лицемеров, именуемых флюгерами. Мэры и чиновники, занимающиеся иконоборчеством чересчур избирательно или чересчур медленно, в результате интенсивной чистки административных рядов лишаются своих должностей. В коммуне Френиш (департамент Уаза) в церкви обнаруживают «различные атрибуты последнего правления узурпатора и три маленьких трехцветных вымпела, оставшиеся от соревнования лучников, состоявшегося в 1813 году»; все это найдено в результате доноса[721]. Здешний мэр охотно принимает участие в иконоборческом ритуале — приказывает бросить запрещенные знаки в огонь и произносит соответствующую речь, — однако его политическая благонадежность все равно оказывается под вопросом, и префект добивается его отставки. Сходным образом в коммуне Лем (департамент Нижние Пиренеи) орел на кресте, венчающем колокольню, навлекает на мэра упреки, а неуместные разговоры по этому поводу становятся причиной его увольнения[722]. Такую же проверку лояльности вынуждены проходить и люди искусства. Архитектор Фонтен, ответственный за освобождение от имперских знаков Лувра и Тюильри, записывает в дневник 20 ноября 1822 года: «Подозрения, доносы, поиски, проводимые властями, — все эти прискорбные приметы смутного времени не только не исчезают, но, напротив, с каждым днем делаются все более многочисленными. На фасадах Лувра проступили кое-где следы монограммы Императора; тотчас приходится возводить леса и отыскивать способ их уничтожить»[723].

Учащаются случаи сведения счетов на местах. Война знаков служит для них прекрасным поводом. В коммуне Вильнев-лес-Безье (департамент Эро) донос на мэра, занимавшего эту должность с начала Революции, пишет человек, который «без сомнения, считает себя бóльшим роялистом, чем Людовик XVIII»[724]. Доносчик уверяет, что мэр «набожно» хранит трехцветные перевязи, бывшие в употреблении «при власти узурпатора». На самом деле старые перевязи были разрезаны, с тем чтобы пустить их в продажу, а на вырученные деньги купить новые… Доносчик стремится поставить под сомнение искренность мэра, а тот вынужден отрекаться от материальных доказательств своих пристрастий и оправдывать свое пребывание на посту с 1789 года заботой об общем благе: «Я всегда полагал, что можно с честью служить всем правительствам, которые сменялись с той поры [1789], и даже их тиранической власти, плачевные следствия коей испытал я на себе; как никакой выгоды от них не получил, то ничего им не должен»[725]. В данном случае префект не лишил мэра своего доверия, поскольку тот сохранил верность Бурбонам во время Ста дней. В Краване (департамент Йонна) некий ультрароялист пишет префекту донос на мэра, не очистившего в должной мере публичное пространство коммуны: «Вы сохраняете должности за мэром Кравана и его заместителем, а они бонапартисты… <…> Деревья свободы не срублены; средства, собранные на возведение креста, не потрачены»[726]. Мэр, испугавшись увольнения, спешит представить новые доказательства своей благонадежности и сообщает префекту, что крест вот-вот будет воздвигнут. В соседней коммуне Саси главный викарий епархии также обличает мэра, который, на его взгляд, чересчур привержен революционным убеждениям и недостаточно заботится об очищении публичного и частного пространства. «Люди в отчаянии, — пишет викарий префекту, — оттого, что этой коммуной по-прежнему управляют бывшие. Дерзость их речей не переменилась. Отвратительные знаки видны повсюду»[727]. Упомянутые знаки, по всей вероятности орлы и трехцветные кокарды, воспринимаются как нравственная порча, затрагивающая все местное общество.

Другие дела того же рода, более подробно документированные, позволяют понять, как функционирует логика всеобщей подозрительности. Знаки — всего лишь предлог для доносов, а доносы играют в политических играх начала Второй реставрации немаловажную роль. В Берге (департамент Нор) лейтенант жандармерии из числа ультрароялистов, Герар д’Увен, кавалер ордена Святого Людовика, открыто жалуется на то, что мэрия сохраняет стенные часы, украшенные орлом. Он, судя по всему, не знает — или делает вид, что не знает? — что на часах изображен Юпитер в виде орла-громовержца, причем изготовлен он еще до Революции и никакого отношения к Наполеону не имеет. Между тем подозрительный знак бросает тень на мэра, который занимает этот пост с 1803 года и, скорее всего, политически неблагонадежен. Ведь он нарочно оставил в самом сердце пространства, где заседают представители местной власти, возмутительный, мятежный знак. Обвиняемый мэр, со своей стороны, видит в этом доносе повторение методов «1793 года»:

Г-н д’Увен полагает, что усердие и безграничную любовь к королю следует проявлять подобным образом, однако эти услуги, пожалуй, чересчур сильно походят на те, какие оказывали в 1793 году свободе, а донос, если он унижает человека из народа, тем более должен бесчестить того, кто гордится званием дворянина и кого король наградил крестом Святого Людовика[728].

Префект, несмотря ни на что, оставил мэра в должности, но знак, также оставшийся на своем месте, продолжает источать угрозу. Не из‐за своего изначального, мифологического смысла, а из‐за тех значений, которые к нему могут быть «примыслены»; следовательно, он должен быть уничтожен, дабы верность муниципальной власти царствующей династии не вызывала ни малейших сомнений. Итак, подозрительного Юпитера с часов убирают, чтобы он не превратился в аллегорию мэра-флюгера, пережившего множество режимов.

Аналогичная ситуация создается и в Креоне (департамент Жиронда); здесь ультрароялист обвиняет владельца кабака в том, что на его вывеске выставлен на всеобщее обозрение возмутительный орел. Между тем это типичный случай гиперинтерпретации; при ближайшем рассмотрении орел оказывается фазаном[729]. За семиотическим спором скрывается в данном случае сведение счетов; цель — убрать мэра коммуны (приятеля кабатчика) под предлогом его недостаточной политической зрелости. В самом деле, ультрароялист-обвинитель публично объявляет, что хочет добиться отставки мэра. Скандальная вывеска превращается в улику, якобы свидетельствующую о существовании тайного заговора. В конце концов ультрароялист добивается снятия вывески. Дело осложняется тем, что к доносу, как выяснилось, был причастен также мэр соседней коммуны Сен-Леон, отстоящей от Креона на несколько километров. Личное соперничество двух мэров выливается в войну знаков. Префект, понимающий эту подоплеку, тянет время и ограничивается надзором за кабатчиком, но при этом дает согласие на снятие вывески.

Искупительные костры: иконоборческие аутодафе

Спорные знаки, изъятые у своих владельцев, подвергаются более или менее торжественному публичному уничтожению[730]. Способ уничтожения — относительно которого центральное правительство не дает никаких указаний — в данном случае не менее важен, чем сами уничтожаемые предметы. Налицо атрибуты искупительной процедуры, аутодафе с целью очищения публичного пространства. В ту пору этот ритуал никого не смущает. Миссионеры прибегают к нему в эпоху Реставрации неоднократно, в частности для того, чтобы уничтожить «безбожные» сочинения Вольтера, Руссо, Гельвеция и проч. и тем самым очистить Францию от революционного «атеизма»[731]. Случается и так, что проповеди особенно пылких проповедников заканчиваются частными аутодафе «дурных книг»[732]. В одной из коммун департамента Верхний Рейн непреклонный молодой священник изымает у одного из прихожан сочинения Вольтера и публично сжигает их на площади перед церковью, именуя «руководствами по магии»[733]. Но иконоборческие аутодафе 1816 года подражают не столько религиозным обрядам, сколько вывернутым наизнанку революционным практикам, причем зачастую новые костры разгораются в тех же местах, что и старые[734]. Главное заключается в том, чтобы зрелищным жестом символически зачеркнуть революционную «интермедию», уже зачеркнутую в Конституционной хартии[735]. Делается это, невзирая на официально объявленный курс на примирение. К источникам ритуала следует добавить и юридическую процедуру заочной казни, какая практиковалась при Старом порядке, когда вместо отсутствующего преступника сжигали его подобие.

Как бы там ни было, искупительные костры, пылавшие на всей территории Франции зимой и весной 1816 года по инициативе местных властей и префектов, представляли собой зрелище весьма впечатляющее. Численность их достигала нескольких тысяч, а возможно, и десятков тысяч; происходили они на площадях либо во дворах префектур и супрефектур. Размах процедур, разумеется, зависел от размеров коммуны; где-то дело ограничилось простым сожжением флагов и нескольких печатей, а где-то разжигали огромный костер, в который торжественно бросали бюсты и картины. Самый зрелищный из них и наиболее подробно описанный в документах вспыхнул в Орлеане 22 февраля 1816 года. В день начала работы Королевского суда кортеж, состоящий из магистратов в красных мантиях, префекта, мэра, членов муниципального совета, гражданских и военных чиновников и офицеров национальной гвардии, направляется в городскую ратушу на площади Мартруа, где во время Революции стояла гильотина (а сейчас стоит статуя Жанны д’Арк). Впереди процессии идут музыканты, а позади — палач с факелом и грузчики с носилками, на которых лежат знаки, подлежащие уничтожению: 576 печатей с орлами или фигурой Республики, 125 трехцветных знамен, сотни трехцветных кокард, 670 пуговиц с орлами, 24 орла из дерева или жести, два мраморных и семь гипсовых бюстов Наполеона, Марии-Луизы и Римского короля, два фригийских колпака, барельефы, листы гербовой бумаги, медальоны и, наконец, написанный Жераром ростовой портрет Бонапарта в бытность его Первым консулом, прежде висевший в зале заседаний мэрии. Посреди площади разложили костер, куда сначала стали бросать мелкие предметы. Бюсты были расставлены по кругу в самом основании костра, а полотно с изображением Бонапарта сначала изрезано саблей, а потом вздернуто на шест вниз головой под крики толпы «Вниз головой! Вниз головой подлеца!» Затем префект, мэр и председатель Королевского суда подожгли костер под звуки военной музыки и крики «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны! Смерть Бонапарту-людоеду, пожирателю французов, и всей его проклятой семье!» После этого офицеры национальной гвардии и штаба под звуки песни «Не дадим врагу пощады» устремили свои шпаги в сторону бюстов и статуэток Наполеона. Собравшаяся толпа вновь принялась кричать: «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны!» Назавтра пепел был торжественно сброшен в Луару, а один из бюстов Наполеона, практически не пострадавший в ходе аутодафе, разбит ударами молотка в ратуше «под вопли и шутки, достойные санкюлотов 1793 года». В этом случае иконоборчество становится частью искупительного праздника, более гражданского, чем религиозного, — духовенство в церемонии участия не принимало. Мельчайшие знаки соседствуют в пламени с изображениями очень массивными, невзирая на разность их эстетической и исторической ценности. Главное же состоит в том, что иконоборческая акция превращается в некую юридическую процедуру — суд над историей с целью взять реванш. Аутодафе проходит под командой палача в день начала работы Королевского суда, на том месте, где некогда происходили казни, и по сценарию, близкому к тому, согласно которому при Старом порядке сжигали подобие отсутствующего преступника. Изображение заочно осужденного — Наполеона — перевернуто вверх ногами, проткнуто саблями, после чего брошено в огонь, а прах развеян. Этот орлеанский праздник, без сомнения, знаменует собой пароксизм иконоборческого движения весны 1816 года, весьма разнообразного в своих проявлениях.

Оригинальна география распространения этих аутодафе в 1816 году. Регионы, где они происходят, совсем не обязательно принадлежат к числу самых контрреволюционных. Причина тому очень проста: в контрреволюционных регионах осталось уже совсем мало знаков, годных для предания огню, поскольку более или менее «спонтанные» аутодафе там состоялись еще летом 1815 года. Поэтому в департаментах Гар, Эро, Буш-дю-Рон, Майенн костры в 1816 году вспыхивают редко и горят недолго. Мэр Люнеля, выражающий в этом случае точку зрения свои коллег из департамента Эро, свидетельствует: «В том городе, где умы испокон веков поддерживали короля, мало кто мог сохранить эмблемы предшествующего царствования или что бы то ни было, напоминающее о правлении революционном или имперском. Ни один из таких предметов не оскверняет стены мэрии и города, каким имею я честь управлять, и начиная с июня месяца оставались у нас только печати, какие согласно приказаниям начальства отослали мы примерно три месяца назад в супрефектуру»[736]. А в регионах, где сопротивление роялизму было наиболее мощным, а память об имперской славе — наиболее живой, властям приходилось порой действовать с осторожностью. Некоторые администраторы, внимательные к «умонастроению общества» и донесениям местных сил охраны порядка[737], предпочитали разрушать криминальные знаки во дворах префектуры или супрефектуры без лишнего шума и праздничных церемоний. Следовало уберечь от публичного унижения людские группы, которые, как считалось, по-прежнему угрожали общественному порядку. В департаменте Юра префект уверяет, что «постарался избежать мер, которые могли бы наделать шуму или разбудить дух партий»[738]. В департаменте Сона и Луара, испытавшем особенно много унижений во время иностранной оккупации, префект приказывает, чтобы все было «уничтожено без всяких церемоний»[739]. Точно так же обстоит дело в департаменте Верхняя Марна. В Гренобле аутодафе происходит в относительной тайне, на территории мэрии[740]; в Лионе мэр уничтожает живописные портреты Наполеона без торжественных церемоний, а многочисленные металлические эмблемы (несколько десятков тысяч пуговиц с орлами и плашек от киверов) отправляет на переплавку тайком[741]. В департаменте Верхний Рейн префект, граф де Кастежа, подробно мотивирует свой отказ от каких-либо торжеств при уничтожении запрещенных знаков:

Если мы превратим уничтожение знамен и проч. в публичную церемонию, у нее либо вовсе не найдется зрителей и тогда цель не будет достигнута, либо зрителями окажутся те самые роялисты, которые еще полгода назад кадили идолу, и в этом случае столь стремительная и столь явная перемена внушит их противникам немалое чувство превосходства. Итак, честь партии требует, как мне кажется, заботы о достоинстве отдельных ее членов, пусть даже им самим это не доставит удовольствия. С этой целью я ограничусь приказанием сжечь в недрах префектуры те предметы, которые туда свезены, но не стану устраивать из этого публичное зрелище, если только не получу на сей счет особливых повелений от Вашего Сиятельства[742].

Умеренное иконоборчество префекта, считающего необходимым «протянуть руку гражданам, сбитым с толку ложными идеями», не понравилось местным «фанатикам»[743]. Напротив, в соседнем департаменте Нижний Рейн префект Бутийе, ретивый ультрароялист, проводит аутодафе наполеоновских знаков публично, на страсбургской Оружейной площади[744]. Префект Бутийе запомнился еще и тем, что выпустил постановление, запрещающее отставным военным носить усы[745]: этот администратор мечтал сделать невидимыми любые проявления инакомыслия, любые эмблемы потенциального противодействия общественному порядку. Таким образом, различное, неровное, противоречивое отношение к уничтожению знаков обнажает глубокие расхождения во взглядах на постреволюционное примирение и его зримые воплощения.

В Париже, городе, где сосуществовали люди самых разных убеждений, никаких публичных аутодафе не проводилось, скорее всего из соображений политической осторожности. Большие страхи вызывало «умонастроение общества» в предместьях; ведь в июне 1815 года бонапартисты сжигали там белые флаги и прокламации Людовика XVIII[746]. Этот добровольный отказ от роялистских аутодафе особенно характерен на фоне революционных костров, которые пылали в Париже в 1793 году: сначала 10 августа во время большого празднества на площади Революции, затем в течение осени, ознаменовавшейся дехристианизацией, а затем точечно — когда сжигали бумаги Оперы, уничтожали гобелены с королевскими эмблемами и проч.

Напротив, в большей части департаментов аутодафе сделалось привычной правительственной практикой и институционализирующим ритуалом[747]. Искупительные костры, разжигаемые с известной торжественностью в главных городах департаментов или округов, призваны заверить всех, что с сосуществованием разных законных властей покончено. Власть Бурбонов есть единственно возможная, а всякий символ власти, с ней соперничающей, должен исчезнуть из поля зрения. Речи, произносимые во время церемоний, выбор дат, официальное сопровождение праздника проясняют смысл искупительной процедуры. В Байонне супрефект, командующий аутодафе, произносит речь, представляющую собой призыв к забвению и объединению всех воль:

Да сможет этот костер, испепеляя их [последние эмблемы наших политических заблуждений], стереть, уничтожить самую память о наших продолжительных бедствиях, о ложных максимах, которые так долго сбивали нас с пути истинного, а главное, о наших междоусобицах. Да смогут все планы столь же абсурдные, сколь и преступные, все безумные и предосудительные надежды, все расчеты корысти или болезненной гордыни рассеяться, раствориться в воздухе вместе с нечистым дымом, последним остатком ненавистных символов. Да сделаются отныне незапятнанная лилия и султан нашего доброго короля Генриха[748] единственными знаками нашего единения и да станет излетать из наших уст во дни празднеств и во дни сражений только один клич, рожденный сердцем, клич любви и славы: «Да здравствует король!»[749]

Аутодафе призвано закончить цикл экспериментов и политических распрей и очистить общество от скверны, а также изобразить мнимое единодушие. Церемония сопровождается криками «виват», монархия торжественно празднует гибель «революционных» знаков. Редкие дошедшие до нас речи содержат те же клише. Знаки «гражданской войны» следует истребить, а публичное пространство — очистить на «искупительном алтаре», алтаре мирском и сугубо политическом[750]. Аутодафе — метафора окончательной победы над революцией, победы, без которой, как предполагается, невозможно гражданское согласие[751]. Белый флаг, вывешиваемый по этому поводу, воплощает чистоту новых времен и противостоит «гибельным стягам революционных безумств»[752]. Аутодафе проходят под знаком политического обращения, всеобщего единения: сходным образом в то же самое время процессии миссионеров ставят своей целью добиться от всех обращения религиозного[753]. К единодушным крикам «ликования», завершающим церемонию аутодафе, прибавляются порой танцы, а главное, формальные и неформальные клятвы, подтверждающие преданность реставрированной монархии. В коммуне Сен-Жан-Пье-де-Пор (департамент Нижние Пиренеи) офицеры пехоты обнажают шпаги, «как если бы хотели поклясться, что посвящают и свое оружие, и свои жизни поддержке и защите престола наших королей»[754]; в Родезе (департамент Аверон) аутодафе заканчивается смотром национальной гвардии и принесением клятвы верности королю[755]. Однако костры зажигаются без участия духовенства, без учета литургического календаря, без ссылок на спасение души и без обряда публичного покаяния: в данном случае речь идет не о религиозном, а о гражданском искуплении, не имеющем ничего общего с аутодафе Инквизиции, зловещими «подвигами во имя веры».

Вожделенное единодушие здесь тем более мнимое, что ритуал происходит в обществах глубоко расколотых, травмированных недавним прошлым. Выбор дат совершенно явно намекает на эту изначальную расколотость, которую и следует искупить. Аутодафе устраивают с той же целью, с какой отмечают годовщину цареубийства; они имеют заклинательную функцию: открытое отречение от прошлого должно предупредить возможность его повторения[756]. В По аутодафе назначают на день, в который, по слухам, должен возвратиться Наполеон: церемония призвана задушить в зародыше бонапартистские слухи и пророчества[757]. Сходным образом в Реймсе сожжение наполеоновских знаков устраивается с явно высказанной целью «заставить замолчать тех, кто в городах и деревнях распространяет среди рабочего люда нелепые слухи о возвращении Бонапарта»[758]. Для подавления любых ростков мессианизма часто выбирают годовщину начала Ста дней во всей Франции или в конкретном регионе: в Амьене (департамент Сомма), Страсбурге, Монбризоне (Луара) это 20 марта, «проклятый день»[759], в Байонне (департамент Нижние Пиренеи) — 1 апреля[760], в городе Ош (департамент Жер) — 4 апреля[761] и проч. Причем в Оше префект специально напоминает о гражданской войне весны 1815 года и набрасывает в выпущенной по такому случаю прокламации портреты врагов начиная с революционного Террора и кончая Ста днями:

Граждане, нынче исполнился год с тех пор, как флаги Буонапарта вновь взвились в здешних местах и край наш, лишившись покровительства нашего короля, вновь покорился военному игу. При виде этого революционного знака вспомните, сограждане, тех людей, которые внезапно явились среди вас: вспомните радость ветеранов 93‐го года. Если какой-нибудь никчемный житель ваших деревень, человек из тех, кто некогда сбрасывал на землю ваши колокола или воровал потиры из ваших церквей, встречал одного из тех злодеев, что наполняли темницы узниками или погружали приговоренных к смерти на телеги, сколько тут было искренней радости, сколько объятий, сколько взаимных поздравлений![762]

Однако «заклинательный» вариант очень рискован, поэтому другие, более осторожные префекты предпочитают выбирать для аутодафе даты более положительные, такие как день Богоявления (6 января)[763], местная годовщина начала Первой реставрации[764], годовщина возвращения Бурбонов в Париж[765], женитьба герцога Беррийского[766] или, наконец, ежегодная поездка префекта по вверенному ему департаменту[767]. Префект департамента Верхние Пиренеи считает нужным назначить иконоборческий праздник «на дату, способную усилить и разжечь энтузиазм, дабы церемония произвела наибольшее действие, ибо я убежден, что будет крайне досадно, если действие это окажется незначительным»[768].

Юридический флер, набрасываемый на аутодафе, призван создать условия для некоего синтеза магии и правосудия. Искупительное иконоборчество исполняет роль псевдоюридической процедуры. Сожжение запрещенных знаков представляет собой подобие официального суда и так же призвано запугивать противников и подавлять любые попытки бонапартистского или революционного мятежа. Порой обстановка, в которой совершается ритуал, обнажает этот юридический аспект. В Бове аутодафе назначают на день начала работы превотального — чрезвычайного — суда, точно так же как в Орлеане — на день начала работы суда королевского; в По сожжение совершается рукою палача, а в Мéнде — «на площади, отведенной для казней»[769]; в Туркуэне в огонь вместе с прочими остатками прежней власти отправляются Дополнительный акт к Конституции Империи[770] и ящик, откуда призывники тянули жребий[771]; во всех других местах изображения императора, прежде чем оказаться в пламени, подвергаются разнообразному насилию: их разрывают или разбивают молотком. Псевдоюридическая процедура совершается двумя разными способами. Аутодафе может мимически подражать переменам юридического и институционального характера — дарованию Хартии и отмене всеобщей воинской повинности — с помощью сожжения Дополнительного акта и ящика для вытягивания жребия. Но чаще всего аутодафе само исполняет роль заочной казни, ибо, расправляясь с изображением, метит в реальное лицо. Характерно, что и в Дюнкерке, и в Орлеане изображение императора сначала вздергивают на шест, а сожжение на костре именуют «казнью»[772]. Сходным образом в Эпернé (департамент Марна) участники расправы с запрещенными знаками «предают их позору, таская по улицам», как некогда поступали с приговоренными к казни, а лишь потом бросают в огонь[773]. Аутодафе в этом случае становится отдушиной, в которую выплескивается ненависть к наполеоновскому режиму; об этой ненависти дают исчерпывающее представление описанные выше крики и жесты орлеанской толпы. Отдушина имеет псевдоюридические формы и совершенно определенные политические цели: изображение Наполеона метонимически заменяет местных противников Реставрации; именно они — истинная мишень иконоборцев.

Выполнили ли эти искупительные огненные ритуалы поставленную цель и в самом ли деле они произвели глубокие перемены в умонастроении жителей тех мест, где они происходили? В поисках ответа на этот вопрос следует, как всегда, когда имеешь дело с ритуалами, тщательно отделять искреннее приятие от конформистского соглашательства[774]. Конечно, проявления открытого инакомыслия были крайне редки. Префекты почти единодушно докладывали о всеобщем ликовании и якобы происшедшем укреплении режима. Администраторы и полицейские придирчиво изучали лица граждан в поисках согласия с коллективным жертвоприношением. Поэтому в некоторых случаях аутодафе начинало напоминать политическую ордалию («божий суд»). Некоторые граждане выражали иконоборческий энтузиазм недостаточно активно: в Орлеане преподавателя музыки обвинили в том, что, аккомпанируя сожжению запрещенных знаков, он играл подобающие мелодии «чересчур вяло и тем выражал свое недовольство»[775]; в Пюи дед Мориса Барреса, офицер Великой армии, наблюдает аутодафе с горечью в душе, но предусмотрительно не выдает своих чувств[776]; в Нанте отставной офицер, присутствуя при сожжении сотен кокард, орлов и букв N, споротых с военных мундиров, не может удержаться от «поведения совершенно неприличного» и тем навлекает на себя донос[777]. Как бы там ни было, искупительные церемонии зимы 1816 года[778], не позволяющие прорваться открытому коллективному сопротивлению, давят на всех тяжким грузом. Так что никакими «контрпраздниками» эти зрелищные аутодафе не сопровождаются.

Чтобы политический ритуал мог способствовать перерождению своих участников и произвести сильное, глубокое впечатление на современников, он должен опираться на мощный образный фонд. Между тем власти Реставрации, судя по всему, не пожелали позаботиться о том, чтобы переработать тот набор образов, который был слишком тесно связан с воспоминаниями о Революции[779] или, напротив, с давними временами Инквизиции, и предъявить обществу зримые плоды своего творчества. В отличие от своих революционных предшественников, они не заказали ни одного полотна и ни одной гравюры, увековечивающих эти аутодафе[780]. Единственная иллюстрация, на которой запечатлена орлеанская церемония, выполнена местным художником много позже, в 1842 году[781]. Что же касается прессы, верной Бурбонам, она освещала события такого рода крайне скупо: например, в весьма роялистском «Друге религии и короля» (Ami de la religion et du roi) находим лишь три коротких упоминания[782], а в «Парижской газете» (Journal de Paris) всего несколько строчек[783]. Создается впечатление, что сразу после окончания этих аутодафе общество испытало за них стыд. По их поводу даже в большей степени, чем по поводу сожжения «дурных книг» членами миссий в пору католической «реконкисты», все хранили гнетущее молчание[784]. В отличие от других ритуалов, проводимых новой властью в начале эпохи Реставрации — королевских въездов в город или траурных церемоний, посвященных жертвам Революции, — они не сделались элементом коллективной истории, достойным увековечения. Контрреволюционное аутодафе стало предметом табуированным.

Вдобавок ритуал не выполнил поставленную перед ним задачу; это очевидно хотя бы по тому обилию «запрещенных знаков», которые аутодафе должны были уничтожить навсегда, но которые циркулировали в обществе еще многие месяцы и годы. Трехцветные кокарды, орлы и бонапартистские безделушки выставлялись напоказ в публичном пространстве с поразительной откровенностью или, на худой конец, демонстрировались в более интимной обстановке. Напротив, официальные эмблемы Бурбонов очень часто, во всяком случае в первые годы Реставрации, подвергались «осквернению».

3. Разбивать идолов, раздроблять общественное пространство: мятежное иконоборчество, 1814–1830

В то же самое время к иконоборчеству прибегают и те, кто протестует против правящего режима. В первые годы после падения Наполеона они часто нападают на знаки новой власти, портят и оскверняют их. Все подобные жесты нарушают закон и провоцируют скандал, однако истолковывать их можно по-разному. Поскольку они направлены против воплощений суверенной власти, считающихся неприкосновенными: флагов, династических эмблем, изображений государя, — кажется, что всем им по определению присущ политический характер. В самом деле, иконоборческие жесты незаметно формируют суждение о государе, ставят под сомнение его легитимность и вызывают политические последствия — прежде всего публичный скандал, подрывающий официальное единомыслие. Властям такой скандал внушает гораздо бóльшую тревогу, чем суть или причины протеста: зрелище разбитого идола способно испортить «умонастроение общества», и потому его любой ценой следует скрыть от подданных. Кроме того, иконоборчество может быть истолковано как молниеносный, хотя отчасти смехотворный прорыв в то публичное пространство критики, которое все еще считается доступным только для узкой элиты. Оно не вписывается в рамки официального политического пространства и тем не менее, покушаясь на знаки власти, бросает ей вызов. Наконец, частные случаи иконоборческих жестов выдают и другую логику действия. Нападение на знак может объясняться и ненавистью к тому, что он обозначает, и желанием отыскать предлог для иного, инфраполитического спора[785]. За атакуемым знаком и его референтом могут скрываться многообразные источники фрустрации. Индивид или коллектив, которые иконоборец желает оскорбить, не всегда напрямую связаны с самим этим знаком[786].

Панорамный обзор

Исчерпывающий перечень этих иконоборческих жестов составить невозможно из‐за недостатка источников. За двадцать четыре месяца от начала Первой реставрации до весны 1816 года мы насчитали их 188[787]. Число это может показаться слишком незначительным. Дело в том, что это лишь небольшая часть совершенных иконоборческих поступков — та, что должным образом засвидетельствована в административных бумагах. Анри Уссе, со своей стороны, утверждает, впрочем не ссылаясь на источники, что если за один лишь апрель 1815 года количество трехцветных флагов, брошенных на землю, превосходило тысячу, то столько же насчитывалось в период от июля до декабря того же года разорванных или сожженных флагов белого цвета[788]. По-видимому, именно о таком количестве и нужно вести речь, однако точными архивными, в частности юридическими, доказательствами на этот счет мы не располагаем. Менее частые, чем возмутительные возгласы, которые постоянно повторялись в этот период, иконоборческие жесты, однако, распространились столь же широко и в каком-то смысле сделались в первые годы Реставрации явлением привычным. Протестное иконоборчество вырастает из сомнений в прочности действующей власти. Напротив, начиная с 1817 года подобные случаи становятся реже: количество их уменьшается до нескольких в год (десять в 1817 году, пять в 1818‐м и т. д.). Иконоборчество процветает в эпохи исключительные, не подчиняющиеся общепринятым нормам. Сходным образом обстояло дело с политическими граффити конца XIX века: в Париже после Коммуны их число возрастает в периоды «нестабильности государственной власти»[789].

В иконоборческой палитре 1814–1816 годов главенствует уничтожение флагов (50,5 %), затем следует осквернение эмблем: лилий или орлов, гвоздик или фиалок (20,8 %), затем покушения на белые или трехцветные кокарды (17 %) и порча скульптурных, живописных или гравированных портретов государей (Людовика XVIII или Наполеона) и членов королевской фамилии, в особенности графа д’Артуа и герцогини Ангулемской (11,7 %)[790]. Основной набор атакуемых знаков не меняется; во всех случаях речь идет о зримых воплощениях власти в династическом изображении или эмблеме. Что же касается формы иконоборческих жестов, она иная, нежели у жестов официальных, рассмотренных в предыдущем разделе (таблица 2). Аутодафе крайне редки (10,8 % случаев); для этого требуется одобрение местных властей, а они нечасто благоволят к возмутительным жестам. Зато очень богато представлены иконоборческие жесты, совершаемые тайком, — когда знак срывают или похищают, стирают или соскребают (приблизительно четыре случая из десяти). Впрочем, порой в жесте осквернения (15,6 % случаев) или «заочной казни» (7,8 % случаев) очевидно желание произвести скандал. Эти ситуации заслуживают отдельного рассмотрения.

Таблица 2. Формы мятежного иконоборчества (апрель 1814 — май 1816 года)[791]

Значительное число иконоборческих жестов (приблизительно четверть) производятся ночью; особенно это касается снятия знамен с колоколен или крыш муниципальных домов. В этом случае ценен результат, а сам процесс остается незаметным. Вообще любой иконоборческий жест, даже дневной, чаще всего анонимен: либо тот, кто его совершает, остается абсолютно неизвестным (примерно в четверти случаев), либо его осуществляет неопределенная группа лиц (15 %), либо насчет ее состава есть смутные, бездоказательные предположения (60 % случаев). В результате лишь малая часть иконоборческих жестов становится предметом судебного разбирательства (43 %), а если его и начинают, то чаще всего прекращают за отсутствием улик; до реальных приговоров дело доходит редко.

В этих условиях социологические характеристики иконоборцев не могут не быть весьма расплывчатыми. Впрочем, некоторые повторяющиеся черты выделить можно. Антибурбоновским иконоборчеством и в городе, и в деревне занимаются по преимуществу солдаты, остающиеся в строю или демобилизованные; и те и другие тоскуют по триколору и орлам. В числе этих «истребителей» королевских знаков фигурируют также земледельцы, столяры, мостильщики, каменщики, тафтянщики, крючники, кабатчики и разносчики. Городская буржуазия и женщины представлены слабо — всего в двух случаях. Социология антинаполеоновского иконоборчества совсем другая. Те, кто приступает к делу в самом конце Ста дней, описываются как сплоченные толпы, включающие в себя также женщин и детей и претендующие на полное единодушие. Что же касается отдельных иконоборческих жестов, приходящихся на период между мартом и маем 1815 года, те, кто несет за них ответственность, занимают самое разнообразное социальное положение и принадлежат к разным классам: один «бывший помещик», один кюре, но также столяры, слуги и приказчики из бакалейных лавок… Среди причастных к этому иконоборчеству в период Ста дней встречаются и солдаты королевской армии, но их очень мало.

Значение иконоборческих жестов не связано напрямую с социальным положением их авторов. Неверно было бы считать, что иконоборчество — удел одних лишь угнетенных или низших социальных групп. А если некоторые иконоборцы ссылаются для своей защиты на собственное невежество, это порой противоречит реальным фактам: так, сын хлебного торговца из Аверона утверждает, что он «человек низкого происхождения» и образован «не лучше простого народа», однако при этом способен составить хитрое и изысканное прошение[792]… Со своей стороны, власти, когда они не имеют точной информации о тех, кто совершил иконоборческие жесты, стараются приписывать их простонародным классам и тем самым лишить всякого политического значения. Так, после того как в руках у статуи Людовика XV в Реймсе в 1829 году обнаружился веник, мэр города пришел к следующему выводу: «Местная полиция еще не смогла отыскать того, кто сотворил это деяние <…> которое по природе своей не может быть совершено никем, кроме людей самого подлого звания, а значит, не имеет никакой настоящей важности»[793].

Не стоит также искать утерянный смысл этих жестов в словах их авторов, попадающихся кое-где в редких архивных делах. В суде иконоборцы свои резоны не раскрывают. Если же, попавшись в руки правосудия, они пытаются это сделать, то прибегают к готовым фразам, отрекаются от своей свободной воли и ссылаются на пьянство, приступ безумия или просто желание позабавиться. Эти мотивы очень ловко вписываются в юридическую логику, логику правосудия. Стоит нам поверить иконоборцам на слово, и мы легко придем к выводу, что они «никогда не знают, что творят»[794]. Только интеракции, сопутствующие этим жестам, позволяют нам понять, в чем заключается их истинный смысл, — если, конечно, мы располагаем достаточным числом документов.

Юридическое оформление политического преступления

Взгляд сквозь призму права помогает понять, как случилось, что перечисленные выше иконоборческие жесты, пусть принижаемые и обливаемые презрением, стали рассматриваться как политические преступления. Изначально послереволюционное право не содержало специальной статьи, предписывающей наказания за физическую порчу изображений и знаков власти. Уголовный кодекс 1810 года, порывая с традицией римского права, которое уравнивало изображение с его референтом[795], не называл нападающих на портреты государя виновными в оскорблении величества. Согласно статье 257 этого кодекса, физическое нападение на портрет государя могло быть квалифицировано юридически только как разрушение, снос или порча «публичного памятника»[796]. Снести предмет, служащий для украшения общественного пространства, и разбить бюст императора и короля считалось, таким образом, одним и тем же преступлением и каралось одинаково — тюремным заключением сроком до двух лет. Вдобавок наказание зависело от наличия у «памятника» общественной полезности или эстетической функции, а не от политического содержания знака, не защищенного, следовательно, никаким специальным образом. В 1815 году, когда Хартия вновь напоминает, что особа короля священна, обнаруживается, что такое законодательство не отвечает новой ситуации. Когда бонапартисты в апреле 1815 года сваливают на землю бюст короля в Гравезоне (департамент Буш-дю-Рон), мэр деревни считает себя вправе потребовать «образцового наказания» для тех, кто «виновен в оскорблении величества, ибо они осквернили белый флаг и разбили бюст Его Величества Людовика XVIII»[797]. Судьи, разумеется, не смогли согласиться с такой юридической квалификацией.

Однако в течение 1815 года возмутительные жесты становятся столь частыми, что это побуждает законодателей — а именно «Бесподобную палату», в которой большинство составляют ультрароялисты, — сформулировать состав нового политического преступления: «срывание или порча белого флага, герба Франции и других знаков королевской власти». Эту формулировку вносят в исключительный закон от 9 ноября 1815 года — закон о возмутительных криках и сочинениях. Закон этот призван защитить королевскую власть от всех слов и жестов, которые хотя и не призывают напрямую к свержению власти (в отличие от заговоров), но все-таки стремятся пошатнуть ее устои и лишить ее прочности. Дух этого закона в прямом смысле слова контрреволюционный — в том смысле, что он открыто направлен на предупреждение новой революции в обстоятельствах, сочтенных исключительными. Итак, среди прочего этот закон выделял в качестве отдельного преступления срывание или порчу знаков королевской власти, включая портреты государя. Виновные подпадают под действие исправительного правосудия и могут быть наказаны тюремным заключением от трех месяцев до пяти лет и штрафом от 50 до 20 000 франков. Закон 1815 года руководствуется той же логикой, что и другой, принятый в особых— в том случае революционных — обстоятельствах и предписывавший наказания за урон, нанесенный деревьям свободы (закон от 24 нивоза VI года)[798]. Оба закона карают оскверняющие жесты, в которых власть внезапно, из‐за их чрезвычайного распространения, увидела угрозу. Закон 1815 года специально подчеркивает публичный характер жеста и его агрессивность, как это следует из речи тогдашнего министра юстиции Барбе-Марбуа: «лица, которые публично и безжалостно нападают на почтенные знаки королевской власти, также заслуживают наказания»[799].

Исключительный закон был отменен в 1819 году, но в этом же году был принят закон о печати (так называемый закон Серра)[800], и в нем упоминается преступление, заключающееся в осквернении знаков королевской власти. Упоминание это, в интеллектуальном плане весьма сомнительное, не замедлило вызвать протест либеральных депутатов. Прежде всего, переход статьи из исключительного закона (того, что был принят в 1815 году) в закон обычный не внушал большого оптимизма насчет намерений Бурбонов[801]. Гиперчувствительность по отношению к иконоборчеству кажется либералам признаком режима, нетвердо стоящего на ногах. «Излишнее число предосторожностей вызывает тревогу; только вера в себя внушает доверие другим, а правительство только тогда прочно, когда само убеждено в своей прочности», — утверждает Бенжамен Констан. А во-вторых, приравнивание в правовой сфере иконоборческого жеста к напечатанию возмутительной статьи вызывает у либералов ироническую усмешку. «Неужели взобраться ночью на вершину памятника, чтобы снять оттуда знак королевской власти, — значит употребить во зло свободу печати?» — спрашивает тот же Бенжамен Констан, выступая в палате депутатов. Впрочем, это не помешало утверждению статьи закона.

По логике этого закона 1819 года иконоборчество приравнивается ни больше ни меньше как к письменному или визуальному выражению мнения, к напечатанной статье или выставленной напоказ возмутительной эмблеме. Все они равно угрожают общественному порядку. Согласно формулировке министра Серра, иконоборческий жест таит в себе «самое настоящее подстрекательство»[802], иначе говоря, покушение на законный общественный порядок. Однако уточнения, касающиеся условий совершения преступления, существенно сужают сферу применения закона. Уничтожение или срывание должно быть совершено намеренно, «из ненависти или презрения к властям» и в публичном пространстве[803]. Гизо, представитель короля на парламентских дебатах по поводу закона, уточняет: «Намерение, обстоятельства, различные особенности деяния подлежат рассмотрению и оценке суда присяжных». Эти юридические рамки, не существовавшие в 1815 году, позволяют большинству обвиняемых отрицать наличие у них заранее обдуманного намерения. Вдобавок наказание стало мягче: тюремное заключение от трех дней до двух лет и штраф от 30 до 4000 франков — особенно по сравнению с тем, что вскоре стало грозить виновным в «святотатстве»[804]. Эти санкции войдут почти без изменений в марте 1822 года в новый закон о печати, а затем будут возобновлены, mutatis mutandis, летом 1848 года[805] и останутся в силе до принятия закона о печати 1881 года, который положит конец юридическому существованию этого преступления. Судя по всему, французский закон 1822 года повлиял даже на Папское государство, где вследствие реформы уголовного законодательства в 1831 году были приняты аналогичные статьи[806].

Юридическая квалификация иконоборческого жеста может измениться, если он сопровождается бранными словами — устными или письменными — по адресу государя: все вместе подпадает, по закону 1819 года, под статью о публичном оскорблении особы короля, предполагающую более суровое наказание (до пяти лет тюремного заключения)[807]. Если произнесенные слова вдобавок призывают взяться за оружие, преступление квалифицируется иначе — как «призыв к вооруженной борьбе против королевской власти и <…> к вооруженной борьбе одних подданных против других» и наказывается смертью или изгнанием. Но в обоих случаях иконоборческий жест как таковой как бы растворяется в другом преступлении; в самом крайней случае он выступает в качестве отягчающего обстоятельства. Воздействие на общественный порядок имеет с юридической точки зрения гораздо более серьезное значение, чем сам иконоборческий поступок.

Условия, в которых совершается «срывание или порча публичных знаков королевской власти», чаще всего освобождают иконоборцев от наказаний. В самом деле, доказательства виновности оказываются весьма зыбкими, особенно если поступок был совершен в отсутствие свидетелей. Основаниями для обвинения служат в этих случаях более или менее доказанное произнесение бранных речей или исполнение возмутительных песен, гримасничанье в непосредственной близости от бюста короля, «бессловесное изъявление данной особой преступных чувств»[808], наличие у подозреваемого «дурных правил»[809], его враждебное отношение к местной власти и т. д. В этих случаях подозрения зиждутся скорее на прошлом неблагонадежного индивида, чем на самих инкриминируемых ему деяниях. Если же обвинители располагают более прочными уликами, обвиняемые, разумеется, отыскивают лазейки в законодательстве. Они либо вообще отрекаются от своего жеста, либо, еще чаще, деполитизируют его. Они ссылаются на то, что были пьяны или возбуждены и потому не владели собой. Некий солдат королевской армии, обвиненный в покушении на портрет короля в кордегардии, утверждает, что швырнул свою шапку на раму картины по ошибке и «под влиянием вина»[810]. Другой обвиняемый, офицер пехоты, задержанный за то, что протыкал фонари, украшенные гербом Франции, также заявляет, что «был навеселе», и утверждает даже, в полном противоречии с реальностью, что «разбитые им фонари не были украшены ни изображениями, ни гербами». Выходит, что он был не только пьян, но и слеп… Еще один солдат, обвиняемый в том, что разбил бюст короля, отрицает какую-либо «злонамеренность», поскольку он действовал «под влиянием винных паров»[811]. Обвиняемые приводят в свое оправдание также политический контекст, помутивший их разум, тем более что, по понятиям той эпохи, травматический ход истории часто считался причиной умопомешательства[812]: в самом деле, что, как не «состояние безумия, в котором находилась тогда Франция», побудило «законопослушного гражданина», бывшего пристава Монлюсонского суда, в марте 1815 года бросить себе под ноги орден Лилии, которым его наградили за верность Бурбонам?[813]

Вообще большинство обвиняемых отрицают наличие у них политических намерений. Некоторые ссылаются на личную или семейную преданность монархии, несовместимую с какими бы то ни было дурными помыслами. Упомянутый выше офицер-иконоборец указывает, в частности, на то, что последовал за Людовиком XVIII в Гент. Неужели мог он несколькими месяцами позже повредить королевские лилии «из ненависти к королевской власти»? Но как же объяснить в таком случае, возражает судья, «что он нападал преимущественно на фонари с гербом Франции», а другие не трогал? Жест лишается рационального объяснения и становится все более загадочным по мере того, как выясняются подробности прошлой жизни обвиняемого, «законопослушного и преданного слуги короля». Сходным образом новобранцы, обвиненные в том, что забросали камнями бюст короля в Вуйе (департамент Вьенна), несколькими часами раньше кричали с большим чувством: «Да здравствует король!» Разве могли они питать возмутительные и предосудительные намерения? Прокурор в конце концов согласился с этой точкой зрения: «Судя по всему, они собирались просто наделать шуму, как это всегда случается с пьяными людьми, и не намеревались всерьез оскорбить королевское величество»[814]. Нашелся и такой обвиняемый, бывший королевский волонтер, который сжигал белые кокарды с криком «Да здравствует император!» якобы исключительно для того, чтобы побудить рабочих к мятежу, а затем выдать их властям. Судей, однако, такое объяснение не убедило[815].

Были и люди, которые утверждали, что, покушаясь на знак, мстят не тому человеку, которого он обозначает, но тому, который им владеет. Так, бордоский слесарь, разбивший в 1824 году бюсты Людовика XVIII и Генриха IV в некоей конторе, уверял, что «не имел никакого дурного политического умысла, а всего лишь хотел отомстить хозяину конторы, где стояли эти бюсты»[816]. Сходным образом юный сапожник из Ниора, сорвавший орден Лилии с одежды одного из своих товарищей в 1816 году, желал, если верить ему, выразить презрение «к носителю знака отличия, а вовсе не к самому этому знаку». «Я не придавал этому поступку никакого значения, не связывал с ним никакой политической идеи», — уверял он[817]. Еще большую изворотливость проявляют две служанки мирового судьи, обвиненные в 1816 году в том, что бросили камень в белый флаг, принадлежащий их хозяину, а затем плюнули на этот флаг: они уверяют, что ничуть не желали оскорбить королевскую власть и имели в виду лишь одну цель — защитить публичный облик своего господина. Они — если верить им — «были недовольны тем, что на доме их хозяина висит флаг не такой красивый, как на соседних домах»[818]. Подобные истолкования иконоборческих жестов как следствий корысти или защиты оскорбленной чести вполне совпадали с желаниями властей, охотно деполитизировавших народные деяния.

Столкнувшись с отрицанием вины со стороны обвиняемых или с невозможностью доказать преступление, судьи порой переквалифицируют его, а еще чаще прекращают дело. Оскорбление королевского изображения, в том числе обливание его вином, превращаются просто-напросто «в ночной шум и уличную брань»[819] — к великому негодованию генерального прокурора, возмущенного «неуместной снисходительностью». В другой раз тот же жест — намеренное обливание бюста короля вином — трактуется как порча «товаров или материй, необходимых для производства» и по этой причине полностью деполитизируется[820]. Бросание камня в белый флаг, вывешенный на частном доме, переквалифицируется в правонарушение второго разряда[821]. Контраст между описаниями некоторых жестов («кровавое оскорбление королевского величества», «деяние столь же наглое, сколь и жестокое», «самые оскорбительные нападки на священную особу Его Величества» и т. д.) и относительной безнаказанностью тех, кто все это совершил, поразителен. Строгому наказанию подвергаются только те иконоборцы, которые замешаны в вооруженных сборищах или призывах к гражданской войне. Нарушения общественного порядка представляют, с точки зрения юристов, куда большую опасность, чем нападения на знаки как таковые.

Эта юридическая снисходительность объясняется двумя причинами: во-первых, сложностями при сборе доказательств, а во-вторых, страхом обнажить непрочность королевской власти. В 1819 году бюст короля подвергся в литературном обществе города Анже самому настоящему надругательству: его сначала разбили, а потом бросили в выгребную яму[822]. Тем не менее власти отказались от расследования этого дела, поскольку не хотели предавать огласке поступок столь святотатственный, не имея возможности определить виновных. Иконоборцы таким образом блокируют работу юридической машины: они обнажают разом и доступность десакрализации монарха, и неспособность судей оказать ей сопротивление. В результате власти начинают оценивать каждое дело с точки зрения его возможного влияния на общественное мнение в данном политическом контексте. Если иконоборческий жест не получает широкой огласки или если те, кто его совершил, остаются неизвестны, это значительно смягчает приговор судей. Уничтожение бюста короля в публичном месте, но глубокой ночью и, по всей вероятности, по причине каких-то местных разборок превращается под пером генерального прокурора города в поступок почти невинный. «Очевидно, — пишет он, — что чем больше виновные в этих правонарушениях стараются остаться неизвестными, тем менее серьезны их проступки»[823]. Осквернение белого флага, произведенное на глазах у горстки деревенских жителей, супрефект Мориака (департамент Канталь) характеризует как «событие малозначительное». Больше всего он боится, что это привлечет всеобщее внимание к его собственной деятельности: «в результате в кабинетах министерства опять будут толковать об округе Мориак», восклицает он с досадой[824]. Защита оснований, на которых зиждется власть, оказывается менее важной, чем поддержание «общественного спокойствия».

Об этой защите вспоминают лишь тогда, когда создается впечатление, что иконоборческий поступок произвел ощутимое воздействие на местное сообщество, а затем и на так называемое «общественное мнение». Так, аналогичное покушение на белый флаг, но на сей раз висящий над входом в префектуру Драгиньяна, 10 апреля 1815 года воспринимается всерьез по причине его ближайшего контекста — возвращения Наполеона с Эльбы и окружающей это событие неопределенности. Между прочим, этот жест ускорил переход власти в Драгиньяне в другие руки: покусившийся на знамя пастух Андре Онноре «можно сказать, подал роковой сигнал к началу узурпации, и незнание последствий его поступка не может служить ему оправданием», пишет королевский прокурор[825]. Деревенский пастух не просто осквернил официальную эмблему власти, но и положил начало местной «революции». Именно это и произвело скандал, как социальный, так и политический. Поэтому спустя несколько месяцев его приговорили к максимальному наказанию — пятилетнему тюремному заключению[826].

Сецессия

Не стоит искать причины действий иконоборцев ни в аргументах обвиняемых, ни в приговорах судей. Причины эти остаются частично недоступными для нас из‐за отсутствия связного оправдательного дискурса — в отличие от иконоборчества протестантского, настоящего богословия на марше[827], и от иконоборчества революционного, подкрепленного многочисленными и многословными рассуждениями. Самое большее, на что мы можем претендовать, это попытаться понять, о чем свидетельствуют эти жесты и, в еще большей степени, какой эффект они производят в публичном пространстве. Как мы уже сказали, в исключительные моменты они могут ускорять трансфер власти. В моменты же менее критические они обнажают протест, которому их предмет — знак власти, считающейся священной и неприступной, — придает характер пароксизма. Применять к этим жестам классическое выражение «протестная политика» — contentious politics — безусловно, не слишком плодотворно[828]. За действиями иконоборцев не стоит «тайный текст» сопротивления[829], эти действия не эквивалентны «взятию слова»[830]. Тем не менее временные координаты иконоборческих жестов, характер тех, кто их совершает, и их интеракций позволяют создать хотя бы в первом приближении грамматику этого насилия.

Если дело происходит в момент откровенного бунта, иконоборчество может служить целям сецессии. В этом случае иконоборцы посредством манипуляции знаками стараются не только поколебать власть, но и отгородить себе территорию, независимую от существующего порядка. Однако в отличие от тех исключительных моментов, о которых шла речь ранее, сецессия эта носит сугубо символический характер. Она располагается посередине между простым инакомыслием и передачей власти в другие руки. Во время Ста дней эта символическая сецессия происходит — вполне ожидаемо — в пространствах исконно «белых»: на всем западе, на севере и на средиземноморском юге. В этот период наполеоновское принуждение к покорности наталкивается на сильное сопротивление в отдельных очагах мятежа: бунтарство проявляется в отказе от уплаты налогов, уклонении от призыва в армию, а порой даже в борьбе с оружием в руках и «вооруженном восстании»[831]. Это движение сопровождается нападками на знаки суверенной власти. В деревнях Вандеи с их давними контрреволюционными традициями иконоборцы дают о себе знать в течение апреля 1815 года, накануне майского восстания, которое уже открыто ставит своей целью захват власти[832]. В Камбоне (департамент Нижняя Луара) в воскресенье 23 апреля, лишь только кюре начинает читать вслух ордонансы императора, прихожане все как один принимаются его освистывать, рвут на кусочки официальные афиши и снимают трехцветный флаг со здания мэрии с криками «Да здравствует король! Не покоримся узурпатору!» Вечером над колокольней — а не над мэрией — взвивается белый флаг, а мэру приходится спасаться бегством[833]. В округе Бопрео (департамент Мен и Луара) в конце апреля белый флаг развевается уже в двадцати пяти коммунах; в кантоне рядом с коммуной Вийе супрефект вынужден отказаться от поднятия трехцветного флага; в Пузоже (Вандея) трехцветный флаг публично сбрасывают на землю во время ярмарки. Говорят даже, что Теремен, супрефект Савене (департамент Нижняя Луара), разбил бюст императора, стоявший в его собственном кабинете; 10 июня Теремен был уволен[834].

Подобные случаи зафиксированы также в Нормандии, на севере и на средиземноморском юге, зачастую в соседних коммунах. Иконоборческая зараза не обошла стороной и округ Ивето (департамент Нижняя Сена): в ночь с 7 на 8 апреля трехцветное знамя снимают с колокольни в Оквиле, в ночь с 12‐го на 13‐е его разрезают на куски в Алувиле, а в ночь с 19‐го на 20‐е — в Крикето[835]. Как и в Вандее, поступки эти совершаются на фоне распада политико-административной власти и даже вызывающей смятение двойной игры: так, мэр Ивето отказывается присягать императору, а вице-мэр одновременно заказывает афиши и бонапартистские, и роялистские. Слабость власти в этих мятежных краях поощряет иконоборцев на новые фрондерские жесты[836].

Частота иконоборческих акций в некоторых департаментах, например в Па-де-Кале, поражает воображение: между 13 и 24 апреля 1815 года трехцветные флаги были сброшены на землю и разорваны в коммунах Ам-ан-Артуа, Бергет, Фромель, Лаванти, Ламбр и Ла-Бюиссьер[837]. Таким образом сторонники Бурбонов на очень короткое время захватывают символический контроль над гражданским пространством, при этом унижая своих противников-бонапартистов. Во Фромеле они разжигают костер, чтобы предать огню трехцветный флаг, и пытаются «заставить отставных военных и их жен плясать вокруг этого костра», но их останавливает мэр, прибывший к месту действия, чтобы восстановить гражданский мир[838]. Наполеоновские власти пытаются действовать на этой пограничной, стратегически важной территории очень сурово: им удается опознать и осудить почти половину ответственных за иконоборческие жесты. К обвиняемым применяют декрет, изданный Наполеоном специально на этот случай: он предписывал наказание за снятие трехцветных флагов как для злоумышленников, так и для несущих за это ответственность коммун[839].

Неустойчивая ситуация Ста дней, когда разные власти конкурируют между собой, а иногда власть вовсе отсутствует, в большой мере способствует описанному использованию иконоборчества. Напротив, последующие проявления борьбы против государства — налоговой, военной, юридической — не столь тесно связаны с политическими знаками. Сказанное касается, в частности, Пиренеев, которые начиная с эпохи Реставрации становятся территорией инакомыслия[840], но также и других мятежных пространств[841]. Жесты символического насилия, если они встречаются, направлены здесь скорее против примет власти, предъявляемых людьми в мундирах — солдатами, жандармами или лесниками, а именно эполетов, киверов, аксельбантов, орденских знаков и т. д.[842] Жесты эти даже подвергаются некоей кодификации и ритуализации: в Бретани «аксельбанты и эполеты становятся трофеями определенного вида борьбы <…>, в которой удары делятся на разрешенные и запрещенные, а победителя определяет публика»[843]. Сходным образом уклонение от налогов, в 1814–1815 годах чрезвычайно активное в форме сопротивления «косвенным налогам»[844], проявляется не столько в нападениях на эмблемы власти, сколько в уничтожении налоговых ведомостей. Надежды на отмену самых непопулярных налогов обращают гнев народа не против воплощений власти, а против чиновников, собирающих эти налоги, и зданий, где располагаются налоговые службы.

Военная демобилизация и политическое инакомыслие

За другими иконоборческими жестами, исходящими от наполеоновских солдат в процессе демобилизации, встает иная логика. Многие военные в смутное время выхода из состояния войны и хаотического возвращения к мирной жизни нападают на знаки королевской власти, поскольку противопоставляют их имперской «славе». Они совершают эти поступки в 1814‐м и в еще большей степени в 1815 году в момент крайней неразберихи. Территория Франции сначала захвачена, а потом оккупирована многими сотнями тысяч иностранных солдат; поражения, прежде всего в битве при Ватерлоо, и падение империи приводят умы в смятение[845]. Роспуск наполеоновских войск производится в величайшем беспорядке. Несмотря на данные обещания, многие ветераны возвращаются к семьям, не получив жалованья в полном объеме[846]. На пути домой они сталкиваются почти повсюду — в особенности на юге, но не только — с враждебностью штатских роялистов, от которых порой даже слышат оскорбления[847]. Национальное унижение, телесные травмы, материальные лишения, социальная деклассированность и ненависть к Бурбонам — все это вместе дает себя знать; дисциплина ослабевает и множатся проявления инакомыслия.

Кое-кто из этих «обломков Великой армии» или побежденных федератов[848] промышляет воровством, грабежами или насильственной реквизицией. Территорию, находящуюся под властью Бурбонов или оккупированную союзными войсками, они воспринимают как иностранную. Это презрение к законам со стороны военных порождает целую мифологию, связанную с «луарскими разбойниками», которая сознательно культивируется властями в эпоху Реставрации: якобы некоторые наполеоновские солдаты из «луарской армии»[849] после падения империи одичали. Впрочем, в реальности такие случаи грабежа остаются редкими, занимаются этим либо дезертиры, сбившиеся в банды[850], либо «синие» солдаты, возвратившиеся из Вандеи[851]. Гораздо чаще демобилизованные солдаты или фрондирующие федераты ограничиваются актами насилия сугубо символического. Они яростно сопротивляются попыткам отнять у них орлов и трехцветные кокарды — символических спутников их воинской жизни[852]. С той же яростью они стремятся очистить пространства, «замаранные» новыми бурбонскими знаками. Поскольку при Бурбонах во Франции продолжают стоять оккупационные войска союзников, знаки Бурбонов в глазах отставных военных имеют репутацию антипатриотических.

В Туре 13 июля 1815 года, когда город уже подчинился власти Бурбонов, несколько сотен солдат луарской армии очищают город от королевских эмблем, а белый флаг над мэрией заменяют трехцветным. Все белые флаги, висевшие над окнами обычных горожан, они собирают и разрывают на куски под крики «Да здравствует Император!»[853] В тот же день в Лионе зрелище белых платков, которыми размахивают обитатели частного особняка в контрреволюционном квартале Эне, вызывает ярость нескольких сотен солдат, и они разоряют этот особняк с криками «К оружию! Долой капитуляцию! Долой австрийцев!»[854] Аналогичные сцены, в которых нападению подвергаются белые королевские флаги, происходят в начале Первой и Второй реставраций в Перпиньяне, Монтобане, Иссуаре, Клермон-Ферране[855]. В Монбризоне (департамент Луара) отставные солдаты грозят сжечь город, если там не заменят белые флаги трехцветными, — и жителям города приходится ненадолго подчиниться[856]. В Шатору 10 августа солдаты снимают белый флаг и мажут его сажей[857]. Эти точечные жесты коллективного иконоборчества — знак протеста разом и против политических перемен, и против военного поражения.

В ходе демобилизации некоторые солдаты, подражая революционным жестам, стараются уничтожить королевскую разметку территории. Они подвергают «чистке» дорожные столбы, украшенные королевскими лилиями. В мае — июне 1814 года они забрасывают камнями многие столбы со свежевыгравированными лилиями на границе департаментов Рона и Изер[858]. Жест, продиктованный двойной ненавистью: не только к Бурбонам (это само собой разумеется), но еще и к австрийцам, которые незадолго до этого расстреляли из ружей орла на одном из таких столбов.

В более «патриотических» городах, где соотношение сил благоприятно для наполеоновских военных, демобилизованные солдаты осуществляют в городском пространстве тайный надзор за политическими знаками и изображениями. В этом они конкурируют с королевскими муниципалитетами, оккупационными властями, а также с местными ультрароялистами. В Страсбурге 11 июня 1814 года гравюры, выставленные в витрине местного торговца эстампами, оскорбляют взор патриотически настроенного офицера, капитана Шмидта. Его приводит в негодование портрет Наполеона с подписью «О некоторых из его преступлений» и карикатура, на которой император и его армия спасаются бегством от армии союзников. Офицер, вмиг сделавшись цензором и иконоборцем, осматривает весь запас эстампов и «рвет все, что не пришлось ему по вкусу»[859]. Его командир извиняет поведение подчиненного, ссылаясь на воинскую честь: «В гарнизоне могли найтись и другие офицеры, которым бы не понравилось, что их покрывают позором. Воинская честь — чувство столь тонкое, столь легко уязвимое»[860]. Со своей стороны, префект истолковывает этот поступок как настораживающий сигнал о существовании в городе «неофициальной полиции»[861], тем более что на следующий день в городском театре офицеры сжигают рисованную декорацию к спектаклю о «возвращении Лилий», поскольку считают ее недопустимой[862]. Сходные эпизоды происходят и в других местах: в Париже в сентябре 1814 года солдаты разрывают антинаполеоновские карикатуры, выставленные в витрине торговца эстампами[863]; в Ниме разъяренные солдаты обзывают торговца подобными эстампами «сволочью»[864]. В Доле (департамент Юра) в августе 1814 года большой транспарант, выставленный неким роялистом и изображающий победу лилии над орлом, вызывает ненависть гусар, и они забрасывают его камнями. Префект вынужден даже объявить виноватым роялиста: ведь он «оскорбил армию, покусившись на драгоценный для нее символ»[865]. В ситуации выхода из состояния войны люди рассматривают изображения и знаки прежде всего в их отношении к патриотической чести. Это вынуждены учитывать даже представители королевской администрации. Победители и побежденные ведут переговоры по поводу того, какие знаки считать недопустимыми, и исход этих переговоров зависит от соотношения сил в данном месте.

В пространствах, где большинство составляют «белые», иконоборческие выходки наполеоновских солдат не оставляют власти равнодушными и вызывают очень серьезные конфликты. Особенно это касается Авиньона, жители которого в основном перешли на сторону Бурбонов и в котором изображения подвергались особенно безжалостным атакам еще во время Революции. Здесь бурно проходила иконоборческая дехристианизация, в результате чего «папская Бастилия» превратилась, по выражению Луи Рео, в обширную «груду камней и мрамора»[866]. В этих словах есть немалое преувеличение, однако даже сегодня всякий, кто посещает город пап, может заметить многочисленные следы этих революционных разрушений. Для нашей темы, впрочем, гораздо важнее тот факт, что во время Революции в Авиньоне изображения оказывали огромное воздействие на жителей и побуждали их переходить к физическому насилию. В мае 1790 года на площади Святых Мощей обнаруживают повешенным манекен в костюме представителя революционной муниципальной власти, и ответом на это служит повешение нескольких граждан, заподозренных в контрреволюционных взглядах; предварительно портрет одной из жертв, аббата Оффре, несколько раз проткнули ножом; в октябре 1791 года из‐за статуи Мадонны в церкви Кордельеров, чудесным образом начавшей плакать, произошел целый ряд последовавших одно из другим убийств[867]. В 1814 году схожие сцены — разумеется, в сильно смягченном виде — разыгрываются вокруг изображений возвратившегося на престол короля — и симметрично вокруг наполеоновских орлов.

В иконоборческой схватке сходятся демобилизованные военные и «белые» простолюдины. 18 апреля, лишь только Бурбоны воцаряются во Франции, город очищают от орлов и трехцветных флагов; 24 апреля, во время проезда через Авиньон экипажей с багажом императора, отправляемым на Эльбу, одно лишь зрелище императорского герба вызывает ярость, в экипажи летят камни, так что орлов и шифры с экипажей приходится удалить[868]. 7 июня 1814 года торжественная процессия по случаю праздника Тела Господня проходит по Авиньону, неся Святое Причастие, бюсты Девы Марии и святых покровителей прихода, а также гипсовый бюст Людовика XVIII. Город, который до 1791 года находился под властью пап, кажется, уже совершенно готов к союзу трона и алтаря. Внезапно видимость единодушия разрушают двое военных, которые из своего окна метко целят в королевский бюст «нечистотами и лампионами» с криком «Да здравствует император, а короля — в дерьмо!»[869] Оба служили в итальянской армии и после сорокадвухдневного марша оказались в авиньонском гарнизоне; униженные и отношением местных жителей, и невыплатой жалованья[870], эти егеря 31‐го полка «оскверняют» изображение государя, чью легитимность не желают признавать.

Святотатственный жест вызывает ярость «роялистов», и они стремятся схватить злоумышленников. Они пытаются взломать дверь дома, на что один из военных реагирует следующим образом: «Пусть попробуют войти <…>, дюжину я саблей изрублю наверняка, мне это только в радость». Простой иконоборческий жест создает все условия для резни. Впрочем, привратнику удается на время запереть дверь, и солдаты-«вандалы» успевают спастись бегством. За неимением лучшего «роялисты» завладевают военными мундирами двух егерей, а также их крестами Почетного легиона с изображением Наполеона.

Война знаков продолжается. Роялисты, завладев наполеоновскими реликвиями, собираются торжественно отнести их в мэрию, но другие солдаты того же полка спешат защитить поруганную честь их товарищей и обнажают сабли. Оскорбления и удары сыплются градом и прекращаются только благодаря вмешательству городской гвардии. Пролитие крови предотвращено в самую последнюю минуту. Через несколько недель после только что описанного эпизода некий солдат отпускает «бранные и возмутительные» реплики по поводу бюста Людовика XVIII, над которым работает в своей мастерской местный скульптор, и, кажется, даже угрожает разбить изваяние. Проходивший мимо священник хватает солдата за шиворот и готов вступить с ним в драку[871]. Эта невероятная сцена сильно напоминает эскиз Жерико «Драка священника с жандармом»[872]. Понять ее можно, только если знать, кто в ней участвует. Вспыльчивый священник — не кто иной, как брат того аббата Оффре, который был казнен в 1790 году и портрет которого был предварительно изуродован. Понятно, что этот травматический опыт обострил чувствительность священника к иконоборческим выходкам.

Эти иконоборческие эпизоды разжигают вражду штатских и военных, вражду, не утихавшую в других гарнизонных городах на протяжении всего XIX века[873], но в Авиньоне усиленную фрустрацией одних (демобилизованных солдат) и ощущением уязвимости других (штатских роялистов). Взаимные провокации и вызовы приводят к актам уличного насилия, как физического, так и символического. Они показывают вдобавок особенно острую чувствительность местных жителей по отношению к знакам и изображениям. Напряжение между гражданами разряжается благодаря тому, что ненависть вымещают на символах (происходит своего рода выпускание пара). В декабре 1815 года во время процесса над бонапартистами, запятнавшими себя сотрудничеством с Наполеоном при Ста днях, все повторяется: на сей раз толпа «роялистов» в знак протеста против чересчур мягкого, по их мнению, приговора заполняет зал заседаний и режет ножами ковры с еще не уничтоженным императорским гербом[874]. Конфликты эти пробуждают дремлющую память об оскорбительных и позорных изображениях, а также воспоминания о революционной резне.

Остановить контрреволюцию

Излагая в предвыборной речи 1848 года собственное исповедание веры, Ф.‐Д. Деме, «республиканец со вчерашнего дня»[875], описывает свой первый подвиг на политическом поприще. В 1824 году, когда ему было семнадцать лет, он публично разбил бюст короля в нотариальной конторе города Бове. В ту пору он был простым клерком нотариуса и возмутился претензиями бывшего эмигранта, который явился требовать свою собственность, национализированную во время Революции, а значит, по его мнению, просто «украденную». Задним числом Деме объясняет свой поступок тем, что не мог спокойно слышать, как клиент осыпал «оскорблениями» «нашу первую Революцию»[876]. Описание жеста здесь ничуть не менее важно, чем сам жест. Иконоборчество открывает будущему гражданину доступ в историю еще не наступившую, в историю Республики, которую еще только предстоит построить; оно становится первым этапом на том «пути чести», который дает говорящему право выдвинуть свою кандидатуру на выборах 1848 года. Но аргумент этот актуален не только по отношению к прошлому: множество иконоборческих жестов эпохи Реставрации обнажают водораздел между революцией и контрреволюцией. Столкновения по поводу цветов и символов — лишь внешнее проявление конфликтов, истинная причина которых — разница в отношении к животрепещущему наследию Революции. Революционные знаки представляют собой «общее место», доступное всем, они воплощают естественные человеческие права, понятные для каждого, как то: равенство перед законом, право на жизнь, «моральная экономика»[877], общественные свободы[878]. В этом смысле иконоборчество не сводится к конфликту между двумя законными властями (Людовик XVIII или Наполеон), но уходит корнями глубоко в историю «гражданской войны», постоянно возобновляющейся начиная с 1789 года.

Прекрасно документированная история белых кокард и перевязей, изорванных в Пезе-Нодуэне (департамент Шаранта), позволяет понять движущие пружины этого процесса. Эпизод этот — органическая составная часть социальной истории целого поколения, выросшего в период между Революцией и Реставрацией. 2 мая 1814 года на ярмарке два дворянина, хорошо известных присутствующим при сем крестьянам и ремесленникам, принимаются совершать провокационные жесты. Первый, Ла Бру де Варей, срывает трехцветную кокарду с головного убора демобилизованного солдата и публично ее сжигает. Второй, Жирарден де Деффан, заместитель мэра коммуны, является на ярмарку «в белой перевязи и с толстой палкой в руках, расхаживает по площади и угрожает своей палкой и своей властью всем тем, кто не захочет носить белую кокарду»[879]. Ла Бру де Варей — бывший эмигрант, о котором идет молва, будто он «желает кормить бедных крестьян соломой и коровьим навозом»[880]. Второй, тоже бывший эмигрант, сражавшийся в 1792 году в контрреволюционной армии принцев, сказал якобы при свидетелях, что ожидает «скорого возврата к феодальным порядкам, когда у всех крестьян отнимут национальные имущества, хоть они и приобрели их на законных основаниях». Оскорбленная гордость наполеоновских ветеранов и крестьян — купили они во время Революции национальные имущества или нет — действует как детонатор. Солдаты и крестьяне видят в появлении на ярмарке двух эмигрантов сигнал к началу террора, призванного «роялизировать весь край». Они заставляют всех, кто носит белую кокарду, срывать ее и топтать ногами с криками «Долой белую кокарду, да здравствует император!» Законная власть попрана: иконоборчество превратилось в коллективный мятеж. Взбунтовавшаяся толпа не желает подчиняться ни примчавшимся на ярмарочную площадь жандармам, ни заместителю мэра Жирардену. Ему приходится забаррикадироваться в собственной комнате, а мятежники, ворвавшиеся в его дом, захватывают там «вволю» хлеба и вина. На этом цепь насилия прерывается, в отличие от будущей резни в Отфе[881], которая, однако, имела немало общего со случаем в Пезе; исходные элементы те же: циркуляция слухов, горячечная атмосфера ярмарки, поиск козла отпущения, оживающая память о старинной социальной вражде. Эту социальную логику насилия прекрасно поняли представители королевской власти, опасавшиеся повторения гражданской войны. Они предчувствуют, что судебное преследование участников бунта может иметь самые нежелательные последствия, поскольку «в него будет втянуто много народа, а весь край и так уже встревожен происходящим»[882]. Герцог Ангулемский, а затем министр юстиции, извещенные о сути дела, выступают за умиротворение, и в августе арестованные бунтовщики выходят за свободу[883].

Война кокард позволяет увидеть линии разлома, восходящего к опыту и образному фонду Революции. Подобно слухам, она делает явной неразрывную связь реальных социальных конфликтов с воображаемыми. Коммуна Пезе располагается на границе между двумя департаментами: Шарантой и Дё-Севр[884]. «Западные войны»[885] не обошли ее стороной; об этом свидетельствуют хотя бы аттестации, которыми награждают друг друга протагонисты; так, Жирардена именуют «бывшим шуаном». Революционный период коммуна пережила без особых потрясений, как и весь департамент Шаранта, в основном занимавший «конформистскую» позицию[886]. Тем не менее, поскольку она располагается неподалеку от Рюффека, одного из эпицентров Великого страха 1789 года[887], в ней были сильны антидворянские настроения, ожившие в 1814 году в связи со слухами о восстановлении феодальных повинностей. Между тем в Шаранте состоятельные крестьяне выиграли больше, чем где бы то ни было, от приобретения национальных имуществ, и это способствовало умножению числа мелких и средних собственников[888]. По этой причине «призрак феодальных повинностей» (Альбер Собуль) продолжает пугать жителей Шаранты[889]. Речи некоторых иконоборцев из Пезе проливают свет на тот смысл, какой они вкладывали в свои действия. При Ста днях эти зажиточные земледельцы или ветераны берутся за перо ради восстановления справедливости. Они требуют наказания «истинных виновных»: «всех этих господ, эмигрантов, родственников эмигрантов, которые захватили все должности», «заклятых врагов народа, сторонников старинных привилегий и феодального порядка, которые заполонили деревни, чтобы навести страх на мирных земледельцев»[890]. Под пером истцов социальный мир сводится к противопоставлениям: народ/обладатели привилегий; трехцветные/белые. Такое видение мира не совпадает с точкой зрения наполеоновской администрации, которая при Ста днях отказывается придать этому делу юридический характер[891]. Истцы видят в провокационных жестах дворян на ярмарочной площади сигнал к местной контрреволюции, окрашенной в белый цвет. В этом контексте иконоборчество означает, в их глазах, возвращение к порядку, поддержание «их собственных законов». Иначе говоря, мы имеем здесь дело с еще одним проявлением магической юриспруденции.

Другие иконоборческие сцены сходным образом имеют целью положить конец вымышленной контрреволюции. 5 апреля 1815 года в Бультернере (департамент Восточные Пиренеи) начинают ходить слухи о резне, замышляемой «белыми»: якобы «мэр, его заместитель и секретарь мэрии составили проскрипционный список из тридцати жителей коммуны, которых следует казнить»[892]. Тотчас бунтовщики захватывают мэра, его заместителя, старого кюре и других жителей деревни, слывущих роялистами, чтобы заставить их под звуки карманьолы сжечь белое знамя с королевскими лилиями. В данном случае иконоборчество опять-таки служит средством возвращения к порядку: «белые» с помощью этого унизительного ритуала «получают шанс вновь сделаться членами деревенского сообщества, которое они, согласно слухам, предали»[893].

Отношения между людьми: бросить вызов, защитить честь, повести себя по-мужски

Однако политические и социальные мотивировки — далеко не единственные возможные объяснения иконоборческих жестов. Жесты эти могут быть истолкованы как покушение не только на сакральность тех референтов, к которым отсылают знаки и изображения, но и на честь их обладателей. В самом деле, в тех взаимоотношениях между людьми, которые заканчиваются переходом к иконоборческим жестам, решающую роль играет мужская честь и вообще поведение, достойное мужчины. В репертуаре иконоборческих жестов большое место занимают столкновения лицом к лицу. В центре эпизодов с сорванными, брошенными на землю и растоптанными кокардами и лентами чаще всего оказываются молодые люди, преимущественно простолюдины или бывшие солдаты. Выключенные из официальной гражданской жизни, они проявляют агрессивную маскулинность, традиционно выражающуюся в политических вызовах и политической «браваде». Тем самым они развивают агонистическую форму гражданственности, ориентированную на модель «воинской маскулинности», которая была наиболее распространенной в первой половине XIX века и совершенно исчезла во второй[894]. Они превращают определенные пространства в публичные арены, где в периоды расширения границ неформальной публичной сферы противостояние мнений выражается в физическом столкновении[895].

Иконоборческое насилие чаще всего совершается на бульварах и в других местах для прогулок, а также в кабаках, тавернах и танцевальных залах. В этих пространствах люди соревнуются в отстаивании своей чести, и мерой их маскулинности служат ритуальные провокации и насильственные действия, интенсивность которых проходит несколько стадий. На бульварах и во время прогулок по воскресеньям и в праздничные дни разные классы общества соприкасаются более или менее близко, все смотрят на всех, и это создает почву для социальных и/или политических конфликтов. Место городских прогулок, где происходит неформальное общение, сделалось после Революции форумом для демонстрации политических убеждений и эмоций, особенно для простого народа[896]. По мнению Джона Мерримена, во многих провинциальных городах такие прогулочные пространства представляют собой границу, на которой происходят столкновения конкурирующих местных группировок, состоящих из жителей соперничающих пригородных кварталов[897].

Появление здесь цвета или знака, считающегося возмутительным или провокационным, немедленно порождает шуточки, сарказмы, а порой целые словесные баталии. Этот феномен близок к тому, что в интеракционистской социологии называется «территориальным оскорблением»[898]. От оскорблений люди нечувствительно переходят к иконоборчеству, а затем, если спор вспыхивает в городских сообществах, где мужское насилие служит главным способом разрешения любых конфликтов, и к драке[899]. Сказанное касается Парижа, Бордо, Нанта, Тулузы, Альби, Лиона, Монтелимара — всех городов, где в конце лета 1815 года появляются кокарды и ленты зеленого, ультрароялистского цвета[900]. Не меньшее число сборищ и конфликтов в Париже и десятке провинциальных городов связаны с наполеоновскими эмблемами: фиалками и красными гвоздиками. В Нанте в воскресенье 22 октября 1815 года группа «отставных военных и федератов» «показалась на променадах и улицах этого города, намеренно выставляя напоказ букетики фиалок в петлицах и насмехаясь над горожанами с орденом Лилии»[901]. В следующее воскресенье бонапартисты вновь бросают вызов сторонникам Бурбонов, и постепенно конфликт перерастает во всеобщую драку. На аллее Святого Петра, главном городском месте прогулок, обладатели фиалок ведут себя — по словам мэра — «с неслыханной наглостью»[902] и опять провоцируют «роялистов», которые считают, что находятся на своей территории: ведь по соседству располагается площадь Людовика XVI. Соперничающие группы спорят за главенство на общем пространстве — в данном случае на аллее Святого Петра. Ответом на вызов, согласно общеизвестным народным правилам защиты своей чести, служит иконоборческий жест: рабочий-роялист вырывает букетик фиалок из петлицы другого рабочего. Такое оскорбление, в свою очередь, заслуживает достойного ответа. Собирается толпа, явившиеся на место событий национальные гвардейцы, судя по всему, принимают сторону «любителей фиалок», и это вызывает великое возмущение роялистов[903]. «Белый» юноша Проспер Шаретт, «рантье» двадцати лет, при Ста днях «королевский волонтер», выражает свой протест вслух и заявляет — новая провокация — «что следовало бы посадить в тюрьму и отдать под суд всех этих негодяев, которые расхаживают с фиалками и мечтают разжечь гражданскую войну». Один из федератов, Фремон, отставной морской офицер, потерявший в сражениях руку, обладатель целых двух букетиков фиалок (один во рту, другой в руке), не может спокойно слышать такие речи. Он хватает палку, чтобы поколотить Шаретта, но тот немедленно парирует удар противника ударом трости, а затем завязывается общая драка, в которой участвуют полторы сотни человек, по большей части молодых. Некоторые прекрасно друг друга знают: «белый» Шаретт утверждает, что среди своих «фиалочных» противников опознал «господ Лекока, Арди, Селье <…> Леруа, сына винного торговца, Пельтье, негоцианта, Пино, сына нотариуса, Гупийо, артиллерийского офицера, и еще Лемоттё, приказчика»[904]. Гражданская война весны 1815 года театрально воспроизводится в иконоборчестве лицом к лицу. Однако в отличие от драк между разными сообществами компаньонов или между жителями соперничающих кварталов, в этих случаях социальные идентичности конфликтующих групп определяются не так четко: в каждой группе смешиваются представители разных профессий, люди, занимающие разное положение и имеющие разный статус; коалиции образуются в зависимости от требований текущего момента.

Зато насильственные действия всегда производятся согласно одному и тому же ритуалу, чаще всего состоящему из следующих этапов: намеренное выставление напоказ спорной эмблемы, вызывающий взгляд, словесный вызов, иконоборческий жест, пощечина, рукопашная один на один, общая драка. Вызов, испытание противника начинается, как правило, с оскорбления, бравады или иронического замечания. Мы уже упоминали о ссоре на свадебном балу в Семюре (департамент Кот-д’Ор) в 1818 году. Брат новобрачной, известный своей ненавистью к Бурбонам, задевает танцора, «слывущего роялистом», городского сборщика косвенных налогов, у которого в петлице красуется белый нарцисс, именуемый «жаннетой». Бонапартист «иронически поздравляет роялиста с красотой этого цветка», а затем с презрительным видом вырывает цветок из петлицы и «хвалится тем, что посбивал пыльцу с грубияна, а тот и пикнуть не успел». Другой молодой человек, «ничуть не меньший повеса», согласно полицейскому донесению, идет дальше: он хватает жаннету, обрывает белые лепестки и, оставив только красную сердцевину, гордо вдевает цветок в петлицу: в соответствии с понятным всем присутствующим цветовым кодом королевская эмблема превратилась в наполеоновскую[905]. Поскольку подавляющее большинство танцоров взяло сторону иконоборцев, никто не посмел подать жалобу, и скандальные выходки остались безнаказанными.

В коммуне Невиль-сюр-Сон (департамент Рона) по выходе с церемонии празднования тезоименитства короля два грузчика грозят «прикончить всех роялистов» и на глазах у толпы срывают с мундира одного из национальных гвардейцев пуговицу с королевской лилией и белую кокарду[906]. В этом случае оскорбления визуальное и словесное снова тесно связаны. В Лионе на площади Белькур, в кафе Бержье, считающегося «белым»[907], два наполеоновских ветерана и двое рабочих начинают говорить вполголоса с таинственным видом — повторяющаяся форма «инфраполитического» сопротивления, по выражению Джеймса Скотта[908], — а затем принимаются изъясняться на «жаргоне мошенников, известном в этом городе» и тем привлекают внимание хозяйки кафе и вызывают у нее тревогу, а в конце концов восклицают: «Долой белую кокарду и белый флаг!»[909] В Париже на улице Святой Анны, неподалеку от Пале-Руаяля, во фруктовой лавке женщина, взяв на себя мужскую роль, 14 августа 1815 года оскорбляет национального гвардейца — плюет на цветы лилий и кричит: «Да здравствует император! Долой Бурбонов! У меня на всех роялистов найдутся пистолеты!»[910] Рецидивистка, имеющая «дурную репутацию» и ведущая «дурной образ жизни» в обществе любовника, она сразу после возвращения короля в столицу принялась оскорблять соседей, исповедующих роялистские взгляды, и постоянно угрожала «сжечь их дома, да и всех прочих роялистов»[911]. В том же квартале в винной лавке старый столяр, завидев королевского гренадера, кричит: «Ничего-ничего, не пройдет и двух недель, как добрый Никола [Наполеон] к нам вернется!» и срывает с его груди лилию[912]. В этом случае из уст иконоборца звучат вдобавок возмутительные пророчества. Его немедленно задерживают. В каждом из рассмотренных случаев иконоборческий жест становится непосредственным продолжением громогласных речей, язвительной иронии, оскорблений или угрожающих слухов. В основе возмутительных оскорблений и протестного иконоборчества лежит одно и то же публичное утверждение мужского этоса, унижение противника и его символическое изгнание из политического сообщества, стремящегося к единодушию.

В этой войне знаков мужчины, зачастую очень молодые, проявляют себя в ролях, призванных позволить им сохранить лицо, защитить свой «личный фасад»[913]. В каждом из этих эпизодов все участники стремятся отстоять свои социальные образы, от которых зависит уважение к ним. Ради этого люди вступают в конфликты, могущие доходить даже до дуэлей, порой смертельных, особенно если участники — военные[914]. Если сталкиваются группы людей с различным социальным статусом, защита чести и самолюбия приобретает еще большее значение. Так, в Бурже в 1816 году национальных гвардейцев, собравшихся на банкет в честь тезоименитства короля, начинает задирать целая стайка портных, «чье беспутное поведение было столь же очевидно, сколь и их ненависть к королевскому правительству»[915]. Портные выставляют напоказ красные гвоздики — «предосудительный знак», вид которого «утомляет, стесняет, тревожит»[916] роялистов. Портные «бросают на гвардейцев дерзкие взгляды», «толкают их локтями», затем отвечают «презрительным молчанием» на крики «Да здравствует король!», которые раздаются из рядов национальных гвардейцев. Бесцеремонные взгляды, телесный контакт, наглое молчание — вызов брошен в согласии с кодами мужского поведения[917]. Чтобы защитить «личный фасад», национальные гвардейцы обязаны дать ответ. Один из них, Жиль, книгопродавец, «уже давно и очень глубоко преданный Бурбонам», в ответ на «браваду» стремится «убрать с глаз долой» возмутительную гвоздику. Иконоборческий жест, в свою очередь, тоже не может остаться безнаказанным. Один из портных наносит ошеломленному Жилю несколько ударов тростью — «обращение вдвойне оскорбительное, поскольку наглец имел дело не только с гренадером национальной гвардии, облаченным в мундир, но еще и с военным в отставке». Поэтому Жиль обнажает саблю и ранит своего противника в ладонь и в руку выше локтя. Таким образом он защищает свою военную и мужскую честь от оскорбления, нанесенного простым «штафиркой» и вдобавок пролетарием[918]. Впрочем, королевское правосудие не только не одобряет поведения гренадера-роялиста, но, напротив, карает его, поскольку он «не знал меры» и «любовь его к королю преступила дозволенные границы»[919].

Осмеяние, мир наизнанку, выпускание пара: к вопросу о «карнавальности»

Исследователи отмечают, что для протестантского иконоборчества характерны повторяющиеся жесты осмеяния и элементы карнавального «мира наизнанку»[920]. Иконоборческое осквернение святынь зачастую сопровождалось скоромным смехом. «Почти неизбежно, — пишет Оливье Кристен, — разрушение или порча изображений совершались параллельно с шумными и резкими, преувеличенными и жестокими представлениями»[921]. Иконоборцы «бросают гостии собакам, поджаривают распятие на вертеле, чистят сапоги освященным маслом, замарывают кропильницы собственными испражнениями, запускают в церкви свиней»[922]. Гугеноты насаживают гостии на острие своих пик, изображая «смерть мессы»[923]. «Осмеяние» святынь превращается в ритуал очищения и обнажает бессилие отрицаемых верований. Таким образом оно вписывается в карнавальную культуру «гротескного реализма», который на время отменяет или выворачивает наизнанку иерархию власти[924]. В этом смысле иконоборчество, как и карнавал, может принимать облик «неформального народного суда» над сильными мира сего и всевозможными «мучителями»[925].

Иконоборцы начала XIX века продолжают частично следовать этой двойной грамматике жестов, основанной на очищении знаков и инверсии ролей. Бюсты короля и членов королевской фамилии подвергаются осмеянию и осквернению; та же судьба постигает белые кокарды и знамена, равно как и гравированные изображения государя. Изображение короля забрызгивают вином[926] и красной краской[927], экскрементами или уличной грязью, их бросают в выгребную яму[928] — одним словом, они становятся жертвами «нечистотного вандализма»[929], и эти эпизоды органично вписываются в длительную традицию «карнавального смеха», который принижает власть имущих и превозносит «материально-телесный низ», того смеха, о котором писал Бахтин. Во время праздника в честь тезоименитства короля в Бордо в 1822 году два сапожника вывешивают в окне «отвратительно замаранное белое белье» вместе с «листом бумаги, покрытым человеческими испражнениями» и «катышками хлеба в форме картофеля», и все это вместе сопровождается надписью «Да здравствует король Бурбон»[930]. К оскорбительной скатологии прибавляются намек на короля-свинью, пожирателя картошки, и карнавальная «хвала-брань»[931]. В Эгюзоне (департамент Эндр) в июле 1815 года в самой середине воскресной мессы некий «бунтовщик» сорвал белую кокарду с ризничего-роялиста и «при всех подтер ею зад, осыпая грязными ругательствами королевскую фамилию и в особенности Его Величество короля, которого обзывал толстой свиньей»[932].

Случается также, что к изображению короля обращаются с оскорбительными или бранными речами и угрожают ему физическим насилием. В 1817 году в кабаке коммуны Таню (департамент Тарн) наполеоновский ветеран покупает бюсты герцога и герцогини Ангулемской, ставит их на стол, делает вид, что поит их, а затем говорит бюсту герцога: «Пей, пей, чертов сын, а я тебя гильотинирую», после чего ножом отрубает ему голову. Что же касается бюста герцогини, его он прячет в карман со словами: «А ты, шлюха, сиди здесь, и с тобой разделаюсь, когда захочу»[933]. Изображения государя и его семьи — всего-навсего фетиши, которые можно сколько угодно высмеивать и оскорблять (в том числе и по сексуальной части), спаивать, осквернять и даже угрожать им цареубийством (характерно употребление глагола «гильотинировать»). Священная фигура короля превращается в смехотворный манекен, с которым легко расправиться. Причем эти жесты не сводятся к простому воспроизведению карнавальной традиции, поскольку за ними встает тень цареубийства 1793 года.

Заочная казнь обнажает общий для всего XIX века фантазм убийства государя; это основополагающее цареубийство воспроизводится также в возмутительных речах и коллективных слухах[934]. Этот мотив регулярно повторяется во всех архивных документах, содержащих сведения о народных протестах в эпоху Реставрации. Изображение короля подвергается повешению[935], ему отрубают голову[936], его топят[937], сжигают[938], расстреливают — одним словом, он разделяет ритуальную судьбу чучела Карамантрана в конце Карнавала или нотаблей, которых бесчестят мстительные толпы бунтовщиков[939]. Эдвард П. Томпсон пишет о традиционных для Англии XVIII и XIX веков наказаниях: «Изображения обвиняемых представляли собой просто-напросто составную часть (действенную и длительную) символического словаря, которая могла либо комбинироваться с другими элементами (слухи, насмешки, непристойности), либо использоваться независимо от них. Бесконечное число примеров, связанных с претензиями политическими, промышленными, частными, можно отыскать в любой местности»[940]. Итак, сам по себе ритуал заочной казни не был ни совершенно новым, ни исключительно политическим, но зато новой и политической была частота его применения к фигуре государя. Мэра коммуны Туси (департамент Йонна) в 1817 году обвиняют «в том, что он приказал повесить манекен, на груди у которого виднелась табличка с именем короля, а потом плясал вокруг него вместе с жандармами и разными другими людьми»; похожий манекен был выставлен на всеобщее посмешище в коммуне Куланж-сюр-Йон, причем «позади у него стоял теленок, а перед ним лежала картошка»[941]. Налицо символическая банализация цареубийства, а также изменение смысла процедуры. Происходит нечувствительный переход от локального изгнания (выталкивания из местного сообщества) к трансферу суверенитета, о чем уже говорилось выше. Именно эти диалектические колебания между осквернением законной власти и ее присвоением определяют интерпретацию иконоборческих жестов современниками.

Таким образом, язык этих более или менее карнавальных жестов, выворачивающих наизнанку привычное состояние дел, неоднозначен. Некоторые жесты имеют целью обычную разрядку и предшествуют возвращению к норме, в согласии с классической теорией карнавала как способа «выпустить пар»[942]. Это касается, в частности, многочисленных иконоборческих провокаций, которые устраивают ученики коллежей внутри своих учебных заведений, после чего, как правило, все очень скоро возвращается в прежнее состояние. В Страсбурге в 1815 году ученики коллежа, узнав о возвращении Наполеона, рисуют на листе бумаги портрет короля, вешают его на стену в зале, где проводит занятия преподаватель-роялист, а затем заявляют ему: «Гляди! Твоего мерзавца повесили!»[943] В Тулузе в апреле 1822 года ученик школы рисования, Гравель, «оскверняет» бюст короля, выставленный для срисовывания в зале круглой скульптуры. «Вдруг обнаружилось, — докладывает генеральный прокурор, — что безбожная и святотатственная рука пририсовала к этому бюсту виселицу, что место эполетов заняли лягушки, а слева на груди место звезды Святого Духа заняла слеза. Рядом были приписаны подлые слова: повешен за свои благодеяния»[944]. В «белом» краю, в коллеже города Ванн ученики-иконоборцы, напротив, во время Ста дней ополчаются на имперского орла. Они по очереди закидывают его грязью, так что она в конце концов закрывает его полностью, затем нападают на трехцветную кокарду одного из преподавателей, а сами вставляют в петлицы белые цветы, за что получают суровое наказание[945]. В каждом из этих эпизодов очевидна театральная политизированность отдельных молодых людей, однако их непослушание ограничено узкими рамками школы и ему быстро кладут конец.

Порой иконоборчество бывает даже выдуманным, изобретенным в целях личной мести: оно просачивается в самые обычные социальные отношения и в самые ничтожные конфликты. Так, некий ученик, за строптивость выгнанный из школы в Рюффеке, обвинил своих товарищей в том, что они делали угрожающие жесты перед бюстом графа д’Артуа[946]. Сходным образом во время банкета тулузских адвокатов в сентябре 1822 года неловкий жест, допущенный сыном члена Конвента, голосовавшего за казнь короля, Мартен-Берньяком, истолковывается как покушение на изображение короля. Мартен-Берньяк имел неосторожность положить рядом с бюстом Людовика XVIII афишку со словами «Подлежит принудительной продаже», и это недоразумение немедленно дает повод для скандала[947]. Прóклятое происхождение Мартен-Берньяка, сына «цареубийцы», наполняет его жест «социальным смыслом», строит сюжет эпизода. Святотатственное прочтение возникает благодаря связи между объектом (бюст короля), текстом (провокационное начало афишки) и иконоборцем помимо воли (сын члена Конвента). Большинство свидетелей в принципе относятся с подозрением к детям «цареубийц»[948], и потому некоторые из них обвиняют Мартен-Берньяка в святотатстве и публичном оскорблении королевской особы, однако, поскольку он не знал содержания афишки, его в конце концов оправдывают. Эти разнообразные жесты, колеблющиеся между сатирой и иконоборчеством, недоразумением и провокацией, могут взволновать публику, но не угрожают всерьез ни общественному порядку, ни верховной власти.

Другие проявления карнавального иконоборчества, напротив, воспринимаются как серьезная угроза власти короля и потому способны произвести настоящий публичный скандал и даже пошатнуть позиции местных властей. Такие жесты подтачивают изнутри время и пространство официальной власти. Об этом свидетельствует, например, иконоборческое выворачивание наизнанку празднества в честь короля в деревне Антрег (департамент Аверон) в июле 1815 года. 15 июля здесь решают в честь возвращения Бурбонов устроить праздник с мессой, молитвой Te Deum, банкетом и танцами. Местная знать охотно соглашается принять участие в церемонии и придать ей блеск. Однако «некоторые бунтовщики» желают извратить праздник своими иконоборческими выходками: они тщательнейшим образом поднимают на смех, оскверняют и уничтожают визуальные знаки суверенной власти во время праздника и в его пространстве. Иконоборцы грубо срывают белые кокарды с одежды «роялистов» и привязывают их к хвостам лошадей и собак. В результате устраивается издевательская процессия животных. Белые флаги над окнами домов иконоборцы пачкают грязью, а их владельцев осыпают угрозами и бранью. Один из «бунтовщиков» вывешивает над окном «старую грязную трехцветную занавеску, на которой красуются три лилии чашечками вниз», он же выставляет на всеобщее обозрение иконоборческую гравюру, на которой «все видят орла, держащего в клюве лилии». Под звуки официальной фарандолы раздается оскорбительная брань, в частности, о герцогине Ангулемской ведутся такие речи, «на которые обиделась бы даже падшая женщина». Наконец, самое главное и самое ужасное: бунтовщики изготовляют святотатственный артефакт, соломенное чучело с чертами короля, «напяливают на него юбку» и торжественно провозят в телеге по всей деревне с криками «Да здравствует король котильонов!» Травестированный и осмеянный «король» кончает свое незавидное существование в реке: его казнят утоплением. Хотя по форме все эти жесты близки к бурлескным и карнавальным, власти оценивают их совершенно по-другому. Королевский прокурор видит в происшедшем «самые возмутительные правонарушения и самые преступные покушения на королевское величество», и одного из обвиняемых, торговца хлебом двадцати одного года от роду, приговаривают к трем годам тюрьмы. Повторение этих фрондерских жестов в последующие недели опровергает гипотезу о точечном «выпускании пара».

Мало того что профанирующие жесты обнажают уязвимость королевского тела, они могут производить беспорядок, способный поставить под угрозу суверенную власть. Об этом свидетельствует эпизод, главными действующими лицами которого стали двое лесничих из коммуны Вьельверж (департамент Кот-д’Ор). На фоне высадки Наполеона на берегу залива Жуан, 16 марта 1815 года они «изготовили манекен, изображающий особу короля». Если верить обвинительному акту, они «набросили ему на шею веревку и подвергли это изображение самым отвратительным надругательствам, сопровождая это подлыми речами, которые почтение и приличия не позволяют повторить. Смысл этих речей состоял в том, что король обязан освободить трон и предоставить его узурпатору, причем преступное это пожелание подкреплялось возмутительным криком „Да здравствует император!“, который повторяли хором люди, собравшиеся в кабаке!»[949] Осмеяние нечувствительно сменяется в этом случае призывом к бунту и перемене власти. В деревне ходят слухи о предательстве маршала Нея, значит, в будущем возможны разные варианты… Таким образом, судьи трактуют иконоборческий жест не как простое нападение на священное тело короля, но как попытку «свергнуть иго законной власти». В результате обвиняемых приговаривают к шести и восьми годам изгнания за призыв «к вооруженному мятежу против королевской власти». Способность предмета — простого манекена, изготовленного из того, что подвернулось под руку, — производить социальное воздействие и вызывать коллективные эмоции оценивается судьями очень серьезно. Жест, совершенный 16 марта 1815 года, приобретает новое значение из‐за политического контекста, неблагонадежной репутации обвиняемых, «известных в родной деревне крайней испорченностью» и «резкостью характера», а также тех событий, которые в самом деле произошли после марта 1815 года. Ведь два иконоборца во время Ста дней «подвергали самому жестокому обращению верных слуг короля»! А в начале Второй реставрации из их уст вновь звучали речи и крики «самые возмутительные»! Поступок иконоборцев оценивается как эпизод гражданской войны, а не ребяческой «разрядки». Тем более что обвиняемые лесничие — отцы семейства 43 и 58 лет, а вдобавок государственные служащие.

Иконоборчество в монетной сфере: анатомия фрондирующего жеста

В репертуаре иконоборческих и возмутительных жестов порча монет с лицевой и оборотной стороны занимает особое место. В эпоху Реставрации она достигает размаха, невиданного даже во время Революции. В отличие от жестов, описанных выше, она необязательно совпадает с периодами отсутствия законов или неустойчивости политического режима; порча монет идет полным ходом в 1826–1827 годах, когда царствование Карла Х находится в самом расцвете. Испорченное изображение на монете может быть тиражировано с помощью нарочно для этого изготовленных штемпелей, а значит, может иметь массовое хождение. От этого его вредоносность, реальная или предполагаемая, лишь возрастает. Власти плохо понимали, как интерпретировать это правонарушение, представлявшееся им совершенно новым, — как «возмутительную шалость» или как «опасное преступление»[950], «покушение на особу короля», «преступное травестирование», «недостойную карикатуру» или разветвленный либеральный заговор? Эта неопределенность объясняется, разумеется, гибридным статусом изображения на монете, которое является разом знаком-индексом (удостоверяющим подлинность монеты), знаком иконическим (изображение государя), эмблемой (царствующей династии) и пустым местом — невидимым в большей части повседневных обменов. Связана эта неопределенность также и с вызывающими тревогу фигурами осквернителей монет — люди эти не имеют имен, потенциально образуют целую теневую армию и обладают впечатляющими практическими умениями. Наконец, неопределенность связана и с тем, что монеты, сделавшиеся возмутительными, бесконечное число раз переходят из рук в руки, а это чревато немалыми опасностями: такие монеты способы смутить «умонастроение общества», породить коллективные слухи, а кроме того, уничтожить границу между виновными и невиновными: ведь неясно, следует ли считать владельца испорченной монеты причастным к этой порче.

Нумизматические, а главное, архивные источники позволяют составить перечень этих оскверняющих жестов и возможных технических способов подобного осквернения. Иконоборцу достаточно сделать на монете легкую насечку с помощью гравировальной иглы: в результате на монете с изображением Людовика XVI, превращенного в Людовика XVIII, появляется тонкая черта на шее — навязчивое напоминание о цареубийстве[951]. Посредством резца можно сделать и насечку более толстую и глубокую. По-видимому, с помощью такого инструмента была выгравирована веревка на шее у изображения Карла Х в 1828 году[952]. Подобные операции может совершить любой ремесленник, привыкший к работе с металлами и драгоценностями; неудивительно, что ювелиры часто попадают под подозрение, пусть даже до судебного преследования дело не доходит[953]. Изображение можно просто стереть на точильном колесе: такой заказ получает в 1815 году один точильщик, к великому своему изумлению. Этого бродячего точильщика окликает на бордоской улице некий военный и просит «прогладить» две монеты с изображениями Людовика XVIII и Людовика XVI, чтобы наверняка их испортить[954].

Для перечисленных выше операций особая квалификация не требуется; напротив, для того чтобы добавить на монету клеймо, требуются и особые умения, и особые инструменты, заимствованные у государственного учреждения: для добавления на монету какой-то фигуры нужно раздобыть официальный пуансон с ее изображением. Это потребовалось, например, для того, чтобы добавить на лицевую сторону пятифранковой монеты с изображением Людовика XVIII коронованного орла. Монета эта, обнаруженная в кассе сборщика налогов департамента Верхняя Вьенна в январе 1821 года, была, скорее всего, исковеркана с помощью «одного из тех пуансонов, которые использовались для обозначения мер длины или вместимости»[955] — то есть старого пуансона администрации мер и весов, уцелевшего в ходе чистки 1815 года[956]. В этом случае порча монеты меняет свою природу: иконоборец не только подвергает сомнению королевский суверенитет, но и сам, подобно фальшивомонетчику, присваивает его себе. Префект старается преуменьшить важность этого жеста, который он считает единичным явлением, однако намекает министру внутренних дел на необходимость проследить за циркуляцией испорченных монет на всей территории Франции.

Тревога некоторых префектов доходит до того, что они смотрят с подозрением даже на самые неиспорченные, законно выбитые монеты. В 1823 году префект департамента Шаранта обнаруживает монету 1789 года с изображением Людовика XVI и решает, что она побывала в руках иконоборца, который «оставил на ней свой преступный след». Префект пускается в параноидальные семиотические рассуждения, в которых видна навязчивая боязнь цареубийства и страх перед тайным обществом, обладающим собственными опознавательными знаками, как то:

изъятие надписи, украшающей ребро наших монет достоинством в 5 франков и содержащей пожелание, чтобы Господь хранил короля; выбор даты — 1789, то есть эпохи, к которой наши либералы хотели бы нас вернуть, чтобы вновь разжечь революцию; герб, выгравированный на оборотной стороне монеты и изображающий, как мне кажется, свинью, и место, на котором она помещена и которое напоминает о преступлении 21 января; число 40, выгравированное с другой стороны и означающее, по всей вероятности, номер венты, к которой принадлежит бывший владелец этой монеты, а также буквы B и Z, которые означают, полагаю, Базар или что-то в этом роде. Одним словом, я убежден, что эта монета — один из тех условленных знаков, которые, по мнению г-на Маршанжи[957], помогают добрым братьям узнавать друг друга и быть принятыми в других вентах. Признаю, однако, что все это не более чем предположения[958].

Свинья, по всей вероятности, напомнила нашему префекту карикатуры с использованием звериных фигур, распространившиеся после бегства Людовика XVI в Варенн; второе клеймо, расположенное на уровне шеи, пробуждает память о казни короля 21 января 1793 года, а тайные знаки внушают ему страх нового наступления карбонариев, чьи заговоры и мятежи еще свежи в памяти: назовем, например, заговор во «Французском базаре» (1820), а также попытки мятежа в Бельфоре, Нанте, Жуаньи, Сомюре, Туаре, равно как и дело «сержантов из Ла-Рошели» (1822)[959]. Самая обычная монета будит травматический опыт революции прошлой и настоящей. Префект истолковывает ее как опознавательный знак членов тайного общества, принадлежащих к разным «вентам». Если надпись на ребре монеты Domine salvum fac regem в самом деле стерта, все остальное не что иное, как запечатленный на бумаге политический кошмар усердного администратора. На гербе изображена вовсе не свинья, а медведь, эмблема кантона Берн, а в надписи «40 Bz» не зашифрован никакой базар; это всего-навсего обозначение достоинства монеты — 40 батценов (немецкой разменной монеты). Экю, которому префект приписал возмутительное содержание, — просто-напросто монета, имевшая хождение в 1816 году в кантоне Берн. Испорченной она начинает казаться только в результате поиска «тайных сношений» между «врагами законной власти» и «конъюнктурного» прочтения улик[960].

Зато преображение — или порча — изображений на монетах с помощью более или менее хитроумно составленных красящих средств были явлением вполне реальным и широко распространенным. С 1820 года, как свидетельствуют архивные документы, в департаменте Рона имеют хождение пятифранковые монеты «с изображением короля, голова которого покрыта черной круглой шапочкой и черным капюшоном, под подбородком виден длинный римский воротник[961], а изо рта торчит трубка, под которой подписано: Курю Францию»[962]. Судя по всему, эта возмутительная монета, оказавшаяся в руках некоторых лионских негоциантов, была изготовлена и распространялась тайно, впрочем не очень широко. Осквернение королевского изображения на этой монете бросает тень сомнения на истинное средоточие власти через несколько месяцев после убийства герцога Беррийского и последовавшего затем введения чрезвычайных мер. Ведь король Людовик XVIII, прежде слывший скептиком, теперь надел маску набожного католика. Но эту маску с него немедленно срывают: за благочестивым фасадом скрывается гротескный монарх, который «курит» Францию и обманывает суверенный народ. Однако этот оскверняющий жест пока остается скорее исключением, чем правилом; изображение «короля-иезуита» в тот период не более чем «заготовка на будущее», которая пригодится позже[963].

Настоящую популярность изображение короля — святоши и лицемера получает только в царствование Карла Х, после коронации в Реймсе и вызвавшего большие возражения закона о святотатстве. В период с 1825‐го по 1828 год с помощью самых разных носителей и самых разных средств информации — песен и памфлетов, зажигательных плакатов и граффити, пряников в виде короля-иезуита, испорченных монет, массовых представлений пьесы «Тартюф» — выстраивается настоящая система разрушения реставрированной монархии[964]. Карл Х, изображаемый в виде иезуита, епископа или монаха, указывает не только на знаменитый — не слишком ли знаменитый? — «союз трона и алтаря», но также и на непрочность этого самого трона. Король не тот, кем кажется, его облик обманчив: прибавленная к его изображению черная ермолка подчеркивает это совершенно безжалостно. Тело короля поглощено телом клирика. Но и само это тело зыбко: вместо того чтобы воплощать святыню, подобно «портрету короля», описанному Луи Мареном[965], монарх чудовищно раздваивается.

Во всей этой кампании по «дискредитации» королевской власти порча изображений на монетах занимает центральное и специфическое место на стыке публичной критической сферы и неформального пространства народного протеста. Очаги производства и распространения монет, побывавших в руках иконоборцев, разбросаны по всей Франции — от Парижа до Марселя, Тулузы, Лиона, Бордо и Руана, с захватом департаментов Марна, Эр и Луар, Сарта, Сомма, Вьенна, Од, — и это не может не указывать на «согласованный план», которого так опасаются власти. Монеты циркулируют в основном в городах, но в конце концов попадают и в деревни, например в департаментах Жиронда или Эр и Луар. Доля испорченных монет порой очень значительна: так, из тысячи франков, найденных у одного банкира из Лудена (департамент Вьенна), половина оказалась украшена изображением «Карла Х в виде иезуита»[966]. Иконоборцы повсюду используют, с некоторыми незначительными вариациями, один и тот же прием: с помощью чернил, азотной кислоты или черной мастики, «черной и блестящей субстанции» или «черной и едкой» химической смеси на голову королю нахлобучивают темную круглую шапочку. Несмываемая или смываемая с большим трудом, она надолго остается на монете. Порой к ней добавляются другие сатирические знаки: длинный римский воротничок и край сутаны, закрывающие шею; широкополая шляпа à la Базиль, которую носят иезуиты, и крест прямо на лице[967]; на оборотной стороне «гасильник и два скрещенных хлыста», а в 1828 году обнаружили даже монету, на которой король был изображен с петлей на шее. Гасильник, символ борьбы с просвещением, переходит, таким образом, с карикатур[968] на оборотную сторону монет и заменяет герб Франции.

Схожесть искажений на монетах, вышедших из разных мастерских, четко указывает на согласованность действий или, по крайней мере, на сложившийся способ критики власти. В самом деле, первые травестированные монеты появляются в 1826 году и совпадают по времени с судами над либеральными газетами, обвиняемыми в «неуважении к государственной религии»[969], с публикацией знаменитого памфлета Монлозье и антииезуитских посланий Бартелеми и Мери[970], а также с впечатляющей кампанией по постановке в разных театрах мольеровского «Тартюфа», призванного изобличить «партию священников»[971]. Разумеется, люди, обнаруживавшие в своих карманах монеты с изображением «короля-иезуита», не подозревали об этом контексте. Но вникнуть в смысл травестирования монет они могли благодаря слухам, которые распространялись в это же время и, по всей вероятности, отнюдь не случайно переходили из уст в уста «во многих департаментах»: в феврале 1827 года, пишет министр полиции, «ради пояснения этого материального знака выдумали, будто король рукоположен в священники и тайно служит мессу в своих покоях»[972]. Слухи и иконоборчество вновь действуют сообща, чтобы произвести более эффективное воздействие на простой народ, не читавший памфлетов и не слишком хорошо знакомый с «мифом о иезуитах», созданным их авторами[973]. Один из вариантов этого слуха (зафиксированный в департаменте Эр и Луар) утверждает, что французский престол свободен: «Ходит слух, что по меньшей мере два месяца назад король был рукоположен в епископы и с тех пор каждый день исполняет подобающие этому сану обязанности, а чтобы всецело посвятить себя служению Господу, Его Величество предполагает отречься от престола в пользу Его Высочества Дофина и вверить ему управление королевством»[974]. Государь устранился от управления государством. Отсюда уязвимость тела короля и возможность революционного слома. Разве подобный слух, распространяемый в «анонимных письмах», не служит предсказанием «окончательного поворота в марте месяце»?[975] Если же посмотреть шире, травестированное изображение короля сигнализирует о тысячеликой «иезуитской» опасности. В полемическом языке той эпохи слово «иезуитский» прочно связано с идеей заговора и излишеств, тайных козней контрреволюционеров и ультрамонтанов, а также неумеренной любви к религии и/или к королю. «Уже несколько лет, — пишет префект департамента Мёрт в 1826 году по поводу монет, испорченных иконоборцами, — эпитет „иезуитский“ есть самая хитроумная уловка, которую выдумали члены либеральной партии, чтобы очернить в глазах публики всех, кто не разделяет нынешние доктрины. Оставаться верным религии или монархии — значит быть иезуитом. Отсюда следует, что префект департамента Мёрт — иезуит, что министры — иезуиты, что сам Король — главный иезуит»[976].

Было бы ошибкой видеть в порче монет безобидную графическую сатиру или простой перенос изображения — Карл Х в виде иезуита — с бумаги на монеты. За такой порчей встает настоящая профанация изображения, считающегося сакральным и даже ауратическим[977]. Кроме того, такая порча заходит гораздо дальше, чем смех или шаржирование: она призвана убедить, что, вопреки видимости, трон пребывает пустым и подлежит захвату, а будущее не предопределено раз и навсегда. Наконец, циркуляция монет, испорченных иконоборцами, на время отменяет меновую стоимость этих монет, разрушает веру в изображение государя и превращает его в платформу для высказывания. Иконоборчество принадлежит к тем действиям, которые Мишель де Серто называет «тактикой» низших классов, а именно «движением „в поле зрения противника“ <…> и в пространстве, контролируемом противником»[978]; в данном случае иконоборец искажает визуальное пространство суверенной власти. В этом отношении он открывает новую страницу в истории искажения монет, которая продолжилась в ХХ веке «включением в идеологические цепи»[979]: на место торговому фетишизму приходит фетишизм политический, который ставит своей целью преображение социальных или политических отношений с помощью обычного — но измененного с помощью граффити — денежного знака.

Если судить по объему уничтоженных знаков, Реставрация была вне всякого сомнения самой иконоборческой эпохой XIX века. Были уничтожены сотни бюстов и картин, изображающих императора, сотни тысяч печатей или пуговиц с орлами, десятки тысяч трехцветных флагов. Власти стремились символически стереть из памяти революционное и имперское прошлое, ради того чтобы компенсировать заключенный с ним в реальности политической компромисс. Так родилось мемориальное иконоборчество применительно к целому историческому периоду, подлежащему полному вытеснению. Власти Реставрации довели до предела иконоборческую логику, согласно которой условием гражданского мира объявляется уничтожение всех знаков, которые этот мир компрометируют; ради этого они порой нарушали неприкосновенность частного пространства и устраивали (конечно, не везде) искупительные аутодафе. Контрреволюция с помощью знаков, вытекавшая не столько из предварительного плана, сколько из опыта Ста дней, не могла не потерпеть поражение. Ей противились сами знаки: они оставляли физические следы, возрождались в массовом порядке благодаря интенсивности визуальной пропаганды — наполеоновской и, в меньшей степени, либеральной. Существеннее же всего то, что иконоборчество обернулось против официальных иконоборцев, и «умения», порой весьма изощренные, были либо изобретены противниками власти заново, либо просто приспособлены к представительному правлению и послереволюционному визуальному порядку. Наконец, иконоборчество, ставя на кон честь и «социальные фасады» индивидов, проникло даже в повседневные взаимоотношения.

Глава третья. Иконоборчество и революции, 1830–1871

Революции во многих отношениях представляют собой «визуальные перевороты»[980]. В тот момент, когда власть переходит в другие руки, начинается атака на знаки, сделавшиеся неприемлемыми, и постепенно их заменяют другими знаками или даже целой системой знаков. В 1789 году Революция начинается с иконоборческих жестов, которые стремятся «расколдовать Париж» за счет избавления от «знаков и эмблем власти феодального общества»[981], с тем чтобы эмансипировать взгляд народа и открыть ему доступ в зримое публичное пространство. В следующие годы набор неприемлемых знаков существенно расширился, а иконоборчество в сознании современников превратилось в «вандализм». В этой сфере образные представления важнее реальности, и потому иконоборчество года II, антирелигиозное, антимонархическое и антифеодальное, в течение всего XIX века воспринимается как бесконтрольный вандализм.

Тень этого «революционного вандализма», изобретенного аббатом Грегуаром и им же стигматизированного, нависает над всем XIX веком. В глазах противников «вандализма» в нем повинны все те, кто в 1830–1831, в 1848 и в 1870–1871 годах нападали на символы власти. Все они «вандалы», в лучшем случае «иконоборцы». В тот момент, когда обостряется интерес к культурному наследию, «война с разрушителями» (Виктор Гюго) требует — во имя истории и времени, искусства и красоты — осуждения любого вандализма. По этой причине революционеры XIX века стремятся отмежеваться от своих предшественников «1793 года» (навязчивая идея!) и сделать иконоборчество приемлемым, уменьшив набор знаков, подлежащих уничтожению, и защитив памятники, а также священную «собственность» от возможных покушений. Кроме того, революционерам XIX века пришлось приспосабливать эти старинные жесты к новым политическим условиям: национальному суверенитету и «представительному правлению», понимаемым очень по-разному, в 1830 году; гражданственности разом и мятежной, и электоральной в 1848 году; местному самоуправлению в 1871‐м.

1. Вступительные сцены и революционный миметизм

В революционном иконоборчестве необходимо четко различать два темпоральных режима: режим перелома, когда открываются возможные перспективы; режим обновления и возрождения (в XIX веке весьма скромный), когда власть, явившаяся результатом революции, укрепляется, когда начинается дискуссия о том, какое прошлое подлежит уничтожению и от каких знаков, «оскорбляющих взор», следует освободиться, и когда конструируются новые визуальные коды. Ниже мы займемся первым из этих режимов.

Разметка мятежного пространства и слом времени

С самого начала восстания и в 1830, и в 1848 году парижские мятежники приступают к разметке пространства, ограниченного баррикадами. Предваряя свержение власти, они заменяют одни знаки другими и очищают то пространство, которым завладели. Поспешность, с которой повстанцы приступают к этому занятию еще прежде, чем смолкают выстрелы, показательна. В 1830 году стирание или уничтожение королевских лилий и замена их революционным триколором начинаются в тот момент, когда еще не завершилось строительство баррикад. Вальтер Беньямин, особенно внимательный к дискретному времени, заметил, что восстание 1830 года совпало с разрушением уличных часов: «Когда наступил вечер первого дня боев, выяснилось, что в нескольких местах Парижа независимо друг от друга и в одно и то же время повстанцы стреляли по башенным часам. Очевидец, возможно обязанный своим прозрением рифме, написал по этому поводу: „На стрелки ополчась, новейшие Навины / По башенным часам вдруг принялись палить, / Чтоб солнцу приказать без отдыха светить“»[982]. Механическое и сплошное время, время власти, которое показывают часы, висящие на фасадах дворцов, но также и время рабочего дня, которое только-только начали упорядочивать[983], оказывается под ударом, его блокируют, ставят на паузу. Сходным образом в феврале 1848 года повстанцы, захватившие Тюильри, первым делом демонтируют часы, украшающие центральную часть дворца[984]. Время государя подвергается уничтожению в самом прямом смысле слова. Один из современников, аттестующий сам себя «писателем-демократом», комментирует этот жест: «Рука, столь же могущественная, что и рука Господа, остановила время. Часы не идут. Их стрелка, бесстрастная, неумолимая, обозначила время победы народа, время крушения королевской власти во Франции: половина второго!»[985] Двадцать лет спустя братья Гонкур не забыли этого момента и 24 февраля 1868 года заносят в дневник, вспоминая о захвате Тюильри: «Часы остановились». Удивительная живучесть дискретного времени…

Молотки из часов на фасаде Тюильри вскоре были превращены в таран, с помощью которого повстанцы разрушили ворота дворца и разбили знаки власти[986]. Превращение это, поразительное само по себе, имеет вдобавок другое, сугубо иконоборческое измерение: мы наблюдаем отмену времени. Разрушение символов и эмблем власти, воспринимаемых как лицо врага, вводит повстанцев в мессианическое время, искупительное по отношению к памяти побежденных. Это время впитывает в себя традицию прошлых революций и сегодняшний слом. Тот, кто уничтожает королевские лилии в 1830 году, идет по стопам иконоборцев предшествующего поколения, поколения 1792–1793 годов, и разрывает непрерывность сегодняшнего времени. Именно ради этого разрыва жесты, которые по определению не могут быть действенны в обстановке баррикадных боев, совершаются прямо под огнем. В миметизме жестов — осознанном или нет — настоящее и прошлое, кажется, сталкиваются между собой. В иконоборческом жесте «Прежнее встречается с Нынешним, и от этой встречи происходит вспышка и рождается созвездие», «застывшая диалектика»[987].

Впрочем, эти жесты гораздо сложнее, чем кажется. Преображение/разрушение знаков отчасти предшествует захвату власти в собственном смысле слова. Оно разделяет: вызывает очень сильное сопротивление внутри самого лагеря повстанцев именно потому, что ввергает участников восстания в революционное время, а это многих смущает и страшит. Если низы в 1830 году торопят, не вполне это сознавая, символическую революцию, то либеральные элиты энергично ее тормозят. Утром 28 июля наполеоновские ветераны и юные республиканцы начинают распространять в квартале Сент-Оноре и в окрестностях Пале-Руаяля трехцветное знамя, все еще считающееся возмутительным. Рукоятки тростей и приклады ружей украшаются трехцветными лентами; импровизированные знамена, сооруженные из кусочков ткани или извлеченные из тайников, где они хранились с 1815 года, взмывают над баррикадами, а затем постепенно появляются на фасадах правительственных зданий. Эта революция знаков осуществляется против воли либеральных депутатов, возглавляемых Казимиром Перье, Лафайетом, Гизо и Лаффитом; собравшись в тот же день 28 июля у Одри де Пюираво, они протестуют против использования каких бы то ни было революционных символов: «не нужно ни знаков, ни флагов, кричат они народу»[988]. Они вытесняют визуальные воспоминания о 1789 годе; на вербальном уровне та же судьба постигает термин «национальное собрание», сочтенный чересчур взрывоопасным. Сам Лафайет, воплощенная память о 1789‐м, просит Этьенна Араго снять трехцветную кокарду, поскольку считает ее демонстрацию преждевременной[989]. Что же до самопровозглашенного генерала Дюбура, эфемерного главы восстания, он, склонный к актерству, захватывает Ратушу и вывешивает над ней траурный черный флаг — переходное знамя для того периода, «когда Франция еще не возвратила себе свободы»[990]. «Визуальный переворот» совершился помимо и даже против воли будущих победителей.

Зато повстанцы начинают избавляться от самых заметных знаков династии Бурбонов одновременно с возведением первых баррикад. Они полагают, что таким образом расширяют пространство эмансипации. В тот момент, когда политическое будущее остается неопределенным, они делают зримым желание народа покончить с Бурбонами и даже вообще с монархическим правлением. При этом они воспроизводят жесты, совершавшиеся в 1791 году, в пору бегства короля в Варенн, и с еще большей систематичностью — в 1792–1793 годах. В революционном настоящем они пробуждают мифическое прошлое. 28 июля, когда бои на баррикадах еще идут полным ходом, королевские лилии, как уже было сказано, исчезают из городского убранства; их убирают с торговых вывесок, с гербов на дверях нотариусов, с блях, которые носят кондукторы дилижансов, и с бочек водоносов. В публичных надписях исчезает слово «королевский», а белые флаги, висевшие над входом в мэрии, равно как и бюсты Карла Х, валяются в грязи. Кое-где герб Франции вешают на предварительно разбитых фонарях: повстанцы уничтожают разом и орудия наблюдения, и знаки суверенной власти. Спонтанные волеизъявления то тут, то там совпадают с призывами, исходящими от республиканских активистов, о чем свидетельствует плакат, вывешенный на улице Ришелье 28 июля: «На баррикады! На баррикады! Рубите деревья, выворачивайте булыжники… <…> Еще одно усилие, и мы победим. Да здравствует свобода! Долой лилии! Да здравствует народ! Лилии на фонарь!»[991]

Мишенью иконоборцев становятся также вывески с лилиями, украшающие лавки королевских поставщиков. Чистку методично осуществляют рабочие, а порой, как это, например, произошло в Сен-Жерменском предместье под влиянием панических страхов, сами торговцы. Эдмон Марк, придверник короля Карла Х, с ужасом описывает эти действия, совершавшиеся, когда еще не были достроены первые баррикады:

Въехав в улицу Ришелье со стороны Французского театра, я увидел большое скопление черни возле разоренной лавки [оружейника] Лепажа; послышались громкие рукоплескания, и, посмотрев туда же, куда были направлены все взгляды, а именно на дверь лавки несчастного Эврара, королевского портного, я разглядел на верхушке приставленной к дому высокой лестницы слесаря со всеми его орудиями: засучив рукава, он сильными ударами молотка старался сбить со стены вывеску, украшенную гербом Франции. Отвратительная шайка, толпившаяся у основания лестницы, встретила падение этой эмблемы королевской власти аплодисментами, свирепыми криками и свистом. Слесарь, сделав свое дело, спокойно спустился на землю; лестницу переставили к следующему дому, украшенному гербом короля или принца, с тем чтобы таким же образом сбить и эту вывеску, а затем все, какие только найдутся на улице. Лошадь, запряженная в мой кабриолет, наступила копытом на валявшиеся на земле остатки герба Орлеанов, сбитого с вывески пирожника этого принца, а тем временем мальчишка, схвативший половинку этого герба, плевал на нее и поливал ее грязной водой из уличного ручья. <…> «Это пустяки, — сказал мне мой кучер с таинственным видом, — пляска только начинается; скоро вы увидите кое-что другое»[992].

Свидетель, отличный семиолог, описывает происшедшее с редкой дотошностью; частичное подтверждение его описанию обнаруживается в эстампе того времени. Иконоборческую операцию с хирургической точностью производят профессионалы — слесаря или каменщики, а если требуется закрасить вывеску — маляры. Чистке подвергаются все торговцы, связанные с королевским двором, то есть обладающие социальными привилегиями и политическими пристрастиями; не избегает этой участи и пирожник герцога Орлеанского, который вот-вот займет престол в результате революции. Производится чистка под пристальным взором восставшей толпы. Иконоборчество — это еще и зрелище, ритуал перехода из дореволюционного состояния в революцию. Его наглядность знаменует коллективный переход в исключительное время, в область грядущей свободы, или, на языке народа, к «началу пляски» — между прочим, то же самое слово употребит один из федератов при виде низверженной Вандомской колонны; 16 мая 1871 года он воскликнет, обращаясь к одному из товарищей: «Видел колонну? Ее сплясали!»[993] На литографии Виктора Адана переход к борьбе с оружием в руках (справа) и к иконоборческим действиям (слева) изображены как одновременные; оба суть утверждения народного суверенитета (ил. 4).

Ил. 4. Виктор Адан. Улица Ришелье во вторник вечером. Разгром лавки г-на Лепажа

Память об этих жестах вновь актуализируется в 1848 году, но в миниатюре. В самом деле, в течение Июльской монархии официальная эмблематика лишилась большей части своей династической составляющей. Ни на государственной печати, ни на личном гербе Луи-Филиппа с февраля 1831 года не присутствовали лилии; официальный трехцветный флаг бесспорно несводим к орлеанизму; что же до петуха, украшавшего общественные здания или увенчивавшего древко флагов и кивера военных, он был гораздо теснее связан с памятью о революционной народной бдительности, чем с властвующей династией[994]. Поэтому в 1848 году пространство баррикад не нуждается так остро в срочном уничтожении этих гибридных знаков. Торговые вывески в большинстве своем остаются невредимы; исключение составляет только оружейная лавка, откуда по приказу участника восстания родом из Польши сбивают герб российского императора[995]. Зато внутри правительственных зданий, где во множестве присутствуют изображения королей и принцев, все, как мы скоро увидим, происходит совсем по-другому.

Тем не менее повстанцами овладевает идея, что революция невозможна без перераспределения знаков власти, причем происходит это уже на самых первых порах. В 1848 году для этого обновления используется красное знамя. Как мы уже сказали, с конца 1830‐х годов красное знамя становится привычным атрибутом рабочих, борющихся против власти. Судя по всему, сверху, как и в 1830 году, поступил приказ о запрещении красного цвета: в редакциях «Реформы» и «Национальной» «было строго запрещено вывешивать какое-либо знамя, кроме трехцветного, и выкрикивать какие-либо лозунги, кроме „Да здравствует Реформа!“»[996]. И тем не менее уже 23 февраля пространство восстания окрашивается в красный цвет. Алое знамя развевается над баррикадой возле ворот Сен-Дени[997]; перед тем как устроить кошачий концерт под окнами министра-взяточника Эбера, повстанцы обряжают осла в красный колпак[998]; другая группа повстанцев, пришедшая из Сент-Антуанского предместья, поднимает красное знамя на бульварах; мальчишка на баррикаде, перегораживающей улицу Сен-Мартен, заворачивается в красное знамя и кричит: «Стреляйте, если посмеете!»[999] Красное знамя в этот момент исполняет, судя по всему, роль революционного сигнала, извещающего о торжестве «народного закона военного времени»[1000], о начале исключительного периода и сопротивления гнету; зато после учреждения Республики оно приобретает новые значения: с ним связываются ожидания «Демократической и социальной республики», или федерации рода человеческого (Прудон)[1001]. 24 февраля в районе Ратуши повстанцы уничтожают множество трехцветных знамен[1002]. Дальнейшее известно: 25 февраля мощная риторика Ламартина приравнивает отмену триколора к началу гражданской войны[1003].

В 1870 году иконоборческий мимезис повторяется, но в форме гораздо более радикальной, чем в 1848 году. Начиная с 4 сентября республиканская революция в своих народных проявлениях избирает своей мишенью политические знаки и таким образом добивается очищения публичного пространства от следов империи. В отсутствие баррикад и насилия революционеры концентрируют свои усилия на иконоборческих жестах. Оливье Ле Троке называет эту операцию «десакрализацией-разжалованием» Второй империи, мгновенно придающей ей статус «старого порядка»[1004]. Иконоборчество позволяет суверенному народу прервать пошлую ритуализированную рутину и ненадолго сместить с революционной сцены монополизировавших ее «умеренных» республиканцев. Характерно, что в республиканских воспоминаниях о событии «4 сентября» — воспоминаниях, написанных и канонизированных «победителями», — этим иконоборческим поступкам места не нашлось[1005].

В воскресенье 4 сентября, после того как накануне известие о поражении при Седане и пленении императора распространилось в городе, густая толпа собирается на площади Согласия, чтобы потребовать отречения императора и провозглашения Республики. С песнями, криками и надписями углем соседствуют первые иконоборческие жесты, и все это вместе побуждает членов Законодательного корпуса, заседающих в зале Бурбонского дворца, к революционному действию. Один из демонстрантов взбирается на статую Страсбурга, аллегорию отечества в опасности, и сбивает орла с верхушки трехцветного знамени[1006]. На подступах к Бурбонскому дворцу национальные гвардейцы срывают орлов со своих киверов. Очевидец, бонапартистский депутат, различает в этом предвестие революционного переворота: «По киверам защитников порядка я понял, что Республика уже провозглашена. Несусветная глупость свидетельствовала о подлости»[1007]. Толпа направляется к Тюильри, и очень скоро трехцветное знамя, знак присутствия императора (в данном случае — императрицы), перестает развеваться над императорским дворцом. Графиня Таше де Ла Пажри, статс-дама, смотрит на него с Елисейских Полей, замечает отсутствие знамени и понимает, что присутствует при крушении режима. «На глаза у меня навернулись слезы», — пишет она в дневнике[1008]. Демонтаж знаков внезапно делает видимым ход творящейся на глазах истории.

До, во время и после захвата Законодательного корпуса и низвержения императора народная толпа отвоевывает городское пространство, которое обстоятельства сделали единообразным. «Тротуары, мостовые — все заполнено народом, повсюду скопились мужчины и женщины, которые, кажется, все поголовно высыпали из своих жилищ на улицы», — пишет Эдмон де Гонкур в «Дневнике». Жюльетта Адан, менее хладнокровная, признается, что контакт с безоружной толпой вселил в нее «святое чувство равенства <…>, полное забвение себя, абсолютную преданность отечеству»[1009]. Карикатурист Андре Жиль, тоже охваченный «неодолимым желанием обнять» сограждан, отмечает со своей стороны: «Человеческая река затопила Париж; возбуждение достигло предела: повсюду слышался то смех, то плач»[1010]. Незнакомые люди — включая людей из народа — бросаются друг другу на шею[1011]. В этом городском пространстве, которое сделалось общим достоянием, наполнилось возгласами и эмоциями, памятники и статуи обретают новое значение и новых «владельцев»: эльзасские рабочие осыпают статую Страсбурга цветами, лентами и красными поясами[1012]; чья-то рука выводит на колоннах Бурбонского дворца надпись «Мы провозгласили Республику»[1013]; люди, помогая друг другу, взбираются на пьедесталы статуй; мужчина в блузе усаживается «на каменных коленях канцлера Лопиталя»[1014]; граждане цепляются за руки другой статуи перед Бурбонским дворцом, изображающей Закон[1015]. Статуи вновь становятся говорящими. Вновь предстают взорам революционные знаки, часто нагруженные также и позднейшими ассоциациями: мало того что орлов на киверах сменяют ветки, «ко всем канделябрам, ко всем статуям» на площади Согласия привязывают красные ленты[1016], красное знамя, изготовленное на скорую руку из трехцветного, реет над фронтоном Законодательного корпуса, цветочницы на бульварах продают красные гвоздики, и товар идет нарасхват[1017]. Очень скоро, однако, правительство Национальной обороны положит конец всевластию красного цвета.

В революционном контексте украшения городского пространства становятся предметом строгого гражданского надзора и после придирчивого обсуждения подвергаются чистке. Рабочие и мобильные гвардейцы атакуют аллегорию Закона на площади перед Бурбонским дворцом, сбивают орла с рукоятки ее меча, а затем палками разбивают и сам меч, и державшую его руку[1018]. Ставший свидетелем этой сцены депутат-бонапартист не без презрения характеризует происшедшее как «аллегорический вандализм», импульсивный и слепой: «они думали, что воюют с Империей, а на самом деле воевали с Законом»[1019]. Между тем эта статуя работы Фёшера, установленная перед Бурбонским дворцом в 1854 году, была изначально задумана как дань уважения Республике и лишь впоследствии лишилась этого исконного значения: в 1848 году перед Бурбонским дворцом предполагали воздвигнуть статую Свободы[1020], затем в 1849 году скульптору была заказана статуя Конституции, которую по ходу дела переименовали в Закон; более того, установили ее на том месте, где прежде стояла аллегория Республики во фригийском колпаке и с табличкой «Права человека» (она запечатлена на фотографии Марвиля, сделанной в 1852 году, незадолго до исчезновения[1021]). Иконоборцы 1870 года были не так слепы, как может показаться: они просто-напросто возвратили республиканскому знаку утраченные значения.

Иконоборцы ставят своей целью очищение всего городского пространства от любых знаков имперской власти: уничтожению подлежат орлы, монограммы с буквой N, изображения императора, императрицы и наследного принца. Дело, требующее маниакальной дотошности, поскольку знаки эти бесчисленны и вездесущи; в век технической воспроизводимости повсюду— на фасадах общественных зданий, на вывесках магазинов, на витринах — виднеются гербы, надписи, фотографические портреты[1022], лавровые венки, монограммы, медали с профилями, «знаки отличия, полученные при Империи»[1023] и т. д. Демонстранты укрывают позолоченные буквы N на решетке дворца Тюильри старой бумагой или белыми носовыми платками[1024], сбивают орлов и заменяют их траурными венками[1025]. После этого орлы начинают исчезать с торговых вывесок (ил. 5), причем истребители орлов действуют под надзором толпы согласованно, стремительно и с большой сноровкой.

Ил. 5. Гравюра Берна Смитона (Illustration. 10 septembre 1870)

Чистка происходит по мере того, как манифестанты переходят от одного средоточия власти к другому: от дворца Тюильри они по улице Риволи направляются к Ратуше[1026]. Рассказы очевидцев тех событий вновь свидетельствуют о том, как сильно оскорбляло взор граждан все попадавшееся им на пути: эти знаки «бросаются в глаза и на них больно смотреть»; их надлежит уничтожить «ради воспитания и удовлетворения граждан»[1027]. Занимаются уничтожением рабочие, иногда дети, но чаще всего сами торговцы. Окружающие приветствует их рукоплесканиями, а затем растаскивают обломки в качестве реликвий. Орла, украшавшего типографию, где печаталась «Официальная газета», на носилках доносят до берега Сены и сбрасывают в воду под звуки песни «Баденге, папаша и мамаша»[1028].

Правда, некоторые зрители смотрят на перебежчиков, спешащих разбить собственные кумиры, не без иронии: «похвальное рвение, с которым верные слуги Империи избавляются от имен своих патронов и истребляют изображения своих богов» наводит на «философические размышления»[1029]. Тем не менее обманчивое единодушие этого революционного дня не нарушается ничьим сопротивлением; все сливаются в стремлении к damnatio memoriae. Современница, сохранившая верность империи, проницательно отмечает в своем дневнике: «Если хочешь избежать оскорбления или насилия, невозможно поступить иначе»[1030].

Журналист-республиканец Луи Эрбетт с большой тонкостью описывает иконоборческую микросцену и взаимодействие ее участников. Медаль всемирной выставки с портретом императора, помещенная рядом с вывеской, вызывает комментарии и споры: «Он все еще царствует там, наверху»; «Почему эта рожа по-прежнему там торчит? Мы уже на нее насмотрелись». После этого два «делегата толпы» (отметим обращение к политическому словарю) ударами шпаги сбивают медаль на землю; она разбивается под аплодисменты присутствующих, а граждане забирают себе ее кусочки «на память». В другом месте иконоборцы действуют более поспешно и уничтожают подручными средствами только «самое непотребное и непристойное»: «слова, картинки или вывески поскорее замазывают клеевой краской, а при необходимости чернилами, прикрывают тканями или бумагой»[1031]. Уже в этот момент взор некоторых граждан начинает оскорблять Вандомская колонна: еще до призыва Курбе свернуть ей шею кое-кто начинает грозить ей кулаком[1032]. Напротив, к подножию Июльской колонны вечером 4 сентября приносят целую груду знамен, ей отдают честь, толпа манифестантов приветствует венчающего колонну гения свободы[1033]. Две колонны до окончания Парижской коммуны останутся двумя семафорами, двумя полюсами парижского пространства.

Все очевидцы единодушно интерпретируют иконоборческие жесты как визуальный признак того, что революция в разгаре, а народ возвращает себе суверенитет: иконоборчество воспринимается как явление сугубо политическое. Жюльетта Адан и рисовальщик Андре Жиль радуются жестам, погружающим Империю в безвозвратно ушедшее прошлое. Первая пишет: «От Империи избавлялись, как от кошмара». Второй уточняет: «Каждую минуту с какой-нибудь вывески, с какого-нибудь фронтона слетал на тротуар каменный или чугунный орел, жертва гнева толпы-победительницы, и разбивался на куски». Напротив, Эдмон де Гонкур наблюдает за иконоборческой «эпилепсией» без всякого восторга и видит в ней симптом демократической патологии, смехотворной и анахронической ажитации, сводящейся к суетливым жестам неразумной черни: «От императорских гербов на вывесках поставщиков бывшего императорского величества остались только куски позолоченного гипса, которыми усыпаны тротуары улицы Сент-Оноре; тут же бродят банды лысых людей с непокрытыми головами, которые стремятся эпилептическими жестами выразить то, что уже неспособны высказать их охрипшие, лишившиеся голоса глотки». В свидетельствах очевидцев иконоборчество предстает также способом регулировать насилие, избегнуть пролития человеческой крови, направив ярость угнетенных на эмблемы угнетателей. Так, в конце драки с полицейским сержантом толпа решает повесить на фонарь его шляпу и выставить напоказ его погнутую шпагу, а ему самому позволить убежать, чтобы «не пролилась ни одна капля крови»[1034].

Участь изображений: «ритуальные грабежи» и карательное правосудие (Париж, 1830–1871)

Восставший народ во время каждой из революций XIX века физически захватывает здания, в которых располагаются органы власти: этого требуют не только нужды восстания, но и давние ритуалы. В 1830 году так же, как в 1848‐м и в 1870‐м, дворец Тюильри и Ратушу заполняет разнородная толпа, состоящая сначала из повстанцев, а затем из простых зрителей. Другие здания подлежат захвату выборочно, в зависимости от хода событий и меняющейся фигуры врага: в июле 1830 года это дворец архиепископа Парижского, иезуитский новициат в Монруже и дом иностранных миссий на улице Анфер; в феврале 1848-го — часть личных владений Луи-Филиппа, в частности Пале-Руаяль и замок Нёйи (его сожгли); в феврале 1848‐го и в сентябре 1870 года — здание Бурбонского дворца, где в 1848 году заседала палата депутатов, а в 1870‐м — Законодательный корпус. В каждом из этих зданий восставший народ с разной степенью ярости и разными насильственными методами совершал целую гамму ритуальных жестов, как то: завладение помещениями, сатирические насмешки над властью, прицельное уничтожение ненавистных символов, разорение части декора при оставлении в целости и сохранности особо ценных предметов, присвоение кое-каких вещиц. Историческая антропология никогда всерьез не изучала эти постоянно воспроизводящиеся жесты, в которых горячая история сочетается с холодной, выдумка с повторением[1035]. Между тем важно понять, в какой степени к этим выплескам дионисийского насилия примешиваются самоконтроль и сознательное следование ритуалу.

Историки нового времени раскрыли социальное и политическое значение «ритуальных грабежей» с примесью иконоборчества, происходивших в Риме после смерти очередного папы[1036]. Пока папский престол пустовал (Sede Vacante), римские простолюдины разграбляли имущество умершего папы и его семьи, а чуть позже — папы новоизбранного, порой даже в его родном городе. Они действовали в соответствии с обычным правом, так называемым «правом на добычу» (jus spolii), понимаемым в данном случае как законное право римского народа на присвоение имущества умершего папы или кардинала, ставшего новым папой[1037]. «Ритуальные грабежи» узаконивали карательное правосудие и скрытую политическую критику почившего папы. В 1559 году после смерти папы Павла IV, ненавидимого за инквизиторскую политику, его статую обезглавили и голову в желтом позорном колпаке выставили на всеобщее обозрение, пронесли по всему Риму, а затем бросили в Тибр. Точно так же в 1590 и в 1644 годах после смерти пап Сикста V и Урбана VIII их изображения были разбиты вдребезги в знак протеста против их налоговой политики[1038]. В период междуцарствия (interregnum) становятся дозволены взрывы насилия, запрещаемые обычными политическими нормами.

Некоторые из особенностей этих ритуалов нового времени различимы и в «ритуальных грабежах», сопровождавших революции XIX века; прежде всего это желание отомстить политическим противникам в исключительный период, впрочем при изменившемся пороге толерантности. Во время безвластия вступает в силу ритуал дикой демократии, обогащенный новыми кодами учтивости. Так, в век торжества частной собственности и защиты национального наследия простой грабеж больше не считается приемлемым. Право присвоить имущество низвергнутого государя не может быть признано естественным правом. Поэтому повстанцы срочно принимают меры для коллективной защиты собственности; с этой целью вводится надзор граждан друг за другом. Случаи воровства, конечно, кое-где встречаются, но они немногочисленны и не входят в перечень жестов, которые сами повстанцы считают законными. Никто не может пользоваться «правом на добычу», зато карательное правосудие по отношению к знакам считается вполне законным.

Знаменитый захват дворца Тюильри в 1848 году всегда описывается с точки зрения элит, даже если это элиты республиканские, и часто сводится к бесконтрольному «грабежу», производимому «толпой», «народным морем», которое часто отождествляется с парижской «чернью»[1039]. Соседство Тюильри с площадью Карусели — районом, который до оссмановских реформ считался «нищим», усугубляет мрачность картины: дело представляют так, будто во дворец ворвалась «толпа проституток и темных личностей»[1040]. Да и без конца повторяемое слово «грабеж» бросает тень на простое присутствие суверенного народа в харизматическом центре власти. Пусть даже двери дворца, настоящей «машины для приемов», и открывались при конституционных монархиях, особенно во время царствования Луи-Филиппа, относительно широко[1041], все равно проникновение в это пространство простых «пролетариев» само по себе становится абсолютным скандалом. Поэтому распространенные описания этих эпизодов революции 1848 года все как один проникнуты ощущением зыбкости границы между классами трудящимися и классами опасными. Знаменитый рассказ Флобера в «Воспитании чувств», написанный на основе личных впечатлений, но также и под влиянием многочисленных эстампов и воспоминаний очевидцев[1042], в очень большой мере способствовал негативному восприятию «народа в Тюильри» как народа инфантильного и вульгарного.

Самоконтроль

Мнением повстанцев о событиях никто не интересовался, но о нем дают представление просьбы о награждении за гражданское мужество; так вот, из этих документов встает совершенно другая картина событий, где главное место занимает самоконтроль толпы победителей. Судя по воспоминаниям участников событий, революционная масса пеклась о коллективной охране имущества. Даже если сделать скидку на специфическую цель таких рассказов[1043], все равно возникает стойкое ощущение, что 24 февраля 1848 года восставший народ, заполонивший Тюильри, поклялся не опускаться до воровства. Один из повстанцев, Деаль, тридцатидвухлетний безработный ткач из коммуны Ла-Шапель, утверждает, что ему первому пришла в голову мысль вывесить на стенах объявление «Ворам смертная казнь!»[1044]. В Национальном архиве сохранился фрагмент одного из таких плакатов, на котором крупными буквами выведено «смертная»: это поразительное свидетельство сохранилось в папке «Бумаги из Тюильри» (туда вошли все документы, собранные во дворце сразу после революции 1848 года, когда там царил невообразимый хаос)[1045]. В зале маршалов и во внутренних дворах[1046] аналогичные надписи «Смерть ворам!»[1047] и «Уважайте собственность!» были начертаны на стенах мелом; наконец, некоторые повстанцы прикрепляли плакаты с такими же надписями к дулам своих ружей[1048]. Конечно, изредка кражи все-таки происходили. «Бедолагу, которого застали врасплох за кражей салфеток»[1049], судя по всему, расстреляли[1050]. Дюфе, тридцатидвухлетний слесарь, известный как «ярый коммунист» и обвиняемый в участии в июньском восстании 1848 года, хвастался, что собственноручно расстрелял одного вора, чтобы преподать урок остальным. «В ноч с 24 на 25 разстрелял адного такова штоб другим ниповадно», — пишет он[1051]. После июньских событий для мятежника, имеющего репутацию «красного», тот факт, что он настойчиво защищал собственность, мог послужить смягчающим обстоятельством.

Вообще следует заметить, что на захваченных повстанцами пространствах организуется надзор за порядком, сначала неформальный, импровизированный, а затем контролируемый Временным правительством. Правительство это уже 24 февраля назначает «верховным комендантом» Тюильри капитана национальной гвардии Сент-Амана, которому поручается в первую очередь «охрана этого хранилища стольких сокровищ»[1052]. Тотчас вокруг дворца расставляют часовых, за порядком начинают следить патрули, а двери опечатывают. Повстанцы с большим или меньшим успехом обживают извилистое, сумрачное дворцовое пространство с бесконечными закоулками, предмет многочисленных слухов. Выходящих из дворца обыскивают, на случай если кто-то попытается вынести из дворца ценные предметы[1053]. Ситуация настолько напряженная, что некоторые повстанцы рискуют жизнью ради охраны собственности, воспринимаемой как коллективное достояние. Один из национальных гвардейцев сообщает о вышеупомянутом Деале: «С той поры, как народ завладел дворцом, и до часу ночи он постоянно рисковал жизнью, обыскивая грабителей и отнимая у них награбленное; благодаря его достойному поведению большое количеств столового серебра и драгоценностей осталось в распоряжении Нации». Другой повстанец, Делепин, рассказывает: «Я в Тюильри зашел одним из первых, пошол к апартаментам герцогини Орлеанской, покойного принца и детей их; гляжу а там г-н Баррашен и г-на Бреоте лейтенант национальной гвардии. Поговорили и вижу што долг доброго гражданина мне велит тотчас за парядком следить а крушить и грабить то, што нации по праву принадлежит, не давать никому и все трое принялись мы талпе ставить заслон штоб в эти апартаменты не входила и с бальшим трудом в том успели»[1054]. Повстанцы воспринимают дворцовое имущество как принадлежащее нации и исходят из народной этики, диктующей победителям определенные правила поведения; по обеим этим причинам дворец и в особенности апартаменты короля и членов королевской фамилии берутся под охрану. Сент-Аман, обращаясь к толпе повстанцев, которая встречает его с недоверием, также очень кстати ссылается на национализацию дворцового имущества: «Отныне вам, патриотам, вверяется охрана Дворца. Теперь все здесь принадлежит не изгнанному монарху, а вам самим»[1055].

Сходным образом и в 1830 году, хотя без воровства не обходилось, в основном оно было запрещено. «Граждане-солдаты» обыскивали участников восстания, выходивших из Тюильри, и заставляли их расставаться с украденными предметами[1056]. Один из таких граждан, Луи из Сен-Дени, утверждает даже, что был ранен, когда защищал от грабителей «драгоценности госпожи Беррийской»[1057]. В Лувре 29 июля архитектор Фонтен обнаружил на стенах сделанную углем надпись «Уважайте памятники и командиров». Его это удивило тем более сильно, что повстанцы, которых он видел, были «скверно одеты» и, казалось, «не знали никакого ремесла». Вьолле-ле-Дюк-старший, новый управляющий Елисейского дворца, занявший этот пост 2 августа, также констатирует, что повстанцы вели себя очень почтительно: «В Елисейском дворце никаких повреждений не наблюдается»[1058]. Согласно описи, составленной 9 августа, в этом дворце сохранилась целой и невредимой коллекция из примерно 120 полотен, принадлежавшая герцогу Бордоскому[1059].

Что же касается 1848 года, инвентаризацией, классификацией и охраной ценных предметов повстанцы начали заниматься почти сразу после захвата Тюильри. Фердинанд де Лессепс, отправившийся туда 25 февраля[1060], вынужден констатировать, к своему большому удивлению, что участники восстания в основном свято почитают собственность: «Народ <…> повел меня в одну из зал первого этажа, где все предметы, принадлежавшие королевскому семейству, были аккуратно размещены на столах и снабжены этикетками, точь-в-точь как в лавках редкостей»[1061]. Эта выставка конфискованных предметов, настоящий «вещевой морг», действовала целую неделю[1062]. Королевские брильянты и драгоценности были еще 25 и 26 февраля тайно, в экипажах, якобы предназначенных для транспортировки раненых, перевезены в Министерство финансов. Другие драгоценности и серебряная посуда, в самом начале вынесенные из Тюильри, были затем сданы «добродетельными гражданами» в мэрии округов или в редакцию газеты «Реформа»[1063].

Оккупация, инкорпорация и «сатира в действии»

Завладение пространством власти осуществляется на практике не только посредством расхищения имущества или исходя из «права на добычу». Слово «оккупация», используемое некоторыми современниками, но напоминающее «оккупацию заводов» во времена Народного фронта или в мае 1968 года, кажется более адекватным, чем «захват» и тем более «грабеж». Речь идет о том, чтобы занять пространство, принадлежавшее властным структурам, и нечувствительно внедрить туда знаки собственного суверенитета. Операция эта, производимая в обход закона, проделывает брешь в обычном течении времени, а также в иерархическом устройстве социального мира. Все это происходит в атмосфере всеобщей радости и чувства облегчения, вдохновляющих на карнавальные игры, — во всяком случае, в 1848 году.

Оккупация производится в несколько этапов: сперва в здание входят несколько десятков или сотен мятежников, затем к ним присоединяются несколько тысяч повстанцев и граждан-зрителей, желающих проконтролировать ситуацию, осмотреться, а в крайнем случае после обсуждения уничтожить то, что подлежит уничтожению. В архиепископский дворец в Париже ворвались вначале от восьмидесяти до ста мятежников, напрасно искавших там «ружья и иезуитов», затем явилась вторая группа, численностью от 1200 до 2000 человек: мужчины, женщины и дети — заметим участие групп, не обладающих гражданскими правами, — причем некоторые из них были вооружены молотками и ломами[1064]. Сходным образом в Тюильри первыми вступили от силы две сотни человек, а уж затем нахлынула толпа из нескольких тысяч граждан-бойцов — две тысячи, по словам Сент-Амана[1065]. Они пришли, чтобы сражаться, а затем — проникнуть в пространство власти. К этим двум первым волнам прибавляется третья — граждан-зрителей, вуайеристов, явившихся понаблюдать изнутри за совершающейся революцией. Сент-Аман говорит о «больших массах народа» в Тюильри, о «потоке» «детей народа»; Максим Дюкан пишет о «морских валах», «волнах», «орде», «вихре». 25 февраля желающим войти в Тюильри приходится даже стоять в очереди, как за билетами в театр. Зрители не просто глазеют, начиная с 1789 года их испытующий взгляд способствует завоеванию народного суверенитета. «Свидетельствовать, наблюдать, надзирать: гражданин ощущает себя в первую очередь дозорным на посту», — пишет Гийом Мазо о лете 1789 года в Париже[1066]. Анекдот, повторяющийся во многих рассказах о революции 1848 года, свидетельствует о прочности этой веры в могущество гражданина, надзирающего за событиями. 24 февраля в Тюильри, в зале Маршалов некий мужчина возлежит, куря трубку и созерцая происходящее вокруг; интересующимся он объясняет: «Я вспомнил, что уже курил на этом месте в 1830 году; при всякой заварушке я прихожу покурить здесь, это моя привилегия»[1067]. А 4 сентября 1870 года Эдмон де Гонкур замечает «мужчину в блузе», который восседает на коленях у статуи Мишеля Лопиталя перед Бурбонским дворцом и «спокойно курит трубку», созерцая бурление революционной толпы. «Революционный протагонизм»[1068] нуждается как минимум в тщательном осмотре тех мест, где народ утверждает свой суверенитет: гражданин, поначалу находящийся за сценой, силой врывается на нее и принимает участие, в данном случае весьма скромное, в коллективной революционной истории. Другие граждане, сообщает Сент-Аман, удовлетворяются тем, что «пожирают глазами»[1069] сокровища, сохраненные от грабежа в 1848 году, как если бы таким образом они получали частицу коллективного суверенитета.

Взгляд граждан-зрителей не просто пассивный и созерцательный, он стремится проникнуть в самое нутро власти, раскрыть государственные тайны и политические измены, отыскать компрометирующие архивные документы. Повстанцы взламывают ящики; особенным вниманием пользуется старый секретер Наполеона, «изученный вдоль и поперек»[1070], причем на свет божий извлекаются самые интимные документы королевского семейства. Некоторые бумаги валяются на земле, их топчут ногами, рвут, порой выбрасывают в окна, откуда они слетают на землю, «как хлопья снега»[1071], а порой и сжигают. На «бумагах из Тюильри», хранящихся ныне в Национальном архиве, до сих пор видны следы этого поношения: листы смяты, надорваны, надрезаны, покрыты разными пятнами, заметно, что их топтали ногами. Еще в 1830 году в Тюильри бумаги главного раздатчика милостыни князя де Кроя, ненавидимого повстанцами, были «растоптаны» и «нарочно запачканы» «пеплом из каминов и маслом из ламп»[1072]. В том же 1830‐м бумаги монсеньора де Келена, обнаруженные в архиепископском дворце, отправляются в протекающую по соседству Сену и плывут там среди предметов мебели и церковной утвари[1073]. В 1848 году не избегают расправы собственноручные бумаги короля Луи-Филиппа, найденные в его кабинете в Тюильри, равно как и письма других членов королевского семейства; что-то повстанцы безжалостно бросают в огонь, что-то оставляют валяться на полу в коридорах; наконец, некоторые бумаги читаются публично во дворе Тюильри[1074] или на бульварах[1075]. Вуайеризм превращается в публичное разглашение секретов низвергнутой власти. После 25 февраля Временное правительство из уважения к национальному наследию, но в еще большей степени во имя охраны «государственной тайны» опечатывает эти бумаги[1076]. Впрочем, кое-какие из них остались в руках граждан-зрителей, завороженных почерком государя. Народный суверенитет проявляется среди прочего и в присвоении самыми разными людьми фрагментов бумаг, написанных рукою короля[1077].

Другие повстанцы использовали дворцовые бумаги иначе: на обороте они, лихорадочно брызжа чернилами, выводили свои мятежные лозунги. Некоторые из этих странных политических палимпсестов дошли до нас. По ним можно судить о жажде письменных высказываний, которая охватила рядовых участников восстания и побудила их оставлять следы своего суверенитета непосредственно на предметах, прежде принадлежавших власть имущим. На обороте лекции по древнегреческой истории, посвященной Александру Македонскому и предназначавшейся, по всей вероятности, графу Парижскому[1078], участник февральского восстания написал: «Да здравствуют труженики. Да здравствует Республика Национальное собрание Всемирное братство Уважайте волю народа Дано в Тюильри 24 февраля 1848 Гражданин Всемирная свобода Пускай все нации обретут свободу нравственную и физическую»[1079]. На чистом распечатанном конверте нервным пером буквально брошены на бумагу слова: «Народ вошел в Тюильри 24 февраля 1848 года. Сын народа». Проникновение повстанцев представлено как событие, ценное само по себе, достойное того, чтобы быть запечатленным здесь и сейчас (24 февраля). На другом конверте начертана мстительная сентенция: «Луи-Филипп был старая тварь он ушел так же как пришел через революцию думал нас провести дудки Е. М.». Таким образом, слова повстанцев проникают в пространство власти на носителях, по природе своей предназначенных для текстов, начертанных руками властителей, короля или принцев. Все эти слова по свежим следам осмысляют революционное событие и выражают потребность его запечатлеть, но также и жажду мести. Это речевые акты — прославления или проклятия, но в той же степени и акты письма[1080], преображающие пространство власти и, в частности, по всей вероятности, кабинет короля. Сугубо революционная ситуация, в которой совершается акт письма, исключительная ситуация и пустующий трон придают этим провокационным сообщениям особую форму.

Оккупация пространства осуществляется также с помощью жестов инкорпорации. Народ, ставший суверенным, инкорпорирует, в прямом или в метафорическом смысле слова, часть предметов, украшавших пространство власти и ее репрезентировавших. То, что можно проглотить, глотают, другое трогают, третье режут на куски и уносят с собой, воображая, что присваивают отпечатки суверенной власти. Так, повстанцы завладевают бутылками вина из погребов, будь то погреба Тюильри или архиепископского дворца, замка Нёйи или Пале-Руаяля, — и распивают его прямо на месте; тут же съедают и съестные припасы[1081]. 24 февраля некоторые пользуются при этом королевскими сервизами, например чашками из севрского или саксонского фарфора, и один из них восклицает: «Это наш реформистский банкет»[1082]. Тут же на месте повстанцы выкуривают сигары герцога Немурского. Некоторые граждане обряжаются в одежды королевского семейства, в частности в халат Луи-Филиппа — намек на увековеченный карикатурами образ короля-лавочника в ночном колпаке, или же напяливают на себя платья в цветочек из гардероба принцесс. Другие с восторгом заваливаются на кровати в апартаментах принцев, усаживаются на диваны и в кресла, опускаются на роскошные ковры[1083]. Супружеское ложе Луи-Филиппа и Марии-Амелии, отвечающее более канонам «буржуазной семьи», чем аристократическому обыкновению спать в разных кроватях, делается предметом насмешек[1084]. Широкое и длинное, «довольно простое»[1085], покрытое тюфяком из конского волоса и шерстяным матрасом, оно расходится с распространенными представлениями о парадной спальне. Женщины, оказавшиеся во дворце, душатся найденными здесь духами, кутаются в меха и кружева, напяливают эгретки; все это вместе тотчас наводит на мысль, что нравственность их оставляет желать лучшего. Схожие сцены, в частности радостное погружение повстанца в королевскую кровать, имели место и в 1830 году[1086]. В глазах защитников старого порядка физический контакт простых «пролетариев» с придворной утварью — самое настоящее поношение; «черные мозолистые руки перелистывали самые драгоценные альбомы, рылись в самых интимных бумагах», — с ужасом пишет доктор Верон о том, что происходило в 1848 году в Тюильри[1087].

Максим Дюкан с его ненавистью к «демосу» видит во всем это не более чем народные «кривляния»[1088]. Напротив, графиня д’Агу, смотрящая на вещи взглядом этнолога, пишет о «сатире в действии»[1089]. Утверждение политического суверенитета происходит в том числе и посредством карнавального выворачивания наизнанку. Ритуалы придворные, правительственные и властные щедро пародируются повстанцами. Народ превращается в короля и телом, и словом, вволю подражая и издеваясь. Уже в 1830 году, констатирует Луи Блан, упоминающий о разнообразных переодеваниях, превращениях и играх, «этот захват власти в течение нескольких часов представлял собой невообразимую смесь героизма и беззаботности, буффонады и величия»[1090]. Народ, на время ставший суверенным, занимает опустевший трон. К его подножию приносят труп убитого повстанца— студента Политехнической школы, если верить тогдашней гравюре[1091]. Сцену эту разные рассказчики истолковывают по-разному. Для одних дело в том, что трон — «место, откуда прозвучали гибельные приказы», для других труп на троне исключает возможность восстановления монархии. «Да не займет его отныне никто из живущих!» — восклицание, приписываемое участникам восстания[1092]. В любом случае трон предстает местом гнилым, хотя пока еще и не обреченным на полное исчезновение.

Настоящим ритуалом, утверждающим исключительное положение, «сатира в действии» становится в феврале 1848 года. В театральном зале Тюильри устраивается настоящий концерт из нестройных воплей, отзвук многочисленных кошачьих концертов, какими встречали депутатов «сопротивления»[1093] с начала 1830‐х годов[1094]. В то же время некоторые участники восстания, подражая придворным практикам, оставляют свои росписи в дворцовом журнале посетителей[1095]. Другие усаживаются за игорные столы и ставят на кон «миллионы из цивильного листа», то есть суммы, выделяемой ежегодно парламентом на нужды монарха[1096]. Живая сцена, многократно описанная историками, наглядно демонстрирует передачу власти. Женщина в красном колпаке, неподвижная, точно статуя, с пикой в руках, стоит в прихожей Тюильри на груде одежды[1097]: это новая богиня-Свобода, Республика из плоти и крови. Она оказалась единственной женщиной, которая три дня подряд оставалась в Тюильри в сугубо мужском окружении и потому сделалась объектом самых разнообразных фантазмов: эту маркитантку[1098] многие рассказы изображают проституткой, которая «три дня и три ночи услаждала своих обожателей»[1099].

Другая ритуальная сцена, «знаменитая игра с троном», не просто повторяет жесты 1830 года, она становится более продолжительной и более изощренной. В тронной зале «каждый по очереди усаживается на трон»[1100]. Первый из этих «протагонистов», некто Дюнуайе, капитан национальной гвардии, перешедший на сторону повстанцев, «усаживается в кресло, затем становится на него ногами и топчет его», срывает висевший над ним трехцветный флаг, а затем кончиком шпаги выцарапывает на лепнине трона: «Народ Парижа всей Европе: Свобода, Равенство, Братство. 24 февраля 1848 года»[1101]. Этот жест, иконоборческий по своей природе, продиктован тем же чувством, что и надписи на обороте бумаг из кабинета Луи-Филиппа, а именно желанием оставить свой след на территории суверенной власти и тем самым отметить историчность переживаемого исключительного момента. Надпись делается от коллективного имени, в отличие от граффити в других сферах социальной жизни, которые, напротив, призваны выразить чувства индивидуальные[1102].

Другой повстанец, в буржуазном платье, подражает тронным речам Луи-Филиппа и повторяет их традиционное вступление: «Господа, я еще более, чем прежде, рад оказаться среди вас»[1103]. По свидетельству многих очевидцев, речь его вызывает взрывы смеха. Затем на трон один за другим усаживаются рабочие и парижские мальчишки; все спешат прикоснуться к священному престолу. Один из участников восстания во вполне правдоподобном рассказе описывает то, что видел своими глазами, но о чем умалчивают свидетели, не сочувствующие революции: «публичная женщина», усевшись на трон, произнесла речь во славу народа: «Публичная женщина взобралась туда произнесла ниплахую речь в честь французских граждан всего народа все ей хлопали после церемонии посадили ее верхом на придворного коня и поехала за троном штоб его сажгли»[1104].

Дальнейшие злоключения трона (его выносят из Тюильри, проносят по бульварам, перетаскивают через баррикады и, наконец, сжигают у подножия Июльской колонны) подтверждают то же сообщение, претендующее на перформативность: монархия во Франции умерла. В палате депутатов в тот же день 24 февраля о вынесении трона из дворца торжественно объявляют как об аргументе против Регентства и в пользу провозглашения Республики. Один из ораторов восклицает: «Трон Луи-Филиппа только что был разбит на куски и выброшен в окно. Народ показывает вам пример и напоминает вам о вашем долге»[1105]. Эта революционная театральность, в парижских условиях более карнавальная, нежели мелодраматическая[1106], по всей вероятности, достигает своего апогея в 1848 году. Напротив, в сентябре 1870-го, когда толпа требует, чтобы ее впустили в Тюильри, а затем в Ратушу, никакой «сатиры в действии» не наблюдается. «Кривляния» 1848 года стали выглядеть анахронизмом, а способы театрализации знаков ради их оживления если не полностью ушли в прошлое, то, во всяком случае, отодвинулись на периферию. Граждане, проникшие во дворец Тюильри 4 сентября 1870 года, осматривают тамошнее пространство без видимого желания инкорпорации: они «обходят опустевшие залы, глазея на мебель, картины и статуи примерно так же, как если бы оказались в музее»[1107].

Иконоборческие грабежи и чистки

И в 1830, и в 1848 году господствующее уважение к собственности не исключает разрушений и грабежей. Эти поступки входят в число коллективных действий, которые используют материальные разрушения как средства антирелигиозного, антиналогового и луддитского протеста[1108], а также в число постоянно повторяющихся актов социополитической мести (опустошение жилищ или земель, принадлежащих политическим противникам «опустошителей»). В этом отношении можно сказать, что грабеж имущества, точно так же как и поджоги, остается в первой половине XIX века обычной формой сопротивления, но также и разрешения конфликтов.

Однако с особенной интенсивностью к нему прибегают участники восстаний в моменты смены власти и в пространствах, прежде принадлежавших власть имущим, а теперь воспринимаемых как общее достояние. «В первые дни было много разрушений»[1109], — замечает по этому поводу молодой (1828 года рождения) фотограф Эмиль Каржа, присутствовавший в Тюильри 24 февраля 1848 года; Максим Дюкан, другой очевидец, говорит о «гении разрушения»; со своей стороны, Сент-Аман констатирует: «многие вещи были сожжены под влиянием потребности в разрушении», как если бы ритуальный грабеж, хотя и ограниченный в масштабах, являлся необходимым элементом революционного перелома. Очевидцы, наблюдавшие за тем, что происходило в Тюильри, в один голос рассказывают об уничтожении дворцовых украшений; еще более радикально вели себя повстанцы в тот же день в Пале-Руаяле, а на следующий день, 25 февраля, в замке Нёйи, который в результате почти полностью сожгли, или 29 июля 1830 года в архиепископском дворце, который частично разрушили. Однако повстанцы по-разному обходятся с разными частями захваченного пространства, и степень насилия напрямую зависит от их отношения к владельцам этого пространства, от тех учреждений, которые там располагаются, и от той функции, которую они выполняют. Таким образом, по степени разрушений можно судить о степени народного негодования и о том, как в условиях восстания действует чрезвычайное карательное правосудие.

В 1830 года крупное разграбление архиепископского дворца происходит оттого, что на архиепископа монсеньора де Келена падает подозрение (несправедливое) в том, что он был тайным советчиком короля Карла Х, а главное, приказал стрелять по толпе: народ, таким образом, осуществляет свое право на отмщение, сходное с правом сопротивляться гнету в исключительной ситуации[1110]. Грабеж (эмоциональная разрядка) воспринимается в этом случае как естественное право. Либеральный нормандский нотабль Шарль Фёйе-Депальер[1111], побывавший во дворце архиепископа через несколько недель после восстания, заносит в дневник проницательное суждение: «Почти все стекла были разбиты, а разрушения внутри здания дают представление о степени народной ненависти к его хозяину»[1112]. Сходным образом 29 июля повстанцы врываются во Дворец правосудия, поскольку обвиняют судейских в «иезуитской» покорности Карлу Х, совершившему «легальный» государственный переворот. Одному из участников восстания приписывают слова: «Пора очистить храм правосудия»[1113]. Повстанцы рвут в клочья судейские мантии и обои с изображением «руки правосудия»[1114] в помещениях кассационного и королевского суда[1115]: знаки королевского правосудия уничтожаются во имя правосудия народного. Напротив, Пале-Руаяль, также заполненный народом, остается невредимым, и из него пропадает «только кое-какое любопытное оружие, висевшее на стене в покоях герцога Шартрского»[1116]; ведь в 1830 году Пале-Руаяль не воспринимается как собственность Бурбонов. Напротив, восемнадцать лет спустя, в феврале 1848-го, личные владения короля Луи-Филиппа, Пале-Руаяль и замок Нёйи, подвергаются значительным разрушениям, даже более сильным, чем дворец Тюильри. Этот последний очень быстро был объявлен «собственностью Нации» и превращен в «приют для инвалидов из числа гражданских лиц»: все пространство дворца и особенно тронную залу отвели для раненых участников восстания.

Внутри дворца повстанцы разделяют помещения на разоренные или нетронутые также в соответствии с коллективной логикой, а не под влиянием неконтролируемых всплесков гнева. Разделение совершается в результате обсуждений и споров между повстанцами, о которых архивные документы, к сожалению, дают лишь самое отрывочное представление. При выборе «грязных» пространств народ руководствуется собственными понятиями о переходном правосудии. В 1830 году покои герцогини Ангулемской во флигеле Флоры были «полностью разграблены», поскольку герцогиня была известна как злостная контрреволюционерка[1117]. По соседству, в Лувре, «музей Дофина», посвященный морскому флоту, подвергся выборочному разорению: музейные коллекции остались целы, а уничтожено было только то, что связано с династией, — портреты короля и дофина, герцога Ангулемского[1118]. В 1848 году в несколько этапов разоряют Тронную залу Тюильри[1119]. Значительным разрушениям подверглась и театральная зала, как если бы ненависть повстанцев обращалась особенно на пространства монархической репрезентации. Сильно разорены были покои придворных. Дворцовую утварь громят просто за то, что она дворцовая, точно так же как вне дворца уничтожаются вывески поставщиков двора. Что касается самих придворных, то многих из них заставляют рвать ливреи и выбрасывать в окно на глазах у толпы[1120]. Ненависть к двору, распространенная среди парижского простонародья, находит таким образом зрелищный выход. Это, бесспорно, обратная сторона относительной политизации двора, воспринимаемого как собрание нотаблей, «чьей поддержки жадно искала действующая власть»[1121].

Напротив, покои некоторых принцев остались практически нетронутыми благодаря репутации их обитателей. Так, нисколько не пострадали покои Фердинанда Орлеанского, законсервированные после его гибели в 1842 году: наследный принц был очень любим народом. Говорят, что один из повстанцев воскликнул при виде этой комнаты, «обреченной на неподвижность и окаменение»: «Бедный молодой человек. Тихо вы все, уважайте покойного»[1122]. Положительный ореол окружал самого демократического члена Орлеанской династии еще и потому, что романтическая культура сакрализовала траур по безвременно погибшему. Не покусились повстанцы сорок восьмого года и на покои герцогини Орлеанской, равно как и на молельню Марии-Амелии, украшенную скульптурными работами ее покойной дочери, принцессы Марии. Модели статуи Жанны д’Арк и молящихся ангелов остались невредимы. Точно так же уцелела часовня Тюильри с ее знаменитым распятием, которое особая процессия донесла до церкви Святого Роха, чтобы его благословил священник. Эпизод этот был многократно прославлен и в картинках, и в рассказах; смысл его — в восхвалении добродетельного народа, внявшего увещеваниям просвещенного студента Политехнической школы, уважающего божественную волю. «Почитайте Иисуса Христа, он наш учитель», — бросил он якобы самым мстительным участникам восстания. Впрочем, следует признать, что религиозные образы и знаки во время февральской иконоборческой чистки в Париже действительно в основном не пострадали[1123].

Напротив, стекла, зеркала, светильники, хрусталь — все это повстанцы безжалостно разбивали, порой ружейными прикладами[1124]. В 1848 году в Тюильри и Пале-Руаяле было собрано не меньше двадцати пяти тонн стекла и хрусталя. В 1830 году пострадали простые украшения, такие как канделябры или вазы; «следы народного гнева» сохранялись на них в течение нескольких недель после революции[1125]; та же судьба постигла позолоту, мебель, деревянные панели, столы, камины, печи, и это обусловило потребность в скорейшем уничтожении следов гражданской войны. Очень часто оказывались изрезаны бархатные и шелковые обои. Историк Жорж Ленотр, большой гонитель так называемого «революционного вандализма», видит в этих жестах новое проявление «живучей революционной утопии, исполненной ненависти ко всему прекрасному и роскошному»[1126]. Причина скорее в ином: декорум для повстанцев — часть репрезентации королевской власти, и именно в нее они метят. По мнению проницательного очевидца, восставший народ видел «во всей этой роскоши <…> материализованную королевскую власть; он уничтожал вещь, поскольку различал в ней идею»[1127]. До нас дошел и аналогичный диалог 1830 года, ценный, впрочем, не столько как свидетельство, сколько как интерпретация: «Товарищи, зачем вы бьете эти зеркала? Прекратите, уважайте национальную собственность. — Нет, нет, бейте. Мы не желаем, чтобы кто-то жил здесь»[1128]. Таким образом, выходит, что цель повстанцев— лишить харизматический центр власти его декорума и тем самым нарушить непрерывность политического времени.

На самом деле, однако, разрушители руководствовались более тонкой логикой. Разрезание тканей, например, позволяет в самом разгаре восстания на скорую руку изготавливать новые революционные знаки. Такое вторичное использование знаков и артефактов уже наблюдалось во время великого «революционного переворота знаков» 1790‐х годов[1129]. В 1848 году повстанцы делают для себя из разорванных или разрезанных обоев красные колпаки, ермолки, кокарды, пояса и перевязи. То же самое происходит и в Ратуше, где 24 февраля банкетку из красного бархата буквально разрывают на клочки.

Разрезая ткани, революционеры стремятся запечатлеть и сохранить воспоминание о пережитом моменте и в то же время материализуют раздел суверенитета. Жест их — часть более общих практик XIX века по сбору обломков или фрагментов-сувениров для личного музея, с той разницей, что здесь эти сувениры носят более политический характер[1130]. В 1830 году повстанцы завладевают кусками ткани с портретом Карла Х, потому что стремятся сохранить память о революции: «Нам нужен залог нашей победы; это сувенир»[1131]. А в феврале 1848 года один из участников восстания, Агасс, хвалится унесенной из Тюильри простенькой куклой как фетишем, предназначенным для передачи потомкам: «Я унес как трофей и сувенир, на память о славной победе, предмет, который для других не имеет никакой ценности. Это кукла, которая валялась на ступенях трона. Я храню ее у себя, и сын моего сына получит ее в наследство»[1132]. Наконец, в 1870 году двери Ратуши, украшенные изображением императора, были разбиты на тысячу кусочков, сделавшихся реликвиями; та же участь постигла и официальный портрет Наполеона III, разорванный толпой на клочки. «Право на добычу» распространяется теперь не на имущество казны, сделавшееся достоянием нации, а на символические объекты, свидетельства революционного протагонизма.

Таким образом, пространство власти очищается от знаков, кажущихся несовместимыми с происходящим трансфером суверенитета. Так же как и в пространстве, ограниченном баррикадами, в первую очередь уничтожаются династические эмблемы и портреты царствующего государя. В разной степени этой иконоборческой чисткой отмечены все революции с 1830 до 1871 года. Производится она спешно, по ходу борьбы, с помощью наличного оружия: ружей или штыков — и становится для повстанцев предметом обсуждения. Нередко совершаются заочные казни. В Лувре большое полотно работы Франсуа Жерара, изображающее коронацию Карла Х, сегодня отреставрированное, в 1830 году было изрешечено пулями, причем особенно сильно пострадали головы короля и герцога Ангулемского[1133]. Другой портрет, на котором тот же Жерар изобразил короля еще до восшествия на престол в мундире карабинера, был полностью изрезан; один из повстанцев отрубил ему голову саблей и спрятал этот кусок полотна в карман[1134]. Повстанцы расстреливают или разбивают все бюсты Карла Х в Тюильри. Таким образом выплескивается наружу фантазм цареубийства, завораживавший умы в эпоху Реставрации. В 1848 году сходным надругательствам подвергаются изображения Луи-Филиппа. Из Семейного салона Тюильри бронзовую статую короля-гражданина выбрасывают в окно, затем отрубают ей голову, а туловище бросают в огонь[1135]. Случается и так, что к изображению обращаются с речами, как к живому человеку; например, один из повстанцев, завязав глаза бюсту Луи-Филиппа, говорит ему: «Сам ты слепой»[1136], намекая на последнюю тронную речь, в которой король обличил «страсти враждебные или слепые».

Некоторые иконоборческие жесты направлены специально против «короля баррикад» по той причине, что он не выполнил революционные обещания, благодаря которым пришел к власти. В палате депутатов 24 февраля проводится нечто вроде народного суда над полотном Антуана Кура, на котором Луи-Филипп клянется в верности Хартии. «Нужно его порвать», — восклицают вооруженные пиками и саблями участники восстания, но честь совершить иконоборческий жест отнимает у них их же товарищ. «Постойте, постойте, — говорит он, — дайте я поквитаюсь с этим королем-гражданином», после чего расстреливает картину[1137]. В Тюильри изрешеченным пулями оказывается гипсовый барельеф, изображающий Луи-Филиппа, едущего верхом по революционному Парижу 31 июля 1830 года. В сентябре 1870‐го толпа, собравшаяся в тронной зале Ратуши, протыкает штыками конный портрет Наполеона II работы Ораса Верне, топчет его ногами, а потом рвет на кусочки для сувениров[1138]. В зале заседаний муниципального совета полотно Ивона, изображающее вручение барону Оссману декрета о включении Наполеоном III лимитрофных коммун в состав Парижа, тоже изрезано, что позволяет оценить, насколько велико было народное сопротивление оссмановским реформам. По всем этим жестам можно понять политику иконоборцев: расправляясь с изображениями, они карают воплощения суверенной власти и мстят как за попрание естественных прав, так и за нищету народных классов. «Действующее изображение» осуществляет свою функцию «заместителя»[1139], и этот процесс, благодаря которому обыкновенные портреты отождествляются c живыми людьми, становится в данном случае актом карательного правосудия: он позволяет участникам восстания, еще не остывшим от боя, выплеснуть свои чувства и делает их глашатаями сопротивления гнету.

Однако по мере того, как взгляд повстанцев изучает и оценивает захваченные пространства, иконоборческий ритуал становится предметом обсуждения, переговоров, споров. Вопросы возникают то по поводу идентификации знаков, то по поводу числа портретов, которые подлежат уничтожению, то по поводу преступлений, которые совершены людьми, изображенными на этих портретах. В 1830 году в Лувре вооруженные граждане принимают Генриха IV в детстве (статуэтку работы Бозио)[1140] за герцога Бордоского, внука Карла Х. Они уже собираются разрубить статуэтку топором, когда один из повстанцев призывает их остановиться, потому что это произведение искусства, а добрый король Генрих «ни в чем не виноват»[1141]. В том же 1830 году в здании Монетного двора гражданские мстители хотят уничтожить статуи, смысл которых им неясен, и требуется вмешательство директора, чтобы их разубедить. «Вы же хотите сохранить торговлю и сельское хозяйство! — восклицает он. — Так вот, эти статуи как раз изображают торговлю и сельское хозяйство»[1142]. В 1830 году, как и в 1848‐м, вооруженные граждане, внезапно ставшие государственными мужами, обсуждают также, нужно ли уничтожать изображения членов королевской фамилии. В 1830 году бюсты Людовика XVIII после подробного обсуждения избегают гибели. Один из них, работы Прадье, находился в Лувре; сначала его опрокинули, отбили у него нос, но после того как у него нашелся защитник, по всей вероятности хранитель музей Альфонс де Кайё, указавший, что бюст изображает «творца Хартии»[1143], его подняли и водрузили на место. В Тюильри бюсты того же «Людовика Желанного» спрятали под черными покрывалами или снабдили надписью «собственность нации»[1144] — странное определение для портрета государя, — чтобы ни у кого не возникло желания на них покуситься. Зато в это же самое время изображение Людовика XVI на памятнике Мальзербу во Дворце правосудия становится жертвой иконоборцев[1145].

Карательное правосудие по отношению к изображениям есть не что иное, как осуществление права на сопротивление гнету: портреты тех, кто направил оружие против суверенного народа, подлежат безжалостному уничтожению. В 1830 году в зале Маршалов полотно, изображающее маршала Мармона, который во время Июльской революции командовал в Париже правительственными войсками, было истреблено с особой жестокостью[1146]. В 1848 году в той же зале повстанцы расстреливают, а затем рвут на части портреты маршалов Сульта и Бюжо, тогда как портреты остальных маршалов остаются целыми и невредимыми или же получают только незначительные повреждения. От портретов Сульта и Бюжо остались только рамы; имена были стерты, а их место занял народный приговор: «Предатель родины. Предан смерти за свои преступления»[1147]. Сульт заочно осужден за подавление восстания лионских ткачей в декабре 1831 года, Бюжо — за резню на улице Транснонен в Париже в апреле 1834‐го[1148]. Иконоборцы прямо ссылаются на эти недавние события для объяснения своих действий: журналист Филибер Одебран, находившийся в зале Маршалов 24 февраля, утверждает, что слышал, как повстанцы поминали тех, кто погиб на улице Транснонен. Так что попытка Одебрана спасти портрет Бюжо окончилась жалким фиаско. Один из «рабочих» пригрозил ему: «Еще одно слово, и я воткну тебе штык в брюхо, слышь ты, фрачник!»[1149]

Сходным образом судьба портретов членов Орлеанской фамилии зависела от публичной репутации каждого из них. Портрет королевы Марии-Амелии работы Эрсана и портрет сестры короля, госпожи Аделаиды, остались невредимы, равно как и полотна, изображающие принца Жуанвильского, причастного к триумфальному возвращению на родину останков Наполеона. Напротив, портрет герцога Немурского, самого консервативного из сыновей Луи-Филиппа, участвовавшего в разгоне февральского восстания, и герцога де Монпансье, женатого на испанской инфанте, были порваны в клочья[1150]. В Венсенне, в одном из павильонов неподалеку от замка, группа повстанцев пронзает многочисленными ударами сабель и штыков изображение Монпансье, крича при этом: «Свобода! Свобода!» и «Получай, высочество!»[1151] В Ратуше портреты короля и принцев также пострадали, зато изображение графа де Рамбюто, префекта департамента Сена, осталось невредимым — по правде говоря, благодаря вмешательству некоего студента Политехнической школы[1152]. Иконоборцы исходят не из эстетических критериев и норм вкуса. Портрет Марии-Амелии работы Эрсана, который пощадили участники восстания 1848 года, Сент-Аман называет «настоящей карикатурой». Но логика иконоборцев — это логика прежде всего политическая; во главу угла здесь поставлено право на сопротивление гнету.

Иконоборческий протагонизм и образный фонд иконоборцев: сожженный трон

Революционное иконоборчество, вне всякого сомнения, представляет собой также систему жестов. К нему вполне может быть применено то, что эффектно сформулировал Жорж Диди-Юберман, говоря о «бунте»: он «отбрасывает далеко в сторону ярмо, обременявшее нашу спину и мешавшее нам двигаться», он «разбивает, пусть даже ударами молотка <… > определенное настоящее и протягивает руки к приоткрывшемуся будущему»[1153]. Из жестов, рассмотренных выше, мало какие уже в самый момент возникновения запечатлелись в памяти очевидцев и прочно вошли в образный фонд эпохи. К числу таких редких жестов относится «знаменитая игра с троном» 1848 года — иконоборческая процессия, завершившаяся сожжением трона у подножия Июльской колонны. Она выкристаллизовалась в «иконическую формулу» (Рольф Райхардт), которая с незначительными вариантами обошла все европейские страны, отразилась в театральных представлениях и в песнях[1154] и сделалась выражением всемогущества суверенного народа[1155]. Образ трона, ставшего достоянием народа, перешел даже в следующее столетие и ожил в кинематографе. В одной из сцен «Октября» (1927), посвященной взятию Зимнего дворца, Эйзенштейн явно вдохновлялся карикатурой Домье «Парижский мальчишка в Тюильри»[1156]: на экране подросток с восторгом устраивается на троне Романовых. Подобно взятию Бастилии, хотя и в более скромном масштабе, сожженный трон 1848 года сделался резервуаром иконоборческих образов и реликвий, знаком «революционного протагонизма», начало которому было положено в 1789 году[1157].

Резервуар образов: Рольф Райхардт обнаружил и изучил три десятка французских и иностранных (английских и немецких) литографий и гравюр на дереве, в том числе в недавно появившейся в ту пору иллюстрированной прессе[1158], которые избирают своим объектом «игру с троном» и превращают ее в «транснациональное медийное событие». К этому перечню можно было бы прибавить предметы, украшенные изображениями сожженного трона, такие как шейный платок, произведенный в Нормандии[1159], или памятные медали в честь «трона, сожженного народом» (ил. 6) или «Божьего суда» (ил. 7). Разнообразие носителей, форм и адресатов указывает на то, что подобные образы распространялись очень быстро и очень широко, стремясь «обойти весь мир»[1160]. Их общее число в три раза превышает число гравюр, изображающих снос королевских статуй в 1792 году.

Ил. 6. Трон, сожженный народом 24 февраля 1848 года. Памятная медаль, 1848

Ил. 7. Божий суд. Памятная медаль, 1848

Изображения сожженного трона можно разделить на три типа. Первый представлен анонимным рисунком, сделанным, судя по всему, с натуры, «24 февраля в 5 часов вечера» и хранящимся в Музее искусства и истории в Сен-Дени. Он запечатлел всеобщее возбуждение и оживленную жестикуляцию (ил. 8). Вероятно, именно он послужил основой для полотна, также анонимного, хранящегося в музее Карнавале (ил. 9); их сходство бросается в глаза. В обоих вариантах мы видим бурление народа на пьедестале Июльской колонны и вокруг нее; колонна здесь — не просто элемент декорации, она притягивает взгляд и напоминает о поклонении памяти тех, кто погиб в 1830 году; изображен момент карнавального «осквернения» трона на пьедестале незадолго до его сожжения. Безымянный участник восстания (по всей вероятности, «парижский мальчишка», поскольку он совсем небольшого роста) сидит на троне, поднимая руку; народ, по-прежнему вооруженный, триумфально потрясает пиками и ружьями, а также красными колпаками; кажется, что восстание еще не закончено; люди на площади пьют из бутылок, бьют в барабаны, трубят в трубы и рога, одни аккомпанируют революционным песням, а другие, судя по позам, их распевают. Картина подробнее, чем рисунок; на ней видны также женщины у подножия колонны; видны и красные колпаки, однако красное (или, во всяком случае, монохромное) знамя, которое было изображено на рисунке, на картине отсутствует. Переписывание события, пусть даже микроскопическое, значимо. Впрочем, в любом случае иконоборческий ритуал изображен здесь как праздник рабочих в блузах или с обнаженными руками — народа, становящегося хозяином положения; иконоборчеству сопутствуют бурные эмоции, порой неконтролируемые.

Ил. 8. 24 февраля 1848 года, 5 часов пополудня. Рисунок на бумаге

Ил. 9. Сожжение трона Луи-Филиппа на площади Бастилии, 24 февраля 1848 года

Второй тип изображений близок к первому, но сцена сожжения трона представлена здесь с легким отстранением, а главное, с существенными социальными и символическими изменениями. На одном из эстампов трон изображен вдали; он уже горит и тонет в клубах дыма, делающих его почти невидимым (ил. 10). На другом народ изображен так, что создается впечатление, будто он не более чем гость на устроенном для него празднике (ил. 11). На обоих эстампах очень хорошо различимы трехцветные флаги (по всей вероятности, отсутствовавшие в реальности), а также национальные гвардейцы и люди в буржуазной одежде. Все они протягивают руки в одном и том же направлении (ил. 10), как будто принося революционную клятву. Народ празднует обретение собственного суверенитета, но этот праздник изображен издали и как торжество полного единодушия.

Ил. 10. Виктор Адан и Жюль Арну. Народ сжигает трон

Наконец, третий тип. Эти более «народные» эстампы, равно как и памятные медали, сосредоточивают внимание только на сожженном троне и порой обходятся вообще без человеческих фигур. Весь смысл рисунков — в аллегории. В этом аутодафе свершается «народное правосудие», народ вновь обретает свой суверенитет, как политический, так и пространственный: площадь Бастилии, в центре которой высится Июльская колонна, воздвигнутая в память о жертвах Революции 1830 года, вновь становится народным достоянием. На эстампах, судя по всему, классы воссоединяются, над всем царит трехцветный флаг и вновь появляется живая аллегория свободы во фригийском колпаке, а насилие кажется абсолютно усмиренным (ил. 12 и 13). Жесты постепенно утрачивают свою живость. Эти изображения, которые имели самое широкое хождение, породили иконоборческий образный фонд народного суверенитета, восстанавливающий преемственность с революциями прошлого; но этот образный фонд носит исключительно цивилизованный характер и призван предотвратить возвращение гражданской войны.

Ил. 11. Жюль Давид. Трон, сожженный у подножия Июльской колонны (Революция 1848 года. Французская республика)

Ил. 12. Аноним. Сожженный трон

Ил. 13. Жертвоприношение свободе. Кресло короля Луи-Филиппа

Сожженный трон служит также резервуаром сувениров: от него остается множество светских реликвий. Один из участников восстания, несших трон на площадь Бастилии, гражданин Делозанн, сообщает, что бережно сохранил «кусок бархата с позолотой, оставшийся от трона»[1161] — доказательство своего иконоборческого жеста. Кусочки бархата из обивки трона — республиканские святыни, светский аналог фрагментов Святого креста — множатся и имеют широкое хождение. Молодой румын, сражавшийся на баррикадах, шлет своему другу-молдаванину один из таких кусочков, реликвию революции, которая, как он полагает, призвана «изменить лицо земного шара»[1162]. Кусочек ткани, посылаемый будущему освободителю, становится носителем этой веры.

«Цивилизованный» вариант иконоборческого эпизода с сожжением трона может отныне подаваться как подвиг, достойный награды. Разумеется, этому способствует и включение этой сцены в фонд образов, прославляющих суверенный народ. Обычно иконоборческий жест остается анонимным, он совершается целой толпой и нередко представляется стыдным. В данном же случае некоторые участники сожжения трона гордятся своим поступком, как воинским подвигом, достойным награды. Революционный протагонизм и иконоборчество здесь могут пересечься и совпасть. В Архиве префектуры полиции и в Национальном архиве обнаружились два прошения о признании гражданских заслуг. Одно составлено по свежим следам, по всей вероятности 15 марта 1848 года, сорокачетырехлетним рабочим-механиком Делозанном, проживающим в предместье Сен-Жак:

Париж, 15 февраля [sic!] 1848 года

Грашдадин Альбер и Луи Блан

Честь имею вам саабщить што это я грашданин Делозан предм Сен-Жак номер 35 имел честь адним ис первых войти в Тюльри и унести аттуда трон 24 февраля сево года в 11.50 утра, и это также я грашдане кто поджог ево у падножья Июльской колоны, какой грашданин скажет другое я его афициально апровергну, сограшдан которые его несли вместе со мной было шесть человек, но я помню только адного это г-н Радинь (?) торговец птицей с улицы Рамбюто возле рынка.

Паднесу вам грашданин кусок бархата с золотом из обивки трона, я адин имел честь ее сахранить. Прошу вас поверить дорогие мои грашдане што не ради денежной награды пазваляю себе вам писать, только если могу быть палезен своей стране тогда вам свои услуги предлагаю даром, живу в деревне под орлеаном, хорошо умею лес прарежать и павторяю, если могу быть палезен, всегда с гордостью исполню долг грашданина.

Будет для меня бальшая радость если палучу атвет от грашданина Альбера и Луи Блана. Примите дарагие друзья уверения в пачтении к вашему высшему палажению.

Делозанн, предм Сен-Жак 35[1163].

Рабочий-механик, что характерно, обращается с прошением к Луи Блану и к «рабочему» Альберу, представителям социальной Республики и рабочей демократии; он дотошно описывает обстоятельства и время действия, представляет материальные доказательства своего поступка, приводит фамилию своего товарища по оружию (другие ему незнакомы, значит, речь не идет о жителях одного и того же квартала). Возникает ощущение, что вынос и сожжение трона значимы сами по себе, никакие сражения на баррикадах не упомянуты. Требование признания иконоборческого акта равнозначно просьбе о помощи, хотя автор письма это отрицает. Комитет, рассматривавший прошение, постановил наградить его автора «почетным знаком»[1164].

Второе прошение составлено уже после 15 мая 1848 года[1165], в другом социополитическом контексте; автор его — «торговец всякой всячиной» по фамилии Даллоз, проживающий в предместье Сент-Оноре; ему шестьдесят лет (ничего общего с парижским мальчишкой, забравшимся на трон!):

Париж, 12 июня 1848 года

Гражданам членам комиссии по национальным наградам

Граждане

Даллоз (Жан-Роллан), родившийся в Муссьере (округ Сен-Клод, департамент Юра), изгнанный из отечества в 1815 году за то, что собрал вольный отряд и им командовал, а также воевал на аванпостах, когда враги нашу землю заняли. Изгнан был Даллоз на несколько лет по причине этого факта и своих политических убеждений. Граждане члены, тот, кто потерял состояние ради защиты независимости родной страны и кто заплатил тридцатью двумя годами несчастий за дело свободы, имеет право на кое-какое уважение. Награжден он особым июльским крестом и в февральские дни также без дела не сидел, а изо всех сил помогал изгнать династию, от которой столько претерпел, и был он среди тех, кто трон из Тюильри вынес и на площадь Бастилии отнес, где и был он сожжен.

Смеет он надеяться, граждане, что вы благоволите удовлетворить его просьбу и предоставить ему должность, которая позволит ему денег заработать, в чем большая у него нынче нужда, ибо лишен всего.

Нижеподписавшийся никаких не приложил бумаг к своему прошению, однако ж полагает он, что имеется у комиссии вашей его досье, находившееся в комиссии осужденных по делам политическим, что при свергнутом правительстве была создана; готов предоставить все доказательства фактов, в прошении изложенных.

Остаюсь с глубоким почтением, граждане члены, ваш смиреннейший и покорнейший слуга

Даллоз, 9, улица Мызы, предместье Сент-Оноре[1166].

Проситель подкрепляет свой жест генеалогией страданий и подвигов, классической для этого типа бумаг[1167]: «вольные отряды» и аванпосты 1815 года, затем революция 1830 года и июльский крест. Из событий 1848 года он упоминает только вынесение трона из дворца и его сожжение (между тем он хотя и не сражался непосредственно на баррикадах, но участвовал в уличных манифестациях 22 и 23 февраля): ему, как и автору предыдущего прошения, представляется, что иконоборческого поступка самого по себе достаточно для получения награды; впрочем, комиссия разделяет его мнение: она присуждает ему «должность служащего в управлении национальными имуществами» и «почетный знак». В обоих случаях авторы прошений, руководствуясь иконоборческим опытом, который накоплен обществом со времен Французской революции, считают, что они вправе рассчитывать на публичное признание своего поступка: иконоборчество превращается в способность, хотя и весьма скромную, влиять на свою собственную судьбу[1168].

Участники восстания 1848 года, борющиеся за гражданское признание, ссылаются и на другие иконоборческие деяния. На барельефе, изображавшем Луи-Филиппа, человек, расстрелявший его, расписывается в своем иконоборческом жесте: «Дюмулен, я ему первый в шею засадил. Ж. Б. Д.»[1169]. Дюмулен, равно как и упомянутый выше гражданин Дюнуайе, — повстанцы и иконоборцы; они принимают участие в самых разных революционных сценах: в Ратуше, в Лувре и в Тюильри, в палате депутатов. Оба приложили руку к разрушению или очищению определенных изображений и ставят это себе в заслугу. Дюмулен, ставший на очень короткий срок комендантом Лувра, берет на себя ответственность за демонтаж статуи герцога Орлеанского; он сообщает об этом военному министру и ожидает награды: «Отца я сбросил с трона, а статую сына — с пьедестала»[1170].

Париж/провинция: отголоски иконоборчества

Иконоборческие сцены, связанные с харизматическим центром власти, не ограничиваются одной столицей. В провинции с запозданием и неравномерно за период с 1830‐го по 1871 год революционные сломы также сопровождаются атаками на изображения и знаки ненавистной власти. Атаки эти, более или менее разрозненные, не обязательно свидетельствуют о наличии в данной местности противников уходящей власти; гораздо чаще иконоборчество — своеобразный способ влиять на настоящее. Совершаются такие иконоборческие жесты, как правило, группой лиц, носят ритуализированный характер и совпадают с моментом, когда неопределенность обстановки открывает множество разных возможностей, в том числе и на локальном уровне.

В 1830 году иконоборчество объясняется значительной неясностью настоящей ситуации (что такое «легальный государственный переворот», совершенный Карлом Х?) и, в еще большей степени, неясностью ситуации будущей: возможна ли революция, и если да, то какая? Сведения об уничтожающих свободу ордонансах Карла Х, ставшие известными в Париже вечером 25 июля, доставляются в провинцию почтовыми каретами, газетами и курьерами, а в больших городах о них оповещают афиши и прокламации, составленные на основе официальных телеграфных депеш. Затем коммуникации на время обрываются под давлением перепуганных префектов, которые вводят в подведомственных департаментах режим неопределенности наподобие того, какой существовал в 1814–1815 годах. Департаменты превращаются в своего рода «отдельные республики», в которых господствуют страх и отношения подчинения и соперничества, обуславливающие более или менее ожесточенную борьбу за власть[1171]. В больших городах представители либеральных элит — журналисты, адвокаты, врачи, негоцианты, уже мобилизованные недавней выборной кампанией, объединенные вокруг местной оппозиционной газеты, создают переходные органы власти, временные комиссии по парижскому образцу. Им противостоят префекты, назначенные Бурбонами и стремящиеся сохранить старый порядок, или, напротив, организующие переход власти под собственным бдительным надзором, или, наконец, немедленно обнаруживающие полную беспомощность. Одновременно из возмутительных криков и насильственных действий вырастают протестные движения. Отношения между мятежными толпами и либеральными элитами складываются негладко. Почти повсюду создаются национальные гвардии — амбивалентный символ продолжающейся Революции и, в то же самое время, защиты общественного порядка. Горизонт ожидания у разных слоев населения различается очень существенно, точно так же как различаются представления о «свободе», которую следует защищать.

Иконоборчество занимает свое место в этой смуте и борьбе за власть местную и общенациональную. Проявляют себя иконоборцы по преимуществу в городах, особенно на «патриотическом» востоке. Они отвечают не столько на «легальный государственный переворот», встреченный с ужасом, сколько на первые слухи о парижских боях, исход которых поначалу вызывает большие сомнения. Индивиды и группы, движимые надеждой на победу восстания, действуют на изображения и с помощью изображений. В Орлеане первый иконоборческий жест отмечен 28 июля, после прибытия парижского дилижанса, привезшего известие о том, что в столице «разгорелось восстание и <…> царит большой беспорядок»[1172]. Объектом нападения становится витрина торговца писчебумажными принадлежностями и эстампами, который осмелился выставить карикатуру, изображающую Наполеона в виде тигра, посаженного на цепь Карлом Х. В Бордо 30 июля после получения новости о парижском восстании либеральная молодежь вместе с торговыми приказчиками, матросами и рабочими захватывает здание префектуры, производит ритуальный грабеж, громит мебель, рвет бумаги и сваливает на землю изваяние Карла Х — однако, как и в Париже, не поднимает руку на бюст Людовика XVIII[1173]. В Реймс почтовая карета прибывает 29 июля с трехчасовым опозданием и без газет, но встречающая ее толпа заполняет этот информационный вакуум, исходя из значащей детали: королевский герб на почтовой карете замазан черной краской[1174]. Увидев это, толпа, по большей части состоящая из рабочих, немедленно приступает к очищению города от изображений и знаков, связанных с Бурбонами. Главным объектом иконоборцев становятся вывески с королевскими лилиями, и нотариусов вынуждают снять гербы с дверей своих контор. Заходит речь даже о том, чтобы снять с пьедестала статую Людовика XV, возвращенную туда в эпоху Реставрации, а также демонтировать миссионерский крест, но ни то, ни другое намерение не осуществляется, во всяком случае на первых порах. Назавтра, 30 июля, рабочие обходят город в поисках новых знаков, подлежащих уничтожению, срывают с домов вывески с королевским гербом, бросают камни в жандармов и требуют, чтобы те убрали гербы со своих мундиров. Символическая революция совершается даже прежде, чем происходит реальная передача власти, а местные начальники наблюдают за этим с тревогой, но помешать не могут. В Страсбурге, лишь только 30 июля почтовая карета привозит известие о создании в Париже Временной комиссии, пять сотен человек вторгаются в ратушу, а группы жителей из числа «возмутителей спокойствия» обходят город в поисках бурбонских знаков[1175]. В Кале от памятной колонны, увековечивающей высадку Людовика XVIII на французский берег в 1814 году, отрывают табличку с оттиском королевской ступни и относят ее в ратушу[1176]. Неподалеку, в городе Булонь-сюр-Мер, толпа угрожает сбить с бывшей колонны Наполеона венчающий ее шар с королевскими лилиями и короной.

Ил. 14. Памятник генералу Пишегрю, на который объявлена подписка. Модель бронзовой статуи

Недоразумения и разногласия, осложняющие тактический союз между либеральными элитами и рабочими толпами, дают себя знать и в иконоборческих баталиях. Рабочие обретают в иконоборчестве способ отомстить за свои материальные лишения, причем выражают свои чувства на политическом языке. Однако при этом они нарушают правила приличия, установленные элитами, включая элиты либеральные. В Безансоне 1 августа после получения известия о поражении Карла Х народ собирается в группы, которые направляются к ратуше, срывают белые знамена с главных общественных зданий, а затем сваливают с пьедестала и разбивают на мелкие куски бронзовую статую Пишегрю работы Александра-Эвариста Фрагонара (ил. 14). Этого генерала, перешедшего на сторону контрреволюции и причастного к заговору Кадудаля 1804 года, в эпоху Реставрации причислили к мученикам и на его статую была объявлена общенациональная подписка[1177]. Голову статуи Пишегрю пронесли по городу, а затем сбросили в реку Ду. Хотя в эпоху Реставрации либералы косо смотрели на памятник Пишегрю, видя в нем оскорбление Революции, это не помешало им осудить «вандализм» иконоборцев. Библиотекарь Шарль Вейсс, очевидец событий, несмотря на свою нелюбовь к Бурбонам, сожалеет о разнузданности «смутьянов», «мятежников», «заговорщиков»[1178]. Как ни смехотворна и эфемерна эта апроприация народом городского пространства, либералы все равно видят в ней угрозу общественному порядку. Со времен первой Революции — в том числе, как уже было сказано, и в эпоху Реставрации — политической необходимостью считалась монополия государства на иконоборческое насилие и надзор за ним. В городе Лон-ле-Сонье (департамент Юра) местные элиты тоже пытаются взять под свой контроль действия иконоборцев из народа, покушающихся на другой памятник Пишегрю (работы Жака-Эдма Дюмона). 4 августа 1830 года муниципальные власти под давлением толпы сами принимают вынужденное решение отдать приказ о «разрушении произведения искусства и публичного монумента»: «обстоятельства сложились столь неблагоприятные, что пришлось разбить статую прямо на площади»[1179] ради сохранения общественного порядка.

Напротив, в Бордо либеральные элиты используют аналогичную сцену для ускорения передачи власти в другие руки. Используемое с этой целью, иконоборчество предстает вполне приемлемым. 2 августа 1830 года рабочие, пришедшие из предместий[1180], разрушают монументальную пятнадцатиметровую пирамиду, возведенную в 1819 году в честь восстановления власти Бурбонов в Бордо, так называемую «пирамиду 12 марта» (с четырех сторон ее украшала надпись «12 марта 1814 года. Да здравствует король!»). Символ исконной связи между Бордо и Бурбонами, эта «контрреволюционная» пирамида рушится из‐за взрыва подложенной под нее мины[1181]. Как и в Безансоне, фрагменты ее, а равно и шар с лилиями, который увенчивал роялистский памятник, триумфально проносят по всему городу. В это же время чистке подвергаются вывески торговцев с гербами Франции, бурбонские знамена, знаки отличия и надписи на общественных зданиях. Этот визуальный переворот, совершенный народными классами, переходит в муниципальную революцию: вечером представители власти, верные Бурбонам, тайно покидают ратушу, после чего либеральная муниципальная комиссия берет управление департаментом в свои руки[1182]. Либеральная трактовка меняет смысл иконоборческого жеста: он превращается в выражение «патриотического» духа «народа», плод «природного инстинкта», род неизбежного зла, имеющего по преимуществу «искупительную» направленность[1183]. Тем самым либералы сводят ожидания рабочих к простой перемене политического режима, пренебрегая их расхождениями с либеральным экономическим порядком. Политическая проблематика поглощает социальную во всех сферах, включая визуальную.

Символические революции, подобные тем, что описаны выше, дают мощный аргумент против точки зрения, согласно которой провинциальные города пассивно приняли итоги июльских событий[1184]. Смена символов дает эмоциональную разрядку, но дело не только в этом: внося коррективы в сложные взаимоотношения элит и народных классов, она позволяет произвести символическое перераспределение властных полномочий и положений.

В 1848 году в ход вступают те же механизмы, но все свершается в гораздо более сжатый промежуток времени. Информация о парижской революции распространяется гораздо быстрее, отчего почвы для гаданий о ее возможных исходах становится куда меньше. По этой причине изменяется как темпоральный режим иконоборчества, так и его смысл: теперь иконоборцы стремятся не столько ускорить транзит власти, сколько приветствовать провозглашенную республику и в театральной форме воспроизвести парижские события. В Гавре 25 февраля 1848‐го после получения известия об установлении Республики целая процессия проносит по улицам города бюст Луи-Филиппа с веревкой на шее[1185]. Аналогичный ритуал зафиксирован в Клермон-Ферране[1186] и в Дуэ[1187]. В городе Бон (департамент Кот-д’Ор) толпа врывается в залу заседаний муниципального совета и режет на куски, а затем сжигает портрет Луи-Филиппа[1188]. В Лилле 25 февраля происходит аналогичное ритуальное надругательство над бюстом короля-гражданина. Безработный, прежде служивший помощником мастера на прядильной фабрике, вытаскивает бюст свергнутого короля из здания префектуры и проносит его по всему городу. Толпа оскорбляет изображение короля, плюет на него, а потом бросает в реку Деуль[1189]. Расправляясь с бюстом Луи-Филиппа, толпа метит не только в него, но и в префекта департамента Нор, которому не может простить бала, устроенного двумя днями раньше, невзирая на революционные события. Маргерит Юрсенар упоминает этот иконоборческий эпизод в «Северном архиве», поскольку он принадлежит к ее семейной истории: ее дед, Мишель-Шарль де Крейянкур (1822–1886) наблюдал все это своими глазами[1190]. Став на точку зрения деда, стража порядка, советника префектуры, Юрсенар описывает «сброд, вылезший, по всей видимости, из прославленных лилльских подвалов», «краснобая, изрыгающего проклятия по адресу власть имущих, „которые плясали, когда проливалась кровь наших братьев“», толпу, «размахивающую красным флагом», и «бюст Луи-Филиппа, брошенный в огонь вместе со шторами [из префектуры]». Рассказ Юрсенар, основанный на воспоминаниях деда[1191], имеет много общего с флоберовским описанием «разграбления Тюильри»; оба сводят иконоборческий взрыв народа-ребенка к архаическим пережиткам.

Подобные эпизоды наблюдаются кое-где и в деревенских коммунах. Но в их основе лежит иная, если не вообще противоположная, социальная и политическая логика. Мелкие нотабли управляют аффектами, связанными с изображениями государя, с тем чтобы завоевать или сохранить власть на местах. Рассмотрим три схожих сценария этой иконоборческой игры. В Сен-Бруэне (департамент Кот-д’Ор) мэр, поставленный на эту должность при Июльской монархии, Венсан Шалопен, с согласия своего муниципального совета решает уже 29 февраля 1848 года продемонстрировать свой мнимый переход на сторону новой Республики весьма демонстративным жестом. Убежденный, что «наш долг сплотиться вокруг флага Республики и уничтожить эмблемы свергнутой монархии», он приказывает публично разбить бюст Луи-Филиппа. Что, впрочем, ему нисколько не помогает: новые республиканские власти все равно отправляют его в отставку[1192]. Тем не менее в июле 1848 года на первых муниципальных выборах после введения всеобщего избирательного права для мужчин его вновь изберут мэром. Вторая иконоборческая сцена разыгралась в «белом» краю. О расправе с изображением короля французов в 1848 году вспоминает житель коммуны Эрге-Габерик близ Кемпера, «крестьянин из Нижней Бретани» Жан-Мари Дегинье, которому в ту пору было всего четырнадцать лет:

Вскоре после революции пришлось нам пройти мимо дома мэра, а он жил тогда по соседству с Гельнеком. Было нас человек шесть. Мы остановились взглянуть на большого гипсового толстяка, который стоял посреди гумна с длинной трубкой во рту. Мэр, толстый крестьянин, любивший посмеяться, увидел, что мы глядим на толстяка, и спросил, знаем ли мы, кто это такой. Нет, черт подери! Никто из нас никогда его не видел. «Как! — удивился он, — вы все из Гельнека и не знаете Тео Филиппа?» Приглядевшись, я увидел, что толстяк в самом деле очень похож на одного увальня из Гельнека по имени Тео Филипп. «Точь-в-точь Тео, правда? — сказал мэр. — Да и зовут его тоже Филиппом, но только он Луи-Филипп, он королем Франции был, а сбежал, как старый пердун. Парижане хотели его убить, да не смогли. Ну так вот, ребятки, посмотрим, найдется ли у вас больше сил, чем у парижан; берите камни и бросайте в него; первый, кто выбьет у него трубку изо рта, получит от меня одно су». Сами можете догадаться, сколько камней полетело тут же в бедного старину Филиппа, не только его трубка, но все его тело разбилось на куски в пять минут, а мэр тем временем хохотал во все горло. Вот что приключается с людьми, которых прогоняют: с королями, да и со всеми прочими. А ведь этот мэр был раньше рьяным филиппистом, он ведь сам заказал эту статую для своего кабинета, а потом, пожалуй, первым из всех мэров Франции выставил ее за дверь и приказал изувечить[1193].

Эта сцена, выглядящая весьма экзотично на фоне нижнебретонских селений, ценна прежде всего противопоставлением в высшей степени цинического иконоборческого опыта, заимствованного у столичных жителей, и слепоты молодых деревенских жителей, совершенно не сведущих в национальной политике и не понимающих смысла своего поступка[1194]. Кроме того, эта сцена показывает, как в провинции с помощью атаки на изображение разыгрывается некое подобие революции.

Место действия последнего эпизода — маленькая коммуна Верзе, между Клюни и Маконом. Гонди, учитель в свободной школе[1195] и владелец политической газеты, тоже — не без макиавеллизма — пускает в ход иконоборческую машинерию, чтобы захватить в свои руки контроль над коммуной:

Сразу после 24 февраля, лишь только пришли депеши о том, что в Париже совершилась революция, г-н Гонди напялил фригийский колпак, облачился в плащ с алой подкладкой и, со шпагой в руке, обошел всю деревню в сопровождении трех-четырех негодяев и шайки мальчишек. Подойдя к дому моего тестя, он входит в комнату, где в тот момент находился я, и говорит: «Ну вот что, г-н Сандр, пойдемте со мной; будете петь „Марсельезу“». — «Г-н Гонди, я слишком люблю покой и не гожусь на эту роль», — отвечал я. «Вы не хотите показать себя и воспользоваться шансом выдвинуться». — «Пожалуй», — отвечал я и уселся на свое место. А он опять направился на площадь, приказал доставить туда бочку вина, стал наливать всем желающим, а шпагой своей проткнул манекен Гизо, который приказал установить на площади. Тем временем зеваки и мальчишки орали: «Долой Луи-Филиппа! Долой Гизо! Да здравствует Республика!»[1196]

После чего следует целая череда «государственных переворотов», с помощью которых этот «великий смутьян» и «пройдоха»[1197] подчиняет односельчан своей власти, при этом сея гражданскую рознь и превращая деревню в «парижскую коммуну в миниатюре»[1198]. Во всех трех описанных случаях мелкие местные нотабли полагают, что иконоборчество — способ завоевать себе место при новом порядке вещей. Они демонстрируют индивидуальное или коллективное приятие Республики посредством отрицания знаков старого мира, к строительству которого они зачастую имели самое непосредственное отношение. Они делают ставку на гордость провинциалов и их желание не отстать от парижского центра. Постановка иконоборческой сцены, с нашей современной точки зрения чересчур пафосная, судя по всему, не вызывает возражений, поскольку каждый при этом получает свою минимальную выгоду.

В сентябре 1870 года память об этих жестах не умирает, но значение их частично переосмысливается из‐за новых тенденций, прежде всего патриотических. В деревнях при известии о провозглашении Республики люди в основном занимают выжидательную позицию: как правило, никто не разбивает бюсты императора, их просто убирают на чердак. Так, мэр коммуны Видобан (департамент Вар), подав в отставку, счел уместным отправить изображение императора «в тюрьму», в подражание его реальной судьбе. «Я решил, что не должен его уничтожать, — написал он префекту. — Коль скоро император попал в плен, я посадил его в тюрьму. Пускай там и остается»[1199]. Тем не менее в некоторых населенных пунктах, причем не только в тех, где большинство исповедует республиканские убеждения, жители, узнав о перемене режима, принимаются разбивать бюсты императора, производство которых к этому времени приняло промышленный масштаб. Таким образом, заочная казнь правителя путем уничтожения его портретов кое-где происходит параллельно с трансфером власти. В коммуне Бор-лез-Орг, «бастионе демократии в департаменте Коррез», группа республиканских активистов разбивает бюст императора и по ходу дела организует в своей деревне комитет общественного спасения[1200]. В протестантских Севеннах, в коммуне Валлерог (департамент Гар) после получения депеши о провозглашении Республики некий гражданин, вероятно по наущению республиканских активистов[1201], «разбил бюст императора и изрезал на куски полотно, изображавшее деспота в седле»[1202]. Ритуал перехода продолжается на следующий день посадкой дерева свободы, как в 1830 и в 1848 годах, а также назначением временной комиссии и временного мэра.

Но особенно впечатляющей и наиболее подробно документированной следует признать охоту на имперские изображения, развернувшуюся в департаменте Арьеж, притом что республиканские убеждения здесь были распространены весьма слабо[1203]. Заполнить пробелы в архивных документах помогают устные воспоминания, собранные местным историком в начале ХХ века[1204]. Эти рассказы очевидцев: школьных учителей, кюре, членов генерального совета — показывают, какое важное место в их воспоминаниях о собственном прошлом занимает война знаков. Из главного города департамента волна иконоборчества распространяется концентрическими кругами, по всей вероятности благодаря вмешательству республиканских активистов. 5 сентября в городе Фуа, куда согласно воле народа был призван бывший участник революции 1848 года и депутат от Арьежа Англад, чистка начинается мгновенно и производится систематически. Орел над решеткой префектуры, бюсты в общественных зданиях — все подвергается ритуальному осквернению, в ход идут и черная краска, и нечистоты. В городе Сен-Жирон соотношение сил неблагоприятно для иконоборцев, поэтому им приходится действовать тайно, ночью, однако результатов они достигают не менее зрелищных: памятник Бийо, бывшему министру Наполеона III и депутату, «спущенному сверху» в здешний избирательный округ[1205], в ночь с 6 на 7 сентября сшибли с пьедестала и бросили в реку. В городе Тараскон-сюр-Арьеж бюст императора, украшавший монументальный фонтан, ударами молотка своротили с постамента, разбили, поволокли по земле. Затем эстафету принимают маленькие коммуны: Сюрба, Раба, Меркю; там гипсовый бюст императора разбивают на мелкие куски, сопровождая это оскорблениями и криками. В устных свидетельствах очевидцев бюст императора именуется просто «гипсом», без уточнений: иконоборчество лишило изображение императора какой бы то ни было сакральности и свело к чистой материи.

Остается в силе и инструментализация иконоборчества местными нотаблями. В Мино, бургундской деревне, многолетнюю историю которой исследовала группа антропологов в 1970‐е годы[1206], революция 4 сентября 1870‐го во всем вплоть до знаков оживляет старые конфликты, с 1830‐х годов сталкивавшие две соперничающие команды: семью Поте и семью Виллере. Поте, с 1867 года занимающий пост мэра, но симпатизирующий республиканцам, не мешает части жителей захватить бюст Наполеона III и публично его разбить, потому что видит в этом способ прочнее утвердить свою власть над гражданским пространством[1207]. Он клянется в верности республиканизму. «Всю жизнь я исповедовал республиканские убеждения», — восклицает он, выдавая императорский бюст иконоборцам, меж тем как противная партия требует бюст себе и желает его сохранить. Борьба за бюст вновь дает толчок «топологическому перераспределению власти», начавшемуся в 1830 году, когда одна из партий сажала, а другая вырубала деревья свободы на определенных участках коммуны[1208].

Тем не менее контекст патриотического энтузиазма и военного поражения изменяет конфигурацию жестов. Гнев иконоборцев 1870 года направлен не столько на низвергнутого государя, сколько на бездарного главнокомандующего. Поражение воспринимается как предательство, «Империю обвиняют в том, что она отдала Францию в руки врага»[1209]. В Кабанне (департамент Арьеж) 5 сентября, в день, когда молодые люди должны тянуть жребий, чтобы определить, кому служить в армии, целый отряд призывников с красной лентой на шляпе марширует по улицам коммуны, распевая «Марсельезу» и «Походную песню»; один из них выносит из мэрии бюст императора, укрепляет его на древке трехцветного флага и, перед тем как разбить, проносит по улицам с криками «Долой Империю! Да здравствует Республика!»[1210] Разлучив бюст с флагом, в тот момент еще неприкосновенным, жители Кабанна разбивают его не столько как воплощение суверенной власти, сколько как символ поражения. В Меце осада города пруссаками замедляет трансфер власти и изменяет условия его восприятия. Военные власти официально признают правительство Национальной обороны только 13 октября, когда положение становится критическим. В тот же день толпа собирается на Ратушной площади и срывает орла с древка национального флага; одновременно жители Меца подписывают петицию против Базена, обвиняемого в намерении реставрировать империю и в военной бездарности[1211]. В данном случае политическое иконоборчество неразрывно связано с патриотическим.

В городах со значительным республиканским влиянием ресентимент, копившийся со времен государственного переворота 1851 года, вкупе с сильной народной политизацией последних лет Империи и фрустрацией патриотических чувств летом 1870 года обуславливает ожесточенные атаки на имперские символы и знаки суверенной власти: в Лиможе, например, толпа выкалывает глаза императору на портрете (копии с работы Винтерхальтера) и кастрирует его[1212]. Однако в архивных документах эти процессы освещены очень выборочно, поэтому, к сожалению, составить полное представление о них невозможно. Известно тем не менее, что иконоборческие жесты зафиксированы в Лионе, Марселе, Бордо, Нанте, Ниме, Тулоне, Сент-Этьенне, а также в городках более скромных, таких как Шалон-сюр-Сон, Арль, Фуа или Сарлá[1213]; повсюду они в очередной раз сопровождают транзит политической власти.

Особенно бурные иконоборческие выступления происходят в городах, где урбанистические реформы по образцу оссмановской перестройки Парижа и насыщение наполеоновской эмблематикой серьезно изменили городское пространство, — таких как Лион, Марсель и Бордо[1214], тем более что в них традиционно были очень сильны республиканцы[1215]. Если при Наполеоне III политические изображения насаждались повсюду, то теперь иконоборцы направляют это оружие против его создателя. В Бордо основная волна ненависти обрушивается на конную статую императора. Финальное разрушение продолжает начавшийся еще раньше процесс десакрализации этого памятника, изменяющий его значение[1216]. Установленный в 1858 году, он был призван увековечить тесную связь между императором и городом, где принц-президент произнес знаменитую речь 1852 года[1217]. Он сочетал военный образ — император на коне — и мирную речь, к которой отсылала надпись на пьедестале: «Империя — это мир». В контексте реформы воинского призыва подобное противоречие не может не привлечь внимания противников государственной политики. Оно превращает статую в «действующую», в площадку для высказываний, подобную статуям «говорящим»[1218]. В марте 1869 года в знак протеста против предложенного Ньелем проекта закона о создании мобильной национальной гвардии, в которую входили бы все мужчины, не состоящие на действительной военной службе, молодые призывники устраивают забастовку и вместо того, чтобы предстать перед призывной комиссией, собираются и ходят по городу с морковками в руках, а затем с иронией возлагают их к подножию статуи Наполеона III[1219]. Позже, вечером некоторые из них кидают в памятник камни. Изваяние императора превращается в воплощение ненавистного призыва. Два года спустя, летом 1870-го, люди, движимые оскорбленным патриотическим чувством и тревогой за судьбу призывников, участвующих во франко-прусском военном конфликте, обращают свою ненависть на статую императора. 7 августа молодые люди тщетно требуют от префекта новостей с фронта, а затем собираются вокруг изображения Наполеона III. 12 августа под влиянием дурных новостей и слухов толпа в 10 000 человек приходит к зданию префектуры, кричит: «Да здравствует Республика!» и угрожает разрушить конное изваяние государя[1220]. Наконец, 4 сентября публично объявленное известие о пленении императора под Седаном звучит как приговор его изображению. Толпа, вооружившись веревками, сваливает бронзовую статую на землю. Обломки проносят по городу, а потом бросают в Гаронну[1221]. Осквернение статуи, которую окликали и оскорбляли в конце 1860‐х годов, завершается ритуальным утоплением. Заочная казнь императора свершается даже прежде, чем префект провозглашает Республику. Итак, перед нами не просто театральная копия революции, происшедшей чуть раньше в Париже, но полноправный элемент местного революционного процесса.

То же самое можно сказать и о Лионе; здесь события развиваются даже с большей наглядностью. 4 сентября, после получения известий о седанском разгроме, толпа из нескольких сотен республиканцев врывается в ратушу, срывает и кромсает трехцветный флаг, превращает его в красный, провозглашает Республику, а затем переводит это провозглашение на язык визуальных образов: деревянный бюст Республики, сохранившийся с 1848 года, выставляют на одном из балконов ратуши, а императорский бюст тем временем разбивают на куски, которые разбирает толпа зрителей[1222]. Иконоборческий жест совершается в то же самое время, когда учреждается правление исключительного периода — местный комитет общественного спасения. Этому последнему требуется знак революции, которая уже претендует на звание социальной и федеративной: «Напротив трехцветного флага, правительственного, военного и религиозного лабарума, появляется красное знамя, флаг гражданина»[1223].

В Марселе иконоборческие акции начинаются чуть позже, но зато проходят с большей интенсивностью, особенно в тех пространствах, которые подверглись сильной «оссманизации», прежде всего в префектуре, выстроенной в «царствование» Мопá[1224], и в Торговой палате. 5 сентября, как только до Марселя доходит (по крайней мере неофициально) новость о провозглашении Республики в Париже и Лионе, группа граждан начинает, по примеру парижан, очистку города от знаков наполеоновского правления. С древков знамен сбивают орлов, а с торговых вывесок — изображения императора[1225]. Затем чистке подвергается Торговая палата, открытая в 1860 году с величайшей торжественностью в присутствии императора и императрицы и потому могущая считаться памятником императорского правления. Аллегорические украшения, прославляющие городскую торговлю, остаются целыми и невредимыми, но наполеоновские знаки безжалостно истребляются. Ростовую статую Наполеона III работы Огюста Оттена[1226] обезглавливают с помощью канатов силами нескольких сотен человек, а затем голову проносят по улицам. Кроме того, со стен палаты сбивают молотками слово «Пруссия». Демонстранты пытаются проникнуть в здание префектуры, охраняемое линейными войсками. Удается им это только на следующий день. Антиимперская чистка увенчивается разрушением конного барельефа Наполеона III.

Все эти иконоборческие сцены разыгрываются как обязательный ритуал, предшествующий переходу к реальному революционному действию. Их роднит то, что все они повторяют — а порой и предвосхищают — первоначальную парижскую сцену и способствуют революционным переворотам на местах. Образы и знаки власти в провинции, как и в Париже, подвергаются грубому воздействию по причине нового соотношения сил. Прицельные акты насилия с большим или меньшим успехом ускоряют бег времени и трансфер суверенитета. В них ощутима потребность эмоциональной разрядки за счет профанации изображений, уничтожения идолов и т. д.: иконоборчество служит орудием карательного правосудия. Однако ситуация осложняется тем, что порой иконоборчество используется не для завоевания суверенитета, а, напротив, для сохранения прежних позиций.

2. Иконоборчество, обновление, обсуждение

Иконоборчество не прекращается с концом сражений за суверенитет. Оно продолжается по ходу революционных будней, сопровождая обновление жизненного пространства. Знаки, оскорбляющие взор, после обсуждения и оценки постепенно подвергаются чистке. Спектр неприемлемых знаков расширяется и включает, помимо эмблем прежней власти, гражданские семафоры и памятные предметы, однако дело не доходит до истребления всего и вся. Чистка в основном носит подчеркнуто политический характер. Параллельно формируется новый набор символов — хотя революции XIX века были в этом отношении менее амбициозны, чем их великая предшественница. Эти новые «революционные» знаки, в свою очередь, вызывают сопротивление и порождают новое, контрреволюционное иконоборчество, порой гораздо более мощное, чем иконоборчество революционное — так, во всяком случае, произошло при Второй республике.

Демократия взора?

Восстание заканчивается, но бдительный взор граждан не перестает выискивать спорные знаки, эмблемы власти, статуи на площадях или вывески над дверями лавок. Обычные граждане берут слово, чтобы объяснить, что именно оскорбляет их взор, и обсудить, как следует поступить с тем или иным знаком: уничтожить, сохранить или замаскировать. Взор гражданина выслеживает в доступном ему пространстве все, что «противоречит нынешним идеям»[1227] или представляет собой «анахронизм»[1228], расходящийся с новым политическим порядком. Таким образом, сразу после каждой из революций XIX века возникает своего рода иконоборческая арена, пространство, открытое для обсуждения и изложения противоположных точек зрения. Теоретически право истреблять публичные изображения является, по аналогии с правом присуждать награды, прерогативой суверенной власти. Однако на практике право это становится предметом спора между группами граждан, по большей части неформальными, и новыми властями, муниципальными, а главное, общенациональными, которые стараются удержать монополию на символическое насилие и ограничить его размах. Обсуждение иконоборческих проблем идет на разных площадках и разных носителях: здесь и петиции в палату депутатов, и письма в газеты, и газетные статьи, и пожелания политических обществ и клубов, и дискуссии на заседаниях муниципалитетов, но также и непосредственно те места, где находятся подозрительные знаки, вызывающие скопления народа, слухи и дискуссии под открытым небом. Обсуждение по видимости уравнивает граждан, поскольку дает им всем право судить о том, что законно сохранять в общем публичном пространстве, а что нет. Впрочем, равенство это остается сугубо теоретическим, поскольку голоса одних: рабочих и вообще простых граждан — и других: художников, писателей, журналистов, а главное, политиков — имеют разный вес. Демократия взора, которая, казалось бы, устанавливается в революционные времена, рождается не только из свободных речей, но и из жесткого противостояния разных политических сил.

Пороги терпимости: слова и аргументы иконоборцев

Группы иконоборцев собираются просто-напросто закончить работу — впрочем, по определению не имеющую конца, — начатую повстанцами. Перед ними стоит та же задача: сделать видимым трансфер власти. Так, в 1830 году авторы петиций берутся за перо, чтоб потребовать разрушения «статуй последних королей, которые все еще видны на разных площадях и общественных зданиях»; они требуют также, чтобы королевские лилии были убраны не только с общественных зданий, но и с военных мундиров, почетных наград, «патентов» и «государственных печатей»[1229]. Иначе говоря, они выступают за полное очищение визуального облика власти, о котором уже шла речь выше. Сходным образом 6 сентября 1870 года в Париже группа граждан собирается перед статуей Наполеона III над воротами Лувра и удивляется тому, что после республиканской революции подобная фигура по-прежнему остается в публичном пространстве. «Чудовищный чугунный детина <…> изображающий бывшего императора в виде римского цезаря»[1230] вызывает возмущенные крики «Долой! Долой!» Тут же образуется группа «манифестантов», которые требуют, чтобы национальные гвардейцы, охраняющие Лувр, «избавили народ Парижа от фигуры, которая оскорбляет взор прохожих»[1231]. Двое рабочих, недолго думая, под аплодисменты толпы прикрывают нежелательную скульптуру куском ткани и тем самым делают ее невидимой; аккуратно демонтирована она будет несколько дней спустя. В тот же самый момент на площади Клиши бдительные граждане, встревоженные видом императорского орла, «республиканизируют» памятник Монсе и обороне Парижа в 1814 году: на орла набрасывают красное полотнище, а «очищение пьедестала»[1232] происходит благодаря сделанным углем республиканским граффити.

Но другие граждане этим не удовлетворяются и желают пересмотреть перечень знаков, подлежащих уничтожению, тем самым изменив пороги толерантности. Damnatio memoriae, по их мнению, не должно ограничиваться знаками свергнутой власти, но должно распространиться на фигуры и следы прошлого, признаваемые несовместимыми с новым порядком вещей. Предприятие, в сущности, не имеющее конца… Ведь запрет, по всей вероятности, должен прежде всего коснуться портретов людей, близких к свергнутой власти, бывших министров или членов монаршей фамилии. А как быть с королями прошлого века, чьи статуи до сих пор стоят на некоторых площадях? Если их тоже нужно уничтожать, то по какому принципу отбирать неугодных? И как глубоко в прошлое обязаны погрузиться те, кто выступает за damnatio memoriae?

В XIX веке под запрет редко попадают все знаки прошлого без исключения: суд над образами производится не так строго, как при Французской революции. Разрушение «старого мира» до основания снято с повестки дня. Мало кто из граждан, даже при Коммуне, требует истребления всех королевских памятников. В Лионе гражданин Лантийон, выступивший 12 сентября 1870 года за снос статуй всех королей и императоров, «которые всю свою жизнь только и делали, что обрекали человечество на материальную и моральную нищету»[1233], не встречает поддержки, хотя власть в городе в это время принадлежит Лионской коммуне. В Париже только 19 мая 1871 года дело доходит до того, что газета «Папаша Дюшен» требует «снести к чертовой матери чертовых бездельников Генриха IV и Людовика XIV»[1234].

Иконоборческий суд производится в зависимости от ситуации, он принимает во внимание множество обстоятельств, которые придают изображению действенность и могут сделать его опасным. Дотошному обсуждению и оценке подвергается все: прототип изображения, его место в пространстве, его заказчики и собственники. То же касается и темпоральных характеристик: имеет значение, когда жил изображенный человек, когда был создан артефакт и когда происходит дискуссия по его поводу. Значимость изображения как политического «агента» зависит от отношений, связывающих всех этих «агентов». Эта конфигурация отличается от той, какую предлагает Альфред Гелл[1235], ставящий во главу угла отношения между художником, знаком-индексом, прототипом и адресатом, но не уделяющий внимания вопросам пространства. Между тем пространственные характеристики важны ничуть не меньше, чем временные. Конные статуи герцога Орлеанского, безвременно погибшего сына Луи-Филиппа, стали в 1848 году предметом коллективного обсуждения, которое в разных местах завершалось по-разному. В Париже 26 февраля 1848 года статую герцога в квадратном дворе Лувра снимают с пьедестала, а национальные гвардейцы стреляют по ней и, судя по всему, готовятся ее уничтожить[1236]. Опустевшее пространство незамедлительно отводят для будущего памятника «жертвам» революции 1848 года[1237]. В данном случае протест вызывают не столько прототип и его политическая деятельность, сколько местоположение конной статуи, воздвигнутой в самом средоточии власти, а также ее связь с низвергнутой династией. Республиканец Альфонс Эскирос, автор «Евангелия народа» (1840), так оправдывает в 1848 году снятие статуи с постамента:

Снос статуи герцога Орлеанского, которую свергнутое правительство имело наглость воздвигнуть посреди двора Лувра, стал данью справедливости и национальной сообразности. До сей поры короли и принцы крови узурпировали прекраснейшие места столицы для помещения туда своих августейших изображений. Мольеру они от щедрот своих уделили уголок на пересечении двух улиц[1238], а сами себе забирали городские сады и просторные площади. Уберем же эти статуи и поставим на их место изображения детей народа, доказавших свою преданность Республике. Тогда сбудутся слова Евангелия: «низложил сильных с престолов и вознес смиренных»[1239].

Принцип народного суверенитета, неразрывно связанный с пространством столицы, в очередной раз легитимирует иконоборчество: иконическое присутствие королей должно смениться таковым же присутствием «детей народа», чего, впрочем, при Второй республике так и не произошло. Эскирос аргументирует свою точку зрения дословным прочтением Евангелия. Аргумент этот оригинален и даже, пожалуй, уникален среди корпуса республиканских иконоборческих высказываний. Александр Дюма, со своей стороны, осуждает иконоборческий акт, используя аргументы исторические. Герцог Орлеанский, первый вставший в оппозицию к политике собственного отца, заслуживает памятника, несмотря на свое происхождение и благодаря своим воинским подвигам в Алжире, своей благотворительной деятельности и своей милосердной политике. «Республика 1848 года достаточно сильна, — резюмирует Дюма, — чтобы увековечить эту возвышенную аномалию — принца, который остается невредим на пьедестале, хотя королевская династия с престола низвергнута»[1240]. В то же самое время в Сент-Омере мэр приказывает снести памятник принцу, но за него вступается толпа протестующих. Памятник этот, изваянный по публичной подписке и открытый годом раньше, прославлял не столько старшего сына низвергнутого короля, сколько военного, который командовал войсками в расположенном по соседству лагере Эльфо. Протестующие затягивают «Марсельезу» и «Походную песню» и кричат, как ни парадоксально: «Да здравствует Республика, да здравствует герцог Орлеанский!»[1241] В этом случае для иконоборческой дискуссии важна, конечно, личность человека, которому поставлен памятник, но в еще большей степени важна его вписанность в историю города и способ его финансирования: народная подписка превратила статую в общее достояние, предмет местной гордости. Дебаты такого рода показывают, что при обсуждении политических изображений не меньшую роль, чем их референты, играют местные обстоятельства.

Дискуссия о знаках, подлежащих уничтожению, касается не только конкретных персоналий недавнего прошлого, но и — более широко — любых визуальных следов, оскорбляющих память. Вдобавок к изображениям представителей свергнутой династии, опасным для новой власти, иконоборцы стремятся истребить вообще любые памятники, оскорбляющие прошлое, которое почитается сакральным. Это прежде всего Французская революция, но также и более недавние восстания. Именно ссылками на оскорбленную честь оправдываются призывы к разрушению искупительных памятников эпохи Реставрации — и в 1830 году[1242], и в 1848‐м, и в 1871‐м. Подобное мемориальное иконоборчество стремится отомстить за поруганную память и в этом отношении может сравниться с современными протестами против памятников колониалистам или рабовладельцам. Это нравственное измерение иконоборчества, аналогичное знаменитой «моральной экономике толпы» (понятие, предложенное Эдвардом П. Томпсоном[1243]), зиждется на осознании угнетенными группами собственного достоинства, для которого, как они полагают, оскорбительны определенные знаки или изображения, и на их стремлении создать такое публичное пространство, в которой каждый сможет чувствовать себя комфортно.

При Коммуне Лео Мейе, делегат 13‐го округа, называет часовню, возведенную в честь генерала Бреа, убитого повстанцами 25 июня 1848 года подле Итальянской заставы, «постоянным оскорблением тех, кто потерпел поражение в июне, и вообще всех, кто пал за счастье народа»[1244] и на заседании 27 апреля 1871 года оправдывает этим необходимость ее сноса. Иконоборчество и защита памяти побежденных связаны неразрывно, декрет о сносе часовни сопровождается предложением амнистировать «гражданина Нурри», за убийство генерала сосланного в Кайенну[1245]. Коммунар-интернационалист Бенуа Малон, находясь в ссылке, объяснял искупительный смысл этого жеста: «Братья героев июня, этих оклеветанных тружеников, которые восстали с криком „хлеб или свинец“ и сумели так славно сражаться и умереть, обязаны смыть то проклятие, какое буржуа, безжалостно их истреблявшие, наложили на их память»[1246].

Сходный аргумент выдвигается и по поводу Искупительной часовни памяти Людовика XVI и Марии-Антуанетты: Комитет общественного спасения выпускает декрет о ее разрушении 5 мая 1871 года, по той причине, что она представляет собой «постоянное оскорбление первой революции и непрестанный протест против приговора, вынесенного народом»[1247], а именно узаконенной Конвентом казни Людовика XVI. В ту пору, когда Коммуна восстанавливает революционный календарь и некоторые революционные названия, сохранение памятника, воздвигнутого во искупление цареубийства, становится неприемлемым. На то, что искупительный памятник на площади Людовика XVI «наносит оскорбление нации», сторонники его сноса ссылались начиная с 1830 года[1248].

Это мстительное иконоборчество, стремящееся восстановить честь оскорбленного прошлого, не утрачивает актуальности в течение всего XIX века. Причем оно не удовлетворяется простым уничтожением следов гражданской розни. Оно заменяет одно искупление другим и создает в результате бесконечную цепь взаимных обвинений. Мстительное иконоборчество питается «взрывчатой памятью», долгое время остававшейся под спудом, — памятью побежденных, которых революционная эпоха ненадолго превратила в победителей[1249].

С этих пор перечень предметов, которые недопустимо демонстрировать в публичном пространстве, становится практически безграничным. Иконоборцы могут избирать себе мишени в прошлом куда более отдаленном, чем сравнительно недавняя Французская революция. Так, автор одной петиции 1831 года требует разрушения парижских памятников Людовику XIII и Людовику XIV ради того, чтобы воздать должное их жертвам — протестантам или солдатам:

С какой стати терпеть на Королевской площади Людовика XIII, который пренебрег одним из прекраснейших свершений своего отца, развязав войну против протестантов? А в Ратуше и на площади Побед — Людовика XIV, который получал приказы от Кромвеля, отменил Нантский эдикт и за пятнадцать лет обрек на смерть 80 000 французских солдат?[1250]

Вероятно, по тем же мотивам либералы города Кан, должно быть протестантского вероисповедания, еще во время Июльской революции приговорили к сносу статую Людовика XIV. В ночь на 30 июля 1830 года они измазали черной краской ее постамент и оставили на нем надпись «Государство — это я. Отмена Нантского эдикта, драгонады», а затем набросили изваянию на шею веревку — знак заочной казни[1251]. Легальный государственный переворот, совершенный Карлом Х, разбудил воспоминания о тиранических поступках Людовика XIV, и его статуя начала оскорблять взор гражданина.

В 1848 году другой гражданин, житель Кале, потребовал снести колонну, установленную в честь высадки Людовика XVIII в 1814 году на французском берегу, поскольку она оскорбляет память тех, кто пал жертвой властей Реставрации, в особенности маршала Нея.

Гражданин мэр, — пишет этот неравнодушный человек мэру Кале, — позвольте мне привлечь ваше внимание к факту, который, как мне кажется, ранит, оскорбляет национальное чувство. Колонна в порту была воздвигнута, и Вам это прекрасно известно, под влиянием самого подлого подобострастия, дабы увековечить память о высадке короля Людовика XVIII, запятнавшего себя кровавыми деяниями. <…> В тот момент, когда Временное правительство объявляет, что намерено воздвигнуть памятник прославленному маршалу Нею, как можем мы по-прежнему терпеть в нашем городе такие вещи, которые напоминают о высадке его убийцы? Это было бы в высшей степени позорно[1252].

Сходная логика движет и иконоборцами-коммунарами, когда они 16 мая 1871 года сносят Вандомскую колонну. Разрушая колонну, они метят не только в изображение Наполеона и его ненавистного племянника, но также, поскольку колонна воздвигнута в честь Великой армии, в «милитаризм», прошлые и настоящие жертвы которого взывают к отмщению. Достойны внимания аргументы, которые приводятся в декрете о сносе, принятом 12 апреля 1872 года:

Ввиду того, что имперская колонна на Вандомской площади есть памятник варварству, символ грубой силы и ложной славы, утверждение милитаризма, отрицание интернационального права, постоянное оскорбление побежденных победителями, беспрестанное покушение на один из трех великих принципов Французской республики — Братство,

Постановляем:

Статья единственная: Вандомская колонна будет снесена.

Те, кто желает уничтожить знак, ставший неприемлемым после унизительного поражения 1870–1871 годов, вновь, как и их предшественники, ссылаются на заботу о памяти и чести побежденных. Эмблема наполеоновской славы сделалась пустым фетишем, знаком унижения патриотической гордости. Этот аргумент получает широкое распространение среди коммунаров — в клубах, газетах и неформальных дискуссиях. Феликс Пиа откровенно пишет об «искупительном деянии» и одобряет «разрушение самой выразительной и самой отвратительной эмблемы Империи» во имя тех, кто погиб по вине «милитаризма»: «Колонна изображает смерть четырех миллионов человек, принесенных в жертву богу войны и славе трех нашествий»[1253]. Другие иконоборческие высказывания, исходящие от более заурядных граждан, свидетельствуют о широкой популярности подобного дискурса. Один осведомитель времен Коммуны, дежуривший на Вандомской площади накануне сноса колонны, слышал такие речи: «Говорят, эта колонна сделана из меди! Да кто в это поверит! Она сделала из человеческих костей. Вот мы и посмотрим, как эти кости рухнут»[1254]. Эльзасский федерат Жан-Батист-Луи Канья, участвующий в конкурсе на замещение должности штабного офицера в середине мая 1871 года, отвечает на вопрос об оправданности сноса Колонны следующим образом:

Вандомская колонна, которая была воздвигнута в 1810 году в честь побед, одержанных французской армией над нашими так называемыми противниками при деспотическом и абсолютном правлении Наполеона I, только что под рукоплескания всех друзей человечества была снесена в соответствии с декретом Парижской коммуны, дабы эта злополучная страница нашей истории была навсегда вычеркнута из памяти. Так в будущем падут все тираны, которые уже много столетий угнетают народы, опираясь на невежество и суеверия масс. Наполеоновская легенда отжила свой век: будем надеяться, что она никогда больше не восстанет из пепла[1255].

Ответ был сочтен «удовлетворительным». Он построен на риторике damnatio memoriae: к забвению приговаривается изображение тирана, а также — и это менее обычно — вся «эпоха» как целое.

Старый религиозный аргумент, принадлежащий к древней иконоборческой традиции (борьба с поклонением идолам), в XIX веке эксплуатируется очень мало, даже когда вспыхивают гонения иконоборцев на религиозные знаки. В 1830–1831 годах редкие высказывания по поводу и в процессе иконоборческих выступлений вовсе не разоблачают культ изображений. Иконоборческие речи протестантов XVI века остались далеко позади. Порой в разгневанных рассказах о «разграблениях» церквей проскальзывают упоминания о «богохульствах», но, судя по всему, такие оценки были сугубо маргинальными[1256]. Что же касается оправдания иконоборческих актов, то для него используются другие аргументы: недовольство Католической церковью, обличение «иезуитизма» и «политической религии», а в феврале 1831 года — боязнь карлистского заговора. Сохранился продырявленный плакат, висевший около креста, установленного католическими миссионерами в Реймсе, и бесценный хотя бы по причине своей уникальности; написанный на нем текст прямо открывает резоны иконоборческой деятельности: «Следовало бы убрать этот хилый памятник и воздвигнуть на его месте колонну в честь отважных парижан, отдавших жизнь за отчизну. Если завтра крест не уберут, он будет сожжен». А на пьедестале креста с разных сторон было написано: «Долой иезуитов и их творение». Двумя днями позже рабочие спилили крест под крики «Да здравствует Хартия! Долой иезуитов и их шапочки!»[1257] Иконоборцы стремятся запечатлеть в пространстве передачу сакральности суверенному народу и его мученикам; кроме того, борясь со знаком креста, иконоборцы обличают миссионерское рвение, главенствовавшее в эпоху Реставрации. В судебном деле, касающемся разорения парижской церкви Богоматери Благой Вести 15 февраля 1831 года, упомянуты «возгласы против священников и карлистов» и флаги с надписью «Долой иезуитскую шапочку! Да здравствует свобода! Долой иезуитов!»[1258]. На заседаниях суда над участниками разграбления церкви Святого Лаврентия в том же феврале 1831 года упоминались крики «Долой бурбонские лилии!»[1259] Иначе говоря, иконоборцами движет вовсе не стремление к дехристианизации страны, но лишь желание воспрепятствовать восстановлению власти Бурбонов.

Реконструировать иконоборческий дискурс, сопровождавший уничтожение религиозных изображений во время Коммуны 1871 года, затруднительно. Версальские источники и версальская историография покрывают высказывания коммунаров толстым слоем фантазматических толкований и интерпретируют события 1871 года посредством понятий «дехристианизация» и «вандализм», актуальных для года 1793-го. Поступки коммунаров в такой оптике — это вандализм и «негодяекратия»[1260], иконоборчество — политика tabula rasa, коммунары — новые санкюлоты. «Они не уважают ни религию откровения, ни историческую традицию, ни видимые знаки прошлого, каковы бы ни были эти реликвии — бронзовые, мраморные или нарисованные на холсте»[1261], — пишет Филибер Одебран, который, как мы уже видели, сходным образом возмущался поведением иконоборцев сорок восьмого года в Тюильри.

Если исходить только из речей коммунаров, достоверных или им приписываемых, реконструировать однородный и связный иконоборческий дискурс невозможно. Конечно, очень жесткие антиклерикальные высказывания звучали там регулярно: иконоборцы обличали «святош», «религиозные касты», «пустосвятов и пустосвяток»[1262], «бандитов», которые «истребляли массы»[1263]. Нередко можно было прочесть или услышать святотатственные речи против Господа — «людоеда», с которым следует «покончить»[1264], Богоматери-«шлюхи»[1265] или Иисуса-«вонючки»[1266]. Коммунары занимали церкви, разграбили некоторые из них, многократно совершали там разнообразные кощунственные действия — мы к ним еще вернемся. Однако все это не подкреплялось сколько-нибудь связным иконоборческим дискурсом, который бы содержал призывы к систематическому уничтожению религиозных «идолов» и истреблению реликвий ради того, чтобы положить конец «суевериям». С этой точки зрения коммунар 1871 года вовсе не брат-близнец санкюлоту года 1793-го, который боролся против «гремушек» и «игрушек» фанатизма и прочих «подлостей, именуемых реликвиями»[1267]. 15 мая клуб Революции в секции Ла-Шапель принимает резко антиклерикальную резолюцию, призывающую к «отмене культов, немедленному аресту священников <…>, продаже их имущества, как движимого, так и недвижимого»[1268], но в ней ни слова не говорится о священных образах. Что же касается приказов об удалении распятий из школ, которыми руководили священники, его в основном объясняют заботой о «свободе совести» в секуляризованном пространстве[1269]. Знаменитый автор «Времени вишен» Жан-Батист Клеман, атеист и вольнодумец, обращаясь к директорам школ восемнадцатого округа, призывает «убрать с глаз детей все, что могло бы напомнить о вздоре, каким их слишком долго пичкали. В наших школах нам больше не нужны ни религиозные картины и книги, ни кресты, ни статуэтки святых»[1270]. Но он не распространяется о своей ненависти к идолам и не призывает осквернять святыни, чтобы бросить вызов Богу «иезуитов».

Если кое-где и приводятся аргументы сугубо иконоборческие, объясняются они прежде всего описанной выше искупительной логикой. Разрушения образов или разграбления церквей оправдываются необходимостью отомстить за «преступления», совершенные Церковью, за сексуальные насилия или злоупотребления. Так, Гюстав Марото, юноша двадцати одного года от роду из окружения Валлеса, блестящий редактор газеты «Гора» (La Montagne), пишет 21 апреля 1871 года, обращаясь к духовенству: «Бойтесь гнева народного. Если по случайности народ займется вашими прегрешениями, если он сочтет ваши злодеяния, если вспомнит невинных девушек, которых вы обесчестили или свели с ума, и детей, чей ум вы отупляли и иссушали, от ваших церквей не останется камня на камне» [курсив наш. — Э. Ф.]. Сходным образом 19 мая 1871 года один из редакторов газеты «Пролетарий», посетив заведение братьев христианских школ на улице Святого Бернара (Сент-Антуанское предместье, одиннадцатый округ) и обнаружив странную исповедальню с пристроенным «будуаром», намекает на мерзости, которые там, должно быть, происходили, и призывает по этой причине покончить с фетишами и идолами — лицемерными покровами, наброшенными на «отвратительный» разврат:

Повсюду оно и то же: портреты, иконы, Христос, добрые девственницы, которые гримасничают или поднимают лица, искаженные полумраком, к потолку, как бы прося, чтобы их вывели из этого мрачного места, которое они слишком давно украшают. Мы вышли оттуда, убежденные, что необходимо безотлагательно освободить это место и удалить оттуда все те нечистоты, какие заполняют его теперь[1271].

В сходном ключе, на сей раз по поводу трупов «юных женщин», обнаруженных в церкви Святого Лаврентия (мы к ним еще вернемся), коммунары обличают лицемерное поклонение идолам: «Девы, ангелы, Иисус — все это лишь прикрытие для преступлений. Народ будет им судьей. Он убивает католицизм, разоблачая его преступления»[1272].

Гражданская бдительность: взор гражданина

В этих взаимоотношениях между гражданами и изображениями участвует еще третья сила — представительная власть, к которой косвенно апеллируют граждане. Внимание к знакам, считающимся неприемлемыми, — это еще и проявление бдительного гражданского надзора за делегатами суверенного народа. Посредством уничтожения ненавистных знаков иконоборцы контролируют верность новых властей изначальному смыслу революции. Но вмешиваясь в распоряжение политическими знаками и почестями, они становятся самопровозглашенной суверенной властью. Через несколько дней после революции 1830 года, 6 августа, в городе Туркуэн мэр, ставленник Бурбонов[1273], испытал это на себе, когда получил угрожающую бумагу, касающуюся герба Франции на фронтоне мэрии:

Г-н мэр,

Если вы в течение суток не удалите подлые лилии с вашего дома и с вашей мэрии, все будет разгромлено и у вас, и в мэрии. Если не послушаетесь и немедленно не прикажете вашим полицейским завести трехцветные кокарды, им крышка. Долой мэра!

Подпись: чернь. Исполняйте, что сказано[1274].

«Чернь» — клеймо, вывернутое здесь наизнанку и примененное к суверенному народу, — использовано ради наибольшей ясности: предполагается, что такого приказа власть ослушаться не сможет. Авторы других обличительных писем пытаются, как и в 1814–1815 годах, прикрываясь верностью новейшим политическим веяниям, свести счеты с местными противниками и пригвоздить к позорному столбу того или иного мэра, который слишком медлит со сменой знаков власти[1275]. В конце августа 1830 года жандармы, еще сохранившие на мундирах пуговицы с лилиями, подверглись критике и даже нападениям во многих точках королевства, поскольку гражданам казалось, что у них крадут начавшуюся революцию[1276]. Петиции, направленные в палату депутатов и также требовавшие удаления бурбонских лилий, хотя звучали менее агрессивно, имели аналогичную функцию: бдительные граждане неусыпно следили за правительством, подозреваемым в предательстве.

Те же механизмы пускаются в ход в феврале 1831 года, когда слухи о карлистском заговоре порождают иконоборческий кризис: суверенный народ вправе потребовать от своих представителей убрать из публичного пространства знаки, которые по-прежнему его засоряют; в противном случае он сам исполнит требуемое, а может быть, даже окажет физическое воздействие на предателей. Сходным образом в 1848 году иконоборцы опять-таки стремятся своими действиями привлечь внимание республиканских властей и обязать их визуально обозначить свой разрыв с прежним порядком. Иконоборчество служит залогом — пускай и не слишком серьезным — установления Республики по-настоящему демократической и социальной.

В этом отношении чрезвычайно показателен пример «бронзового коня» — лионской конной статуи Людовика XIV[1277]. В 1848 году в Лионе, где память о Революции — и ее иконоборчестве — жива и актуальна, а социальный вопрос стоит как нельзя более остро и все опасаются начала гражданской войны, «бронзовый конь» на площади Белькур притягивает всеобщее внимание и становится яблоком раздора для групп, борющихся за власть и ведущих полемику по самым конкретным вопросам: труд, образование, праздники и публичное пространство, вооружение граждан и проч. Сразу же после Февральской революции в республиканские и демократические газеты начинают поступать гневные письма с требованием убрать надпись с цоколя статуи[1278]. Надпись эта содержала намек на снос ее предшественницы, уничтоженной в 1792 году, «во времена неправедные» (iniquis temporibus), и потому трактовалась как «оскорбление нашей первой Революции»[1279]. В тот момент еще не идет речи ни о том, чтобы уничтожить статую, ни даже о том, чтобы убрать ее с площади. Временные муниципальные власти ограничиваются ее косметическим преображением: на руку Людовику XIV повязывают трехцветное знамя, пьедестал красят розовой краской (белый вышел из моды), а надпись переписывают в революционном духе[1280]. Эта новая надпись превращает памятник королю в «собственность нации», республиканскую святыню (на одной из граней пьедестала красуется теперь «Свобода Равенство Братство») и предмет местной гордости («гениальное творение гражданина Лемо, лионского скульптора»).

Но c течением времени местные противоречия нарастают, и глашатаи социальной Республики уже не желают удовольствоваться этим iconoclash. Центральный демократический клуб, федерация демократических клубов лионского региона и рабочая гражданская милиция (так называемые «Ненасытные») желают оставить свой отпечаток в символическом пространстве города. Отсюда такие — вызвавшие скандал — события, как посадка многочисленных деревьев свободы (по меньшей мере сто пятьдесят в агломерации), установка на центральной площади квартала Перраш аллегорической статуи под названием «Суверенный народ» и процессии в «красных» кварталах с участием живых аллегорий, изображающих «Человека из народа»[1281]. Живую аллегорию суверенного народа триумфально проносят по улицам участники «праздника юнцов» в квартале Ла-Гийотьер[1282]. Гражданские праздники множатся и соперничают в демонстрации революционных эмблем; вооруженные граждане расхаживают по улицам и поют революционные гимны; стены домов покрываются «афишками всех цветов радуги»[1283]; пространство улиц и площадей становится «кабинетом для чтения под открытым небом»[1284]… Праздник в честь открытия 16 апреля статуи «Суверенного народа» начинается с шествия клубов, рабочих корпораций и «Ненасытных», которые проходят по всему городу и не отказывают себе в удовольствии сделать остановку на площади Белькур: нетрудно вообразить визуальный шок от сосуществования в одном пространстве «Суверенного народа» и «бронзового коня». И вот тут — в контексте подготовки к выборам в Учредительное собрание — начинают раздаваться голоса, требующие удалить с площади изваяние «деспота». Ходят слухи о скором сносе статуи, о ее замене «гением свободы»[1285].

Демократ Жильбер Рандон, поэт-песенник и рисовальщик, берется за перо и через газету «Суверенный народ» обращается к муниципальным органам — не от собственного имени, а от имени «народного чувства». Глаз гражданина, пишет Рандон, не может больше терпеть «это отвратительное и наглое изображение» «надменнейшего из тиранов» «в несколько шагах от дерева свободы и статуи суверенного народа»: следует если не уничтожить статую, то по крайней мере убрать в музей, а городу Лиону поднести памятник, достойный его возрождения и обновления. Рандон хочет видеть на этом месте «монументального льва, разрывающего своими могучими когтями презренные и ненавистные знаки рабства и тирании»[1286]. Центральный клуб присоединяется к требованию скрыть — если не уничтожить — оскорбительное изваяние и оказывает давление на муниципальные власти. В тот момент, когда в новой Республике борются две концепции представительства, инклюзивная и эксклюзивная, это требование вовсе не выглядит анекдотическим[1287].

Муниципальные власти уступают давлению, и избранный временный мэр, Эмиль Лафоре, 9 мая 1848 года официально объявляет о снятии бронзового коня с пьедестала. С точки зрения консерваторов всех мастей, эта damnatio memoriae свидетельствует о тирании клубов — лионских и парижских[1288] — и заставит лионцев «отступить на десять веков назад <…> возвратиться во времена гуннов и вандалов»[1289]. Не меньше, чем исчезновение статуи, страшит некоторых граждан ее возможная замена каким-нибудь гипсовым изваянием, «заимствованным из языческой мифологии», какой-нибудь «полуодетой богиней во фригийском колпаке»[1290]. Призраки Террора тревожат благонамеренных «порядочных людей»[1291]. Следствием всего этого становится гражданская мобилизация на письме и на деле: днем и ночью около статуи дежурят группы лионцев — одни стремятся ее защитить, другие — снести; здесь же ведутся дискуссии по поводу достоинств и грехов обвиняемого памятника. «Граждане художники», причисляющие себя к «республиканцам вчерашнего дня», призывают «трудовой народ, любящий художества» создать «патриотическую гвардию для охраны шедевра Лемо» и поговаривают даже о «крестовом походе» против «современных вандалов»[1292]. Со своей стороны, республиканцы-демократы приглашают единомышленников, в особенности рабочих из «красных» кварталов и «жителей квартала Красного Креста, этого священного Сиона свободы», прийти к статуе и высказать твердое намерение с ней покончить[1293]. «На площадях и улицах идут горячие споры»[1294] между иконоборцами и иконопочитателями. Спорщики, многие из которых вооружены, готовы перейти в рукопашную. Одна из женщин дает оппоненту пощечину[1295].

О произносившихся там речах мы знаем только в пересказах и потому опираться на них не можем. Точно известно одно: главным предметом спора становится политическая фигура Людовика XIV, читается «настоящий курс истории, насыщенный нелестными эпитетами и обращениями к бронзовому королю», причем, к великому возмущению консерваторов, в этих опасных дискуссиях на равных правах участвуют пролетарии и нотабли, невежды и ученые[1296]. Другой скандал: простые граждане, возомнив себя художниками, подсказывают, как можно преобразовать памятник: в лучших традициях революционной трансформации знаков убрать лилии c королевской мантии, заменить корону на фригийский колпак или даже вообще поставить на этом месте новую статую. Один из этих граждан берется за перо, чтобы предложить свой вариант: на этой площади следует воздвигнуть «колоссальную бронзовую статую суверенного народа, который <…> будет держать в руках огромную порванную цепь, накинутую на шею великого короля»[1297].

Разлад в мнениях по поводу спорного памятника не сводим ни к столкновению буржуазии и простого народа, ни даже к соперничеству между республиканцами «умеренными» и «передовыми». Бронзовый конь высвечивает конфликты на нескольких уровнях. К горячим спорам об организации труда, к реальным расхождениям во взглядах на природу народного суверенитета прибавляется дискуссия о могуществе знаков в новой Республике. Некоторые республиканцы из числа «передовых», всерьез интересующиеся социальными вопросами, как, например, Мариус Шастен, бывший редактор газеты «Эхо фабрики», выступают против удаления памятника по двум причинам: это станет насилием над «народным суверенитетом», а вдобавок явится, по сути, «ребяческим» анахронизмом[1298]. В самом деле, Республика, неизбежное следствие «прогресса», лишила жизни знаки умершего прошлого: статуя абсолютного монарха по этой причине утратила свою негативную ауру. Поэтому, пишет Шастен, «мы так же ничего не имеем против статуи Людовика XIV, как самые ревностные христиане сегодня не имели бы ничего против установки на публичной площади Фидиева Юпитера-олимпийца»[1299]. Другие, напротив, по-прежнему видят в знаке не только ненавистный референт, но и живое оскорбление всего, что встает за словом «Республика», эмблему, вокруг которой объединяется вся «тайная реакционная партия»[1300]. Статуи на публичных площадях, гражданские семафоры, не могут быть оторваны от сообществ, которые себя с ними отождествляют.

Перед лицом этого бронзового коня, который, кажется, «уже наделал столько шуму в мире, сколько и конь троянский»[1301], посланник центральной власти Мартен Бернар, лично, пожалуй, сочувствующий сносу статуи, решает его отложить, чтобы охладить страсти. Точнее говоря, он напоминает о правовом принципе, узаконенном еще в эпоху Реставрации: публичные почести и памятники находятся в юрисдикции суверенной власти, в данном случае центрального правительства Республики, а не в юрисдикции власти муниципальной[1302]. Дело откладывают. Это, впрочем, не помешает «красным» клубам вплоть до июля 1848 года подавать прошения об удалении бронзового коня с площади[1303]. Однако после демонстрации-восстания 15 мая 1848 года, разгрома «Ненасытных» в Лионе, а затем подавления июньского восстания 1848 года в Париже соотношение сил на местном и национальном уровне изменяется. «Бронзовый конь», почтенная «собственность нации», продолжает, как и прежде, стоять на площади Белькур. О гражданском конфликте вокруг изваяния напоминают только следы надписей на пьедестале — стертых, а затем написанных заново.

Хирургическая точность: иконоборчество и iconoclash

За пределами этой площадки для споров об иконоборчестве конкретные операции по отбору предметов для разрушения производятся согласно неким неформальным правилам. Первое из них касается памятников, считающихся достойными звания национального наследия: они признаются неприкосновенными. Революционеры XIX века хорошо помнят о клейме вандалов, изобретенном во времена «Террора», и стремятся его избежать. Это оказывает влияние и на их слова, и на их жесты. Люди XIX века постепенно усваивают понятия «ценность старины», «историческая ценность», «мемориальная ценность», которые впервые начали использоваться во время Революции, а в начале ХХ века были превращены в теоретические концепты Алоизом Риглем[1304]. Усваивают ее и сами иконоборцы, правда, в форме общих мест. Некоторые участники восстания, включая рабочих, твердят об уважении к «памятникам», исходя из сакральности всего прекрасного и древнего. В феврале 1848 года рабочий-обойщик Теодор Сикс — между прочим, профессиональный революционер и убежденный республиканец[1305] — грубо прерывает депутатов палаты, высказывающих иконоборческие намерения. «Зачем разрушать? — спрашивает он товарищей. — Зачем стрелять по картинам? Мы показали, что не следует угнетать народ; покажем теперь, что народ способен уважать памятники и почитать победу!»[1306] Другой участник восстания сорок восьмого года, Луи-Шарль Малле, сам себя называющий «республиканцем свежеиспеченным, но весьма упорным», утверждает, что «уничтожению в Тюильри некоторых исторических полотен» он препятствовал «стократно повторенным криком „Уважайте картины!“»[1307]. Некий лионский демократ в 1848 году, в самый разгар дискуссии о «бронзовом коне», тоже отрекается от любого вандализма: «Я республиканец и демократ, но я не вандал, и пусть у меня отсохнет рука, если я приму участие в уничтожении национальной собственности»[1308]. Сходным образом в мае 1871 года коммунар Антуан-Матье Деме, рабочий-скульптор и член Первого интернационала, напоминает после разрушения дома Тьера на площади Сен-Жорж о необходимости сохранить предметы античного искусства из частной коллекции политика: «Не забывайте, что эти мелкие бронзовые вещицы принадлежат истории человечества, а мы хотим сохранить прошлое человечества в наставление будущему. Мы не варвары»[1309].

Но сколько бы ни звучало отрицаний, именно потребность в сохранении наследия диктует необходимость отбора и выбора, удаления знаков, кажущихся оскорбительными, и защиты произведений искусства, достойных служить уроком грядущим поколениям. Этот императив, уже упоминавшийся в связи с ритуальными грабежами, сопровождает революции XIX века и воспроизводит механизмы, хорошо отлаженные со времен Французской революции[1310]. Конечно, мечта о разумном иконоборчестве сбывается далеко не всегда; эта утопия потерпела поражение при Коммуне во время Кровавой недели[1311] с ее пожарами или во время всплесков антиклерикального насилия как в 1830–1831‐м, так и в 1871 году. Что же касается защиты произведений искусства, она далеко не всегда совершается спонтанно. Немалому числу разрушительных жестов кладет конец только активное вмешательство культурных посредников — мы уже подчеркивали это, когда говорили о судьбе Тюильри в 1848 году. В феврале 1831 года, во время иконоборческого кризиса, вызванного событиями вокруг церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, решающим обстоятельством, ограничившим масштаб разрушений, оказалось, судя по всему, посредничество некоторых влиятельных нотаблей. Так, по некоторым сведениям, республиканец Франсуа Араго, стоявший во главе отряда национальной гвардии, спас от возможных атак собор Парижской Богоматери, а адвокат Гортензий де Сент-Альбен отвел иконоборческую угрозу от статуи Мальзерба во Дворце правосудия, которую иконоборцы приняли за статую святого; адвокат, впрочем, апеллировал не к наследию, а к политике: «Это друг народа»[1312]. Большую часть картин из церкви Сен-Жермен-л’Осеруа спасли от иконоборческих кинжалов национальные гвардейцы, перенесшие их по соседству, в Лувр[1313]. Наконец, 4 сентября 1870 года в Ратуше депутат-республиканец Эжен Пеллетан отговорил толпу от намерения изрезать один из портретов Наполеона III; взобравшись на рояль, он полтора десятка раз прокричал: «Не трогайте эту дрянь!»[1314] — аргумент парадоксальный, поскольку именно необходимостью очистить пространство от «дряни» обычно оправдывали свои действия сами иконоборцы.

Впрочем, представление о рассудительных «ученых» или «нотаблях», способных усмирять революционные толпы, — это, в сущности, не более чем социальная конструкция. Потому что случаются и ситуации противоположные, когда нотабли или люди из «хорошего общества» призывают к разрушению либо ради того, чтобы усмирить эти толпы, с которыми якобы нельзя справиться никаким иным способом, либо ради удовлетворения собственных амбиций. Все в том же феврале 1831 года мэры двух парижских округов по собственной инициативе предлагают убрать кресты с бурбонскими лилиями с церкви Сен-Жермен-л’Осеруа[1315] и с собора Парижской Богоматери, — чтобы, по их собственным словам, избежать разрушений более масштабных. В Монпелье и в Лилле в сходных обстоятельствах студенты и буржуа антиклерикальных взглядов возглавляют иконоборческие акции и призывают снести крест католической миссии в первом городе и свалить на землю, а затем разбить статую герцога Беррийского — во втором.

Однако, несмотря на все перечисленные эпизоды, очевидно, что иконоборцы не в меньшей степени, чем все прочие, исходят из необходимости охранять наследие. Поэтому в большинстве своем они действуют с хирургической точностью. Если время восстания — это эпоха заочных казней и поносительных процессий, то время революционное и послереволюционное — период изъятий точечных и тщательно оговоренных. Иконоборчеством занимаются в основном профессионалы, рабочие или художники; действуют они очень технично и занимаются в основном миниатюрными эмблемами. С этой хирургической точностью, например, происходит удаление лилий с публичных памятников и церковных зданий в 1831 году. В этом отношении интересна ситуация в Лилле, очень подробно документированная. После разрушения статуи герцога Беррийского на Концертной площади муниципальные власти решают положить конец иконоборческому кризису, а для этого с 17 февраля по 8 марта 1831 года возглавляют масштабную кампанию по избавлению города от предосудительных знаков, как то: живописный портрет и бюст Людовика XVIII в салоне мэра, остатки статуи герцога Беррийского на Концертной площади, его надгробие в церкви Святого Маврикия, лилии в театральных залах и на пожарной каланче, а также внутри и снаружи четырех церквей. Три плотника возводят и разбирают леса; архитектор и инспектор, надзирающий за работами, контролируют процесс; возчики увозят «полные тачки мусора»; столяры осторожно снимают лилии и убирают в запасники изображения Людовика XVIII; слесарь и кровельщики распиливают металлические лилии и крест; каменщики и рабочие, счищающие песок, разбирают камень за камнем памятники, посвященные герцогу Беррийскому, в частности надгробие над могилой в церкви Святого Маврикия, где похоронены его внутренности[1316]. Внутренности откладывают в сторону и сохраняют отдельно, а аллегорическую скульптурную группу старательно разбирают на части: статую религии спрятали за исповедальней, а затем использовали в церкви для украшения крестного пути на Голгофу, аллегорию Лилля с цветком лилии в руке отвезли на склад скотобойни, а мраморный медальон с изображением герцога «продали старьевщикам»[1317]. Разделение труда, хирургическая точность при удалении знаков, сохранение или вторичное использование памятников: иконоборчество отдаляется от карательного правосудия, распространенного во время восстания.

Вообще травестирование применяется гораздо шире, чем простое уничтожение. Закрашивание, замазывание, соскребание, перенос на другое место встречаются повсеместно; такое иконоборчество граничит с явлением, названным iconoclash. Речь идет о том, чтобы в обстановке повышенной эмоциональной напряженности придать предосудительным памятникам или знакам нейтральный характер и тем уберечь их от полного и окончательного разрушения. Этот бриколаж, однако, не проходит бесследно. Статуя, убранная с публичной площади и спрятанная от людских глаз, сохраняет свою физическую целостность, но теряет «ауру» и «выставочную ценность». Христос, укрытый куском полотна, конечно, избегает осквернения, но фактически оказывается низвергнут до статуса обычного предмета и утрачивает свою «культурную значимость». В 1830‐м, затем в 1848‐м, а затем в 1870–1871 годах многие скульптурные портреты старых королей были спасены от уничтожения сходным способом: им давали в руки флаг, прикрепляли кокарду, надевали на голову фригийский колпак и тем не просто изменяли облик памятников, но доводили ситуацию до абсурда. В 1830 году в Париже повстанцы вручают трехцветные флаги статуям Генриха IV на Новом мосту, Людовика XIII на Вогезской площади и Людовика XIV на площади Побед. В Кане статуе Людовика XIV грозит серьезная опасность, но появление на гербе, в руке и на голове короля трехцветных кокард смиряет ярость иконоборцев[1318]. В Реймсе статуе Людовика XV тоже всучили трехцветный флаг, а лилии с гербов и решеток сбили[1319]. Соположение двух знаков с противоположными референтами — изображения дореволюционного монарха и трех революционных цветов — не оставляет, фигурально выражаясь, камня на камне от этих памятников, заново воздвигнутых и с большой помпой открытых в царствование Бурбонов. Этот диссонанс вызывает негодование сторонников старого порядка, которые считают, что милые их сердцу памятники подверглись осквернению. «Невозможно спокойно смотреть на трехцветный флаг в руках Генриха IV и Людовика XIV, — пишет в 1831 году автор одной из петиций. — Когда бы эти два великих монарха могли на мгновение ожить, они изумились бы, узрев в своих руках стяг, столь отличный от того, под которым они сражались»[1320].

Другая альтернатива уничтожению — сокрытие изображения от глаз публики. Покрыть тонким слоем извести, гипса или шпаклевки[1321]; перенести в наглухо закрытое помещение; набросить сверху кусок материи или скрыть за лесами — все это варианты компромисса, годные для того, чтобы переждать тяжелые времена, а когда иконоборческий кризис пройдет, добиться возвращения памятника в прежнее состояние. В конфликтные моменты, когда взор становится особенно чувствительным, важно уберечь предосудительные знаки от посторонних взглядов. Орлеанистское государство охотно пользовалось этой тактикой в момент иконоборческого кризиса в феврале 1831 года, фактически секуляризируя часть публичного пространства: в это время многие кресты католических миссий были убраны с глаз долой, а распятия в судах временно укрыты кусками ткани[1322]. Администрация не только отыскивала оскорбительные изображения, но и превентивно скрывала их от глаз потенциальных иконоборцев. Так, префект полиции 23 февраля 1831 года тревожится о судьбе Пантеона (вновь сделавшегося храмом гражданской доблести в августе 1830 года) и предлагает укрыть брезентом фреску Гро, изображающую апофеоз святой Женевьевы, а точнее сказать, ту часть этой фрески, что посвящена Людовику XVI и эпохе Реставрации: «ее вид в нынешних условиях не может не оказать воздействия самого неблагоприятного»[1323]. Подобные компромиссы были возможны и при Коммуне: так, в Центральной городской больнице в ту пору, когда ею руководил коммунар Паже, распятия остаются висеть на стенах, но их прикрывают букетами сирени[1324].

Впрочем, невидимость сама по себе необязательно разрешает конфликты. Иконоборцы могут ею не удовлетвориться и счесть сокрытие или маскировку знака предательством суверенного народа. Архитектор Пер, которому было поручено удалить с барельефов арки на площади Карусели изображение герцога Ангулемского, получает обвинения в «карлизме» и оскорбления только за то, что советует рабочим действовать осторожно, чтобы не повредить скульптуры[1325]. С другой стороны, сообщество, которому скрываемый знак дорог, может усмотреть в его удалении из публичного пространства оскорбление святыни. В данном случае, точно так же как в истории с «перемещенными культурными ценностями», которые нередко именуют «похищенными»[1326], на первый план выходит вопрос о месте, отведенном знаку или образу, причем значение имеет как то место, откуда его изымают, так и то, куда его отправляют. «Присутствие отсутствия», пустота, оставшаяся на месте удаленного знака, сама по себе становится осквернением святыни. Этот вывод справедлив применительно к религиозным материям: перемещение креста католической миссии из открытого пространства в закрытое нарушает всю «теологию зримости»[1327], основанную на ресакрализации публичного пространства. Точно так же обстоит дело и с предметами политическими. Наконец, вывод этот справедлив и с точки зрения художественной: перенос статуи, созданной для того, чтобы стоять под открытым небом, в замкнутое пространство, пусть даже это пространство музея, отнимает у нее часть эстетических достоинств. В 1848 году при обсуждении вопроса об удалении памятника Людовику XIV с площади Белькур в Лионе некоторые из участников дискуссии возражали против такого решения, потому что видели в нем презрение к художественной стороне дела и замаскированную казнь статуи: «Перемещение уничтожит одно из достоинств, которому Лемо [скульптор] придавал большое значение, а именно соотношение между размерами статуи и площадью, на которой она установлена. <…> Итак, переместить — значит нанести памятнику существенный урон»[1328]. Здесь на новом этапе воспроизводится часть классических аргументов, выдвинутых еще в 1790‐е годы Катремером де Кенси, который возражал против самого принципа художественного музея — музея-кладбища, музея-тюрьмы, музея-хаоса[1329].

3. Иконоборческие циклы и разрывы

Чтобы лучше уловить логику постреволюционного иконоборчества, нужно восстановить его собственную темпоральность — темпоральность одновременно и дискретную, и циклическую. Революционный миметизм ведет к более или менее осознанному и ответственному воспроизведению ритуальных жестов — таких, как уничтожение лилий. Тем не менее после каждого революционного взрыва (и в 1830‐м, и в 1848‐м, и в 1870 году) мишени атаки, способы овладения властью, масштаб предстоящего визуального обновления обсуждаются заново. Изучение иконоборческих циклов, а также «перезарядок» иконоборчества (позже мы уточним, что подразумевается под этим словом) позволяет понять, каким образом временно забытые знаки внезапно превращаются в сверхзначимые и вызывающие эмоциональное потрясение, причем во время каждой революции этот процесс развивается по-разному.

Избавиться от политической теологии, 1830–1831

В месяцы, последовавшие за Июльской революцией, социально-политические противоречия не только не разрешаются, но, напротив, резко усиливаются из‐за ощущения «украденной» революции и серьезнейшего социального кризиса: множатся антифискальные бунты и антиклерикальные демонстрации, рождаются рабочие сообщества; республиканская оппозиция открыто выражает свой протест, в частности во время суда над экс-министрами Карла Х (в декабре 1830 года); отказ новой власти от помощи европейским революциям (в Бельгии, а затем в Польше и в Центральной Италии) вызывает возмущение; угроза реставрации Бурбонов остается вполне реальной. Избавление от неприемлемых знаков происходит в тесной связи со всеми этими конфликтами.

Кризис в использовании труда рабочих и их сопротивление машинам — «убийцам рабочих рук» приводят к многочисленным луддитским акциям, по-новому оцененным в историографии последних лет[1330]. Когда рабочие разбивают машины, означает ли это, что иконоборчество распространяется на производственную сферу? Историки подчеркивают, что луддитские жесты можно интерпретировать по-разному: как «коллективный торг посредством бунта» (Эрик Хобсбаум), как защиту «настоящего права», справедливости и коллективных умений, сопротивление либеральной политической экономии, «убивающей рабочие руки» (Франсуа Жарриж). Но если в какой-то мере машину атакуют как символ, прежде всего она вызывает ненависть как конкретное орудие производства, и в этом смысле рабочие, разбивающие машины, не иконоборцы. Вдобавок «победители» 1830 года сделали все, чтобы воздвигнуть непроницаемую перегородку между законным иконоборчеством, направленным против политических знаков, и разрушением машин, считающимся архаическим и даже контрреволюционным. Литография Ланглюме по рисунку Машеро, сделанная в августе 1830 года, изящно иллюстрирует эту границу между политическим иконоборчеством и вандализмом тех, кто разбивает машины (ил. 15). Иезуит шепчет на ухо рабочему с обнаженными руками: «Разбивайте ваши машины!» А тот отвечает: «Уже исполнено, святой отец Игнатий» — и указывает на разбитый бюст Карла Х. Если приглядеться, можно увидеть, что бюст этот, украшавший общественный фонтан, представляет собой карикатурное изображение свергнутого короля в виде иезуита, а рядом валяется кувшин — еще один намек на Карла Х![1331] На стене различимы политические граффити: «славный тупица» и «перемена квартиры», официальное же объявление гласит: «Старые государственные ведра ликвидированы»[1332]. Рядом с разбитым бюстом Карла Х валяются фрагменты других изваяний, по-видимому Наполеона и Людовика XVI. Гравюра содержит настоящий социальный и политический катехизис: политическое иконоборчество входит в законный репертуар, сделавшийся со времен Революции ритуалом и рутиной; напротив, разбивать машины не следует, поскольку технический прогресс неотрывен от прогресса политического; настоящая внутренняя угроза обществу — это угроза клерикальная.

Ил. 15. «Разбивайте ваши машины! — Уже исполнено, святой отец Игнатий»

В самом деле, главная иконоборческая чистка, произведенная сразу после революции 1830 года, касается прежде всего теолого-политического содержания эпохи Реставрации — не только эмблем свергнутой династии, но также символов знаменитого и фантазматического «союза трона и алтаря», а равно и основных искупительных памятников, воздвигнутых в память о жертвах Революции. По мере нарастания антиклерикальных настроений, направленных против «иезуитов» (в самом широком смысле слова) и некоторых внешних проявлений католического культа, учащаются атаки на кресты католических миссий. Их присутствие в публичном пространстве воспринималось как след той духовной реконкисты, какая была предпринята в эпоху Реставрации, как «напоминание о золотом веке иезуитизма и Конгрегации»[1333]. А наличие на многих из них бурбонских лилий превращает их заодно в тайные эмблемы легитимизма. Историк Майкл Файер насчитал между 1830 и 1832 годами в общей сложности более сотни покушений на кресты миссий; в реальности их, по всей вероятности, было гораздо больше[1334].

Вокруг крестов продолжаются те конфликты и схватки, которые в эпоху Реставрации разыгрывались вокруг миссий[1335]. К ним прибавляются новые столкновения между властями гражданскими и религиозными, поскольку часть духовенства отказывается публично возносить молитвы за короля-гражданина и вывешивать на колокольнях церквей «революционное» и, следовательно, святотатственное знамя. В более же общем плане под вопрос ставится само присутствие религиозных знаков в публичном пространстве. Некоторые толкователи новой Конституционной хартии доходят до требования ради нейтральности публичного пространства удалить религиозные символы отовсюду, кроме зданий культа. Петиции за снятие крестов католических миссий вызывают контрпетиции в защиту «знаков спасения»[1336] или отчаянные воззвания, обращенные к общественному мнению[1337]. Гражданские власти, в частности префекты и мэры, стараются договариваться с духовенством о переносе крестов внутрь церквей, реже — на кладбища.

Конфликт разрешается либо таким переносом, с которым прелаты скрепя сердце смиряются, либо, примерно в половине случаев, осквернением или даже полным уничтожением крестов. Их спиливают, реже сжигают или бросают в воду, изваяние Христа либо разбивают, либо оскверняют, а картины, изображающие стояния крестного пути, уничтожают. Осенью 1830 года все это происходит в основном ночью. В Невере в ночь с 22 на 23 сентября статую святого, помещенную на монументе в память о миссии 1817 года, «сбросили на землю и разбили на тысячу мелких кусочков»[1338]; в Поммёзе (епархия Мо) в ночь с 21 на 22 октября уничтожили небольшую Голгофу, размещенную в публичном пространстве в эпоху Реставрации; в Бурже ночью в канун Дня всех святых из земли вырвали кованый железный крест. Начиная с февраля 1831 года соотношение сил изменяется и теперь толпы иконоборцев могут действовать средь бела дня. На горе Мон-Валерьен в окрестностях Парижа, в обители миссионеров, тесно связанных со свергнутой династией[1339], не менее сотни рабочих-каменоломщиков уничтожают все составные части Голгофы, а кресты — в особенности Христа с центрального креста — разбивают на мелкие кусочки под радостное пение «Марсельезы» и «Парижской песни»[1340]. Национальные гвардейцы, призванные поддерживать общественный порядок, часто принимают в этих иконоборческих акциях самое активное участие. В городе Карпантрá они отпиливают у Христа руки и ноги[1341]. В Бóне сжигают крест католической миссии и даже, судя по некоторым данным, пляшут вокруг костра праздничную фарандолу[1342].

В конечном счете все конфликты разгораются из‐за перераспределения сразу после Июльской революции полномочий гражданской и религиозной власти в коммунах. Эти эпизоды — важный этап в долгом процессе секуляризации публичного пространства[1343]. В департаменте Гар политико-конфессиональное расслоение проявляется в борьбе не на жизнь, а на смерть между крестами миссии и деревьями свободы; первые служат семафорами католикам, близким к карлизму, вторые — «патриотам»-протестантам[1344]. За первыми нападениями на кресты миссий следуют осенью 1831 года слаженные атаки на деревья свободы — сейсмическая реакция на весенний иконоборческий кризис. В ноябре и декабре 1831 года жители коммун Соммьер, Сюмен, Сов, Льюк, Монфрен, в которых протестанты составляют незначительное меньшинство, безжалостно вырубают деревья свободы: ответом на это становится разрушение уцелевших миссионерских крестов. В коммунах, где живы воспоминания о прежних актах насилия, война знаков вспыхивает вновь от малейшей провокации или бравады. В Соммьере в ночь с 11 на 12 декабря национальные гвардейцы протестантского вероисповедания ходят по улицам с криками «Долой карлистов!», а карлисты, со своей стороны, собираются в местном «белом» кафе. Через несколько часов кто-то срубает под корень дерево свободы, посаженное возле поста национальной гвардии. На следующий день группы «патриотов» повреждают несколько крестов, а еще через день просто сваливают их на землю. Цикл насильственных действий, до этой поры чисто символических, рискует перейти в реальную фазу, и префекту приходится принять меры: он придумывает хитроумный ход, основанный одновременно на запугивании населения и равновесии наказаний. Объявив и дерево свободы, и крест публичными «памятниками», он приказывает восстановить их во время торжественного примирения двух сообществ, причем церемония новой посадки «революционного» дерева должна пройти в присутствии кюре, а восстановление «легитимистских» крестов — в присутствии протестантской национальной гвардии. Для поддержания порядка в деревне и устрашения жителей на площадь направляются солдаты и жандармы. Что же касается людей, ответственных за иконоборческие разрушения, их активно ищут; протестантов, осквернивших крест, задерживают, а торговца табаком, заподозренного в чересчур рьяном пособничестве карлистам, увольняют. Таким образом префект достигает двойного результата: избегает конфессионализации публичного пространства и при этом сохраняет гражданский мир.

Вообще «осквернители креста» наталкиваются на очень сильное сопротивление и религиозных, и политических сил. Во многих местах группы верующих встают на защиту крестов. Некоторые, как, например, в Монпелье, приносят клятву «умереть с оружием в руках за трофеи Господа нашего»[1345]. В Ниме в марте 1831 года для того, чтобы переместить крамольные кресты, приходится призвать 6000 солдат вдобавок к национальной гвардии, где преобладают протестанты. Три дня подряд толпа ревностных католиков: мужчины, женщины и дети — защищают свои святыни с песнопениями и криками «Да здравствует крест! Крест или смерть!»[1346] В результате серьезных столкновений десяток человек получают ранения, но кресты в конце концов удается убрать. Эмоции набожных защитников святыни выдают живую веру в воплощение и искупление, которую питают зримый облик креста как знака Страстей и Воскрешения Христа и политическая теология очищения. Несколькими годами раньше появление светящегося креста в небе над коммуной Минье в конце пребывания там миссионеров внушило верующим одновременно и идею «чудотворного стечения обстоятельств»[1347], и надежду на возможное исправление «безбожного столетия»[1348]. Осквернение креста и тем более Христа на кресте ввергает людей назад в тьму неверия; ужасным поношениям подвергается «сам Богочеловек, принесший себя в жертву <…> смертью смерть поправший»[1349].

Когда же разрушения или осквернения становятся реальностью, они вызывают активный ответ в форме искупительных церемоний. Возмущенное относительной безнаказанностью иконоборцев — большинство из них ускользают от судебных преследований — и отменой в октябре 1830 года знаменитого закона «о святотатстве» (принятого в 1825 году), духовенство устраивает на оскверненных местах искупительные церемонии. Торжественно доставив разбитые кресты в ближайшие церкви, священники организуют там церемонии публичного покаяния и очистительные мессы. Подобная покаянная литургия вписывается в долгую антииконоборческую традицию, особенно заметную в XVI веке[1350]. Пробуждая болезненные воспоминания о дехристианизации, иконоборчество оживляет искупительные рефлексы с контрреволюционной подкладкой[1351]. Присутствие в толпе иконоборцев на горе Мон-Валерьен сына «вандала» 1793 года воспринимается как доказательство наследственной патологии[1352]… Покаяние может также становиться средством отмщения. В Нарбонне в октябре 1830 года, сообщает легитимистская газета, свершилось чудотворное правосудие: трое иконоборцев ушли из жизни вследствие своего святотатства, причем у одного из них, «изрыгавшего проклятия против падающего на землю креста, кровь хлынула из рта»; четвертый ослеп[1353].

Истребление знаков, напоминающих о «союзе трона и алтаря», не ограничивается зримыми следами деятельности католических миссий эпохи Реставрации. Мишенью иконоборцев становятся также памятники, воздвигнутые во искупление грехов революционного прошлого, поскольку они — плоды покаяния разом и религиозного, и политического, двойной верности «Богу и королю»[1354]. Впрочем, некоторые из этих памятников избегают уничтожения. Как мы уже сказали, судьбу спорного объекта определяет соотношение сил на местах, а кроме того, роль памятника в жизни общества (служит ли он объектом паломничества или не вызывает ничего, кроме равнодушия и проч.) и его расположение (на городской площади или внутри культового сооружения; в самом центре города или в отдаленном квартале).

Искупительную часовню в Париже, воздвигнутую в память о Людовике XVI, сохранили по причине ее частного характера (строительство финансировалось на личные деньги Людовика XVIII), но памятник (незаконченный) на площади Согласия, посвященный памяти того же самого «короля-мученика», напротив, разобрали[1355]. Новая власть официально отреклась от всех незаконченных искупительных зданий и статуй[1356]. В провинции, в Нанте и Монпелье, разрушение грозит колоннам с изображениями Людовика XVI, коммеморативным, но не откровенно искупительным[1357]; чтобы сохранить их в целости и сохранности, приходится пойти на значительные перемены их внешнего облика. В Нанте, где революция 1830 года разыгралась непосредственно вокруг колонны Людовика XVI, на которой изображена целая череда умерщвленных, в 1831 году у основания этой колонны помещают коммеморативную табличку в память о «мучениках свободы» и тем самым изменяют ее смысл и политическую легитимность. Очередной iconoclash, останавливающий разрушительные намерения иконоборцев. Надпись на этой табличке, сделанная по инициативе английских рабочих, лишает колонну контрреволюционного смысла: «Здесь 30 июля 1830 года произошла кровавая схватка между угнетателями и угнетенными. Английские земледельцы и рабочие поместили на колонне эту табличку в знак своего восхищения храбростью, достоинством и упорством жителей Нанта». Надпись эта, до сих пор находящаяся на том же месте, позволила каждой из противоположных групп считать спорный памятник, воздвигнутый при Бурбонах, своим собственным.

В Монпелье колонна Людовика XVI становится предметом напряженной борьбы за власть над гражданским пространством[1358]. Украшающие колонну королевские лилии, обстоятельства ее открытия в конце царствования Карла Х (в августе 1829 года), роялистские демонстрации, проходящие у ее подножия, — все это явственно связывает памятник со свергнутым режимом. Поэтому в июле 1831 года, накануне первой годовщины Июльской революции, раздаются голоса, призывающие к его демонтажу. Предлогом становится «белая» церемония в честь Дня святого Генриха (оммаж «Генриху V» — герцогу Бордоскому). Разгневанные патриоты два вечера подряд обходят город с трехцветным знаменем, распевают «Марсельезу» и нападают на «белых» даже в их домах, которые охотно громят. Шествие заканчивается на площади Людовика XVI, где патриоты клянутся «снести памятник, воздвигнутый на этой площади, если власть сама незамедлительно этого не сделает»[1359]. После того как несколькими месяцами раньше в этом регионе были снесены несколько крестов католической миссии, подобное требование со стороны «патриотов» означает еще один шаг к завоеванию городского пространства и напоминание местным властям о том, что бдительные граждане следят за их действиями. Префект, верный слуга новой власти, в отличие от хранящего молчание муниципалитета, присоединяется к требованию граждан, однако предостерегает от публичных сборищ[1360]. Префект ставит во главу угла защиту общественного порядка: колонна «постоянно напоминает о наших гражданских распрях и о временах бесконечно печальных»; эмблематика ее вызывает в памяти «свергнутое правительство»; все это может сделать ее «источником раздоров и смут»[1361]. Поэтому он выступает за то, чтобы снять с колонны статую Людовика XVI и перенести в закрытое помещение, подальше от глаз негодующих граждан, а на ее место поставить «национальный памятник, который напомнит о временах нашего обновления и воздаст должное славным мученикам, павшим за свободу»[1362]. Как и в Нанте, людям 1830 года, стремящимся затушевать или примирить между собой противоречивые остатки прошлого, приходится вспоминать о годе 1793‐м. Статую Людовика XVI убирают с вершины колонны 24 июля, на рассвете, чтобы избежать волнений. Что же касается памятника событиям и героям 1830 года, он в городе так никогда и не появился…

Другие памятники, возведенные во искупление грехов Революции, подвергаются гораздо более энергичным атакам местных «патриотов»: если в Лионе коллективные надгробные часовни в коммуне Фёр и квартале Бротто удалось сохранить, часовня в городе Оранж, к 1830 году так и не законченная, стала объектом целого ряда иконоборческих нападений. Ее местоположение, ее заказчики и ее назначение — все придавало ей репутацию контрреволюционного семафора. Часовня эта, спроектированная архитектором Каристи, вначале предназначалась для захоронения жертв революционного трибунала, а местом для нее была выбрана площадь, где некогда стояла гильотина: этого требовала логика искупления и очищения от злодеяний гражданской войны. Заказчики часовни — родственники казненных жертв — выступали в роли «подрядчиков памяти»[1363], близких к «партии несговорчивых», как выражается супрефект-орлеанист Огюст Гаспарен в 1831 году[1364]. По его мнению, «под покровом религии» скрывается политический проект «отмщения». Сами слова были вывернуты наизнанку: собирались построить надгробный памятник, а построили памятник «искупительный». Ежегодные мессы были учреждены навечно в память о начале и конце работы революционного трибунала. Памятник, задуманный как «вечный», призван без конца воспроизводить эмоции, разъединяющие нацию. Вывод супрефекта категоричен: памятник носит «политический характер»; необходимо разрушить часовню (впрочем, незавершенную), увековечивающую память о гражданской войне, символ «ненависти». «Оранжу нечего искупать, — уверяет Гаспарен. — Грубая сила навязала ему унизительную необходимость пережить пролитие крови. Теологическое коварство обрекает его на новое унижение — смириться с памятником обману»[1365]. Памятники, которые лгут, должны быть разрушены, а иконоборчество — операция по раскрытию правды: этим аргументом пользуются все постреволюционные иконоборцы, в данном же случае они подкрепляют его разоблачением замаскированного теолого-политического проекта.

Однако местная администрация не торопится исполнять приказ о разрушении памятника. Поэтому анонимные «патриоты», сознающие, какую власть имеют камни, стремятся ускорить течение событий. Октябрьской ночью 1831 года «раздался взрыв: перед входом в часовню была заложена мина»[1366]. Однако местные и общенациональные власти по-прежнему медлят с окончательным разрушением, поскольку опасаются реакции «белых»; тем временем некоторые «патриоты», со своей стороны, требуют возвести искупительный контрпамятник в честь маршала Брюна, убитого в Авиньоне в 1815 году[1367]. В январе и апреле 1836 года следуют новые «покушения», на сей раз с помощью петарды, а префект отвечает на них новыми проволочками… И только после революции 1848 года новый республиканский муниципалитет наконец приказывает убрать с площади последние остатки спорного и полуразрушенного памятника.

Иконоборческая перезарядка и умиротворение эмоций, 1831–1832

С легкой руки Альфонса Дюпрона представители религиозной антропологии пользуются понятием «сакральная перезарядка», которое хорошо тем, что подчеркивает прерывность присутствия сакрального в жизни: после периода равнодушия и забвения предметы, реликвии, мощи святых внезапно вновь обретают могущество[1368]. Сходным образом обстоит дело и с политическими знаками: в какие-то периоды они оставляют людей сравнительно равнодушными, а затем равнодушие сменяется сильными аффектами. В 1831 году наблюдается именно такая перезарядка: знаки свергнутой монархии (королевские лилии, а также кресты) делаются предметом ненависти, способной возбудить толпу, привести к бунтам и систематическим чисткам публичного пространства. Поэтому иконоборчество 1830 года разыгрывается в следующем году с новой силой. Эпизод, давший толчок процессу, изучен очень хорошо, последствия же его в общенациональном масштабе известны куда меньше. 14 февраля 1831 года одновременно с заупокойной мессой по поводу годовщины убийства герцога Беррийского начинает распространяться слух о заговоре с целью восстановить на престоле свергнутую ветвь Бурбонов. Это означало бы, что революция 1830 года не только «украдена», но и вообще совершилась напрасно.

«Цветовые» слухи, основанные на появлении возмутительных цветов, порождают многочисленные случаи коллективной паники в Париже, но также и в провинции. В Бордо 14 февраля после обнаружения в городе белых кокард и знамен, знаков неминуемой контрреволюции, возмущенная толпа направляется в разные церкви, чтобы потребовать удаления оттуда королевских лилий или гербов с лилиями[1369]. Но самый мощный иконоборческий кризис разражается в Париже, а оттуда концентрическими кругами расходится по департаментам. 14 февраля заупокойную мессу по герцогу Беррийскому, которую было запрещено проводить в церкви Святого Роха, служат в церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, в нескольких шагах от могил «мучеников, павших за свободу» в Лувре во время Июльской революции[1370]. Близость этих двух пространств, подчеркиваемая многими свидетелями, превращает мессу из провокации в святотатство: в лице покойников оскорбляют саму Революцию[1371]. Хуже того: по окончании службы к катафалку прикрепляют литографированный портрет герцога Бордоского («Генриха V»), его увенчивают бессмертниками, окропляют святой водой и даже возжигают перед ним ладан, а присутствующие ему кланяются[1372]: выходит, что юный Бурбон «коронован». Слухи добавляют другие детали: якобы по церкви торжественно проносили белые знамена и бюсты герцога Беррийского и его сына. Возмущение с быстротой молнии распространяется по близлежащим кварталам, и всем становится ясно, что налицо легитимистский (или, как говорили в ту пору, «карлистский») заговор.

Смешанные группы, составленные из «блузников» и «хорошо одетых людей», рабочих, оставшихся без работы, и республиканцев, но также (судя по некоторым свидетельствам) женщин и детей, врываются в церковь Сен-Жермен-л’Осеруа, по всей вероятности, при попустительстве властей и национальной гвардии. Они принимаются громить все движимое существо, церковную утварь, потиры и кресты[1373]. В тот же день 14 февраля внушительная толпа направляется в архиепископский дворец, чтобы довершить то, что было начато в 1830 году[1374]. Разрушения производятся методически, под надзором «своего рода инспекторов»: «кажется, будто действуют наемные рабочие»[1375]. Разгромили также загородный дом архиепископа Парижского в Конфлане. В подобном контексте паническое иконоборчество снимает напряжение и играет заклинательную роль: посредством уничтоженных изображений и предметов оно стремится предотвратить возвращение контрреволюции.

Но этим дело кончиться не может. В последующие дни под крики «Долой священников, долой карлистов!» чистка захватывает публичное пространство столицы, а затем постепенно распространяется на всю территорию страны. К чисто политическим мотивам добавляется глубокая социальная и материальная неудовлетворенность. Один из иконоборцев так объясняет свои действия: «Ничего нет, ни работы, ни правительства. <…> Газет у нас нет, статей мы не пишем, к королю не ходим; мы используем эти средства, чтобы дать понять: нужно все изменить; вот мое предупреждение»[1376]. Ален Фор также подчеркивает массовое участие рабочих, потерявших работу, в политических и религиозных волнениях 1831 года[1377]. Но если мы будем сводить иконоборчество к этому социальному недовольству, мы не поймем, почему иконоборцы атакуют в первую очередь знаки политические или религиозные, а если вообще не будем принимать иконоборчество во внимание, упустим важный аспект протестного движения.

В течение трех дней толпа (состав которой нам в точности неизвестен) производит осмотр внешних фасадов всех храмов и публичных зданий и настаивает на уничтожении всех королевских лилий. Выбор мишеней подтверждает твердое намерение покончить с теолого-политической символикой. Толпа систематически сбивает кресты, украшенные лилиями, с церквей, а именно с Пантеона, собора Парижской Богоматери, церквей Святого Сульпиция, Святой Маргариты, Святого Гервасия, Святого Павла. Из церкви Святого Павла все предметы с лилиями выносят на улицу и сжигают. Лилии с решетки, окружающей памятник Людовику XIV на площади Побед, сбивают молотком; такая же судьба постигает лилии, украшающие Пале-Руаяль, здания Биржи и Коммерческого суда[1378]. С фасада Луврского музея снимают бюст Людовика XVIII, уцелевший в 1830 году, и разбивают его. Толпа швыряет камни в барельефы триумфальной арки на площади Карусели, прославляющие испанскую кампанию герцога Ангулемского, а рабочие угрожают разбить их молотками[1379]. Повреждения получает и статуя Мальзерба во Дворце правосудия, точнее барельеф, изображающий Людовика XVI: призрак цареубийства не оставляет иконоборцев в покое.

Иконоборческий ритуал приобретает также черты карнавала. В церкви Сен-Жермен-л’Осеруа иконоборцы надевают религиозные одежды и пляшут в разгромленном здании. Вблизи Лувра участники пародийной религиозной процессии распевают непристойные песенки на мотивы молитв, сопровождая пение издевательскими гримасами. Перед Дворцом правосудия некая группа торжественно проносит «скверную картину, изображающую мужчину в церковном облачении; в толпе говорят, что это не кто иной, как архиепископ Парижский»; ко рту его «прикреплен кусок сырого мяса»[1380]. Впрочем, сцены эти, напомню, разыгрываются во время Карнавала, дело происходит во вторник 15 февраля, в тот самый момент, когда по улицам разгуливают люди в маскарадных костюмах и провожают «жирного быка»[1381]. Бунт смешивается с карнавалом, но это вовсе не означает тяготения к дехристианизации по образцу года II[1382].

На католиков ревностных, но исповедующих либеральные убеждения, как во Франции, так и во всей Европе, эти иконоборческие акции производят гнетущее впечатление. Монталамбер, непосредственный свидетель событий, поскольку он дежурил в национальной гвардии, возмущается в своем дневнике: «Вторник 15 февраля. День, уронивший Францию в глазах Европы и потомства, навсегда запятнавший Июльскую революцию и трехцветный флаг»[1383]; ему вторит молодой Озанам из Лиона, куда дошли отзвуки парижских кощунств: «Крест! Крест, две тысячи лет царивший над миром, крест, стоящий выше всех венцов, даже венца Наполеона, крест влачили в грязи по улицам столицы под радостные вопли и среди сатурналий карнавала. <…> Церкви Сен-Жермен-л’Осеруа более не существует, а у Июльской революции теперь есть собственные вандалы»[1384].

В провинции после получения известий о парижских событиях иконоборчеством сначала занимаются активисты-«патриоты», а затем за дело берутся местные власти. Иконоборцы стремятся завершить Июльскую революцию в пространстве знаков и образов. Процесс может происходить в обстановке веселья, как в Вибрé (департамент Сарт), где сильны традиции шуанов; там капитан национальной гвардии вместе с тремя помощниками решают очистить свою коммуну и «с молотком и стремянкой» обходят улицы, распевая: «Лилии и бюст на свалку, на свалку! Из богадельни и церкви выбьем их палкой!»[1385] Сказано — сделано: в богадельне они уничтожают портреты Карла Х и герцогини Ангулемской, в доме кюре разрезают на куски другой портрет Карла Х, а затем в церкви сбивают отовсюду кресты с королевскими лилиями. Покончив со всем этим, они, как будто облегчив душу, уходят с песнями… В Нанте (департамент Аверон) мартовской ночью 1831 года кто-то безжалостно обезглавливает статую Людовика XVI, воздвигнутую на средства местного роялиста (бывшего эмигранта Пьера д’Ише де Вильфора) и уже давно вызывавшую нарекания[1386]. Жест этот пробуждал мучительные воспоминания о цареубийстве, и, чтобы смягчить неприятное впечатление, на туловище статуи набросили «погребальное покрывало».

В подобном контексте власти Июльской монархии пытаются взять под свое руководство иконоборцев, действующих, разумеется, в правильном направлении, но тем не менее вызывающих настороженность. Ради охраны общественного порядка, которую после разграбления дворца архиепископа Парижского многие сочли неудовлетворительной, власти ставят своей целью институционализацию иконоборчества, производимого ради достижения катарсиса. Поэтому королевская власть официально узаконивает удаление королевских лилий, подобно тому как Законодательное собрание в августе 1792 года узаконило снос королевских статуй. Под давлением толпы Луи-Филипп соглашается убрать лилии из своего герба. Они исчезают с королевских экипажей и придворных ливрей; чистке подвергаются фасады и балконы Пале-Руаяля; конец приходит даже тем лилиям, которые уцелели в 1793 году. На королевской печати место лилий занимает открытая книга с текстом Хартии. Все участники административной пирамиды от министров внутренних дел и вероисповеданий до мэров получают предписание убрать лилии со всех общественных зданий, культовых сооружений и даже кладбищ[1387]. В Марселе с триумфальной арки у въезда в город со стороны Экс-ан-Прованса, первоначально посвященной герцогу Ангулемскому и войне в Испании 1823 года[1388] (в которой Франция поддерживала испанскую абсолютную монархию), по приказу муниципальных властей выскоблили лилии и дельфинов[1389]. Следы этой тщательной чистки, выполненной рабочими, различимы до сих пор и напоминают о забытом иконоборческом жесте (ил. 16).

Ил. 16. Деталь фриза триумфальной арки у въезда в Марсель со стороны Экса-ан-Прованса. Выскобленные дельфины и лилии

Власти рекомендуют соблюдать порядок и стремиться к примирению, а для этого вести диалог с церковными властями и действовать аккуратно. Тем не менее на местах нередко возникают конфликты, в особенности с духовенством, угнетенным разрушением миссионерских крестов и уязвленным надзором гражданских властей за сакральной сферой[1390]. Ретивые администраторы вторгаются даже на священную территорию кладбищ и проверяют, не осталось ли где-нибудь лилий на могильных крестах. В коммуне Сен-Мартен де Жюссак (департамент Верхняя Вьенна) супрефект удивляется обилию лилий на местном кладбище и связывает этот факт со скандальным отсутствием трехцветного флага на фронтоне мэрии[1391]. Случается даже так, что иконоборцы срывают кресты с лилиями с гробов; это произошло, например, в коммуне Жуанвиль-ле-Пон по инициативе национальных гвардейцев, разгневанных видом «возмутительного» знака[1392]. В Нанте (департамент Аверон) по приказу префекта обезглавленную статую Людовика XVI убирают из публичного пространства и помещают в саду, чтобы не оскорблять взоры граждан и уменьшить общественное напряжение[1393], после чего начинается ожесточенная борьба между дамами-роялистками, которые украшают статую «короля-мученика» венками, и молодыми «патриотами», которые стирают надписи с пьедестала. Легитимистов удручает эта война с камнями, возвращающая их, кажется, во времена Террора: «как в те ужасные времена, памятники наши рушатся под секирой разнузданных вандалов»[1394].

Орлеанистские власти, предпринимая иконоборческие акции, ставят свое обращение со знаками и образами в зависимость от общественных настроений. В 1832 года они, проявляя недюжинную изобретательность, с помощью префектов проводят общенациональное обследование памятников, возведенных в эпоху Реставрации и провоцирующих конфликты; цель обследования — понять, какие эмоции вызывает тот или иной памятник и, смотря по результатам, предписать его снос или сохранение. Инициатором этой меры стал министр общественных работ граф д’Аргу, который в эпоху Реставрации занимал пост префекта департамента Гар и имел большой опыт разрешения гражданских конфликтов и отыскания компромиссов[1395]. Его циркулярное письмо, адресованное префектам, — прекрасный манифест, призванный умиротворять эмоции, возбуждаемые знаками и памятниками:

За время, прошедшее с 1814‐го по 1830 год, различные памятники, увековечивающие печальные воспоминания или продолжающие разжигать гибельную вражду между гражданами, были воздвигнуты в разных частях королевства, одни на деньги правительства, другие по подписке и с помощью добровольных пожертвований. Прошу Вас, господин префект, благоволить незамедлительно предоставить мне точное и подробное описание памятников такого рода, существующих в Вашем департаменте. Не премините указать мне, что представляют собой эти памятники, статуи, колонны и какими надписями или эмблемами они снабжены, на чьи средства были воздвигнуты (правительства, коммун или частных лиц), а также на какой территории (общественной или частной) располагаются, а затем выскажите мне Ваше суждение касательно мер, какие следовало бы взять относительно каждого из этих памятников, а именно можно ли, по Вашему мнению, сохранить его в существующем виде или же следует подвергнуть некоторым переделкам, как то: изменить его назначение, перенести его в другое место, а быть может, даже способствовать его уничтожению. Вверяю указанный труд Вашим попечениям и жду от Вас ответа как можно более скорого[1396].

Здесь речь идет не только о том, чтобы, как в случае с королевскими лилиями, взять под свое руководство уже существующую в народе иконоборческую практику, но и о том, чтобы создать настоящую прагматику знаков, полностью отличную от радикальной семиотики, какой пользовались власти в эпоху Реставрации[1397]. Во внимание принимается все: надписи и эмблемы на памятнике, его местоположение, его заказчики и даже действие, какое окажет на общественное мнение его сохранение или разрушение. Никакого общего решения не предлагается, знаки сами по себе не считаются ни виновными, ни невинными, политика заключается прежде всего в «разумном» управлении коллективными эмоциями, исходящем из «умонастроения» в каждом департаменте, которое префекты должны оценивать, выступая своего рода термометрами[1398].

Любопытен ответ префекта департамента Нижняя Луара, бывшего в 1816 году мэром Нанта; в 1831–1832‐м его департамент, где «белые» соседствуют с «синими», стоит на грани гражданской войны. Политическая осторожность подсказывает префекту указать всего один памятник, заслуживающий уничтожения по причине «политических воспоминаний», с ним связанных, — это памятник вандейскому генералу Шаретту в коммуне Леже, состоящий из статуи, пьедестала с контрреволюционной надписью «Бог и король» и незаконченной часовни. По правде говоря, от статуи Шаретта к 1832 году остался только фрагмент, поскольку солдаты Луи-Филиппа еще в 1831‐м отбили у нее одну руку, голову и обе ноги, а потом «набросили петлю на туловище» и «целый вечер издевались над ней»[1399]. Зато префект предусматривает сохранение во вверенном ему департаменте двух статуй Людовика XVI: в Нанте и в Лору-Боттеро[1400]. Роль общественного мнения здесь решающая: при отсутствии публичного «запроса» памятник сохраняют, но при этом оговаривают, что после возникновения иконоборческих требований вердикт можно будет изменить. Прекрасная осторожность партии золотой середины…

Впрочем, люди крайне консервативных взглядов эту осторожность орлеанистского режима считают кощунственной и возмущаются оскорблениями, нанесенными самым священным памятникам династии Бурбонов. Так, разрушение искупительного храма (незавершенного), воздвигнутого в память о герцоге Беррийском в парижском сквере Лувуа, вызывает гнев Оноре де Бальзака, который 31 марта 1832 года темпераментно обличает разрушителей в газете «Обновитель» (Rénovateur), в статье «О предполагаемом разрушении памятника герцогу Беррийскому»:

Власти играют с памятниками, как с погремушками. Почти все дети повинуются безотчетному стремлению разрушать. <…> Что за мыслительное извращение — покушаться на памятник, увековечивающий святость всех королевских семейств на свете[1401].

Окончательно утвержденное в 1834 году[1402], решение разрушить это «святилище законной власти» в центре столицы воспринимается теми, кто тоскует по эпохе Реставрации, как последний эпизод иконоборческой кампании 1831 года или, еще того хуже, как кошмарное повторение надругательств над королевскими гробницами в Сен-Дени в 1793 году![1403]

Иконоборческое сопротивление и борьба за власть над гражданским пространством, 1830‐е годы

Вносить умиротворение в сферу политических образов на протяжении бурных 1830‐х годов было не так-то просто. Орлеанистский режим, критикуемый и справа, и слева, страдал от нападок на свои собственные знаки и в особенности на изображение государя. В первые годы после Июльской революции (1830–1834) нам удалось выявить не меньше сотни иконоборческих атак такого типа[1404]. Это иконоборчество противников режима переживает бесспорный взлет в 1831 году (более половины случаев): ответом на истребление лилий и вырванные из земли кресты служат в этом году симметрические нападения на трехцветные флаги и бюсты Луи-Филиппа. Как и в эпоху Реставрации, иконоборчество, наряду с многочисленными ритуалами и словесными жестами, берут на вооружение самые разные протестные движения. Однако выступления рабочих, происходящие в то же самое время, от иконоборчества далеки: призывы к забастовкам, точно так же как и восстание лионских ткачей в ноябре 1831 года, не сопровождаются нападениями на политические знаки.

Иконоборцы, не смущаясь тем, что соотношение сил в этот период часто принуждает их действовать в темноте (ночью в половине случаев), метят прежде всего в суверенную власть. Самая частая мишень (более половины зафиксированных случаев) — трехцветные флаги (простые «тряпки» на языке «белых»[1405]); их режут на куски или швыряют в грязь; следом идет порча изображений короля и спиливание деревьев свободы (примерно по четверти случаев). Многочисленность нападений на бюсты Луи-Филиппа показывает, что образ короля с каждым днем становится все менее защищенным; в то же самое время король регулярно делается предметом графических атак. Совпадение отнюдь не случайное: графическая сатира на государя делает королевское изображение еще более уязвимым; карикатура сопровождает или амплифицирует иконоборческие практики. Амплификацию существенно ограничивает цензура изображений, введенная в 1835 году сентябрьскими законами о печати: в результате рисовать карикатуры на короля французов становится невозможно. Но до этого карикатура и иконоборчество переплетаются и подпитывают друг друга: участники некоторых карнавальных кортежей или маскарадов вешают или оскорбляют грушу, символизирующую короля: так, во время парижского карнавала 1833‐го грушу в конце концов сожгли на улице Сен-Дени[1406], и в том же году подвыпившие национальные гвардейцы рисуют углем груши на королевском бюсте в здании лилльской префектуры[1407]. Изображение короля пачкают грязью, мажут чернилами или вином, вешают, разбивают ударами трости, топят в бочке с водой или в болоте, отрубают ему голову или просто высмеивают, именуя «свиньей». Порой специальная надпись или плакат поясняют, что в данном случае заочно казнят сына цареубийцы: «вот чего заслуживает убийца народа» или «Луи-Филипп, убийца принца де Конде»[1408]. Глум и насмешка идут рядом с ненавистью и провокациями, показывая отсутствие непроницаемых границ между буффонной сатирой и политическим кощунством, особенно при власти с гибридной легитимностью. К первому регистру следует отнести большую часть ночных нападений на королевские бюсты в кордегардиях, вызванные по преимуществу тем, что подвыпившим гвардейцам было нечем заняться. В кордегардии нантской винной гавани бюст Луи-Филиппа в 1834 году пострадал дважды за один месяц: сначала национальные гвардейцы испачкали его сажей, приклеили ему усы из пакли, всячески над ним насмехались, а затем разбили его и выбросили куски в Луару, впрочем без ясно выраженного намерения осквернить королевский образ[1409]. К совсем иному разряду относится другое надругательство над королевским бюстом: в 1832 году члены песенного общества коммуны Ла-Шапель, известного республиканскими возмутительными песнями, разбивают в винной лавке на улице Золотой Капли бюст короля, а на следующий день иронически ставят на его место другой бюст, на сей раз с веревкой на шее[1410]. Совершенно очевидно, что в квартале, находящемся за городской стеной, но тесно связанном со столицей[1411], этот жест имеет целью политическую провокацию и скандал. Биография одного из главных участников — а возможно, зачинщика[1412] — этой иконоборческой акции, Валентина Дюкло, в высшей степени выразительна: в молодости жертва Белого террора, в 1830 году участник Июльской революции, в июне 1832‐го он сражается на баррикадах, затем вступает в республиканские Общество прав человека и Общество времен года, принимает участие в восстании 1839 года, способствует покушению Дармеса на короля в 1840 году, а в феврале и июне 1848‐го сражается в рядах повстанцев[1413]. Разбивание бюста — один из этапов почетного пути этого «республикано-коммунистического заговорщика» и на процессе 1840 года послужил уликой против него.

Впрочем, после 1830 года иконоборчеством чаще занимались «белые», чем «красные» или «синие». В иконоборческой географии особенно ярко представлены департаменты западные и южные. Руководят иконоборческими акциями чаще всего представители клерикально-легитимистских элит; более того, иногда они сами берутся за дело, как тот кюре из Финистера, который «дрался с моряками, пытаясь сорвать с них кокарды»[1414]. «Белое» иконоборчество порой соединяется со стратегией мятежей и запугивания. Таков смысл повторяющихся атак на изображения Луи-Филиппа и трехцветные флаги в западных департаментах (Мен и Луара, Майен, Вандея, Дё-Севр, Иль и Вилен, Морбиан) весной 1831 года. Массовое неповиновение (военных) соединяется здесь с мятежами[1415]. Банды убежденных карлистов совершают «налеты» на мэров, трактирщиков, жандармов, ветеранов наполеоновской армии или нотаблей, имеющих репутацию «синих», мстят каждому из них в отдельности, грабят их жилища, завладевают их оружием, подвергают их унизительным ритуалам. В коммуне Курле (департамент Дё-Севр) они выбривают голову сыну трактирщика, считающемуся «синим», и рисуют на его черепе крест, сопровождая это следующим комментарием: «Раз уж кресты повсюду срубают под корень, пусть хоть у тебя останется одна штука»[1416]. Таким образом, иконоборческий кризис затрагивает даже тела, точно так же как в 1815 году, когда «королевский валек» в департаменте Гар оставлял на ягодицах женщин-«бонапартисток» отпечатки королевских лилий, а школьный учитель из города Лодев выжег клеймо с лилией на коже десятка своих учеников[1417]. Шуаны 1831 года пускают в оборот медали с изображением Генриха V, белые кокарды, зелено-белые ленты и ритуально уничтожают трехцветные знамена и бюсты Луи-Филиппа в муниципальных домах. Короля заочно казнят публично, расстреливая его бюст, и тем самым на мгновение присваивают себе суверенитет. В обстановке гражданской войны коммуны одна за другой подвергают сомнению незыблемость государственной власти. Члены «банды Дио» в департаменте Дё-Севр, когда их обвиняют в том, что они разбили бюсты Луи-Филиппа, заявляют в ответ, что действуют так, потому что уверены: «правительство Луи-Филиппа незамедлительно падет»[1418]. Другие «шуаны», расстреляв бюст короля, объявляют мэру маленькой коммуны в том же департаменте: «Мы будем разбивать его повсюду, где увидим», а затем принуждают мэра кричать: «Да здравствует Карл Х!» В очередной раз подтверждается, что все дело — в том, кому принадлежит суверенная власть. Сходным образом безумная эскапада герцогини Беррийской и неудавшееся восстание в Вандее в июне 1832 года сопровождаются несколькими эпизодами разбивания королевских бюстов[1419].

Со своей стороны, войска, посланные Луи-Филиппом для усмирения мятежников на западе Франции, тоже прибегают к иконоборческой чистке и психологическому террору. Они в 1831 году без колебания нападают на семафоры местной контрреволюции и расправляются с ними более или менее решительно; мишенями иконоборцев становятся уже упоминавшаяся статуя Шаретта в Леже, надгробный памятник в Кибероне, крест в Савене, колонна в память главы вандейского восстания генерала Стоффле (в коммуне Молеврье в департаменте Мен и Луара), статуя другого лидера вандейцев Кателино (в коммуне Пен-ан-Мож), статуя Людовика XVI в Лору-Боттеро. Статую Кателино солдаты-иконоборцы лишают шпаги и креста[1420]; у статуи Людовика XVI отбивают руку, а затем повреждают ей лицо; у статуи Шаретта отрубают голову.

На другом иконоборческом фронте, менее масштабном, воюют республиканцы. Во время парижских восстаний 1832 и 1834 годов временный захват суверенитета кое-где сопровождается разрушениями королевских изображений. В июне 1832 года повстанцы — среди прочих булочник по фамилии Шаэф — проникают на пост муниципальной гвардии и разбивают бюст короля с криком «Да здравствует Республика!»[1421] Крик и жест сливаются в перформативном, потенциально революционном акте: на микролокальном уровне происходит провозглашение Республики, и происходит оно одновременно с уничтожением королевского изображения. Сходным образом в апреле 1834 года в коммуне Арбуа (департамент Жюра), одном из эпицентров восстания, вспыхнувшего одновременно в Лионе и в Париже, захват ратуши сопровождается уничтожением бюста Луи-Филиппа и сжиганием трехцветных знамен[1422]. Иконоборческие жесты в очередной раз стремятся символически осуществить мечту повстанцев — увидеть трон пустым.

На юге Франции война знаков и иконоборческих атак происходит в несколько иных формах. Конфликтующие группы из разных кварталов, каждая со своими прозвищами, эмблемами и местами для общения, обмениваются многочисленными вызовами и оскорблениями. Одна из групп старается отметить свое господство над гражданским пространством целой серией иконоборческих жестов, а другая отвечает ей тем же. Речь не идет ни о реальном захвате власти, ни о поднятии восстания, но скорее об отстаивании коллективной чести, сформировавшейся в ходе циклов взаимной мести, которые не раз повторялись со времен Революции и Реставрации. В архивах сохранились многочисленные следы этих выступлений, на которые власти смотрели с большой настороженностью, разрываясь между боязнью возможных беспорядков, завороженностью экспрессией южан и презрением к распрям соперничающих кланов, «подобных двух детям, которые не могут поделить игрушку»[1423]. Два эпизода помогут нам проиллюстрировать этот тезис.

Эпизод первый. В коммуне Курмонтерраль департамента Эро (1600 жителей) со времен Революции соперничают два политических клана, различия между которыми объясняются не только разницей католического и протестантского вероисповеданий. Мэр по фамилии Амаду, глава «либеральной партии», враждует с кюре по фамилии Беро, главой «партии карлистов», который наводит настоящий ужас на противников своим «сверлящим взглядом» и «громогласными речами»; вдобавок его поддерживает деревенское большинство. Каждая из групп стремится пометить пространство коммуны собственными знаками. После революции 1830 года, лишь только мэр приказывает убрать корону Бурбонов со стен муниципального дома (первый иконоборческий жест), следующей же ночью на пустом месте появляются девять королевских лилий. По приказанию мэра их стирают, но назавтра на том же месте их становится уже восемнадцать, а рядом висит плакат, призывающий всех односельчан разделить с авторами их ненависть к триколору. Кюре, который, как убежден мэр, стоит за всеми этими акциями, неустанно стремится «показать господам либералам, что нас много и мы сильны»[1424]. В церкви на скамью «либерального» семейства кто-то подкладывает человеческие экскременты; под окнами «патриотов» устраиваются ночные «кошачьи концерты»; дети распевают карлистские песни; «Domine salvum fac regem» в церкви не исполняют, а в проповеди кюре предсказывает, что «еще сорок дней, и Ниневия будет разрушена»[1425]. Иконоборчество, таким образом, ставит себе на службу звуки и даже запахи… Мэр готовит праздник в честь Конституционной хартии, а легитимисты, со своей стороны, устраивают контрпразднование — иллюминацию в честь Дня святого Карла (4 ноября). Что же касается праздника в честь Хартии, который в коммуне отмечают 19 декабря 1830 года и который сопровождается открытием бюста Луи-Филиппа, его ход нарушает атака иконоборцев: четыре сотни человек преграждают путь кортежу национальных гвардейцев, несущих бюст, и разбивают камнями изваяние короля. «Филипп» (так его называют иконоборцы) повержен, и это порождает слухи: к Рождеству можно ждать хороших вестей, «борьба пойдет всерьез». Суверенитет короля французов не представлен в визуальном пространстве деревни, отсюда сомнения в том, кому же в действительности принадлежит власть на местном уровне: растерянному мэру или кюре, который сам себя провозгласил «рыцарем без страха и упрека»?

Эпизод второй. В коммуне Барбентан (Арльский округ департамента Буш-дю-Рон), где начиная с 1790‐х годов попеременно с большой силой проявлялись тенденции то революционные, то контрреволюционные[1426] и где большинство также составляют «белые», соперничают три клана, имеющие каждый свои места для общения: «карлисты», «конституционалисты» и «республиканцы» (именуемые на местном провансальском наречии coucourdiers — глупцы). Они публично бросают друг другу вызовы, а иногда вступают в потасовки, причем главным предметом распрей становится местный политический семафор — дерево свободы, посаженное на аллее для прогулок в 1831 году. Цикл насильственных действий открывается покушением на чужую политическую территорию: в декабре 1833 года завсегдатаи кабачка Нобля, самопровозглашенные «патриоты», два воскресенья подряд врываются в «карлистский» кабачок Рувероля и тем провоцируют первую стычку. 24 декабря — без сомнения, в отместку— кто-то подпиливает у основания (но не валит на землю) дерево свободы и тем приводит в большое волнение тех, кто его посадил. «Патриоты» при поддержке мэра подпирают дерево железной балкой. Назавтра наступает Рождество, день нерабочий, и атмосфера накаляется: «патриоты», собравшиеся вечером в кабачке Нобля, распевают «Карманьолу», а затем «Дело пойдет, роялистов на фонарь!». Они направляются к дереву свободы и замечают на аллее для прогулок «карлистов», причем оценивают их вид как угрожающий. В кабачок Рувероля летят камни. После чего начинается драка с использованием камней и палок, в которой принимают участие три сотни человек из трех «партий», и все это происходит на глазах у местных представителей власти (мэра и его заместителя), которые, несмотря на перевязь и даже ружье, остановить побоище не могут. Для «патриотов», воевавших в меньшинстве, дело кончается довольно серьезными ранениями. Во время схватки один из свидетелей слышит из уст некоего «карлиста» угрозу: «Пора взять пилу и свалить наземь дерево свободы!» Назавтра, в ночь с 26 на 27 декабря, кто-то приводит угрозу в исполнение: дерево свободы спиливают, волокут по грязи и сбрасывают в Рону, откуда его вылавливают на следующий день жители соседней коммуны Бульбон; что же касается фигурки петуха, увенчивавшей дерево, ее кладут перед дверью дома, где живет мэр. Нетрудно заметить, что в раздираемой политическими противоречиями коммуне, где большинство принадлежит «белым», дерево свободы предстает не публичным памятником, а знаком, провоцирующим конфликты. «Партии», кланы, объединенные родственными связями или отношением патронов и клиентов, борются за господство над публичным пространством. Каждой позволено иметь в кабачках собственное полуприватное пространство с четко очерченными границами, но общее пространство — аллея для прогулок — остается открытым для акций отмщения, повторяющихся вновь и вновь после 1789 и 1815 годов, и потому присутствие там революционного семафора становится невозможным. Власти — мэр и супрефект, — чутко улавливающие соотношение сил, воздерживаются от новой посадки дерева свободы, поскольку в воображении местных жителей оно приобрело чисто республиканские коннотации.

Иконоборчество в малом масштабе, 1848?

Новый иконоборческий цикл, открытый Февральской революцией 1848 года, значительно отличается от предыдущего, начавшегося в 1830 году. Насилие над изображениями — несмотря на стереотипные представления о «разграблении Тюильри» — носит достаточно скромный характер сравнительно с другими формами материального насилия: уничтожением машин, разграблением благотворительных мастерских в лионском регионе[1427], нападением на вокзалы и железные дороги, насилием в лесах, уничтожением фискальных регистров и проч.[1428] В ситуации экономического кризиса революция проделывает брешь в социальном и производственном порядке. Материальное насилие осуществляется с совершенно конкретной целью, в социальных и политических интересах грядущей Республики; его цели: охрана коллективных и коммунальных прав, почтение к справедливости и обычаю, признание достоинства трудящихся, введение норм новой организации труда, защита от машинизации и международной конкуренции и проч.

Если же вернуться к иконоборчеству, можно констатировать, что религиозные знаки занимают среди атакуемых изображений очень скромное место. Статую святого Бернарда в Дижоне осыпают угрозами, мажут красной краской и убирают с глаз долой, хотя она и стоит на частной территории[1429]. Причина в том, что перестройка дижонского квартала Святого Бернарда, которая завершилась в 1847 году и не понравилась большинству жителей, проводилась под руководством архитектора Лакордера, брата знаменитого проповедника, и была воспринята как клерикальное наступление на городское пространство. В Париже церковь Святого Венсана де Поля, законченная в царствование Луи-Филиппа, становится объектом иконоборческих атак, но направлены они только против изображений святых покровителей свергнутого королевского семейства; скульптурные головы, украшающие скамьи на хорах, «имели некоторое сходство с членами Орлеанской фамилии»[1430], и в продолжение чистки династических изображений в пространствах, связанных с властью, их отрубили. Следы этого обезглавливания до сих пор различимы на реставрированных хорах (ил. 17). Тем не менее на общенациональном уровне проявления антирелигиозного иконоборчества практически отсутствуют; в эпоху демократического Христа разрушения крестов, волной прокатившиеся по Франции в 1830–1831 годах, сделались совершенно немыслимы. Этому способствовала среди прочего секуляризация — разумеется весьма относительная — публичного пространства, предпринятая при Июльской монархии: образный фонд предыдущего царствования был далек от Церкви. Аналогично отмена дворянских титулов Временным правительством (29 февраля 1848 года) не привела, в отличие от 1790 года, к уничтожению многочисленных гербов — неотъемлемой части оформления дворянских домов в XIX веке[1431]. Вновь подтверждается связь между иконоборчеством и государственным характером знаков: знаки негосударственные, как правило, под удар не попадают.

Ил. 17. Святой Филипп на хорах церкви Святого Венсана де Поля в Париже. Заметны зарубки на шее (последствия отсечения головы) и следы ударов молотком на нимбе (результат действия иконоборцев в 1848 году)

Настоящему иконоборческому насилию подвергаются только изображения государя и некоторые династические знаки — прежде всего корона и луи-филипповский петух. В сомюрской кавалерийской школе первым «спонтанным» выражением преданности Республике становится удаление с портала школы железной короны; несколько сотен военных и рабочих проносят ее по улицам города, а затем бросают в огонь на глазах у жителей[1432]. О расправе с изображениями Луи-Филиппа в провинции мы уже упоминали. К этим случаям следует добавить более редкие нападения на еще сохраняющиеся кое-где знаки «белого» легитимизма; цель — покончить с прошлым, по-прежнему опасным для настоящего. Например, в Тарасконе полотно Луи Эрсана, изображающее герцога Ангулемского в Трокадеро и убранное в архивы мэрии, после 1848 года было изуродовано: иконоборцы пронзили его кинжалом на уровне головы и сердца точно в том месте, где были нарисованы ордена принца[1433]. Иконоборческое надругательство, обнаруженное с запозданием, вызвало скандал в «белом» мирке маленького города.

Но особенно ярко визуальная революция проявляется в наполнении публичного пространства «обновленными» знаками, как то: трехцветные флаги с красной розеткой, новые надписи «Свобода Равенство Братство» на фронтонах мэрий, бюсты воительницы Свободы-Республики, редкие статуи на городских площадях («Суверенный народ» в Лионе, «Свобода, разбивающая цепи» в Валáнсе), эфемерные декорации многочисленных гражданских праздников весны 1848 года, аллегории гипсовые и живые (новые богини свободы, очень востребованные «красными» народными массами), украшения республиканских банкетов, кофеен и клубов всех оттенков, а главное, десятки тысяч деревьев свободы, посаженных во время церемоний, которые устраивают разом и официальные лица, и политические активисты (конкурирующие, несмотря на видимость единодушия). Конкуренция знаков связана с различным пониманием социальной сущности грядущей Республики.

Что же касается иконоборчества, направленного против нового порядка вещей, его следы в публичном пространстве 1848 года, демократическом и незавершенном, сравнительно немногочисленны. В обширном массиве документов 1848 года[1434] удалось отыскать от силы три десятка покушений на символы Республики. Они направлены в основном против деревьев свободы (три четверти случаев, в частности в Руане), реже против гипсовых аллегорий (несколько бюстов свободы в Лионе[1435], воздвигнутая на скорую руку статуя Братства в Бýрже, которую неизвестные «чудовищно изуродовали»[1436]), а также против трехцветных флагов (всего два случая). За одним-единственным исключением все эти покушения произведены под покровом ночи — верный признак того, что соотношение сил сложилось не в пользу иконоборцев и они не осмеливаются действовать в открытую. Кроме того, логика действия иконоборцев отличается от той, какая господствовала после революции 1830 года: теперь в обстановке неопределенности, когда возможным кажется любой исход, они не стремятся заменить одну суверенную власть другой; они силой врываются в открытое для всех публичное пространство, чтобы выразить свое несогласие. Весьма значимая картография этих жестов — половина происходят в западной части Франции — наводит на мысль об их политической подоплеке. В самом деле, те редкие зачинщики, имена которых стали известны, имеют в родных коммунах репутацию «белых» и действуют в соответствии с ней: в Бóнне (департамент Вьенна) в разгар церемонии посадки дерева свободы, 7 апреля 1848 года, два юных нотабля, характеризуемые как «легитимисты», бросают вызов мэру коммуны, «старому патриоту», объявляя во всеуслышание, что они «не желают видеть его дерево», а затем, перейдя от слов к делу, сваливают в грязь «и дерево, и венчавший его флаг»[1437]. Ненависть к «красным» движет также иконоборцами из Понтиви (департамент Морбиан), которые срубают дерево свободы и вешают на него лист бумаги с объяснениями своего поступка: «Долой комитет республиканцев, красных, социалистов и коммунистов!»[1438]

Однако к чисто политическим мотивам примешиваются мотивы социальные. Противники дерева свободы убеждены, что слово «свобода» не имеет смысла в тех материальных условиях, на которые они обречены. В том же манифесте иконоборцы из Понтиви прибавляют: «Работу или хлеб — вот что нам обещали. Свобода — это петля». Дерево свободы воспринимается всерьез, и раз свободы не существует, нужно уничтожить дерево свободы. На переход к иконоборческим действиям влияют также межличностные отношения: иконоборцы из коммуны Бо (департамент Морбиан) складывают куски одного из деревьев свободы перед домом мирового судьи[1439]; молодые рабочие из Лаваля на вопрос, почему они срубили такое дерево, отвечают, что причиной стало «недовольство из‐за отсутствия работы»[1440]. В Лиможе дерево свободы оказывается жертвой конфликта домовладельца с жильцом. Жилец, выведенный из терпения упреками домовладельца, недовольного задержкой квартирной платы и сценами домашнего насилия, в отместку срубает дерево свободы[1441]. Деревья свободы становятся, подобно говорящим статуям, вместилищами многообразной ненависти, порожденной причинами и политическими, и социальными. Той же логикой объясняется и уже упоминавшееся в первой главе превращение деревьев свободы в виселицы в знак протеста против налога «45 сантимов»[1442].

Однако в целом, повторю, антиреспубликанское иконоборчество носит довольно ограниченный характер. Как объяснить такое умиротворение? Возможно, дело здесь в недостатке информации: в новом гражданском обществе, складывавшемся после введения всеобщего избирательного права, республиканские администраторы, судя по всему, не обращали особого внимания на иконоборческие поступки, казавшиеся им незначительными. Некоторые демократы, впрочем, осуждали подобное равнодушие, видя в нем преступную слабость. После того как в ноябре 1848 года на лионских набережных был разбит целый ряд бюстов свободы, редакторы газеты «Цензор» предупреждают: видя бездействие властей, «народ сам встанет на защиту избранных им эмблем», ведь Республика не должна «позволять безнаказанно уничтожать свои символы»[1443].

Допустимы и другие объяснения. Поначалу знаки республиканского возрождения выглядят достаточно двусмысленно и кажутся приемлемыми для всех. До тех пор, пока трехцветный флаг можно ценить либо за красную розетку, либо за три цвета, до тех пор, пока в дереве свободы можно видеть либо новую Голгофу, либо мятежный май, до тех пор, пока Марианну можно уважать либо за то, что она остепенилась, либо за то, что «покраснела» и надела фригийский колпак, — до этих пор кажется, что возможны любые формы Республики, от самой консервативной до самой освободительной. Но после июньского восстания, и мы к этому еще вернемся, подход к знакам меняется. Атмосфера возвращения к порядку отменяет некоторые смыслы знаков, прежде остававшиеся актуальными. Наконец, освоение электоральной демократии смещает предметы разногласий. Оно ничуть не ослабляет напряжение и не исключает насилия[1444], но меняет его формы. Такую интерпретацию предлагает Лоран Ле Галль применительно к «обществу покорности» — департаменту Финистер, жители которого, несмотря на преимущественно «белую», или легитимистскую, ориентацию, не уничтожили в 1848 году ни одного республиканского знака. Быть может, революция 1848 года была не столько «революцией знаков», сколько «революцией бумаг»? «Скрытая война избирательных бюллетеней, устроенная под пристальным взглядом священников и дворян, — пишет Ле Галль, — заменила борьбу изображений»[1445]. В самом деле, в контексте весны 1848 года наиболее действенным способом повлиять на ситуацию «белые» нотабли считают не столько двусмысленные эмблемы, сколько бюллетень для голосования. Поэтому иконоборчество как средство выражения протеста отходит на второй план. Зато на самóй электоральной арене символическое насилие продолжает играть большую роль: порой избиратели, включая священников, портят бюллетени[1446]; в случае решительных несогласий одному из противников случается порвать протокол; реже страдают урны для голосования, но бывает, что их публично разбивают или сжигают[1447]. Так что суфражистки, разбивавшие урны в начале ХХ века — такие, например, как Юбертина Оклер, — вовсе не изобрели этот фрондирующий жест, но лишь изменили его семантику; они обличали таким образом свое отлучение от так называемого всеобщего избирательного права. А в 1848 году протест вызывают растворение своего голоса в общем хоре, мажоритарная система выборов и подчинение бюрократическим правилам[1448]. А также мнимый характер электорального соперничества на выборах, все еще находящихся под контролем нотаблей: в Лиможе 27 апреля 1848 года рабочие (по всей вероятности, откликнувшиеся на призыв городского Народного общества), размахивая флагами, рвут, а затем топчут ногами протоколы и бюллетени, поскольку убеждены, что выборы не оправдали их надежд на установление Республики демократической и социальной[1449].

Иконоборчество на службе у охраны общественного порядка, 1849–1852

После июня 1848 года, а еще сильнее с 1849 года порог терпимости по отношению к знакам противника существенно меняется. В атмосфере неумеренных социальных страхов «партия порядка» осуществляет чистку всех знаков, способных, с ее точки зрения, стать катализаторами гражданской войны. Красный цвет где бы то ни было, от знамени до крохотной эмблемы, подвергается преследованию: он указывает на «чистокровных» демократов, которым нет места в представительной Республике. Более того, начиная с 1849 года эмблемы, прежде отождествлявшиеся с Республикой, — такие, как дерево свободы, — постепенно начинают считаться возмутительными. Иначе говоря, Республика (разумеется, «Республика порядка») парадоксальным образом принимается прятать или уничтожать знаки, которые прежде, в пору показного единодушия, считались ее символами. В этой ситуации можно увидеть прекрасную иконическую иллюстрацию того, что Грамши называл «революцией-реставрацией», иначе говоря, революцией, очищенной от всякого стремления к освобождению народа[1450]. Прибавим к этому первому парадоксу второй: «партия порядка», состоящая из блюстителей хорошего вкуса, которые охотно разоблачают «вандалов» и прочих «нынешних иконоборцев», сама начинает вести во имя защиты общества и общественного порядка политику отчетливо иконоборческую. Правда, ее мишенью становятся по большей части не произведения искусства, а образы и знаки сомнительного художественного достоинства: кое-какие скверные бюсты или статуи из гипса или дерева, а главное, десятки тысяч деревьев свободы, не говоря уже о красных колпаках или треугольниках равенства. Если судить не по эстетической или торговой ценности пострадавших знаков и памятников, а по их числу, это негромкое иконоборчество — из‐за которого, однако, не раз пролилась кровь — оказалось одним из самых масштабных в истории XIX века, если не считать эпоху Реставрации.

Консервативное иконоборчество «партии порядка» в основном прикрывается ссылками на законы и на охрану общественного порядка. Конечно, порой иконоборцы позволяют себе провокационные выходки вроде эпизода в Жонкеретте (департамент Воклюз), где учитель-демократ, осмелившийся украсить свою классную комнату бюстом Свободы, регулярно подвергался издевательствам: дети «белых» муниципальных советников по окончании мессы носили мимо его окон соломенные манекены, а затем сжигали их с криками «Долой Марианну! Долой соломенную задницу!»[1451] Но в основном осенью 1848-го, а затем весной 1849 года благодаря новому соотношению сил иконоборчество институционализируется. По приказу властей все знаки красного цвета постепенно убираются из публичного пространства в самом широком смысле слова, то есть со всех видимых поверхностей, включая крыши и окна частных жилищ. Осенью 1848 года подобная инициатива исходит снизу в связи с беспорядками в департаменте Воклюз. В ноябре этого же года после банкета авиньонских социал-демократов, без зазрения совести демонстрировавших красные эмблемы, муниципальные власти, префект и министр внутренних дел приходят к выводу о возмутительном характере «красного колпака», и префект своим постановлением приказывает убрать во всем департаменте красные колпаки «с публичных площадей и зданий», а также с «древков знамен, вывешенных над частными домами». Охоту на знаки ведут жандармы, посланные префектом; они обследуют одну коммуну за другой под бдительным надзором членов «партии порядка», которые спешат обличить мэров, действующих недостаточно активно.

Но особенно мощно развернулась охота на красные знаки в 1849 году; на сей раз приказы спускались сверху вниз. Очень консервативный министр внутренних дел Леон Фоше, «республиканец с завтрашнего дня»[1452], накануне важных майских выборов в законодательное собрание берется за дело. Напуганный идеалом равенства и тайными обществами монтаньяров, он видит современное общество так: «Во Франции осталось всего две партии: партия грабежа и партия собственности»[1453]. Исходя из этого, нетрудно понять его стремление избавиться от знаков беспорядка: иконоборчество выступает противоядием от грабежа, оно приближает возвращение к общественному порядку. В марте 1849 года Фоше рассылает префектам циркулярное письмо, напоминающее о символической чистке 1815–1816 годов:

Красное знамя призывает к восстанию; красный колпак пробуждает воспоминания о крови и трауре; выставлять напоказ эти печальные эмблемы — значит провоцировать неповиновение. <…> Вам надлежит, опираясь на статьи декрета от 11 августа 1848 года и на приказы правительства, запретить и немедленно искоренить вышесказанные возмутительные эмблемы, если же, против ожидания, вы почувствуете угрозу физического сопротивления, вы призовете на помощь военных, дабы сила осталась на стороне закона.

Открытое и решительное искоренение красных знаков призвано служить политическим уроком всем тем, кто желает поделить всю собственность поровну. Префект, заподозренный в том, что ликвидировал красный колпак ночью, получает от министра резкий выговор: «Должен вам заметить, что правительство не боится действовать при дневном свете и что его слуги должны атаковать дух мятежа прямо и без боязни»[1454].

«Антикрасное» иконоборчество в самом деле осуществляется в ходе прямых столкновений, особенно на юге, где «красные» постоянно бросают вызов противникам и где красный цвет постоянно возникает на патрональных праздниках, во время фарандол и балов, маскарадов и банкетов[1455]. Жандармы, активные участники этих столкновений, стараются в прямом смысле слова искоренить возмутительные знаки, в частности срывая их с одежды «красных», но при этом не слишком поколебать общественный порядок. Тем не менее в обществе, где различные мнения высказываются публично, политических противоречий избежать не удается. Государственное иконоборчество не столько подавляет мятежи в «красных» департаментах, сколько их разжигает, особенно если представители государства, выступая в роли непрошеных гостей, прерывают мирное течение местных праздников. В коммуне Прад (департамент Восточные Пиренеи) толпа из нескольких тысяч человек два дня подряд оказывает сопротивление жандармам и супрефекту, пытающимся сорвать с верхушки дерева свободы красный колпак. В том же самом департаменте, в коммуне Сент-Эстев, в феврале 1851 года во время патронального праздника «толпа забросала камнями жандармов, набросилась на них, стала топтать их ногами, а затем, разорвав их знаки отличия, швырнула одного из них в канал»[1456] — и все потому, что жандармы вознамерились отобрать у танцоров красные гвоздики. Орельен Линьерё в своей диссертации, посвященной сопротивлению жандармам во Франции в первой половине XIX века, пишет, что на закате Второй республики взаимоотношения между жандармами и сельским населением юга Франции напоминали военные действия[1457], поскольку жители южных коммун сопротивлялись покушениям на их «естественное» право собираться, пить, танцевать и одеваться так, как им угодно.

Порой иконоборческие угрозы приводят к конфликтам, в результате которых проливается кровь. В Лионе яблоком раздора становится скульптура «Суверенный народ» работы местного мастера Лепена, предмет поклонения рабочих-монтаньяров[1458]. Эту статую из глины и гипса члены демократических клубов торжественно пронесли по городу и воздвигли на центральной площади квартала Перраш в апреле 1848 года[1459], а затем ее копия была установлена на склонах холма Красного Креста (на площади Коммерции); так вот, местные консерваторы сочли ее дважды подрывной. В эту эпоху «кризиса аллегорий»[1460] скульптор изобразил не абстрактную академическую скульптуру, но реального рабочего с закатанными рукавами и обнаженными руками: он имеет решительный вид, держит в руке ружье, попирает ногами эмблемы монархии с надписями «Кто дерзнет ее поднять?» (возле короны) и «24 февраля 1848 года». Икона боевой, мятежной гражданственности, скульптура служит лионским рабочим своего рода зеркалом. Вдобавок слава ее выходит за пределы города: народ объявляет подписку на изготовление бронзовой копии — «истинного образа нашей мощи» — для рабочих Парижа[1461]. Кроме того, в Лионе в ее честь устраиваются процессии, и эту сакрализацию сторонники «партии порядка» приравнивают к языческому идолопоклонству. Чтобы обеспечить охрану статуи, к ней приставляют часового.

В феврале 1849 года караульный пост ликвидируют, и лионцы видят в этом тревожный сигнал; тогда «местные демократы» сами встают на защиту «Суверенного народа» от иконоборческих покушений. Война за статуи, начавшаяся с конфликтов по поводу бронзового коня, продолжается. Мужчины, женщины, дети собираются вокруг «Суверенного народа», разглагольствуют, поют, танцуют. Они вступают в перепалку, а порой и в драку с полицейскими и солдатами; 18 февраля одного из протестующих убивают ударом сабли. Статую в самом деле сносят в 1850 году, а через два года заменяют конным памятником императору Наполеону I работы графа Ньёверкерке. Торжественно открытый принцем-президентом в сентябре 1852 года, этот памятник знаменует окончательную победу иконоборцев из «партии порядка» над демократической и социальной Республикой.

Гораздо более наступательной была война против деревьев свободы, которые быстро превратились для сторонников «партии порядка» в знаки анархии и гражданской войны или даже «народных фарсов». Начиная с 1849 года префекты, придерживающиеся политики «сильной руки», выступают за вырубку деревьев. В департаменте Рона, в главном городе которого, Лионе, посадка деревьев свободы в 1848 году носила массовый характер, префект Туранжен находит для вырубки благовидный предлог: они якобы препятствуют свободному движению по проезжей части; в июле 1849 года он требует от мэра лионского квартала Ла-Гийотьер «производить вырубку при свете дня, без вызова, но и без боязни, стараясь, впрочем, выбирать те часы, когда рабочее население трудится»[1462]. Отличный способ избежать столкновений, но при этом сохранить хорошую мину. Префекту парижской полиции Карлье в 1850 году, накануне второй годовщины Февральской революции — революции, плоды которой у народа украли, — беспорядков избежать не удалось. В этом контексте всякий знак, напоминавший об обманутых ожиданиях, вызывал особенно сильные чувства. Отсюда война префекта с деревьями сорок восьмого года — «живыми анахронизмами», которые, согласно ироническому определению «рабочей» газеты «Фабрика» (Atelier), «оскорбляют взор» порядочных людей[1463]. Сходным образом в Лионе многочисленные деревья свободы, посаженные весной 1848 года, стали для рабочих-демократов знаками священной борьбы за вольный труд и республиканские свободы. Между тем представители официального иконоборчества стремятся вытеснить эти возмутительные святыни за пределы столицы (ил. 18). Администрации других департаментов также избирают тактику превентивного искоренения, призванную предупредить новые народные волнения; так, например, действует префект департамента Восточные Пиренеи[1464]. Последний удар по деревьям свободы власти наносят сразу после государственного переворота 2 декабря 1851 года, в январе 1852 года. Предлогом служат собрания «красных» вокруг деревьев свободы во время декабрьского восстания[1465]; по мнению властей, деревья эти «разжигают самые дурные страсти» или даже подспудные воспоминания о 1793 годе[1466].

Ил. 18. Вырубка деревьев свободы. Гравюра Анри Валантена (Illustration. 9 février 1850). Дело происходит на углу бульвара Итальянцев и улицы Тебу, перед кафе Тортони, в буржуазном квартале Парижа

Вырубка деревьев свободы наталкивается в департаментах на мощное сопротивление, а порой — там, где позволяет соотношение сил, — даже на открытые бунты; но в январе 1852 года, когда департаменты, восставшие в декабре прошлого года, подвергаются безжалостным репрессиям, об открытом сопротивлении уже не может идти речи. Единственная остающаяся возможность — посадить священное дерево заново и таким образом вновь маркировать мятежную территорию. В Сент-Эстеве (департамент Восточные Пиренеи) в 1850 году «красные» немедленно вновь сажают дерево, только что выкорчеванное властями, украшают его красными гвоздиками и отмечают это событие победной фарандолой. Некоторые мэры идут на нарушение официальных указаний и сажают дерево свободы, до этого росшее в публичном пространстве, на своей частной территории[1467]. В Перпиньяне рабочий, которому в 1851 году было поручено выкорчевать дерево свободы в «красном» квартале Сен-Матье, получает симметричный ответ: ночью мстители выкорчевывают двадцать шесть оливковых деревьев на его собственном участке[1468]. Действия властей, совершаемые во имя общественного порядка, вновь разжигают старые политико-религиозные конфликты: когда в коммуне Лабастид-Руэру (департамент Тарн) мэр-католик приказывает срубить дерево свободы (увенчанное красным колпаком) в протестантском квартале, а затем две коровы тащат его по грязной дороге, негодующие жители ропщут и осыпают мэра оскорблениями[1469]. Волнения возникают не только на юге; самого большого размаха они достигают в феврале 1850 года в Париже. Первые инциденты происходят из‐за дерева свободы, росшего на Королевской площади Сен-Мартен, в двух шагах от улицы Транснонен, в самом центре мятежного рабочего квартала[1470]. Покусившись на семафор сообщества, видевшего в нем живую святыню, префект полиции идет на прямое столкновение с целым кварталом, настроенным глубоко враждебно и хранящим верность идеалу демократической и социальной Республики. Рабочие, руководствуясь правом на сопротивление приказу, который они считают тираническим, встают на защиту дерева свободы и вступают в стычку c полицейскими солдатами. Назавтра на бульваре Сен-Мартен собираются новые группы антииконоборцев; возникают беспорядки, и генерала Ламорисьера, который активно участвовал в подавлении июньского восстания 1848 года, а сейчас случайно оказался на месте событий, толпа заставляет кричать «Да здравствует демократическая и социальная Республика!» (большее унижение трудно себе представить); в конце концов один из защитников дерева падает замертво, сраженный пулей полицейского солдата[1471]. В этом случае отстаивают не только знак, но и в целом свою социополитическую территорию.

Что же касается иконоборчества после декабрьского государственного переворота 1851 года, оно лишь продолжает ту же политику, которую проводили защитники общественного порядка до этого момента. В январе 1852 года жертвой безжалостного damnatio memoriae становятся все знаки Республики, содержащие девиз «Свобода Равенство Братство». Формально Республика еще не отменена, так что иконоборцы объясняют свои действия не враждебностью к референтам этих знаков, а желанием вступиться за оскорбленную память. Благовидным предлогом служит по-прежнему защита пресловутого общественного порядка. Министр внутренних дел Морни 6 января 1852 года предписывает префектам ликвидировать республиканский девиз «Свобода Равенство Братство» во избежание гражданских распрей:

Самые почтенные эмблемы теряют свое достоинство в тех случаях, когда служат напоминанием лишь о дурных временах. Так и эти три слова «свобода, равенство, братство» сами по себе образуют девиз очень трогательный, но поскольку они являлись людским взорам исключительно в эпохи смут и гражданских войн, их грубое присутствие на наших публичных зданиях печалит и тревожит прохожих.

Префекты берут на вооружение довод о необходимости уничтожать следы печальных воспоминаний и таким образом с грехом пополам решить нерешаемую задачу республиканского очищения публичного пространства от республиканских же знаков.

Память о той роли, какую эти знаки исполняли когда-то, «оскорбляет чувства публики», и потому иконоборцы, пекущиеся об оздоровлении нравственного климата, берутся за их уничтожение. «Добрые граждане обязаны искоренять» эти «прискорбные воспоминания», даже если «демагоги пожелают их сохранить», — пишет, например, префект департамента Марна[1472]. Сохранившиеся деревья свободы также подлежат уничтожению, поскольку пробуждают «неприятные воспоминания о смутах и беспорядках»: некоторые мэры спешат сослаться на ужасные картины «оргий, какие устраивали под сенью этих деревьев местные демагоги, истинные каннибалы»[1473]. Иначе говоря, иконоборчество подается как операция по борьбе против вандалов… После государственного переворота 1851 года государственный контроль делается столь жестким, что вырубка деревьев свободы вызывает меньше открытых массовых протестов; им на смену приходят отдельные акции, выдающие скорбь о преданной Республике. Так, в коммуне Лимé (департамент Сена и Уаза) на месте срубленного дерева установили крест со следующей эпитафией: «Здесь покоится прах двух сестер, милых сердцу любого доброго француза, Республики и Свободы, убитых 2 декабря 1851 года. <…> Помолитесь за них»[1474].

Оживление и кризис иконоборчества, 1870–1871

При Второй империи иконоборчество совершенно угасает[1475], но 4 сентября 1870 года вспыхивает вновь и достигает своего пароксизма в финале Парижской коммуны. Иконоборчество Парижской коммуны своеобразно во многих отношениях. В первую очередь оно отличается от иконоборчества, сопутствовавшего другим революциям XIX века, своим ритмом. Во время восстания 18 марта ни одного иконоборческого акта не зафиксировано, но зато чем ближе к концу и к победе версальцев, тем чаще осажденные коммунары прибегают к иконоборчеству. В общем виде можно сказать, что ритм иконоборчества совпадает с ритмом гражданской войны и служит скорее ее потребностям, нежели революционному обновлению, для которого жизнь Коммуны оказалась слишком коротка. Никакому общему плану иконоборчество времен Коммуны не следует; иконоборческие акты, совершенные по приказанию совета Коммуны, крайне редки; гораздо чаще такие поступки совершаются тайком, спонтанно, порой от отчаяния, по инициативе отдельных личностей или неких групп. В сфере знаков, как и в области политики, Коммуна 1871 года утверждает суверенитет в пространстве кварталов или даже улиц, где сталкиваются конкурирующие формальные и неформальные власти.

Чтобы понять иконоборчество времен Коммуны, нужно рассматривать его в контексте «страшного года». В некоторых отношениях оно может считаться продолжением республиканского иконоборчества осени 1870 года, послужившего ему прочным фундаментом. Коммунары захватывают власть в столице, уже почти полностью очищенной от имперских знаков: визуальный трансфер власти здесь уже произошел. Мы писали выше об иконоборческих жестах, совершенных 4 сентября. При правительстве Национальной обороны муниципальная администрация с удвоенной силой старается изгнать из города последние следы Империи, удовлетворяя тем самым запросы народа, бдительно наблюдающего за этой чисткой. Со входа в Лувр убирают конный барельеф Наполеона III, вывески с изображением «человека в сером сюртуке» замазывают[1476], из Тюильри выносят трон[1477]. Раздаются первые призывы снести Вандомскую колонну. Гюстав Курбе, в то время председатель «Федерации художников» и автор петиции от 14 сентября, адресованной правительству Национальной обороны, — лишь один из многих сторонников этой точки зрения[1478]. Оружейная комиссия шестого округа предлагает даже переплавить колонну на пушки и тем самым «освободить республиканскую Францию от чудовищного монумента»[1479]. Эта идея, вдвойне иконоборческая, не встречает всеобщей поддержки, но обретает достаточно широкую известность, чтобы в октябре редактор газеты «Сбор» (Le Rappel) мог утверждать, что ежедневно получает письма с предложением переплавить колонну[1480].

Осада города и патриотическая мобилизация населения обостряют чувствительность к наполеоновским знакам, отождествляемым с позорным поражением. Впрочем, иконоборческие акты, совершаемые в этот период, не всегда можно оценить однозначно. Гигантскую статую Наполеона работы Сёрра, установленную в Курбевуа, 23 сентября 1870 года сбрасывают в Сену, предварительно отделив голову от туловища. Современники видели в этом иконоборческий акт, следствие тогдашней острой наполеонофобии[1481]. Присмотревшись более внимательно, мы обнаружим, что погружение в Сену, выполненное по приказу правительства Национальной обороны и парижского муниципалитета, мыслилось как временная мера, предпринятая ради того, чтобы спасти статую «маленького капрала» от пруссаков: ведь они вот-вот могли войти в Курбевуа[1482]. Очередное проявление того, что мы называем iconoclash: ради чего императора погружают в Сену и набрасывают ему на шею веревку — ради спасения или ради поношения? Уже в январе 1871 года статую, показавшуюся из воды, поскольку река сильно обмелела, достают со дна и отправляют на реставрацию в здание Национальной кладовой[1483], а в 1911 году устанавливают в парадном дворе Дома инвалидов, где ее можно увидеть и сегодня.

Впрочем, другие статуи, установленные в публичных местах, лишаются своих пьедесталов явно по причине их связи с двумя империями и даты их открытия. Статуи двух представителей рода Богарне: императрицы Жозефины (на нынешнем проспекте Марсо) и ее сына принца Евгения (на нынешней площади Вольтера) в октябре — ноябре хотя и не уничтожают, но убирают с глаз долой[1484]. Эти решения в осажденном Париже принимаются под давлением бдительных граждан. Арсен Уссе, тревожащийся о судьбе статуи Жозефины, утверждает 25 сентября, что «с ужасом видел, как нетрезвые люди оскорбляют изваяние»[1485]. 21 ноября статую императрицы провозят на телеге по улице Риволи на глазах у равнодушной толпы. Статую принца Евгения, стоявшую перед мэрией одиннадцатого округа, снимают с пьедестала под давлением временного мэра (Артюра де Фонвьеля), желающего «переплавить ее на пушки»[1486]. Аналогичные сцены разыгрываются и в провинции: в Лионе, Гренобле и Лилле сносят статуи Наполеона I, в Нанте — генерала Бийо, в Довиле — министра Морни; какие-то из них в самом деле отправляют на переплавку для нужд армии, другие просто убирают из публичного пространства. Иконическое очищение в этом случае неразрывно связано с ощущением граждан воюющей страны и/или жителей осажденного города. В Лионе к этому прибавляются болезненные воспоминания о социополитических конфликтах за визуальное господство над народным кварталом Перраш; как уже говорилось, на его центральной площади до 1850 года стояла изготовленная на скорую руку статуя «Суверенного народа», которую в 1852‐м заменила конная статуя Наполеона I. 20 ноября 1870 года по приказу республиканского муниципалитета ее снесли, а затем разрезали на куски и переплавили для нужд армии.

Постепенно в городском пространстве появляются приметы республиканского обновления. В Париже величественная статуя Вольтера, изваянная по подписке на народные деньги в конце Империи и первоначально установленная в сквере Монжа[1487], заменяет перед мэрией одиннадцатого округа убранное оттуда изваяние принца Евгения. Замена осуществляется во имя «свободы мысли», в память истории квартала в окрестностях «Бастилии» и в знак «сопротивления всякой безумной попытке, явной или тайной, вернуть прошлое, исчезнувшее навсегда»[1488]. Консерваторы возмущаются этой новой «пантеонизацией» Вольтера, в котором видят воплощение безбожия. Между тем визуальное обновление этой эпохи, в отличие от ситуации после революции 1830 года, не сопровождается теолого-политической чисткой: хотя прежний режим был связан с Церковью многообразными узами, на религиозные знаки никто не покушается. Миссионерские кресты и колоссальные Пресвятые Девы, расплодившиеся в провинции при Второй империи, остаются в целости и сохранности.

Визуальное обновление при правительстве Национальной обороны происходит в основном с помощью патриотических семафоров, либо уже существующих, либо, реже, специально созданных. Статуя на площади Согласия, изображающая Страсбург, становится говорящей и делается объектом многочисленных паломничеств[1489]. В сентябре — октябре ее покрывают траурными венками и трехцветными флагами; к ее подножию подносят журналы «общественной благодарности». Ходят слухи о ее повторе в бронзе — к великому возмущению Курбе, который видит в подобном копировании триумф индустриального искусства[1490]. Патриотические манифестации проходят вблизи памятника маршалу Монсе «Оборона Парижа» на площади Клиши, очищенного от имперских знаков, причем они не прекращаются и после 18 марта, когда в Париже была установлена власть Коммуны[1491]. Тот факт, что памятник установлен при Второй империи, отходит на второй план; важнее, что он служит для осажденных парижан аллегорией сопротивления Парижа наступлению противника. Следует упомянуть и недолговечную статую из снега работы Александра Фальгьера, в то время призванного в национальную гвардию; изготовленная в декабре 1870 года и установленная на парижских укреплениях, она была названа «Сопротивление». «Снежная статуя стоит, прислонившись к скале и скрестив руки на обнаженной груди с видом решительным и неустрашимым»[1492]. Жюльетта Адан описывает эту статую, мгновенно ставшую знаменитой благодаря многочисленным рисункам и гравюрам, следующим образом: «Я видела ее. Она растаяла под лучами солнца, но осталась запечатленной в наших душах. Эта снежная статуя называлась „Сопротивление“; она высилась над бастионом, где несет службу 19‐й полк; она была сделана из снега, но этот снег имел всю мощь мрамора»[1493]. Патриотические эмоции, вызываемые подобными знаками, формируют визуальный опыт современников. Многочисленные дневники эпохи осады содержат описания статуи Страсбурга на площади Согласия как предмета поклонения. Со своей стороны, демократы прославляют свою Июльскую колонну, украшенную красным знаменем; 24 февраля 1871 года, во время празднования годовщины Второй республики, к ней стягиваются многочисленные группы мятежных паломников.

Коммунары в первые дни своего правления не проявляют никакого «вандализма», традиционно им приписываемого; они не выказывают склонности ни к разрушению, ни к радикальному визуальному — в частности, в монументальной сфере — обновлению[1494]. Ни малейшего сходства не только с неистовством монументальных и скульптурных проектов Революции 1789 года, но даже с ситуацией после 1848 года. Конечно, тревожное и смутное время, в которое коммунары пришли к власти, не располагало к установке памятников; в ход шли в основном изображения, поддающиеся механическому воспроизведению: гравюры, карикатуры, рисунки в прессе, фотографии — целая система недолговечного визуального сопровождения Коммуны, восстановленная Бертраном Тилье[1495]. Вдобавок коммунары не имели единой точки зрения ни на социальную магию знаков, ни на религию и организацию общества[1496]. Не случайно, когда 28 марта 1871 года коммунары торжественно отмечают в Ратуше праздник суверенитета, они прославляют совершающуюся революцию, но демонстрируют лишь очень скромный бюст Республики и, не смущаясь визуальным хаосом, сохраняют два соперничающих знака суверенной власти: триколор и красное знамя[1497]. Что же касается конного Генриха IV на фасаде Ратуши, перед которым и установлен бюст Республики, он поначалу благополучно пребывает на своем месте, правда, прикрытый «широким красным полотном». Иконоборческим терроризмом пока и не пахнет, ни один из ораторов не выражает намерения начать массированную атаку на знаки «старого мира».

Первая иконоборческая акция проходит 30 и 31 марта; это внезапная демонстрация суверенитета на уровне квартала. 30 марта без всякого приказа от генерального совета Коммуны церковь Святой Женевьевы вновь превращают в место гражданского поклонения великим людям. О секуляризации памятника оповещает эффектный жест, явившийся, по всей вероятности, плодом местной инициативы: двое рабочих спиливают перекладину креста на куполе, повторяя действие, уже совершенное в феврале 1831 года. «Официальная газета» Коммуны предусмотрительно воздерживается от извещения об этом иконоборческом жесте, вызвавшем ропот и скопления недовольных[1498]. На следующий день красное знамя, торжественно принесенное целой процессией, укрепляют на вершине купола вместо креста[1499]. Журд, член Коммуны, избранный в пятом округе (и заодно франкмасон), объявляет, что церковь опять стала Пантеоном — усыпальницей великих людей. Батальоны федератов маршируют вокруг обновленной площади и под музыку отдают честь красному знамени новых времен. Одна святыня заменяет другую, оскорбляя взор немалой части современников, о чем сохранились свидетельства очевидцев. Жан Аллеман, типографский рабочий, атеист и вольнодумец, организатор церемонии, которую сам он называет «рационалистической», уверяет, что навлек на себя стойкую неприязнь «клерикалов»[1500]. Между тем гражданский культ великих людей больше «не работает», особенно после жесткой критики, которой его подверг Прудон, который вообще мечтал превратить Пантеон в склад фуража, а девиз его переделать и вместо «Великим людям — благодарное отечество» написать «Отечеству — благодарные великие люди»[1501].

Несколькими днями позже происходит новая иконоборческая церемония; на сей раз местом действия становится одиннадцатый округ, «ярко-красный» квартал, средоточие самых активных сторонников Коммуны. Точно так же как и предыдущая, новая церемония происходит не по приказу центральной власти и не имеет заранее намеченного плана. 6 апреля на площади Вольтера, у подножия статуи «апостола человечества, предшественника Французской революции»[1502] сгорают в огне две гильотины. Некоторые историки приписывают инициативу этой иконоборческой акции, призванной, по их мнению, «разрушить тождество революции и эшафота»[1503], женщинам. На самом деле инициаторами выступали федераты округа, вынесшие две гильотины из подсобного помещения тюрьмы Рокет. «Подкомитет» одиннадцатого округа, местный орган власти суверенного народа, решает устроить их публичное сожжение и оповещает об этом в многочисленных афишах. Иконоборческий ритуал, устроенный на скорую руку, безусловно наделяется значениями, каких не имел раньше. Его организаторы стремятся не столько отметить начало нового юридического порядка, исключающего смертную казнь, сколько продемонстрировать истинный источник Террора; это «свергнутое правительство» и, шире, «монархическая власть»[1504]. Язык иконоборцев в данном случае расходится с языком реального законодательства. Принятый накануне этой церемонии (5 апреля 1871 года) декрет о заложниках предписывал казнить граждан, уличенных в сотрудничестве с версальским правительством. Противники Коммуны ясно осознавали это гибельное расхождение между знаками и реальностью, о чем свидетельствуют речи студента-медика, записанные осведомителем «бывшей префектуры полиции» 27 апреля: «Коммуна сжигает гильотину, но не отменяет смертную казнь. Нож в ход не идет, зато расстрелы идут полным ходом, а национальные гвардейцы исполняют работу господина Парижского»[1505].

Иконоборческие акты, исходящие от Коммуны как институции, неотделимы от темпоральности гражданской войны — реактивной, карательной, синкопированной. В апреле, а в особенности в мае 1871 года иконоборчество коммунаров служит ответом на усиление насилия со стороны версальцев, воспринимаемого как преступление против человечества. Иконоборческие акции должны произвести впечатление на противника и при этом дать разрядку ненависти, рождаемой неотвязным присутствием смерти. И в этом их логика существенно отличается от той, какой руководствовались иконоборцы времен первой Революции, чьи акции совпадали с последовательными этапами социального обновления: очищением общества от феодализма, очищением государства от королевской власти, очищением публичного пространства от христианской религии.

Весной 1871 года во время осады на парижских улицах царят траур, ненависть и тревога, хотя порой и здесь дает себя знать праздничная атмосфера. 6 апреля величественный кортеж прославляет «наших братьев, убитых врагами Республики»; личность дюжины из них так и не смогли установить; неизвестным остался, например, «седобородый старец, чье спокойное лицо, казалось, осеняла улыбка»[1506]. Понять значение, которое вкладывали коммунары в иконоборческие акты, невозможно, если не учитывать горизонт ожидания парижан, определявшийся серьезностью положения и жаждой мести. В этом же контексте карательного правосудия следует воспринимать снос Вандомской колонны, ставший одновременно и ответом инженеров на технический вызов, и праздником суверенитета. Эта акция имела сразу трех адресатов: прежде всего, разумеется, версальцев, которых требовалось устрашить; во-вторых, парижский народ, в который требовалось вдохнуть силу; и, наконец, «крупные провинциальные города», которые требовалось убедить в том, что «Париж — главный город Франции и всего мира и не помочь ему — значит его предать»[1507]. Об этой тройной цели свидетельствует обилие изображений, рассказов, песен и беллетристических сочинений, по свежим следам освещающих снос колонны.

Сходным образом разрушение особняка Адольфа Тьера, предпринятое очень поздно, 11 мая 1871 года, призвано придать новые силы парижанам, сопротивляющимся тяготам осады. К этому времени версальские снаряды уже причинили значительный урон западу столицы, в частности кварталу Терн. Разрушение «дома предателя» происходит в ответ на афишу, в которой Тьер отрицает какую бы то ни было причастность к бомбардировке. Кроме того, оно отвечает на запрос граждан, тесно связанный с хронологией бедствий, переживаемых коммунарами[1508]. 6 мая в ответ на бомбардировку форта Исси газета Феликса Пиа «Мститель» (Le Vengeur) призывает разрушить дома «Тьера-Герострата». Недавно созданный Комитет общественного спасения берется исполнить этот приговор и покарать Тьера — «виновника бомбардировок», «отцеубийцу»[1509], предателя[1510]. Пиа повышает ставки: «Имущество виновника бомбардировок экспроприировано во исполнение общественного приговора»[1511]. Он предлагает даже оставить на месте разрушенного дома камень с позорящей и «мстительной» надписью: «Здесь стоял дом предателя»[1512]. Карательное правосудие, архаичное по форме (продолжение античного damnatio memoriae), становится также распределительным. Движимое имущество Тьера, утверждает генеральный директор городских имуществ, продадут с торгов, а вырученные средства будут отданы «вдовам и сиротам, ставшим жертвами подлой войны, которую ведет против нас бывший владелец особняка на площади Жорж»[1513]; белье отдадут в госпитали: «Белье того, кто нас бомбардирует, послужит для перевязывания ран его жертв»[1514].

Впрочем, на фоне чувства коллективной беспомощности это карательное иконоборчество кажется многим парижанам совершенно бесполезным. Донесение полиции от 12 мая свидетельствует о кризисе, в котором пребывает символическая система Коммуны. Знакам больше нельзя верить. Карательное правосудие, безжалостное по отношению к знакам (в данном случае к дому Тьера), проявляет слишком большую «мягкость» при виде предателей из плоти и крови, которые ходят по улицам:

На что нужен глаз Аргуса, если его взгляд не испепеляет предателей? <…> На афишах только и речи, что о предательствах, но когда в руки полиции попадают настоящие предатели, их отпускают на свободу гораздо скорее, чем настоящих коммуналистов, задержанных неизвестно за что. <…> Афиша о сносе дома Тьера не произвела большого впечатления [на народ]. <…> Париж охватило равнодушие, и меня это пугает[1515].

Что же касается площади Сен-Жорж, на которой стоял снесенный дом, она располагается в центре квартала, населенного буржуа, которые отнюдь не поддерживают Коммуну и не одобряют покушения на частную собственность — тем более что в это время обыски в частных домах нередко сопровождаются грабежами. Поэтому коммунаров Да Коста и Прото, командующих бригадой рабочих, которым поручен снос дома, встречают «осуждающие крики» соседей[1516]. Для поддержания порядка приходится вызвать «Мстителей Флурана» — батальон, составленный из подростков 15–17 лет, а Эдмон де Гонкур 12 мая заносит в свой дневник гневные строки:

Дом Тьера разрушен еще не до конца, но красное знамя уже развевается над синей табличкой со знаменитым номером 27. Площадь занята вояками из числа Мстителей отечества — беспутного парижского сброда, бледных юных негодяев, чье ремесло — прислуживать в театрах на бульваре Преступления[1517].

Ил. 19. Разрушение особняка Тьера

Крыша проломлена, особняк в основном разрушен и, разумеется, запечатлен на фотографии: на одной из них рабочие, стоя бок о бок с федератами, гордо позируют с кирками в руках на руинах, оставшихся от дома «короля капитулянтов» (ил. 19).

Иконоборческие меры принимаются все скопом: помимо Вандомской колонны и особняка Тьера, под прицел Коммуны попадают часовня, посвященная памяти генерала Бреа, и Искупительная часовня в память Людовика XVI и Марии-Антуанетты, в которых нетрудно угадать две социополитические мишени: во-первых, «буржуазия», победившая в июне 1848 года[1518], а во-вторых, контрреволюционная «реакция». Число целей увеличивается, но их выбор не свидетельствует о сколько-нибудь четкой программе обновления. Разрушение двух часовен назначают на 27 апреля и 6 мая, но из‐за целого ряда препятствий и задержек ни то ни другое не удается привести в исполнение. Напротив, конный горельеф Генриха IV работы Лемера с фасада Ратуши в самом деле убирают. До этого момента, как уже говорилось, казалось достаточным прикрыть изображение короля куском материи. Но атмосфера гражданской войны и разборки внутри коммуналистского «большинства» изменяют порог терпимости. 18 и 19 мая производятся работы по демонтажу горельефа, увековеченные на той фотографии, с рассказа о которой мы начали книгу[1519]. Впрочем, как уже было сказано, иконоборчество в этом случае — не более чем фикция. Другая непоследовательность: внутри Ратуши, откуда коммунары управляют Парижем, «апофеоз Наполеона» работы Энгра продолжает (вплоть до пожара 24 мая) украшать потолок залы Наполеона, а во внутреннем дворе остаются на своих местах статуи Людовика XIV и Франциска I. Острый взгляд Эдмона де Гонкура, 4 мая очутившегося в Ратуше, не мог пройти мимо этого очередного визуального диссонанса: «Бронзовые статуи Франциска I и Людовика XIV неуместны в нынешнем национально-гвардейском здании». Очищение парижского пространства от монархических знаков не следует никакому обдуманному плану; об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что Коммуна не посягнула ни на конный памятник Генриху IV на Новом мосту — совершенно очевидное наследие эпохи Реставрации, ни на Триумфальную арку на площади Звезды — памятник наполеоновской эпохе.

Тем не менее еще до катастрофических пожаров 23–26 мая создается впечатление, что коммунары ополчаются на камни, что начался новый и совершенно безжалостный иконоборческий Террор. Иконоборчество это, не столько реальное, сколько воображаемое, свидетельствует об изменении порогов терпимости. Воспринимается оно как чистая акция устрашения, не предусматривающая никакого обновления. «Кругом господствует мания разрушения, — записывает 12 мая Мальвина Бланшекот, — они начали с Вандомской колонны, которую постепенно, кирками и молотками, готовят к скорому низвержению; на ту же участь обрекли памятник Людовику XVI; серьезные разрушения вот-вот начнутся в монастырях и церквях; повстанцы чувствуют, что проиграли, и надеются взять свое с помощью Террора»[1520]. Полицейский бюллетень сообщает сходные речи, подслушанные 6 мая в окрестностях Биржи: «Говорят, что скоро вслед за Вандомской колонной разрушат и часовню Людовика XVI. А потом придет черед ворот Майо, Сен-Дени и Сен-Мартен; одним словом, всех памятников. Все это бросает тень на граждан из Ратуши, выходит, они только и знают, что разрушать»[1521]. Вообще-то эти ожидания тотального вандализма, а также пугающие слухи о планах разрушения собора Парижской Богоматери[1522] на тот момент имеют мало отношения к реальности. Но они свидетельствуют о навязчивом страхе перед повторением Террора.

Зато не подлежит сомнению, что Коммуна нарушает негласные нормы иконоборчества, сформировавшиеся во время предшествующих революций. Для нее, кажется, не существует границы между знаком и памятником; иконоборческие акции служат скорее психологической войне против версальцев, нежели обновлению времени и пространства. Коммунары не желают видеть различия между Вандомской колонной и статуей Наполеона; больше того, разрушив колонну, они оставляют нетронутыми орлов на ее пьедестале, как если бы знаки, в отличие от памятников, сделались невинны (ил. 20).

Ил. 20. Марсель Леотте. Вандомская колонна после низвержения. Деталь. Новые красные флаги соседствуют с имперскими орлами на пьедестале

Пожары Кровавой недели, явление очень сложное, относятся к сфере не столько иконоборческой[1523], сколько военной. Устроенные в спешке и без тщательно разработанного плана, они призваны прежде всего остановить продвижение версальцев по городу; их источник — неразрывная смесь отчаяния и мстительной ненависти. Только сожжение Тюильри осознается в тот же самый момент как действие, направленное на окончательное очищение публичного пространства, «народное деяние в высшей степени моральное и справедливое», по выражению видного деятеля Коммуны Гюстава Лефрансе[1524]; мотивировка сожжения Ратуши — плод позднейшей интерпретации сосланных коммунаров. Тем не менее эти пожары оказали решающее влияние на восприятие современниками предшествующих иконоборческих акций как проявлений дикого вандализма.

Снос Вандомской колонны: освобожденное пространство?

Кажется, по поводу сноса Вандомской колонны уже было сказано все что можно. Это событие описано и современниками, и позднейшими историками, и чаще всего его ставят в упрек Коммуне как проявление вандализма «современных варваров» или как плод ребяческой ненависти к имперскому цезаризму. Другие историки судили более справедливо, видя в последствиях сноса колонны симптом двусмысленной тяги к руинам, не раз проявившейся после Кровавой недели и засвидетельствованной во многих источниках: тут и фотоальбомы с видами сожженного Парижа в руинах, и меланхолические рассказы «туристов», осматривающих развалины, и картины или гравюры в жанре «гробницы истории», и многочисленные изображения руин, в которых живописность компенсирует зияния[1525]. Был предложен и другой, не менее интересный способ объяснить, что стояло за разрушением памятника воинской славе, метонимически обозначающего саму столицу. Быть может, уничтожая этот колосс в центре Парижа, рабочие стремились таким образом вернуть себе господство над городским пространством, откуда они были вытеснены — в частности оссмановской перестройкой? Гипотеза эта, продолжающая работы Анри Лефевра и ситуационистов, исходит, во-первых, из существования революционного «пространства праздника», а во-вторых, из идеи «городской революции», или «революционного урбанизма»[1526], воплощением которой якобы и стала Коммуна. Согласно этой концепции, Коммуна стала своего рода праздником возвращения господства над городом даже в самом сердце буржуазного квартала вокруг Вандомской площади или во дворце Тюильри, где 6 мая состоялся «народный» концерт, звездой которого стала мадемуазель Агар[1527]. Кристина Росс, подходя к проблеме в более литературном плане, сочла заслугой Коммуны создание нового «социального пространства», в котором люди обрели новые способы встречаться и общаться, научились «заново занимать улицы» и изменять первоначальную функцию городских локусов, чтобы «избавить их от ложных значений», одним словом, способствовали возникновению нового «пространственного образного фонда», который, как предполагается, повлиял на творчество юного Рембо[1528]. Работы Жака Ружри внесли некоторые коррективы в эти выводы. Конечно, он еще в 1971 году начал писать о своеобразном «новом завоевании Города», о «возвращении теми, кто был изгнан в периферийные кварталы, власти над центральным, истинным Парижем с его Ратушей»[1529]. Однако с тех пор Ружри внес существенные уточнения в понимание этого «изгнания»[1530] и оспорил уместность понятия «праздник анархии» для объяснения духа Коммуны. Заодно он набросал целый набор убедительных гипотез о формах внутреннего (а не внешнего) сопротивления, которое оказывали «вытесненные, оскорбляемые, обездоленные» народные пространства, прежде всего пространства восточных кварталов Парижа: это и сохранение рабочими в повседневном быту старой топонимии, существовавшей до присоединения к Парижу в 1860 году новых кварталов; и занятие коммунарами церквей, построенных при Второй империи; и ожесточенное сопротивление федератов во время Кровавой недели на восточных рубежах (например, на бульваре Вольтера, бывшем бульваре Принца Евгения) и т. д. Именно эти гипотезы, в частности предположение о возвращении господства над городским пространством, мы собираемся проверить, изучая многочисленные следы, оставленные тем праздником разрушения, каким стал снос Вандомской колонны.

Прежде всего из некоторых речей коммунаров следует, что для освобождения пространства следовало исключить из него все репрессивные памятники. В 1960‐х годах ситуационисты, особенно восприимчивые к речам такого рода, увидели в Коммуне «уникальный пример реализации революционного урбанизма, атаку на окаменевшие знаки господствующего устройства жизни, осмысление социального пространства в политических терминах, сознание, что памятник никогда не бывает нейтральным»[1531]. Ситуационисты даже сожалели о том, что дело не было доведено до конца и в очистительном огне Кровавой недели не сгорел собор Парижской Богоматери[1532]. В этом они, впрочем, лишь вторили провокационным словам Прудона, высказанным еще в 1853 году: «Я желал бы, в целях нашего скорейшего обновления, чтобы музеи, соборы, дворцы, салоны, будуары со всей их древней и новой обстановкой были брошены в огонь, а художникам запретили на последующие полвека заниматься своим искусством. Забыв прошлое, мы сможем сотворить Нечто»[1533]. Коммунары не зашли так далеко в мечтах об очищении. Тем не менее при обсуждении судьбы Вандомской колонны они постоянно подчеркивали, что памятники, установленные властями, парализуют действие, тормозят ход событий. Наиболее ясно эту мысль выразил Элизе Реклю, и рассуждения его следует привести целиком, поскольку они позволяют понять, какие теоретические споры вели коммунары между собой:

Защитники этого предмета [Колонны] приводили доводы куда более скромные: в основном они утверждали, что если Париж не хочет походить на одну из тех унылых деревень с населением от четырехсот до пятисот тысяч душ, какие существуют в Соединенных Штатах, он не должен во время каждой революции избавляться от памятников предшествующей эпохи. Они приводили в пример Флоренцию, которая сделалась самым прекрасным и самым полным археологическим музеем благодаря бережности, с какой там сохраняют, восстанавливают, оттирают и очищают старые камни… Но Париж, возражали им, хочет творить историю, а не только сохранять остатки прошлого. Париж не желает уподобляться в ряду наций тем наследникам старинных знатных родов, тем римским, венецианским, мадридским бездельникам, которые проводят жизнь, демонстрируя сокровища, собранные их предками, и зарабатывают монетки в должности чичероне. Автор этих строк, убежденный, что народ должен продолжать свою историю, но иногда и порывать с нею, предложил превратить Вандомскую колонну в позорный столб — сломать ее посередине и приделать к ней огромную бронзовую перекладину с надписью: «Династия Бонапартов, 18 брюмера и 2 декабря, Аустерлиц и Ватерлоо, Иена и Седан»[1534].

Реклю уверен, что для эмансипации настоящего следует освободить пространство от поклонения камню, от истории древностей, замкнутой на саму себя. Париж не должен быть музеем. Вандомская колонна претит коммунарам не своей неоантичной формой (другая колонна, Июльская, увековечивающая память жертв 1830 и 1848 годов, напротив, священна), а своей функцией: она прославляет Империю, «военный деспотизм»[1535] и мишурную славу. Именно на Вандомской площади в августе 1859 года в присутствии императора праздновалось возвращение французской армии из Италии. Один из редакторов газеты «Пролетарий», органа знаменитого клуба Амвросия[1536], действовавшего в одиннадцатом округе, разъясняет мотивы тех, кто выступил за снос колонны, в стихах, сочиненных по этому поводу:

Когда к колонне мы Вандомской подходили

В квартале богачей, глаза мы отводили.

Виня историю, мы призывали час,

Когда свершится суд, и каждому из нас

Предстанут казнь и снос позорного трофея,

И мы увидим, что ему свернули шею[1537].

Колонна отвратительна пролетарскому поэту по двум причинам — во-первых, это «позорный трофей» прежних войн, но есть и второе, более деликатное обстоятельство — она символизирует буржуазное «пространство богачей», из которого «пролетарий» исключен. После этого становится более понятно, почему проект переплавки колонны в интересах Коммуны мог показаться способом вернуть народу господство над площадью. Незадолго до сноса колонны две карикатуры на первой странице газеты коммунаров «Сын папаши Дюшена» обыгрывают это вытеснение наполеоновского прошлого и оссмановского города. На первой из них, опубликованной 21 апреля (1 флореаля 79 года), коммунар в красном колпаке с киркой в руке приступает к статуе Наполеону и обращает к ней следующие слова: «Ну что, тварь паскудная, сейчас мы наконец скинем тебя отсюда к чертям собачьим, точно так же как твоего сволочного племянника!» (ил. 21). Вторая карикатура, появившаяся несколькими неделями позже, 14 мая (24 флореаля 79 года), изображает перепоясанного красной лентой «гражданина Курбе», председателя Федерации художников, который «сносит к чертовой матери любые парижские колонны», а на этой картинке опрокидывает колонну-писсуар, откуда выскакивает испуганный буржуа в цилиндре и с зонтиком под мышкой (ил. 22). Иначе говоря, снос Вандомской колонны представляется как путь к двойной эмансипации — освобождению от истории, состоящей из одних войн, и от современного урбанизма, удовлетворяющего интересы одной лишь буржуазии.

Ил. 21. «Ну что, тварь паскудная, сейчас мы наконец скинем тебя отсюда к чертям собачьим, точно так же как твоего сволочного племянника!» Анонимная иллюстрация. «Сын папаши Дюшена, иллюстрированная газета». 1 флореаля 79 года (21 апреля 1871 года)

Ил. 22. Гражданин Курбе сносит к чертовой матери любые парижские колонны. Анонимная иллюстрация. «Сын папаши Дюшена, иллюстрированная газета». 24 флореаля 79 года (14 мая 1871 года)

Поэтому некоторым современникам кажется, что разрушение колонны ознаменует начало новой, мессианической эпохи. «Дата 26 флореаля, — читаем мы в „Официальной газете Коммуны“, — войдет в историю, поскольку она освящает наш разрыв с милитаризмом, этим кровавым отрицанием всех прав человека. <…> Парижская Коммуна была обязана снести этот символ деспотизма: свой долг она исполнила. Она доказала, что ставит право выше силы и предпочитает правосудие убийству, пусть даже убийцы одерживают победы». Эта вера в освобождающее могущество естественных прав, воплощенных в пустом пространстве, походит на заклинание. Пламенные сторонники Коммуны, нетерпеливо ожидающие на Вандомской площади сноса колонны, надеются, что это событие «прозвучит на весь мир»[1538]. Благодаря коммунарам, отменяющим старое разделение политических категорий на иностранное и национальное, разрушение колонны ознаменует обновление в транснациональном масштабе[1539].

Как запечатлеть в опустевшем пространстве это освобождение от знаков «старого мира»? То немногое, что мы знаем о проектах коммунаров по обновлению Вандомской площади, вовсе не свидетельствует о готовящейся «урбанистической революции». Задача эта явно не была первостепенной. Наряду с некоторыми новшествами в проектах этих обнаруживаются удивительные архаизмы и противоречия. Феликс Пиа предлагает искупительный ритуал, который поразительно напоминает идеи 1815 года[1540], — сжечь у подножия колонны главный труд Адольфа Тьера «История Консульства и Империи», «имперскую Библию», «обожествляющую преступление»[1541]. Ничего нового в этой процедуре усмотреть нельзя. Курбе также предлагает рецепты довольно потрепанные — превратить статую Цезаря в «гения, олицетворяющего революцию 18 марта»[1542]. Столь же классицистична идея Коммуны прославить прогресс с помощью колонн, которые «увековечат память о неких славных завоеваниях в науке, труде и свободе»; по правде говоря, она совершенно не подобает новому разомкнутому времени[1543]. Более радикальное предложение переплавить бронзовую колонну на нужды парижского народа напоминает переплавки времен первой Революции[1544]. «Папаша Дюшен» требует, чтобы ее пустили на «монеты для патриотов»[1545], а говоря конкретнее, создали «разменную монету, посредством которой труд и сила Народа обойдут весь мир»[1546].

Более оригинален, хотя и не слишком конкретен замысел переименовать Вандомскую площадь в площадь Интернациональную[1547]. Благодаря этому площадь должна оторваться от национализма, от «старой истории»[1548] и открыться для знаменитой «всемирной Республики», братской федерации народов. «Папаша Дюшен» прославляет этот пространственный космополитизм: «Федерация вместо единообразия! Место под солнцем для всех, и жизнь, черт подери, жизнь! Жизнь политическая и социальная! <…> Вот наш пароль; одним словом, да здравствует всемирная федерация! Неважно, где человек родился! Виноват ли он, что родился не среди нас?»[1549] «Пробуждение народа» Делеклюза пророчествует: «Вандомская площадь стала свидетельницей низвержения ее плачевного героя, Интернациональная площадь узрит пришествие Соединенных Штатов Европы»[1550]. Между прочим, решение снести имперский символ было в самом деле очень хорошо принято за границей активистами Первого Интернационала, в частности испанцами[1551]. Быть может, пространственная утопия заключалась именно в этом — в способности с помощью разрушительного жеста убедить в возможности установления нового интернационального порядка, по-настоящему эгалитарного и отличающегося от традиционной «Всемирной республики» с французской гегемонией.

Следует ли также увидеть в опустевшей Вандомской площади предвестие будущей «коммунальной роскоши», описанной месяцем раньше в манифесте Федерации художников?[1552] Их безусловно роднит отказ от «центростремительной организации монументального пространства»[1553]. О том же свидетельствует постоянное присутствие теоретика «коммунальной роскоши», сторонника индустриального искусства Эжена Потье, на Вандомской площади до и после разрушения колонны (см. фотографии Брюно Браке). Дать другой ответ на вопрос об обретении власти над пространством помогает перенос акцента с образного фонда на сопровождавшие церемонию жесты. Для этого следует присмотреться к тем, кто присутствовал на площади 16 мая, во время торжественной расправы с «прохвостом Бонапартом» и после нее. Распорядок и технические условия превратили эту процедуру не столько в ритуал гражданского соучастия, сколько в чистое зрелище. Верные сторонники Коммуны высказывают по этому поводу некоторые сожаления: соглядатай, подслушивающий разговоры в толпе, передает реплику одного из них: «Каждый из нас хотел бы потянуть за веревку»[1554]. Члены правительства наблюдают за сносом издали, а на саму площадь имеют доступ только конные и пешие национальные гвардейцы со специальными пропусками. Кроме того, праздник чудовищно затягивается; снос, назначенный на 14 часов, происходит только в 17 часов 35 минут, поскольку треснул один из кабестанов. Революционной музыки, «Марсельезы» и «Походной песни» недостаточно, чтобы развлечь людей, толпящихся вокруг площади, среди баррикад. Речи, подслушанные коммунаром Максимом Вюйомом, далеки от какой бы то ни было политической педагогики: люди боятся только, как бы колонна, падая, не разрушила дома или не пробила трубу сточной канавы на улице Мира. «Ни о самой колонне, ни о Наполеоне, ни о Великой армии, ни об Аустерлице — ни слова», — записывает он с досадой[1555].

Овладение пространством площади начинается позже, уже после оглушительного падения колонны, которая, совершив «чудовищный зигзаг» — «словно гигантская птица махнула крылом», — рухнула, подняв «тучу пыли»[1556]. Первые впечатления разочаровывают: от падения кусков колонны на слой навоза и соломы, которыми предварительно была покрыта площадь, земля лишь тихонько дрогнула, а главное, колонна оказалась полой — тем хуже для тех, кто собирался изготовить из нее много монет! «Оказалось, что стержень колонны деревянный, а бронза лежит на нем тонким слоем»[1557]. Раздаются крики «Да здравствует Республика!» или «Да здравствует всемирная Республика!»; некоторые коммунары (Ранвье, Бержере и Мио, ветеран сорок восьмого года) завершают праздник суверенитета приличествующими случаю речами.

После этого ситуация наконец изменяется: зрители получают возможность вмешаться в дело или по крайней мере потрогать руками остатки памятника. На пьедестале с четырех сторон закрепляют красные знамена, и люди взбираются на него по приставным лестницам. Простые граждане могут на мгновение почувствовать себя суверенными властителями: «все наперебой стремились взобраться наверх и хоть минуту побыть на пьедестале»[1558]. Так в очередной раз проявляется тот «революционный протагонизм», который впервые возник в 1792 году. К историческим жестам прибавляются и жесты трансисторические: казнь изображения свергнутого государя[1559]. Статуя Наполеона при падении лишается головы. Ее размеры и форма изумляют очевидцев. «Как! — восклицает Реклю. — Этот мнимый римский император, которого считали таким великим, совсем мал! А какое у него отвратительное, уродливое лицо!»[1560] Затем наступает пора ритуальной казни: граждане плюют в бывшего кумира и пинают его ногами[1561]. Очень скоро народ оттесняют подальше, чтобы придать иконоборческому празднику более цивилизованный вид. Тем не менее самые проворные, несмотря на бдительный надзор федератов, забирают на память обломки — профанные реликвии уничтоженного прошлого[1562]. Максим Вюйом даже в ссылке бережно сохранял «болт, которым был привинчен Цезарь»[1563]…

Некоторые из этих жестов присвоения были запечатлены в иллюстрациях, причем, в отличие от прежних революций, от этой остались фотографии (хотя и не моментальные)[1564]. Брюно Браке воспроизвел все этапы обрушения колонны в настоящем фоторепортаже[1565]. Время выдержки — две секунды — не позволяет запечатлеть мимолетное движение; поэтому фотографируемые должны добровольно замереть, а может быть, даже принять те позы, какие предпишет фотограф. Группы, увековеченные на фотографиях Браке — от скромной супружеской пары до четырех десятков человек, — либо окружают пьедестал, либо склоняются над статуей императора, как если бы желали лучше обозначить свою власть над безжизненным кумиром. Во всех случаях остатки памятника образуют ироническую изнанку обычного декора фотостудии с ее искусственной колонной. Суверенный народ подмял под себя руину. Важно не столько засвидетельствовать разрушение, сколько «вписать в историю лица и положения»[1566]. На одной из этих фотографий портретируемые позируют среди фашин, обломков и канатов, причем фрагменты колонны лишь угадываются. В одном и том же кадре соседствуют федераты, моряки, члены коммунального правительства (можно узнать Эжена Потье, депутата от второго округа: он стоит на одной из каменных глыб), несколько буржуа в цилиндрах, двое мальчишек и одна женщина. Одни пожимают друг другу руки, другие поднимают руку вверх с торжествующим видом: кажется, что в этом пространстве, отныне посвященном «всемирному братству», город возвращает себе власть над самим собой (ил. 23). На другой фотографии, сделанной позже, на первом плане лежит кумир — статуя императора (ил. 24). Изображение на заднем плане смазано, потому что фотографируемые не позировали, но можно предположить, что толпа, стоящая за веревочным ограждением, — смешанная, состоящая и из мужчин, и из женщин. Фотография сделана, по-видимому, на следующий день после сноса колонны — и на ней народ вновь превратился в простого зрителя.

Ил. 23. Брюно Браке. Вандомская площадь после разрушения Вандомской колонны

Ил. 24. Брюно Браке. Вандомская колонна низвергнута

Иконоборчество в храмах: разоблачение, выпускание пара, апроприация, 1871

Другой, очень существенный аспект иконоборчества времен Коммуны достоин нашего внимания, хотя природа его не только политическая[1567]. Период Коммуны стал периодом острого религиозного кризиса; коммунары поспешно (2 апреля 1871 года) приняли декрет об отделении Церквей от государства, и правление их сопровождалось множеством святотатственных жестов: разрушением религиозных знаков, картин, статуй, церковной утвари, склепов и т. д. На разных парижских монастырях и приходах это сказалось очень по-разному: согласно разысканиям Стефана Риаля, примерно половина мест отправления католического культа была либо «осквернена», либо «вандализирована»[1568] в два этапа: в начале апреля и в конце мая. Эта разнородная картина — результат целого клубка противоречивых инициатив, плод действия конкурирующих властных структур, следствие конфликтов между коммунарами, по-разному понимающими свободу вероисповедания. Не стоит сбрасывать со счетов и роль отдельных личностей; это прежде всего немногочисленные вольнодумцы — заклятые враги «святош». Один из них — рисовальщик, ставший специальным комиссаром префектуры полиции, Бенжамен-Констан Ле Муссю, которого версальский источник описывает как человека, который «разоряет церкви, оскверняет могилы, ворует драгоценные святыни»; он прямо или косвенно участвовал в обысках и «осквернении» как минимум восьми парижских церквей[1569].

Чтобы понять все эти жесты в их целостности, следует вписать их в три темпоральных контекста: гражданской войны, которая в очередной раз начала определять характер всего происходящего, «религиозной оссманизации»[1570], которая сформировала в 1860‐е годы облик «Большого Парижа», и, наконец, памяти об антирелигиозном насилии 1793–1794 и 1830–1831 годов, по-прежнему живой в столице. Следствием первого контекста становится всеобщая тревожность, рост подозрительности и уверенность в том, что духовенство вот-вот совершит предательство и перейдет на сторону версальцев. Большая часть церквей (примерно две трети), а также монастырей и иезуитских коллежей для светских учеников подвергается более или менее «спонтанным» обыскам с целью отыскать доказательства измены, оружие в тайниках и т. д. Первый обыск проходит 11 апреля в церкви Святого Евстахия, затем приходит очередь церквей Святого Лаврентия (14 апреля), Святого Роха (15 апреля), Птичьего монастыря (16 апреля), собора Парижской Богоматери (27 апреля) и других. Некоторые обыски обставлены очень тщательно: в церковь Святого Лаврентия вместе с федератами являются следователь и два полицейских комиссара. Обыскивающие врываются в святилища, задерживают некоторых прелатов, внимательно осматривают церковные подвалы. Лишение мест, традиционно закрытых для посторонних, в частности монастырей, их традиционной недоступности изменяет статус наблюдателей: революционный народ перестает быть объектом надзора и сам становится надзирающей инстанцией. Так, в иезуитском коллеже пятого округа на улице Ломона обыскивающие находят «тайную» наблюдательную башню: «Ее никто не видит, на нее никто не обращает внимания, а с этой башни видно все кругом!»[1571] Хуже того, осмотрев маленькую часовню в глубине сада в монастыре Пикпюс, коммунары обнаруживают «орудия пытки», напоминающие о «подвалах инквизиции»: крючья, железные ошейники, вилы, железные корсеты, и это порождает множество слухов. В церкви Святого Лаврентия неподалеку от Восточного вокзала из крипты под алтарем извлекают четырнадцать женских трупов, причем, судя по всему, захороненных там недавно, десяток лет назад. «Женщины умерли совсем молодыми, — сообщает газета коммунаров, — в подземелье найден гребень и белокурые волосы. Все скелеты лежат в одной и той же позе: руки сложены на животе; по всей вероятности, они были связаны. Ноги сжаты, как будто под влиянием конвульсий, черепа откинуты назад из‐за мощного напряжения шейных мускулов, рты открыты и искажены последним содроганием»[1572].

Эта паническая боязнь садистских поползновений духовенства стала следствием целого ряда слухов о тайных оргиях священников и о замурованных трупах, а также интенсивного развития в Париже народного антиклерикализма. Фотограф Каржа, который в 1848 году присутствовал при захвате дворца Тюильри как простой очевидец, теперь приглашен запечатлеть при электрическом свете жуткую находку в церкви Святого Лаврентия. Периодическая печать и непериодические печатные листки также освещают происшествие[1573]. Из этих страшных картин рождаются самые бредовые вымыслы, сошедшие, кажется, со страниц «черных» романов: женщин усыпили хлороформом, изнасиловали, замуровали живьем, связав по рукам и ногам… К месту событий стягиваются парижане, жаждущие увидеть фантазматическую «белокурую женщину» и убедиться в злокозненности развращенного духовенства. Сходная сцена повторяется в базилике Богоматери Побед, посвященной культу Непорочного сердца Девы Марии и привлекавшей многочисленных паломников: 17 мая группа федератов, явившаяся туда с обыском, обнаруживает в подвалах тринадцать трупов, а также неизменный гребень и прядь белокурых волос. Заодно из хрустального гроба извлекают покрытое воском тело юной римской святой Аврелии, подаренное приходу папой Григорием XVI[1574], и выставляют его на всеобщее обозрение[1575], в результате чего corpo santo[1576] уподобляется телу молодой современницы, подвергнутой надругательствам и зарезанной; создается впечатление, что это еще одна жертва безжалостных церковников. В основе этих макабрических постановок лежит убежденность в педагогической пользе открытости: разрывание могил в таком случае должно трактоваться не как осквернение трупов, но как обнажение истины о насилии, учиненном Церковью над невинными жертвами[1577]. Эксгумация трупов взывает к отмщению и порождает новые акции грабежа: в базилике Богоматери Побед коммунары разрывают церковное облачение, разбивают дверцы дарохранительницы, срывают со стен некоторые обетные дары. Впрочем, так происходит не всегда: в церкви Святого Лаврентия дело не идет дальше «пакостных» надписей на исповедальнях[1578]. Во всех этих случаях религиозное иконоборчество приводится в действие пружинами сугубо политическими: гражданский конфликт превращается в оппозицию союзник/противник; духовенство, враждебное Коммуне и подчиняющееся версальским «хозяевам», воспринимается как предатель, которому нет места в новом государстве. Иконоборчество здесь служит целям не столько дехристианизации, сколько мщения. Эксгумация трупов не следует логике осквернителей 1793–1794 годов.

С темпоральным контекстом гражданской войны связано также изъятие в результате обысков предметов из драгоценных металлов для переплавки на военные нужды. Впрочем, монетный двор принимал эти предметы не только из храмов; гораздо чаще они поступали из министерств и прочих административных учреждений. Кощунство в этом случае состоит не столько в самом изъятии и переплавке в интересах суверенного народа, сколько в жестах и речах, сопровождающих это действие. В церкви Святого Иакова госпитальеров из Альтопашо федераты, конфискуя литургические предметы, в частности остенсорий[1579], радостно восклицали: «Сколько монет получим!»[1580] «Нуминозная ценность» предметов таким образом отрицается[1581]. Еще очевиднее это показывают реплики плавильщика на Монетном дворе, который, бросая в тигель реликварии императрицы Евгении, найденные в ее апартаментах в Тюильри, приговаривает: «Твой черед, старушка Бригитта! Старина Ни (святой Дионисий), несладко тебе придется», и так «про всех святых обоего пола, пальцы или другие члены которых попадали в руки безбожного плавильщика»[1582].

Второй контекст — «религиозная оссманизация», существенно изменившая пространство города. Узы, связующие его с иконоборчеством, гораздо более сложные. При Второй империи было завершено или заложено не менее 22 церквей (Святого Августина, Святого Амвросия, Святого Евгения и проч.), в том числе в коммунах, включенных в состав Парижа в 1860 году (например, Святого Иоанна Крестителя в Бельвиле, Богоматери Креста в Менильмонтане, Святого Михаила в Батиньоле); практически все приходы получили более пышную обстановку[1583]. Представители народных классов, отдалившиеся от религии, — в основном мужчины — восприняли эту политику как «религиозное наступление» (по аналогии с наступлением урбанистическим) на их кварталы, наступление «агрессивное и безжалостное»[1584]. Ответом на то, что ощущалось как агрессия, становится насильственное закрытие во время Коммуны некоторых церквей, их превращение в клубы или временные помещения для федератов. Клубами, порой весьма недолговечными, были сделаны как минимум 24 церкви. Чаще всего церковное пространство использовалось по-разному в разное время дня: политическая деятельность чередовалась с литургической (так происходило в церкви Святого Сульпиция или в церкви Святого Петра в Малом Монруже). Духовенство в любом случае воспринимало это вторжение «черни» как осквернение «храмов», будившее старые воспоминания о II годе. Что касается коммунаров, они, как правило, ограничивались символическим «переодеванием» церковных помещений, схожим с iconoclash: на кафедру или на переднюю скамью водружали красное знамя, а порой повязывали красную ленту (это происходило в церкви Святого Бернарда в восемнадцатом округе и в батиньольской церкви Святого Михаила); иногда красным знаменем покрывали распятие или, еще более вызывающе, вешали его снаружи, над входом в церковь (в этом случае смысл изменялся, и знамя становилось знаком суверенитета). Знамя, помечающее церковную утварь или саму церковь, порождает новое политическое пространство: кафедра, над которой реет красное знамя, превращается, по словам секретаря клуба Социальной революции, «в народную трибуну»[1585]. Церковь-клуб в этом случае сближается с гетеротопией[1586]: в ней создается отдельное, сакральное, эфемерное пространство, где в жарких спорах, вызывающих презрение элит (в том числе и элит Коммуны), обсуждаются возможные варианты будущего. Впрочем, создание такого политического пространства не связано напрямую с иконоборчеством: некоторые церкви, оскверненные очень сильно (например, базилика Богоматери Побед), в клубы не превратились, напротив, некоторые церкви, ставшие клубами (Святого Евстахия, Святого Николая в Полях, Святого Михаила в Батиньоле), никаким иконоборческим кощунствам не подверглись. Вообще осквернены были далеко не все храмы, открытые в период «религиозной оссманизации». Так, вовсе не пострадала за время Коммуны церковь Святого Евгения, а церковь Святого Августина пострадала очень слабо. Иначе говоря, апроприация пространства может обойтись без радикального иконоборчества.

Разумеется, религиозное иконоборчество встраивается и в гораздо более давнюю традицию, у истоков которой стоит дехристианизация II года, а затем резко антиклерикальные сцены 1831 года. Отсюда целая серия жестов, которые, кажется, просто воспроизводят прошлое; результатом становятся изрезанные на куски картины, обезглавленные, а порой расстрелянные статуи, вскрытые дарохранительницы, разоренные алтари, разорванные церковные облачения, разбитые оргáны и исповедальни, сорванные со стен обетные дары. Впрочем, самые масштабные из этих надругательств четко локализованы в пространстве и ограничиваются церквями Богоматери Побед, Святого Лупа и Святого Иакова госпитальеров из Альтопашо. Кроме того, в некоторых церквях (Богоматери Побед, Святого Иакова госпитальеров из Альтопашо, Святого Венсана де Поля) коммунары устраивают издевательские мессы и кощунственные маскарады; в знак презрения к католическому культу они заменяют освященные гостии бриошами (в церкви Святого Лупа), мочатся в кропильницу (в церкви на улице Шарло) или моют в ней собаку (в церкви Святого Иакова госпитальеров из Альтопашо, но этот факт не доказан[1587]), превращают главный алтарь в табачную лавку и пивную (в церкви Святого Бернарда), танцуют в церкви (Святого Лупа)… Версальские источники настаивают на аналогии всех этих жестов с прежними практиками, однако на самом деле здесь мало оснований говорить о генеалогии и еще меньше — о преемственности.

Мнимое сходство не должно заслонять тот факт, что за многие десятилетия смысл этих жестов радикально изменился. В 1871 году никто или почти никто не бросает вызов божественному началу, скрывающемуся в камне или реликвиях; никто не предлагает новую религию взамен старой; речь должна идти скорее о временном изгнании сакрального, о символическом освобождении от общественного порядка, благословляемого Церковью, а главное, о политической мести духовенству за его «соглашательство» при Второй империи и поддержку версальцев. Вдобавок у коммунаров нет единого проекта дехристианизации: когда гонитель священников Ле Муссю устраивает 17 мая разорительный обыск в базилике Богоматери Побед, он сталкивается с осуждением со стороны мэра округа Эжена Потье, а за аналогичный обыск 21 мая в церкви Святого Павла Святого Людовика его осуждают члены работавшего там клуба; в церкви Святого Гервасия, в двух шагах от Ратуши, где заседает правительство коммунаров, происходит конфликт между федератами, выступающими за занятие церковного здания и против него. Внимательный анализ жестов погромщиков и грабителей опровергает гипотезу о намеренной дехристианизации. В этом отношении огромную ценность представляет «протокол осмотра базилики Богоматери Побед после разграбления»[1588]. В часовне Пресвятой Девы нуминозное средоточие этого храма, посвященного Деве Марии, — статуя Боматери Побед, в 1853 году увенчанная короной по приказу папы Пия IX, осталась нетронутой; в часовне Пресвятого Сердца Христова Лик Спасителя также не пострадал; никто пальцем не тронул алтарные полотна работы Карла Ван Лоо (в числе которых «Обет Людовика XIII» и цикл «Жизнь святого Августина»). Обетные дары повсюду привлекали внимание коммунаров, только если были украшены драгоценностями; напротив, повсеместному изъятию подлежали люстры, канделябры, лампы, ценные кресты, предметы и рамы из бронзы, золота или серебра, некоторые реликварии, облачения из драгоценных тканей; ящики для пожертвований были вскрыты и опустошены. Пострадали только статуя Иоанна Крестителя и голова младенца Иисуса, а главное, были разбиты все без исключения исповедальни — свидетельство антиклерикальной ненависти к самой процедуре исповеди, воспринимаемой как «моральный адюльтер»[1589]. Разрушения и изъятия, производимые, напомню, во время процедуры обыска, а не осквернения, касаются в первую очередь ценных предметов — которые не признаются сакральными, — а не изображений божества; развенчание этих последних на повестке дня не стоит. Логика гражданской войны и ненависть к духовенству оказываются сильнее борьбы против религиозного начала.

После окончания «страшного года» и трех месяцев Коммуны иконоборческая система, унаследованная от прошлых революций, переживает кризис. За беспорядочными и запоздалыми действиями коммунаров, предпринятыми в ответ на зверства версальцев, не стояла никакая программа иконоборческого возрождения и обновления. Коммунары пренебрегали различием между знаком и памятником. Они очень далеко отодвинули порог терпимости к разрушениям. Иконоборчество они превратили из акции по возрождению и обновлению пространства и времени в орудие гражданской войны. Но в этом качестве оно оказалось смехотворно неэффективным, а потому стало выглядеть еще более устаревшим и бесполезным. Только снос колонны и рожденные им образы могли вселить в некоторых современников иллюзию заново обретенного суверенитета и господства над пространством, а быть может, даже способности действовать. «Если у правительства хватило наглости спихнуть на землю Наполеона, оно, должно быть, состоит не из слабаков», — восклицает товарищ Максима Вюйома по фамилии Бессон[1590]. Что же касается действий локальных, на уровне кварталов, они еще ждут более подробного исследования, но уже сейчас понятно, что они были крайне путаны и противоречивы. В это время вера в могущество революционных знаков ослабевает, о чем горько сожалеет Феликс Пиа — драматург, активный участник событий сорок восьмого года, при Коммуне депутат от десятого округа. Весной 1848 года с огромным успехом шла его пьеса «Парижский ветошник», где на глазах у восхищенных зрителей заглавный герой вытряхивал из своей корзины с ветошью золотую корону[1591]. В 1871 году он с грустью констатирует, что образный фонд революционного иконоборчества теряет свою силу. «Ах, будь у нас хоть немного веры в символы, как в 93‐м году, — пишет он по поводу сноса Вандомской колонны, — мать семейства нанесла бы по ней первый удар молотком, ребенок сжег бы ее историю»[1592]. После 1848 года кризис политической аллегории — «кризис перепроизводства», как остроумно замечает Лоран Баридон[1593], — равно как и упадок политико-религиозной эсхатологии, подрывают веру в перформативные возможности иконоборчества. Характерно, что противники иконоборчества обнаруживаются внутри самой Коммуны. Сразу после удаления креста с купола Пантеона раздаются голоса скептиков, считающих подобные жесты бесполезными: «этим делу не поможешь»[1594]. Свидетельство каменщика Марсьяля Сенисса, простого федерата из Лимузена, помогает лучше понять эту настороженность по отношению к иконоборчеству. Сенисс приводит слова — с которыми как будто соглашается — одного из своих товарищей, тоже каменщика, который 5 мая так отозвался о многочисленных иконоборческих проектах: «Жаль мне тех, кто не умеет справиться с сегодняшней историей и мстит камням, собирается снести Вандомскую колонну, разрушить искупительную часовню памяти Людовика XVI и обезглавить все статуи королей. Меня куда больше интересует живой герцог Омальский, чем Людовик XIV из мрамора»[1595]. Отныне в иконоборчестве видят скорее проявление беспомощности, чем способ ускорить историю. Еще в сентябре 1870 года в лагере республиканцев раздавались аналогичные речи, направленные против войны с имперскими знаками: «менять нужно людей», а не орлов[1596], «нужно бить пруссаков»[1597], а не снимать с пьедестала императора на коне. Женевьева Бретон, хотя и придерживавшаяся республиканских взглядов, записывает в дневник 4 сентября: «Все женщины, и даже мои сестры, очень напуганы этими подонками в белых блузах, которые ходят по улицам, распевая мы, точно как дети, с камнями воюем, сбивают отовсюду орлов, выискивают следы Империи — а больше ничего не делают»[1598]. Публика, простившаяся со старой политической религией иконоборчества, начинает осознавать бесполезность иконоборческих жестов. Если большая часть общества не верит в могущество образов, иконоборчество утрачивает силу, очевидность и легитимность. Хуже того, оно начинает казаться отчаянной попыткой отчаявшихся людей заменить реальное действие сеансом социальной магии.

Заключение

В начале августа 1830 года один парижский художник выходит на дежурство в национальной гвардии. Он участвует в охране Ратуши, еще не остывшей от революционных баталий. Во внешнем дворе он обнаруживает в куче щебня странный зубчатый предмет. Рассмотрев его получше, он узнает реликвию 1789 года, один из многочисленных макетов Бастилии, которые «патриот Паллуа» сразу после взятия крепости изготовил из ее камней. Продолжая рыться в земле, точно ветошник, художник-гвардеец находит там «остатки бюстов разных эпох, лик Наполеона, воротник Людовика XVIII, маску Карла Х. Все наши революции были запечатлены там с отвратительной, оскорбительной достоверностью»[1599]. Этот урок политической археологии очень много говорит о послереволюционном иконоборчестве и его восприятии современниками. Смесь старых знаков напоминает, как много эпох и правлений сменилось после 1789 года. Создается впечатление, что при каждом политическом сломе должны бесконечно повторяться одни и те же жесты, разыгрываться одни и те же сцены.

А между тем… При схожести жестов сколько мнимых преемственностей! XIX век вовсе не повторяет иконоборчества «Великой» революции. Из-за табуированности вандализма масштаб разрушений уменьшается очень существенно. Изменяется и набор знаков затушеванных или уничтоженных: отныне насилию подвергаются в основном знаки суверенной власти и политической принадлежности. Иконоборчество остается способом воздействовать на историю и настоящее, но воздействовать более точечно. Ни одна из революций XIX века не зашла так далеко по пути обновления и возрождения времени и пространства, как их старшая сестра. Иконоборчество становится умеренным, делается предметом обсуждения (впрочем, оно уже было таковым в начале Революции 1789 года[1600]) под бдительным присмотром граждан, оценивающих вредоносность тех или иных знаков. Своеобразие того периода в истории иконоборчества, который мы только что рассмотрели, определяется соединением множества обстоятельств: шаткость правительств и доступность суверенной власти; превознесение народного суверенитета, утилитарное, а порой и циническое, но неизменно находящее выражение в иконоборчестве; вера — впрочем разделяемая не всегда и не всеми — в могущество политических образов и в институциональную силу знаков; массовое визуальное воспроизведение иконоборческих эпизодов, позволяющее видеть их с далекого расстояния; неослабевающая тревога полицейских по поводу знаков возмутительных и призывающих к сборищам; острая борьба за власть над гражданским пространством; включение иконоборчества в репертуар протестных акций; рождение иконоборчества мемориального и искупительного; оценка вредоносности знаков исходя из морали «общего блага»; иконоборчество как инструмент, используемый не только противниками власти, но и блюстителями порядка, ищущими противоядие от революций.

Таблица 3. Три режима иконоборческих действий в XIX веке

Изучение всех этих жестов позволяет построить грамматику иконоборческих акций в XIX веке. В ней представлены «идеальные типы», приспособленные к конкретному периоду, и она, разумеется, может быть уточнена или исправлена. Мы выделяем три «режима» иконоборческих действий[1601], каждый со своей особой темпоральностью и особыми акторами (таблица 3). Под этими режимами мы понимаем основные способы обращения со знаками уничтожаемыми или изменяемыми, иначе говоря, основные способы действовать, а также оправдывать свои действия или ожидать от них определенного эффекта.

Режим суверенитета соответствует исключительному времени или неопределенности настоящего момента, когда кажется, что суверенная власть доступна, что разные варианты будущего возможны. Коллективные ожидания направлены на захват власти, пусть даже он будет чисто символическим, и/или эфемерным, и/или служащим интересам других. Иконоборчество функционирует как утверждение суверенитета. Мощь, приписываемая образам и знакам, в этот момент достигает максимума. Такое иконоборчество часто берется на вооружение толпами, которые избирают своими мишенями многочисленные знаки суверенитета (от вывесок лавок, украшенных знаками власти, до портретов государя). Кроме того, оно ритуализируется в формах, как правило, карательных: заочные казни изображений, позорящие шествия, присвоение светских реликвий. Для некоторых участников восстания это становится способом принять участие в коллективной истории, проявить «революционный протагонизм». Иконоборчество может принять форму зрелища (таково сожжение трона в 1848 году или удаление орлов в 1870‐м). Оно может тиражироваться в изображениях. Избавление от знаков производится в спешке, в угаре, в форме визуальной чистки (как, например, в Тюильри в 1848 году). Оно облегчает жизнь в настоящем и приближает будущее — открытое, но часто не оправдывающее надежд. Разрушив, разбив, стерев в порошок знак власти, люди обнаруживают, что он был пустым, полым. Реальная власть все равно остается недосягаемой: мощь очень скоро оборачивается «немощью»[1602].

Второй режим действия, режим очищения, наступает чаще всего после революции. Он имеет целью залечивание ран оскорбленной памяти в форме искупления — религиозного или светского, смотря по обстоятельствам, — которым заворожен весь XIX век. Со старой традицией damnatio memoriae он схож лишь на первый взгляд: та касалась позорной памяти одного или нескольких индивидов. Начиная с эпохи Реставрации рождается новое иконоборчество, направленное против целого исторического периода, который желают стереть из памяти или очистить. В то же самое время спектр знаков, служащих мишенью, расширяется по сравнению с исключительным временем: мишенью может стать все, что оскорбляет взор. К знакам низверженного режима могут добавиться знаки, отсылающие к более отдаленному периоду (например, знаки Революции в 1815–1816 годах). Может быть пересмотрено отношение к религиозным знакам с политической коннотацией (так происходит в 1830–1831 годах и в 1871‐м). Взгляд бдительного гражданина или эксперта (полицейского комиссара или архитектора) становится в этот момент пытливым, замечает самые мелкие детали, скрытые от взора профана. Очищение совершается в результате соглашения между государством и гражданами, которые осуществляют контроль за знаками и побуждают правительство к действию. В условия этого соглашения может входить оценка воздействия иконоборчества на «умонастроение общества», которое — в особенности при Июльской монархии — предварительно обосновывает и институционализирует иконоборчество. С другой стороны, иконоборчество в режиме очищения предполагает также бдительность граждан по отношению к правительству, подозреваемому в предательстве, и таким образом способствует установлению демократического контроля.

Третий режим действия, который мы назвали режимом взлома, включает жесты, совершаемые в ходе сопротивления властям в таких обстоятельствах, когда захват власти невозможен (или уже невозможен). Это фрондирующее иконоборчество в определенном смысле близко к граффити, оно взламывает публичное пространство; такие иконоборцы сеют смуту, ставят своей целью выразить свою позицию или, по крайней мере, неявно проявить инакомыслие. Как правило, они действуют втайне, часто (но не всегда) ночью и чаще всего в одиночестве. Иконоборцы этого типа сосредоточиваются на одном определенном знаке (знамя, бюст, крест, цветок лилии, дерево свободы и т. д.), который они в данных обстоятельствах считают неприемлемым. Разрушение может производиться по заранее обдуманному плану или, напротив, случайно, в ходе некоего непредвиденного взаимодействия (на публичном празднике, на балу, в кабаке). Оно принадлежит сиюминутному настоящему и не связывается ни с захватом власти, ни с недосягаемым будущим. Порой при этом режиме действия трудно отличить иконоборчество от «вранья», насмешливой провокации.

Каждый из режимов не неподвижен, он со временем эволюционирует. Социальные и культурные рамки иконоборческого насилия изменяются. Карнавальное начало после 1848 года ослабевает. С течением временем исчезают иконоборческие рукопашные — например, срывание кокард, практиковавшееся в начале эпохи Реставрации. Эта эволюция — следствие угасания агонистической гражданственности, характерной для определенного этапа развития маскулинности[1603]. Менее частые проявления иконоборчества в конце XIX века объясняются также упадком веры в магическую мощь и витальность политических образов и знаков. Ослабевает, хотя и с разной скоростью, то смешение религиозного и политического, которое отличало многочисленные знаки в эпоху Реставрации. Во время последней революции XIX века — Коммуны — иконоборческая система переживает кризис, обусловленный внутренними противоречиями.

На ауру политических знаков оказывают влияние — как мы убедились, весьма неоднородное — умножение числа изображений и их механическое воспроизведение. Одно из следствий этого процесса — возможность наблюдать издали за иконоборческими сценами, разыгрывающимися в столице: сожженный в 1848 году королевский трон и снос Вандомской колонны породили целое море изображений, которые расширили рамки иконоборческого опыта. Наконец, благодаря расцвету письменной культуры и взрыву граффити в последней трети века народ для своего «волеизъявления» гораздо чаще, чем к визуальным знакам, прибегает к письменным высказываниям. Говоря короче, на смену иконоборчеству приходят граффити и плакат. Эта трансформация практик сопротивления не ускользает от внимания полицейских, которые приобретают для борьбы со все учащающимися графическими правонарушениями новые умения[1604]. Что же касается иконоборчества, правительство Третьей республики перестает его бояться: закон 1881 года, в отличие от предшествующих законов о печати, больше не содержит упоминаний о «порче знаков власти» (республиканской), как если бы режим уже не ожидал подобных атак. Это исчезновение статьи из закона свидетельствует также о частичном исчезновении иконических жестов из протестного репертуара конца XIX века. Становлению (впрочем, весьма нелегкому) парламентской демократии сопутствует преобладание слова над иконоборческим жестом.

Существенно эволюционируют и политические рамки иконоборчества. Изменение репертуара политических действий, введение после 1848 года всеобщего избирательного права и утверждение электоральной гражданственности, презрение к «архаическому» насилию обуславливают относительный упадок иконоборчества. Относительный — потому что в исключительные моменты, в 1870 и 1871 годах, иконоборческие жесты вновь входят в репертуар действий и для их интерпретации или оправдания вновь приходится прибегать к понятию народного суверенитета. Образы, связанные с этим понятием, претерпевают значительную эволюцию: в 1815 году роялисты не придают никакого значения этому «главному вымыслу» (хотя само слово употребляют), в 1830–1831 годах оно опять входит в употребление, в 1848‐м его использование достигает апогея (вспомним все, что связано с сожженным троном и захватом Тюильри), в 1870–1871 годах возвращается вновь, но уже в виде бледной тени. Большинство зрителей, присутствующих на иконоборческом представлении коммунаров, смотрят на него с сомнением и видят в нем всего лишь устаревшую игру с образами, порожденную невозможностью изменить «старый мир» по-настоящему.

Список иллюстраций

Ил. 1. Шарль Негр. Приветствие Императора (деталь). 15 августа 1859 года. Альбуминовая печать со стеклянного коллодионного негатива, приблизительно 33 × 44 см. Альбом «Имперский приют в Венсенне». BNF. Cabinet des estampes et de la photographie

Ил. 2. Георг Эмануэль Опиц. Низвержение статуи Наполеона с триумфальной колонны на Вандомской площади. Офорт. Париж; Гейдельберг, 1814. BNF. Cabinet des estampes. Collection Hennin

Ил. 3. Наполеон, превращенный в Людовика XIV на восточном фасаде Лувра, напротив церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Фотография автора

Ил. 4. Улица Ришелье во вторник вечером. Разгром лавки г-на Лепажа. Литография Виктора Адана. Париж, в лавке Буллы, 1831. BNF. Cabinet des estampes. Collection de Vinck, № 11069

Ил. 5. Гравюра Берна Смитона (Illustration. 10 septembre 1870)

Ил. 6. Трон, сожженный народом 24 февраля 1848 года. Памятная медаль, 1848. Musée Carnavalet. ND8933

Ил. 7. Божий суд. Памятная медаль, 1848. Musée Carnavalet. ND3756

Ил. 8. 24 февраля 1848 года, 5 часов пополудня. Рисунок на бумаге. Перо, чернила, сепия. 24 × 19 см. Musée d’art et d’histoire de Saint-Denis

Ил. 9. Сожжение трона Луи-Филиппа на площади Бастилии, 24 февраля 1848 года. Живопись. Musée Carnavalet. Р1568

Ил. 10. Виктор Адан и Жюль Арну. Народ сжигает трон. «Анналы Французской республики». 1848. № 7. Литография, напечатанная А. Годаром у Э. Гамбара (Париж; Лондон) и у Гупиля (Нью-Йорк). Апрель 1848 года. BNF. Cabinet des estampes. Collection de Vinck, № 13532

Ил. 11. Жюль Давид. Трон, сожженный у подножия Июльской колонны (Революция 1848 года. Французская республика). Литография, напечатанная Лемерсье. Париж, у братьев Бюлла и Жуи; Лондон, у Э. Гамбара, 1848. BNF. Cabinet des estampes. Collection de Vinck, № 13530

Ил. 12. Аноним. Сожженный трон. Цветная литография. Париж, у Лордеро. Март 1848 года. Musée Carnavalet. Topo PC 69, Tuileries

Ил. 13. Жертвоприношение свободе. Кресло короля Луи-Филиппа. Цветная литография. Деталь литографии большого формата «Февраль 1848 года». Париж, у Улисса, 1848

Ил. 14. Памятник генералу Пишегрю, на который объявлена подписка. Модель бронзовой статуи, установленной в Безансоне в 1828 году и разрушенной в 1830 году. Литография Шарля Констана по рисунку Александра-Эвариста Фрагонара. BNF. Cabinet des estampes

Ил. 15. «Разбивайте ваши машины! — Уже исполнено, святой отец Игнатий». Рисунок Машеро, литография Ланглюме. 20 августа 1830 года. Частное собрание

Ил. 16. Деталь фриза триумфальной арки у въезда в Марсель со стороны Экса-ан-Прованса. Выскобленные дельфины и лилии. Фотография автора

Ил. 17. Святой Филипп на хорах церкви Святого Венсана де Поля в Париже. Заметны зарубки на шее (последствия отсечения головы) и следы ударов молотком на нимбе (результат действия иконоборцев в 1848 году). Фотография автора. 2018

Ил. 18. Вырубка деревьев свободы. Гравюра Анри Валантена (Illustration. 9 février 1850). Дело происходит на углу бульвара Итальянцев и улицы Тебу, перед кафе Тортони, в буржуазном квартале Парижа

Ил. 19. Разрушение особняка Тьера. Анонимная фотография. Musée Carnavalet. Cabinet des Estampes. Ruines de Paris

Ил. 20. Марсель Леотте. Вандомская колонна после низвержения. Новые красные флаги соседствуют с имперскими орлами на пьедестале. Léautté M. Photographies d’après nature sous la Commune de Paris, du 18 mars au 21 mai 1871. BNF. Cabinet des Estampes

Ил. 21. «Ну что, тварь паскудная, сейчас мы наконец скинем тебя отсюда к чертям собачьим, точно так же как твоего сволочного племянника!» Анонимная иллюстрация. «Сын папаши Дюшена, иллюстрированная газета». 1 флореаля 79 года (21 апреля 1871 года)

Ил. 22. Гражданин Курбе сносит к чертовой матери любые парижские колонны. Анонимная иллюстрация. «Сын папаши Дюшена, иллюстрированная газета». 24 флореаля 79 года (14 мая 1871 года)

Ил. 23. Брюно Браке. Вандомская площадь после разрушения Вандомской колонны. Œuvres de Bruno Braquehais. BNF. Cabinet des estampes. EO 149

Ил. 24. Брюно Браке. Вандомская колонна низвергнута. Œuvres de Bruno Braquehais. BNF. Cabinet des estampes. EO 149

Избранная библиография[1605]

Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры / Пер. Т. Доброницкой, С. Кулланды. 2‐е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

История частной жизни. Т. 4: от Великой французской революции до I Мировой войны / Пер. с фр. О. Панайотти. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Лилти А. Публичные фигуры. Изобретение знаменитостей / Пер. П. С. Каштанова. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018.

Робер В. Время банкетов. Политика и символика одного поколения (1818–1848) / Пер. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

AD — Archives départementales.

AM — Archives municipales.

AN — Archives nationales.

Adam J. Le siège de Paris. Journal d’une parisienne. Paris: Lévy, 1873.

Agulhon M. Histoire vagabonde. T. 1: Ethnologie et politique dans la France contemporaine. Paris: Gallimard, 1988.

Agulhon M. Marianne au combat. L’imagerie et la symbolique républicaines de 1789 à 1880. Flammarion, 1979.

Angenot M. Le drapeau rouge. Discours et rituels // L’esthétique de la rue. Colloque d’Amiens. Paris: L’Harmattan, 1999.

Ardaillou P. Les républicains du Havre au XIXe siècle (1815–1889). Rouen: Publications de l’Université de Rouen, 1999.

Artières Ph. La police de l’écriture. L’invention de la délinquance graphique, 1852–1945. Paris: La Découverte, 2013.

Audebrand Ph. Souvenirs de la tribune des journalistes (1848–1852). Paris: Dentu, 1867.

Auslander L. Des révolutions culturelles. La politique du quotidien en Grande-Bretagne, en Amérique et en France, XVIIe—XIXe siècle. Toulouse: Presses universitaires du Mirail, 2010.

Baciocchi S., Julia D. Reliques et Révolution française (1789–1804) // Reliques modernes. Cultes et usages chrétiens des corps saints des Réformes aux révolutions / Ph. Boutry, P.‐A. Fabre, D. Julia dir. Paris: Éditions de l’EHESS, 2009. Т. 2.

Baridon L. Sculpter l’indicible. Crises de l’allégorie autour de 1848 // Romantisme. 2011. № 152. Р. 87–107.

Berenson E. Populist Religion and Left-Wing Politics, 1830–1852. Princeton: Princeton University Press, 1984.

Bibliothèque historique, ou recueil de matériaux pour servir à l’histoire du temps. Paris: Delaunay, 1818.

Blanc L. Histoire de dix ans. 1830–1840. Paris: Pagnerre, 1842–1844. T. 1–2.

Blanchecotte M. Tablettes d’une femme pendant la Commune. Paris: Didier, 1872.

Blondet. Relation de ce qui s’est passé à Marseille dans les journées des 14, 15, 16 et 17 avril 1814, an Ier de la délivrance. S. l., n. d.

Boudon J.‐O. Paris, capitale religieuse sous le Second Empire. Paris: Cerf, 2001.

Bouju P. Architecture et lieux de pouvoir en Bretagne: XVIIIe—XXe siècle. Thèse de doctorat d’histoire sous la direction de J.‐Y. Andrieux. Université de Rennes 2. 2011.

Bredekamp H. Théorie de l’acte d’image. Paris: La Découverte, 2015.

Brocher V. Souvenirs d’une morte vivante. Une femme sous la Commune de 1871. Paris: Libertalia, 2017 [1909].

Brunet M. Le curé et ses ouailles. La montée de l’anticléricalisme dans le département des Pyrénées-Orientales (1800–1852). Perpignan: Trabucaire, 2003.

Burstin H. Révolutionnaires. Pour une anthropologie politique de la Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2013.

Carjat É. Souvenirs de 1848 // La Nouvelle Revue. 1906. T. 39. Mars — avril.

Céremonial et rituel à Rome, XVIe—XIXe siècle / M.‐A. Visceglia, C. Brice dir. Rome: École française de Rome, 1997.

Champ N. La religion dans l’espace publique. Catholiques, protestants et anticléricaux en Charente-Inférieure au XIXe siècle. Bordeaux: Fédération historique du Sud-Ouest, 2010.

Chaudonneret M.‐C. La Figure de la République. Le concours de 1848. Paris: Réunion des Musées Nationaux, 1987.

Christin O. Une révolution symbolique: l’iconoclasme huguenot et la reconstruction catholique, Paris: Editions de Minuit, 1991.

Clay R. Iconoclasm in Revolutionary Paris. The Transformation of Signs. Oxford: Voltaire Foundation, 2012.

Constant É. Le département de Var sous le Second Empire et au début de la Troisième République. Les Mées: Association 1851 pour la mémoire des résistances républicaines, 2009.

Corbin A. Archaïsme et modernité en Limousin au XIXe siècle, 1845–1880. Limoges: PULIM, 1999. T. 1.

Corbin A. L’impossible présence du roi // Les usages politiques des fêtes, XIXe—XXe siècles / A. Corbin, N. Gérôme, D. Tartakowsky dir. Paris: Publications de la Sorbonne, 1994.

Cour des pairs. Affaire du mois d’avril 1834. T. 1. Procès-verbaux d’arrestation et autres. Paris: Imprimerie royale, 1835.

Crouzet D. Les guerriers de Dieu: La violence au temps des troubles de religion (vers 1525 — vers 1610). Seyssel: Champ Vallon, 2005.

Cuchet G., Milbach S. The Great Fear of 1852 // French History. 2012. Vol. 26. № 3. Р. 297–324.

Dabot H. Griffonnages quotidiens d’un bourgeois du Quartier latin, du 14 mai 1869 au 2 décembre 1871. Paris: Péronne, 1895.

Dagnan J. Le Gers sous la Seconde République. La République conservatrice (février 1848 — décembre 1851). Auch: Imprimerie Cocharaux, 1928.

Dalisson R. Les trois couleurs, Marianne et l’Empereur. Fêtes libérales et politiques symboliques en France, 1815–1870. Paris: La Boutique de l’Histoire, 2004.

Darnton R. Le grand massacre des chats. Attitudes et croyances dans l’ancienne France. Paris: Robert Laffont, 1985.

Darrieux É. Résister en décembre. 1851 en Ardèche. Thèse de doctorat sous la direction de J.‐L. Mayaud. Université Lumière-Lyon 2. 2007.

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune, décrit d’après les documents qui constituent les archives militaires. Paris: Plon, 1873.

Dauphin N. L’esprit public dans l’Indre au début du XIXe siècle // George Sand. Terroir et histoire / N. Dauphin dir. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2006. P. 105–121.

Deluermoz Q. Évincer Dieu de l’espace public. L’iconoclasme religieux pendant la Commune de Paris (1871) // Iconoclasme et révolutions. P. 194–206.

Denys A.‐P. Le Palais des Tuileries en 1848. Épisode de la Révolution de février. Paris: Albanel, 1869.

Des photographes pour l’empereur. Les albums de Napoléon III / S. Aubenas dir. Paris: BNF, 2004.

Desrousseaux S. Les monnaies en circulation en France sous Napoléon. Paris: Éditions des chevaux-légers, 2012.

Didi-Hubermann G. et al. Soulèvements. Catalogue de l’exposition. Paris: Gallimard; Jeu de paume, 2016.

Dréolle E. La journée du 4 septembre au Corps législatif. Paris: Amyot, 1871.

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. Paris: Hachette, 1876.

Dupront A. Du sacré. Croisades et pèlerinages. Images et langages. Paris: Gallimard, 1987.

Épisodes de la Révolution du 24 février 1848 <…> par le citoyen Veyne. Paris: Chez l’auteur, 1848.

Fabre A. La Révolution de 1830 et le véritable parti républicain. Paris: Thoisniers-Desplaces, 1833. T. 1–2.

Fontaine P.‐F.‐L. Journal. 1799–1853. Paris: École nationale des Beaux-Arts, 1987.

Fontoulieu P. Les églises de Paris sous la Commune. Paris: Dentu, 1873.

Fournier É. L’iconoclasme singulier de la Commune de 1871: combattant et monumental // Iconoclasme te révolutions. P. 207–214.

Franconie G. Le lys et la cocarde. La construction d’une dynastie nationale sous la monarchie de Juillet (1830–1848). Thèse de doctorat d’histoire, sous la dir. de Ph. Boutry. Université Paris 1 — Panthéon-Sorbonne, 2005.

Freedberg D. Le pouvoir des images. Paris: Gérard Montfort, 1998.

Fureix E. La France des larmes. Deuils politiques à l’âge romantique (1814–1840). Seyssel: Champ Vallon, 2009.

Fureix E. Rites protestataires et tensions démocratiques en France à l’âge romantique (1820–1848) // Almanack. 2015/1 (http://www.scielo.br/pdf/alm/n9/2236-4633-alm-9-00005.pdf).

Gallois L. Histoire de France d’Anquetil, continuée depuis la Révolution de 1789 jusqu’à celle de 1830. Paris: Au bureau central de l’histoire de France, 1845. T. 5.

Gallois L. Histoire de la Révolution de 1848. Paris: Naud et Gourju, 1849.

Gardi R. Reconquérir la République. Essai sur la genèse de l’insurrection de Décembre 1851 dans l’arrondissement d’Apt. Mémoire de master sous la direction de N. Petiteau. Université d’Avignon, 2009.

Gell A. L’Art et ses agents. Une théorie anthropologique. Paris: Les Presses du réel, 2009 [1998].

Gelu V. Marseille au XIXe siècle / Introduction de Pierre Guiral. Paris: Plon, 1971.

Glikman J. La monarchie impériale. L’imaginaire politique sous Napoléon III. Paris: Nouveau Monde éditions, 2013.

Guetton J. Six mois de drapeau rouge à Lyon: 4 septembre 1870. Lyon: Josserand, 1871.

Hazareesingh S. La légende de Napoléon. Paris: Tallandier, 2005.

Hazareesingh S. La Saint-Napoléon. Quand le 14 juillet se fêtait le 15 août. Paris: Tallandier, 2007.

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. Notes et impressions d’un témoin. Montauban: Imprimerie de Marius Bonneville, 1896.

Hincker L. Citoyens-combattants à Paris, 1848–1851. Villeneuve d’Ascq: Presses universitaires de Septentrion, 2008.

Houssaye H. 1815: La Première Restauration. Le retour de l’île d’Elbe. Les Cent-Jours. Paris: Perrin, 1893.

Huard R. Le mouvement républicain en Bas-Languedoc: 1848–1881. Paris: Presses de la Fondation nationale des Sciences politiques, 1982.

Iconoclasme et révolutions, de 1789 à nos jours / E. Fureix dir. Céyzérieu: Champ Vallon, 2014.

Ihl O. La fête républicaine. Paris: Gallimard, 1996.

Ihl O. Une autre représentation. Sur les pratiques d’acclamatio dans la France de la Seconde à la Troisième République // Revue française de science politique. 2015. № 3. P. 381–403.

Jarrige F. Au temps des «tueuses de bras». Les bris de machines à l’aube de l’ère industrielle (1780–1860). Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2009.

Journal des journaux de la Commune. Paris: Garnier frères, 1872. T. 2.

Karila-Cohen P. L’état des esprits. L’intention de l’enquête politique en France (1814–1848). Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008.

Kroen Sh. Politics and Theater. The Crisis of Legitimacy in Restoration France, 1815–1830. Berkeley: University of California Press, 2000.

Lalouette J. La libre pensée en France. 1848–1914. Paris: Albin Michel, 1997.

La Rochefoucauld-Doudeauville L.‐F.‐S. de. Mémoires du vicomte de La Rochefoucauld, aide-de-camp du feu roi Charles X. Paris: Allardin, 1837.

La statuaire publique au XIXe siècle / S. Le Men, A. Magnien dir. Paris: Éditions du Patrimoine, 2004.

Le drame des Tuileries après la Révolution du 24 février 1848, par le citoyen Saint-Amant. Paris: chez Féret, mai 1848.

Le Gall L. Quarante-huit au mémoire de Trente. Révolution du signe et révolution de papier dans une société d’obéissance // Iconoclasme et révolution. P. 153–165.

Lenôtre G. Les Tuileries. Fastes et maléfices d’un palais disparu. Paris: Firmin-Didot, 1933.

Leuilliot P. L’Alsace au début du XIXe siècle. Paris: SEVPEN, 1959. T. 1.

Leuilliot P. La Première Restauration et les Cent-Jours en Alsace. Paris: SEVPEN, 1958.

Lignereux A. Force à la loi? Rébellions à la gendarmerie et autorité de l’État dans la France du premier XIXe siècle. Thèse de doctorat d’histoire sous la direction de N. Vivier et J.‐N. Luc. Université du Maine, 2006.

Lilti A. Figures publiques. L’invention de la célébrité, 1750–1850. Paris: Fayard, 2014.

Limouzin-Lamoth R. Le pillage de l’archevêché de Paris en juillet 1830 d’après un mémoire inédit du chapitre métropolitain // Revue d’histoire de l’Église de France. 1958. T. 141.

Lottin D. Recherches historiques sur la ville d’Orléans. Pt. 3, t. 1. Du 30 avril 1804 au 1er juillet 1816. Orléans: Jacob, 1842.

L’Yonne au XIXe siècle. 1ère partie, 1800–1830. Auxerre: Imprimerie L’Universelle, 1959.

Lyons M. Fires of expiation: Book-burnings and catholic missions in Restoration France // France History. 1996. Vol. 10. № 2.

Marc E. Mes journées de juillet 1830 / Journal inédit publié avec une introduction et des notes par Geoffroy de Grandmaison. Paris: Éditions de la vraie France, 1930.

Mazard J. Histoire monétaire et numismatique contemporaine. T. 1: 1790–1848. Paris: Émile Bougey, 1965.

Mazeau G. Paris, capitale des signes, vitrine de la Révolution (juillet — octobre 1789). Sémiologie sociopolitique des protestations collectives // Paris, l’insurrection capitale / J.‐Cl. Caron dir. Ceyzérieu: Champ Vallon, 2014. Р. 99–113.

Mazeau G. Révolution et construction de l’espace public. L’iconoclasme à Paris en 1790 // Iconoclasme et révolutions. P. 81–93.

McPhee P. Les semailles de la République dans les Pyrénées Orientales, 1846–1852. Perpignan: Publications de l’Olivier, 1995.

Merle R. L’insurrection varoise de 1851 contre le coup d’État de Louis-Napoléon Bonaparte. Marseille: Gaussen, 2013.

Morère Ph. L’Ariège sous le gouvernement de Défense nationale // Revue d’histoire du XIXe siècle. 1917. T. 13; 1918. T. 15.

Nicolas J. La rébellion française. Mouvements populaires et conscience sociale (1661–1789). Paris: Seuil, 2002.

Pasquier É.‐D. Mémoires du chancelier Pasquier: histoire de mon temps. Paris: Plon, 1893–1895.

Pellizone J. Souvenirs. Journal d’une Marseillaise. Aix-en-Provence: Indigo, 2012. T. 1–3.

Phayer J. M. Politics and Popular Religion: The Cult of the Cross in France, 1815–1840 // Journal of Social History. 1978. March. Vol. 11. № 3. Р. 346–365.

Pilbeam P. The 1830 Revolution in France. London: Palgrave Macmillan, 1991.

Ploux F. De bouche à l’oreille. Naissance et propagation des rumeurs dans la France du XIXe siècle. Paris: Aubier, 2002.

Ploux F. Imaginaire politique et représentations sociales: les rumeurs dans les campagnes françaises sous le Second Empire // Ruralia. 1999. № 5 (http://ruralia.revues.org/109).

Ploux F. Rumeurs et expériences collectives de la discontinuité temporelle // Revue d’histoire du XIXe siècle. 2014/2. № 49.

Popovic P. 1817, un état de l’imaginaire social. Hugo sociocriticien? // Romantisme. 2017. № 175. Р. 8–16.

Poulot D. Musée, nation, patrimoine. 1789–1815. Paris: Gallimard, 1997.

Poulot D. Surveiller et s’instruire: la Révolution française et l’intelligence de l’héritage historique. Oxford: Voltaire Foundation, 1996.

Prentout H. Caen en 1830 // Revue d’histoire moderne. 1931. T. 6, № 32. P. 101–114.

Réau L. Histoire du vandalisme. Les monuments détruits de l’art français. Paris: Robert Laffont, 1994 [1959].

Reclus É. La Commune du Paris au jour le jour. 1871. 19 mars—28 mai. Paris: Schleicher, 1908.

Rials S. Nouvelle histoire de Paris. De Trochu à Tiers, 1870–1873. Paris: Hachette, 1985.

Robert V. Faut-il détruire une statue pour rétablir l’ordre? Lyon, 1848–1849 // Iconoclasme et révolution. P. 166–178.

Robin Ch. Histoire de la révolution française de 1848. Paris: Penaud, 1849.

Ross K. L’imaginaire de la Commune / Trad. par É. Dobenesque. Paris: La Fabrique Éditions, 2015.

Rozet L. Chronique de juillet 1830. Paris: Théophile Barrois et Benjamin Duprat, 1832.

Sabatier G. Le portrait de César, c’est César // Le prince et les arts. Stratégies figuratives de la monarchie française de la Renaissance aux Lumières. Seyssel: Champ Vallon, 2010. P. 348–380.

Sand G. Souvenirs de 1848. Paris: Calmann-Lévy, 1880.

Schweyer C. Histoire des monnaies satiriques: de 1720 à nos jours. Paris: Carmanos-Commios, 2016.

Scott J. C. La domination et les arts de la résistance. Fragments du discours subalterne. Paris: Éditions Amsterdam, 2008.

Senisse M. Les carnets d’un fédéré de la Commune / Recueillis et présentés par J.‐A. Faucher. 1871. Paris: Éditions Saint-Just, 1965.

Serre R. 1851. Dix mille Drômois se soulèvent. L’insurrection pour la République démocratique et sociale. Valence: Peuple Libre, 2003.

Sevrin E. Les missions religieuses en France sous la Restauration. Paris: La Procure, 1948.

Sigué É. de. Bolivar et bousingots. Vêtements et accessoires séditieux sous la Restauration et la monarchie de Juillet // Cahiers d’histoire. 2015. Т. 129. № 4.

Sohn A.‐M. «Sois un homme!» La construction de la masculinité au XIXe siècle. Paris: Seuil, 2009.

Sorba C. Il melodramma della nazione. Politica e sentimenti nell’età del Risorgimento. Roma; Bari: Laterza, 2015.

Stern D. [Agout M. d’]. Histoire de la Révolution de 1848. Paris: Charpentier, 1862.

Tardy J.‐N. L’Âge des ombres. Complots, conspirations et sociétés secrètes au XIXe siècle. Paris: Les Belles lettres, 2015.

Taws R. The Politics of the Provisional. Art and Ephemera in Revolutionary France. College Park, PA: Penn State University Press, 2013.

Thierry É. La Comédie Française pendant les deux sièges (1870–1871). Paris: Tresse et Stock, 1887.

Tillier B. La Commune de Paris, révolution sans images? Seyssel: Champ Vallon, 2004.

Tirel L. La république dans les carrosses du roi: triomphe sans combat, curée de la liste civile et du domaine privé, scènes de la révolution de 1848. Paris: Garnier, 1850.

Triomphe P. La symbolique à fleur de peau. Dessus de la politique et dessous de la politisation dans le Midi de la France (1814–1851) // Annales du Midi. 2012. Octobre — décembre. P. 473–488.

Triomphe P. 1815. La Terreur blanche. Toulouse: Privay, 2017.

Véron L.‐D. Mémoires d’un bourgeois de Paris. Paris: Librairie Nouvelle, 1857. T. 4.

Vial Ch.-É. Les derniers feux de la monarchie. La cour au siècle des révolutions, 1789–1870. Paris: Perrin, 2016.

Vuillaume M. Mes cahiers rouges. Souvenirs de la Commune. Paris: La Découverte, 2011.

Weiss Ch. Journal. Paris: Les Belles Lettres, 1972. T. 1–2.

Примечания

1

Хотя памятника Робеспьеру во Франции нет вовсе, а есть только бюсты в мэрии его родного города Арраса и в Сен-Дени под Парижем, единственная же статуя Робеспьера находится внутри Пантеона, причем это не отдельное изваяние, а составная часть многофигурного памятника Конвенту.

2

Iconoclasme et révolutions, de 1789 à nos jours / E. Fureix dir. Céyzérieu: Champ Vallon, 2014.

3

Конный портрет Генриха IV, бронзовый горельеф работы Лемера, 1838, музей Карнавале.

4

См.: Bajac Q. Le photographe témoin // La Commune photographiée. Paris: Éditions de la Réunion des Musées nationaux, 2000. P. 18–24.

5

Léautté M. et J. Photographies d’après nature sous la Commune de Paris, du 18 mars au 21 mai 1871. Paris: Rue Mandar, 1871.

6

Кровавая неделя — период с 21 по 28 мая 1871 года, когда правительство Третьей республики под руководством Адольфа Тьера, на время господства Парижской коммуны удалившееся из столицы в Версаль, разгромило коммунаров, а они, отступая, подожгли многие дома, и в том числе парижскую Ратушу. — Примеч. пер.

7

Le Cri du peuple. 22 mai 1871.

«Походная песня» (1794; первоначальное название — «Гимн Свободе») — революционная песня, которую Наполеон в 1804 году сделал национальным гимном; «Крик народа» — газета под редакцией Жюля Валлеса, выходившая в Париже накануне и во время Парижской коммуны, в феврале — мае 1871 года; курицу в горшке, то есть сытный обед, король Генрих IV обещал каждому французу при своем правлении. — Примеч. пер.

8

До того, как альбом приобрела Национальная библиотека Франции, он принадлежал коллекционеру Жоржу Сиро (1898–1977). Но нет никакой возможности определить, кто был его первый владелец.

9

Террористическая организация, чья деятельность запрещена в Российской Федерации. — Примеч. ред.

10

Choay F. L’allégorie du patrimoine. Paris: Seuil, 1992.

11

Baudelaire Ch. Morale du joujou (1853) // Baudelaire Ch. Œuvres complètes / Éd. C. Pichois. Paris: Gallimard, 1975. T. 1. P. 587; рус. пер. Л. Ефимова, с изменениями (Бодлер Ш. Мое обнаженное сердце. СПб.: Лимбус Пресс, 2013. С. 295).

12

Freedberg D. Le pouvoir des images. P. 14.

13

Ibid. P. 445.

14

Gell A. L’Art et ses agents.

15

Интервью, данное в Лондоне 22 февраля 1952 года газете «Star»; цит. по: Moiroux S. L’image empreinte d’intentions. La «Venus tailladée». Considérations sur un acte d’iconoclasme // Images Re/vues. 2006. № 2 (http://imagesrevues.revues.org/230).

16

Bredekamp H. Théorie de l’acte d’image. P. 44.

17

Lahire B. Ceci n’est pas qu’un tableau. Essai sur l’art, la domination, la magie et le sacré. Paris: La Découverte, 2015. P. 18.

18

Ibid. P. 20.

19

Besançon A. L’Image interdite. Une histoire intellectuelle de l’iconoclasme. Paris: Fayard, 1994 (рус. пер.: Безансон А. Запретный образ. Интеллектуальная история иконоборчества / Пер. с фр. М. Розанова. М.: «МИК», 1999); Mondzain M.‐J. Image, icône, économie. Les sources byzantines de l’imaginaire contemporain. Paris: Seuil, 1998 (рус. пер.: Мондзен М.‐Ж. Образ, икона, экономия. Византийские истоки современного воображаемого / Пер. с фр. М. Гринберга. М.: V-A-C., 2021).

20

См., в частности, ценные сведения в кн.: Gamboni D. La Destruction de l’art: iconoclasme et vandalisme depuis la Révolution française. Paris: Presses du réel, 2015.

21

Crouzet D. Les guerriers de Dieu.

22

Réau L. Histoire du vandalisme. P. 233–234.

23

Révolution française et «vandalisme révolutionnaire» / S. Bernard-Griffiths, M.‐C. Chemin, J. Ehrard dir. Clermont-Ferrand: Universitas, 1992.

24

Pommier E. L’art de la liberté. Doctrines et débats de la Révolution française. Paris: Gallimard, 1991.

25

Пьер-Антуан Демаши. Праздник Единения на площади Революции. Ок. 1793. Холст, масло. Париж, музей Карнавале.

26

Poulot D. Musée, nation, patrimoine. Chap. 5.

27

Ibid.

28

Clay R. Iconoclasm in Revolutionary Paris.

29

Mazeau G. Révolution et construction de l’espace public.

30

Мы пользуемся знаменитой триадой Чарльза Пирса (1839–1914), который различал три вида знаков: знаки иконические (обозначающие предмет на основании визуального сходства с ним, например портрет), знаки символические (обозначающие предмет на основании конвенции, например аллегория) и знаки-индексы (обозначающие предмет по смежности, например реликвия). См.: Peirce Ch. Écrits sur le signe / Rassemblés, traduits et commentés par G. Deledalle. Paris: Seuil, 1978.

31

Latour B. What Is Iconoclash? or Is there a world beyond the image wars? // Latour B., Weibel P. Iconoclash, Beyond the Image-Wars in Science, Religion and Art. Cambridge: MIT Presse, 2002; фр. пер.: Latour B. Iconoclash. Au-delà de la guerre des images / Trad. Par Aude Tincelin (http://www.bruno-latour.fr/sites/default/files/downloads/84-ICONOCLASH-FR.pdf).

32

Christin O. Une révolution symbolique. P. 12.

33

Вопрос о том, что такое «политическое», влечет за собой в социальных науках целый ряд других вопросов; чтобы на него ответить, следует учитывать обратную связь между исследователем и предметом его исследования, а шире — помнить о явлениях, которые не укладываются в логику «разделения чувственного» (термин Жака Рансьера; см. рус. пер.: Рансьер Ж. Разделяя чувственное / Пер. В. Лапицкого, А. Шестакова. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2007). См. об этом недавний номер журнала «Raison publique»: Ce que politique peut dire / F. Tarragoni dir. 2017. Vol. 1. № 21.

34

См. по этому поводу убедительные соображения Мориса Агюлона: Agulhon M. Politiques, images, symboles // Agulhon M. Histoire vagabonde. P. 283–318.

35

В архивах разных департаментов объем сведений об иконоборческих актах совершенно различный. Дело тут не только в состоянии архивных фондов, но еще и в разных характерах префектов и т. д. Поэтому ни о какой исчерпывающей статистике здесь говорить не приходится.

36

Blanc L. Histoire de dix ans. T. 1. P. 216. Речь идет о событиях 28 июля 1830 года, когда восставшие парижане срывали с лавок вывески с королевскими лилиями.

37

Hunt L. Politics, Culture and Class in the French Revolution. Los Angeles: University of California Press, 1984. См. также: Bianchi S. La Révolution et la première République au village. Paris: CTHS, 2003.

38

Auslander L. Des révolutions culturelles; Wrigley R. The Politics of Appearances. Represantations of Dress in Revolutionary France. Oxford; New York: Berg, 2002. P. 229–257.

39

Jourdan A. Les monuments de la Révolution. 1770–1804. Une histoire de représentation. Paris: Honoré Champion, 1997; Taws R. The Politics of the Provisional.

40

Martin J.‐C. Contre-Révolution, Révolution et nation en France, 1789–1799. Paris: Seuil, 1998. P. 164–165.

41

Baudrillard J. Le système des objets. Paris: Gallimard, 1968; рус. пер.: Бодрийяр Ж. Система вещей / Вступ. ст. и пер. с фр. С. Н. Зенкина. М.: Рудомино, 1995, 2001.

42

Презентификация — зд. представление прошедшего или отсутствующего как присутствующего в настоящем времени (présent). — Примеч. пер.

43

Pinelli A., Sabatier G., Stollberg-Rilinger B, Tauber Ch., Bodart D. Le portrait du roi: entre art, histoire, anthropologie et sémiologie // Perspective. 2012. № 1 (https://perspective.revues.org/423).

44

См., например: Marrinan M. Painting Politics for Louis-Philippe: Art and Ideology in Orleanist France, 1830–1848. New Haven: Yale University Press, 1988; Franconie G. Le lys et la cocarde.

45

Зато после гибели его сына, Фердинанда Орлеанского, память покойного была увековечена в нескольких конных статуях.

46

Например, в Бордо, где конная статуя Наполеона III была открыта в 1858 году на эспланаде Турни. Наполеон III, сколько можно судить, даже противился этой инициативе. «Вообще, — пишет он в 1860 году, — конные статуи воздвигают только государям после их смерти. В самом деле, надобно, чтобы этот знак народного почтения не имел вида преходящей лести и выражал вечную благодарность. <…> Если в Бордо удалось два года назад воздвигнуть конную статую, то лишь потому, что мне ничего не было об этом известно и все совершилось без моего разрешения» (цит. по: Journal de Bordeaux. 1870. 5 septembre).

47

В 1852–1870 годах статуи Наполеона I были установлены в Аяччо, Бастии, Гренобле, Лилле, Лионе, Наполеоне-Вандее (ныне Ла-Рош-сюр-Йон), Осонне, Руане, Шербуре и проч., причем всякий раз в самом центре города.

48

О сравнении этой ситуации с положением дел при Старом порядке см.: Sabatier G. Le portrait de César.

49

О гражданской архитектуре XIX века см. обобщающий труд: Andrieux J.‐Y. L’architecture de la République. Les lieux du pouvoir dans l’espace public en France, 1792–1981. Paris: CNDP, 2009.

50

В Бурбонском дворце заседала палата депутатов, в Люксембургском — палата пэров. — Примеч. пер.

51

Например, в округе Сент-Ирье (департамент Верхняя Вьенна) только в мэрии Сент-Ирье имелся бюст Наполеона из белого мрамора, уничтоженный в 1816 году (Archives départementales de la Haute-Vienne, 1M129).

52

Последнее, но не менее важное (англ.). — Примеч. пер.

53

Pingeot A., Jasmin D. Un échec de la centralisation ou de la décentralisation? Le Napoléon III d’Eugène Guillaume (1822–1905) pour la préfecture de Marseille // Revue du Louvre. 1993. Avril. № 2. Р. 58–63.

54

Бюсты Людовика XVIII стоили, в зависимости от размера, от 500 до 2500 франков (AD Rhône. 1M200).

55

Так, в Бордо супрефект в 1814 году рекомендует мэрам своего округа заказывать — при необходимости по подписке — бюсты Людовика XVIII ценою в 20 франков (AD Gironde. 1M763).

56

Précis de la cérémonie qui a eu lieu à Sainte-Menehould, le 20 mars 1831, à l’occasion de l’inauguration du buste de Louis-Philippe Ier, Roi des Français. Sainte-Menehould: Imprimerie de Poignée Darnauld, 1831.

57

Agulhon M. La Mairie. Liberté, Égalité, Fraternité // Les Lieux de Mémoires / P. Nora dir. T. 1. La République. Paris: Gallimard, 1984. P. 181. Закон, предписывавший муниципалитетам оплачивать содержание муниципального дома в том случае, если он имеется в данном населенном пункте, был принят 18 июля 1837 года.

Муниципальный дом (maison commune) — устаревшее название ратуши. — Примеч. пер.

58

Bouju P. Architecture et lieux de pouvoir. Annexe 11.

59

См., например, фонтан в коммуне Сен-Реми-де-Прованс, который был украшен бюстом Людовика XVIII (Villeneuve Ch. de. Statistique des Bouches-du-Rhône. 1824. T. 2. P. 1141).

60

Мировые суды, окружные суды, суды присяжных, суды апелляционные, коммерческие, промышленные (conseils de prudhommes).

61

Discours prononcé à la rentrée du tribunal de la première instance des Andelys (Eure) et à l’occasion de l’inauguration du buste de S. M. Louis XVIII, dans la Salle des Audiences. 1816. P. 11–12 (AN F21 496A).

62

Аллегорически портрет или бюст государя, соседствующий с другими предметами мирскими (меч, весы и кодексы) и религиозными (распятия скульптурные и живописные, которые присутствовали практически во всех судах вплоть до их полной секуляризации в конце XIX века), выражает сакральность правосудия разом и милосердного, и неумолимого. Об истории архитектуры и декора дворцов правосудия см.: Association française pour l’histoire de la Justice. La Justice en ses temples. Regards sur l’architecture judiciaire en France. Poitiers: Brissaud, 1992.

63

Larrère M. L’urne et le fusil: la garde nationale de Paris de 1830 à 1848. Paris: PUF, 2016. P. 138–139.

64

Принятый по инициативе Ф. Гизо, в этот период министра народного просвещения, закон о реформе начального образования, согласно которому каждая коммуна, где проживало больше 300 жителей, была обязана открыть начальную школу. — Примеч. пер.

65

Bouillon A. De la construction des maisons d’école primaire. Paris: Hachette, 1834. P. 42.

66

Отрывок из журнала прений в муниципалитете коммуны Вильмуассон (департамент Сена-и-Уаза) 18 ноября 1854 года.

67

В 1859 году инспектор департамента Верхняя Вьенна жалуется на скудность оформления сельских школ: «Нет ни книг для неимущих, ни таблиц метрической системы, ни возвышения для учительского кресла, ни колокольчика, ни распятия, ни бюста императора» (цит. по: Corbin A. Archaïsme et modernité en Limousin. P. 351).

68

AD Marne. 181M.

69

При конституционных монархиях оно подчинялось Министерству внутренних дел, а при Второй империи — Министерству императорского двора.

70

Mauduit X. Le ministère du faste. La Maison de l’Empereur Napoléon III. Paris: Fayard, 2016.

71

Marin L. Le portrait du roi. Paris: Éditions de Minuit, 1981.

72

Ibid. P. 12. См. также: Sabatier G. Le portrait de César.

73

Lignereux Y. Le visage du roi, de François Ier à Louis XIV // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2010. № 4. P. 30–50. См. также: Apostolidès J.‐M. Le Roi-Machine. Spectacle et politique au temps de Louis XIV. Paris: Éditions de Minuit, 1981.

74

На карикатуре Домье, которая так и называется «Проверка пригодности к военной службе» (Caricature. 3e série. № 34. 1842. 21 août), полуголым призывникам измеряют рост под портретом Луи-Филиппа.

75

«Портрет Луи-Филиппа I, короля французов. Собственность коммуны» (AD Nord. M137/1).

76

См. знаменитый анализ Клода Лефора: Lefort C. La question de la démocratie // Lefort C. Essai sur le politique. XIXe—XXe siècle. Paris: Seuil, 2001. P. 28.

77

Foucault M. Les têtes de la politique // Wiaz. En attendant le grand soir. Paris: Denoël, 1976. P. 7–12.

78

Поэтому, например, газета «Артист» пишет в 1839 году по поводу портретов Луи-Филиппа работы Жерара и Винтерхальтера: «Под официальным портретом разумеется тот, с которого изготовляют копии по 800 франков за штуку» (L’Artiste. Journal de la littérature et des beaux-arts. 1839. T. 2. P. 65).

79

См.: Duro P. The Demoiselles à copier in the Second Empire // Woman’s Art Journal. 1987. Vol. 7. № 1. P. 1–7. Оплата зависела от размеров картины; при Второй империи за поясной портрет платили 600 франков, за ростовой — 1200.

80

«Что же касается официальных портретов короля и королевы и других власть имущих нашего времени, мы, разумеется, причисляем их все без исключения к тому, что называется хламом; это дело мэрий и префектур, для которых все подобные творения и изготовляются» (L’Artiste. Journal de la littérature et des beaux-arts. 1835. 1e série. T. 9. P. 108).

81

А вовсе не портрет работы того же художника, выполненный несколькими годами позже и изображающий «современного» государя в его рабочем кабинете в Тюильри.

82

Rionnet F. Les bronzes Barbedienne. L’œuvre d’une dynastie de fondeurs. Paris: Arthena, 2017.

83

Известно 1560 копий портрета, написанного Винтерхальтером, ростовых или поясных; портрет императрицы Евгении, работы того же Винтерхальтера, был скопирован больше 1250 раз (согласно базе данных Национального архива Arcade).

84

См.: Des photographes pour l’empereur. P. 36.

85

Письмо префекта департамента Иль и Вилен от 25 ноября 1858 года; цит. по: Bouju P. Architecture et lieux de pouvoir. P. 223.

86

Revue de Marseille et de Provence. 1866. T. 12. P. 425.

87

Назовем, например, мыло с изображением Республики или Адольфа Тьера («Мыло согласия, в честь г-на Тьера») в 1870‐е годы.

88

См. серии О3 и О4 в Национальном архиве.

89

Des photographes pour l’empereur.

90

Dong O. Un miroir pour Narcisse? L’individu dans l’avènement du portrait photographique en France, de 1839 aux années 1860. Mémoire de master 2 sous la direction d’E. Fureix. Université Paris-Est Créteil, 2015.

91

Lilti A. Figures publiques. P. 344–348; Лилти А. Публичные фигуры. С. 400–405.

92

McCauley E. A. Industrial Madness. Commercial Photography in Paris, 1848–1871. New Haven; London: Yale University Press. P. 301–304.

93

Benjamin W. L’œuvre d’art à l’époque de sa reproductibilité technique. Paris: Payot, 2013 [1935]; рус. пер.: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости / Пер. с нем. С. Ромашко. М.: Медиум, 1996.

94

Во всяком случае не подверглись нападкам извне. О том, как распорядились этими портретами их владельцы, сведений нет.

95

Corbin A. L’impossible présence du roi. P. 77–116; Legoy C. L’enthousiasme désenchanté. Éloge du pouvoir sous la Restauration. Paris: Éditions de la Société des études robespierristes, 2010; Glikman J. La monarchie impériale; Dalisson R. Les trois couleurs; Hazareesingh S. La Saint-Napoléon. Об аккламации см.: Ihl O. Une autre représentation.

96

Dalisson R. Les trois couleurs. P. 192. Для сравнения о ситуации в Италии см.: Brice C. La monumentalité des rois d’Italie: il plebiscito di marmo de 1861 à 1918 // La République en représentations. Autour de l’œuvre de Maurice Agulhon / Études réunies par M. Agulhon, A. Becker, É. Cohen. Paris: Publications de la Sorbonne, 2006. P. 325–344.

97

Dalisson R. Les trois couleurs.

98

Hazareesingh S. La Saint-Napoléon. Р. 78–81.

99

Journal politique et littéraire de Toulouse. 1816. 5 septembre.

100

Waresquiel E. de. Portraits du roi et de ses élites sous la Restauration et la monarchie de Juillet. Une contribution à l’étude des représentations du pouvoir // Versalia. 2006. № 9. Р. 178–194.

101

AD Gironde. 1M338.

102

L’Orient, revue universelle de la franc-maçonnerie. 1844–1845. T. 1. P. 268.

103

Le Courrier français. 1829. 7 novembre; цит. по: Robert V. Le temps des banquets. Politique et symbolique d’une génération (1818–1848). Paris: Publications de la Sorbonne, 2010. P. 163; рус. пер.: Робер В. Время банкетов. С. 257.

104

Op. cit. P. 176–177; Указ. соч. С. 278–280.

105

Peyrard Ch. La mémoire du régicide dans la Sarthe républicaine: de la génération de 1789 à celle de 1830 // Saint-Denis ou le jugement dernier des rois / R. Bourderon dir. Saint-Denis, 1993. P. 308.

106

Cour des pairs, attentat du 15 octobre 1840. Procédure. Déposition des témoins. Paris: Imprimerie royale. 1841. P. 419.

107

AD Haute Vienne. 1M152.

108

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations jusqu’à la chute de Charles X. Paris: Perrotin, 1847. T. 4. P. 221.

Отставной капитан прежде служил в наполеоновской армии, отсюда его ненависть к герцогине Ангулемской, не только дочери Людовика XVI, но и племяннице сменившего Наполеона на французском престоле Людовика XVIII. — Примеч. пер.

109

Agulhon M. Marianne au combat. P. 98. Об общей истории республиканских эмблем см.: Richard B. Les emblèmes de la République. Paris: CNRS Éditions, 2012.

110

Пожелание хранителя музея в Бар-ле-Дюке, адресованное членам Временного правительства 11 марта 1848 года; цит. по: Chaudonneret M.‐C. La Figure de la République. P. 125.

111

Эскиз полотна, выбранный жюри, «будет приобретен правительством, с тем чтобы с него изготовили копии и поместили их в залах государственных собраний и муниципалитетов» (Concours de la Figure peinte et de la Figure sculptée de la République française. Paris: Imprimerie nationale. 1848, mars).

112

См.: Chaudonneret M.‐C. La Figure de la République. P. 73.

113

См.: Agulhon M. Marianne au combat. P. 88 sq.

114

Правда, скульптор Дюбре в марте 1848 года поднес Временному правительству бюст Республики и предложил украсить им все мэрии Франции. Однако широкого распространения эти бюсты, сколько можно судить, не получили.

115

Например, скульптор Мартен из коммуны Везон изготовил соответствующий бюст для своего департамента Воклюз. См. циркуляр правительственного комиссара, направленного в Воклюз, от 6 апреля 1848 года, в котором рекомендуется «приобретение бюста Республики» из гипса, работы Мартена, по цене 15 франков (AD Vaucluse. 1M750).

116

Gelu V. Marseille au XIXe siècle. P. 292–293.

117

Le Peuple souverain. 1848. 28 octobre.

118

См.: Le Rappel. 1870. 13 décembre.

119

Так, бюст Наполеона III в «Комеди Франсез» 5 сентября 1870 года был заменен на бронзовый бюст Республики, сохранившийся с 1848 года. В Лионе 4 сентября «извлекли из подвала» деревянный бюст времен революции 1848 года.

Мраморное хранилище служило запасником для статуй, в частности для устаревших памятников государям; ныне на его месте находится Музей на набережной Бранли. — Примеч. пер.

120

Corbin A. Le monde retrouvé de Louis-François Pinagot. Sur les traces d’un inconnu (1798–1876). Paris: Flammarion, 1998. P. 256.

121

Письмо префекта департамента Буш-дю-Рон от 24 августа 1830 года господам мэрам и супрефектам (AD Bouches du Rhône. 1M572).

122

Так обстояло дело в округе Леспар департамента Жиронда (AD Gironde. 1M338).

123

Это следует из донесения, отправленного префектом Морбиана министру полиции 19 апреля 1816 года (AN F7 9813).

124

Закон от 9 ноября 1815 года о возмутительных криках и сочинениях: «Статья вторая. К тому же наказанию [высылке из страны] приговариваются все лица, вывесившие в общественном месте или же месте, предназначенном для обычных собраний граждан, любое знамя, кроме белого».

125

См. ниже гл. 3.

126

Archives de la préfecture de police. АА384 (досье Пьера Дешана).

127

Angenot M. Le drapeau rouge. P. 73–99.

128

См. ниже гл. 3.

129

Ménard L. Prologue d’une révolution, février-juin 1848. Paris: La Fabrique Éditions, 2007. P. 248.

130

Dommanget M. Histoire du drapeau rouge. Des origines à la guerre de 1939. Paris: Éditions de l’Étoile, 1966. P. 148.

131

Huard R. Un échec du mouvement communaliste provincial: le cas de Nîmes // La Commune de 1871: utopie ou modernité? / G. Larguier, J. Quaretti dir. Perpignan: Presses universitaires de Perpignan, 2000. P. 121–143.

132

Journal officiel de la Commune. 1871. 31 mars.

133

Journal officiel de la Commune. 1871. 30 avril.

134

Angenot M. Le drapeau rouge.

135

Цит. по: Serre R. 1851. P. 75.

136

Федератами в 1871 году называли солдат Коммуны. — Примеч. пер.

137

Клятва, принесенная 4 мая 1871 года 191‐м батальоном национальной гвардии в Ратуше по случаю замены знамени, простреленного пулями (Journal officiel de la Commune. 1871. 5 mai).

138

Dabot H. Griffonnages quotidiens. P. 174–175; Arsac J. d’. La guerre civile et la Commune de Paris en 1871: suite au Mémorial du siège. Paris: Cursot, 1872. P. 173.

139

О риторическом использовании политических цветов см.: Dupart D. De l’usage d’un drapeau en histoire ou la parole en couleur 1789–1830 // Romantisme. 2012. № 157. Р. 9–21.

140

Fabre A. La Révolution de 1830. T. 1. P. 132–137.

141

Blanc L. Histoire de la révolution de 1848. Paris: Lacroix, 1871. T. 1. P. 118.

142

Blanchecotte M. Tablettes. P. 26.

143

Barbier A. La Curée («Собачий пир», август 1830; рус. пер. В. Г. Бенедиктова).

144

См.: Le pouvoir en actes. Fonder, dire, montrer, contrefaire l’autorité / E. Marguin-Hamon dir. Paris: Somogy, 2013.

145

О предмете этнографически близком см.: Mugnaini F. Messages sur billets de banque. La monnaie comme mode d’échange et de communication // Terrain. 1994. Octobre. № 23. Р. 63–80.

146

Callataÿ F. de. Les écus des Louis XV et de Louis XVI à la lumière du trésor de Châtelet (Belgique) // Revue numismatique. 6e série. 1994. T. 36. P. 271–307.

147

Полиция считала, что такие клейма оставляют на монетах «шуаны» [участники роялистских восстаний в Бретани и Нормандии]. См.: Desrousseaux S. Les monnaies en circulation. P. 241–242.

148

Schweyer C. Histoire des monnaies. P. 18.

149

Ibid. P. 3.

150

Cardon T. Le détournement politique de la monnaie en France de la Révolution à la Première guerre mondiale // Bulletin de la Société normande d’études numismatiques. 2006. Avril. № 145. P. 6–13.

151

Schweyer C. Histoire des monnaies. P. 589 sq.

152

Callataÿ F.de, Forestier J.‐B. Les contremarques au tigre sur les monnaies napoléoniennes // Revue numismatique. 6e série. 2004. T. 160. P. 343–358.

153

Schweyer C. Histoire des monnaies. P. 71.

154

Dickerson R. E. Military Headgear on the Satirical Coins of Napoléon III // The Numismatist. 1974. P. 2507–2526.

155

Schweyer C. Histoire des monnaies. Passim.

156

На оборотной стороне монеты вновь появляется герб Франции, на ребре выгравирована надпись «Domine Salvum Fac Regem» [Господи, храни короля. — лат.].

Эти слова — начало мотета, который служил фактическим гимном Франции при Старом порядке. — Примеч. пер.

157

Напротив, в 1815 году наполеоновские монеты, отчеканенные во время Ста дней и хранившиеся в монетных мастерских, пошли в переплавку. См.: Desrousseaux S. Les monnaies en circulation. P. 401.

158

Две трети золотых и серебряных монет, отчеканенных с 1726‐го по 1794 год, в 1827 году еще имели хождение. См.: Spang R. L. Stuff and Money in the Times of the French Revolution. Cambridge: Harvard University Press, 2015. P. 250.

159

Mazard J. Histoire monétaire. P. 188.

160

Spang R. L. Op. cit. P. 262.

161

При Старом порядке деятельность фальшивомонетчиков приравнивалась к оскорблению величества, а при Империи каралась в соответствии со статьей 132 Уголовного кодекса 1810 года: «Подделка или порча золотых или серебряных монет, имеющих законное хождение во Франции, либо сбыт и распространение вышесказанных монет фальшивых или испорченных, либо их ввоз на территорию Франции караются смертной казнью и конфискацией имущества». В 1832 году, после реформы уголовного законодательства, смертная казнь была заменена пожизненным заключением.

162

Mazard J. Histoire monétaire. P. 9.

163

AN F7 6704.

164

Mazard J. Histoire monétaire. P. 183–184; Desrousseaux S. Les monnaies en circulation. P. 379–380; AN F7 6704.

165

В департаменте Дё-Севр в 1831 году (AN F7 6784), в департаменте Рона в 1832 году (AD Rhône 4M245) и т. д.

166

AM Nantes. I2 35, dossier 1.

167

Taws R. The Politics of the Provisional. P. 8–9.

168

Циркуляр министра внутренних дел Монтескью, адресованный префектам, от 13 июня 1814 года.

169

Декрет от 2–9 декабря 1852 года, определяющий форму имперской печати, а также печатей, марок и штемпелей для общественного пользования.

170

Pinoteau H. Le chaos français et ses signes. Étude sur la symbolique de l’État français depuis la Révolution de 1789. La Roche-Rigault: Éditions PSR, 1998. P. 222–223.

171

Ibid. P. 289–290.

172

Письмо супрефекта Реймса префекту департамента Марна от 15 ноября 1814 года (AD Marne. 30M88).

173

Коммуны Казуль и Сен-Гийем-ле-Дезер в департаменте Эро (Ad Hérault. 1M897).

174

Коммуна Пиньян в департаменте Эро (Ad Hérault. 1M897).

175

Estève C. À l’ombre du pouvoir. Le Cantal du milieu du XIXe siècle à 1914. Clermont-Ferrand: Presses universitaires Blaise-Pascal, 2002. P. 288–289.

176

Статьи 139 и 140 Уголовного кодекса 1810 года.

177

Например, в Тулоне в январе 1817 года «в двух разных местах обнаружили орла, вырезанного из старого ордонанса Бонапарта и приклеенного к ордонансу, изданному королем» (полицейский бюллетень от 17 января 1817 года — AN F7 3739).

178

Подробнее об этом пойдет речь ниже.

179

Thierry É. La Comédie Française. P. 453.

180

Vigier F. Un enjeu politique? Les enseignes des auberges et des hôtelleries françaises en 1793–1794 // Signes et couleurs des idéntités politiques / D. Turrell et al. dir. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008. P. 459–476.

181

Второй год республиканского календаря длился с 6 октября 1793 по 21 сентября 1794 года. — Примеч. пер.

182

Письмо графа де Праделя, возглавлявшего королевский придворный штат, префекту полиции Англесу от 13 февраля 1816 года (Archives de la préfécture de la police. DA51).

183

Ihl O. Une déférence d’État. La République des titres et des honneurs // Communications. 2000. № 69. Р. 119–153.

184

Collignon J.‐P. Ordres de chevalerie. Décorations et médailles de France (des origines à la fin du Second Empire). Nantes: Éditions du Canonnier, 2004.

185

Об этом понятии см.: Burstin H. Révolutionnaires.

186

Он умер от ран в госпитале Святого Людовика. См.: Cour des pairs. Affaire du mois d’avril 1834. Procès-verbaux d’arrestation et autres. Paris: Imprimerie royale, 1835. P. 257–260.

187

Gautier G.‐F. La médaille des communards // Paris en 1871 et la Commune. Paris: Académie de l’histoire, 1971. P. 29–32.

188

La Fabrique de l’Honneur. Les médailles et les décorations en France, XIXe—XXe siècles / B. Dumons, G. Pollet dir. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2009. P. 7.

189

«Право раздавать награды есть неотъемлемое право нашей короны, — утверждает ордонанс от 10 июля 1816 года. — В монархии все милости должны исходить от государей, и нам одним принадлежит право оценивать услуги, оказанные государству, и вознаграждать за них таким образом, какой мы сочтем полезным».

190

La Fabrique de l’Honneur. P. 240.

191

Caille F. Des bijoux d’hommes? Usages et port des décorations dans la sexualisation des rôles sociaux et politiques au XIXe siècle // Le Porte-Objet; Corps et Objet. Paris: Le Manuscrit, 2004. P. 93–106. Коллекционеры провели огромную работу по инвентаризации этих наград, но историки редко используют ее результаты.

192

Collignon J.‐P. Médailles politiques et satiriques. Décorations et insignes de la Deuxième République française, 1848–1852. Paris: J.‐P. Collignon, 1984.

193

Revue de numismatique belge. 1873. T. 5. P. 112.

194

См.: Busquet G. Henri Lefebvre, les situationnistes et la dialectique monumentale. Du monument social au monument-spectacle // L’Homme et la société. 2002. № 146. Р. 41–60.

195

Lefebvre H. La production de l’espace. Paris: Anthropos, 2000 [1974]. Р. 423.

196

Ситуационисты — члены левого авангардного объединения «Ситуационистский интернационал» (1957–1972), которые стремились соединить искусство и политику ради критики общества потребления; внятную и емкую характеристику ситуационистов и, в частности, их взглядов на городскую архитектуру см., например, в статье А. Новоженовой «Ситуационистский интернационал» (http://os.colta.ru/art/projects/8136/details/23239/). — Примеч. пер.

197

Répertoire méthodique et alphabétique de législation, de doctrine et de jurisprudence. Paris: 1851. T. 17. P. 494.

198

Ozouf M. Du mai de liberté à l’arbre de la liberté: symbolique révolutionnaire et tradition paysanne // Ethnologie française. 1975. P. 9–33.

199

Декрет от 3 плювиоза II года (22 января 1794 года) предписывает каждой коммуне непременно обзавестись собственным деревом свободы.

200

Duval M. Les arbres de la liberté en Bretagne sous la Révolution (1789–1799) // Les résistances à la Révolution / F. Lebrun, R. Dupuy dir. Paris: Imago, 1987. P. 55–67.

201

См.: Fureix E. L’arbre de la liberté dans le Midi: conflictualité autour d’un signe révolutionnaire (1814–1852) // Annales du Midi. 2012. Octobre — décembre. T. 124. № 280. Р. 455–472.

202

Поскольку эти деревья не имели официального статуса, их посадка не фиксировалась в протоколах, а потому в архивах свидетельства о них можно обнаружить крайне редко, разве что если конфликт вокруг такого дерева был очень серьезным. Архивы тех департаментов (Крёз, Воклюз, Гар и проч.), в которых посадка деревьев была документирована чуть лучше, подтверждают, что это явление носило массовый характер.

203

Agulhon M. La République au village. Les populations du Var de la Révolution à la Deuxième République. Paris: Plon, 1970. P. 268.

204

AN F7 6779.

205

Capefigue J.‐B. L’Europe devant l’avènement du roi Louis-Philippe. Bruxelles: Méline, 1846. T. 7. P. 166–167.

206

AD Drôme. 4M99 (1831); цит. по: Ihl O. La fête républicaine. P. 243.

207

Riglet V. Paris du 22 février au 22 mai 1848. Journal d’un jeune révolutionnaire / Texte établi, présenté et annoté par Denis Feignier. Paris: Éditions du Sagittaire, 2017. P. 15.

208

Riglet V. Paris du 22 février au 22 mai 1848. P. 157.

Мишель Ней, маршал Империи, был казнен 7 декабря 1815 года за то, что во время Ста дней предал короля и перешел на сторону Наполеона; четыре сержанта из Ла-Рошели были казнены 21 сентября 1822 года за причастность к движению карбонариев и намерение свергнуть королевскую власть. — Примеч. пер.

209

Ardaillou P. Les républicains du Havre. P. 54.

210

Mémoires de la Société des antiquaires de Picardie. 1936. P. 476.

211

Имеется в виду налог, который Временное правительство, образованное после Февральской революции 1848 года, ввело 18 марта этого года; сумма четырех прямых налогов (торгово-промышленного, поземельного, подомового и на окна и двери) увеличивалась на 45 %; то есть там, где раньше был 1 франк, теперь стало 1 франк 45 сантимов, отсюда название налога. — Примеч. пер.

212

Так, например, развивались события в департаментах Крёз (Ажен), Дордонь (Сен-Пьер-де-Шиньяк), Жиронда (Сент-Эстеф).

213

«Республика порядка» — режим, установленный «партией порядка», в которую входили при Второй республике (1848–1852) консервативные политики, выступавшие за свертывание республиканских реформ. — Примеч. пер.

214

О таком дереве в Гавре см.: Ardaillou P. Les républicains du Havre. P. 113.

215

Darrieux É. Résister en décembre. P. 283 et annexes.

216

См.: Phayer J. M. Politics and Popular Religion.

217

Sevrin E. Les missions religieuses.

218

Bordet G. La Grande Mission de Besançon — janvier — février 1825. Une fête contre-révolutionnaire, néo-baroque ou ordinaire? Paris: Cerf, 1998.

219

Champ N. La religion dans l’espace publique. P. 218.

220

Kroen Sh. Politics and Theater. P. 105 sq.

221

Ibid.

222

L’Union du Trône et de l’Autel? Politique et religion sous la Restauration / M. Bréjon de Lavergnée, O. Torr dir. Paris: Presses de l’Université Paris-Sorbonne, 2012.

223

См.: Lalouette J. La libre pensée en France. P. 300–307.

224

Agulhon M. Statuomanie et l’histoire // Agulhon M. Histoire vagabonde. P. 137–185.

225

Barbier A. Statuomanie // Barbier A. Satires et chants. Paris: Dentu, 1869. P. 199–202.

226

См. об этом очень ценное исследование: Lalouette J. Un peuple de statues. Paris: Mare et Martin, 2018. Поскольку оно вышло в свет в самом конце 2018 года, в этой книге использовать его я не успел.

227

См.: Gardes G. Le monument public français. L’exemple de Lyon. Thèse de doctorat d’État. Université Paris I. 1986. T. 4.

228

Agulhon M. Les transformations du regard sur la statuaire publique // La statuaire publique. P. 18.

229

На это указывал еще Стендаль в 1838 году: «Короли и великие люди, которым мы воздвигаем статуи на городских площадях, имеют вид актеров и, что гораздо хуже, дурных актеров» (Stendhal. Mémoires d’un touriste. Paris: Le Divan, 1968 [1e éd. 1838]. P. 283).

230

Agulhon M. Statuomanie et l’histoire // Agulhon M. Histoire vagabonde.

231

McWilliam N. Lieux de mémoire, sites de contestation. Le monument public comme enjeu politique de 1880 à 1914 // La statuaire publique. P. 100–113.

232

Ее осквернили «королевские молодчики» [роялисты] в 1909 году. Благодарю Жаклину Лалуэт за эту информацию.

Этьенн Доле (1509–1546) — гуманист и типограф, сожженный вместе со своими книгами из‐за обвинения в ереси; шевалье Франсуа де ла Барр (1745–1766) — дворянин, казненный по обвинению в кощунстве и святотатстве; Поль Берт (1833–1886) — зоолог и физиолог, в 1881–1882 годах министр просвещения и духовных дел, не скрывавший своего радикального антиклерикализма. — Примеч. пер.

233

McWilliam N. Lieux de mémoire, sites de contestation // La statuaire publique. P. 100–113. См. также очень точное исследование вопроса в свете протестного иконоборчества: Tillier B. Les artistes et l’affaire Dreyfus, 1898–1908. Seyssel: Champ Vallon, 2009. P. 305–312.

234

Людовик Трарьё (1840–1904) — адвокат; Огюст Шерер-Кестнер (1833–1899) — химик и политический деятель; Бернар Лазар (1865–1903) — публицист; все трое были в числе тех, кто активно добивался пересмотра приговора по делу Дрейфуса. Правые националисты, входившие в монархическую организацию «Аксьон франсез», видели в людях с такими убеждениями своих заклятых врагов. — Примеч. пер.

235

McWilliam N. Op. cit. P. 113.

236

Agulhon M. Les statues des grands hommes constituent-elles un patrimoine? // L’esprit des lieux. Le patrimoine et la cité / D.‐J. Grange, D. Poulot dir. Grenoble: Presses universitaires de Grenoble, 1997. P. 421.

237

Впрочем, бывали и случаи физического насилия над памятниками; такая участь постигла статую Республики работы Суату в Париже (1883), статую Гарибальди в Дижоне (1900) и монсеньора Бельзюнса в Марселе (1878), а также статую Тьера в Сен-Жермен-ан-Лэ (1881).

Монсеньор Бельзюнс (1671–1755) в течение 45 лет (с 1710 года до смерти) был епископом марсельским. — Примеч. пер.

238

Это не означает, что личности, увековеченные в памятниках, или внешний облик этих памятников не вызывали споров; однако до иконоборческого насилия дело не доходило.

239

Жак Кателино (1759–1793) и Франсуа-Атаназ Шаретт де Ла Контри (1763–1796) — генералы контрреволюционной армии, которая сражалась против республиканцев в Вандее; Жан-Шарль Пишегрю (1761–1804) — генерал, командовавший республиканскими армиями, но тайно перешедший на сторону роялистов; о судьбе памятников Пишегрю см. в гл. 3 (раздел «Париж/провинция: отголоски иконоборчества»). — Примеч. пер.

240

12 марта 1814 года английские войска под командованием Веллингтона вошли в Бордо. — Примеч. пер.

241

См.: Fureix E. La France des larmes. P. 194–222 (глава «Пространство искупления»).

242

См.: Macé de Lépinay F. Un monument éphémère, la chapelle expiatoire du duc de Berry // Bulletin de la Société de l’Histoire de l’Art Français. 1973. P. 273–298.

Герцога Беррийского, племянника короля Людовика XVIII, в ночь с 13 на 14 февраля 1820 года зарезал на выходе из Оперы шорник Лувель в надежде положить конец династии Бурбонов. — Примеч. пер.

243

Larouzières, marquis de. Quelques réflexions sur la mort cruelle de S. A. R. Mgr le duc de Berry // La Quotidienne. 1820. 16 mars.

244

Chateaubriand F.‐R. de. Mémoires d’outre-tombe. Paris: Le Livre de Poche, 1992. T. 2. P. 302.

245

Статья 360 Уголовного кодекса 1810 года: «Насилие над могилами или гробницами карается тюремным заключением сроком от трех месяцев до одного года и штрафом от 16 до 200 франков; наказание за это преступление назначается отдельно от других преступлений или проступков, совершенных тем же лицом».

246

Baciocchi S., Julia D. Reliques et Révolution française. P. 483–545. В других, более частых случаях применялся компромиссный вариант — захоронение мощей на приходском кладбище.

247

См.: Bertrand R. Tombeaux, sépultures et vandalisme révolutionnaire: l’exemple du Sud-Est français // Révolution française et vandalisme révolutionnaire. Clermont-Ferrand: Universitas, 1992. P. 243–250.

248

Saint-Denis ou le jugement dernier des rois / R. Bourderon dir. Saint-Denis: Éditions PSD, 1993.

249

Malivin A. L’article 360 du Code pénal ou l’inextricable question de la nécrophilie en droit // Le traitement juridique du sexe / D. Delmas, S.‐M. Maffesoli, S. Robbe dir. Paris: L’Harmattan, 2010. P. 121–138.

250

Двадцатитрехлетний студент-правовед Никола Лаллеман был убит 3 июня 1820 года в ходе столкновений либерально настроенных студентов с королевскими гвардейцами и молодыми офицерами-роялистами; депутаты генерал Максимильен-Себастьен Фуа (1775–1825) и Жак-Антуан Манюэль (1775–1827) представляли в палате либеральную оппозицию; врач и депутат (с 1849 года) Альфонс Боден (1811–1851) был среди тех, кто протестовал против государственного переворота, совершенного 2 декабря 1851 года Луи-Наполеоном Бонапартом, и погиб на баррикаде. — Примеч. пер.

251

Fureix E. La France des larmes. P. 364 sq.

252

«Статуя первого из Бонапартов в виде римского императора отправлена на свалку. Это прекрасно; но этого недостаточно. Запеленутый скелет этого грандиозного мошенника все еще находится в соборе Инвалидов. Давно пора сжечь ее coram populo [в присутствии народа. — лат.], а пепел развеять по ветру. Нам не нужны эти подлые мощи» (Жюль Валлес в «Крике народа»; цит. по: Réau L. Histoire du vandalisme. P. 794); см. также: Pyat F. La Colonne // Le Vengeur. 1871. 17 avril.

253

Leniaud J.‐M. Saint-Denis de 1760 à nos jours. Paris: Gallimard, 1996. («Archives».)

254

Ср.: Goffman E. La mise en scène de la vie quotidienne. T. 1. La présentation de soi. Paris: Éditions de Minuit, 1973. P. 53 sq. В русском переводе А. Д. Ковалева термин «personal front» переведен как «личный передний план» (см.: Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-Пресс-Ц, 2000. С. 56); в новейшем русском переводе Е. Антоновой просто «передний план» (см.: Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. СПб.: Питер, 2020). Поскольку Фюрекс употребляет по-французски термин «façade personnelle» и архитектурная метафора для него важнее, чем театральная или живописная, я сохраняю в переводе термин «личный фасад».

255

См. об этом: Triomphe P. La symbolique à fleur de peau.

256

Auslander L. Des révolutions culturelles.

257

Roche D. Apparences révolutionnaires ou révolution des apparences // Modes et Révolution, 1780–1804. Paris: Éditions Paris-Musées, 1989. P. 105–127.

258

Epstein J. Understanding the Cap of Liberty. Symbolic practice and social conflict in early nineteenth century England // Past et Present. 1989. T. 122. P. 75–118.

259

Sorba C. Il melodramma della nazione. P. 172–228.

260

Bacchin E. Italofilia. Opinione pubblica britannica e Risorgimento italiano 1847–1864. Turin: Carocci, 2014.

261

Sigué É. de. Bolivar et bousingots.

262

Плащ à la Кирога носили зимой 1822–1823 годов в Безансоне, а фуражку à la Мина — в Тулузе. Шляпы à la Манюэль продавались на Бокерской ярмарке в 1823 году и «как все новое, привлекали взоры зевак» (AN F7 6704).

263

Бузенго (bousingot) — в начале 1830‐х годов название молодых людей, которые своим вольным поведением и небрежным костюмом демонстрировали верность республиканским убеждениям. — Примеч. пер.

264

См.: Sigué É. de. Bolivar et bousingots.

265

Devocelle J.‐M. D’un costume politique à une politique de costume // Modes et Révolution, 1780–1804. Paris: Éditions Paris-Musées, 1989. P. 83–104; Pellegrin N. Vêtements de la liberté. Abécédaire des pratiques vestimentaires en France (1770–1800). Aix: Alinéa, 1989.

266

Sorba C. Il melodramma della nazione. Р. 201–228.

267

Pigenet M. Le vocabulaire des couleurs dans l’identité politique et sociale. L’exemple du Cher au XIXe siècle // Ethnologie française. 1990. T. 20. № 4. Octobre — décembre. P. 400.

268

Полицейский бюллетень от 3 августа 1815 года (AN F7 3786).

269

«Эти кокарды целиком зеленые, а белое видно только по краю. Подобное новшество сделалось причиной потасовок, которые национальной гвардии удалось прекратить; откуда бы эти кокарды ни взялись, от депутаций с юга или от иных причин, в Париже они могут привести только к очень дурным последствиям» (полицейский бюллетень от 15 сентября 1815 года (AN F7 3786)).

270

Торжественные проводы странствующего ремесленника-компаньона, покидающего город, где он некоторое время жил и работал.

Компаньоны — члены тайных союзов странствующих подмастерьев, которые отстаивали свою независимость от «оседлых» ремесленных цехов. — Примеч. пер.

271

Ср. свидетельство приказчика, относящееся к эпохе Второй империи: «Юные призывники, вытянувшие жребий и прошедшие медицинский осмотр, устраивают шумные выходки. Они толпами ходят по улицам, размахивают руками и поют песни. С одежды их свисают многочисленные разноцветные ленты» (Lejeune X.‐É. Calicot. Enquête de Michel et Philippe Lejeune. Paris: Montalba, 1984. P. 252).

272

AD Bouches-du-Rhône. 3U3 1144.

273

Полицейский бюллетень от 21 августа 1815 года (AN F7 3786).

274

AN F7 6779, 6784.

275

Weiss Ch. Journal. T. 1. P. 174.

276

AM Nantes. I2 33.

277

Примеров не счесть. Назову хотя бы трехцветные кокарды, оставленные на площади Белькур в Лионе в ноябре 1817 года (AD Rhône. 4М245).

278

Hazareesingh S. La légende de Napoléon. P. 123.

279

Во время Первой реставрации роялистская молодежь Марселя решила принудить директора местного театра, имевшего репутацию «якобинца», к покаянию: «Они хотели заставить его во искупление грехов надеть красный колпак, обозначающий террориста, каковым его всегда и считали» (Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 442).

280

Weiss Ch. Journal. T. 1. P. 375.

281

AN F7 6779.

282

Agulhon M. La République au village; McPhee P. Les semailles de la République.

283

См.: Darrieux É. Résister en décembre.

284

См.: Scott J. C. La domination et les arts de la résistance.

285

Merriman J. N. The Agony of the Republic. The Repression of the Left in Revolutionary France, 1848–1851. New Haven: Yale University Press, 1978; McPhee P. Les semailles de la République.

286

McPhee P. Les semailles de la République.

287

AN BB18 1482.

288

Цит. по: Dagnan J. Le Gers sous la Seconde République. P. 521.

289

Cuchet G., Milbach S. The Great Fear of 1852.

290

Письмо префекта департамента Дром к префекту департамента Ардеш от 10 ноября 1850 года; цит. по: Darrieux É. Résister en décembre. Р. 252.

291

Guetton J. Six mois de drapeau rouge à Lyon. P. 14.

292

Lacroix L. Les écharpes rouges, souvenirs de la Commune. Paris: Laporte, 1872. P. 8.

293

Ibid. P. 7–8.

294

AD Rhône. 4M245.

295

Письмо генерал-лейтенанта полиции префекту департамента Рона от 15 августа 1815 года (AD Rhône. 4M245).

296

Более широкий обзор социального использования цветов, в частности в коммунистических странах, см.: Goody J. La culture des fleurs. Paris: Seuil, 1994. P. 352–361.

297

Mélanges occitaniques. 1831. Avril. P. 397.

Генрих V — герцог Анри (Генрих) Бордоский (1820–1883), сын убитого в 1820 году герцога Беррийского и внук свергнутого в июле 1830 года короля Карла Х; он вместе с дедом отправился в изгнание и королем так и не стал, но роялисты-легитимисты считали своим законным королем именно его. — Примеч. пер.

298

Отчет лейтенанта полиции Бордо от 15 июля 1815 года (AN F7 3734).

299

Pellizone J. Souvenirs. T. 2. P. 53.

300

AN F7 6848.

301

AN F7 6779.

302

Corbin A. Le village des cannibales. Paris: Seuil, 1990. P. 27–29; Ploux F. Imaginaire politique.

303

Циркуляр супрефекта Витри-ле-Франсуа от 7 августа 1815 года касательно красных гвоздик (AD Marne. 30M6).

304

Возможно, кстати, что первые случаи политического использования тимьяна восходят к эпохе Директории. См.: Peyraud Ch. Du club à la chambrée: la résistance républicaine en Provence pendant la Terreur blanche // La France démocratique. Mélanges offerts à Maurice Agulhon / C. Charle, J. Lalouette, M. Pigenet, A.‐M. Sohn dir. / Publications de la Sorbonne, 1998. P. 208.

305

Serre R. 1851. Dix mille Drômois se soulèvent. P. 58.

306

Ibid. P. 80; Gardi R. Reconquérir la République. P. 145.

307

Serre R. 1851. Dix mille Drômois se soulèvent. P. 58.

308

Voyage aux pays rouges par un conservateur, rédacteur au Français. Paris: Plon, 1873. P. 48.

309

Darnton R. Le grand massacre des chats; рус. пер. Т. Доброницкой: Дарнтон Р. Великое кошачье побоище. С. 120.

310

См.: Baldin D. «De l’horreur du sang à l’insoutenable souffrance animale». Élaboration sociale des régimes de sensibilité à la mise à mort des animaux (XIXe—XXe siècles) // Vingtième siècle. Revue d’histoire. 2014. № 123/3. Р. 52–68. См. также: Revue d’histoire du XIXe siècle / F. Jarrige, Q. Deluermoz dir. 2017. № 1 (номер, посвященный месту животных в XIX веке).

311

McPhee P. Les semailles de la République. P. 376.

312

Ibid. P. 316.

313

AN BB18 956, dossier 1503.

314

В 1816 году в Сент-Амане (департамент Нор) к торговцу, имевшему репутацию роялиста, прилетел один из таких голубей с трехцветной кокардой, к которой была прикреплена записка: «Райяр, адский роялист. Негодяй. Предупреждаю, если твои голуби опять будут прилетать ко мне, я сверну им голову и зажарю их себе на обед. Пусть только попробуют прилететь опять, больше ты их никогда не увидишь. А эту прекрасную трехцветную кокарду будешь носить помимо воли. Да здравствует император» (AN BB18 960).

315

С 1970 года этот департамент носит название Альпы Верхнего Прованса. — Примеч. пер.

316

Jaubert E. Souvenirs de décembre 1851 // Bulletin de la Société scientifique et littéraire des Basses-Alpes. 1905. T. XII. № 96. Р. 9–22.

317

Darnton R. Le grand massacre des chats. P. 127; Дарнтон Р. Великое кошачье побоище. С. 109.

318

Walton Ch. La liberté d’expression en Révolution. Les mœurs, l’honneur, la calomnie. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2014.

319

Людовика XVIII часто называли свиньей, любителем картошки и т. д.

320

Hazareesingh S. La légende de Napoléon. P. 163.

321

Хозяином этой собаки называют (впрочем, не приводя доказательств) пастуха-бонапартиста (AN BB 21 237).

322

Цит. по: Leuilliot P. La Première Restauration. P. 197.

323

Как уже было сказано, Людовика XVIII часто уподобляли свинье. Об этом эпизоде см.: Supplementary Despatches, Correspondence and Memoranda of Field Marshal Arthur, Duke of Wellington. Vol. XI (July 1815 — July 1817). London, 1864. P. 45–46.

324

15 июля 1815 года (AN BB21 216).

325

AD Rhône. 4M238.

326

Свидетельское показание Бартелеми Деферра от 19 мая 1815 года (AN BB3154; цит. по: Triomphe P. La symbolique à fleur de peau).

327

AN BB18 1315.

328

Цит. по: Gardi R. Réconquérir la République. P. 148.

329

См. классическую статью: Agulhon M. Le sang des bêtes: le problème de la protection des animaux en France au XIXe siècle // Agulhon M. Histoire vagabonde. P. 243–282.

330

Ploux F. La violence des jeunes dans les campagnes du Sud-Ouest au XIXe siècle: ethos agonistique et masculinité // Revue d’histoire de l’enfance irrégulière. 2007. № 9. Р. 86.

331

Agulhon M. La République au village. Les populations du Var de la Révolution à la Seconde République. Paris: Plon, 1970. P. 268.

332

Цит. по: Serre R. 1851. Dix mille Drômois se soulèvent. P. 94.

333

Un media de faïence. L’assiette historiée imprimée / M. Bouyssy, J.‐P. Chaline. Paris: Publications de la Sorbonne, 2013. P. 41–58.

334

См.: Hazareesingh S. La légende de Napoléon. P. 97.

335

См.: Caron J.‐Cl. Les deux vies du général Foy (1775–1852), guerrier et législateur. Ceyzérieu: Champ Vallon, 2014. P. 345.

336

Табакерки, выпускавшиеся близким к либералам книгопродавцем-печатником Туке, отставным офицером наполеоновской армии.

337

См.: Les révolutions de 1848. L’Europe des images. T. 2. Une République nouvelle. Paris: Assemblée nationale, 1998. P. 103.

338

См.: Dagnan J. Le Gers sous la Seconde République. P. 520.

Упомянутые политики — видные деятели Второй республики. — Примеч. пер.

339

Mortillet G. de. Politique et socialisme à la portée de tous, éléments de droit politique et d’économie sociale. Paris: À la propagande démocratique et sociale, 1849.

340

AN F7 6705.

341

AN F7 6706.

342

AN F7 6707.

343

См.: Houssaye H. 1815: La Première Restauration. P. 57.

344

Известны несколько соломенных табакерок с изображением Наполеона, которые ради заработка изготовил заключенный в лионской тюрьме Святого Иосифа (AN F7 6705). Об этом типе продукции и о путях ее сбыта см. несколько замечаний в: Vimont J.‐Cl. Objets-souvenirs, objets d’histoire // Sociétés et représentations. 2010/2. № 30. Р. 211–228.

345

Например, в мастерской стеклодува на парижской улице Колокольного Звона в 1819 году (AN F7 6704).

346

AN F7 6706.

347

Письмо начальника полиции департамента Рона префекту этого департамента от 12 марта 1820 года (AD Rhône. 4M245).

348

См. пионерское исследование: The Social Life of Things. Commodities in Cultural Perspectives / A. Appadurai ed. London: Routledge, 1986.

349

Письмо Руи префекту полиции от 13 ноября 1825 года (AN F7 6706).

350

См.: http://www.gambierpipes.com/fr/catalogi-franse-versie.

351

Lilti A. Figures publiques; Лилти А. Публичные фигуры.

352

Charpy M. Le théâtre des objets. Espaces privés, culture matérielle et identité bourgeoise. Paris, 1830–1914. Thèse d’histoire sous la direction de J.‐L. Pinol. Université de Tours, 2010. T. 2. P. 1245.

353

Charpy M. Le théâtre des objets. T. 1. P. 433.

354

Протокол обыска у Кайе, члена Общества прав человека, проживающего в доме 30 по улице Жоффруа Анжуйца (Cour des pairs. Affaire du mois d’avril 1834. P. 229).

355

Рапорт об обыске от 9 декабря 1851 года; цит. по: Hincker L. Citoyens-combattants à Paris. P. 167.

356

См. базу данных о людях, которые подверглись преследованиям после государственного переворота 1851 года, составленную Жаном-Клодом Фарси (http://poursuivis-decembre-1851.fr).

357

См.: Fruci G.‐L. Le parlement illustré. (Auto)portrait de groupe, fait divers et «grandes individualités» (1860–1915) // Mélanges de l’École française de Rome — Italie et Méditerranée modernes et contemporaines [En ligne]. 2018. T. 130/1.

358

Cour des pairs. Affaire du mois d’avril 1834. P. 163.

359

Перемешанные цвета Французской революции и итальянских карбонариев.

360

Tardy J.‐N. L’Âge des ombres. P. 400.

361

Донесение мэра Нанта префекту департамента Нижняя Луара от 2 сентября 1815 года (AD Loire-Inférieure. 1M85).

362

Drujon F. Catalogue des ouvrages, écrits et dessins de toute nature poursuivis, supprimés ou condamnés depuis le 21 octobre 1814 jusqu’au 31 juillet 1877. Paris: F. Rouveyre, 1879. P. XXXVI.

363

Leuilliot P. L’Alsace au début du XIXe siècle. P. 151.

364

Донесение жандармов из Арденн от 17 сентября 1822 года (AN F7 6704).

365

AN F7 6705.

366

AD Loire-Atlantique. 7U110.

367

Донесение префекта департамента Нижний Рейн министру внутренних дел от 25 мая 1823 года (AN F7 6705).

368

Зато применительно к XVIII веку и Французской революции на эту тему существует немало работ. См.: Griener P., Guichard Ch., Taws R. Cultures visuelles et révolutions: enjeux et nouvelles problématiques. Entretien avec Pascal Dupuy et Guillaume Mazeau // Annales historiques de la Révolutions française. 2013. № 372. P. 143–160; Griener P. La République de l’œil. L’expérience de l’art au siècle des Lumières. Paris: Odile Jacob, 2010; Bellion W. Citizen Spectator: Art, Illusion and Visual Perception in Early National America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2011. См. также все готовящиеся к печати работы Гийома Мазо (Guillaume Mazeau).

369

Foucault M. Surveiller et punir. Naissance de la prison. Paris: Gallimard, 1975 (рус. пер.: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. с фр. В. Наумова. М.: Ad marginem, 2018); Artières Ph. La police de l’écriture.

370

Crary J. L’art de l’observateur. Vision et modernité au XIXe siècle. Paris: Jacqueline Chambon, 1994.

371

В более широком смысле, чем тот, какой предлагал в конце XIX века семиолог Чарлз Пирс, называвший индексами ощутимые следы обозначаемых явлений, такие как флюгер для ветра или дым для огня.

372

Согласно классификации Пирса.

373

Ginzbourg C. Traces. Racines d’un paradigme incidiaire // Ginzbourg C. Mythes, emblèmes et traces: morphologie et histoire. Paris: Flammarion, 1989. P. 139–180; рус. пер.: Гинзбург К. Приметы. Уликовая парадигма и ее корни // Гинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы. Морфология и история / Пер. с ит. и послесл. С. Л. Козлова. М.: Новое издательство, 2003. С. 189–241.

374

Письмо мэра города Конде префекту департамента Нор от 2 августа 1822 года (AD Nord. M1 35/59).

375

Донесение префекта полиции Парижа министру внутренних дел от 30 мая 1815 года (AN F7 3785).

376

Cohen D. La nature du peuple. Les formes de l’imaginaire social (XVIIIe—XIXe siècles). Seyssel: Champ Vallon, 2010.

377

Rancière J. Le Partage du sensible. Esthétique et politique. Paris: La Fabrique Éditions, 2000.

378

Joigneaux P. Souvenirs historiques. Paris: Marpon et Flammarion, 1891. P. 141.

379

См.: Ploux F. De bouche à l’oreille. P. 31.

380

См. карту в статье: Chavaud F., Yvorel J.‐J. Les provinces face à février 1848. Échos et contre-échos (22 février — 16 mars) // 1848. Actes de colloque international du cent-cinquantenaire. Grâne: Créaphis, 2002. P. 251–274.

381

Vigier Ph. La vie quotidienne en province et à Paris pendant les journées de 1848. Paris: Hachette, 1982. P. 86.

382

См. протокол провозглашения Республики мэром Люнеля, составленный 5 сентября 1870 года (AD Hérault. 1M1024).

383

Civilisation du journal. Histoire culturelle et littéraire de la presse française au XIXe siècle / D. Kalifa, M.‐È. Thérenty, A. Vaillant dir. Paris: Nouveau Monde éditions, 2011.

384

Ploux F. De bouche à l’oreille. P. 59 sq.

385

AN BB18 966.

386

См. подробнее в гл. 3.

387

Монсеньор де Латиль, архиепископ Реймсский, участвовал в коронации Карла Х в 1825 году, а в 1830‐м последовал за ним в изгнание.

388

AD Marne. 30M89.

389

Pellizone J. Souvenirs. T. 3. P. 80 (запись от 19 августа).

390

Pellizone J. Souvenirs. T. 3. P. 118.

391

Ibid. P. 119.

392

Ibid. P. 120 (запись от 19 сентября).

393

Ibid. P. 139 (запись от 31 октября).

394

Ibid. P. 145.

395

Письмо министра полиции префекту департамента Вогезы от 3 сентября 1817 года (AN F7 6848).

396

AN BB18 954.

397

L’Yonne au XIXe siècle. P. 103.

398

AD Loire-Atlantique. 1M2307 (1817).

399

AD Marne. 30M14.

400

AD Vaucluse. 1M747.

401

AD Hérault. 1M898.

402

AM Nantes. 12 35.

403

Флюгерами называли людей, которые с 1814 года постоянно меняли свои политические взгляды в зависимости от политической конъюнктуры. — Примеч. пер.

404

AN F7 9078.

405

Полицейский бюллетень от 24 августа 1815 года (AN F7 3786).

406

Цит. по: Houssaye H. 1815. La Seconde Abdication, La Terreur Blanche. Paris: Perrin, 1905. P. 450.

407

Perdiguier A. Mémoires d’un compagnon / Présenté par M. Agulhon. Paris: Imprimerie Nationale, 1992.

408

AD Vaucluse. 3U2 1115.

409

Цит. по: Houssaye H. 1815: la Première Restauration. P. 450.

410

Triomphe P. 1815. La Terreur blanche. P. 194.

411

Об этой спутанности социальных идентичностей см.: Corbin A. Le XIXe siècle ou la nécessité de l’assemblage // L’invention du XIXe siècle / A. Corbin et al. dir. Paris: Klincksieck-Presses de la Sorbonne nouvelle, 1999. P. 153–159; см. также: Davidson D.‐Z. Making Society «Legible»: People-Watching in Paris after the French Revolution // French Historical Studies. 2005. № 28. Р. 265–296.

412

Tardy J.‐N. L’Âge des ombres.

413

Тем не менее будут изданы полицейские постановления, запрещающие вывешивание в публичном пространстве флагов другого государства (указ префекта полиции от 7 ноября 1894 года).

414

Историю вопроса см. в: Reynié D. Le triomphe de l’opinion publique. L’espace public français du XVIe au XXe siècle. Paris: Odile Jacob, 1998.

415

Декрет от 11 августа 1848 года о государственной безопасности, статья 6: «Тюремным заключением от пятнадцати дней до двух лет и штрафом от сотни до четырех тысяч франков карается <…> публичное ношение любого внешнего знака собраний, не разрешенных законом или полицейскими постановлениями; показ в публичных местах или на публичных собраниях, распространение и продажа любых знаков и символов, способных возбуждать дух мятежа или нарушать общественное спокойствие».

416

Объявленные эмблемой либерализма в Лионе (AD Rhône. 4M245).

417

См., например: AN F7 6848.

418

См.: Prival M., Gaineton J.‐L. Des couteaux séditieux et des hommes à Thiers sous la Restauration // Bulletin historique et scientifique de l’Auvergne. 1992. № 704. P. 129–150.

419

Принц крови Луи-Антуан де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (1772–1804) был по приказу Наполеона схвачен на территории герцогства Баденского, привезен в Париж и расстрелян по ложному обвинению в причастности к роялистскому заговору. — Примеч. пер.

420

См. подробнее в гл. 3.

421

Письмо министра юстиции министру внутренних дел от 9 ноября 1849 года (AN BB18 1481).

422

Artières Ph. La police de l’écriture.

423

Artières Ph. La police de l’écriture. P. 67.

424

APP. BA 477.

16 мая 1877 года во Франции разразился политический кризис, обусловленный столкновением между президентом-консерватором Мак-Магоном и республиканцами в парламенте. — Примеч. пер.

425

Эта наблюдение подтверждается новейшей работой: Barrows S. Les murs qui parlent: le graffiti politique en 1877 // Le Mouvement social. 2016/3. № 256. Р. 45–64.

426

Mitchell W. J. T. Que veulent les images? Une critique de la culture visuelle. Dijon: Les presses du réel, 2014. P. 142.

Оригинальное название книги в английском издании (2005): What Do Pictures Want? The Lifes and the Loves of Images (Чего хотят изображения? Жизнь и любовь образов). — Примеч. пер.

427

Freedberg D. Le pouvoir des images. P. 3 (предисловие к французскому изданию).

428

Agulhon M. La vie sociale en Provence intérieure au lendemain de la Révolution. Bibliothèque d’histoire révolutionnaire. 3e série. № 12. Société des études robespierristes, 1970. P. 466 sq.

429

Так, Мишель Пижне пишет по поводу рабочих департамента Шер: «В среде, где люди знают цену жесту, где многое приносится в жертву ритуалам, символы играют исключительно важную роль» (Pigenet M. Les Ouvriers du Cher: fin XVIIIe siècle — 1914. Travail, espace et conscience sociale. Paris: Institut CGT d’histoire sociale, 1990. P. 135). См. также: Ploux F. De bouche à oreille.

430

La Gazette de Languedoc. 1870. 14 septembre.

431

Донесение королевского прокурора префекту департамента Йонна от 10 октября 1815 года, посвященное умонастроению общества и общественной безопасности (AD Yonne. III M1 60; цит. по: L’Yonne au XIXe siècle. P. 102).

432

Brunet M. Le curé et ses ouailles. P. 126.

433

AN BB21 253.

434

AD Loire-Atlantique. 7 U 98. Дело Франсуа Деньо о белом знамени, вывешенном средь бела дня по случаю свадьбы в центре деревни Шайу в окрестностях Нанта (19 сентября 1831).

435

AN BB18 1482.

436

Согласно базе данных о «людях, подвергавшихся преследованиям после декабрьского государственного переворота 1851 года», составленной Жаном-Клодом Фарси (http://poursuivis-decembre-1851.fr).

437

Merle R. L’insurrection varoise. P. 25.

438

База данных о «людях, подвергавшихся преследованиям после декабрьского государственного переворота 1851 года».

439

Merle R. L’insurrection varoise. P. 23.

440

Huard R. Le mouvement républicain en Bas-Languedoc. P. 63.

441

Petiteau N. Violence verbale et délit politique // Revue d’histoire du XIXe siècle. 2008/1. № 36. Р. 75–90.

442

Wright Ch. Retour critique sur une catégorie de l’historiographie: les violences contre l’État. Corrèze, 1800–1860 // Ruralia [en ligne]. 2007. № 20 (http://ruralia.revues.org/1572).

443

Ploux F. Imaginaire politique.

444

Ploux F. Rumeurs et expériences collectives. Р. 32.

445

Agulhon M. Marianne au combat. P. 143–144.

446

Цит. по: Constant É. Le département du Var. T. 2. P. 64.

447

Monspeliensia: mémoires et documents relatifs à Montpellier et à la région montpélliaire publiés par la Société archéologique de Montpellier. 1928. P. 175.

448

Морис Агюлон писал процитированные выше строки до начала большой историографической дискуссии об автономии «народной культуры».

449

Bourdieu P. Vous avez dit «populaire»? // Actes de la recherche en sciences sociales. 1983. № 46. Р. 98–105.

450

Robert V. La petite-fille de la sorcière? Enquête sur la culture magique des campagnes au temps de George Sand. Paris: Les Belles Lettres, 2015. P. 254.

451

Цит. по: Agulhon M. Les quarante-huitards. Paris: Gallimard/Folio, 1992. P. 57.

452

См.: Scott J. C. La domination et les arts de la résistance.

453

AD Rhône. 4M237.

454

Freedberg D. Le pouvoir des images. P. 21.

455

Barthes R. Camera lucida. Paris: Seuil, 1980; перевод цит. по изд.: Барт Р. Camera lucida / Пер. М. Рыклина. М.: Ad Marginem, 1997. C. 122–123, с изменениями.

456

См., в частности, сомнения Ханса Белтинга или Дарио Гамбони, высказанные в ходе уважительного спора с Фридбергом. См. также интересную критическую рецензию Бертрана Прево (L’Homme. 2003/1. № 165. Р. 275–282).

457

Нуминозный — связанный с интенсивным переживанием таинственного и устрашающего божественного присутствия. — Примеч. пер.

458

Статья 472 Кодекса уголовного судопроизводства 1808 года.

459

См. подробнее в гл. 2.

460

Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 372.

461

Ibid.

462

Ibid. P. 383.

463

Тебе Бога хвалим; Господи, спаси короля (лат.) — первые слова старинного христианского гимна и начало мотета, который служил фактическим гимном Франции при Старом порядке. — Примеч. пер.

464

Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 391.

465

Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 93.

466

Belting H. La vraie image. Croire aux images? Paris: Gallimard, 2007. P. 167.

467

Pellizone J. Souvenirs. T. 2. Р. 96.

468

Ibid. P. 95. Католическая церковь отказывалась благословлять бюсты на протяжении всего столетия: во время открытия бюстов принца-президента в церкви Святого Евстахия в мае 1852 года архиепископ Парижский монсеньор Сибур строго напомнил, что «в Церкви не принято благословлять изображение особ ныне живущих. Она благословляет их только после смерти, если причислила этих особ к лику святых».

469

Величие, святость (лат.).

470

Inauguration du buste de Charles X, roi de France, à Guérande. Nantes: Imprimerie de Mollinet-Malassis, 1825. P. 5.

471

Triomphe P. 1815. La Terreur blanche. P. 93.

472

Le Nain jaune réfugié. 1816. T. 5. P. 65.

473

Le Moniteur universel. 1825. 10 juin.

474

См.: Franconie G. Le lys et la cocarde (chap. 6).

475

Статья 12: «Особа короля неприкосновенна и священна».

476

Число их уменьшилось на две трети (Dalisson R. Les Trois couleurs. P. 78).

477

L’Ami de la religion et du roi. 1833. T. 76. P. 424.

478

См., в частности: Brunet M. Le curé et ses ouailles. P. 138–140.

479

AD Gironde. 1M352.

480

Об этих иконографических программах см.: Franconie G. Le lys et la cocarde. P. 500 sq.

481

Martinage R. L’offense au roi (1830–1848). Délit politique ou peccadille? // L’offense. Du «torrent de boue» à l’offense au chef de l’État. Limoges: Pulim, 2010. P. 320.

482

См.: Erre F. Le règne de la poire. Caricatures de l’esprit bourgeois de Louis-Philippe à nos jours. Seyssel: Champ Vallon, 2011.

483

Цит. по: Corbin A. L’impossible présence du roi. P. 81.

484

«Святой Филипп, король галлов и мученик», литография Беке (Le Charivari. 1833. 1er mai. № 152).

485

Sand G. Souvenirs de 1848. P. 7.

486

«Священник желает сохранить в глубине святилища, ключи от которого принадлежат ему самому, высокочтимый образ Иисуса, друга и пророка народа. Языческие образы свободы, равенства и братства осквернили бы своим соседством образ философа, который освятил и проповедовал эту тройственную идею, основу его учения. <…> Но разве Христос — собственность Церкви?» (Ibid. P. 118).

487

См.: Bowman F. P. Le Christ des barricades. 1789–1848. Paris: Cerf, 1987; Bénichou P. Les mages romantiques. Paris: Gallimard, 1988.

488

Цит. по: Barbier J. François-Vincent Raspail ou «L’Ami du peuple» en 1848 // Regards sur 1848 / E. Castleton, H. Touboul dir. Besançon: Presses universitaires de Franche-Comté, 2015. P. 339–360.

489

«Возьмите и читайте», гравюра на дереве Дамбура, ок. 1837–1838, Мец.

На этой гравюре Иисус Христос держит в руках свиток с надписью «Братство», по обе стороны от него стоят женские фигуры с надписями «Свобода» и «Равенство», а по бокам напечатаны тексты об «истинной свободе» и «истинном равенстве», какими их видел Иисус Христос. Филипп-Жозеф-Бенжамен Бюше (1796–1865) был основателем неокатолицизма — одной из ветвей христианского социализма. — Примеч. пер.

490

Постановление мэра коммуны Шаптелá от 1 марта 1848 года (AD Haute-Vienne. 1M143).

491

Saint-Martin I. Le Christ républicain des années 1840 // La République et ses symboles. Un territoire de signes / G. Monnier, É. Cohen dir. Paris: Publications de la Sorbonne, 2013. P. 159.

492

См.: Berenson E. Populist Religion. P. 128–168.

493

Agulhon M. 1848 ou l’apprentissage de la République. Paris: Seuil, 1992. P. 249.

494

Согласно формуле Марселя Гоше. См. недавнюю публикацию: Cuchet G. Des insurgés et des initiés. Ésotérismes et révolution de 1848 // Politica hermetica. 2017. № 31.

495

Roland P. Associations pour la production et la consommation // Guépin A. Philosophie du socialisme, ou étude sur les transformations dans le monde et l’humanité. Paris: Gustave Sandré, 1850. P. 690.

496

Gilland. L’association des tailleurs d’habits // L’Atelier. 1850. 31 mai.

497

Huard R. Le mouvement républicain en Bas-Languedoc.

498

Agulhon M. Marianne au combat. P. 152.

499

Jérôme. Prière à Sainte République, patronne des arbres de la liberté. Paris: Rue des gravilliers 25. S. d. BNF. Collection de Vinck.

500

Berenson E. Populist Religion. P. 216.

501

Bezucha R. J. Mask of Revolution: a study of popular culture during the Second French Republic // Revolution and Reaction. 1848 and the Second French Republic / R. Price ed. London: Croom Helm, 1975. P. 236–253.

502

Riot-Sarcey M. Le procès de la liberté. Une histoire souterraine du XIXe siècle en France. Paris: La Découverte, 2016. P. 55.

503

Berenson E. Populist Religion. P. 165.

504

Desroches H. Messianismes et Utopies. Note sur les origines du Socialisme occidental // Archives de sociologie des religions. 1959. № 8. Р. 31–46.

505

L’Atelier. 1850. 31 mai.

506

Compte rendu des séances de l’Assemblée nationale législative. Paris: Panckoucke, 1850. Т. 5. Р. 344 (заседание 4 февраля 1850 года).

507

Sand G. Souvenirs de 1848. P. 113.

508

См.: Pouget G. La résistance républicaine au coup d’État du 2 décembre 1851 en Aveyron. Mémoire de master sous la direction de J.‐Cl. Sangoï et J. Rives. Université de Toulouse Le Mirail. 2002 (http://www.1851.fr).

Перевод латинских слов: «Да упокоится с миром» (лат.). — Примеч. пер.

509

Донесение бриньольского прокурора от 28 июля 1852 года; цит. по: Constant É. Le département de Var. T. 1. P. 46.

510

Archives de la préfecture de police. DB364.

511

Cauvière J. Le Caducée. Souvenirs marseillais, provençaux et autres. Marseille: Marius Olive, 1882. T. 5. P. 113; цит. по: Bertrand R. Du plan Lavastre aux graffiti du château d’If: les monuments de la Seconde République à Marseille // Mort et mémoire. Provence, XVIIIe—XXe. Marseille: La Thune, 2011. P. 346.

512

Serre R. 1851. Dix mille Drômois se soulèvent. P. 60.

513

Ibid.

514

Dagnan J. Le Gers sous la Seconde République. P. 350.

515

Cuchet G., Milbach S. The Great Fear of 1852.

Большой страх 1852 года — страх высших сословий перед «коммунистической угрозой». — Примеч. пер.

516

См.: Glikman J. La monarchie impériale.

517

Ibid. Р. 377, 369.

518

Ibid. Р. 216–220.

519

Inauguration du buste du prince Louis-Napoléon, à Condé-sur-Vesgre, le 18 janvier 1852. Paris: Imprimerie de Schneider, 1852. P. 4.

520

Hazareesingh S. La Saint-Napoléon. Р. 165–204.

Новый праздник святого Наполеона, учрежденный по инициативе Наполеона I в 1806 году, приходился на тот же день 15 августа, что и традиционный праздник Успения Пресвятой девы Марии. — Примеч. пер.

521

Sanson R. Le 15 août: fête nationale du Second Empire // Les usages politiques des fêtes, XIXe—XXe siècles / A. Corbin, N. Gérôme, D. Tartakowsky dir. Paris: Publications de la Sorbonne, 1994. P. 133.

522

См. в гл. 3 страницы, посвященные Коммуне.

523

Agulhon M. Marianne, réflexions sur une histoire // Annales historiques de la Révolution française. 1992. № 289. Р. 313–322.

524

См., в частности: Quand Paris dansait avec Marianne. Paris: Éditions Paris-Musées, 1989. P. 209–210.

525

См. провокационную прогулку с Марианной во фригийском колпаке и траурной вуали в Жиньяке (департамент Эро) в 1877 году (AN BB24 847).

526

Морис Агюлон характеризует таким образом имевший место при Коммуне последний всплеск того, что он называет «экспрессионизмом» (Agulhon M. Marianne au combat. P. 179).

527

См.: Ihl O. La fête républicaine. P. 79.

528

Albrespy A. Morale et démocratie. Paris: Schichbacher, 1883; цит. по: Ihl O. La fête républicaine. P. 233.

529

Boisjolin J. de. Emblèmes et cocardes // Dictionnaire général de la politique / M. Block dir. Paris: Lorenz, 1873. T. 1. P. 828. Характерно, что эти строки написаны вскоре после падения Коммуны.

530

Цит. по: Granger C. L’Empereur et les arts: la liste civile de Napoléon III. Paris: École des chartes, 2005. P. 389. Дискуссия развернулась по поводу судьбы Музея государей в начале Третьей республики.

531

Mauss M. (en collaboration avec H. Hubert). Esquisse d’une théorie générale de la magie [1902–1903] // Mauss M. Sociologie et anthropologie. Paris: PUF, 2004 [1950]. P. 134; рус. пер. И. Утехина: Мосс М. Социальные функции священного. СПб.: Евразия, 2000. С. 225 (с изменениями).

532

Донесение префекта департамента Изер министру внутренних дел от 25 февраля 1817 года (AN F7 9667); описываемое явление имело место накануне.

533

Донесение префекта департамента Дордонь министру внутренних дел от 3 января 1817 года (AN F7 3739).

534

Донесение префекта департамента Юра министру внутренних дел от 31 марта 1817 года (AN F7 3739).

535

Донесение префекта департамента Ардеш министру внутренних дел от 1 марта 1816 года (AN F7 3736).

536

Ploux F. Rumeurs et expériences collectives.

537

В более глубокой исторической перспективе этот процесс рассмотрен в: Drévillon H. Lire et écrire l’avenir: l’astrologie dans la France du grand siècle, 1610–1715. Seyssel: Champ Vallon, 1996.

538

Journal de Paris national. 25 frimaire an II; цит. по: Poulot D. Surveiller et s’instruire. P. 247.

539

Ploux F. De bouche à l’oreille. P. 153–156.

540

Boutry Ph., Nassif J. Martin l’archange. Paris: Gallimard, 1985.

Крестьянину Тома Мартену (1783–1834), прозванному Мартеном из Галлардона (по названию его родной деревни), в 1816 году явился архангел Рафаил в рединготе и цилиндре (sic!), требовавший, чтобы Мартен отправился к королю Людовику XVIII и призвал того бороться с неверием и укреплять королевскую власть. — Примеч. пер.

541

Guillet Cl. La rumeur de Dieu. Apparitions, prophéties, miracles sous la Restauration. Paris: Imago, 1994. В то же самое время на западе Франции ходит слух о «таинственном кресте, окруженном кругами», который можно увидеть на небе. См. полицейский бюллетень от 8 января 1817 года (AN F7 3739).

542

Ploux F. De bouche à l’oreille. P. 155.

543

Bloch M. Les rois thaumaturges. Étude sur le caractère surnaturel attribué à la puissance royale, particulièrement en France et en Angleterre. Paris: Gallimard, 1983 [1924]. Р. 245–258; рус. пер.: Блок М. Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии / Пер. с фр. В. А. Мильчиной. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 356–369.

544

Stendhal. Choses vues sous la Restauration // Voyages en France. Paris: Gallimard, 1992. P. 822.

545

Иначе говоря, одновременно с «полетом орла», хотя в провинции о возвращении Наполеона в Париж еще не знают.

546

AD Vaucluse. 1M742.

547

Апотропаический — связанный с магическими ритуалами, предохраняющими от зла. — Примеч. пер.

548

Napoléon et l’Europe. Catalogue de l’exposition. Musée de l’Armée. Paris: Somogy, 2013. P. 271.

549

AD Saumur. 5D68; цит. по: http://saumur-jadis.pagesperso-orange.fr/recit/ch30/r30c.htm.

550

«На банкете в этом гарнизоне [в Нанси] сожгли орлов, а пепел проглотили» (полицейский бюллетень от 12 октября 1814 года; AN F7 3837).

551

Pellizone J. Souvenirs. T. 3. P. 128.

552

AD Bouches du Rhône. 1M576.

553

Le Républicain de Vaucluse; цит. по: L’Atelier. Février 1849. P. 298.

554

Popovic P. 1817, un état de l’imaginaire social.

555

Майское собрание — планировавшееся в мае, но состоявшееся лишь 1 июня 1815 года торжественное оглашение на Марсовом поле результатов плебисцита по вопросу о принятии разработанного по приказу Наполеона во время Ста дней Дополнительного акта к Конституции империи. — Примеч. пер.

556

Воскресший (лат). — Примеч. пер.

557

Сын Наполеона I, получивший при рождении в 1811 года титул Римского короля; после падения Наполеона жил в Вене у деда, австрийского императора, под именем герцога Рейхштадтского. Бонапартисты считали его законным наследником престола. — Примеч. пер.

558

Пер. Д. Г. Лившиц, с изменениями. — Примеч. пер.

559

Гипсовая статуя была спешно изготовлена к 3 мая 1814 года — дню въезда Людовика XVIII в Париж. Бронзовая статуя работы Лемо открыта в 1818 году; деньги на нее собирали по общенациональной подписке.

560

Герцог Луи-Филипп Орлеанский, представитель младшей ветви династии Бурбонов, приходился кузеном герцогу Шарлю-Фердинанду Беррийскому, представителю старшей ветви и деверю герцогини Ангулемской. Беррийского убили в 1820 году, а Орлеанский десять лет спустя, в результате Июльской революции стал королем французов. «Скверные воспоминания» его портрет мог вызывать в эпоху Реставрации потому, что его отец Филипп Эгалите во время Революции был членом Конвента и голосовал за смерть своего кузена короля Людовика XVI, а сам Луи-Филипп сражался в рядах республиканской армии. — Примеч. пер.

561

Об этом сходстве см.: Popovic P. 1817, un état de l’imaginaire social.

562

Stierle K. La capitale des signes. Paris et son discours. Paris: Éditions de la Maison des sciences de l’homme, 2001. P. 3.

563

Fureix E. Rites protestataires.

564

Формула, выведенная Домиником Пуло применительно к иконоборчеству времен Революции (Poulot D. Surveiller et s’instruire. P. 241).

565

Общий обзор этого периода с точки зрения его политической неоднородности см. в: Fureix E., Lyon-Caen J. Introduction. Le désordre du temps // Revue d’histoire du XIXe siècle. 2014/2. P. 7–17.

566

«Меня смущало, что все бывшее прежде честью, добродетелью внезапно сделалось преступлением, подлостью. <…> Я допускал, что могут измениться вещи, но я не мог вообразить, что одновременно могут измениться мысли, слова и даже лица. Впечатление, произведенное этим непостоянством, было столь сильно, что оно осталось со мной на всю жизнь. <…> Я ощущал непрочность вещей, я ощущал также и непрочность людей» (Quinet E. Histoire des mes idées // Quinet E. Œuvres complètes. Paris: Pagnerre, 1857. T. 9. P. 87).

567

См. об этом классические работы Франсуа Артога и Райнхарта Козеллека.

568

Ploux F. Rumeurs et expériences collectives.

569

Waresquiel E. de. L’histoire à rebrousse-poil. Les élites, la Restauration, la Révolution. Paris: Fayard, 2005. P. 152–153.

570

Ibid. P. 165.

571

См.: Bredekamp H. Théorie de l’acte d’image.

572

Weiss Ch. Journal. T. 1. P. 31.

573

Ibid. P. 36.

574

Донесение префекта Обернона графу Беньо от 20 апреля 1814 года (AN F1cIII Hérault 14).

575

Письмо лейтенанта полиции префекту департамента Рона от 15 августа 1815 года (AD Rhône. 4M245).

576

L’Yonne au XIXe siècle. P. 142.

577

AN BB3159 (письмо генерального прокурора города Дуэ министру юстиции от 22 апреля 1815 года).

578

AN F7 3785 (полицейский бюллетень от 4 мая 1815 года).

579

AN F7 9056.

580

AN BB3163.

581

Цит. по: Triomphe P. 1815. La Terreur blanche. P. 53.

582

Pasquier É.‐D. Mémoires du chancelier Pasquier: histoire de mon temps. Paris: Plon, 1893–1895. T. 2. P. 264.

583

La Rochefoucauld Doudeauville L.‐F.‐S. de. Mémoires. T. 1. P. 34. Если верить Ларошфуко, он один, благодаря собственному своему красноречию, собрал толпу, готовую к иконоборческому поступку.

584

Вычеркивание из памяти (лат.). — Примеч. пер.

585

«Когда тирана свергают или он умирает, подданные уничтожают его изображения, отменяют его награды, и вскоре от него не остается ничего, кроме внушаемой им ненависти и причиненных им бедствий. <…> Древние устанавливали повсюду в огромном количестве статуи великих людей и тиранов. Но статуи эти были подвержены всевозможным превратностям, в особенности те — наиболее многочисленные, — что изображали тиранов. Зачастую народ сжигал то, чему прежде поклонялся» (статья «О низвержении статуи Бонапарта»; Journal des Débats. 1814. 18 avril).

586

Clay R. Iconoclasm in Revolutionary Paris. P. 174 sq.

587

Hunt L. L’iconoclasme et le temps en Révolution // Iconoclasme et révolutions. P. 50–56.

588

A Narrative of memorable events in Paris preceding the capitulation, and during the occupancy of that city by the allied armies in the year 1814. London: The Editor, 1828. P. 111.

589

La Rochefoucauld Doudeauville L.‐F.‐S. de. Mémoires. Р. 36.

590

Письмо-жалоба Люсини, торговца веревками и канатами со Скобяной улицы, от 9 апреля 1814 года (Archives de la préfecture de police. AA 418).

591

Détails intéressants sur l’ancienne statue de Napoléon, sur sa descente et sa conservation. Paris: Chez les marchands de nouveautés, 1833. P. 6.

592

La Rochefoucauld Doudeauville L.‐F.‐S. de. Mémoires. Р. 36.

593

«Почти все считали, что попытку сбросить статую Наполеона с вершины колонны предприняли по приказу союзников» (A Narrative of memorable events in Paris. Р. 112).

594

Archives de la préfecture de police. АА 418. См. также: Launay J.‐B. Relations des faits qui se sont passés lors de la descente de la statue de Napoléon, érigée sur la colonne de la place Vendôme. Paris: Tastu, 1825.

595

Journal des Débats. 1814. 9 avril.

596

Sémallé J.‐R.‐P. de. Souvenirs du Comte de Sémallé, page de Louis XVI, publiés pour la Société d’histoire contemporaine par son petit-fils. Paris: Picard, 1898. P. 174.

597

Pasquier É.‐D. Mémoires. T. 2. Р. 263.

598

Jourdan A. Napoléon, héros, imperator, mécène. Paris: Aubier, 1998 (chap. V). Та же ситуация повторится в 1871 году.

599

Pasquier É.‐D. Mémoires. T. 2. Р. 264.

600

Об этом понятии, навеянном работами Клиффорда Гирца, см. в статье Доминика Калифа о расследовании как «главном вымысле»: Kalifa D. Usages du faux. Faits divers et romans criminels du XIXe siècle // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 1999. № 6. Р. 1345–1362.

601

Clay R. Iconoclasm in Revolutionary Paris. P. 178.

602

«Вандомская площадь: величайший из деспотов низвержен свободой» (анонимный эстамп, 1792; BNF).

603

Houssaye H. 1815: la Première Restauration. P. 522.

604

Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 363.

605

40 000, согласно адвокату-роялисту Блонде, автору «Рассказа о том, что произошло в Марселе 14, 15, 16 и 17 апреля 1814 года, первого года эры освобождения» (Blondet. Relation. P. 10).

606

Thibaudeau A.‐C. Mémoires, 1799–1815. Paris: Plon-Nourrit, 1913. T. 2. P. 386.

607

Thibaudeau A.‐C. Mémoires, 1799–1815. P. 387.

608

Людовик XVIII оставил Монграна на посту мэра.

609

Ср.: Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 366–368.

610

В последующем донесении мэр Марселя описывает префекту департамента Буш-дю-Рон именно это недоразумение, связанное с памятником Дезе: «Даже среди особ из высших сословий большинство не представляло себе в точности, что это за памятник. Простой народ не знал этого вовсе, люди из народа помнили только, что памятник был воздвигнут в то время, когда все в здешних местах было посвящено виновнику их многолетних страданий; вдобавок на этом монументе они видели имя Бонапарта; мог ли он уцелеть? Урна, крышка — все было разбито на мелкие кусочки; современная надпись исчезла, а если саркофаг остался невредимым, то лишь по причине его тяжести и прочности» (AD Bouche-du-Rhône. 4T 38).

611

Blondet. Relation. Р. 20.

612

Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 367.

613

Полицейский бюллетень от 26 апреля 1814 года (AN F7 3733).

614

Pellizone J. Souvenirs. T. 1. P. 366.

615

Blondet. Relation. Р. 15.

616

См. об этом увлекательные рассказы Жюли Пеллизон.

617

Об этой резне см.: Coller I. Une France arabe. Histoire des débuts de la diversité, 1798–1831. Paris: Alma éditeur, 2014. P. 205 sq.; Denis V., Grenet M. Armée et (dés)ordre urbain pendant les Cent-Jours à Marseille: le «-massacre des mamelouks» en juin 1815 // Revue historique des armées. 2016. № 283. Р. 25–37.

618

Мы больше не станем есть кашу из скверной муки.

619

Наполеона за ворота Жольет! Кровопийцу в Урс [бухта, где находилась бойня]!

620

Gelu V. Marseille au XIXe siècle. P. 47.

621

Van Gennep A. Manuel du folklore français contemporain. T. 3. Carnaval, Carême, Pâques. Paris: Picard, 1947. P. 968, 978–979.

622

Ibid. P. 979.

623

См.: Nicolas J. La rébellion française.

624

Bredekamp H. Théorie de l’acte d’image.

625

Triomphe P. Les femmes royalistes contre l’armée dans le Midi en 1815 // Revue historique des armées. 2016. № 283. P. 38–48.

626

1067 жителей в 1820 году; см.: Villeneuve-Bargemont Chr. de. Statistique du département des Bouches-du-Rhône, publiée d’après le vœu du Conseil général du Département. Marseille: chez Antoine Ricard, 1824. T. 2. P. 1077.

627

Можно оценить, насколько медленно доходили до провинции официальные новости: Людовик XVIII покинул Тюильри 19 марта, Наполеон вступил в Париж 20-го.

628

Согласно донесению префекта департамента Буш-дю-Рон об умонастроениях общества в Арльском округе (1818; AN F7 9636).

629

Lucas C. Themes in Southern Violence // Beyond the Terror / G. Lewis, C. Lucas eds. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 185.

630

См.: Bibliothèque historique. P. 384.

631

Согласно донесению префекта департамента Буш-дю-Рон; цит. по: Hazareesingh S. La légende de Napoléon. P. 65.

632

Знамя, извещающее о введении военного положения, согласно закону 21 октября 1789 года против скоплений народа.

Если общественному спокойствию угрожала опасность, закон предписывал вывешивать красное знамя, после чего все собрания, вооруженные или не вооруженные, признавались преступными и разгонялись военной силой. — Примеч. пер.

633

Christin O. Une révolution symbolique. P. 126.

634

Bibliothèque historique.

635

См.: Serna P. La république des girouettes. 1789–1815 et au-delà. Une anomalie politique: la France de l’extrême centre. Seyssel: Champ Vallon, 2005; см. также более частное исследование того же автора, где уделяется преимущественное внимание символическому пейзажу: Serna P. Orléans, la petite république des girouettes, ou Lorsque les élites sèment le trouble en ville // Ordonner et partager la ville. XVIIe—XIXe siècles / P. Serna, G. Rideau dir. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2011. P. 157–180.

636

Fureix E. La France des larmes.

637

Fontaine P.‐F.‐L. Journal. T. 1. P. 403 (запись от 7 апреля 1814 года).

638

Об этом понятии, «изобретение» которого приходится как раз на рассматриваемый период, см.: Poulot D. Musée, nation, patrimoine.

639

Для сравнения с ситуацией в начале Революции см.: Mazeau G. Révolution et construction de l’espace public.

640

AM Nantes. 1M76.

641

Шесть полотен гризайлью, написанных художником Франсуа Сабле в 1812 году и запечатлевших различные эпизоды пребывания Наполеона в Нанте четырьмя годами раньше. См.: Renoul J.‐C. Passage à Nantes de S. M. l’empereur Napoléon 1er (9, 10 et 11 août 1808). Nantes: Imprimerie de Veuve Mellinet, 1859.

642

AM Nantes. 1M76.

643

Ibid.

644

См. состав этой гвардии в: Renoul J.‐C. Passage à Nantes de S. M. l’empereur Napoléon 1er. Op. cit.

645

AD Loire-Inférieure. 1 M84.

646

Archives de la préfecture de police. AA 418.

647

Генерал Дезе, погибший в 1800 году в сражении при Маренго, был изображен в виде обнаженного атлета в набедренной повязке. — Примеч. пер.

648

«Надпись „Наполеон Великий строительство Лувра завершил“ заменена надписью „Ludovico Magno“ [Людовик Великий. — лат.]» (Journal de Paris. 1814. 12 août).

649

Ее тайно сохранил граф де Сенонвиль, пэр-хранитель печати. См.: Fontaine P.‐F.‐L. Journal. T. 2. P. 999.

650

Имеются в виду барельефы, появившиеся на фасаде Пантеона в 1793 году; они изображали Декларацию прав человека, Свободу, Равенство и Природу, Народное просвещение и т. д. — Примеч. пер.

651

19 июля 1816 года он пишет генеральному директору Управления общественных работ Брюйеру: «Четыре дня назад, проезжая по Парижу, я заметил, что на колоннаде со стороны моста остались нетронутыми четыре орла» (AN. F13 1074).

Квестор — депутат, ведающий административно-хозяйственными делами парламента. — Примеч. пер.

652

Королевский ордонанс от 12 апреля 1816 года (AN F21 578).

653

Бальтар был назначен на этот пост при Империи и сохранил его в эпоху Реставрации.

654

Заметки Бальтара о переменах в церкви Святой Женевьевы от 20 февраля 1816 года (AN F13/1141).

655

Черновик письма министра внутренних дел генеральному директору парижского Управления общественных работ Брюйеру от 10 мая 1819 года (AN F21 578).

656

Ibid.

657

Fureix E. La France des larmes. P. 119.

658

Meulien E. Histoire de la ville et du canton de Tournus. Tournus: Miège, 1892. P. 128. Благодарю Венсана Робера, сообщившего мне о разрушении этой статуи.

659

Guironde J. Tournus en 1814 et 1815: histoire locale. Tournus: Miège, 1903. P. 129.

660

Meulien E. Histoire de la ville et du canton de Tournus. Р. 128.

661

L’Union franc-comtoise. 1847. 16 mars.

662

Weiss Ch. Journal. T. 1. P. 103.

663

Булочника, срубившего дерево свободы, приговорили к десяти дням тюремного заключения в соответствии со статьей 445 Уголовного кодекса («Всякий, кто срубит одно или несколько деревьев, относительно которых знает наверное, что они принадлежит другим людям, подлежит тюремному заключению на срок не меньше шести дней и не больше полугода за каждое дерево, но не более пяти лет в целом»).

664

Согласно обстоятельному донесению, которое префект Обернон 20 апреля 1814 года адресовал министру внутренних дел Беньо (AN F1cIII Hérault 14).

665

Laredo D. Deux exemples de monuments révolutionnaires en province: une colonne de la Liberté (1791) et un temple de la Raison (1793) à Montpellier // Les images de la Révolution française / M. Vovelle dir. Paris: Publications de la Sorbonne, 1988. P. 151 sq.

666

См.: Poulot D. Musée, nation, patrimoine.

667

Сформированные при Ста днях, чтобы противостоять федератам (волонтерам национальной гвардии, поддерживавшим Наполеона), и составленные по большей части из ремесленников, они помогали национальной гвардии в первые месяцы Второй реставрации.

668

Роялисты, ведшие контрреволюционную борьбу после 9 термидора (1794) и в 1815 году, носили зеленую кокарду, поскольку зеленый был цветом графа д’Артуа, брата Людовика XVIII. — Примеч. пер.

669

Донесение префекта департамента Верхняя Гаронна Ремюза министру полиции от 9 ноября 1815 года (AN F7 9056).

670

Benoît J. Philippe-Auguste Hennequin, 1762–1833. Paris: Arthena, 1994. P. 63–64.

671

Впоследствии — точно неизвестно, когда именно, — картину вернули в музей.

672

Донесение префекта Верхняя Гаронна Ремюза министру полиции от 9 ноября 1815 года (AN F7 9056).

673

Письмо префекта Ремюза министру полиции от 25 ноября 1815 года (AM de Toulouse); цит. по: Daraux J.‐P. La Bataille de Quiberon de Philippe-Auguste Hennequin et l’attaque du musée des Augustins, le 7 novembre 1815 // L’auta. 2002. Janvier. № 29. Р. 10–15.

674

Хотя большая часть бюстов Марата была уничтожена еще во время «термидорианской реакции» 1794 года.

675

Так, в Фалезе (департамент Кальвадос) в костер среди запрещенных знаков была брошена «картина, изображающая богиню свободы» (Journal de Paris. 1816. 17 janvier).

676

Протокол об уничтожении запрещенных знаков в Дюнкерке от 1 февраля 1816 года также содержит упоминания о предметах революционной эпохи, обнаруженных на чердаке мэрии: «14 медных печатей с гербами бывшей Республики, бюст Брута, бюст Лепеллетье де Сен-Фаржо, красный колпак из жести» (AD Nord. M135/55).

677

Письмо префекта департамента Арденны министру полиции от 23 апреля 1816 года (AN F7 9813).

678

Циркулярное письмо префекта департамента Верхняя Вьенна мэрам этого департамента от 15 июня 1816 года (AD Haute-Vienne. 1M129).

679

См.: Ozouf M. Du mai de liberté à l’arbre de la liberté: symbolisme révolutionnaire et tradition paysanne // Ethnologie française. 1975. Т. 5. P. 9–33; Fechner É. L’arbre de la liberté: objet, symbole, signe linguistique // Mots. 1987. № 15. Р. 23–42.

680

Хотя нельзя не признать, что власти Реставрации, бесспорно, пытались произвести оригинальную попытку смешения старых и новых элит.

681

Recueil administratif pour le département de la Meurthe. 1816. № 22.

682

Ibid.

683

Perrin R. L’esprit public dans le département de la Meurthe de 1814 à 1816. Paris: Berger-Levrault. 1913. P. 91.

684

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire en France, 1814–1848. Paris: Michel Lévy, 1859. T. 3. P. 425.

685

Fournier G. Diffusion des symboles républicains en Languedoc sous la Première République (1792–1804) // Cultures et folklores républicains / M. Agulhon dir. Paris: Éditions du CTHS, 1995. P. 19–32.

686

См.: Ploux F. Rumeurs et expériences collectives.

687

В департаментах Крёз, Эндр и Луара, Мёрт.

688

Письмо мэра Сен-Жувана префекту департамента Верхняя Вьенна от 28 мая 1816 года (AD Haute-Vienne. 1M129).

689

Письмо префекта департамента Крёз министру полиции от 26 марта 1816 года (AN F7 9813).

690

Письмо мэра коммуны Вильнёв-ле-Безье префекту департамента Эро от 19 марта 1816 года (AD Hérault. 1M876).

691

«Синими» (по цвету мундира) назывались во время Революции конца XVIII века солдаты и офицеры республиканской армии, в противоположность «белым» роялистам; наименование осталось за республиканцами и позже. — Примеч. пер.

692

В Жиньяке действовало народное общество, в которое в 1792 году входило более 10 % населения.

693

Отрывок из протокола обсуждений в муниципалитете коммуны Пюилаше от 6 апреля 1816 года (AD Hérault. 1M876).

694

Донесение лейтенанта жандармерии коммуны Бом-ле-Дам префекту департамента Ду от 31 августа 1816 года; цит. по: Saillard D. La mémoire de la Révolution française en Franche-Comté, 1815–1914. Thèse soutenue en 1995 à l’Université Paris 1 sous la direction de Maurice Agulhon. P. 18.

695

Письмо мэра коммуны Фронтиньян королевскому сборщику таможенных пошлин от 17 декабря 1815 года (AD Hérault. 1M876).

696

AN F7 6973.

697

Письмо мэра Конде префекту департамента Нор от 2 августа 1822 года (AD Nord. M135/59).

698

Префект департамента Нор, граф де Мюра, одобряет приказ о полном уничтожении старой эмблемы в письме от 8 августа 1822 года (AD Nord. M135/59).

699

Донесение супрефекта Понтарлье префекту департамента Ду от 20 сентября 1816 года; цит. по: Saillard D. Op. cit. P. 16.

700

Письмо Левека, мэра Нанта, министру внутренних дел от 16 августа 1823 года (AD Loire-Inférieure. 1M223).

701

Письмо префекта Броше де Вериньи министру внутренних дел от 20 августа 1823 года (AD Loire-Inférieure. 1M223).

702

Mémoire et histoire. Les procédures de condamnation dans l’Antiquité romaine / S. Benoist dir. Metz: Centre régional universitaire lorrain d’histoire, 2007.

703

Закон от 19 января 1816 года о поминовении Людовика XVI, в котором его смерть названа результатом «преступления».

704

См. по этому поводу прокламацию мэра Орлеана Криньона-Дезормо от 16 декабря 1815 года, опубликованную в кн.: Lottin D. Recherches historiques. P. 370–372.

705

Ibid. P. 376–377.

706

Статья 9 Конституционной хартии, дарованной 4 июня 1814 года: «Всякая собственность неприкосновенна, не исключая и той, какая именуется национальной, ибо закон не делает между ними никакого различия».

707

Один из примеров сопротивления беззаконному домашнему обыску при Второй реставрации см. в кн.: Beslay Ch. 1830–1848–1870. Mes souvenirs. Paris: Sandoz et Fischbacher, 1873. P. 60–63.

708

См. их письма министрам полиции и внутренних дел (AN F7 9813; F2(I)135).

709

Прокламация мэра Орлеана от 16 декабря 1815 года; цит. по: Lottin D. Recherches historiques. P. 372.

710

AD Marne. 30M89.

711

См.: Triomphe P. 1815. La Terreur blanche. P. 109–260.

712

Циркулярное письмо супрефектам и мэрам департамента Гар от 30 ноября 1815 года (AN F7 9813).

713

Летом 1790 года Учредительное собрание приняло Гражданскую конституцию духовенства, основавшую новую, Конституционную церковь, которую в марте 1791 года осудил римский папа Пий VI, после чего французские священники разделились на тех, кто присягнул новой Церкви и, следовательно, новой власти, и тех, кто остался верным Церкви старой. — Примеч. пер.

714

Письмо префекта департамента Нижние Пиренеи министру полиции от 23 апреля 1816 года (AN7 9813).

715

Донесение супрефекта Беллака префекту департамента Верхняя Вьенна от 20 декабря 1815 года (AD Haute-Vienne, 1M129).

716

Moucher J. L’esprit publique dans le Morbihan sous la Restauration // Annales de Bretagne. 1938. T. 45. № 1–2. Р. 89–182.

717

Leuilliot P. L’Alsace au début du XIXe siècle. P. 152.

718

AN BB18 962.

719

Письмо мэра Комона префекту департамента Воклюз от 20 декабря 1815 года (AD Vaucluse. 1M744).

720

Постановление префекта от 15 ноября 1815 года, статья 3: «Мэры, которые до 10 декабря сего года не произведут изъятие вышесказанных знаков, а также мэры, их заместители и члены муниципальных советов, которые будут уличены в даче заведомо ложных показаний, могут, согласно закону от 9 ноября, быть подвергнуты судебному преследованию как виновные в преступлениях против безопасности государства и королевской власти» (цит. по: Lottin D. Recherches historiques. P. 367).

721

Письмо префекта департамента Уаза министру полиции от 1 марта 1816 года (AN F2(I)135).

722

Письмо префекта департамента Нижние Пиренеи министру полиции от 1 декабря 1815 года (AN F7 9813).

723

Fontaine P.‐F.‐L. Journal. P. 624.

724

Письмо мэра коммуны Вильнев-лес-Безье супрефекту Безье от 11 марта 1816 года (AD Hérault. 1M876).

725

Письмо мэра коммуны Вильнев-лес-Безье префекту департамента Эро от 18 апреля 1816 года (AD Hérault. 1M876).

726

Письмо Бийу префекту департамента Йонна от 13 июня 1816 года; цит. по: L’Yonne au XIXe siècle. P. 136.

727

Ibid. P. 135.

728

Письма мэра коммуны Берг (по фамилии Минар) супрефекту Дюнкеркского округа от 31 июля 1816 года (AD Nord. M56).

729

AD Gironde. 1M341.

730

Об этом государственном иконоборчестве см.: Kroen Sh. Politics and Theater; Caron J.‐Cl. Les feux de la discorde. Paris: Hachette, 2006. P. 209–212.

731

Lyons M. Fires of expiation. Р. 240–266. За период с 1817‐го по 1828 год здесь отмечена дюжина подобных случаев.

732

См.: Caron J.‐Cl. Les feux de la discorde. Р. 219–225.

733

AN BB18 985.

734

Именно так обстояло дело в Орлеане: «Два десятка лет назад на той же самой площади с теми же самыми изъявлениями радости, с тем же энтузиазмом, с песнями и плясками сжигали атрибуты королевской власти, в ту пору запрещенные!!! Единственная разница между этими двумя казнями заключалась в том, что первая совершалась во имя свободы под пение „Марсельезы“, а вторая во славу короля, под пение „Да здравствует Генрих Четвертый!“» (Lottin D. Recherches historiques. P. 395).

735

Преамбула Хартии 1814 года: «Мы вычеркнули из нашей памяти, как желательно было бы вычеркнуть и из истории, все бедствия, которые обрушились на наше отечество в наше отсутствие».

736

Письмо мэра Люнеля префекту департамента Эро от 29 февраля 1816 года (AD Hérault. 1M876).

737

Karila-Cohen P. L’état des esprits.

738

AN F2(I)135.

739

Ibid.

740

AN F7 9813.

741

Письма мэра Лиона префекту департамента Рона от 2 и 6 декабря 1815 года (AD Rhône. 4M245).

742

Письмо графа де Кастежá министру полиции от 2 февраля 1816 года (AN F2(I)135).

743

О критике префекта Кастежá со стороны ультрароялистов см.: Leuilliot P. L’Alsace au début du XIXe siècle. P. 124.

744

Ibid. P. 94.

745

Постановление от 9 января 1816 года (Ibid. P. 142).

746

См.: Houssaye H. 1815: la Première Restauration. P. 625.

747

См. об этом: Bourdieu P. Les rites comme actes d’institution // Actes de la recherche en sciences sociales. 1982. P. 58–63 («Говорить об институционализирующем ритуале — значит утверждать, что всякий ритуал стремится освящать и узаконивать, то есть признавать всякое произвольное ограничение не произвольным, а законным»).

748

Имеется в виду король Франции Генрих IV, который в битве при Иври (1590), где его сторонники сражались со сторонниками ультракатолической Лиги, прикрепил к своему шлему султан из белых перьев, чтобы его солдатам было легче узнать его на поле боя, и велел им повсюду следовать за этим султаном, который «поведет их по дороге чести и славы». — Примеч. пер.

749

Протокол супрефекта Байонны от 31 марта 1816 года (AN F2(I)135).

750

AD Marne. 30M89.

751

См., в частности, речь супрефекта коммуны Ивето (департамент Нижняя Сена), частично опубликованную в изд.: Kroen Sh. Politics and Theater. P. 39–40.

752

Прокламация бригадного генерала Франсуа дю Бузе, командующего дивизией, расквартированной в департаменте Жер; процитирована в письме префекта Жера министру полиции от 5 апреля 1816 года (AN F7 9813).

753

См.: Boutry Ph. Les missions catholiques sous la Restauration: réflexions historiographiques // L’Église dans la rue. Les cérémonies extérieures du culte en France au XIXe siècle / P. d’Hollander dir. Limoges: PULIM, 2001. P. 31–56.

754

Протокол церемонии от 19 мая 1816 года, подписанный мэром коммуны Сен-Жан-Пье-де-Пор (AN F2(I)135).

755

AN F2(I)135).

756

Fureix E. La France des larmes. P. 181 sq.

757

Письмо префекта департамента Нижние Пиренеи министру полиции от 25 марта 1816 года (AN F7 9813).

758

Донесение реймсского супрефекта от 4 января 1816 года (AD Marne. 30M89).

759

Письмо префекта департамента Луара министру полиции от 5 марта 1816 года (AN F2(I)135).

760

AN F2(I)135.

761

AN F7 9813.

762

Письмо префекта департамента Жер, Броше де Вериньи, министру полиции от 5 апреля 1816 года (AN F7 9813).

763

В Каркассоне.

764

15 марта в коммуне Мон-де-Марсан (департамент Ланды).

765

В Пюи, Невере, Лиможе.

766

В Ивето.

767

В департаменте Восточные Пиренеи.

768

Письмо префекта департамента Верхние Пиренеи министру полиции от 20 апреля 1816 года (AN F7 9813).

769

Слова из отчета, представленного префектом департамента Лозер министру внутренних дел (AN F7 9813).

770

Документ, разработанный по приказу Наполеона во время Ста дней и одобренный во время плебисцита, результаты которого были оглашены 1 июня 1815 года; этот акт предусматривал создание двухпалатного парламента — то есть ту структуру, которая продолжала действовать и при Второй реставрации. — Примеч. пер.

771

AD Nord. М135.

При Империи все юноши от двадцати до двадцати пяти лет подлежали призыву на военную службу; те призывники, которые немедленно отправлялись в армию, определялись по жребию, другие оставались в резерве. Из-за бесконечных войн воинская повинность стала вызывать в народе резкое неприятие, поэтому Людовик XVIII сразу после восшествия на престол отменил ее (статья 12 Хартии) и ввел службу в армии на добровольных началах; впрочем, с 1818 года вновь был введен в дополнение к добровольцам призыв определенного числа новобранцев по жребию. — Примеч. пер.

772

Ibid.

773

AD Marne. 30M89.

774

Mariot N. Qu’est-ce qu’un «enthousiasme civique»? Sur l’historiographie des fêtes publiques en France après 1789 // Annales. Histoire, Sciences sociales. 2008. T. 63. № 1. Р. 113–140.

775

Lottin D. Recherches historiques. P. 396.

776

Barrès J.‐B.‐A. Souvenirs d’un officier de la Grande Armée, publiés par Maurice Barrès, son petit-fils. Paris: Plon, 1923. P. 97.

777

Донесение мэра города Нант префекту департамента Нижняя Луара от 11 ноября 1815 года (AD Loire-Inférieure. 1M85).

778

«Легальный Белый террор», «всеобщий траур» 21 января, изгнание из страны закоренелых цареубийц, усиление полицейского надзора и т. д.

779

Префект департамента Нор совершенно ясно отдавал себе в этом отчет; на предложение одного офицера бросить в огонь эмблемы Революции он ответил отказом: «Разве подобное политическое аутодафе не будет казаться подражанием тому, что производилось с совершенно противоположными целями в самые безотрадные периоды Революции?» (черновик ответа префекта от 16 января 1816 года; AD Nord. M135/55).

780

См., например, картину Пьера-Антуана де Маши «Праздник Единства на площади Революции» (1793; Париж, музей Карнавале).

781

«Уничтожение портрета Наполеона и имперских эмблем на площади Мартруа 22 февраля 1816 года» (литография Франсуа-Фредерика Шевалье, Париж, у Лемерсье-Бенара, 1842).

782

L’ami de la religion et du roi. 28 février 1816. T. 7. P. 76 (об орлеанском аутодафе).

783

«В Байонне на гласисе сожгли все эмблемы Революции; национальная гвардия стояла в ружье, а все население беспрерывно испускало крики „Да здравствует король!“» (Journal de Paris. 1816. 11 avril).

784

Lyons M. Fires of expiation.

785

Об этом понятии, впрочем принимаемом не всеми, см.: Scott J. C. La domination et les arts de la résistance.

786

См. образцовый анализ положения дел в различных сообществах, оскорбленных иконоборческими поступками: Centlivres P. The controversy over the Buddhas of Bamiyan // South Asia Multidisciplinary Academic Journal. 2008. № 2 (https://journals.openedition.org/samaj/992#tocto1n4).

787

Список составлен на основе донесений префектов, супрефектов, полицейских комиссаров и жандармов (подсерия F7 в Национальном архиве, серия М в обследованных департаментских архивах), а также юридических архивов (подсерии BB3, BB18, BB21 и BB30 в Национальном архиве, серия U в обследованных департаментских архивах).

788

Houssaye H. 1815: la Première Restauration. P. 513.

789

Braconnier C. Braconnage sur terres d’État. Les inscriptions politiques séditieuses dans le Paris de l’après-Commune (1872–1885) // Genèses. Sciences sociales et histoire. 1999. T. 35. P. 107–130. Во время кризиса, разразившегося 16 мая 1877 года, граффити распространяются особенно широко «в течение десяти дней смуты и слухов, предшествовавших капитуляции Мак-Магона» [президента-консерватора, вступившего в борьбу с республиканским парламентом].

790

95 случаев уничтожения знамен, 32 нападения на кокарды, 39 случаев уничтожения лилий или орлов, гвоздик или фиалок; 22 эпизода осквернения изображения государя или членов его семьи.

791

В таблицу включены только те эпизоды, относительно которых известна природа иконоборческого жеста (167 случаев из 188).

792

Дело Волонзака, обвиняемого в том, что он в 1815 году таскал по улицам, оскорблял, а потом бросил в воду манекен, изображающий короля (AN BB21 216).

793

Письмо мэра Реймса к супрефекту округа от 13 ноября 1829 года (AD Marne. 30M14). Курсив наш. — Э. Ф.

794

Опасность, на которую справедливо указывает Оливье Кристен в связи с иконоборчеством протестантским (Christin O. Une révolution symbolique. P. 83).

795

«В римском праве это преступление [оскорбление величества] играло очень большую роль; в эту категорию входили не только нападения на особу государя, но также сговор с врагами государства, возмутительные призывы, порча статуй государя, чеканка фальшивой монеты и даже оскорбительные речи» (Chauveau A. Code pénal progressif, commentaire sur la loi modificative du code pénal, 1832).

796

Статья 257 Уголовного кодекса 1810 года: «Тюремному заключению сроком от одного месяца до двух лет и штрафу от сотни до пяти сотен франков подлежит всякий, кто разрушит, снесет, изуродует или повредит памятники, статуи и другие предметы, служащие общественной пользе или украшению и возведенные государственными властями или с их разрешения».

797

AD Bouches-du-Rhône. 3U3 1144.

798

Статья 4: «Четырем годам лишения свободы подлежит всякий, кто будет уличен в том, что повредил, срубил или попытался срубить или повредить дерево свободы». См.: Berger E. La justice pénale sous la Révolution. Les enjeux d’un modèle judiciaire libéral. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008. P. 64.

799

Проект закона о возмутительных криках и писаниях, представленный Барбе-Марбуа в палате депутатов 16 октября 1815 года (Archives parlementaires de 1787 à 1860. Paris: Paul Dupont, 1869. 2e série. T. 15. P. 77).

800

Закон от 17 мая 1819 года о борьбе с преступлениями и проступками, совершенными посредством прессы.

801

Депутат Манюэль: «Полагаю, что позволительно выразить некоторое сожаление по поводу включения в новый закон этой статьи на том основании, что она содержалась в законе, который сегодня отменяется. Она ведь отсутствовала в Уголовном кодексе, который, однако, богат самыми разными карами».

802

«Поднимать знамя мятежа, срывать знаки законной власти суть действия, предшествующие возмущению и призывающие к мятежу; это не что иное, как самое настоящее подстрекательство».

803

Закон от 17 мая 1819 года, статья 5: «Будут считаться подстрекательством преступления и подлежать наказаниям, перечисленным в статье 3: 1) все возмутительные крики, прозвучавшие публично и не удовлетворяющие условиям, указанным в статье 4; 2) срывание или порча публичных знаков королевской власти из ненависти или презрения к этой власти».

804

Согласно так называемому закону о святотатстве, принятому 11 ноября 1825 года, публичное осквернение священных сосудов и освященных гостий могло караться смертной казнью.

805

Декрет от 11 августа 1848 года касательно безопасности государства, статья 6: «Тюремному заключению на срок от 15 дней до двух лет и штрафу от сотни до четырех тысяч франков подлежат лица, виновные в: 1) срывании или порче публичных знаков республиканского правительства из ненависти или презрения к этому правительству».

806

Заключением на срок от одного до трех лет карались по этому закону «совершенная из презрения к Государю» порча «его эмблемы, его скульптурного портрета и изображений, размещенных в публичных местах» (статья 95). См.: Brice C. Entre délit politique, sacrilège et droit commun. L’iconoclasme révolutionnaire en procès (Rome, 1849–1850) // Iconoclasme et révolutions. P. 179–193.

807

Закон от 17 мая 1819 года, глава 3: «О публичном оскорблении особы короля. Статья 9. Всякий, кто, совершив одно из действий, указанных в статье 1 данного закона, оскорбит особу короля, подлежит тюремному заключению на срок не меньше полугода и не больше пяти лет и штрафу не меньше 500 франков и не больше 10 000 франков».

808

AN BB18 1114, dossier 4059.

809

AN BB18 980, dossier 4030.

810

AN BB30 236, dossier 2bis.

811

AN BB21 237.

812

Murat L. L’homme qui se prenait pour Napoléon. Pour une histoire politique de la folie. Paris: Gallimard, 2011.

813

AN BB21 216.

814

Письмо генерального прокурора при королевском суде в Пуатье от 12 апреля 1830 года (AN BB18 1182).

815

AN BB21 253, № 2426 (дело Дьё-младшего).

816

AN BB30 200.

817

Прошение о помиловании Франсуа Транше, без даты [июль 1817 года] (AN BB21 219).

818

AN BB18 963.

819

AN BB18 985.

820

Обвиняемого приговорили к одному году лишения свободы и 16 франкам штрафа в соответствии со статьей 443 Уголовного кодекса: «Всякий, кто посредством едкой жидкости или любым другим способом намеренно испортит товары или материи, необходимые для фабричного производства, подлежит тюремному заключению на срок от одного месяца до двух лет и штрафу не меньше 16 франков и не больше четверти проторей и убытков».

821

Статья 475 Уголовного кодекса 1810 года: «Подлежат штрафу от шести до десяти франков включительно <…> те, кто бросал камни или другие твердые предметы или нечистоты в дома, здания или изгороди частных лиц или в их сады, а также те, кто намеренно бросал твердые предметы или нечистоты в другого человека».

822

AN BB18 993, dossier 5203.

823

Письмо генерального прокурора при королевском суде в По министру юстиции от 16 марта 1818 года (AN BB18 1026).

824

Письмо супрефекта коммуны Мориак префекту департамента Канталь от 9 сентября 1816 года (AN BB18 966).

825

AN BB21 237, № 1994.

826

Согласно закону от 9 ноября 1815 года. В августе 1818 года, после двух неудачных попыток пастуха все-таки помиловали.

827

Christin O. L’iconoclasme huguenot. Praxis pietatis et geste révolutionnaire // Ethnologie française. 1994. T. 2. P. 216–225.

828

Tilly Ch. Politique(s) du conflit: de la grève à la révolution. Paris: Presses de Sciences Po, 2008.

829

Scott J. C. La domination et les arts de la résistance. P. 153–198.

830

Hirschmann A. O. Défection et prise de parole: théorie et applications. Paris: Fayard, 1995.

831

Hirschmann A. O. Défection et prise de parole. P. 92–98.

832

Lignereux A. Chouans et Vendéens contre l’Empire. 1815. L’autre guerre des Cent-Jours. Paris: Vendémiaire, 2015. P. 76–77.

833

Relation d’un officier de l’armée royale entre Loire et Vilaine // Revue de Bretagne et de Vendée. 1885. T. LVIII. 6e série. P. 135.

834

См.: Lignereux A. Chouans et Vendéens.

835

AN BB3163.

836

«Некоторые мэры, чтобы не иметь проблем с бунтовщиками, которые разрывают на кусочки трехцветное знамя или избивают сторонников императора и солдат, уходящих в армию, предпочитают отказаться от их преследования» (Cyr P. L’opposition des fonctionnaires pendant les Cent-Jours // Napoleonica. 2008. № 3. P. 16–40).

837

AN BB3159.

838

Письмо генерального прокурора Дуэ министру юстиции от 23 апреля 1815 года (AN BB3159).

839

Декрет императора от 9 мая 1815 года:

«Статья 4: Всякий, кто будет уличен в снятии трехцветного знамени с церковной колокольни или любого другого публичного здания, подлежит наказанию согласно статье 257 Уголовного кодекса.

Статья 5: Коммуны, не оказавшие сопротивления снятию трехцветного знамени при большом стечении народа, подлежат наказанию согласно закону от 10 вандемьера IV года, касающемуся ответственности коммун».

840

Soulet J.‐F. Les Pyrénées au XIXe siècle. L’éveil d’une société civile. Bordeaux: Éditions Sud-Ouest, 2004. P. 470–473.

841

Lignereux A. Force à la loi?

842

Lignereux A. La force morale de la gendarmerie. Autorité et identité professionnelle dans la France du premier XIXe siècle // Le Mouvement social. 2008. № 3. Р. 35–46.

843

Carluer J.‐Y. Le gendarme, le maire et les Bas-Bretons: quelques réflexions sur les représentations du pouvoir et la fragilité des épaulettes et des aiguillettes au XIXe siècle // Kreiz. 2000. № 13. Р. 505–521.

844

К косвенным налогам, при Империи называвшимся droits réunis, относились, например, налоги на соль, табак, продажу пороха, ввозные пошлины на продовольствие. Они были крайне непопулярны, и французы ждали от правительства Реставрации их отмены, но оно вскоре возродило их под названием «contributions indirectes». — Примеч. пер.

845

Largeaud J.‐M. Napoléon et Waterloo: la défaite glorieuse de 1815 à nos jours. Paris: L’Harmattan, 2006. P. 32–46.

846

Petiteau N. Lendemains d’Empire. Les soldats de Napoléon dans la France du XIXe siècle. Paris: Boutique de l’Histoire éditions, 2003. P. 83–88.

847

Petiteau N. La Restauration face aux vétérans de l’Empire // Repenser la Restauration / J.‐Y. Mollier et al. dir. Paris: Nouveau Monde Éditions, 2005. P. 31–43; о Марселе см. особенно: Routier L.‐M. Récit d’un soldat de la République et de l’Empire. Paris: Bernard Giovanangeli, 2004. P. 165–168.

848

Федератами 1815 года называли добровольцев, поддерживавших Наполеона во время Ста дней. — Примеч. пер.

849

Луарская армия — та часть наполеоновской армии, которая после поражения императора при Ватерлоо (18 июня 1815 года) отошла за Луару и там была расформирована. — Примеч. пер.

850

Jérôme L. La dissoultion de l’armée impériale (1814–1824) // Revue historique des armées. 1997. № 209, décembre. P. 32.

851

Lignereux A. Chouans et Vendéens contre l’Empire. P. 233.

852

Один раненый вольтижер, отказывавшийся расстаться со своей трехцветной кокардой, аргументировал это следующим образом: «Я служу в армии десять лет и участвовал во стольких же битвах. <…> Моя кокарда — это моя жена, единственная оставшаяся у меня награда; делайте что хотите, я с ней не расстанусь» (цит. по: Lucas-Dubreton J. Le culte de Napoléon, 1815–1848. Paris: Albin Michel, 1960. P. 23).

853

AN F7 3736 (полицейский бюллетень от 15 июля 1815 года).

854

AN F7 3734 (полицейский бюллетень от 18 июля 1815 года).

855

A4N F7 3733–3734.

856

Houssaye H. 1815. La Seconde Abdication. La Terreur Blanche. Paris: Perri, 1905. P. 444.

857

Dauphin N. L’esprit public dans l’Indre.

858

Подобные каменные дорожные столбы с королевскими лилиями были расставлены вдоль больших дорог в конце Старого порядка. Во время Революции вместо лилий там были выгравированы фригийские колпаки, которым при Империи пришли на смену орлы, а в 1814 году туда вернули лилии.

859

См.: Leuilliot P. La Première Restauration. P. 128.

860

Ibid.

861

Ibid.

862

Ibid.

863

AN F7 3836.

864

Цит. по: Triomphe P. 1815. La Terreur blanche. P. 56.

865

Цит. по: Houssaye H. 1815: la Première Restauration. P. 49.

866

Réau L. Histoire du vandalisme. P. 473.

Речь идет о папском дворце в Авиньоне. — Примеч. пер.

867

Прошел слух, что статуя Мадонны в церкви Кордельеров покраснела и заплакала. Чудесная галлюцинация собрала толпу, которая растерзала революционера Лескюйе. В ответ местные революционеры, предводительствуемые Журданом по прозвищу Головорез, схватили полсотни людей, подозреваемых в контрреволюционных взглядах, и те были казнены в тюрьме Гласьер. См.: Lapied M. Le Comtat et la Révolution française, naissance des options collectives. Aix-en-Provence: Publications de l’université de Provence, 1996. P. 109 sq.

868

Voyage de Napoléon Bonaparte de Fontainbleau à Fréjus, du 17 au 29 avril 1814. Neuchâtel, 1815. P. 37.

869

Протокол допроса двух свидетелей комиссаром полиции 7 июня 1814 года (AD Vaucluse 1M742). В совершенно искаженном виде этот эпизод описан в книге: Espinchal H. d’. Souvenirs militaires. 1792–1814 / F. Masson, F. Boyer éd. Paris: P. Ollendorff, 1901. T. 2.

870

Другой солдат, выходя 27 мая 1814 года из кабака в Авиньоне, воскликнул: «Дерьмо такой король, который нам не платит» (AD Vaucluse 1M742).

871

Письмо супрефекта Авиньона префекту департамента Воклюз от 30 июля 1814 года (AD Vaucluse 1M742).

872

Теодор Жерико. Драка священника с жандармом, ок. 1819–1820. Черный карандаш, сангина и акварель. Лондон, собрание Флавии Ормонд; воспроизведено в кн.: Géricault. La folie d’un monde. Paris: Hazan, 2006. P. 129.

873

См.: Espinosa C. L’armée et la ville en France, 1815–1870. Paris: L’Harmattan, 2008.

874

Lechalier M. Les annales municipales de la ville d’Avignon. Avignon: Imprimerie administrative, 1929. T. 1. P. 251.

875

При Второй республике во Франции тех людей, которые и до революции 1848 года исповедовали республиканские убеждения, стали называть «республиканцами со вчерашнего дня»; им противопоставляли «республиканцев с завтрашнего дня» — так иронически называли тех, кто встал на сторону Республики лишь после того, как республиканцы пришли к власти. — Примеч. пер.

876

Demay F.‐D. Aux prolétaires du département de l’Oise // Les murailles révolutionnaires de 1848. Paris: Bry, 1852. T. 1. P. 406.

877

«Моральная экономика» — термин, используемый в работах английского историка Э. П. Томпсона и обозначающий народные представления о том, что законно и что незаконно. — Примеч. пер.

878

Об этом «общем месте», унаследованном от Революции, см.: Fureix E. Une transmission discontinue. Présences sensibles de la Révolution française, de la Restauration aux années 1830 // Histoire d’un trésor perdu. La transmission de l’événement révolutionnaire, 1789–2012. Paris: Les prairies ordinaires, 2013. P. 149–194.

879

Прошение Жана Раво, земледельца, «Его Величеству, Великому Наполеону французов» от апреля 1815 года (AN BB3150).

880

Ibid.

881

См.: Corbin A. Le village des cannibales. Paris: Aubier, 1990.

В коммуне Отфе (департамент Дордонь) 16 августа 1870 года толпа сожгла заживо молодого нотабля, которого ошибочно приняла за пруссака. — Примеч. пер.

882

Письмо генерального прокурора Бордо министру юстиции от 22 июня 1814 года (AN BB3150).

883

Следствие велось в отношении десятка человек, но в августе министр юстиции приказал их отпустить.

884

От границы между департаментами ее отделяет один километр.

885

Общее название контрреволюционных выступлений в Вандее и на правом берегу Луары в 1793–1796 годах. — Примеч. пер.

886

Так, во всяком случае, утверждается в кн.: Jézéquel J. La Charente révolutionnaire, 1789–1799. Poitiers: Oudin, 1992.

887

Паника, охватившая разные регионы Франции летом 1789 года, после взятия Бастилии. — Примеч. пер.

888

См.: Péret J. Histoire de la Révolution française en Poitou-Charente, 1789–1799. Poitiers: Projets Éditions, 1989. P. 272.

889

Soboul A. Mouvements paysans et troubles agraires (1789 — milieu du XIXe siècle) // Problèmes paysans de la Révolution, 1789–1849. Études d’histoire révolutionnaire. Paris: La Découverte, 2001 (1976). P. 288.

890

Прошение Жана Раво, земледельца, «Его Величеству, Великому Наполеону французов» от апреля 1815 года (AN BB3150).

891

AN BB3150.

892

См.: Brunet M. Bonnets rouges et bonnets blancs. La politisation de la campagne catalane, 1815–1852. Perpignan: Trabucaire, 2009. P. 14.

893

Brunet M. Bonnets rouges et bonnets blancs. P. 14.

894

См. чрезвычайно полезные замечания в кн.: Sohn A.‐M. «Sois un homme!». P. 229–293. О модели «воинской маскулинности» см.: Mihaely G. L’émergence du modèle militaro-viril. Pratiques et représentations masculines en France au XIXe siècle. Thèse sous la direction de Chr. Prochasson. EHESS, 2005.

895

Fureix E. Rites protestataires.

896

См.: Beck R. La promenade urbaine au XIXe siècle // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 2009/2. № 116.

897

См.: Merriman J. Aux marges de la ville. Faubourgs et banlieues en France, 1815–1870. Paris: Seuil, 1994.

898

Goffman E. La mise en scène de la vie quotidienne. T. 2. Les relations en public. Paris: Éditions de Minuit, 1973. P. 62–70.

Интеракционистская социология изучает в первую очередь взаимодействие (интеракции) людей в группах и обществе, их коммуникацию при помощи символов и языка, их ролевое поведение. — Примеч. пер.

899

См.: Nugues-Bourchat A. La police et les Lyonnais au XIXe siècle. Contrôle social et sociabilité. Grenoble: Presses universitaires de Grenoble, 2010.

900

AN F7 3736.

901

Письмо префекта департамента Нижняя Луара министру полиции от 31 октября 1815 года (AD Loire-Atlantique. 1M84).

902

Донесение мэра Нанта префекту департамента Нижняя Луара от 30 октября 1815 года (AD Loire-Atlantique. 1M84).

903

Рапорт комиссара полиции от 29 октября 1815 года (AD Loire-Atlantique. 1M84).

904

Рапорт комиссара полиции от 29 октября 1815 года (AD Loire-Atlantique. 1M84).

905

AN F7 6848.

906

AD Rhône. 4M237.

907

Именно здесь появились 8 апреля 1814 года первые белые кокарды. См.: Séjour à Lyon des armées autrichiennes. Lyon: Barret, 1814. P. 22.

908

Scott J. C. La domination et les arts de la résistance. P. 171–173.

909

AM Lyon. I2 14–15.

910

Archives de la préfecture police. AA 125.

911

Протокол комиссара полиции Комменжа от 19 августа 1815 года (Ibid.).

912

Archives de la préfecture police. AA 125.

913

Ср.: Goffman E. La mise en scène de la vie quotidienne. T. 1. La présentation de soi. Paris: Éditions de Minuit, 1973 (рус. пер.: Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М., 2000; СПб., 2020).

914

28 апреля 1814 года в департаменте Эро «два офицера направлялись верхом вместе из Сен-Шиньяна в Азиль; у одного кокарда была белая, а у другого — трехцветная. В дороге они поссорились из‐за различия в убеждениях, спешились и сошлись в поединке. Тот, у кого была белая кокарда, погиб» (полицейский бюллетень от 9 мая 1814 года; AN F7 3733). Другие примеры «эмоциональной ценности знаков и символов» см. в кн.: Guillet F. La mort en face. Histoire du duel de la Révolution à nous jours. Paris: Aubier, 2008. P. 273.

915

Просьба о помиловании, поданная товарищами книгопродавца Жиля 3 октября 1816 года (AN BB21 119).

916

Ibid.

917

См.: Sohn A.‐M. «Sois un homme!». P. 88–93.

918

Аналогичная сцена имела место в 1814 году в Париже; здесь столкнулись королевский офицер и пильщик древесины (парижский полицейский бюллетень от 30 августа 1814 года; AN F7 3836).

919

Слова из просьбы о помиловании. Исправительный суд Буржа приговорил Жиля к одному месяцу тюремного заключения и уплате 300 франков проторей и убытков.

920

Zemon Davis N. The Rites of Violence. Religious riot in XVIth century France // Past and Present. 1973. № 59. P. 51–91; Crouzet D. Les guerriers de Dieu. P. 685–692; Christin O. Une révolution symbolique. P. 131–147.

921

Christin O. Une révolution symbolique. P. 142.

922

Ibid. P. 143.

923

Crouzet D. Les guerriers de Dieu. Р. 690.

924

См. классический труд М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (1965); фр. пер.: Bakhtine M. L’œuvre de François Rabelais et la culture populaire au Moyen Âge et sous la Renaissance. Paris: Gallimard, 1970.

925

См. замечания этнолога об андалузском карнавале: Gilmore D. Agression and Community. Paradoxes and Andalousian Culture. New Haven: Yale University Press, 1987.

926

Изображение короля было забрызгано вином в трактире деревни Брив (департамент Верхняя Луара) в 1818 году (AN BB18 985); бюст короля был залит вином молодыми людьми в коммуне Тарта (департамент Ланды) во время бала в 1824 году (AN BB18 1114) и т. д.

927

Это произошло с бюстом Людовика XVIII в коммуне Сен-Феликс-де Лодез (департамент Эро) в 1817 году.

928

Такая судьба постигла бюст Людовика XVIII в Анже в 1819 году.

929

Донесение мэра коммуны Эгюзон префекту департамента Эндр от 16 июля 1815 года; цит. по: Dauphin N. L’esprit public dans l’Indre.

930

AN BB30 200.

931

О «хвале-брани», о «слиянии хвалы и брани, то есть двутонности слова» см.: Bakhtine M. L’œuvre de François Rabelais. Р. 430–431 (Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле… М.: Художественная литература, 1990. С. 477).

932

Цит. по: Dauphin N. L’esprit public dans l’Indre.

933

AD Tarn 4M1121; цит. по: Cornette J. Un révolutionnaire ordinaire. Benoît Lacombe, négociant (1759–1819). Seyssel: Champ Vallon, 1986. P. 115.

934

См.: Malandain G. L’introuvable complot. Attentat, enquête et rumeur dans la France de la Restauration. Paris: Éditions de l’EHESS, 2011. P. 278–280.

935

В коммуне Вьельверж (департамент Кот-д’Ор) в марте 1815 года (AN BB21 252).

936

Бюст Людовика XVIII обезглавливают в церкви коммуны Мюскюльди (департамент Нижние Пиренеи) (AN BB 18 980).

937

Манекен, изображающий короля, был брошен в воду 15 июля 1815 года в Антреге (департамент Аверон) (AN BB21 216).

938

Портреты короля и герцогини Ангулемской были сожжены в Лупиаке (департамент Жиронда) в сентябре 1815 года (AD Gironde. 1M341).

939

См.: Nicolas J. La rébellion française.

940

Thompson E. P. Rough Music // Thompson E. P. Les usages de la coutume. Traditions et résistance populaires en Angleterre, XVIIe—XIXe siècle. Paris: EHESS; Gallimard; Seuil, 2015. P. 567–568.

941

Регистр переписки префекта департамента Йонна за 8 августа 1817 года; цит. по: L’Yonne au XIXe siècle. P. 159. Людовика XVIII, «короля-свинью», часто изображали как «едока картофеля».

942

Scott J. C. La domination ou les arts de la résistance. P. 194.

943

Leuilliot P. La Première Restauration. P. 199.

944

AN BB30 236; AD Haute-Garonne U526.

945

Bainvel P.‐M. Épisode de 1815. Souvenirs d’un écolier. Paris: Pillet fils aîné, 1846. P. 12–15.

946

AN BB18 975.

947

«Чтобы подшутить над своим соседом, стряпчим по фамилии Брей, желавшим запастись пирожными и сладостями и завернуть их в лист бумаги, Мартен-Берньяк схватил этот лист и припрятал на печке, не посмотрев, что на нем напечатано. Меж тем лист этот был не что иное, как афишка, начинавшаяся словами „Подлежит принудительной продаже“. Соседство этих слов с бюстом короля вызвало всеобщее возмущение, причины которого Мартен-Берньяк не понял. Один из гостей вскричал: „Уберите это!“, другой взял афишку, разорвал на мелкие клочки и выбросил в окно» (постановление совещательной палаты тулузского суда от 28 ноября 1822 года; AD Haute Garonne. U414).

948

Luzzatto S. Être fils d’un conventionnel // Memoire de la Terreur. Vieux montagnards et jeunes républicains au XIXe siècle. Lyon: Presses universitaires de Lyon, 1991. P. 149–151.

949

Черновик протокола из канцелярии королевского суда в Дижоне от 18 мая 1816 года (AN BB21 252).

950

Письмо префекта департамента Верхняя Вьенна министру внутренних дел от 12 января 1821 года (AN F7 6706).

951

Schweyer Chr. Histoire des Monnaies. P. 67.

952

Монета, найденная в Сомме в 1828 году (AN F7 6706).

953

Донесение мэра Тулузы от 29 января 1827 года (AN F7 6706).

954

Точильщик выполнять просьбу отказался (AD Gironde. 1M138).

955

Письмо префекта департамента Верхняя Вьенна министру внутренних дел от 12 января 1821 года (AN F7 6706).

956

Другая монета, дошедшая до наших дней, снабжена сходным добавлением, но на сей раз на оборотной стороне: это монета в одно экю с изображением Людовика XVIII, выбитая в Байонне в 1814 году; на ней поверх герба Франции выдавлен коронованный орел. Монета эта воспроизведена в: Cardon T. Monnaies satiriques au XIXe siècle: l’apport des archives (I) // Bulletin du Centre d’études numismatiques. 2015. № 52/2. P. 6–10.

957

Луи-Антуан-Франсуа де Маршанжи (1782–1826) — ультрароялист, известный своей безжалостной обвинительной речью во время суда над «сержантами из Ла-Рошели».

958

Письмо префекта департамента Шаранта министру внутренних дел от 19 мая 1823 года (AN F7 6704).

959

См.: Tardy J.‐N. L’âge des ombres. P. 121–123.

960

Уже упоминавшееся письмо префекта департамента Шаранта министру внутренних дел от 19 мая 1823 года. Министр в ответном письме рассеивает подозрения, заверяет, что на ней изображены медведь и герб Берна и что в ней «нет ничего возмутительного» (AN F7 6704).

961

Воротник одежды священника, прикрывающий вырез сутаны (le rabat).

962

AD Rhône. 4M245.

963

См.: Le Men S. Gravures, caricatures et images cachées: la genèse du signe du roi en Poire // Genesis. 2004. № 24. P. 60.

964

См.: Kroen Sh. Politics and Theater. P. 221–227; см. также недавнюю интересную статью: Erre F. «Le Roi-Jésuite» et le «Roi-Poire»: la prolifération d’«espiègleries séditieuses» contre Charles X et Louis-Philippe (1826–1835) // Romantisme. 2014. № 150. Р. 109–127.

965

В книге «Портрет короля» (1981) французский философ, семиолог и историк искусства Луи Марен (1931–1992) показал, как парадные портреты Людовика XIV осуществляли превращение индивида из плоти и крови в фигуру абсолютного монарха. — Примеч. пер.

966

Письмо префекта департамента Вьенна министру внутренних дел от 23 апреля 1827 года (AN F7 6706).

967

Донесение комиссара полиции города Шартр префекту департамента Эр и Луар от 15 марта 1827 года (AN F7 6706).

968

Шанфлёри в своей «Истории карикатуры при Республике, Империи и Реставрации» посвящает целую главу этой сатирической фигуре, рожденной в эпоху Реставрации; см.: Champfleury. Histoire de la caricature sous la République, l’Empire et la Restauration. Paris: Dentu, 1877. P. 331–341.

969

Процессы над газетами «Конституционная» (Le Constitutionnel) и «Французский курьер» (Le Courrier français) в ноябре и декабре 1825 года, превратившиеся в пропаганду либеральных идей благодаря выступлениям (опубликованным) адвокатов Дюпена и Мерийю.

970

Граф де Монлозье опубликовал в 1826 году книгу «Записка для желающих получить представление о религиозной и политической системе, призванной разрушить религию, общество и трон» (Montlosier F.‐D. de. Mémoire à consulter sur un système religieux et politique tendant à renverser la religion et le trône. Paris, 1826); поэты Бартелеми и Мери в том же году выпустили сатирическую поэму «Виллелиада, или Взятие замка Риволи» (Barthélemy A.‐M., Méry J. La Villéliade ou la prise du château de Rivoli. Paris, 1826).

971

Kroen Sh. Politics and Theater. P. 229–284.

972

Письмо министра полиции министру юстиции от 14 февраля 1827 года (AN F7 6706).

973

Cubbitt G. The Jesuit Myth. Conspiracy Theory and Politics in Ninetenth-Century France. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 55–104.

974

Донесение комиссара полиции Шартра префекту департамента Эр и Луар от 15 марта 1827 года (AN F7 6706).

975

Письмо министра полиции министру юстиции от 14 февраля 1827 года (AN BB30 243).

976

Письмо префекта департамента Мёрт министру внутренних дел от 29 ноября 1826 года (AN F7 6706).

977

Ауратический — наделенный аурой (эстетическое понятие, восходящее к Вальтеру Беньямину), некоей невыразимой в словах внутренней энергией. — Примеч. пер.

978

Certeau M. de. L’Invention du quotidien. Les arts de faire. Paris: Gallimard, 1990. P. 46; Серто М. де. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать / Пер. Д. Калугина, Н. Мовниной. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. С. 110–111.

979

Название проекта (1970) бразильского художника Силду Мейрелиша, который пускал в оборот банковские билеты, украшенные его собственными надписями, такими, например, как «Yankees go home» и проч. См.: Uzel J.‐Ph. Le retour des objets fétiches et quelques façons d’y parer // Esse. 2012. № 75. Р. 12–19.

980

Mazeau G. Paris, capitale des signes.

981

Ibid.

982

Benjamin W. Sur le concept d’histoire (1940), § XV // Benjamin W. Œuvres / Traduit par M. de Gandillac et P. Rush. Paris: Folio-Gallimard, 2000. T. 3. P. 440; рус. пер.: Беньямин В. О понятии истории / Пер. с нем. С. Ромашко // Новое литературное обозрение. 2000. № 46. С. 87, с изменениями.

983

Thompson E. P. Time, work discipline and industrial capitalism // Past and Present. 1967. № 38. Р. 56–97 (Thompson E. P. Temps, travail et capitalisme industriel / Trad. par I. Taudière. Paris: La Fabrique Éditions, 2004).

984

«В шуме и беспорядке крепкие и ловкие молодцы вынимают молоток из часов на фасаде Тюильри» (Véron L.‐D. Mémoires d’un bourgeois de Paris. P. 322).

985

Robin Ch. Histoire de la Révolution française de 1848. T. 1. P. 306.

986

Le drame des Tuileries. P. 13.

987

Benjamin W. Paris, capitale du XIXe siècle. Paris: Le Cerf, 1989. P. 478.

988

По свидетельству республиканца Огюста Фабра: Fabre A. La Révolution de 1830. T. 2. P. 314.

989

Blanc L. Histoire de dix ans. T. 1. P. 299.

990

Ibid. P. 263.

991

Gallois L. Histoire de France d’Anquetil. P. 66.

992

Marc E. Mes journées de juillet 1830. P. 66.

993

Слова, записанные Мальвиной Бланшекот; см.: Blanchecotte M. Tablettes. P. 166.

994

Маршал Сульт в 1845 году попытался обновить военную униформу и заменить петуха королевской короной. См.: Richard B. Les emblèmes de la République. Paris: Éditions de CNRS, 2011. P. 303–320.

995

См.: Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. P. 115.

996

Stern D. [Agout M. d’]. Histoire de la Révolution de 1848. T. 1. P. 196.

997

Garnier-Pagès L.‐A. Histoire de la Révolution de 1848. 2e éd. Paris: Pagnerre, 1866. T. 2. P. 69.

998

Мишель Эбер, министр юстиции с 1847 года.

999

Ménard L. Prologue d’une révolution, février — juin 1848. Paris: La Fabrique éditions, 2007. P. 86–87.

1000

Gallois L. Histoire de la Révolution de 1848. T. 1. P. 140.

1001

Proudhon P.‐J. Solution du problème social. Paris: Pilhes, 1848. P. 29.

1002

Épisodes de la Révolution du 24 février 1848. P. 21.

1003

В речи, произнесенной 25 февраля перед Ратушей, Ламартин призвал ни в коем случае не отказываться от трехцветного знамени, поскольку со времен Республики и Империи его знают в Европе как знамя французских побед, красное же знамя — всего лишь символ одной партии. — Примеч. пер.

1004

Le Trocquer O. Des rites de l’événement à l’événement ritualisé. L’effacement interprétatif d’une révolution, 4 septembre 1870 // Hypothèses. 1998. № 1. P. 31–39.

1005

Ibid.

1006

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. P. 2.

1007

Dréolle E. La journée du 4 septembre. P. 76.

1008

Tascher de La Pagerie S. Souvenirs glanés. Journal manuscrit (1848–1871). Paris: Bibliothèque nationale de France. Département des manuscrits, consultable sur Gallica. XLI, année 1870. Fol. 266.

1009

Adam J. Le siège de Paris. P. 25.

1010

Gill A. Vingt années à Paris. Paris: Marpon et Flammarion, 1883. P. 67.

1011

Brocher V. Souvenirs d’une morte vivante. P. 112.

1012

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. P. 2; Adam J. Le siège de Paris. P. 41–42.

1013

Goncourt E. de, Goncourt J. de. Journal. Paris: Bibliothèque Charpentier, 1892. T. 4. 4 septembre 1870.

1014

Ibid.

1015

Le Rappel. 1870. 6 septembre.

1016

Adam J. Le siège de Paris. P. 37.

1017

«Нынче вечером цветочницы на всем протяжении бульваров торгуют только красными гвоздиками», — записывает в дневник Эдмон де Гонкур 4 сентября 1870 года.

1018

Dréolle E. La journée du 4 septembre. P. 82; Le Rappel. 1870. 6 septembre.

1019

Dréolle E. La journée du 4 septembre. P. 84.

1020

Journal des artistes. 1848. 21 mars. P. 80.

1021

Musée Carnavalet. PH13 706; см.: Chaudonneret M.‐C. La Figure de la République. P. 100.

1022

«Прохожие, толпящиеся перед витринами, требуют удалить оттуда фотографии бывших императорских величеств» (Moland L. Par ballon. Lettres envoyées de Paris pendant le Siège: septembre 1870 — février 1871. Paris: Garnier, 1872. P. 4–5; письмо от 6 сентября 1870 года).

1023

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. P. 15.

1024

Goncourt E. de. Journal. 4 septembre 1870; Le Figaro. 1870. 6 septembre.

1025

Goncourt E. de. Journal. 4 septembre 1870.

1026

Le Rappel. 1870. 6 septembre.

1027

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. P. 14.

1028

Brocher V. Souvenirs d’une morte vivante. P. 111.

Баденге — прозвище Наполеона III, данное по имени каменщика, в одежде которого будущий император, а в ту пору еще принц Луи-Наполеон, бежал в 1846 году из крепости Ам. — Примеч. пер.

1029

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. Op. cit. P. 15.

1030

Tascher de La Pagerie S. Souvenirs glanés. Op. cit. XLI, année 1870, fol. 274.

1031

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. P. 15.

1032

Le Figaro. 1870. 6 septembre.

1033

Le Rappel. 1870. 6 septembre.

1034

Le Rappel. 1870. 6 septembre.

1035

См. о революционных ритуалах ценные размышления Софи Ваниш: Wahnich S. Réfléchir les rituels pendant la Révolution française // Ethnographiques.org. 2016. № 33 [en ligne].

1036

Ginzburg C. Saccheggi rituali. Premesse a una ricerca in corso // Quaderni storici. 1987. № 65. P. 615–636; Paravicini Bagliani A. Le corps du pape. Paris: Seuil, 1997. P. 125 sq. (рус. пер.: Паравичини Бальяни А. Тело папы / Пер. с ит. О. Воскобойникова. М.: АСТ, 2021); Boîteux M. Parcours rituels romains à l’époque moderne // Cérémonial et rituel à Rome. P. 27–87.

1037

Kayser W., Rouchon O. Violences et pouvoirs dans l’espace italien. XVe—XVIIe siècles // Provence historique. 2000. № 202. Р. 386.

1038

Nussdorfer L. The Vacant See: Ritual and Protest in Early Modern Rome // Sixteenth-Century Journal. 1987. № 18. P. 173–189.

1039

См., в частности, полные ужаса рассказы доктора Верона или Максима Дюкана, а также «Воспитание чувств» Флобера.

1040

Véron L.‐D. Mémoires d’un bourgeois de Paris. P. 321.

1041

См.: Vial Ch.-É. Les derniers feux de la monarchie. P. 360–376.

1042

См.: Kinouchi T. La mémoire des images dans L’Éducation sentimentale // Flaubert, revue critique et génétique. 2014. № 11 (https://flaubert.revues.org/2256).

1043

Поскольку рассказывающие хлопочут о награде за гражданское мужество, они следуют общепринятому кодексу поведения, который подразумевает в первую очередь уважение к собственности.

1044

Archives de la préfecture de police. AA 383.

1045

AN. ABXIX 20.

1046

Carjat É. Souvenirs de 1848. P. 65.

1047

Те же слова можно было прочесть на стенах королевского замка в Нёйи (Six mois au château de Neuilly en 1848. Nantes: Bourgine, 1850. P. 11).

1048

Le Constitutionnel. 1848. 25 février.

1049

Carjat É. Souvenirs de 1848. P. 66.

1050

В мемуарном очерке «Драма в Тюильри» (Le drame des Tuileries. P. 13) говорится об одном расстреле без суда и следствия.

1051

В доказательство правдивости своих слов он ссылается на капитана национальной гвардии Сент-Амана. Письмо Дюфе к президенту республики от 4 сентября 1849 года цит. по: Service historique de la Défence. 6J 166/11810: Dufays Victor Symphorien. Благодарю Александра Фрондизи за указание на этот документ, который цитируется с соблюдением орфографии оригинала.

Здесь и далее в переводе документов, кишащих орфографическими и пунктуационными ошибками, по возможности переданы неправильности оригиналов. — Примеч. пер.

1052

Le drame des Tuileries. P. 8. «Ступайте спасать Тюильри», — якобы сказал ему Ламартин. Декрет Временного правительства уточняет: «Временное правительство Французской республики назначает г-на Сент-Амана, капитана первого легиона, верховным комендантом дворца Тюильри. Дано в Ратуше 24 февраля 1848 года».

1053

Le drame des Tuileries. Р. 12.

1054

Письмо Пьера-Брюно Делепина «гражданам членам Временного правительства» от 28 февраля 1848 года (Archives de la préfecture de police. AA 384).

1055

Le drame des Tuileries. Р. 9.

1056

Rossignol F., Pharaon J. Histoire de la Révolution de 1830. Paris: Vimont, 1830. P. 156.

1057

Прошение Луи из Сен-Дени, поданное барону Аталену, адъютанту короля Луи-Филиппа, в марте 1831 года (AN. AB/XIX/15).

1058

Доклад Вьолле-ле-Дюка, нового управляющего Елисейского дворца, комиссарам Цивильного листа от 2 августа 1830 года (AN. AB/XIX/15).

1059

AN. AB/XIX/15.

1060

В ту пору он был послом Франции в Испании и стремился спасти драгоценности испанской инфанты, вышедшей замуж за герцога де Монпансье, сына Луи-Филиппа.

1061

Lesseps F. de. Souvenirs de quarante ans, dédiés à mes enfants. Paris: Nouvelle Revue, 1887. T. 1. P. 275.

1062

Le drame des Tuileries. Р. 11.

1063

Сходным образом в 1830 году некоторые драгоценные предметы, изъятые из Тюильри, были вскоре после революции складированы в Ратуше, в префектуре полиции и в мэрии второго и двенадцатого округа (AN. AB/XIX/15).

1064

Limouzin-Lamoth R. Le pillage de l’archevêché de Paris. P. 77.

Женщины во Франции в XIX веке были лишены не только политических прав, то есть права голосовать на выборах (напомню, что это право французские женщины получили только в 1945 году), но и прав гражданских: Кодекс Наполеона устанавливал абсолютное главенство мужа в супружестве и отца в семье и недееспособность жены и матери (см. подробнее: История частной жизни. С. 120–126). — Примеч. пер.

1065

Le drame des Tuileries. Op. cit. Р. 10.

1066

Mazeau G. Paris, capitale des signes. P. 108.

1067

Journées illustrées de la révolution de 1848. Paris: Au Bureau de L’Illustration, 1848. P. 11.

1068

Этот чрезвычайно удачный термин возник в 1980‐е годы; см.: Burstin H. Le protagonisme comme facteur d’amplification de l’événement: le cas de la Révolution Française // L’événement. Colloque d’Aix-en-Provence. Presses de l’université de Provence, 1986. P. 65–75.

1069

Le drame des Tuileries. Op. cit. Р. 16.

1070

Ibid. P. 32.

1071

Achard A. Souvenirs personnels d’émeutes et de révolution. Paris: Michel Lévy, 1872. P. 61.

1072

Доклад Вьолле-ле-Дюка комиссарам Цивильного листа от 25 сентября 1830 года (AN. AB/XIX/15).

1073

Limouzin-Lamoth R. Le pillage de l’archevêché de Paris.

1074

«Прохожие подбирали с земли кусочки бумаги, читали кое-какие отрывки вслух, а затем уносили бумаги с собой» (Audebrand Ph. Souvenirs de la tribune des journalistes. P. 261).

1075

Ср. свидетельство Максима Дюкана о письмах, найденных в апартаментах герцога Немурского и «повествующих о делах сугубо семейных»; их декламировал вслух некий журналист (Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. P. 105–106).

1076

Le drame des Tuileries. Op. cit. Р. 41.

1077

«Бесчисленное множество автографов разошлись по рукам и сделались собственностью самых разных лиц» (Audebrand Ph. Souvenirs de la tribune des journalistes. P. 261).

1078

Внук Луи-Филиппа, после безвременной гибели в 1842 году его отца, герцога Фердинанда-Филиппа Орлеанского, ставший наследником престола. — Примеч. пер.

1079

AN. AB/XIX/20.

1080

См. об этих понятиях: Fraenkel B. Actes d’écritures. Quand écrire, c’est faire // Langage et société. 2007. № 3. Р. 101–112.

1081

Le drame des Tuileries. Р. 17.

1082

См.: Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. Р. 94.

О кампании банкетов 1847 года, которую проводили политики, выступавшие за избирательную реформу, см.: Робер В. Время банкетов. С. 463–528. — Примеч. пер.

1083

Le drame des Tuileries. Р. 12.

1084

См.: Nouvel O. La création de la chambre conjugale // Rêves d’alcôves. La chambre au cours des siècles. Paris: Union centrale des arts décoratifs, 1995. P. 104–127.

1085

Le drame des Tuileries. Р. 33.

1086

Blanc L. Histoire de dix ans. T. 1. P. 279–280.

1087

Véron L.‐D. Mémoires d’un bourgeois de Paris. P. 325.

1088

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. Р. 95.

1089

Stern D. [Agout M. d’] Histoire de la révolution de 1848. T. 1. P. 265. Кювилье-Флёри, сторонник Орлеанской династии, оценивший рассказ графини д’Агу крайне отрицательно, именует ее «патрицианкой, переодевшейся в демагога» (Cuvillier-Fleury A.‐A. Portraits politiques et révolutionnaires. Paris: Michel Levy, 1851. P. 217).

1090

Blanc L. Histoire de dix ans. T. 1. P. 280.

1091

Литография Шарля-Никола Лемерсье «Народ возлагает тело студента Политехнической школы, убитого во дворце Тюильри, к подножию трона, откуда прозвучали гибельные приказы» (литография, хранящаяся в музее Карнавале).

1092

Gallois L. Histoire de France d’Anquetil. P. 90; Fabre A. La Révolution de 1830. T. 1. P. 135.

1093

Членами «партии сопротивления» называли в 1830‐е годы консервативных депутатов, которые считали, что Июльская революция решила все проблемы, стоявшие перед Францией, и сопротивлялись какой бы то ни было либерализации политического курса. — Примеч. пер.

1094

Fureix E. Le charivari politique: un rite de surveillance civique dans les années 1830 // L’entre-deux électoral. Une autre histoire de la représentation politique en France (XIXe—XXe siècle) / A. Beaurepaire-Hernandez, J. Guedj dir. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2015. P. 53–70.

1095

Robin Ch. Histoire de la Révolution française de 1848. T. 1. P. 305.

1096

Stern D. [Agout M. d’] Histoire de la Révolution de 1848. T. 1. P. 111. Сценка обыгрывает жесткую критику, которой подвергали цивильный лист на протяжении всего царствования Луи-Филиппа; наибольшего риторического накала эта критика достигла в памфлете Луи де Корменена «Письма о цивильном листе» (Cormenin L. de. Lettres de la liste civile et sur l’apanage. Paris: Pagnerre, 1837), обличающем «алчность» короля и «хищность придворных».

1097

См. самое достоверное из описаний, сделанное Сент-Аманом: Le drame des Tuileries. P. 15.

1098

Ibid.

1099

См.: Tirel L. La république dans les carrosses du roi. P. 84.

1100

Denys A.‐P. Le Palais des Tuileries en 1848. P. 59.

1101

Stern D. [Agout M. d’] Histoire de la révolution de 1848; Épisodes de la Révolution du 24 février 1848. P. 15.

1102

Corbin A. La pérennité du souvenir // Histoire privée / Ariès Ph., Perrot M. (dir.). Histoire privée. T. 4. P. 427–429 (рус. пер.: История частной жизни. С. 434–436); см. также: Guichard Ch. Graffitis. Inscrire son nom à Rome, XVIe—XIXe siècle. Paris: Seuil, 2014.

1103

Анекдот, приведенный Максимом Дюканом: Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. P. 95.

1104

Письмо Виктора Алле к родителям от 27 февраля 1848 года (SHD 6J155/11260; документы, обнаруженные Александром Фрондизи).

1105

Gallois L. Histoire de la révolution de 1848. T. 1. P. 95.

1106

В отличие от итальянской ситуации; см.: Sorba C. Il melodramma della nazione.

1107

Mesnil A. du. Paris et les Allemands, journal d’un témoin: 1870–1871. Paris: Garnier, 1872. P. 26.

1108

См.: Jarrige F. Au temps des «tueuses de bras».

1109

Carjat É. Souvenirs de 1848. P. 66.

1110

Об этом эпизоде см.: Limouzin-Lamoth R. Le pillage de l’archevêché de Paris.

1111

Брат адвоката Жака Фёйе, возглавлявшего либеральное движение в департаменте Манш.

1112

Journal manuscrit de Charles Feuillet-Despallières. 20 août 1830 (AD Manche 224J).

1113

Gallois L. Histoire de France d’Anquetil. P. 210.

1114

Скипетр, оканчивающийся рукой, у которой мизинец и безымянный палец загнуты, а остальные три пальца вытянуты вперед; символ права короля Франции творить суд. — Примеч. пер.

1115

Gallois L. Histoire de France d’Anquetil. P. 210.

1116

Fontaine P.‐F.‐L. Journal. Op. cit. T. 2. P. 848.

1117

Доклад Вьолле-ле-Дюка комиссарам Цивильного листа от 29 августа 1830 года (AN. AB/XIX/15).

1118

Journal des artistes. 1830. 3 août.

1119

Le drame des Tuileries. P. 31.

1120

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. P. 104–105.

1121

Vial Ch.-É. Les derniers feux de la monarchie. P. 513.

1122

Об этом пишет Жорж Ленотр (которого трудно заподозрить в симпатии к революционерам 1848 года); см.: Lenôtre G. Les Tuileries. Chap. 12.

1123

В провинции ситуация развивалась не так безоблачно.

1124

Marc E. Mes journées de juillet. P. 173.

1125

Согласно докладу Вьолле-ле-Дюка комиссарам Цивильного листа от 26 сентября 1830 года (AN. AB/XIX/15).

1126

Lenôtre G. Les Tuileries.

1127

Denys A.‐P. Le Palais des Tuileries en 1848. P. 59.

1128

Fabre A. La Révolution de 1830. T. 1. P. 135.

1129

Poulot D. Musée, nation, patrimoine. P. 147.

1130

См.: Tillier B. La Commune de Paris, révolution sans images? P. 274.

1131

См.: Rozet L. Chronique de juillet 1830. T. 2. P. 190.

1132

Archives de la préfecture de police (AA370).

1133

Rozet L. Chronique de juillet 1830. T. 2. P. 187.

1134

Ibid. P. 189. В Версальском историческом музее хранится уменьшенный вариант этой картины.

1135

Le drame des Tuileries. P. 35.

1136

Stern D. Histoire de la Révolution de 1848. T. 1. P. 198.

1137

См. подробный рассказ об этом Леонарда Галлуа: Gallois L. Histoire de la révolution de 1848. T. 1. P. 108.

1138

Le Rappel. 1870. 6 septembre; Le Figaro. 1870. 6 septembre; Adam J. Le siège de Paris. P. 52; Sheppard N. Shut Up in Paris. Leipzig: Bernhard Tauchnitz, 1871. P. 24.

1139

Bredekamp H. Théorie de l’acte de l’image. P. 159 sq.

1140

Об этой статуэтке в контексте своего времени см.: Chappey F. Entre innocence et immanence: les portraits sculptés d’enfants princiers au XIXe siècle // De l’usage de l’art en politique / M. Faverau et al. dir. Clermont-Ferrand: Presses universitaires Blaise Pascal, 2009. P. 116 sq. В 1871 году коммунары уничтожили в Министерстве юстиции копию этой статуэтки.

1141

Rozet L. Chronique de juillet 1830. T. 2. Р. 189, 195.

1142

Ibid. P. 204.

1143

Le Journal des artistes. 1830. 3 août. Бюст, выставленный в Салоне в 1824 году, сегодня хранится в Версальском историческом музее; несмотря на работу реставраторов, на нем до сих пор видны трещины. См.: Pradier J. Correspondance. Genève: Droz, 1984. T. 1. P. 66, note 6.

1144

Rozet L. Chronique de juillet 1830. T. 2. P. 198.

1145

Le Journal des artistes. 1830. 3 août.

1146

Le Précurseur. 1830. 4 août.

1147

Le drame des Tuileries. P. 31.

1148

В ночь с 13 на 14 апреля 1834 года при подавлении восстания в Париже военные в отместку за выстрелы, которые, как им показалось, были произведены из дома 12 по улице Транснонен (ныне улица Бобура), убили дюжину мирных жителей этого дома, а многих других ранили. В реальности ни Сульт, ни Бюжо казнены не были. — Примеч. пер.

1149

Audebrand Ph. Souvenirs de la tribune des journalistes. P. 260.

1150

Le drame des Tuileries. P. 31–32.

1151

Hurtret A. Le prince au visage lacéré. Le château de Vincennes de 1842 à 1848 // La Révolution de 1848 et les Révolutions du XIXe siècle. Décembre 1934 — février 1935. Т. 31. № 151. Р. 183–202.

1152

См.: Apponyi R. Journal. Paris: Plon; Nourrit, 1926. T. 4. P. 168.

1153

Didi-Huberman G. et al. Soulèvements. P. 117.

1154

«Баррикады 1848 года, патриотическая опера в одном действии и двух картинах, сочинение господ Эдуарда Бризбарра и Сент-Ива, представленное впервые на сцене Национальной оперы 5 марта 1848 года» (вторая картина посвящена сожженному трону); песни Эжена Байе «Гражданину Гизо» (1848) и Огюста Алле «Да здравствует Республика!» (1848); цит. по: Reichardt R. Le fameux jeu du trône. Un imaginaire iconoclasre dans la Révoultion de février 1848 // Iconoclasme et révolutions. P. 142–152.

1155

Reichardt R. Op. cit.

1156

Tsikounas M. D’où nous viennent les images // Cinéma. 2002. T. 3. № 12. P. 85–107.

1157

См. на эту тему прекрасную книгу: Burstin H. Révolutionnaires.

1158

Таких, как французская «Illustration» и английская «Illustrated London News».

1159

«Сожженный трон», оттиск из мастерской Бюке, отпечатано у Лами-Годара (Руан) в 1848 году.

1160

Le Men S. 1848 en Europe: l’image à la conquête de l’ubiquité // Les Révolutions de 1848. L’Europe des images. T. 1: Le printemps des peuples. Paris: Assemblée nationale, 1998. P. 18–42.

1161

Archives de la préfecture de police. AA 384.

1162

См.: Berindei D. La révolution de 1848 dans les pays roumains // 1848. Actes du colloque international du cent-cinquantenaire / J.‐L. Mayaud dir. Grâne: Créaphis, 2002. P. 491.

1163

Archives de la préfécture de police. AA384.

1164

Других следов этого прошения среди бумаг Комиссии по национальным наградам не обнаружено.

1165

15 мая 1848 года республиканцы, недовольные политикой Национального собрания, избранного уже после Февральской революции, устроили уличную манифестацию и попытались захватить власть, однако их выступление было подавлено властями и привело к аресту республиканских лидеров и победе консервативной линии в политике. — Примеч. пер.

1166

AN FldIII86.

1167

См.: Hincker L. Citoyens-combattants à Paris.

1168

В том смысле, какой Э. П. Томпсон вкладывает в термин «agency» применительно к английскому рабочему классу (Thompson E. P. La formation de la classe ouvrière. Paris: Seuil, 2012 [1963]. Р. 65).

1169

Цит. по: Tirel L. La république dans les carrosses du roi. P. 95.

1170

Ibid. P. 147.

1171

Pilbeam P. The 1830 Revolution in France. P. 66 sq.

1172

Lottin D. Recherches historiques sur la ville d’Orléans. Pt. 3, t. 2. Du 8 juillet 1816 au 15 septembre 1830. Orléans: Imprimerie Niel, 1845. P. 394.

1173

Bernadau P. Tablettes manuscrites. 30 juillet 1830 (https://bernadau.wordpress.com).

1174

Доклад реймсского супрефекта префекту департамента Марна от вечера 29 июля (AD Marne. 30M14).

1175

Ponteil F. L’opposition politique à Strasbourg sous la monarchie de Juillet (1830–1848). Paris: Paul Hartmann, 1932. P. 49–50.

1176

Biard M. Terminer la Contre-Révolution? La colonne Louis XVIII à Calais, symbolique et enjeux // La Contre-Révolution en Europe, XVIIIe—XIXe siècles. Réalités politiques et sociales, résonances culturelles et idéologiques / J.‐Cl. Martin dir. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2001. P. 241–254.

1177

Были установлены два памятника Пишегрю, один в Безансоне в 1828 году, другой в Лоне-ле-Сонье в 1826 году.

За участие в антинаполеоновском заговоре Кадудаля Пишегрю был заключен в тюрьму Тампль и там в камере, по официальной версии, удавился собственным галстуком. — Примеч. пер.

1178

См.: Weiss Ch. Journal. T. 2. P. 160.

1179

Обсуждение в муниципальном совете Лона-ле-Сонье 4 августа 1830 года; цит. по: Huelin J.‐Ph. La statuaire de Pichegru et l’instrumentalisation de sa mémoire pendant la Restauration // Travaux 2017 de la Sociéte d’émulation du Jura. Lons-le-Saulnier, 2018. P. 277–312.

1180

Об этом факте известно только из газеты «Бордоский мемориал» (Mémorial bordelais) за 3 августа 1830 года; другие подробности совершения этого иконоборческого акта неизвестны.

1181

Bernadau P. Tablettes manuscrites. 2 août 1830 (https://bernadau.wordpress.com).

1182

Bernadau P. Histoire de Bordeaux, depuis 1765 jusqu’en 1838. Paris: Imprimerue de Castillon, 1839. P. 266; Ducourneau A. Essai sur l’histoire de Bordeaux. Bordeaux: Imprimerie de Coudert, 1844. P. 316.

1183

L’indicateur. 1830. 3 août (статья Анри Фонфреда).

1184

Это подробно показано в работе: Pilbeam P. The 1830 Revolution in France.

1185

Ardaillou P. Les républicains du Havre. P. 50.

1186

Bernard M. Les populations du Puy-de-Dôme face à la nouvelle République // Cahiers d’histoire. 1998. № 2. Р. 202–211.

1187

Gossez A.‐M. Le département du Nord sous la Deuxième République, 1848–1852. Lille: Leleu, 1904. P. 113.

1188

Levêque P. Une société en crise: la Bourgogne au milieu du XIXe siècle, 1846–1852. Paris: Éditions de l’EHESS, 1983. P. 48.

1189

Pierrard P. Lille et les Lillois. Essais d’histoire collective contemporaine (de 1815 à nos jours). Paris: Bloud et Gay, 1967.

1190

Yourcenar M. Archives du Nord. Paris: Gallimard Folio, 2015 [1977]. Р. 171–172; ср. рус. пер.: Юрсенар М. Северные архивы / Пер. с фр. С. Ломидзе. М.: Прогресс, 1992. С. 185–186 (перевод заглавия неточен, поскольку французское archives вовсе не предполагает непременного перевода во множественном числе).

1191

В другом месте она прямо ссылается на них (Ibid. P. 374).

1192

Degoix A. Monographie de Saint-Broing-Les Moines (http://bms-du-chatillonnais.e-monsite.com/medias/files/monographie-de-st-broing-les-moines-moitron-1.pdf).

1193

Déguignet J.‐M. Histoire de ma vie. L’intégrale des Mémoires d’un paysan bas-breton. Le Relecq-Kerhuon: An Here, 2001. P. 82–83.

1194

См.: Le Gall L. Quarante-huit au mémoire de Trente.

1195

С 1829 года ученики «свободных школ» получали среднее специальное образование, готовившее к работе в промышленности, и были освобождены от обязательного посещения королевских коллежей. — Примеч. пер.

1196

La classe ininterrompue. Cahiers de la famille Sandre, enseignants, 1780–1960 / Présentés par M. Ozouf. Paris: Hachette, 1979. P. 201–203.

1197

Мнение Батиста Сандра, помощника учителя в этой свободной школе, весьма скептического по отношению к Республике и к революциям.

1198

La classe ininterrompue. P. 201.

1199

Цит. по: Constant É. Le département de Var.

1200

Corbin A. Archaïsme et modernité en Limousin. P. 917.

1201

При Империи республиканцы действовали здесь тайно; см.: Huard R. Le mouvement républicain en Bas-Languedoc. P. 217.

1202

Согласно журналу муниципальных заседаний; цит. по: Teissier du Cros R. Chroniques cévenoles: une famille de filateurs de soie à Vallenrague, 1792–1904. Montpellier: Les Presses du Languedoc, 1996. P. 174.

1203

Во всяком случае, если ориентироваться на результат выборов 1869 года, на которых победу одержали в основном официальные кандидаты, и на результаты плебисцита 1870 года. Тем не менее в главных городах кантонов возникают очаги сопротивления.

1204

См.: Morère Ph. L’Ariège sous le gouvernement de Défense nationale.

1205

Памятник этот был возведен по подписке, объявленной в 1864 году ради увековечения памяти министра и депутата, «покровителя» города. См.: La sculpture française au XIXe siècle. Paris: Réunion des musées nationaux, 1986. P. 236.

1206

Verdier Y., Jolas T., Zonabend F., Pingaud M.‐Cl. Une campagne voisine: Minot, un village bourguignon. Paris: Éditions de la Maison des sciences de l’homme, 1990.

1207

Pingaud M.‐Cl. Chronologie et formes du pouvoir à Minot (Côte-d’Or) depuis 1789 // Études rurales. 1976. № 63–64. Р. 191–206; Jolas T. Parcours cérémoniel d’un terroir villageois // Ethnologie française. 1977. T. VII. № 1. P. 7–28.

1208

Jolas T. Op. cit. P. 16.

1209

Morère Ph. L’Ariège sous le gouvernement de Défense nationale. T. 13. № 74. P. 170.

1210

Ibid. P. 168.

1211

Baumont M. L’échiquier de Metz: Empire ou République, 1870. Paris: Hachette, 1971. P. 311.

Франсуа-Ашиль Базен (1811–1888) во время Франко-прусской войны 1870 года командовал Рейнской армией, но после провозглашения Республики не захотел продолжать сопротивление пруссакам и в конце октября 1870 года подписал капитуляцию, за что впоследствии был судим как виновный в государственной измене. — Примеч. пер.

1212

Благодарю за эту информацию Клариссу Кулом, ответственную за инвентаризацию Национального фонда современного искусства (куда входят произведения искусства из «государственного хранилища», основанного в 1791 году).

1213

Вечером 4 сентября бюст императора выбрасывают из окна ратуши, а назавтра целая процессия жителей под звуки оркестра публично сжигает две картины, изображающие Наполеона III и Евгению (Fayolle G. Histoire du Périgord. Périgueux: Pierre Fanlac, 1984. T. 2. P. 254–255).

1214

Villes haussmaniennes. Bordeaux, Lille, Lyon, Marseille / P. de Moncan, Cl. Heurteux dir. Paris: Les éditions du Mécène, 2003.

1215

На выборах 1869 года они избрали депутатов-республиканцев.

1216

У этого процесса есть известное сходство с тем, что происходило с королевскими статуями в начале Французской революции (см.: Clay R. Iconoclasm in Revolutionary Paris).

1217

В Бордо 9 октября 1852 года Луи-Наполеон Бонапарт произнес речь, где сказал, что ради мира и безопасности Франции необходимо вернуться к империи. — Примеч. пер.

1218

Об этом понятии и его возможном использовании в историографии см. недавную работу, впрочем посвященную в основном античности: Michel d’Aboville C., Rivière Y. Faire parler et faire taire les statues: de l’invention de l’écriture à l’usage de l’explosif. Rome: Collection de l’École française de Rome, 2017.

1219

Castagnary, Grousset P., Ranc A., Sarcey F. Le Bilan de l’année 1868. Paris: Armand Le Chevalier, 1869. P. 51–52.

Выбор морковок объяснялся, по-видимому, тем, что по-французски слово «морковь» (carotte) означало на казарменном арго хитрость, позволяющую уклоняться от исполнения уставных обязанностей. — Примеч. пер.

1220

Girault J. Bordeaux et la Commune, 1870–1871, Mouvement ouvrier et idéologie républicaine au moment de la Commune de Paris. Périgueux: Fanlac, 2009.

1221

Enquête parlementaire sur les actes du gouvernement de la Défence nationale. Vol. 7. Dépêches télégraphiques officielles. Versailles: Cerf et fils, 1875. P. 311.

1222

Guetton J. Six mois de drapeau rouge à Lyon.

1223

Цит. по: Actes du gouvernement de la défense nationale (du 4 septembre 1870 au 8 février 1871). Paris: Librairie des publications législatives. 1876. T. 2. P. 7–8.

1224

Шарлемань-Эмиль де Мопá (1818–1888) был в 1860 году назначен Наполеоном III на должность «администратора» (с бóльшими правами, чем у префекта) департамента Буш-дю-Рон для проведения перестройки Марселя по образцу оссмановской перестройки Парижа; на этом посту Мопá оставался шесть лет. — Примеч. пер.

1225

Aubray M., Michelesi S. Histoire des événements de Marseille du 4 septembre 1870 au 4 avril 1871. Marseille: Samat, 1872. P. 14–15.

1226

Статуя Наполеона III в мундире, императорской мантии и со всеми регалиями была в 1861 году выставлена в Салоне, а затем установлена в Марселе.

1227

Le peuple souverain. 1848. 12 mai.

1228

Le peuple souverain. 1848. 22 avril.

1229

AN C*2413.

1230

Le Rappel. 1870. 7 septembre.

1231

Ibid.

1232

Le Rappel. 1870. 7 septembre.

1233

La Révolution lyonnaise du 4 septembre 1870 au 8 février 1871: rapport fait au nom de la commission d’enquête sur les actes du gouvernement de la Défense nationale. Paris: Lachaud, 1873. P. 223.

1234

Le Père Duchesne. 29 Floréal an 79.

1235

Gell A. L’art est ses agents.

1236

Вышеупомянутый Дюмулен свидетельствует: «Я нижеподписавшийся объявляю, что имел серьезную причину отдать приказ о снятии с пьедестала статуи герцога Орлеанского во внутреннем дворе Лувра, поскольку один из национальных гвардейцев выстрелил в бронзовое изваяние из ружья, а также получил я известие, что с поста на улице Гранж-Бательер направляются в Лувр люди, желающие эту статую истребить» (Dossier Odoin Jean-Claude //Archives de la préfécture de police. AA 405).

1237

На цоколе уже 26 февраля появляется надпись: «Гражданам, отдавшим жизнь за свободу, благодарная Республика. 23, 24 февраля 1848 года».

1238

Фонтан, украшенный памятником Мольеру, был открыт в 1844 году на пересечении улиц Ришелье и Мольера, напротив дома, где комедиограф скончался в 1673 году. — Примеч. пер.

1239

Le Peuple. 1848. 1 mars.

1240

Письмо Александра Дюма в газету «Пресса» (La Presse) от 7 марта 1848 года, опубликованное 16 мая 1848 года в газете «Месяц» (Le Mois).

1241

AN BB 18 1462, dossier 5546.

1242

В особенности памятника Людовику XVI на нынешней площади Согласия и памятника герцогу Беррийскому в сквере Лувуа — оба к 1830 году еще не были закончены.

1243

Thompson E. P. The moral economy of the English crowd in the eighteenth century // Past and Present. 1971. № 50. P. 76–136.

1244

Заседание от 27 апреля 1871 года (Journal des journaux de la Commune. P. 183).

1245

Ibid.

1246

Malon B. La troisième défaite du prolétariat français. Neuchâtel: Guillame, 1871. P. 329.

1247

Заседание 5 мая 1871 года (Journal des journaux de la Commune. P. 372).

1248

Cabet É. Révolution de 1830 et situation présente (septembre 1832). Paris: Auguste Mie, 1832. P. 186; Archives parmementaires de 1797 à 1860. Séance du 17 mars 1832. Paris: Dupont, 1890. 2e série. T. 76. P. 495.

1249

О понятии «взрывчатой памяти» см.: Baczko B. La Pologne de Solidarité: une mémoire explosive // Les imaginaires sociaux. Mémoires et espoirs collectifs. Paris: Payot, 1984. P. 185–239.

1250

Петиция Арно от 17 февраля 1831 года (AN C*2413).

Королевская площадь — ныне Вогезская. «Прекраснейшее из свершений отца Людовика XIII, Генриха IV» — Нантский эдикт (1598), даровавший вероисповедные права протестантам. — Примеч. пер.

1251

Prentout H. Caen en 1830.

Драгонады — практиковавшийся в царствование Людовика XIV принудительный постой войск в домах французских гугенотов с целью вынудить их перейти в католичество. — Примеч. пер.

1252

Цит. по: Denquin M. À propos de la colonne de Louis XVIII // Bulletin de la Société Historique du Calaisis. 1920. Avril. P. 14–16.

1253

Le Vengeur. 1871. 17 avril.

1254

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune. P. 310.

1255

Цит. по: Rougerie J. Comment les Communards voyaient la Commune // Le Mouvement social. 1961. № 37. Octobre — décembre.

1256

Они приведены в довольно расплывчатой форме в газете «Друг религии и короля» (L’Ami de ma religion et du roi).

1257

L’Ami de ma religion et du roi. 1830. Août. T. 65. P. 1447.

1258

AN BB22 51–66.

1259

Gazette des tribunaux. 1831. 22 avril.

1260

Le Républicain. 1871. 17 mai (статья Анри Вриньо, близкого к Адольфу Тьеру).

1261

Audebrand Ph. Histoire intime de la révolution du 18 mars. Paris: Dentu, 1871. P. 243.

1262

Протокол занятия церкви Святой Маргариты клубом Пролетариев одиннадцатого округа (Le Prolétaire. 1871. 19 mai).

1263

Отрывок из афиши, повешенной полицейским комиссаром Ле Муссю на дверях церкви Святого Петра на Монмартре, закрытой по его приказу 9 апреля 1871 года: «Ввиду того что священники — бандиты, а церкви — притоны, где они морально истребляли массы…» (Blanchecotte M. Tablettes. P. 72).

1264

La Montagne. 1871. 21 avril.

1265

26 апреля 1871 года в клубе Женщин-патриоток в церкви Святого Ламберта в Вожираре «одна гражданка назвала Богоматерь шлюхой и утверждала, что все женские конгрегации не что иное, как бордели» (см.: Fontoulieu P. Les églises de Paris. P. 165).

1266

Maroteau G. Mgr l’archevêque de Paris // La Montagne. 1871. 21 avril.

1267

Об интенсивности и сложности этого антирелигиозного иконоборчества см.: Vovelle M. La Révolution contre l’Église. De la Raison à l’Être Suprême // Bruxelles: Complexe, 1988; Baciocchi S., Julia D. Reliques et Révolution française.

1268

Le Cri du peuple. 1871. 15 mai.

1269

«Вскоре религиозное образование исчезнет из школ Парижа. Тем не менее во многих школах сохраняется память об этом образовании в виде распятий, мадонн и прочих символов. Учителям и учительницам следовало бы удалить эти предметы, присутствие которых оскорбляет свободу совести» (Заявление комитета по образованию от 11 мая 1871 года).

1270

Avis de la mairie du 18e arrondissement aux directeurs et directrices des écoles. 10 mai 1871 // Le Cri du peuple. 1871. 19 mai.

Жан-Батист Клеман (1836–1903), поэт-песенник и коммунар, сочинил песню «Время вишен», сразу сделавшуюся очень популярной, до 1871 года, а позднее, уже после разгрома Коммуны, посвятил ее девушке по имени Луиза, помогавшей коммунарам на баррикадах. — Примеч. пер.

1271

Maison des Frères ignorantins et de la doctrine chrétienne. Rue Bernard // Le Prolétaire. 1871. 5, 19 mai.

1272

Le Réveil du peuple. 1871. [11?] mai; цит. по: Reclus É. La Commune du Paris au jour le jour. P. 275.

1273

Луи Детомб-Руссель, мэр с 1822 года. Он будет отставлен месяцем позже, 6 сентября 1830 года.

1274

AD Nord. M137/1.

1275

См., например, донос на мэра коммуны Кабриес (департамент Буш-дю-Рон), который в августе 1830 года не сразу вывесил на домах трехцветные знамена (1М572).

1276

Во всяком случае так было в департаментах Йонна, Изер и Верхняя Марна; см.: Lignereux A. Force à la loi? P. 354.

1277

О ситуации в Лионе в 1848 году см.: Robert V. Faut-il détruire une statue pour rétablir l’ordre? См. также старую работу: Dutacq F. Histoire politique de Lyon pendant la révolution de 1848. Paris: Cornély, 1910.

1278

Le Censeur. 1848. 26 mars.

1279

Ibid.

1280

L’Organisateur lyonnais. 1848. 5 avril.

1281

См.: Robert V. Faut-il détruire une statue pour rétablir l’ordre?

1282

Le Peuple souverain. 1848. 3 mai.

1283

Lévy-Schneider L. Les débuts de la Révolution de 1848 à Lyon, à propos d’un ouvrage récent // Revue d’histoiremoderne et contemporaine. 1911. T. 15. № 1. P. 57.

1284

Ibid. P. 58.

1285

Le Patriote lyonnais. 13 avril 1848.

1286

Le Peuple souverain. 22 avril 1848.

1287

См.: Hayat S. 1848. Quant la République était révolutionnaire. Citoyenneté et représentation. Paris: Seuil, 2014.

1288

По этому поводу упоминаются даже «делегаты из Парижа, присланные гражданином Бланки» (Le Salut public. 1848. 12 mai).

1289

Le Salut public. 1848. 11 mai.

1290

Ibid.

1291

Le Salut public. 1848. 12 mai.

1292

Ibid.

1293

Le cheval de bronze // Le Peuple souverain. 1848. 11 mai.

1294

Письмо Анри Бернара Огюсту Бернару от 11 мая 1848 года (Revue d’histoire de Lyon. 1913. P. 189).

1295

Le Censeur. 1848. 12 mai.

1296

La Liberté. 1848. 16 mai.

1297

Письмо Этьенна Рено (Le Peuple souverain. 1848. 12 mai).

1298

La Tribune lyonnaise. Revue politique, sociale, industrielle, scientifique et littéraire des intérêts des travailleurs. 1848. 20 mai. О Шастене и «Эхе фабрики» см.: Frobert L. Les canuts, ou la démocratie turbulente. Lyon 1831–1834. Paris: Tallandier, 2009.

1299

La Tribune lyonnaise. 1848. 20 mai.

1300

Письмо Альфреда Буллено, бывшего редактора «Социальной революции», редактору «Суверенного народа» от 13 мая 1848 года.

1301

Le Peuple souverain. 1848. 13 mai.

1302

Постановление Мартена Бернара гласило: «Граждане, надлежит ли убрать конную статую Людовика XIV с площади Белькур или ее надлежит оставить на этой площади? Смотреть ли на дело с точки зрения политической или с точки зрения художественной, только правительству принадлежит право решать подобный вопрос. Следовательно, генеральный комиссар Республики помещает этот памятник под защиту лионского населения до тех пор, пока правительство не примет общего решения по всем подобным вопросам. Дано в Лионе 10 мая 1848 года».

1303

Удалить коня требуют Демократический клуб квартала Вез (Le Censeur. 1848. 15 juillet) и Парижский демократический клуб (Le Peuple souverain. 1848. 16 juillet).

1304

Riegl A. Le culte moderne des monuments, son essence et sa genèse. Paris: Seuil; Poulot D. Surveiller et s’instruire.

1305

Он сражался на баррикадах в 1830 и 1832 годах, в феврале и в июне 1848-го, в декабре 1851 года и во время Коммуны в 1871 году.

1306

Garnier-Pagès L.‐A. Histoire de la Révolution de 1848. 2e éd. Paris: Pagnerre. T. 5. P. 258.

1307

Archives de la Préfecture de Police (AA400).

1308

Le Peuple souverain. 1848. 12 mai.

1309

Séance de la Commune du 12 mai 1871 // Journal des journaux de la Commune. P. 505.

1310

Poulot D. Musée, nation, patrimoine. См. также о роли Курбе как покровителя искусств в 1870–1871 годах: Tillier B. La Commune de Paris, révolution sans images? P. 39 sq.

1311

Fournier É. L’iconoclasme singulier de la Commune.

1312

Blanc L. Histoire de dix ans. T. 2. P. 275.

1313

Journal des artistes. 1831. 20 février.

1314

Aulard A. Souvenirs du 4 septembre 1870 // La Révolution française. Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1920. T. 73. P. 264.

1315

С точки зрения правоверных католиков, этот акт узаконенного святотатства выглядел особенно скандально. В палату депутатов была даже подана по этому поводу протестующая петиция.

1316

«Выписка из счетов, представленных рабочими нижеперечисленными, проверенных и подписанных архитектором нижеподписавшимся, касательно денег, потраченных на работы, произведенные по запросу вышеуказанного архитектора во исполнение приказаний г-на мэра города Лилля об уничтожении и удалении из кладовой памятников, статуй и портретов герцога Беррийского и короля Людовика XVIII, а равно и о разрушении лилий и других эмблем свергнутой династии, находившихся на зданиях и публичных заведениях города Лилля» (март 1831 года; AD Nord M137/2).

1317

См.: Derode V. Histoire de Lille et de la Flandre wallonne. Lille: Librairie de Vabackere, 1848. P. 394–396. Надгробие было в основном восстановлено; сегодня его можно увидеть в одной из часовен церкви Святого Маврикия.

1318

Prentout H. Caen en 1830. P. 110.

1319

Sarazin Ch. La place royale de Reims. Reims: L. Monce, 1911. P. 115–116.

1320

Петиция Шолле, б. д. [1831] (AN C*2413).

1321

Например, часть барельефа на памятнике Мальзербу в Консьержери, изображающая встречу Людовика XVI со своими адвокатами, была покрыта шпаклевкой в феврале 1848 года (Ami de la religion et du roi. 1848. 28 février. T. 136. P. 506).

1322

Gazette des tribunaux. 1831. 17 février.

1323

Письмо префекта полиции Бода префекту департамента Сена от 23 февраля 1831 года (AN F21 578).

1324

Senisse M. Les carnets d’un fédéré. P. 128.

1325

Fontaine P.‐F.‐L. Journal. T. 2. P. 882.

1326

См. об этом: Savoy B. Patrimoine annexé: les bien culturels saisis par la France en Allemagne autour de 1800. Paris: Éditions de la Maison des sciences de l’homme. 2003, а также более позднюю беседу с автором этой монографии: https://laviedesidees.fr/La-memoire-restituee-des-oeuvres-volees.html.

1327

См. о другом типе общественного пространства: Boutry Ph. Une théologie de la visibilité. Le projet zelante de resacralisation de Rome et son échec (1823–1829) // Cérémonial et rituel à Rome. P. 317–367.

1328

Письмо за подписью «друг скульптора Лемо» в газету «Общественное спасение» (Le Salut public. 1848. 12 mai).

1329

См.: Haskell F. Les musées et leurs ennemis // Actes de la recherche en sciences sociales. 1983. T. 49. P. 103–106; Labrusse R. Muséophobies. Pour une histoire du musée du point de vue de ses contempteurs // Romantisme. 2016. № 173. P. 68–78.

1330

Jarrige F. Au temps des «tueuses de bras».

1331

Французское слово cruche означает в прямом смысле кувшин, а в переносном — человека тупого и невежественного; кроме того, к свергнутому королю Карлу Х применяли пословицу «Tant va la cruche à l’eau qu’à la fin elle se casse» (Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить). — Примеч. пер.

1332

Обыгрывается одинаковое произношение французских слов seau — ведро и sceau — печать. — Примеч. пер.

1333

Gazette de tribunaux. 1830. 7 novembre (по поводу повреждения креста в городе Бурж).

1334

Phayer M. J. Politics and Popular Religion.

1335

См.: Kroen Sh. Politics and Theater. P. 221.

1336

Например, в Монпелье в октябре 1830 года (AD Héraut. 1М895) и в Тулоне в ноябре 1830 года (Ami de la religion et du roi. T. 66. P. 136).

1337

Например, в Бресте; см.: Maupied F.‐L.‐M. Vie de Mgr Graveran, évêque de Quimper et Léon. Vannes: Lamarzelle, 1856. P. 56–57.

1338

Ami de la religion et du roi. T. 66. P. 513.

1339

Sevrin E. Les missions religieuses. P. 23.

1340

Ami de la religion et du roi. T. 68. P. 407.

1341

Mélanges occitaniques. 1831. T. 1. P. 240.

1342

Ami de la religion et du roi. T. 65. Р. 370.

1343

См.: Champ N. La religion dans l’espace public.

1344

AN F7 6780. AD Gard. 1M221 (благодарю Пьера Триомфа, указавшего мне на это архивное дело); Ami de la religion et du roi. T. 70. P. 423 (novembre 1831 — février 1832).

1345

Петиция от 15 октября 1830 года (AD Hérault. 1M895).

1346

AN F7 6780. См. также: Debant R. L’admistration préfectoriale et les catholiques de Nîmes d’après la correspondance du préfét Chaper (1830–1831) // Annales historiques de la Révolution française. 1984. № 258. P. 541–555.

1347

Langlois C. La conjoncture miraculaire à la fin de la Restauration. Migné, miracle oublié // Revue d’histoire de la spiritualité. 1973. T. 49. № 2. P. 227–242; см. также более общий взгляд на проблему: Marx J. Le péché de la France. Surnaturel et politique au XIXe siècle. Bruxelles: Éditions du centre d’action laïque, 2005.

1348

Vrindts, abbé. La Croix de Migné, vengée de l’incrédulité et de l’apathie du siècle. Paris: Librairie ecclésiastique de Rusand, 1829.

1349

Ср. определение распятия в книге Альфонса Дюпрона (Dupront A. Du sacré).

1350

Christin O. Une révolution symbolique. P. 175 sq.

1351

См. об этом: Fureix E. La France des larmes. P. 168–218.

1352

Ami de la religion et du roi. T. 68. Р. 103.

1353

См.: Le Mémorial de Toulouse. 26 octobre 1830.

1354

См. гл. 1.

1355

См.: Fureix E. La France des larmes. P. 215 sq.

1356

Отменой статей 4 и 5 закона от 19 января 1816 года.

1357

Они не касаются смерти Людовика XVI и, следовательно, не изображают его в виде мученика, в отличие, например, от статуи работы Бозио, находящейся ныне в парижской Искупительной часовне.

1358

AD Hérault. 1M898; AD Montpellier 1M14.

1359

Донесение комиссара полиции Давьона мэру Монпелье «о событиях вечера 18 июля 1831 года» (AD Hérault. 1M898).

1360

Мэр Зоэ Гранье и префект Фюмерон д’Ардёй ведут дискуссию на повышенных тонах; см.: AD Montpellier 1M14.

1361

Письмо префекта департамента Эро мэру Монпелье от 15 июля 1831 года (AD Montpellier 1M14).

1362

Обращение префекта департамента Эро к гражданам Монпелье от 19 июля 1831 года (AD Hérault. 1M898).

1363

Pollak M. Mémoire, oubli, silence // Pollak M. Une identité blessée, études de sociologie et d’histoire. Paris: Métailié, 1993. P. 15–39.

1364

Донесение супрефекта города Оранж префекту департамента Воклюз от 20 января 1831 года (1М904).

1365

Ibid.

1366

Донесение супрефекта Оранжа префекту Воклюза от 15 октября 1831 года (AD Vaucluse. 1M904).

1367

Памятник ему был установлен в его родном городе Брив по публичной подписке.

1368

Dupront A. Du sacré; Boutry Ph. Une recharge sacrale. Restauration des reliques et renouveau des polémiques dans la France du XIXe siècle // Reliques modernes. Cultes et usages chrétiens des corps saints des Réformes aux révolutions / Ph. Boutry, P.‐A. Fabre, D. Julia dir. Paris: Éditions de l’EHESS, 2009. P. 121–173.

1369

Le Mémorial bordelais. 1831. 12, 15, 16 fevrier.

1370

Более того, в церкви устраивают сбор пожертвований в пользу королевских гвардейцев, раненных во время этой революции.

1371

См., в частности, речь Одилона Барро в палате депутатов 18 февраля 1831 года. О сакральности тех, кто погиб в июле 1830 года, и их могил см.: Fureix E. La France des larmes. P. 291–304.

1372

См.: Bulletin de Paris. 15 février 1831 (AN F7 12329).

1373

Описание дальнейших событий см.: Bulletin de Paris. 1831. 15 février; Apponyi R. Journal. Paris: Plon; Nourrit, 1913. T. 1; Relation officielle de tous les événements qui ont eu lieu à Paris dans les journées des 14, 15 et 16 février 1831. Paris: Gauthier, 1831; Relation exacte des événements qui ont eu lieu dans Paris pendant les journées de 14, 15 et 16 février 1831. Paris: Dentu, s. d.

1374

Limouzin-Lamoth R. La dévastation de Notre-Dame et de l’archevêché de Paris en février 1831 // Revue d’histoire de l’Église de France. 1964. T. 147. P. 125–134.

1375

Apponyi R. Journal. T. 1. P. 422; Discours d’Odilon Barrot à la Chambre des députés le 18 fevrier 1831 (Journal des débats. 1831. 19 février).

1376

Discours de Baude à la Chambre des députés le 18 février 1831 (Journal des débats. 1831. 19 février).

1377

Faure A. Mouvements populaires et mouvements ouvriers à Paris. 1830–1834 // Le Mouvement social. 1974. Juillet — septembre. P. 51–92.

1378

L’Ami de la religion et du roi. T. 67. P. 126.

1379

Fontaine P.‐F.‐L. Journal. T. 2. P. 882–883.

1380

Discours du baron de Schonen à la Chambre des députés le 22 février 1831 (Journal des débats. 1831. 23 février).

1381

В Париже в последние три дня карнавала шумная и яркая толпа водила по улицам откормленного быка, которого убивали вечером последнего дня карнавала. — Примеч. пер.

1382

Имеются в виду события осени 1793 и начала 1794 года (года II согласно революционному календарю), когда усились гонения на Церковь: многие священники, монахи и монахини были убиты, храмы закрыты, колокольни разрушены, колокола и серебряная утварь переплавлены. — Примеч. пер.

1383

Montalembert Ch. de. Journal intime inédit. Paris: CNRS Éditions, 1990. T. 2. P. 146.

1384

Ozanam F. Lettres. Paris: Klincksieck, 1997. T. 5. P. 16.

1385

Донесение лейтенанта жандармерии коммуны Сен-Кале от 18 февраля 1831 года (AN F7 6782).

1386

Mélanges occitaniques. 1831. T. 1. P. 577.

1387

Циркуляр министра народного просвещения и вероисповеданий Барта от 22 февраля 1831 года, адресованный префектам, гласил: «Господин префект, поскольку лилии могут пробуждать воспоминания, способные поддерживать или возбуждать смятение в умах, правительству пришлось приказать удалить их изо всех мест и со всех памятников, где они представали взорам публики. Посему настоятельно прошу Вас договориться с церковными иерархами вашего департамента об удалении лилий со всех религиозных памятников и церковной утвари и в то же самое время взять необходимые меры к тому, чтобы избежать значительных повреждений имущества. Примите, господин префект, уверения в совершеннейшем к Вам почтении».

1388

Муниципалитет Марселя 17 октября 1823 года проголосовал за возведение триумфальной арки «в честь блистательных побед, одержанных в Испании французской армией и ее славным предводителем, Его Королевским Высочеством герцогом Ангулемским».

1389

Pellizone J. Souvenirs. T. 3. P. 187.

Наследник престола во Франции носил титул дофина (dauphin), который произошел от изображения дельфина (dauphin) на одном из средневековых гербов; с 1824 года титул дофина носил старший сын Карла Х герцог Ангулемский; после Июльской революции оба были изгнаны из Франции. — Примеч. пер.

1390

См., например, переписку по этому поводу мэров с префектом департамента Эро (AD Hérault. 1M897).

1391

Письмо супрефекта коммуны Рошешуар префекту департамента Верхняя Вьенна от 3 октября 1831 года (AD Haute-Vienne. 4M20).

1392

Рапорт жандармерии от 30 мая 1832 года (AN F7 6783).

1393

Mélanges occitaniques. 1831. T. 2. Р. 124–126.

1394

Ibid. P. 461.

1395

Во время Июльской революции он играл роль посредника между Карлом Х и либеральными депутатами.

1396

Циркулярное письмо министра общественных работ префектам от 17 августа 1832 года (AD Vaucluse. M904; AD Loire-Inférieure. 1M222).

1397

См. на этот счет в гл. 2 разделы, посвященные «взору контрреволюции».

1398

См. об этом: Karila-Cohen P. L’état des esprits.

1399

Донесение мэра коммуны Леже префекту департамента Нижняя Луара от 6 апреля 1831 года (AD Loire-Inférieure. 1M93).

1400

Этой коммуне статую преподнес в эпоху Реставрации тогдашний префект в память о значительной роли, сыгранной ею в вандейских войнах.

1401

Balzac H.de. Œuvres diverses. Paris: Gallimard, 1996. T. 2. P. 1035–1038.

1402

После рассмотрения иска в Кассационном суде.

1403

La Mode de Paris. Octobre 1834 — janvier 1835. T. 4. P. 63–64.

1404

Вывод, сделанный на основании жандармских донесений (AN F7 6779–6784), а также подсерии ВВ18 и серий М и U департаментских архивов.

1405

«Долой тряпки!» — такие крики раздаются во время боя быков в Эмарге (департамент Гар) в 1833 году (AN F7 6780).

1406

См.: Hemardinquer J.‐J. Carnaval et politique au XIXe siècle // Le carnaval, la fête et la communication. Nice: Éditions Serre, 1985. P. 143–164.

1407

AN F7 6782.

1408

AN F7 6783; AN F7 6784.

Луи VI Анри де Бурбон-Конде (1756–1830), принц крови, в 1829 году завещал огромное состояние своему внучатому племяннику и крестнику, младшему сыну Луи-Филиппа герцогу Омальскому. 27 августа 1830 года, через месяц после восшествия Луи-Филиппа на престол, герцог погиб при загадочных обстоятельствах: он был найден повешенным на оконной задвижке, причем ноги его касались земли. Легитимисты обвиняли в убийстве Луи-Филиппа, который якобы узнал о намерении принца, разочарованного результатами революции, переписать завещание. На самом деле принц, скорее всего, погиб от рук своей любовницы баронессы де Фёшер. — Примеч. пер.

1409

См. судебное дело в архиве департамента Атлантическая Луара (AD Loire-Atlantique. 7U110).

1410

Cour des Pairs. Attentat du 15 octobre 1840. Procédure. Dépositions des témoins. Paris: Imprimerie royale, 1841. P. 436.

1411

См.: Frondizi A. Paris au-delà de Paris. Urbanisation et révolution dans l’outre-octroi populaire, 1789–1860. Thèse de doctorat sous la direction de F. Bourillon et J.‐F. Chanet. Institut d’études politiques de Paris, 2018.

1412

См.: Gazette des tribunaux. 1841. 27 mai.

1413

Frondizi A. Op. cit. P. 404–407.

1414

См.: Le Gall L. Quarante-huit au miroir de Trente.

1415

См.: Lignereux A. Force à la loi? P. 400 sq.

1416

Рапорт жандармов от 23 марта 1831 года (AN F7 6784).

1417

См.: Triomphe P. 1815. La Terreur blanche P. 98, 194.

1418

Gazette des Tribunaux. 21 octobre 1831.

1419

Герцогиня Беррийская, мать герцога Бордоского, которого легитимисты считали законным наследником престола, в 1832 году вернулась во Францию из эмиграции и попыталась поднять в Вандее роялистское восстание ради передачи короны своему сыну, но попытка окончилась неудачей, а сама герцогиня была арестована. — Примеч. пер.

1420

AN F21 4382.

1421

Procès de Prosper, ouvrier tailleur, et de Laporte, vermicellier, condamnés pour les événements des 5 et 6 juin. Paris: Rouanet, 1832. P. 9.

1422

Cour des pairs. Affaire du mois d’avril 1834. Réquisitoire de M. le Procureur général présenté à la Cour le 8 décembre 1834. Paris: Imprimerie nationale, 1835. P. 635.

1423

«Конфиденциальное донесение о причинах волнений в коммуне Курмонтерраль и единственном способе положить им конец», сочинение мэра коммуны, без даты (декабрь 1830) (AD Hérault. 1M895).

1424

Ibid.

1425

Иона 3: 4. — Примеч. пер.

1426

AD Bouche-du Rhône. 3U 31160; 1M576. О серии политических конфликтов в департаменте Буш-дю-Рон см.: Clay S. Les réactions du midi: conflits, continuités et violences // Annales historiques de la Révolution française. 2006. № 345. P. 55–91.

1427

В этих мастерских ткачи изготовляли дешевую продукцию, и потому лионские рабочие видели в них опасных и нечестных конкурентов.

1428

Явления, хорошо изученные историками за последние три десятка лет. О разрушении машин см.: Jarrige F. Au temps des «tueuses de bras».

1429

Poirrier Ph. En marge d’un centenaire: Saint Bernard et la municipalité de Dijon. Du héros à l’anti-héros, XIXe—XXe siècles // Revue d’histoire de l’Église de France. 1991. T. 77. № 199. Р. 385–395.

1430

Suppression et mutilation de monuments // Annales archéologiques. 1848. T. 8. P. 281.

1431

См.: Mension-Rigau É. Singulière noblesse. L’héritage nobiliaire dans la France contemporaine. Paris: Fayard, 2015.

1432

Это произошло 28 февраля 1848 года; см. донесение супрефекта, процитированное в: https://saumur-jadis.pagesperso-orange.fr.

1433

AD Bouche-du-Rhône. 3U3 1175.

1434

Переписка прокуроров, политическая пресса, донесения префектов.

1435

Le Censeur. 1848. 4 novembre.

1436

«Неописуемый акт вандализма был совершен в Бурже в ночь с 12 на 13 ноября. Виновные в этом злодеянии взобрались на стены архиепископского дворца и опрокинули на землю статую Братства, которую местный художник создал нарочно для праздника, устроенного в августе национальными гвардейцами Буржа в честь второго легиона парижской национальной гвардии. Статуя в результате этого чудовищного надругательства превратилась в бесформенную груду гипса» (Le Censeur. 1848. 21 novembre).

1437

Письмо генерального прокурора апелляционного суда в Пуатье министру юстиции от 13 апреля 1848 года (AN BB18 1463).

1438

Письмо генерального прокурора апелляционного суда в Ренне министру юстиции от 7 декабря 1848 года (AN BB18 1463).

1439

AN BB18 1463.

1440

Письмо генерального прокурора апелляционного суда города Анже министру юстиции от 25 апреля 1848 года (AN BB18 1462).

1441

AD Haute Vienne. 6U 1384.

1442

См. в гл. 1 раздел «Деревья свободы против миссионерских крестов». Впрочем, в этом случае нельзя говорить об иконоборчестве в прямом смысле слова, поскольку целостность деревьев не нарушается.

1443

Le Censeur. 1848. 4 novembre.

1444

См., в частности: Ihl O. L’urne et le fusil. Sur les violences électorales lors du scrution du 23 avril 1848 // Revue française de science politique. 2010. T. 60. № 1. Р. 9–35; шире о разном понимании гражданственности после 1848 года см.: Hincker L. Citoyens-combattants à Paris.

1445

Le Gall L. Quarante-huit au miroir de Trente.

1446

«Г-н Гийерм, кюре в Клебере <…> разорвал бюллетень, который увидел в руках гражданина Жана Эрри, торговца напитками <…>, и послал его к себе домой за другим» (цит. по: Le Gall L. Quarante-huit au miroir de Trente).

1447

Это произошло в Гарлане (департамент Финистер) и в Вильнёве (департамент Аверон).

1448

См.: Ihl O. Une autre représentation.

1449

Grandcoing Ph. La baïonnette et le lancis. Crise urbaine et révolution à Limoges sous la Seconde République. Limoges: PULIM, 2002. P. 162.

1450

Jouthe E. Catharsis et transformation sociale dans la théorie politique de Gramsci. Montréal: Presses universitaires du Québec, 1990. P. 57–58.

1451

Письмо школьного учителя из Жонкеретта префекту департамента Воклюз от 29 апреля 1849 года (AD Vaucluse. 1M750).

1452

То есть, согласно тогдашнему ироническому определению, оппортунист, примкнувший к республиканцам лишь после провозглашения Республики. — Примеч. пер.

1453

Письмо Леона Фоше Генри Риву от 13 марта 1850 года (Faucher L. Biographie et correspondance. Paris: Guillaumin, 1875. T. 1. P. 263).

1454

Ibid. P. 245.

1455

Об этих провокациях см. подробнее в: McPhee P. Les semailles de la République; Bezucha R. Mask of Revolution. A Study of Popular Culture during the French Second Republic // Revolution and Reaction. 1848 and the Second French Republic / R. Price éd. London: Croom Helm, 1975. P. 236–253.

1456

McPhee P. Les semailles de la République. P. 212.

1457

Lignereux A. Force à la loi? P. 567 sq.

1458

См.: Robert V. Faut-il détruire une statue pour rétablir l’ordre?

1459

См.: Le Peuple Souverain. 1848. 17–18 avril.

1460

Baridon L. Sculpter l’indicible.

1461

См.: Tribune lyonnaise. 1849. № 2. Avril.

1462

AM Lyon. 4WP57.

1463

L’Atelier, organe spécial des ouvriers. 1850. 30 janvier. P. 474.

1464

McPhee P. Les Semailles de la République. P. 332.

1465

В частности, в департаменте Аверон. Генерал Спарр, командовавший этим департаментом в то время, когда здесь было объявлено осадное положение, не случайно писал в январе 1852 года: «Именно вокруг деревьев свободы разыгрывалось наибольшее количество возмутительных сцен, которые в последние три года нарушали порядок в наших южных департаментах, именно вокруг них собирались участники последнего восстания» (Journal de l’Aveyron. 1852. 7 janvier).

1466

Циркулярное письмо префекта департамента Крез от 28 января 1852 года; цит. по: Villard F. Arbres de la liberté à Guéret et dans le département de la Creuse. Guéret: Imprimerie Betoulle, 1906. P. 31.

1467

McPhee P. Les Semailles de la République. P. 333.

1468

La Seconde République dans les Pyrénées-Orientales. 1848–1851. Perpignan: Direction des services d’archives, 1981. P. 54–55.

1469

Cazals R. Bonaparte est un factieux! Les résistants au coup d’État, Mazamet, 1851. Paris: Vendémiaire, 2011. P. 84–85.

1470

См.: Gribaudi M. Paris ville ouvrière. Une histoire occultée (1789–1848). Paris: La Découverte, 2014. P. 205.

1471

См., в частности: Merruau Ch. Souvenirs de l’hôtel de ville de Paris (1848–1852). Paris: Plon, 1875. P. 285 sq.

1472

Циркуляр мэрам департамента от 10 января 1852 года (AD Marne. 30M92).

1473

Доклад мэра коммуны Бюзиньярг (AD Hérault. 1M996).

1474

Цит. по: Loliée F. Frère d’empereur. Le duc de Morny et la société du Second Empire. Paris: Émile Paul, 1909. P. 135.

1475

В административных архивах Второй империи сообщения об иконоборческих жестах крайне редки. Государство уже уничтожило все подрывные знаки в 1849–1852 годах. Со своей стороны, в протестном репертуаре оппозиционеров, претерпевавшем существенную перестройку в 1860‐е годы, при либеральной Империи, иконоборчество занимало место сугубо маргинальное.

1476

Le Rappel. 11 septembre 1870.

«Человек в сером сюртуке» — Наполеон I. — Примеч. пер.

1477

Le Rappel. 1 octobre 1870.

1478

О его позиции см.: Tillier B. La Commune de Paris: révolution sans images? P. 39–40.

1479

Цит. по: Courbet et la colonne Vendôme. Plaidoyer pour un ami mort, par Castagnary. Paris: Dentu, 1883. P. 31.

1480

Le Rappel. 1870. 26 octobre.

1481

Суббота 22 октября 1870 года: «Вчера безумцы свалили с пьедестала и сбросили в Сену статую Наполеона I, стоявшую на круглой площади в Курбевуа» (Lettres et notes intimes, 1870–1871 / Recueillies par A. de Mazade. Beaumont-sur-Oise: Imprimerie de Paul Frémont, 1892. P. 174).

1482

См., в частности, доклад архитектора Леблана 23 сентября 1870 года (AN F21 1566).

1483

См. письмо министра внутренних дел Жюля Симона архитектору Лефюэлю, руководившему работами в Лувре и Тюильри, от 13 января 1871 года (AN F21 1566).

1484

Claretie J. Paris assiégé. 1870–1871. Paris: Goupil, 1898. P. 55; Wey F. Chronique du siège de Paris, 1870–1871. Paris: Hachette, 1871. P. 93.

1485

Письмо к Жюлю Симону от 25 сентября 1870 года; цит. по: Rials S. Nouvelle histoire de Paris. P. 472.

1486

В конце концов она окажется сначала в переднем дворе Дома инвалидов, а затем в военном лагере близ Сен-Жермен-ан-Лэ.

1487

Бронзовая копия статуи Гудона, изготовленная по подписке, объявленной газетой «Век» (Siècle) в 1867 году (Dabot H. Griffonnages quotidiens. P. 35).

1488

Недатированная прокламация мэра Артюра де Фонвьеля, адресованная «жителям одиннадцатого округа» (Les Murailles politiques françaises depuis le 18 juillet 1870 jusqu’au 25 mai 1871. Paris: Le Chevalier, 1874. P. 221).

1489

Страсбург в августе — сентябре 1870 года был осажден прусской армией и подвергался регулярным бомбардировкам; 28 сентября город был вынужден капитулировать. — Примеч. пер.

1490

См. его критику этого проекта в письме к Жюлю Симону (Correspondance de Gustave Courbet. Paris: Flammarion, 1996).

1491

Le Rappel. 1871. 1, 19, 22 mars.

1492

Gautier T. Tableaux de siège, 1870–1871. Paris: Charpentier, 1871. P. 140.

1493

Adam J. Le siège de Paris. P. 342.

1494

Проект Федерации художников, во многих отношениях независимой от Коммуны, также не предусматривает приоритетного политического обновления знаков.

1495

Tillier B. La Commune de Paris, révolution sans images? P. 59–76.

1496

См.: Decouflé A. La Commune de Paris (1871). Révolution populaire et pouvoir révolutionnaire. Paris: Cujas, 1969. P. 51–65.

1497

Brocher V. Souvenirs d’une morte-vivante. P. 184; Vuillaume M. Mes cahiers rouges. P. 145.

1498

См. яркое свидетельство в кн.: Dabot H. Grifonnages quotidiens. P. 175.

1499

Allemane J. Mémoires d’un communard: des barricades au bagne. Paris: Librairie socialiste, 1906. P. 61.

1500

Ibid.

1501

См. недавнюю статью: Tardy J.‐N. Les funérailles de l’utopie. Les obsèques officielles de Pierre Leroux et la Commune de Paris // Revue historique. 2017. № 3. Р. 589–618.

1502

Journal officiel de la Commune. 1871. 7 avril.

1503

См.: Ross K. L’imaginaire de la Commune. P. 31.

1504

Афиша, извещающая о сожжении гильотины, никогда еще не цитировалась, а между тем она представляет большой интерес: «Узнав, что в настоящий момент изготовляется новая гильотина, заказанная и оплаченная отвратительным правительством, которое было свергнуто <…> подкомитет одиннадцатого округа завладел этими верными орудиями монархической власти и постановил уничтожить их раз и навсегда. По этой причине ради очищения округа и освящения свободы гильотины будут сожжены на площади перед мэрией 6 апреля 1871 года в десять часов утра».

1505

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune. P. 135.

Господин Парижский — старинное название палача. — Примеч. пер.

1506

Vuillaume M. Mes cahiers rouges. P. 153.

1507

Обращение к «крупным городам», опубликованное в «неофициальной части» «Официальной газеты Коммуны» как раз в день сноса колонны, 16 мая 1871 года.

1508

См.: Fournier É. L’iconoclasme singulier de la Commune.

1509

Journal officiel de la Commune de Paris. 1871. 16 mai.

1510

См. декрет Комитета общественного спасения от 11 мая 1871 года (21 флореаля 79 года): «Г-н Тьер, именующий себя главой Французской республики, утверждает в афише, напечатанной в Версале и расклеенной в Париже по его приказу, что его армия не бомбардирует Париж, хотя ежедневно женщины и дети падают жертвами братоубийственных версальских снарядов, и призывает предателей открыть ему доступ в город, ибо чувствует абсолютную невозможность победить героическое население Парижа с помощью оружия. Вследствие сего Комитет общественного спасения постановляет: 1) движимое имущество, принадлежащее Тьеру, будет конфисковано в пользу администрации городских имуществ; 2) дом Тьера на площади Жорж будет стерт с лица земли» (Journal officiel de la Commune de Paris. 1871. 11 mai).

Площадь эта с момента своего появления в 1824 году носила название Сен-Жорж, то есть Святого Георгия; прилагательное «Святого» было упразднено при Коммуне. — Примеч. пер.

1511

Le Vengeur. 1871. 15 mai.

1512

Le Vengeur. 1871. 6 mai.

1513

Journal officiel de la Commune de Paris. 1871. 16 mai.

1514

Journal officiel de la Commune de Paris. 1871. 13 mai.

1515

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune. P. 281–282.

1516

La Commune vécue par Gaston Da Costa, condamné à mort par les conseils de guerre versaillais, 18 mars — 18 mai 1871. Paris: Ancienne Maison Quantin, 1904. T. 2. P. 276.

1517

Бульваром Преступления называли парижский бульвар Тампля, где располагались театры, в которых представлялись по преимуществу «кровавые» мелодрамы. — Примеч. пер.

1518

«Этот декрет [о часовне Бреа] довел до предела ненависть буржуазии», — пишет коммунар Бенуа Малон.

1519

Balathier-Bragelonne A. de. Paris insurgé: histoire illustrée des événements accomplis du 18 mars au 28 mai 1871. Paris: Au bureau du journal Le Voleur, 1871. P. 752.

1520

Blanchecotte M. Tablettes. P. 153.

1521

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune. P. 232.

1522

Их отзвук мы находим в дневнике Эдмона де Гонкура, который 4 мая пересказывает новость, услышанную от Верлена (который в это время работает в газетном бюро Ратуши): «Вечером узнал от Верлена вещь невероятную. Он говорит, что был вынужден биться против предложения, на котором настаивали другие, — предложения разрушить собор Парижской Богоматери».

1523

Обо всем этом см. подробнее в кн.: Fournier É. Paris en ruines. Du Paris haussmanien au Paris communard. Paris: Imago, 2008. P. 79–110.

1524

Lefrançais G. Étude sur le mouvement communaliste à Paris en 1871. Neuchâtel: Imprimerie Guillaume, 1871. P. 327.

1525

См. об этом главу «Париж в руинах» в кн.: Tillier B. La Commune de Paris, révolution sans images?

1526

Историографическую дискуссию по этому вопросу см.: Tombs R. Paris, bivouac des révolutions. La Commune de 1871. Paris: Libertalia, 2014. P. 66–73.

1527

«Народ-властелин принят как власть имущий в своем дворце», — писал свидетель-версалец (Barron L. Sous le drapeau rouge. Paris: Savine, 1889. P. 114).

Мадемуазель Агар (наст. имя и фам. Мари-Леонида Шарвен, 1832–1891) — актриса «Комеди Франсез», с начала Франко-прусской войны исполнявшая со сцены «Марсельезу»; ту же песню она исполнила и 6 мая 1871 года, за что после падения Коммуны подверглась осуждению и вынуждена была уйти из театра. — Примеч. пер.

1528

Ross K. Rimbaud, la Commune de Paris et l’invention de l’histoire spatiale. Paris: Les Prairies ordinaires, 2013; Ross K. L’imaginaire de la Commune.

1529

Rougerie J. Paris libre 1871. Paris: Seuil, 2004. P. 19.

1530

Работы Флоранс Бурийон о воздействии оссмановской перестройки на квартал Искусств и Ремесел показывают, что рабочие не столько удалялись на периферию, сколько меняли местожительство внутри родного квартала. См.: Bourillon F. Être Parisien et le rester. La Résistance des Parisiens à la rénovation urbaine du Second Empire // Être Parisien / C. Gauvard et J.‐L. Robert dir. Paris: Publications de la Sorbonne, 2004. P. 353–366.

1531

Kotànyi A., Debord G., Vaneigem R. Sur la Commune [1962] // Internationale situationniste. 1969. № 12. P. 109–111. Анри Лефевр, на которого эти строки оказали большое влияние, был обвинен ситуационистами в плагиате (Lefebvre H. La proclamation de la Commune, 26 mars 1871. Paris: Gallimard, 1965. P. 394).

1532

«Имели ли право художники единогласно защищать собор во имя вечных эстетических ценностей и в конечном счете во имя музейного духа в то самое время, когда другие люди хотели завоевать свое законное право на высказывание и бросить этим разрушением вызов обществу, которое, одерживая над ними победу, обрекало их на вечное ничтожество и молчание?» (Kotànyi A., Debord G., Vaneigem R. Op. cit.).

1533

Proudhon P.‐J. Philosophie du progrès. Programme. Bruxelles: Lebègue, 1853. P. 105.

1534

Reclus É. La Commune au jour le jour. P. 315–316.

1535

Le Cri du Peuple. 1871. 18 mai.

1536

Клуб Пролетариев назывался так, потому что заседания его проходили в здании церкви Святого Амвросия. — Примеч. пер.

1537

Barthélemy G. La colonne de la place Vendôme // Le Prolétaire. 1871. 10 mai.

1538

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune. P. 310.

1539

См. об этом работы К. Делюэрмоза (Quentin Deluermoz, в печати).

1540

Мы имеем в виду прежде всего намерение ультрароялистов сжечь приговор Людовику XVI на площади Согласия, на том самом месте, где пролилась его кровь.

1541

Le Vengeur. 1871. 17 avril.

1542

Journal officiel de la Commune. 1871. 27 avril.

1543

Journal officiel de la Commune. 1871. 27 avril.

1544

Le Vengeur. 1871. 17 avril.

1545

Le Père Duchesne. 25 germinal an 79.

1546

Le Père Duchesne. 29 floréal an 79.

1547

«Крик народа» предлагает другой вариант — «площадь Братства». О переименовании в Интернациональную площадь объявлено 16 мая.

1548

Reclus É. La Commune au jour le jour. P. 316.

1549

Le Père Duchesne. 25 germinal an 79.

1550

Передовица газеты «Пробуждение народа» (Le Réveil du peuple) за 18 мая 1871 года.

1551

Delhom J. La fédération espagnole de l’Internationale et la Commune de Paris (1871–1874) // La Commune de 1871: utopie ou modernité? / G. Larguier et J. Quaretti dir. Perpignan: Presses universitaires de Perpignan, 2000. P. 161–178.

1552

«Комитет будет способствовать нашему обновлению, приближать коммунальную роскошь и великолепное будущее Всемирной республики» (цит. по: Ross K. L’imaginaire de la Commune. P. 51).

1553

Ibid. P. 75.

1554

Dauban Ch.-A. Le fond de la société sous la Commune. P. 311.

1555

Vuillaume M. Mes cahiers rouges. P. 269.

1556

Ibid. P. 271.

1557

Le Rappel. 1871. 17 mai.

1558

Ibid.

1559

См.: Tillier B. La mort des statues. Imaginaires archaïques et usages politiques de l’iconoclasme // Iconoclasme et révolutions. P. 27–33.

1560

Reclus É. La Commune au jour le jour. P. 317.

1561

Ibid.; Thierry É. La Comédie française. Op. cit. P. 453.

1562

Le Vengeur. 17 mai 1871.

1563

Le Vengeur. 17 mai 1871.

1564

Парижские дагеротипы 1848 года или фотографии восстания в Палермо в 1860 году дают представление об уличных боях и сражениях на баррикадах, но не об иконоборческих жестах.

1565

Braquehais B. La Commune de Paris. 1871: Paris, avant pendant et après la Commune (альбом из 91 отпечатка на картоне; BNF. Qe 338). См. также: Braquehais B. Un photographe de la Commune. Saint-Denis: MAH, 2000; Lapostolle Chr. Plus vrai que le vrai. Stratégie photographique et Commune de Paris // Actes de la recherche en sciences sociales. 1988. T. 73. Juin. P. 67–76. Мы не касаемся здесь фотографий, сделанных версальцами, так как они не имеют отношения к интересующему нас присвоению суверенитета. К этой категории относится большая часть фотографий в альбомах, посвященных руинам (Аппера, Льебера и др.): пьедестал там изображен без красных знамен по углам, а значит, сфотографирован уже после победы версальцев.

1566

Lapostolle Chr. Plus vrai que le vrai.

1567

См. в особенности недавнюю статью: Deluermoz Q. Évincer Dieu de l’espace public. Наше последующее изложение очень многим ей обязано. См. также два версальских источника: Fontoulieu P. Les Églises de Paris; La Terreur et l’Église en 1871. Récits par l’abbé Delmas. Paris: Dentu, 1871. В них речь идет только о католических храмах.

1568

26 из 51. См.: Rials S. De Trochu à Thiers. P. 456–457.

1569

Сен-Жермен-л’Осеруа, Троицы, Богоматери Побед, Святого Павла Святого Людовика, Святого Августина, Богоматери Благой Вести, Святого Петра на Монмартре, Лоретской Богоматери. См.: Fontoulieu P. Les Églises de Paris.

Двойное название церкви Святого Павла Святого Людовика (именно так, без союза «и») связано с ее историей: само здание, которое до сих пор стоит в квартале Маре, на улице Святого Антония, и известно исключительно как церковь Святого Павла (даже находящаяся рядом станция метро называется Saint-Paul), было построено в XVII веке и до начала XIX века называлось церковью Святого Людовика Иезуитов; имя Святого Павла было прибавлено в 1802 году в память о церкви Святого Павла в Полях, располагавшейся неподалеку и разрушенной во время Революции. — Примеч. пер.

1570

См. об этом: Boudon J.‐O. Paris, capitale religieuse.

1571

Reclus É. La Commune au jour le jour. О вторжении в «иезуитский монастырь» на улице Ломона см.: Maury É. Mes souvenirs sur les événements des années 1870–1871. Paris: Boutique de l’Histoire éditions, 1999. P. 54–56.

1572

Le Réveil des peuples. 1871. 10 mai.

1573

См., например, дешевый иллюстрированный десятисантимовый листок под названием «Трупы в церкви Святого Лаврентия». Гравюра на дереве подписана инициалами О. Л. Имеется в виду Огюст Лансон, член Федерации художников (см.: Vuillaume M. Mes cahiers rouges. P. 290).

1574

Останки мученицы были обнаружены в римских катакомбах Святой Присциллы в 1842 году.

1575

См.: Fontoulieu P. Les Églises de Paris. P. 300. Этот эпизод, изложенный в версальских источниках, возможен, но не доказан.

1576

Святое тело (ит.). — Примеч. пер.

1577

Deluermoz Q. Évincer Dieu de l’espace public.

1578

Fontoulieu P. Les Églises de Paris. P. 31.

1579

Остенсорий, или монстранция — разновидность дароносицы, предназначенная для внелитургического почитания Святых Даров. — Примеч. пер.

1580

Deluermoz Q. Évincer Dieu de l’espace public.

1581

Ibid.

1582

Vuillaume M. Mes cahiers rouges. P. 289. Об общем контексте см.: Gagneux Y. Reliques et reliquaires à Paris (XIXe—XXe siècle). Paris: Cerf, 2007.

1583

См.: Boudon J.‐O. Paris, capitale religieuse.

1584

Rougerie J. L’espace parisien en 1871 // Bulletin de l’Institut d’Histoire économique et sociale de l’Université de Paris I. Recherches et travaux. 1977. Janvier. № 5.

1585

Клуб располагался в батиньольской церкви Святого Михаила (Le Réveil du peuple. 1871. 10 mai).

1586

Foucault M. Le corps utopique. Les hétérotopies / Postface de D. Defert. Paris: Nouvelles éditions Lignes, 2009. P. 24 (рус. пер.: Фуко М. Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2006. Ч. 3. С. 191–204).

1587

Обвиняемый, Хингельдингер, решительно отрицал все инкриминируемые ему преступления, когда предстал перед военным трибуналом (Fontoulieu P. Les Églises de Paris. Р. 102).

1588

Histoire de l’église Notre-Dame-des-Victoires depuis sa fondation jusqu’à nos jours, par l’abbé Lambert et l’abbé Buirette. Paris: Curot, 1872. P. 513–519.

1589

См. об этом: Lalouette J. La libre pensée en France.

1590

Привратник в Министерстве юстиции. См.: Vuillaume M. Mes cahiers rouges. P. 209.

1591

Yon J.‐Cl. La rhétorique révolutionnaire en accusation: le répertoire politique au théâtre sous la seconde République // Révolutions et mythes identitaires. Mots, violences, mémoire / A. Duprat dir. Paris: Nouveau monde éditions, 2009. P. 113–332.

1592

Le Vengeur. 1871. 17 mai.

1593

Baridon L. Sculpter l’indicible.

1594

Dabot H. Griffonnages quotidiens. P. 175.

1595

Senisse M. Les carnets d’un fédéré. P. 130. Анри Орлеанский, герцог Омальский (1822–1897), пятый сын Луи-Филиппа, с 1848 года находился в эмиграции, но в начале 1871 года вернулся во Францию и в феврале был даже избран депутатом; ненависть к нему объясняется, по-видимому, ходившими в Париже слухами о том, что Национальное собрание, заседающее в Версале, готовит монархический переворот и собирается провозгласить Омальского «генеральным наместником королевства». — Примеч. пер.

1596

Le Rappel. 1870. 8 septembre.

1597

Le Rappel. 1870. 7 septembre.

1598

Bréton G. Journal, 1867–1871. Paris: Ramsay, 1985. P. 141.

1599

Le Journal des artistes. 1831. 13 mars.

1600

См.: Mazeau G. Révolution et construction de l’espace public.

1601

Понятие «режим действия» навеяно прагматической социологией Люка Болтански и Лорана Тевено, которые, впрочем, используют его в совершенно ином контексте (см., в частности: Boltanski L., Thévenot L. De la justification. Les économies de la grandeur. Paris: Gallimard, 1991).

1602

См.: Didi-Huberman G. et al. Soulèvement. P. 311.

1603

Sohn A.‐M. «Sois un homme!».

1604

Artières Ph. La police de l’écriture.

1605

В библиографию включены те названия, на которые автор ссылается более одного раза. В подстрочных примечаниях их библиографические описания даны в сокращенном виде.

Content

Эмманюэль Фюрекс
Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

От переводчика

Введение

Глава первая. Власть знаков и изображений

1. Визуальный образ власти

Портрет государя: распространение, тиражирование, выставление напоказ

Флаги, перевязи, кокарды: цвета власти

Отпечатки власти

2. Гражданские семафоры: разметить (и разделить) общественное пространство

Деревья свободы против миссионерских крестов

Статуи великих людей, искупительные памятники и могилы: тотемы или табу?

3. Политические знаки и «личные фасады»

Одежда: политические цвета и аксессуары

Язык растений

Животные демонстративные и искупительные

Предметы-фетиши

4. Интерпретация знаков: уличающие взгляды

Интерпретация творящейся истории

Интерпретация убеждений: недостижимая прозрачность знаков

Интерпретация возмутительного

5. Витальность знаков и изображений

Народный язык и олицетворение политики

Реальное присутствие образа?

Сакральность и идолопоклонство

Пережитки: вера в магическую силу знаков в первой половине XIX века

Глава вторая. Знаки в беспорядке, 1814–1830

1. Деструктивная пауза: игра с властью, 1814–1815

Иконоборчество и режим неопределенности

Власть, действующая против самой себя: Париж, 31 марта — 8 апреля 1814 года

Катарсис или мимесис? Марсель, 1814–1815

Символическая революция в деревне: Гравезон (департамент Буш-дю-Рон), 6 апреля 1815 года

2. Очистить публичное пространство от Наполеона и от Революции, 1814–1816

Иконоборчество: взгляд сверху

Взор контрреволюции

Вторгаться в частное пространство, преследовать врагов: иконоборческий террор?

Искупительные костры: иконоборческие аутодафе

3. Разбивать идолов, раздроблять общественное пространство: мятежное иконоборчество, 1814–1830

Панорамный обзор

Юридическое оформление политического преступления

Сецессия

Военная демобилизация и политическое инакомыслие

Остановить контрреволюцию

Отношения между людьми: бросить вызов, защитить честь, повести себя по-мужски

Осмеяние, мир наизнанку, выпускание пара: к вопросу о «карнавальности»

Иконоборчество в монетной сфере: анатомия фрондирующего жеста

Глава третья. Иконоборчество и революции, 1830–1871

1. Вступительные сцены и революционный миметизм

Разметка мятежного пространства и слом времени

Участь изображений: «ритуальные грабежи» и карательное правосудие (Париж, 1830–1871)

Иконоборческий протагонизм и образный фонд иконоборцев: сожженный трон

Париж/провинция: отголоски иконоборчества

2. Иконоборчество, обновление, обсуждение

Демократия взора?

Пороги терпимости: слова и аргументы иконоборцев

Гражданская бдительность: взор гражданина

Хирургическая точность: иконоборчество и iconoclash

3. Иконоборческие циклы и разрывы

Избавиться от политической теологии, 1830–1831

Иконоборческая перезарядка и умиротворение эмоций, 1831–1832

Иконоборческое сопротивление и борьба за власть над гражданским пространством, 1830‐е годы

Иконоборчество в малом масштабе, 1848?

Иконоборчество на службе у охраны общественного порядка, 1849–1852

Оживление и кризис иконоборчества, 1870–1871

Снос Вандомской колонны: освобожденное пространство?

Иконоборчество в храмах: разоблачение, выпускание пара, апроприация, 1871

Заключение

Список иллюстраций

Избранная библиография

Примечания