Сабатини Рафаэль

Любовь и оружие. Венецианская маска

Рафаэль САБАТИНИ

Собрание сочинений в трех томах

Том 3

Любовь и оружие

Глава 1. ГЛАС НАРОДА

Из долины на крыльях ветерка поднимался колокольный звон вечерней службы, и шесть мужчин, обнажив головы, стояли в пастушьей хижине у вершины, отдавая должное пресвятой Богородице. С закопчённого потолка свисала бронзовая масляная лампа с тремя рожками, дававшая больше дыма, чем света. Однако и в полумраке можно было заметить, что одежда мужчин по своему богатству резко контрастировала с убогостью хижины.

Колокола смолкли, губы, безмолвно произносившие молитву «Аве Мария», перестали шевелиться, мужчины истово перекрестились, надели кто шапочку, кто шляпу, вопросительно переглянулись. Но прежде чем кто-либо подал голос, в сбитую из неструганых досок дверь постучали.

— Наконец-то! — воскликнул Фабрицио да Лоди с явным облегчением в голосе, а мужчина помоложе, в нарядной одежде, по его знаку подошёл к двери и распахнул её.

Вошедший был высок ростом, в широкополой шляпе, плаще, который он тут же распахнул и под которым виднелся самый что ни на есть скромный наряд: куртка из грубой кожи, перетянутая металлическим поясом с длинным мечом слева и рукоятью тяжёлого кинжала справа. Красные чулки и высокие сапоги довершали облик наёмника, на данный момент отошедшего от дел. Тем не менее шестеро высокородных дворян, собравшихся в столь необычном месте, глубоко поклонились гостю, готовые внимать каждому его слову.

Тот же скинул плащ, который подхватил мужчина, открывший дверь, снял шляпу, обнажив копну чёрных волос, забранных золотой сеточкой, — единственным атрибутом, указывающим на то, что незнакомец отнюдь не простого рода, как могло показаться с первого взгляда.

Он подошёл к грязному, в пятнах жира, столу, вокруг которого стояли мужчины, оглядел их.

— Господа, я прибыл. Моя лошадь захромала в полумиле от Сан-Анджело, так что мне пришлось добираться сюда пешком.

— Вы, должно быть, устали, ваша светлость, — воскликнул Фабрицио. — Выпейте вина. Фанфулла! — обратился он к молодому парню, который открывал дверь, но высокий гость движением руки остановил его.

— С вином можно подождать. Время слишком дорого. Дело в том, господа что мы, скорее всего, не увиделись бы, не останься я без лошади.

— Как так? — воскликнул один из шести. — Нас предали?

— Ваши опасения насчёт предательства не напрасны. Когда я пересёк мост через Метауро и свернул на тропу, ведущую в горы, взгляд мой поймал розовый блеск в придорожных кустах. Луч заходящего солнца упал на стальной шлем спрятавшегося там человека. Тропа подвела меня совсем близко. Широкополая шляпа не позволяла ему разглядеть моё лицо, а я мог смотреть во все глаза. И сквозь скрывавшую его листву различил злобную физиономию Мазуччо Торре. — Мужчины переглянулись, один или двое побледнели. — Кого он там поджидал? Первым делом я задал этот вопрос самому себе, и по всему выходило, что меня. Если я не ошибаюсь, он знал и о том, что еду я издалека, но не ждал меня пешим, да ещё в столь непритязательном виде. Лишь потому он и не остановил меня.

— Святая Мария! — вскричал Фабрицио, — Заверяю вас, ваши выводы ошибочны. Кроме нас шестерых, нет в Италии человека, который знает о нашей встрече, и, положив руку на Библию, я готов поклясться, что ни один из нас никому не сказал ни слова.

Он оглядел стоящих рядом, как бы приглашая их подтвердить его слова, и те хором присоединились к заверениям Фабрицио. И лишь взмах руки гостя заставил их смолкнуть.

— Я тоже, следуя вашим указаниям, мессер[1] Фабрицио, ни с кем не делился этими сведениями. Но… почему Мазуччо, словно грабитель, прятался в придорожных кустах? Господа, — продолжил гость уже другим тоном. — Я не знаю, что заставило вас позвать меня, но, если среди вас есть предатель, должен предупредить — берегитесь! Герцог знает или, по меньшей мере, догадывается о нашей встрече. Даже если Мазуччо выслеживал не меня, то он видел всех вас и теперь может доложить своему господину, кто собирался в этой жалкой хижине.

Фабрицио пожал плечами, выражая этим жестом пренебрежение, которое тут же высказал вслух стоявший рядом с ним Феррабраччо.

— Пусть докладывает, — он мрачно улыбнулся. — Герцог узнает об этом слишком поздно.

Гость вскинул голову, в чёрных глазах мелькнуло удивление.

— Похоже, господа, я не ошибся. Вы задумали предательство.

— Господин мой, граф Акуильский, — с достоинством ответил ему Фабрицио, — мы — предатели по отношению к человеку, но верные и преданные подданные государства.

— Какого государства? — полюбопытствовал граф.

— Герцогства Баббьяно[2], — последовал ответ.

— Как можно предавать герцога, но оставаться верным герцогству? — В голосе графа Акуильского звучало презрение. — Господа, ваши загадки мне не по зубам.

В наступившей неловкой паузе шестеро мужчин обменялись недоуменными взглядами. Они рассчитывали на иную реакцию графа и теперь были в недоумении — стоит ли следовать намеченному плану. И вновь первым, тяжело вздохнув, заговорил Фабрицио да Лоди.

— Господин граф, я — старик. Фамилия, которую я ношу, семья, из которой я вышел, ничем не запятнали себя на протяжении многих поколений. И не след вам думать, что на склоне лет я брошу тень на наше славное имя. Клеймо предателя несмываемо, но я убеждён, что ни один из нас ни в коей мере не заслужил его. Окажите мне честь, ваша светлость, и выслушайте меня, а уж потом судите. Но не просто суждения ждём мы от вас, господин граф. Мы просим вас указать нам, как спасти страну от грозящей ей гибели, и обещаем, что не сделаем шага без вашего одобрения.

По ходу речи старого дворянина взгляд Франческо дель Фалько, графа Акуильского, менялся, презрение уступило место любопытству, живому интересу. Но граф ограничился лишь одной фразой.

— Прошу вас, продолжайте.

Фабрицио открыл было рот, но вмешался Феррабраччо, потребовавший, чтобы граф дал слово рыцаря не разглашать того, что ему сейчас скажут, если он отклонит их предложение. Франческо не заставил просить себя дважды, после чего все расселись по колченогим табуреткам и Фабрицио объяснил причину их тайной вечери.

В короткой преамбуле он коснулся характера Джан-Марии Сфорца, герцога Баббьяно, посаженного на трон своим могущественным дядей, Лодовико Сфорца, правителем Милана. Джан-Мария оказался мотом, выше всего ставящим собственные удовольствия, запустил государственные дела, в общем, проявил полную неспособность выполнять возложенные на него обязанности. Рассказывая всё это, Фабрицио старался найти выражения помягче, поскольку Франческо дель Фалько, к которому он обращался, доводился Джан-Марии кузеном.

— И вашей светлости, должно быть, известно о недовольстве, зреющем среди подданных герцога. Обернись успехом заговор Баколино год назад, мы сейчас были бы под властью Флоренции. Тот заговор провалился, но ему на смену может прийти другой. Число тайных противников герцога растёт, и их объединение может привести к тому, что Баббьяно перестанет существовать как независимое государство. Эта угроза более чем реальна. Нас могут погубить не только предатели, но и набирающие мощь соседи. Я говорю о Чезаре Борджа. Его владения, как чума, расползаются по Италии, которую он намеревается сожрать, как артишок, лист за листом. Его жадный взор уже оборотился на нас, а что мы можем противопоставить армии герцога Валентино? Его светлость Джан-Мария в курсе всего этого, мы не раз предупреждали его, но ответом было полное безразличие. Время своё он проводит в оргиях, танцах, на охоте, а стоит нам заикнуться о государственных делах, разражается потоком проклятий.

Да Лоди смолк, поняв, что дал волю эмоциям. Но его компаньоны истолковали паузу иначе: они одобрительно кивали и перешёптывались. Франческо кивнул.

— Я полностью осознаю отмеченную вами опасность. Но… чего вы ждёте от меня? Почему ко мне пришли вы со своей болью? Я — не политик.

— Политик нам и не нужен. Баббьяно необходим воин, который сможет отразить скорую агрессию. Господин граф, нам нужны вы! Есть ли мужчина в Италии, который не знал бы о подвигах графа Акуильского? Ваши деяния в войнах Пизы и Флоренции, ваши успехи на службе Венеции достойны того, чтобы прославить вас в веках.

— Мессер Фабрицио! — пробормотал Франческо, пытаясь сдержать слишком уж разгорячившегося оратора, щёки которого пылали румянцем, но да Лоди ничего не хотел слышать.

— И неужели, мой господин, проявивши себя блестящим военачальником на службе у чужаков, вы откажетесь положить свои знания и опыт на алтарь борьбы с врагами вашей родной земли? Я не могу в это поверить, ваша светлость. Мы знаем, что Франческо дель Фалько истинный патриот, и рассчитываем на вас.

— И вы правы, — без малейшего промедления ответил Франческо. — Когда настанет час борьбы, я встану рядом с вами. Но не раньше. А что касается необходимых приготовлений… почему бы вам не обратиться непосредственно к герцогу?

Грустная улыбка появилась на губах да Лоди. Феррабраччо презрительно рассмеялся и со свойственной ему прямотой разразился гневной тирадой.

— Нам говорить с ним о мужестве, долге, чести? Да лучше я пойду в послушники к Родриго Борджа[3]. Это так же бесполезно, как лить благовония на ослиный помёт. Всё, что мы могли сказать Джан-Марии, уже сказано и не нашло в нём живого отклика, как не находит пока и в вас. Мы предложили ему ещё один путь спасти Баббьяно и отразить натиск Чезаре.

— Ага! Какой же? — осведомился граф Акуильский, переведя взгляд на Фабрицио.

— Союз с Урбино[4], — ответил да Лоди. — У Гвидобальдо две племянницы. Мы связались с ним и выяснили, что он с радостью отдаст одну из них за Джан-Марию. А породнившись с домом Монтефельтро, мы обрели бы поддержку не только Гвидобальдо, но и правителей Болоньи, Перуджи, Камерино и некоторых других городов поменьше, уже связанных семейными узами с Урбино. То есть мы вступили бы в столь мощную коалицию, что Чезаре Борджа никогда не решился бы переступить наши границы.

— Ходили такие разговоры, — кивнул Франческо. — Действительно, решение предлагалось мудрое. Жаль, что переговоры не дали результата.

— А почему не дали? Святой Боже, почему? — взревел неистовый Феррабраччо, и кулак его с силой обрушился на стол. — Да потому, что Джан-Мария не захотел жениться. Девушка, которую мы предлагали ему, хороша, как ангел, но он не пожелал даже взглянуть на неё. В Баббьяно жила женщина, которая…

— Мой господин, — поспешно вмешался Фабрицио, резонно опасаясь, что Феррабраччо наговорит лишнее, — именно так всё и было. Его высочество отказался. Женитьба не входила в его планы. Поэтому нам и не осталось ничего иного, как пригласить вас на эту встречу. Его высочество не ударит пальцем о палец, чтобы спасти герцогство, и мы обращаем наши взоры к вам. Народ на нашей стороне. На всех улицах Баббьяно открыто говорят о том, что не герцог, а вы можете защитить их дома, а потому и должны править. Во имя народа, — старик поднялся, — и от его лица, ибо мы лишь его представители, предлагаем вам корону Баббьяно. Если вы согласны, мой господин, завтра мы привезём вас в город и провозгласим герцогом. Сопротивления можно не опасаться. Лишь один человек в Баббьяно, тот самый Мазуччо, которого вы видели у дороги, сохраняет верность Джан-Марии. И лишь потому, что ему и его полусотне швейцарских наёмников хорошо платят. Вперёд, мой господин. Пусть здравый смысл подскажет вам, что честный человек не должен испытывать угрызений совести, свергая принца, которого поддерживает на троне лишь горстка иностранцев.

Страстная речь сменилась напряжённой тишиной. Лоди так и остался стоять, остальные сидели, обернувшись к графу, затаив дыхание, с нетерпением ожидая ответа.

А Франческо дель Фалько глубоко задумался, наклонив голову так низко, что подбородок коснулся груди. Лицо его потемнело, брови сошлись у переносицы. В душе его шла нешуточная борьба. Власть, столь внезапно предложенная ему, готовая скатиться в его руки, как перезрелый плод, на мгновение ослепила графа. Он увидел себя правителем Баббьяно. Пред ним открылась череда славных деяний, которые прославят и его, и город на всю Италию. Его патриотизм и военный талант превратят захолустное герцогство в могучую державу, говорящую на равных с Флоренцией, Венецией, Миланом. Границы герцогства заметно расширятся. Нынешние соседи станут вассалами. Пред его мысленным взором простёрлась Романья, которую шаг за шагом он отвоёвывал у несносного Борджа. И вот уже поверженный враг бежит в болота Комаккьо или находит приют у своего отца в Ватикане, последнем клочке земли, оставшемся под его властью. А в Баббьяно съезжаются послы великих республик искать союза против французов или испанцев.

Видения эти вихрем пронеслись в его голове, и искушение железной хваткой сжало душу. Но тут же пред ним возникла иная картина. А что будет он делать в мирные времена? Он не приучен ко дворцам, он рождён для армейских лагерей, и ему ли менять утреннюю росу на траве на спёртый воздух покоев? Что должен отдать он в обмен на власть? Драгоценную свободу. Став в чём-то господином, в другом он превратится в раба. Номинально он будет править, но в действительности им будут помыкать; а ежели он подведёт своих хозяев, то в одну тёмную ночь они вновь соберутся в такой вот хижине и найдут ему замену точно так же, как ему предлагают сменить Джан-Марию. Наконец-то он вспомнил, на чей трон его просят взойти. Джан-Мария — его кузен, в венах которого бежит та же кровь, что и у него.

Франческо поднял голову и встретил вопросительные взгляды. Губы его чуть тронула улыбка.

— Я благодарю вас, господа. Вы оказали мне великую честь, но, к сожалению, я её недостоин.

И добавил, отвечая на хор возражений.

— Во всяком случае, не могу её принять.

— Но почему, мой господин? — в наступившей тишине возвысил голос Фабрицио, простирая к графу руки. — Santissima Vergina![5] Почему?

— Я назову вам одну причину из многих: человек, которого по вашей просьбе я должен свергнуть с престола, одной крови со мной.

— А я-то думал, — серьёзным тоном заметил весельчак Фанфулла, — что в таком человеке, как вы, ваша светлость, патриотизм и любовь к Баббьяно должны быть выше, чем кровные узы.

— Думали вы правильно, Фанфулла. Разве я не сказал, что эта причина — одна из многих? Ответьте мне, господа, с чего вы решили, что из меня выйдет мудрый правитель? Да, в нынешние суровые времена Баббьяно нужен полководец. Но кризис не может длиться вечно. Ситуация изменится, государство наше войдёт в удачную полосу, и тогда военный в роли правителя окажется столь же неуместен, как сейчас — Джан-Мария. Что тогда? Солдат — неумелый придворный и никудышный политик. И последнее, друзья мои, раз уж разговор у нас пошёл начистоту. Пусть немного, но я люблю себя, ценю свою свободу и не хочу менять её на дворцовые покои. Моё призвание — скитаться по миру, вдыхать полной грудью ветер свободы. Пусть герцогская корона и пурпурный плащ… — Франческо смолк на полуслове, рассмеялся. — Наверное, я привёл достаточно причин. Ещё раз благодарю вас, друзья, и прошу принимать меня таким, каков я есть. Ибо не стать мне таким, каким вы хотите меня видеть.

Граф откинулся на спинку стула, и да Лоди тут же принялся было вновь убеждать его подумать, приводя всё новые доводы. Но Франческо быстро оборвал его.

— Решение принято, мессер Фабрицио, и ничто не изменит его. Вам, господа, я готов пообещать одно: я поеду с вами в Баббьяно и попытаюсь убедить кузена внять голосу разума. Более того, я попрошу его назначить меня главнокомандующим армии Баббьяно и, если он согласится, займусь нашими войсками и заключу союз с соседями, хоть в какой-то степени гарантируя тем самым безопасность герцогства.

Заговорщики, однако, не оставили попыток переубедить графа, но Франческо твёрдо стоял на своём. В конце концов, смирившись с неизбежным, да Лоди поблагодарил его за обещание употребить своё влияние на Джан-Марию.

— Мы рады, что наша встреча не закончилась безрезультатно, и со своей стороны сделаем всё возможное, а наше слово ещё что-то значит в Баббьяно, чтобы вы стали нашим главнокомандующим. Конечно, мы предпочли бы видеть вас на троне герцога и, если в дальнейшем вы передумаете…

— Оставьте эти мысли, — отрезал граф.

Он хотел продолжить, но тут юный Фанфулла дельи Арчипрети вскочил на ноги, и на его миловидном лице отразилась тревога. На секунду он застыл, затем кошачьим шагом направился к двери, распахнул её, прислушался, сопровождаемый изумлёнными взглядами оставшихся за столом. Однако ему не пришлось объяснять своего, казалось бы, странного поведения: в сгустившейся тишине все они услышали далёкие шаги поднимающихся к хижине людей.

Глава 2. НА ГОРНОЙ ТРОПЕ

— Солдаты! — крикнул Фанфулла. — Нас предали!

Мужчины переглянулись, на лицах их можно было прочесть решимость дорого отдать собственную жизнь. Граф Акуильский поднялся, остальные последовали его примеру.

— Мазуччо Торре, — выдохнул граф.

— Он самый, — эхом отозвался да Лоди. — Нам следовало внять вашему предупреждению! А с ним пятьдесят наёмников.

— Судя по топоту, никак не меньше, клянусь дьяволом, — согласился с ним Феррабраччо. — А нас шестеро, и все без оружия.

— Семеро, — коротко поправил его граф, надевая шляпу.

— Нет, нет, мой господин. — Рука да Лоди легла на его плечо. — Вам нельзя оставаться с нами. Вы — наша последняя надежда, единственная надежда Баббьяно. Если нас действительно предали, хотя я не представляю себе, как такое могло случиться, и они узнали, что шестеро заговорщиков этой ночью встречаются здесь, чтобы строить козни Джан-Марии, то о вашем приезде, клянусь вам, не известно никому. У его светлости могут возникнуть подозрения, но конкретных улик у него нет. И если вы сейчас исчезнете, у всех жителей Баббьяно, исключая, разумеется, нас шестерых, ещё останется шанс на спасение. Уходите, мой господин. Помните данное вами обещание испросить у вашего кузена должность главнокомандующего, и да убережёт вас Господь Бог и все его святые.

Старик склонился над рукой графа и поцеловал её. Но Франческо дель Фалько не внял его словам.

— Где ваши лошади? — спросил он.

— Привязаны за хижиной. Но кто решится скакать ночью по такой крутизне?

— Я, к примеру, да и вы тоже. Сломанная шея — самое худшее, что может нас ожидать. Но я предпочту сломать свою на скалах Сан-Анджело, чем позволить сделать то же самое палачу Баббьяно.

— Верно сказано, клянусь Богородицей! — поддержал графа Феррабраччо. — По коням, господа!

— Но тропа только одна, и по ней поднимаются наёмники, — охладил его пыл Фанфулла. — Более нигде не пройти.

— А почему бы нам не атаковать их? — предложил Феррабраччо. — Они пешие, и мы сметём их с тропы, как горный поток. Поспешим, господа! Они уже близко.

— Лошадей шесть, а нас семеро, — возразил кто-то ещё.

— У меня лошади нет, — подтвердил Франческо. — Я последую за вами.

— Что? — взревел Феррабраччо, похоже, взявший командование на себя. — Пусть наш тыл прикрывает святой Михаил! Нет, нет. Да Лоди, вы слишком стары для таких дел.

— Слишком стар? — вспыхнул да Лоди, выпрямившись в полный рост. Глаза его гневно сверкнули. — Будь мы в другом месте, Феррабраччо, я бы доказал вам, что силы мне ещё хватает. Но… — он смолк, глянул на графа, ждущего у двери, тон его переменился. — Вы правы, Феррабраччо, я действительно старею, можно сказать, выжил из ума. Берите мою лошадь, и вперёд!

— А как же вы? — спросил граф Акуильский.

— Я останусь. Если прорыв вам удастся, обо мне можете не беспокоиться. Наёмникам и в голову не придёт, что кто-то остался в хижине. Они бросятся следом за вами. Поторопитесь, а не то будет поздно.

Они повиновались с поспешностью, которую посторонний мог бы воспринять как панику. Фанфулла отвязал поводья, и через мгновение они уже сидели на лошадях. Ночь, к сожалению, выдалась недостаточно тёмной. На безоблачном небе ярко сияли звёзды, добавлял света и тонкий полумесяц. Но горная тропа на большем своём протяжении оставалась в густой тени, увеличивая шансы на успех отчаянного предприятия.

Феррабраччо возглавил колонну, заявив, что лучше других знает местность. Граф Акуильский пристроился рядом, остальные, по двое, им в затылок. Проехав чуть вперёд, они остановились под большой скалой. Топот становился всё громче, слышалось уже бряцание оружия. Впереди лежал прямой участок длиной ярдов в сто, затем тропа резко поворачивала. Вот там-то, у самого поворота, в отражённом лунном свете блеснула сталь. Феррабраччо подал было сигнал к атаке, но граф Акуильский остановил его.

— Если мы поскачем сейчас, то столкнёмся с ними у самого поворота, где нам придётся сбавить ход, чтобы не слететь в пропасть. Кроме того, в критический момент нас могут подвести лошади. И нападение наше будет не столь неожиданным, так как они заметят нас загодя. Давайте лучше подождём, пока они все не выйдут на прямой участок. Мы сейчас в тени, увидеть нас они не смогут.

— Вы правы, господин граф. Мы подождём, — с готовностью согласился Феррабраччо, сжимая рукоять меча. И недовольно пробурчал. — Попасться в такую ловушку! Как мы могли собраться в хижине, к которой ведёт лишь одна тропа!

— Стоило попробовать спуститься по склону, — заметил Франческо.

— Спуститься там можно одним способом — обратившись в ласточек или горных козлов. Но мы люди, и приходится искать другие пути. Я хотел бы, чтобы меня похоронили у Сан-Анджело, господин граф. Тем паче, что до долины рукой подать. Как только я перелечу через край обрыва, меня уже ничто не остановит.

— Внимание, друзья мои! — прошептал граф Акуильский. — Они уже близко.

И действительно, из-за поворота показалась колонна закованных в сталь швейцарцев с пиками на плечах. Остановилась, в немалой степени обеспокоив маленький отряд: они подумали, что обнаружены. Но тут же поняли причину задержки: Мазуччо хотел убедиться, что все его люди в сборе. Он ожидал яростного сопротивления и резонно полагал, что нападать следует превосходящими силами.

— Пора, — коротко выдохнул граф и надвинул шляпу на лоб, не желая быть узнанным. Поднялся на стременах, обнажил меч. И скомандовал во весь голос так, что эхо разнеслось по окрестностям. — Вперёд! Святой Михаил и Дева Мария!

Крик этот и последовавший за ним грохот копыт были для наёмников полным сюрпризом. Тщетно Мазуччо требовал от них стоять стеной, выставив вперёд пики, убеждая, что противников всего шестеро. Звуки в горах обманчивы, и швейцарцам показалось, что на них несётся куда более многочисленный отряд. Не слушая Мазуччо, первые ряды повернулись и бросились назад, а тут на них налетели и всадники, закрутив пехотинцев, как горный поток, о чём и говорил Феррабраччо.

Дюжину швейцарцев раздавило копытами, ещё дюжину смело с обрыва, и теперь они находились на полпути в долину. Но оставшиеся попытались обороняться, ибо наяву убедились, что нападавших действительно всего лишь шестеро. В ход пошли алебарды, и на узкой тропе разгорелась жаркая сеча. Звенела сталь, хрипели лошади, кричали раненые и покалеченные.

Граф Акуильский, оказавшись в авангарде, крушил всё на своём пути. Не только мечом, но и лошадью. Вздыбив лошадь, он заставлял её поворачиваться из стороны в сторону и опускаться на передние ноги, когда возникала необходимость поразить очередного латника. Напрасно пытались швейцарцы остановить его. Меч графа разил молниеносно и без промаха.

Неистовством своим очищал он путь, удача в этот час сопутствовала ему, оружие врагов обходило его стороной. Наконец, он пробился сквозь основную массу швейцарцев, и между ним и поворотом осталось лишь трое наёмников. Вновь вздыбил граф лошадь, взмахнул мечом, двоих из троицы сдуло, как ветром, но третий, оказавшийся посмелее, опустился на колено и направил пику остриём вверх, целясь ею в живот лошади. Франческо предпринял отчаянную попытку спасти жеребца, послужившего ему на совесть, но опоздал. С жалобным ржанием лошадь опустилась на пику и, заваливаясь на бок, придавила своего убийцу, сбросив седока на землю. Мгновение спустя Франческо уже вскочил, полуоглушённый от падения и ослабевший от потери крови: в пылу боя он и не заметил раны в левом плече. Двое наёмников надвигались на него — те самые, что отскочили в стороны перед тем, как его лошадь в последний раз встала на дыбы. Но не успел Франческо скрестить с ними меч, как налетевший Фанфулла дельи Арчипрети, пробившийся следом, смёл их с тропы, натянул поводья и протянул руку графу.

— Садитесь позади меня, ваша светлость.

— Нет времени, — ответил Франческо, видя приближающихся к ним с полдюжины оставшихся на ногах швейцарцев. — Я побегу, держась за ваше стремя. Ходу!

Фанфулла повиновался, ударив лошадь плоской стороной меча, и та рванула с места. Так они и спускались: Фанфулла в седле, граф — где бегом, где повиснув, ухватившись за стремя. Через полмили, когда спуск стал более пологим, они остановились. Граф взобрался на лошадь позади Фанфуллы, и они неспешно двинулись дальше. Франческо уже понял, что спаслись только они двое. Храбрый Феррабраччо, герой многих битв, из этой не смог выйти живым. На краю пропасти лошадь подвела его, не подчинившись велению седока, оступилась и вместе с Феррабраччо свалилась вниз. Фанфулла видел, что Америни убили, а двух оставшихся спешили, так что теперь они, без сомнения, попали в плен.

В трёх милях от Сан-Анджело уставшая лошадь Фанфуллы перешла вброд Метауро, и во втором часу ночи они ступили на территорию Урбино, где уже могли не опасаться преследования.

Глава 3. ВЛАСЯНИЦА И ШУТОВСКОЙ КОЛПАК

Шут и монах поспорили, и предметом разногласий, к стыду монаха и славе шута, была женщина. И монах, проиграв шуту в словесном споре, толстый и бесформенный, стащил с ноги сандалию, чтобы огреть ею шута. А тот, худой, костлявый, да ещё и трусишка, постыдно бежал с поля боя, петляя меж деревьев.

Как и всякий дурак, он на бегу оглядывался, дабы убедиться, что святой отец не настигает его. Поэтому он не увидел лежащего на земле человека и пробежал бы мимо, если бы не споткнулся о тело и не грохнулся оземь, звеня пришитыми к капюшону колокольцами.

Со стоном сел, услышав ругательства того, в чей бок уткнулись его ноги. Мужчины изумлённо уставились друг на друга. Одного переполняла злость, второго — испуг.

— С добрым пробуждением вас, благородный господин, — первым подал голос шут, полагая, что вежливость в данной ситуации — лучший союзник. Ярость благородного господина тем временем угасла, и он уже с интересом разглядывал сидящую перед ним довольно-таки странную личность.

Маленького роста, с горбом на спине, миниатюрными руками и ногами, в камзоле, рейтузах, наполовину чёрных, наполовину алых, с уродливой физиономией, обтянутой капюшоном, с которого на плечи ниспадала пёстрая пелерина, также унизанная серебряными колокольчиками, сверкающими в лучах солнца и дребезжащими при малейшем движении… Из-под выступающих надбровий смотрели блестящие глаза, посаженные широко, словно у совы, а широкий рот постоянно кривился в усмешке.

— Будьте прокляты и ты сам, и те, кто тебя послал, — услышал шут в ответ, но в голосе говорившего уже не слышалось злобы. Он рассмеялся, увидев, как лицо уродца исказилось в непритворном страхе.

— Смиренно приношу свои извинения, ваше сиятельство, — залебезил шут, опасаясь получить ещё пару оплеух. — За мной гнались…

— Гнались? — сразу обеспокоился его собеседник. — И кто же?

— Сам дьявол в образе и подобии доминиканского монаха.

— Да ты смеёшься надо мной? — вскипел незнакомец.

— Смеюсь? Если б вы получили сандалией меж лопаток, как я, то у вас сразу бы отпала всякая охота смеяться.

— Тогда ответь на простой вопрос, если для этого у тебя достанет ума. Монах где-то поблизости?

— Да, шныряет меж кустов. Он слишком толст, чтобы бегать, а иначе примчался бы за мной следом, как исчадие ада.

— Так приведи его сюда, — последовал короткий приказ.

— О Боже! — в ужасе вскричал шут. — Я не посмею приблизиться к нему, пока он не остынет от ярости! Если, конечно, вы не избавите меня от горба и не подкупите наследством святого Петра.

Незнакомец отвернулся от него и позвал громко:

— Фанфулла! Эй, Фанфулла!

— Я здесь, мой господин, — донеслось справа, из-за кустов, и тотчас же спавший там юноша поднялся на ноги, удивлённо уставившись на шута, ответившего ему таким же взглядом. Конечно, наряд Фанфуллы в немалой степени пострадал как в бою, так и от проведённой в лесу ночи, но шут отметил и отменный бархат камзола, и украшенную драгоценной цепочкой шапочку. Не ускользнуло от его внимания и почтение, с которым этот богато одетый дворянин обращается к разбуженному им мужчине. Тот всё ещё сидел на земле, бережно поддерживая левую руку. Волосы его были забраны в золотую сеточку. Простой люд таких не носил. Маленькие глазки всмотрелись в лицо сидящего, широко раскрылись: шут таки его узнал.

— Господин мой, граф Акуильский! — пробормотал он.

Но не успел он вымолвить последнее слово, как сильная рука ухватила его за плечо, а над головой сверкнул кинжал Фанфуллы.

— Клянись на кресте, что никому не скажешь о пребывании здесь его светлости, а не то этот кинжал пронзит твоё сердце.

— Клянусь! Клянусь! — торопливо выкрикнул бедолага.

— А теперь приведи монаха, добрый шут, — вновь попросил граф и улыбнулся. — Нас тебе бояться нечего.

А когда шут оставил их, повернулся к дельи Арчипрети.

— Фанфулла, ты слишком осторожничаешь. Что произойдёт, если меня и узнают?

— Я бы не хотел, чтобы это произошло в столь опасной близости от Сан-Анджело. Мы шестеро, собравшиеся прошлой ночью, обречены. Во всяком случае, те, кто ещё жив. Для меня и да Лоди, если он не попал в лапы Мазуччо, спасение лишь в бегстве. Я не смогу ступить ногой на территорию Баббьяно, пока у власти Джан-Мария, если только мне не надоела жизнь. Что же касается вас… седьмого… Вы слышали, что да Лоди поклялся держать это по-прежнему в секрете. Однако, если его высочество узнает о вашем присутствии в здешних краях и в моей компании, у него могут зародиться подозрения, которые подскажут ему истину.

— Ага! И что тогда?

— Тогда? — в глазах Фанфуллы отразилось изумление. Ему-то казалось, что ответ предельно ясен. — Тогда обратятся в прах наши надежды… надежды всех достойных людей Баббьяно. Но вот наш приятель-шут ведёт за собой почтенного монаха.

Фра Доминико, которого нарекли этим именем в честь святого покровителя ордена, с важным видом подошёл к Фанфулле и поклонился, выставив на обозрение жёлтую тонзуру.

— Вы можете врачевать? — осведомился Фанфулла.

— Имею некоторый опыт, ваше сиятельство.

— Тогда осмотрите раны этого господина.

— О? Бог мой! Вы, значит, ранены?

Он повернулся к графу, который, предупреждая новые вопросы, обнажил левое плечо.

— Рана одна, святой отец.

Толстый монах начал было опускаться на колени, чтобы получше осмотреть рану, но Франческо, поняв, каких усилий требует от толстяка это телодвижение, поднялся сам.

— Рана не так уж тяжела, чтобы я не мог стоять.

После осмотра монах признал, что опасности для жизни нет, но рана будет довольно долго досаждать доброму господину. На просьбу перевязать его фра Доминико развёл руками — под рукой не было ни целебной мази, ни белой материи. Но Фанфулла заявил, что всё необходимое они могут получить в монастыре в Аскуаспарте, и предложил сопроводить его туда и обратно.

На том и порешили. Монах и Фанфулла отправились в путь, оставив графа в компании шута, усевшегося на землю по-турецки.

— Кто твой господин, шут? — поинтересовался граф.

— Есть, конечно, человек, который кормит и одевает меня, но истинный мой господин — дурость.

— А зачем же этот человек даёт тебе еду и одежду?

— Я притворяюсь большим дураком, чем он сам, и по сравнению со мной он кажется себе мудрым, что льстит его самолюбию. Опять же, я куда уродливее, чем он, а посему он мнит себя эталоном красоты.

— Глупо, не правда ли? — улыбнулся граф.

— Да уж не глупее того, что граф Акуильский лежит на земле с раной в плече и беседует с дураком.

Улыбка Франческо стала шире.

— Благодари бога, что Фанфулла ушёл, а не то эти слова стали бы для тебя последними. Ибо приятная наружность Фанфуллы обманчива — в душе он кровожадное чудовище. Со мной же всё иначе. По натуре я человек очень мягкий, как ты, должно быть, слышал, добрый шут. Но постарайся поскорей забыть моё имя и нашу встречу, если не хочешь прямиком отправиться в ад, ибо в раю шуты не требуются.

— Мой господин, простите меня. Я буду повиноваться вам во всём.

Но тут из-за кустов до них донёсся женский голос, звонкий и мелодичный.

— Пеппино! Пеппино!

Шут вскочил.

— Меня зовёт госпожа.

— Значит, госпожа у тебя всё-таки есть, хотя господин твой — дурость, — рассмеялся граф. — Хотел бы я лицезреть ту даму, которой ты имеешь честь принадлежать, мессер Пеппино.

— Для того чтобы лицезреть её, вам достаточно повернуть голову, — прошептал Пеппино.

Неторопливо, с улыбкой, в которой сквозило пренебрежение, граф Акуильский взглянул в направлении, указанном шутом. И в тот же миг выражение его лица изменилось. Любопытство сменилось изумлением, уступившим место благоговейному трепету.

На краю полянки, где он лежал, замерла женщина. Стройная, изящная, с золотистыми волосами, в белом платье с зелёным бархатным лифом. Но особо очаровали графа её чудесные глаза, в которых тоже отразилось удивление от нежданной встречи.

Приподнявшись на локте, Франческо дель Фалько, словно зачарованный, всматривался и всматривался в глаза, которые могли принадлежать лишь святой, спустившейся из рая.

Но чары разрушил голос Пеппино, который обратился к своей госпоже, склонившись в глубоком поклоне. Тут же вскочил и Франческо. Забыв о ране, он тоже поклонился. Но в следующее мгновение, охнув, покатился по земле и застыл, бездыханный, среди высокой травы.

Глава 4. МОННА ВАЛЕНТИНА

Впоследствии граф Акуильский пребывал в убеждении, что только ослепительная красота девушки сразила его так, что он рухнул у её ног. Нам же представляется более убедительным мнение Фанфуллы и монаха, хотя граф и полагал его оскорбительным: от резкого движения рана на плече открылась, и боль в сочетании со слабостью, вызванной большой потерей крови, послужили причиной обморока.

— Кто это, Пеппе? — спросила она шута, а тот, памятуя о данной им клятве, ответил, что понятия не имеет, добавив, хотя она видела это и сама, что несчастный ранен.

— Ранен? — повторила девушка, и глаза её наполнились состраданием. — И он один?

— Его сопровождал дворянин, мадонна[6], но вместе с фра Доминико он ушёл в монастырь Аскуаспарте за целебной мазью и бинтами, чтобы перевязать ему плечо.

— Бедняжка, — прошептала она, глядя на лежащего без чувств Франческо. — Кто же его ранил?

— Об этом, мадонна, я не ведаю.

— И мы ничем не можем ему помочь до возвращения его друзей? — она склонилась над графом. — Не стой столбом, Пеппино. Принеси мне воды из ручья, бездельник.

Шут огляделся в поисках подходящего сосуда, и взгляд его упал на широкополую шляпу графа, каковую он и подхватил по пути. Когда он вернулся, девушка сидела на траве, а голова ещё не пришедшего в сознание Франческо покоилась у неё на коленях. Она смочила платок принесённой Пеппе водой и промыла им лоб Франческо, на который падали чёрные спутанные волосы.

— Смотри, он истекает кровью, Пеппе. Камзол весь промок, а кровь всё идёт и идёт. Святая Дева! — она увидела рану в плече и побледнела от ужаса. — Он может умереть от неё, а он так молод, Пеппино.

Франческо шевельнулся, лёгкий стон сорвался с его губ. Он поднял отяжелевшие веки, и взгляды их встретились. А рука девушки продолжала обтирать влажным платком его лоб.

— Ангел красоты! — мечтательно прошептал граф, ещё не понимая, на земле он или уже на небесах. Затем, придя в себя и осознав, что она делает, торопливо добавил. — Ангел доброты!

Девушка не нашлась с ответом, хотя графу было достаточно и румянца, затеплившегося на её щёчках: она только-только покинула стены монастыря и ещё не привыкла к галантностям кавалеров.

— Вы страдаете? — наконец спросила она.

— Страдаю? — в голосе слышалось недоумение. — Страдаю? Когда моя голова на такой чудесной подушке, а ухаживает за мной небесный ангел?

— О Господи! Как же проворен он на язык, — подал голос Пеппино.

— А ты ещё здесь, мессер шут? — чуть повернул голову Франческо. — А где Фанфулла? Его нет? Да, да, вспоминаю: он пошёл в Аскуаспарте с монахом, — и опёрся на локоть.

— Вам нельзя двигаться, — обеспокоилась девушка.

— Нельзя, но иначе я не могу, — и, вновь подняв на неё глаза, Франческо спросил, как её зовут.

Ответила она с готовностью.

— Я Валентина делла Ровере, племянница Гвидобальдо из Урбино.

Брови Франческо взлетели вверх.

— Наяву ли происходит всё это со мной или я попал в сказку, где принцессы ухаживают за странствующими рыцарями?

— Вы — рыцарь? — и в глазах её появилось изумление, ибо и за стены монастыря просачивались волнующие истории об этих благородных воинах.

— По крайней мере, ваш рыцарь, мадонна, и на веки веков ваш покорный слуга, если вы одарите меня такой честью.

От столь смелых слов и взгляда Валентина зарделась, отвела глаза. Но ни в коей мере не возмутилась. В речи Франческо она не услышала наглости. Говорил он лишь то, что, по её разумению, и мог сказать поверженный рыцарь даме, облегчающей его страдания.

— А как ваше имя, мессер? — после паузы спросила девушка.

В глазах его мелькнула тревога, он кинул острый взгляд на шута, который лишь улыбался.

— Меня зовут… Франческо, — и тут же сменил тему, предваряя её дальнейшие расспросы. — Но скажите мне, мадонна, как вышло, что вы, знатная дама, оказались в лесу, сопровождаемая лишь этим жалким подобием мужчины? — и он мотнул головой в сторону осклабившегося Пеппе.

— Мои люди неподалёку. Мы остановились здесь на ночь. Я держу путь ко двору моего дяди из монастыря святой Софьи, и охраняют меня мессер Ромео Гонзага и двадцать кавалеристов. Как видите, защита у меня надёжная и без Пеппе и фра Доминико, моего духовника.

— Так вы младшая племянница его светлости, правителя Урбино?

— Нет, нет, мессер Франческо, старшая, — поправила она его.

Тут лицо графа потемнело.

— Так, значит, вас прочили в жёны Джан-Марии? — воскликнул он.

Шут тут же навострил уши, а глаза девушки изумлённо раскрылись.

— Что вы сказали? — переспросила она.

— Да так, ничего, — он тяжело вздохнул, и тут же средь деревьев послышался мужской голос.

— Мадонна! Мадонна Валентина!

Франческо и девушка обернулись на зов и увидели выходящего на поляну роскошно одетого мужчину. Серый, украшенный золотыми пластинками камзол, под ним расшитая золотом безрукавка, берет в тон камзолу с пером, крепящимся пряжкой, сверкающей драгоценными камнями, золотая рукоять меча. Ножны серого бархата, на которых также нашлось место драгоценностям. Женственное лицо, голубые глаза, золотистые волосы.

— Смотрите! — важно воскликнул Пеппино. — И да увидите вы последнюю итальянскую вариацию Золотого осла Апулея[7].

Увидев племянницу Гвидобальдо сидящей на земле, с головой Франческо, покоящейся на её коленях, мужчина в отчаянии всплеснул руками.

— Святые небеса! — воскликнул он, поспешив к ней. — Что за занятие вы себе нашли? Кто этот отвратительный тип?

— Отвратительный? — монна Валентина чуть не задохнулась от негодования.

— Кто он? — настаивал расфуфыренный красавец. — И что он тут делает рядом с вами? Боже ты мой! Да что скажет теперь его сиятельство? Он же сотрёт меня в порошок, узнав об этом. Кто этот человек, мадонна?

— Разве вам неясно, мессер Гонзага? — пылко воскликнула Валентина, — Раненый рыцарь.

— Рыцарь! — фыркнул Гонзага. — Скорее бандит, грабитель с большой дороги. Как тебя зовут? — грубо спросил он графа.

Тот чуть отодвинулся от Валентины, перенеся всю тяжесть тела на локоть.

— Умоляю вас, мадонна, не дозволяйте вашему симпатичному пажу подходить ближе. Он так сильно надушился, что я боюсь вновь лишиться чувств.

Насмешка не осталась незамеченной, Гонзага ещё более распалился.

— Я не паж, болван! — и тут же обернулся. — Бельтраме, ко мне!

— Что вы собираетесь делать? — в тревоге воскликнула девушка.

— Мой долг — связать этого бродягу и доставить в Урбино.

— Мессер, вы можете поранить о меня ваши благородные ручки, — ледяным тоном отчеканил граф Акуильский.

— Ага! Так ты ещё угрожаешь мне, негодный? — Но на всякий случай Гонзага отступил на несколько шагов, прежде чем крикнуть: — Бельтраме! Где ты запропастился?

В ответ на поляну вывалились шестеро солдат в латах и при оружии.

— Какие будут приказания, мессер? — спросил их командир, бросив короткий взгляд на лежащего на траве графа.

— Связать этого пса.

Но прежде, чем Бельтраме успел шагнуть к графу, Валентина преградила ему путь.

— Не надо его связывать, — на глазах Франческо из скромной девушки она обратилась в знатную даму, привыкшую повелевать. — Именем моего дяди приказываю вам оставить этого господина в покое. Он — раненый рыцарь, за которым я ухаживаю… потому-то, похоже, и рассердился мессер Гонзага.

Бельтраме в нерешительности переводил взгляд с Валентины на Гонзагу.

— Мадонна, — залебезил Гонзага, — ваше слово для нас — закон. Но вы должны понять, что я действую в интересах его сиятельства, земли которого наводнены грабителями и мародёрами. В уединении монастыря вы не могли научиться отличать бродяг от добропорядочных людей. Бельтраме, выполняй приказ!

Валентина с силой топнула ножкой. Её глаза вспыхнули огнём, отчего она сразу стала похожа на своего владетельного дядю. Но заговорила не она, а Пеппе.

— Раз этим делом занимается уже достаточно дураков, то почему бы и мне не присоединиться к их числу. Мессер Ромео, прислушайтесь к моему совету.

— Поди прочь, шут, — Гонзага замахнулся на него нагайкой. — Нам не до твоих дурачеств.

— Но вам необходимо почерпнуть из моего кладезя мудрости, — он отскочил в сторону, не желая попасть под горячую руку. — Послушай меня, Бельтраме! Мессер Гонзага, вне всякого сомнения, способен отличить бродягу от добропорядочного гражданина, но обещаю тебе, и считай, что с тобой говорит твоя судьба, что, если ты посмеешь прикоснуться к этому господину, тебя свяжут потом куда как крепче, чем этого требует от тебя сейчас мессер Гонзага.

Бельтраме сразу подался назад, заколебался и Гонзага. А Валентина взглядом поблагодарила шута. Франческо же, уже поднявшись, смотрел на всё это с улыбкой, словно происходящее ни в коей мере не касалось его. А тут, когда чаша весов всё ещё колебалась, подоспели Фанфулла и фра Доминико.

— Вовремя вы вернулись, Фанфулла, — обратился к нему граф. — Вот этот симпатяга распорядился связать меня.

— Связать? — негодующе проревел Фанфулла. — На каком, интересно, основании? — он повернулся к Гонзаге.

При появлении Фанфуллы Гонзага сразу сник, а уж от этого вопроса просто попятился.

— Думаю, что ошибся в своём суждении, — залепетал он.

— Каком это суждении? — продолжал бушевать Фанфулла. — Кого это вы вознамерились судить? Иди да утри молоко с губ, мальчишка, и не лезь в мужские дела, пока сам не станешь мужчиной.

Валентина улыбнулась, Пеппе громко расхохотался, Бельтраме и его солдаты ухмылялись, Гонзага злился. Но ему достало ума проявить выдержку.

— Лишь присутствие мадонны сдерживает меня, — с достоинством ответил он. — Но если мы встретимся снова, я покажу вам, как ведут себя настоящие мужчины.

— Вот тогда и поговорим, — и Фанфулла повернулся к графу, раной которого уже занимался фра Доминико.

Валентина, чтобы разрядить обстановку, предложила Гонзаге отвести людей к лошадям и приготовить её паланкин, чтобы они могли продолжить путь, как только фра Доминико закончит перевязку.

Гонзага поклонился, напоследок одарил незнакомцев сердитым взглядом и отбыл, сердито крикнув Бельтраме и солдатам: «За мной». Те незамедлительно последовали за ним.

Валентина осталась с Фанфуллой и Пеппе. Фра Доминико промыл рану, смазал её целебным бальзамом, наложил повязку, и они ушли, оставив Франческо и Фанфуллу одних. Граф начал было благодарить девушку, но она остановила его, прижав белоснежные пальчики к его губам.

Франческо мог бы сказать ей ещё многое, но присутствие посторонних сдержало его. Впрочем, практически всё Валентина прочитала в глазах графа, ибо по пути в Урбино она в основном молчала, загадочно улыбаясь. Однако выговорила Гонзаге за допущенную бестактность.

— Как вы могли допустить столь прискорбную ошибку, мессер Ромео? Да как вам в голову пришло назвать этого рыцаря бродягой? Разве вам не бросились в глаза его благородство, красота? — И, не слушая сбивчивых объяснений Гонзаги, девушка погрузилась в раздумья.

Глава 5. ДЖАН-МАРИЯ

Через неделю после встречи с племянницей Гвидобальдо граф Акуильский, рана которого к тому времени практически зажила, въехал ранним утром через главные ворота города Баббьяно. Начальник стражи отдал ему честь и отметил, что его светлость очень бледен. Впрочем, доискиваться до причины бледности графа не пришлось. На четырёх шестах, выставленных над воротами (назывались они Сан-Баколо), в окружении вороньей стаи красовались человеческие головы.

Мёртвые лица с их ужасными улыбками, в обрамлении длинных косм, которые трепал апрельский ветерок, ещё издалека привлекли внимание Франческо. Но лишь вблизи, приглядевшись повнимательнее, он понял, что головы эти совсем недавно сидели на плечах храброго Феррабраччо, Америно Америни и двух других дворян, которых захватили в плен в ту ночь на горной тропе.

Да, в прошедшую неделю Джан-Мария не сидел сложа руки, а разбирался с заговорщиками, а затем, решив, что вызнал у них всё, приказал отрубить им головы и выставить на всеобщее обозрение, дабы устрашить тех, у кого в головах могли зародиться такие же мысли.

На мгновение у графа возникло желание незамедлительно повернуть назад. Но врождённое бесстрашие не позволило ему натянуть поводья, и он продолжил путь, отогнав прочь дурные предчувствия. Что известно Джан-Марии о его участии в том совещании в пастушьей хижине? Знает ли он, что ему предложили сменить кузена на троне Баббьяно?

И действительно, страхи его оказались напрасными. Джан-Мария принял его с распростёртыми объятиями, ибо всегда прислушивался к мнению Франческо, а сейчас особенно нуждался в его помощи.

Франческо нашёл кузена за столом, накрытом в библиотеке дворца, среди сокровищ искусства и науки. Джан-Марии здесь нравилось, но использовал он библиотеку для удовлетворения своих плотских желаний, а не по прямому назначению, ибо питал отвращение к грамоте, а невежеством мог потягаться с деревенским пахарем.

Джан-Мария уютно устроился в большом кресле, обитом алой кожей. Перед ним искрились бесценные хрустальные чаши, кувшины с вином, золотые и серебряные блюда, полные всевозможных яств. И пахло в библиотеке не пылью толстых фолиантов, а пряными ароматами.

Несмотря на молодость, Джан-Мария уже изрядно располнел и при его небольшом росте обещал в скором времени превратиться в бочонок. На круглом, бледном, обрюзгшем лице блестели синие, чуть выпученные глаза, форма губ говорила как о его чувственности, так и о жестокости. Лиловый камзол, сшитый по испанской моде с разрезами на рукавах, сквозь которые виднелось дорогое реймское сукно рубашки, был оторочен рысьим мехом. На груди висела цепь с ладанкой, в которой хранился кусочек креста Господнего: Джан-Мария был ревностным христианином.

Для Франческо тут же поставили второй прибор, но от еды граф отказался, сославшись на то, что недавно поел. Герцог, однако, уговорил его выпить мальвазии[8]. А когда слуга наполнил из золотого кувшина чашу Франческо, Джан-Мария приказал ему и его напарнику оставить их.

О пустяках им поговорить не пришлось, ибо Франческо довольно быстро затронул интересующую его тему.

— Ходят странные слухи о заговоре в твоём герцогстве, а на стене над Сан-Баколо сегодня утром я увидел головы казнённых. Этих людей я знал и уважал.

— Но они обесчестили себя, а посему их головы стали пищей для ворон. Ну что ты, Франческо! — по телу герцога пробежала дрожь, он перекрестился. — За столом не пристало говорить о мёртвых.

— Тогда давай поговорим лишь об их преступлении, — граф Акуильский избрал окольный путь. — Что они натворили?

— Что? — переспросил Джан-Мария. — Мне, к сожалению, известно далеко не всё. Мазуччо мог бы удовлетворить твоё любопытство. Он знал о заговоре с самого начала, но не посвящал меня в подробности, даже не называл имена заговорщиков, давая измене вызреть. Потом он вознамерился их арестовать, не ожидая встретить серьёзного сопротивления. Мне он лишь сказал, что предателей шестеро и они намерены встретиться с седьмым. Те, кто остался в живых после ночной стычки, подтвердили, что нападавших было то ли шестеро, то ли семеро, но они изрядно потрепали швейцарцев. Девять убили, с полдюжины изувечили. Швейцарцы уложили двоих, а ещё двоих взяли в плен. Эти четыре головы ты и видел.

— А Мазуччо? — полюбопытствовал Франческо. — Неужели он не назвал тебе тех, кому удалось бежать?

Герцог неторопливо выбрал с блюда оливу.

— В этом-то и беда. Стервец мёртв. Его убили в ту ночь. Пусть он сгниёт в аду за своё ослиное упрямство. Ибо тайну заговора и имена предателей он унёс с собой в могилу. А впрочем, напрасно я так. Конечно, своим молчанием он навредил мне, но по натуре я человек добрый и помолюсь за него Богу. Пусть Он упокоит грешную душу Мазуччо.

Граф опустился на стул, надеясь, что испытанное им чувство облегчения никак внешне не проявилось.

— Но что-то Мазуччо после себя оставил.

— Практически ничего. Он никогда не раскрывал карт. Чёрт бы его побрал! Он прямо заявлял мне, что я не из тех, кто может хранить тайну. Можешь ты представить себе такую наглость? С принцами так говорить не принято. И он сообщил лишь о существовании заговора, цель которого — свергнуть меня с трона, пообещав захватить и заговорщиков, и человека, которого они приглашали занять моё место. Подумай только, Франческо! Какие чудовищные планы роятся в головах моих подданных! Они хотят свергнуть меня, едва ли не самого доброго правителя во всей Италии! Святой Боже!

— Но, если я тебя правильно понял, двух заговорщиков взяли живыми?

Герцог кивнул, ибо не мог ответить из-за набитого едой рта.

— И что выяснилось на суде?

— На суде? — Джан-Мария запил еду вином. — Никакого суда не было. Говорю тебе, их неблагодарность привела меня в такую ярость, что я даже забыл подвергнуть их пыткам. И как только их привели ко мне, я тут же велел отрубить им головы.

— Ты отправил этих людей на смерть? — Франческо встал, не сводя глаз с кузена. В его взгляде смешались удивление и злость. — Без суда отдал в руки палачу столь знатных дворян? Джан-Мария, ты, должно быть, обезумел, если смог так легко пролить благородную кровь.

Герцог вжался в кресло, но тоже начал закипать.

— Да с кем ты говоришь?

— С тираном, полагающим себя самым мягкосердечным правителем Италии, которому недостаёт мудрости осознать, что он собственными руками и поспешными действиями раскачивает свой трон. Ты не подумал, что можешь спровоцировать восстание? Ты совершил убийство! В Италии герцоги частенько прибегают к этому средству, но не столь откровенно, как это сделал ты!

— Бунта я не боюсь, — уверенно ответил Джан-Мария. — Командование охраной я передал Мартину Армштадту, и он нанял мне отряд из пятисот швейцарских ландскнехтов, ранее служивших Бальони в Перудже.

— Ты считаешь, что можешь быть спокоен за свою безопасность? — Франческо презрительно улыбнулся. — Доверить охрану трона иностранным наёмникам, которыми командует иностранец!

— Меня охраняют не только они, но и милосердие Божье, — последовал благочестивый ответ.

— Ха! — Франческо терпеть не мог лицемерия. — Завоюй доверие своих подданных. Постарайся, чтобы они стали твоей защитой.

— Ш-ш-ш! — прошептал герцог. — Ты богохульствуешь! Да разве не этому посвящаю я свою жизнь? Я живу ради моих людей. Но, клянусь душой, они требуют от меня слишком многого, когда просят умереть за них. И если я воздам по заслугам тем, кто покушался на мою жизнь, как воздал предателям, о которых ты говоришь, кто осудит меня? Уверяю тебя, Франческо, попади мне в руки двое сбежавших, я поступлю с ними точно так же. Клянусь богом, так и будет! Что же касается человека, которого они прочили мне на замену… — он смолк, но жестокая улыбка, искривившая губы, была красноречивее слов. — Интересно, кто бы это мог быть? Я дал обет: если небеса помогут мне разыскать его, целый год каждую субботу ставить свечу в Санта-Фоске и поститься перед всеми праздниками. Кто… кто он, Франческино?

— Откуда мне знать? — ушёл граф от прямого ответа.

— Тебе известно многое, дорогой Чекко. У тебя быстрый ум. В подобных делах ты как рыба в воде. Скажи, могли они обратиться к герцогу Валентино?

Франческо покачал головой.

— Если Чезаре Борджа пожелает захватить твоё герцогство, заговоры ему не понадобятся. Он придёт с армией, и ты почтёшь за благо передать ему корону.

— Боже и все святые, защитите меня! — ахнул Джан-Мария. — Ты говоришь так, будто его армия уже идёт на Баббьяно.

— Вот об этом давай и поговорим. Поверь мне, такое очень даже возможно. И прислушайся к моим словам, Джан-Мария! Я приехал из Л'Акуилы не для того, чтобы позавтракать с тобой. Эту неделю Фабрицио да Лоди и Фанфулла дельи Арчипрети провели у меня.

— У тебя? — маленькие глазки герцога совсем превратились в щёлочки. — Значит… у тебя? — он пожал плечами, развёл руки. — Фу! Видишь, в какую ошибку может впасть такой неискушённый человек, как я. Видишь ли, Франческо, обратив внимание на их отсутствие после той ночи, я было решил, что и они участвовали в заговоре, — и Джан-Мария потянулся к медовым сотам.

— Во всём герцогстве нет более верных тебе сердец, — последовал ответ. — И ко мне их привёл страх за судьбу Баббьяно.

— Ага! — на бледном лице Джан-Марии отразился интерес.

И тут граф Акуильский пересказал герцогу Баббьяно всё то, что говорил ему в пастушьей хижине Фабрицио да Лоди. Об угрозе, исходящей от Борджа, о полной неготовности к сопротивлению, о пренебрежительном отношении Джан-Марии к дельным советам. Отсюда, подвёл он итог, и брожение в умах подданных, и острое желание исправить положение. Когда он закончил, герцог долго смотрел на тарелку, забыв о еде.

— Не правда ли, Франческо, как это просто сказать, что это не так и это не так. Но кто, скажи на милость, поможет мне всё наладить?

— Если будет на то твоё согласие, я мог бы попытаться.

— Ты? — воскликнул Джан-Мария. И не радость от того, что кто-то готов освободить его от стольких забот, а негодование и даже презрение отразились на его обрюзгшем лице. — И как же, дорогой кузен, ты намерен всё наладить? — в тоне слышалась усмешка.

— Я бы поручил сбор налогов мессеру Деспальо, ограничил бы расходы на содержание дворца, а вырученные деньги направил бы на создание собственной армии. Я обладаю некоторым боевым опытом, это могут подтвердить многие правители. Я возглавлю твою армию, заключу договоры с сопредельными государствами, ибо они, узнав, что мы вооружаемся, увидят в нас силу, с которой надобно считаться. Как человек строит дамбу, дабы остановить ревущий поток, так и я попытаюсь организовать оборону, способную противостоять армии Борджа. Назначь меня своим гонфалоньером[9], и через месяц я скажу тебе, смогу я спасти твоё герцогство или нет.

Подозрительность герцога возрастала с каждым словом Франческо, а когда он закончил, лицо Джан-Марии перекосила злобная гримаса.

— Назначить тебя моим гонфалоньером? — пробормотал он. — С каких это пор Баббьяно стал республикой? Или это твоя цель, чтобы самому утвердиться наверху?

— Ты превратно истолковал… — начал было Франческо, но кузен не дал ему договорить.

— Превратно? Нет, нет, мессер Франческино. Я всё понял, — он неожиданно поднялся. — До меня доходили слухи о растущей любви моих подданных к графу Акуильскому, но я позволил себе не придавать им особого значения. Этот негодяй Мазуччо перед самой смертью талдычил мне о том же, но в ответ я огрел его хлыстом по физиономии. Тогда я полагал, что поступаю правильно. Но позапрошлой ночью мне приснился сон… Ну да Бог с ним. Такое может случиться в любом государстве. Если объявляется человек, которого население предпочитает сидящему на троне, да этот человек ещё благородной крови и высокого происхождения, как ты, он становится реальной угрозой правителю. Мне нет нужды напоминать тебе, — вновь сверкнула злобная улыбка, — как поступают Борджа с такими личностями. Но и Сфорца в подобных случаях принимают необходимые меры предосторожности. Дураков в нашем роду пока не рождалось, и я не хочу быть первым в их ряду, вручая всю принадлежащую мне власть в другие руки. Как видишь, дорогой кузен, твоя цель мне предельно ясна. У меня острое зрение, Франческино, очень острое! — и Джан-Мария захохотал, довольный собой.

Франческо сидел с каменным лицом. Он мог бы ответить, что может немедля получить трон герцогства Баббьяно, будь на то его желание. Но предпочёл избрать другой путь, надеясь уговорить представителя рода, ещё не рождавшего дураков.

— Как же плохо ты знаешь меня, Джан-Мария, — в его голосе слышалась горечь, — если думаешь, что я охочусь за твоим троном. Уверяю тебя, собственную свободу я ценю куда выше герцогских привилегий. Я советую тебе прислушаться к моим советам, иначе наступит день, когда ты останешься и без трона, и без герцогства, которое загребёт под себя Борджа. Тогда будет поздно вспоминать о моём предложении спасти тебя, которое ты готов отвергнуть, как отвергал предложения своих умудрённых жизнью советников.

Джан-Мария пожал пухлыми плечами.

— Если под другим предложением ты подразумеваешь совет жениться на племяннице Гвидобальдо, то я могу обрадовать твою патриотическую душу. Я согласился на этот союз, — герцог снова издал короткий смешок, — и теперь, как видишь, мне не страшен сын Александра VI. Когда я объединюсь с Урбино и его союзниками, мне будет что противопоставить Чезаре Борджа. Я смогу мирно спать рядом с моей очаровательной женой под надёжной защитой армии её дядюшки, и мне не понадобится назначать моего кузена гонфалоньером Баббьяно.

Граф Акуильский изменился в лице. Джан-Мария это заметил, но истолковал неправильно. И дал себе зарок повнимательнее приглядывать за шустрым кузеном, набивающимся ему в гонфалоньеры.

— Я, по крайней мере, поздравляю тебя с этим мудрым решением, — ответствовал Франческо без тени улыбки на лице. — Если бы я узнал об этом раньше, то не стал бы докучать тебе своими предложениями по защите государства. Но, позволь спросить, Джан-Мария, что заставило тебя согласиться на брак, которому ты так упорно противился?

Герцог пожал плечами.

— Они буквально затравили меня, и в конце концов я сдался. Я ещё мог противостоять Лоди и остальным, но, когда к ним присоединилась моя мать с её молитвами, вернее, её командами, пришлось уступить. В конце концов мужчина должен жениться. Тем более что в данном случае моё бракосочетание гарантирует и безопасность государства.

Вроде бы графу Акуильскому следовало одобрить решение кузена и порадоваться за герцогство Баббьяно, приобретающее могучих союзников. Но, покинув дворец, Франческо испытал лишь горькую обиду на судьбу, которая любила преподносить подобные сюрпризы, жалость к девушке, суженой Джан-Марии, да растущую неприязнь к кузену, из-за которого ему пришлось жалеть Валентину.

Глава 6. ВЛЮБЛЁННЫЙ ГЕРЦОГ

Из окна дворца Баббьяно граф Акуильский наблюдал за суетой во дворе. Рядом с ним стоял Фанфулла дельи Арчипрети, вызванный графом из Перуджи. Со смертью Мазуччо всякая опасность для Фанфуллы миновала.

Прошла неделя после памятного разговора с герцогом, когда Джан-Мария известил кузена о своих намерениях, и нынче его высочество собирался в Урбино, дабы посвататься к монне Валентине. Потому-то по двору носились пажи и слуги, вышагивали солдаты, ржали лошади. На губах Франческо то появлялась, то исчезала горькая улыбка, а его спутник, наоборот, не скрывал радости.

— Слава Богу, его светлость наконец-то вспомнил о своём долге, — прокомментировал Фанфулла происходящее внизу.

— Мне часто приходилось сетовать на судьбу, — Франческо словно и не услышал его, думая о своём, — за то, что она произвела меня на свет графом. Но отныне я буду лишь благодарить её, ибо вижу, сколь худо было бы мне, родись я принцем, призванным править герцогством. И пришлось бы мне жить, как моему бедняге кузену, когда за внешним блеском скрывается пустота, а в веселье нет радости.

— Но есть же в такой жизни и свои плюсы! — воскликнул изумлённый Фанфулла.

— Вы же видите весь этот переполох. И знаете, что он означает. Какие уж тут плюсы?

— Вот от вас я такого вопроса не ожидал, мой господин. Вы видели племянницу Гвидобальдо и тем не менее спрашиваете, что получает Джан-Мария, женившись на ней.

— А может быть, не понимаете вы? — печальная улыбка промелькнула на лице графа Акуильского. — И не осознаёте всей трагедии? Два государства пришли к выводу, что их союз взаимовыгоден, а посему и договорились о свадьбе. Это означает, что главные действующие лица, вернее назвать их жертвами, не имеют права выбора. Джан-Мария смирился. Он скажет вам, что это бракосочетание для него не подарок, но он всегда знал, что придёт пора жениться и подарить подданным наследника престола. Держался он долго, но обстоятельства оказались сильнее его, и свою женитьбу он воспринимает, как любое другое государственное дело: коронацию, банкет, бал. И вы, надеюсь, уже не удивляетесь моему отказу принять трон Баббьяно. Уверяю вас, Фанфулла, на месте кузена я не стал бы держаться за корону и пурпурную мантию ради того, чтобы позволять кому-то ломать мою жизнь и выставлять меня напоказ жалкой марионеткой. Чем терпеть насмешки судьбы, лучше быть простым крестьянином или вассалом. Я бы обрабатывал землю, жил скромно, но во всём поступал бы, как желала моя душа, и благодарил бы Бога за дарованную мне свободу. Право выбирать друзей, жить, где и как хочется, любить, кого пожелаю. И умереть, когда призовёт Господь, в полной уверенности, что жизнь прожита не зря. А эта несчастная девушка, Фанфулла! Подумайте о ней. Ей придётся вступить в союз без любви с таким грубым, бесчувственным человеком, как Джан-Мария. Разве вам не жалко её?

Фанфулла вздохнул. Взгляд его затуманился.

— Мне хватает ума, чтобы понять причину вашего мрачного настроения. Эти мысли посетили вас, потому что вы познакомились с ней.

Франческо глубоко вздохнул.

— Кто знает? Те несколько фраз, которыми мы успели переброситься, те короткие минуты, что провели вместе, возможно, нанесли мне куда более глубокую рану, чем та, которую она помогала залечить.

Рассуждения графа Акуильского о намечаемом союзе в целом не противоречили логике. Перегнул палку он, лишь утверждая, что главные действующие лица лишены возможности выбора. Такую возможность им предоставили на балу, устроенном Гвидобальдо в честь будущего родственника через три дня после прибытия последнего в Урбино. Там Джан-Мария впервые увидел Валентину. Ослепительная красота девушки приятно поразила герцога, и его охватило нетерпение поскорее обрести на неё законные права. Валентине же Джан-Мария крайне не понравился. Надо отдать ей должное: она противилась замужеству с того момента, как об этом зашёл разговор. А уж внешность герцога вызвала у неё такое отвращение, что она поклялась вернуться в монастырь святой Софьи и постричься в монахини, если не останется иного пути избежать свадьбы.

На праздничном обеде Джан-Мария сидел рядом с Валентиной и в перерывах между едой — а поесть, как мы помним, он любил — одаривал девушку грубыми комплиментами, от которых её передёргивало. И чем больше он старался понравиться ей, тем сильнее отталкивал от себя. И в конце концов, несмотря на собственную толстокожесть, заметил её необъяснимую холодность, на что и пожаловался радушному хозяину, дяде Валентины. Жалобы его, однако, не встретили понимания.

— Неужели вы принимаете мою племянницу за простую крестьянку? — сурово спросил Гвидобальдо. — С чего ей хихикать или улыбаться каждому вашему комплименту? Раз она выходит за вас замуж, ваша светлость, имеет ли всё остальное хоть какое-то значение?

— Но я хотел, чтобы она хоть немного любила меня, — пробормотал Джан-Мария.

Гвидобальдо оценивающе глянул на него, подумав, что этот бледнолицый, одутловатый толстяк слишком высокого о себе мнения.

— Я не сомневаюсь, что так оно и будет, — уверенно заявил он. — Если вы будете ухаживать с пылкостью, но не забывать о такте, то кто сможет устоять перед вами? И пусть вас не пугает скромность, приличествующая девушке.

Напутствие Гвидобальдо вдохновило Джан-Марию на новые подвиги. Он уже полагал, что холодность Валентины всего лишь завеса, атрибут её девичьего наряда, предназначенный для сокрытия сердечных устремлений. И Джан-Мария решил — а его умственные способности оставляли желать лучшего, — что любовь её тем жарче, чем активнее пытается она избежать общения с ним, чем сильнее выражает своё отвращение при виде его. В конце концов девичьи причуды Валентины стали вызывать у него лишь восхищение.

Всю неделю в Урбино чередой шли охоты с собаками и соколами, спектакли, новые балы, обеды, банкеты. А затем внезапно веселье оборвалось, как пушечный выстрел. Из Баббьяно пришло известие о прибытии посла Чезаре Борджа с письмом для Джан-Марии. Об этом сообщил ему Фабрицио да Лоди, присовокупив настоятельную просьбу незамедлительно вступить в переговоры с представителем герцога Валентино.

Теперь он не мог оставить без внимания опасность, исходящую от Борджа, с каждым месяцем расширяющего свои владения, не мог больше отмахиваться от рекомендаций ближайших советников. Неожиданный приезд посла герцога Валентино — хотя, возможно, и не такой неожиданный, ибо прибыл он аккурат перед заключением союза Баббьяно и Урбино, чтобы помешать достижению соглашения, — изрядно напугал Джан-Марию.

И вот в отведённых ему во дворце роскошных апартаментах Джан-Мария обсудил печальное известие с двумя дворянами, Альваро де Альвари и Джизмондо Санти, сопровождавшими его в Урбино. Оба они убеждали Джан-Марию последовать совету да Лоди и вернуться в Баббьяно, но предварительно договориться о дате свадьбы.

— Тогда, ваша светлость, — заметил Санти, — вам будет что сказать представителю Валентино.

Спорить Джан-Мария не стал, поспешил к Гвидобальдо, сообщил о полученных новостях и предложил незамедлительно определить день бракосочетания. Гвидобальдо внимательно его выслушал. Как и многие в Италии, он боялся Чезаре Борджа, а потому стремился к скорейшему созданию союза против него.

— Всё будет, как вы желаете, — ответил Джан-Марии правитель Урбино. — О свадьбе объявим сегодня, чтобы представитель Борджа понял, что это дело решённое. Выслушав послание герцога Валентино, постарайтесь ответить поуклончивее. И не позднее, чем через десять дней возвращайтесь в Урбино. А мы пока будем готовиться к торжествам. Но до отъезда навестите монну Валентину и расскажите ей обо всём.

Уверенный в успехе, Джан-Мария поспешил в покои племянницы Гвидобальдо. Нашёл пажа и послал его к монне Валентине испросить аудиенции.

Когда паж открыл дверь, до слуха Джан-Марии донёсся звучный мужской голос, исполняющий под аккомпанемент лютни любовную песенку.

Через пару мгновений пение прекратилось. Вновь появился паж и, отдёрнув сине-золотистую портьеру, пригласил Джан-Марию войти.

Он оказался в комнате, красноречиво свидетельствующей о богатстве и тонком вкусе семейства Монтефельтро. Фрески на потолке, бесценные гобелены на стенах. Над затянутым в алое аналоем — серебряное распятие работы знаменитого Аникино из Феррары[10]. Картина кисти Мантеньи[11], дорогие камеи, хрупкий фарфор, множество книг, чембало, которое с интересом разглядывал светловолосый паж. У окна — арфа, которую Гвидобальдо привёз племяннице из Венеции.

Там-то и нашёл Джан-Мария монну Валентину в окружении её дам, шута Пеппе и полудюжины дворян, придворных мессера Гвидобальдо. Один из них, тот самый Гонзага, что привёз монну Валентину из монастыря святой Софьи, в белом, расшитом золотом камзоле, сидел на низком стуле с лютней в руках, и Джан-Мария догадался, что именно его голос слышал он, стоя за дверью.

При появлении герцога все, за исключением монны Валентины, встали, но не проявили признаков радости, чем в немалой степени охладили пыл Джан-Марии. Он приблизился и, запинаясь чуть ли не на каждом слове, попросил оставить их с монной Валентиной наедине. Скорчив недовольную гримаску, она отпустила дам и кавалеров, и Джан-Марии пришлось долго ждать, пока последний из них не скроется за стеклянными дверьми, ведущими на просторную террасу, где в солнечных лучах сверкали струи мраморного фонтана.

— Мадонна, — начал Джан-Мария, когда они остались вдвоём. — Новости, полученные из Баббьяно, требуют моего немедленного отъезда.

То ли скудоумие, то ли ослепившая его любовь помешали Джан-Марии увидеть, как радостно блеснули глаза монны Валентины, а на её лице отразилось безмерное облегчение.

— Мой господин, — ровным, сдержанным голосом ответила девушка, — мы будем сожалеть о вашем отъезде.

Вот тут герцог явил себя полным идиотом! Если бы он подольше варился в придворном котле, то уши его наверняка бы привыкли к словам, за которыми ничего не стояло. Но для него были внове вежливые фразы, не подкреплённые истинными чувствами, а посему, едва Валентина закрыла рот, он упал на колени, чтобы схватить её божественные пальчики своими грубыми руками.

— Правда? — взгляд его лучился любовью. — Вы действительно будете сожалеть?

— Ваша светлость, прошу вас, встаньте, — но холодность в её голосе тут же сменилась тревогой, ибо робкая попытка освободить руки окончилась неудачей.

Она попыталась выдернуть руки, но Джан-Мария держал их мёртвой хваткой, полагая, что продолжается игра в скромность.

— Господин мой, умоляю вас! — воскликнула Валентина. — Вспомните, где вы находитесь…

— Я останусь здесь до судного дня, — ответствовал сжигаемый любовью герцог, — если только вы не соблаговолите выслушать меня.

— Я вся внимание, мой господин, — Валентина и не пыталась скрыть отвращение, которое вызывал в ней Джан-Мария, но тот ничего не замечал. — Но при этом совсем не обязательно держать мои руки и стоять на коленях.

— Не обязательно? — воскликнул Джан-Мария. — Ну что вы, мадонна! Наоборот, всем нам, и принцам, и вассалам, иной раз полезно преклонить колени.

— В молитвах, мой господин!

— А разве человек не молится, когда ухаживает за девушкой? И может ли он найти лучший храм, чем ноги своей дамы?

— Отпустите меня, — Валентина продолжала вырываться. — Ваша светлость утомляет меня и ведёт себя нелепо.

— Нелепо? — его рот открылся, краска залила щёки, маленькие синие глазки злобно сверкнули. На мгновение он застыл, затем поднялся. Отпустил руки Валентины и тут же заключил её в объятия. — Валентина, — голос Джан-Марии дрожал. — Почему вы столь жестоки ко мне?

— Ну что вы, — слабо запротестовала она, отпрянув назад, подальше от этой толстой, мерзкой физиономии. — Мне не хотелось бы, чтобы ваша светлость выглядели глупо, и вы представить себе не…

— А вы представляете себе, сколь страстно я вас люблю? — прервал её герцог, сжимая объятия.

— Мой господин, вы причиняете мне боль!

— А разве вы поступаете иначе? — отпарировал Джан-Мария. — И как можно сравнивать синяк на руке с теми ранами, что наносят мне ваши глаза? Вы…

Но Валентина вырвалась и молнией бросилась к двери на террасу, вслед за вышедшими из её покоев придворными.

— Валентина! — то был рык зверя, а не возглас кавалера. Джан-Мария перехватил её и без особых церемоний затащил обратно в комнату.

Терпению Валентины пришёл конец. Ранее ей не доводилось слышать, чтобы с женщиной, занимающей столь высокое положение, как она, обращались подобным образом. Она не намеревалась высказывать своё презрение герцогу, полагая, что отстоит свободу с помощью дяди. Но Джан-Мария, видно, принимал её за прислугу, давая волю рукам. А раз он не понимал, что ей следует выказывать должное уважение, не знал, что благородной крови и хорошему воспитанию обычно соответствует и утончённость души, то и она не желала больше выносить его ухаживаний. И, освободившись из его рук вторично, влепила Джан-Марии звонкую оплеуху. Да с такой силой, что герцог распластался на полу.

— Мадонна! — выдохнул он. — За что вы так обижаете меня?

— Вы ждали чего-нибудь другого за те унижения, которым подвергли меня? — фыркнула Валентина, и он сжался под её яростным взглядом.

Она возвышалась над ним, преисполненная праведного гнева, но Джан-Мария испытывал не чувство страха — любви и был преисполнен желания приручить Валентину, женившись на ней.

— Кто вам дал право так обращаться со мной? — бушевала Валентина. — Не забывайте, что я — племянница Гвидобальдо, из рода Ровере, и с самой колыбели не видела от мужчин ничего, кроме уважения. Всех мужчин, независимо от их происхождения. К сожалению, сейчас мне приходиться говорить, что у вас, рождённого править людьми, манеры конюха. И потому зарубите себе на носу, раз уж вы не понимаете этого сами, что ни один мужчина, кроме тех, кому я разрешу это сама, не имеет права касаться меня руками, как это сделали вы!

Её глаза сверкали, голос звенел всё яростнее, Джан-Марии не оставалось ничего иного, как просить пощады.

— Пусть я и герцог, но я полюбил вас, — промямлил он. — Герцог тоже человек и, как самый ничтожный из его подданных, имеет право на любовь. А что для любви благородство крови?

Валентина вновь двинулась к двери, и на этот раз Джан-Мария не решился остановить её силой.

— Мадонна, — воскликнул он, — умоляю, выслушайте меня. Через час я буду в седле, на пути в Баббьяно.

— Мессер, это самая лучшая новость, которую я услышала после вашего приезда, — и Валентина скрылась на террасе.

На секунду-другую Джан-Мария оцепенел, злость от испытанного унижения охватила его, и он последовал за Валентиной. Но в дверях он наткнулся на горбуна Пеппе, неожиданно появившегося перед ним в звяканьи колокольцев и с насмешливой ухмылкой на лице.

— Прочь с дороги, шут! — прорычал герцог.

Но Пеппе не сдвинулся с места.

— Если вы ищете мадонну Валентину, то напрасно.

И Джан-Мария, проследив взглядом за пальцем шута, увидел, что её уже окружили дамы и возможность поговорить наедине безвозвратно упущена. Он повернулся к шуту спиной и двинулся к двери, через которую вошёл в покои Валентины. Пожалуй, было бы лучше, если б мессер Пеппе позволил ему спокойно уйти. Но шут, искренне любящий свою госпожу и инстинктами во многом схожий с верным псом, тонко чувствующим отношение хозяина к окружающим, не смог устоять перед искушением пустить ещё одну стрелу в поверженного, посыпать соль на открытую душевную рану.

— Вижу, трудная дорога к сердцу мадонны оказалась вам не по плечу, ваша светлость, — крикнул шут вслед. — Там, где слепнет мудрость, очень кстати острые глаза глупости.

Герцог остановился. Человек с более развитым чувством собственного достоинства оставил бы реплику шута без внимания. Но Джан-Мария обернулся и посмотрел на приближающегося к нему горбуна.

— У тебя есть что мне сказать, если я заплачу? — догадался он о намерениях Пеппе.

— Сказать я вам могу многое, а платить мне не надо, господин герцог, — ответствовал тот. — Умоляю лишь, попросите меня об этом и улыбнитесь, ибо ничто не порадует меня больше, чем ваша улыбка.

— Говори, — милостиво разрешил герцог, но лицо его осталось суровым.

Пеппе поклонился.

— Ваше высочество, завоевать любовь мадонны совсем просто, если… — тут он многозначительно замолчал.

— Ну-ну, — не выдержал герцог, — продолжай. Если…

— Если обладать благородной внешностью, высоким ростом, стройной фигурой, обходительной речью и светскими манерами, свойственными тому, о ком я веду речь.

— Ты издеваешься надо мной? — осклабился Джан-Мария.

— О, нет, ваша светлость. Лишь поясняю, что нужно вам для того, чтобы моя госпожа полюбила вас. Если б вам были присущи достоинства того, о ком я говорю, кого она видит во сне, у вас не возникло бы никаких проблем. Но раз Бог сотворил вас таким, каков вы есть, — незавидной наружности, толстым, низкорослым, занудным…

С диким рёвом герцог бросился на шута, но ноги у того оказались столь же проворными, что и язык. Он ускользнул от Джан-Марии, пулей вылетел на террасу и нашёл убежище за юбками своей госпожи.

Глава 7. КОВАРСТВО ГОНЗАГИ

Пожалуй, не следовало мессеру Пеппе распускать язык перед Джан-Марией, ибо речь его только подхлестнула герцога. Он никогда никому не спускал обид, а тут шут прямо, без обиняков, подсказал ему, что сердце Валентины занято другим. И влюблённого, но отвергнутого герцога обуяла ревность. Кто-то, неизвестный ему, загораживал тропу, ведущую к девушке, и Джан-Мария видел лишь один выход — убрать препятствие. Но для этого требовалось установить, кто его соперник, в чём, с мрачной улыбкой подумал Джан-Мария, шут мог оказать ему немалую услугу.

Поэтому, вернувшись в свои апартаменты, где вовсю готовились к отъезду, герцог вызвал Мартина Армштадта, командира своей гвардии, и отдал ему короткий приказ.

— Возьми четырёх человек и останься в Урбино. Выясни, где живёт шут Пеппе. Схвати его и доставь в Баббьяно. Соблюдай осторожность, чтобы не возникло ни малейших подозрений.

Наёмник поклонился и ответил, что воля герцога будет исполнена.

Перед самым отъездом Джан-Мария заглянул к Гвидобальдо, пообещал вернуться через несколько дней, дабы обвенчаться с Валентиной, и у правителя Урбино создалось впечатление, что молодые люди пришли к взаимному согласию, что далеко не соответствовало действительности.

И лишь от самой Валентины, когда Джан-Мария уже покинул Урбино, Гвидобальдо выяснил подробности визита герцога к его племяннице. Она нашла дядю в маленьком кабинете, где тот уединялся, когда его мучила подагра или если он просто хотел отдохнуть от дворцовой суеты. Он лежал на диване с книгой Пиччинино[12] в руке. Красивый, одетый с иголочки, тридцати с небольшим лет от роду. По побледневшему лицу, по тёмным кругам вокруг глаз Валентина поняла, что у дяди очередной приступ и ему сейчас не до неё, но не смогла сдержаться.

Отложив книгу, Гвидобальдо выслушал её жалобы.

Поначалу он, отличавшийся безукоризненными манерами, рассердился на мужлана из Баббьяно, затем начал улыбаться.

— Откровенно говоря, выслушав тебя, я не вижу особого повода для негодования. Разумеется, любой мужчина, пусть и герцог, должен соблюдать определённые приличия в общении с такой знатной дамой, как ты. Но, раз вы в самом ближайшем будущем поженитесь, мне кажется, можно закрыть глаза на некоторые вольности в поведении Джан-Марии.

— Похоже, я говорила впустую, — вздохнула Валентина. — Во всяком случае, вы меня не поняли. Я не намерена выходить замуж за этого увальня-герцога, которого вы выбрали мне в мужья.

Брови Гвидобальдо взметнулись вверх, в красивых глазах отразилось удивление. Затем он пожал плечами. С младых лет в нём воспитывали правителя, и Гвидобальдо забывал, что он ещё и человек.

— Мы многое прощаем запальчивой юности, — ледяным тоном ответствовал он. — Но у каждого из нас есть предел терпения. Как твой дядя и правитель государства, в котором ты живёшь, я имею над тобой двойную власть, и ты — дважды моя подданная. Данной мне властью я повелеваю тебе выйти замуж за Джан-Марию.

Ответила же ему не принцесса, а женщина.

— Ваша светлость, я не люблю его!

— Я тоже не любил твою тётю. Но мы поженились, а со временем научились любить друг друга и обрели счастье.

— Нет ничего удивительного в том, что монна Элизабетта полюбила вас, — нашлась и Валентина. — Вы же не Джан-Мария — толстый и уродливый, глупый и жестокий…

Польстить тщеславию мужчины — испытанный способ смягчить его сердце, но с Гвидобальдо у Валентины вышла осечка. Он лишь покачал головой.

— Спорить тут не о чем. Мы оба не лишены недостатков. Принцы, дитя моё, не простые люди, и отношение к ним иное.

— Но в чём отличие? — нападала на дядю Валентина. — Разве они не должны есть и пить? Или они не болеют теми же болезнями и им неведомы радости обычной жизни? Ведь и рождаются они и умирают точно так же, как все. Так в чём заключается то особенное, свойственное лишь принцам, и почему им запрещено выбирать себе пару по душе?

Гвидобальдо, ужаснувшись, всплеснул руками. Теперь он ясно видел, что Валентина абсолютно не понимает, какая роль уготована ей на сцене жизни. И ахнул от боли, вызванной резким движением. Заговорил он, когда боль утихла.

— Особенность в том, что они не вольны распоряжаться собой в той степени, как им хотелось бы. Жизнь их принадлежит государству, коим они рождены править, и наиболее ярко это проявляется в выборе супруга. Они могут вступить лишь в тот брачный союз, который принесёт наибольшую выгоду их подданным. — Валентина покачала золотоволосой головкой, не соглашаясь с дядей, но тот говорил сурово и холодно, словно обращаясь не к юной девушке, а к своим воинам. — В настоящий момент нам, Урбино и Баббьяно, угрожает общий враг. Порознь мы не сможем противостоять ему, а объединившись, получим шанс на победу. Таким образом, союз этот настоятельно необходим.

— Я не отрицаю его необходимости. Но, если обойтись без него нельзя, почему не ограничиться чисто политическим договором, вроде тех, что связывают вас с Перуджей и Камерино? Зачем жертвовать мною?

— Ответ несложно найти, заглянув на страницы истории. Подобные договоры быстро заключаются, но и рвутся с той же лёгкостью, если противоположная сторона предлагает более выгодные условия. Но, сцементированная браком, связь эта, оставаясь политической, становится и кровной. Говоря же об Урбино и Баббьяно, следует принять во внимание, что у меня нет наследника. И может статься, что твой сын, Валентина, ещё крепче свяжет наши герцогства. А со временем оба они объединятся под его началом и станут такой силой, с которой в Италии придётся считаться кому бы то ни было. А теперь оставь меня, дитя. Как ты видишь сама, я страдаю и в те минуты, когда болезнь, этот злобный тиран, цепко держит меня в своих когтях, предпочитаю оставаться один.

В наступившей паузе Гвидобальдо пытался встретить её взгляд, но Валентина упорно смотрела в пол. Она нахмурилась, пальцы сжались в кулаки, губы закаменели. Жалость к страдающему от подагры дяде боролась в ней с жалостью к самой себе. Наконец, Валентина вскинула головку, жестом своим давая понять, что смирения от неё не дождаться.

— Я сожалею, что приходится докучать вашей светлости в такой час, но умоляю простить меня. Должно быть, всё сказанное вами справедливо и планы ваши — самые благородные. И для их осуществления вырешили пожертвовать вашей плотью и кровью, то есть мной, вашей племянницей. Но я не хочу принимать в них никакого участия. Возможно, мне не хватает величия души, а может, я недостойна высокого положения, на которое обречена с рождения, безо всякой на то вины. Поэтому, мой господин, — в голосе её звучала непреклонная решимость, — я не выйду замуж за герцога Баббьяно, не выйду, даже если этот брак сцементировал бы союз сотни герцогств.

— Валентина! — воскликнул Гвидобальдо. — Не забывай, что ты моя племянница.

— Похоже, вы первым забыли об этом.

— Эти женские причуды… — он не договорил, потому что девушка прервала его.

— Возможно, они напомнят вам, что я — женщина, а вспомнив об этом, вы, скорее всего, поймёте, что нет ничего более естественного для женщины, как отказаться выходить замуж из… из политических мотивов.

— Отправляйся к себе! — скомандовал Гвидобальдо, не на шутку рассерженный. — И, раз мои слова тут бессильны, на коленях проси Господа нашего помочь тебе осознать собственный долг.

— О, скорее бы герцогиня возвращалась из Мантуи, — вздохнула Валентина. — Добрая монна Элизабетта, возможно, выжмет из вас хоть каплю жалости.

— Монна Элизабетта достаточно благоразумна и лишь постаралась бы убедить вас в необходимости этого союза. Дитя, воинственность тебе не к лицу, не надо упорствовать в неповиновении. Мы устроим такую пышную свадьбу, какой ещё не знала Италия. Все принцессы позеленеют от зависти. Приданое тебе определено в пятьдесят тысяч дукатов, и обвенчает вас кардинал Джулиано делла Ровере[13]. Я уже послал гонца в Феррару, чтобы несравненный Аникино изготовил для вас экипаж. Из Венеции привезут…

— Разве вы не поняли, что под венец я не пойду? — побледнев, как мел, но твёрдым голосом прервала его Валентина.

Гвидобальдо встал, тяжело опёрся на трость с золотым набалдашником и, хмуря брови, смотрел на племянницу.

— О твоей свадьбе с Джан-Марией уже объявлено, — говорил он, словно судья, выносящий окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Я дал слово герцогу, что вы поженитесь, как только он вернётся в Урбино. А теперь иди. Такие скандалы крайне утомительны для больного человека да и не свойственны нашей семье.

— Но, ваша светлость… — в голосе Валентины зазвучала мольба.

— Уходи! — взревел Гвидобальдо, топнув ногой, а затем, опасаясь столкнуться с прямым неповиновением, повернулся и вышел первым.

Валентина постояла, тяжело вздыхая, потом смахнула злую слезу и последовала за дядей. Она прошла длинной галереей, сверкающей новыми фресками Мантеньи, миновала анфиладу комнат — ту, где несколько часов назад посмел прикоснуться к ней Джан-Мария, — оказалась на террасе, с которой открывался прекрасный вид на райские сады дворца. Села на скамью белого мрамора у фонтана, на которую одна из её дам набросила алое бархатное покрывало.

Тёплый воздух наполняли ароматы садовых цветов. Но мерное журчание воды в фонтане не успокоило её. Глаза её вскоре устали от сверкающих в солнечных лучах, словно бриллианты, капелек, и она перевела взор на мраморную балюстраду, по которой разгуливал преисполненный достоинства павлин, а затем на цветущий сад, окаймлённый строем кипарисов.

Тишина и покой, нарушаемые лишь журчанием воды да редкими криками павлина, царили вокруг, и лишь в душе Валентины продолжала свирепствовать буря. Вдруг новый звук донёсся до её ушей: поскрипывание гравия дорожки под мягкими шагами. Она повернулась. К террасе приближался улыбающийся и, как обычно, роскошно одетый Гонзага.

— Мадонна, вы одна? — в голосе его слышалось удивление, пальцы легонько перебирали струны лютни, с которой он не расставался.

— Как видите, — ответила она тоном человека, занятого своими мыслями.

Взгляд её вновь вернулся к кипарисам, а про Гонзагу она словно забыла, думая о своём.

Но придворного не смутило такое пренебрежение. Он подошёл к скамье, облокотился на спинку, чуть наклонился над Валентиной.

— Вы печальны, мадонна, — ласково проворковал он.

— Да что вам до моих мыслей?

— Похоже, они грустны, мадонна, и я был бы плохим другом, если б не попытался отвлечь вас от них.

— Правда, Гонзага? — не поворачиваясь к нему, спросила Валентина. — Вы — мой друг?

Он склонился ещё ниже.

— Ваш друг? Больше, чем друг, мадонна. Считайте меня вашим рабом.

Теперь она посмотрела на него и в выражении лица отметила ту же страстность, что звучала в голосе. Отодвинулась, и он уже подумал, что его ждёт суровый выговор за проявленную дерзость. Но Валентина указала на скамью рядом с собой.

— Присядьте, Гонзага.

Он повиновался, ещё не веря свалившемуся на него счастью, фортуне, вдруг улыбнувшейся ему, опустился на скамью, засмеялся — возможно, чтобы скрыть робость, — скинул украшенную драгоценной пряжкой шляпу, положил ногу на ногу, поставил лютню на колено, и пальцы его вновь прошлись по струнам.

— Я написал новую песню, — объявил он с явно наигранной весёлостью. — В подражание бессмертному Никколо Корреджо[14], сочинённую в честь той, чью красоту невозможно описать словами.

— Однако вы поёте о ней?

— Песня моя лишь признание в бессилии человеческого языка.

Сочным баритоном он пропел несколько слов, но Валентина остановила его, коснувшись руки.

— Не сейчас, Гонзага. Я не в настроении и не смогу по достоинству оценить вашу песню, не сомневаюсь, очень хорошую.

Тень разочарования и уязвлённого тщеславия проскользнула по его лицу. Обычно женщины жадно вслушивались в слагаемые им песни, наслаждаясь как изяществом слов, так и сладкозвучностью голоса.

— О, ну что вы так насупились, — Валентина даже улыбнулась. — Сегодня мне не до песен, но всё ещё переменится. Простите меня, милый Гонзага, — перед нежностью её голоска, разумеется, не мог устоять ни один мужчина.

А потом вздох сорвался с её губ, Валентина всхлипнула, сжала пальцами руку Гонзаги.

— Друг мой, у меня разрывается сердце. Лучше бы вы оставили меня в монастыре святой Софьи.

Гонзага, взгляд которого лучился состраданием, повернулся к ней и спросил, кто же обидел её.

— Меня заставляют выйти замуж за этого человека из Баббьяно. Я сказала Гвидобальдо, что не пойду за герцога. Но с тем же успехом я могла утверждать, что никогда не умру. От меня отмахнулись, как от назойливой мухи.

Гонзага глубоко вздохнул, изображая сочувствие, но промолчал. В горе этом помочь он не мог, его вмешательство ничего бы не изменило. Валентина резко отвернулась от него.

— Вы вздыхаете, сожалея о той жестокой участи, что уготована мне. Но сделать ничего не можете. Слова, одни слова, более вы ничем не порадуете меня, Гонзага. Вы можете называть себя моим другом, даже рабом. А вот когда мне действительно нужна помощь, что вы можете предложить? Вздохи, и только!

— Мадонна, вы несправедливы! — с жаром воскликнул Гонзага. — Я и не мечтал, даже помыслить не мог, что вам понадобится моя помощь. Сочувствие, полагал я, вот и всё, что ждёте вы от меня. Но если вы нуждаетесь в моей помощи, если ищете способ избежать этого союза, я в полном вашем распоряжении и сделаю всё, от меня зависящее.

Говорил он твёрдо, уверенно, хотя и не имел чёткого плана помочь Валентине. Впрочем, если бы таковой план существовал, уверенности у Гонзаги поубавилось бы, ибо по натуре он не был человеком действия и никогда не рвался в герои. Но актёрским талантом, несомненно, обладал, потому что, играя, мог обмануть даже самого себя. Вот и теперь, столь активно встав на сторону Валентины, в воображении своём он уже видел себя могучим рыцарем, готовым сокрушить любую преграду. К тому же на это вдохновляла его и страсть, разбуженная красотой Валентины, страсть, которую мать-природа закладывает в каждого мужчину.

И готовность, с которой девушка обратилась к нему в час беды, Гонзага истолковал как знак того, что Валентина не глуха к его любви, которую он не решался показать даже вздохом. Ревность, которую испытывал он с тех пор, как увидел Валентину с раненым воином неподалёку от Аскуаспарте, покинула его. Судя по нынешнему отношению к нему, девушка забыла о том рыцаре.

Что до Валентины, то жаркая речь Гонзаги не прошла для неё бесследно. Если б не он, костёр её недовольства тут же бы и затух. В худшем случае она ушла бы в монастырь. Других возможностей нарушить дядины планы она не видела. А тут, когда Гонзага столь смело вызвался сделать всё, что в его силах, чтобы она могла ускользнуть от ненавистного ей жениха, в душе её зародилась мысль о спасении.

Надежда, робкая надежда блеснула в прекрасных карих глазах, когда Валентина вновь повернулась к своему собеседнику.

— А есть ли путь к спасению, Гонзага? — спросила она после паузы.

Пауза эта пришлась очень кстати. Гонзага лихорадочно искал выхода. Поэт, он обладал быстрым умом и ярким воображением. И его осенило. Дельная мысль вызвала вторую, третью, и нескольких мгновений хватило ему, чтобы придумать план, исполнение которого ставило крест на намеченном союзе Баббьяно и Урбино.

— Думаю, — проговорил он, уставившись в землю, — я знаю, что нужно делать.

У Валентины загорелись глаза, дрогнули губы, она придвинулась к Гонзаге.

— Скажите мне, — голос её дрожал от нетерпения.

Гонзага положил лютню на скамью рядом с собой, подозрительно огляделся.

— Не здесь. Во дворце Урбино слишком много ушей. Не соблаговолите ли прогуляться со мной по саду? Там я вам всё и скажу.

Поднялись они одновременно, так снедало Валентину нетерпение. Переглянулись. И бок о бок спустились с террасы в сад по мраморным ступеням. Долго шагали молча средь удлинившихся теней: день уже клонился к закату. Гонзага подбирал нужные слова, Валентина ждала. Но не выдержала и первой нарушила молчание, вновь спросив, что же он придумал.

— Мадонна, — ответил Гонзага, — я предлагаю открытое сопротивление.

— Я сразу выбрала этот путь. Но куда он меня приведёт?

— Я говорю не о словах. Одними протестами, топаньем ножкой, заявлениями, что замуж за Джан-Марию вы не пойдёте, тут не обойтись. Слушайте, мадонна! Вам принадлежит замок Роккалеоне. Едва ли в Италии найдётся более неприступная крепость. Если в достатке запастись провизией, небольшой гарнизон выдержит в нём и годичную осаду.

Валентина повернулась к Гонзаге, глаза её светились изумлением. Его предложение ей понравилось. От него так и веяло романтикой, не зря же зародилось оно в голове поэта. Идея опасная, но очень уж привлекательная.

— Это осуществимо?

— Конечно, — судя по тону, Гонзага не знал сомнений. — Укройтесь в Роккалеоне и оттуда объявите о своей независимости от Баббьяно и Урбино. Обороняйтесь до тех пор, пока они не примут ваши условия — самой выбрать себе мужа.

— И вы мне в этом поможете? — эта безумная затея всё более привлекала её.

— Я весь в вашем распоряжении, — галантно ответил Гонзага. — Позабочусь о доставке съестных припасов, чтобы их хватило на год, если замок подвергнут осаде, и найму солдат. Двух десятков нам хватит за глаза, ибо главное наше оружие — удачное местоположение Роккалеоне.

— Но солдатам нужен капитан.

Гонзага низко поклонился.

— Если вы удостоите меня такой чести, мадонна, я буду верно служить вам по гроб жизни.

Лёгкая улыбка на секунду-другую тронула её губы, но исчезла, когда придворный выпрямился после поклона: Валентине не хотелось ранить его сердце. Но её не прельщала и перспектива иметь в капитанах этого надушённого, расфуфыренного красавца, ибо едва ли он умел командовать грубыми наёмниками, да и мог ли он разумно организовать защиту замка. Однако, если ответить сейчас отказом, Гонзага, скорее всего, оскорбится и откажется от дальнейшей реализации их замысла. Подумала она и о том, что, подведи он её в решающий миг, ей хватит мужества взять командование на себя. Поэтому Валентина ответила согласием, и Гонзага поблагодарил её ещё одним поклоном. Но тут же возникла новая проблема.

— Послушайте, Гонзага, но для закупки провианта и оплаты наёмников нужны деньги.

— Если вы позволите мне доказать свою верность ещё и в этом…

Но Валентина прервала его, найдя более удачное решение.

— Нет, нет! — лицо его вытянулось. Он-то рассчитывал как можно сильнее закабалить Валентину, а тут споткнулся.

А Валентина тем временем торопливо снимала с головы золотую сетку для волос, густо усыпанную жемчугом. Стоила она целое состояние.

— Вот, возьмите! — она протянула сеточку Гонзаге. — Продайте её, мой друг, и я думаю, что вырученных дукатов хватит на всё.

Потом Валентина стала думать, сможет ли она находиться в замке в компании одних солдат. Но Гонзага не замедлил с ответом, ибо загодя нашёл способ обойти и это препятствие.

— Зачем же только солдат? Когда придёт час отъезда, вы возьмёте с собой трёх-четырёх дам, которым доверяете, а также священника, пажа, может, даже двоих, нескольких слуг.

Вот так, среди садовых теней и родился план бегства Валентины от ненавистного ей брака с герцогом Баббьяно. Но план этот преследовал и другую цель, о которой девушка даже и не догадывалась. Ибо в результате его претворения в жизнь она могла стать женой мессера Ромео Гонзаги.

Он происходил из знатного мантуанского рода, давшего Италии много мерзавцев и одного святого. Из Мантуи его изгнали, но заботливая мать в избытке ссудила его деньгами, так что он, доводясь родственником монне Элизабетте, неплохо устроился в Урбино, при дворе Гвидобальдо. А когда деньги начали иссякать, ему пришлось изыскивать средства их добывания. Гонзага никогда не слыл храбрецом, не слишком ловко обращался с оружием, не отличался воинственностью, поэтому не искал карьеры, избираемой многими авантюристами его возраста. Сердцем он принадлежал к их числу, но так как служение Марсу было ему не по нутру, то Гонзага нашёл себе другого покровителя — Купидона. Гвидобальдо, из уважения к монне Элизабетте, весьма благоволил к мессеру Гонзаге, и последний лелеял надежду породниться с герцогом Урбино, у которого подрастали две племянницы. Он очень обрадовался, когда Гвидобальдо поручил ему привезти очаровательную Валентину делла Ровере из монастыря святой Софьи. Но надежды эти обратились в прах, когда Гонзага узнал, кому прочат Валентину в жёны. Теперь же, благодаря инициативе самой девушки, он вновь мог смотреть в будущее с оптимизмом.

Опасно, конечно, идти наперекор Гвидобальдо, думал Гонзага, за это можно поплатиться и жизнью, если покинуть Урбино им не удастся. Гвидобальдо не пощадит его, несмотря на всю свою мягкость. Но если им удастся укрыться в Роккалеоне, если любовью или силой он заставит Валентину стать его женой, тогда нет нужды опасаться Гвидобальдо. Дело зайдёт слишком далеко, Джан-Мария не захочет жениться на вдове Гонзаги, так что дядя, скорее всего, простит и племянницу, и её мужа. Конечно, Гвидобальдо может осадить их в Роккалеоне и попытаться штурмом захватить замок, но такой исход казался Гонзаге маловероятным. И он резонно рассудил, что и в этом случае может не опасаться гнева правителя Урбино, если успеет заранее жениться на Валентине. В конце концов происхождением и знатностью рода Гонзага ни в чём не уступал его светлости герцогу Монтефельтро. У него, кстати, была и вторая племянница, замужеством которой он мог сцементировать желанный ему союз с Баббьяно.

Долго ещё вышагивал в одиночестве Гонзага по дорожкам сада. Стемнело, небо засверкало звёздами, а с губ Гонзаги всё не сходила улыбка. Как кстати он предложил взять в Роккалеоне священника. Похоже, ему найдётся там дело до того, как замок сдастся или его захватят войска Гвидобальдо.

Глава 8. НАХОДКА В ТАВЕРНЕ

По распоряжению Гвидобальдо подготовка к церемонии бракосочетания шла полным ходом. Художники, гравёры, золотых и серебряных дел мастера трудились не покладая рук. Курьеры мчались в Венецию за золотыми листьями и ультрамарином для подвенечного платья. Из Рима везли кровать для молодых, из Феррары — свадебный экипаж. Собиралось приданое, дорогие подарки. А в это время Ромео Гонзага методично исполнял порученное ему дело.

Вечером третьего дня он сидел у окна в комнате, отведённой ему во дворце Урбино, размышляя над тем, что ещё предстояло сделать. Продвинулся он уже довольно далеко, поэтому с губ его не сходила довольная улыбка. Взгляд его скользнул по горным склонам, по реке Метауро, катящей свои воды к морю, задержался на тучных полях. Разумеется, от улыбки этой не осталось бы и следа, скажи ему кто, что предложенный им и одобренный Валентиной план приведёт к боевым действиям. Гонзаге недоставало хитрости, не был он и знатоком человеческой души. И он искренне верил, что монне Валентине достаточно укрыться в замке Роккалеоне, а потом известить дядю, что она не выйдет замуж за Джан-Марию и не вернётся в Урбино, пока тот не пообещает расторгнуть предполагаемый союз. А уж после этого Гвидобальдо не останется ничего иного, как признать собственное поражение.

Он понимал, что произойдёт это не сразу, наоборот, даже радовался затяжке времени. Оно ушло бы на обмен посланиями, на уговоры Гвидобальдо. Валентина, естественно, будет стоять на своём до тех пор, пока правитель Урбино, оценив нелепость создавшейся ситуации, не согласится на её условия. Осада Роккалеоне войсками Гвидобальдо? Нет, поверить в это Гонзага не мог. В крайнем случае войска подойдут к Роккалеоне, но уж наверняка дело не дойдёт ни до штурма, ни до артиллерийских обстрелов. Не будет же Гвидобальдо выставлять себя на посмешище перед сопредельными государствами. А пассивной осады Гонзага не боялся, позаботившись о том, чтобы еды и питья защитникам замка хватило надолго.

Так рассуждал сам с собой Гонзага, и улыбка, кривившая его безвольные губы, становилась всё шире. В грёзах своих поднимался он на недосягаемую высоту, неограниченная власть плыла ему в руки, и всё благодаря столь умело придуманному плану — воистину, дурак в раю дураков, в компании со своей собственной дуростью.

Но грёзы грёзами, а замысел его требовал и конкретных действий: продумать, подготовить и осуществить побег в Роккалеоне; подсчитать необходимое количество и закупить съестные припасы и оружие, нанять солдат. С провизией он уже разобрался, об оружии мог не беспокоиться — в Роккалеоне его наверняка хватало с лихвой. Но вот наёмники, наёмники его тревожили. Как указывалось выше, он решил нанять двадцать человек, с меньшим числом не удалось бы показать осаждающим, что он настроен серьёзно. Горстка людей, но где ему найти тех, кто рискнул бы головой, пусть и за щедрую плату, принять участие в этой авантюре, тем самым вызывая на себя гнев Гвидобальдо.

В тот вечер он оделся с несвойственной ему скромностью и под покровом ночи зашагал к таверне на грязной улочке неподалёку от кафедрального собора, где среди винных паров он надеялся найти тех, кто ему требовался. И по чистой случайности наткнулся на бывалого вояку, в своё время дослужившегося до condottiero[15]. Потом, однако, вино и превратности судьбы сбросили его на самое дно.

В мрачную, полутёмную таверну, где собиралось всяческое отребье, Гонзага входил не без дрожи, прося защиты у всех святых и перекрестившись, переступая порог. У дальней стены горел очаг, на котором жарилась козлятина. Но дым, вместо того чтобы уходить в трубу, распространялся по залу, освещённому свисающей с потолка лампой с масляными рожками. Единственное яркое пятно во мраке, она напоминала луну, едва пробивающуюся сквозь дымку облаков. А вонь стояла такая, что Гонзага едва не задохнулся. С трудом подавил он желание повернуться и уйти. Остановило его лишь одно: нигде более, и Гонзага прекрасно это понимал, не найти тех, кто ему нужен. Поэтому он направился к очагу, где хлопотал Лучано, хозяин харчевни, но, не пройдя и двух шагов, поскользнулся на залитом жиром полу и едва не растянулся во весь рост, вызвав громкий смех одетого в лохмотья гиганта, с интересом наблюдающего за новым клиентом Лучано.

Весь в поту, с напряжёнными, словно струны, нервами, Гонзага добрался до столика у стены и опустился на грубо сколоченную деревянную скамью, моля Бога, чтобы никто к нему не подсел.

На стене напротив висело потемневшее распятие с чашей для святой воды, последние капли которой испарились, должно быть, не одно десятилетие назад. Под распятием в компании двух головорезов пировал тот самый гигант, что смеялся над неуклюжестью придворного. И от своего столика Гонзага слышал его громкий, недовольный голос.

— Где же вино, Лучано? Святая мадонна! Принесёшь ты его или нет, свинья? Да тебя только за смертью посылать!

По телу Гонзаги пробежала дрожь, он вновь перекрестился, надеясь найти у святых защиту от этого дьявола в образе человеческом, но налитые кровью глаза убийцы — именно таким представлялось Гонзаге основное занятие гиганта — уже сверлили его взглядом.

— Иду, кавалер, иду, — и Лучано, забыв о подгорающей на углях козлятине, поспешил к бочке вина.

При упоминании дворянского титула Гонзага встрепенулся и исподтишка принялся изучать грубое, жестокое, обрюзгшее, раскрасневшееся от выпитого лицо гиганта. Шапка нечёсаных волос, висячий нос, горящие глаза… Да, благородством крови тут и не пахло. Действительно, он был при оружии. Над поясом торчали рукояти меча и кинжала, на столе лежал заржавленный металлический шлем. Но эти боевые атрибуты указывали лишь на принадлежность к клану наводнивших Италию наёмников, готовых за деньги воевать за кого угодно. А гиганту тем временем надоело рассматривать Гонзагу. Он повернулся к своим собутыльникам и начал громко рассказывать о сражениях десятилетней давности в Сицилии.

Гонзага навострил уши. Выходило, что он встретил-таки нужного ему человека. И, притворяясь, что пьёт принесённое Лучано вино, он жадно вслушивался в красочное описание событий, в которых рассказчик играл не последнюю, а заглавную роль. Думал же Гонзага о том, сможет ли этот гигант вновь собрать людей, которых когда-то вёл в бой.

Через полчаса собутыльники встали и откланялись, оставив гиганта в одиночестве. Уходя, они искоса глянули на Гонзагу.

Тот всё ещё колебался. А головорез то ли грезил наяву, уставившись в одну точку, то ли заснул с открытыми глазами. Наконец, собравшись с духом, Гонзага встал и направился к противоположной стене. Очень неуютно чувствовал он себя в этой таверне, ибо привык к просторным залам и дворцовым покоям.

— Господин мой, — робко начал он, — не окажете ли вы мне честь выпить со мной кувшин вина.

Глаза гиганта, до того пустые и безжизненные, сверкнули огнём. Он устремил взгляд на Гонзагу, гордо вскинул голову, и на мгновение Гонзага даже подумал, что получит отказ.

— Выпить с вами кувшин вина? — должно быть, тем же тоном грешник спрашивал бы ангела, предложившего ему податься в рай: «Я попаду на небеса? Неужели попаду?». В глазах гиганта появился хитрый блеск. Неспроста, видать, этот красавчик предлагает ему выпить. Он уже хотел спросить, а что от него потребуется взамен, но здравый смысл подсказал ему, что делать этого не следует. Ибо, выслушав предложение, он может отказаться, а значит, лишиться выпивки. Тем более что о деле можно поговорить и после того, как кувшин поставлен на стол.

Он попытался изобразить улыбку.

— Уважаемый, с таким благородным господином я готов выпить целый бочонок.

— Так вы согласны? — на всякий случай переспросил Гонзага.

— Конечно, клянусь Бахусом! Мы будем пить, пока в вашем кошельке останется хоть одна монетка или пока в таверне не кончится вино.

Гонзага кликнул Лучано и попросил кувшин лучшего вина. И пока хозяин таверны бегал за ним, уселся напротив гиганта. Пауза затягивалась, и первым заговорил Гонзага.

— Холодная сегодня ночь.

— Юноша, у вас, должно быть, помутилось в голове, — ответствовал гигант. — Ночь, наоборот, очень тёплая.

— А я сказал, холодная, — Гонзага не привык, чтобы ему противоречили те, кто занимал более нижние ступени социальной лестницы. К тому же ему хотелось и самоутвердиться.

— Значит, ошиблись, — с ухмылкой возразил гигант, — ибо я уже поправил вас, указав, что ночь сегодня тёплая. Святые и ангелы! Я не привык к тому, что со мной спорят! Милый красавчик, если я говорю, что ночь тёплая, значит, так оно и есть, даже если склоны Везувия белы от снега.

Лицо Гонзаги стало пунцовым, и лишь появление у стола Лучано с кувшином вина спасло его от резкой реплики, которая могла привести к нешуточной ссоре. Но от одного вида вина гигант разом успокоился.

— За долгую жизнь, ненасытную жажду, большой кошелёк и короткую память! — провозгласил он тост, толковать значение которого Гонзага не решился. Он выпил чашу до дна, поставил её на стол, утёрся рукавом. — Кажется, я ещё не узнал, чьим обществом наслаждаюсь в сей час?

— Вы слышали о Ромео Гонзаге?

— Гонзага — фамилия известная, но вот о Ромео Гонзаге слышать не доводилось. Так это вы?

Гонзага кивнул.

— Благородная семья, — тоном своим гигант подчёркивал, что и он не простолюдин. — Позвольте представиться и мне. Эрколе Фортемани. — И столько гордости было в его голосе, словно представлялся император.

— Грозная фамилия[16], — не без нотки удивления отметил Гонзага. — И как благородно звучит.

Гигант внезапно разозлился.

— А чему вы изумляетесь? — взревел он. — Уверяю вас, что моя фамилия и грозная, и благородная, как и я сам. Дьявол! Разве этого не видно с первого взгляда?

— Но я же и не ставил под сомнение ваши слова, — залепетал Гонзага.

— Естественно, иначе бы вы уже покинули этот свет, мессер Гонзага. Но вы подумали об этом! И я склонен доказать вам, что даже такие мысли не остаются без последствий.

И уязвлённая гордость подвигла гиганта на длинный монолог.

— Так знайте же, мессер, что перед вами капитан Эрколе Фортемани. В этом звании я служил в армии папы. Я сражался за Пизу под началом Бальони из Перуджи. Я командовал сотней кавалеристов в знаменитой наёмной армии Джаннони. Я воевал с французами против испанцев и с испанцами против французов. Капитаном был я и в войсках Чезаре Борджа, и в армии короля Неаполя. Теперь, юноша, вам, должно быть, понятно, с кем вы имеете дело, и если имя моё не сияет огненными буквами над всей Италией, то причина тому одна — славу моих побед присваивали те, кто нанимал меня!

— Да вы просто герой! — всю эту ложь Гонзага воспринимал за чистую монету. — Сколь же велики ваши боевые заслуги!

— Заслуги, конечно, есть. Достаточные для того, чтобы вновь получить место наёмника. Но великими их назвать нельзя. То удел полководцев.

— Думаю, что не стоит нам спорить об этом, — примирительно ответил Гонзага, опасаясь очередного взрыва ярости.

— Кто говорит, что не будем спорить? — ощерился гигант. — Кто помешает мне, ежели я хочу спорить? Отвечайте! — И он приподнялся из-за стола, распираемый яростью. — Но полно! — И успокоился, словно по мановению волшебной палочки. — Как я понимаю, вас привлёк сюда не блеск моих прекрасных глаз и не великолепие моего наряда, — он приподнял полу изодранного плаща. — И вино вы заказали не потому, что вам не с кем выпить. Наверное, вы хотите меня о чём-то попросить.

— Вы абсолютно правы.

— Для этого не нужно большого ума, клянусь Господом! — усмехнулся Эрколе. Но тут же лицо его посуровело, он понизил голос до шёпота. — О чём пойдёт речь, мессер Гонзага? Если вы желаете, чтобы я перерезал кому-то глотку, или намерены предложить мне не менее грязное дельце, советую поостеречься и не упоминать о нём в моём присутствии, если вам дорога собственная шкура, а скоренько убраться отсюда.

Руки Гонзаги взметнулись вверх, протестуя против столь чудовищного предположения.

— Мессер, мессер, да как такое могло прийти вам в голову? — пылко воскликнул он, обрадовавшись тому, что облюбованный им головорез не растерял последние остатки совести. И действительно, как можно поручать охрану замка отъявленному бандиту, ни в грош не ставящему человеческую жизнь. — У меня есть для вас дело, но, уж конечно, я не собирался просить вас подстеречь в тёмном углу кого-то из моих недругов. Нет, планы у меня посерьёзнее, и я чувствую, что вы — именно тот человек, который мне нужен.

— Тогда хотелось бы знать поболе, — пробурчал Эрколе.

— Сначала я хочу, чтобы вы дали слово хранить моё предложение в тайне, если сочтёте его унизительным для себя или оскорбляющим ваше достоинство.

— Ад и Сатана! Да любой труп будет более болтливым, чем я!

— Отлично. Можете вы нанять двадцать крепких парней для охраны крепости? Гарантируется полное довольствие и жалованье, в четыре раза превышающее обычные суммы, выплачиваемые наёмникам. По времени наше предприятие займёт несколько недель. При этом вполне возможно, что придётся вступить в бой с войсками герцога.

Щёки Эрколе так раздулись, что Гонзага испугался, не лопнут ли они. Но тот шумно выдохнул.

— Так вы всё-таки намерены нарушить закон! Да или нет?

— Пожалуй, что да, — признал Гонзага. — В некотором смысле. Но риск невелик.

— И больше вы сказать мне ничего не можете?

— Боюсь, что нет.

Эрколе осушил вторую чашу, поставил её на стол, склонил голову, глубоко задумавшись. Гонзага начал терять терпение.

— Вы мне поможете? Найдёте этих людей?

— Если бы вы рассказали поподробнее, что за служба потребуется от меня, я бы нашёл вам и сотню.

— Я уже упоминал, что мне требуется двадцать человек.

Эрколе почесал длинный нос.

— Пожалуй, что найду. Но парни будут отчаянные, уже нарушившие закон, которые не бояться добавить малую толику к своим прегрешениям, ибо семь бед — один ответ. Когда они вам нужны?

— Завтра вечером.

— Дайте подумать… — Эрколе начал загибать пальцы, погрузившись в расчёты. — Десять или двенадцать человек я соберу за два часа. Что же касается двух десятков… — вновь он задумался, затем вскинул голову. — Сначала я хочу услышать, сколько вы заплатите мне за то, что я, не задавая лишних вопросов, соглашусь участвовать в вашем предприятии, возглавляя нанятый вами отряд.

Лицо Гонзаги вытянулось.

— Но я намеревался взять командование на себя.

— Святой Боже! — похоже, Эрколе представил этого дворцового щёголя во главе его головорезов. — У меня нет возражений, но тогда и ищите их сами. Спокойной ночи! — и помахал рукой на прощание.

Для Гонзаги жест этот означал катастрофу. Где он мог найти двадцать человек? Задача непосильная, в чём он честно и признался.

— Тогда послушайте, господин хороший, — последовал ответ. — Дело обстоит следующим образом: если я предложу моим друзьям участвовать в некоем деле, безо всяких подробностей, при условии, что командовать ими буду я, деля с ними возможный риск, то к завтрашнему утру я, несомненно, наберу двадцать человек. Они согласятся, потому что доверяют интуиции и опыту Эрколе Фортемани. Но предложи я им заняться неизвестно чем, под началом неизвестно кого… Едва ли такое вообще возможно.

С последним доводом Гонзага не мог не согласиться. И, не долго думая, предложил Эрколе пятьдесят золотых флоринов сразу плюс по двадцать за каждый месяц службы. И Эрколе, который, будучи наёмником, не получал и десятой доли таких денег, едва сдержался, чтобы не броситься на шею сидящего перед ним Гонзаги и не расцеловать его.

А последний достал тяжёлый мешочек, в котором звякнули монеты, и положил его на стол.

— Здесь и сотня флоринов для вашего отряда. Я не хочу, чтобы меня сопровождали оборванцы, — тут взгляд его пробежался по наряду Эрколе. — Оденьте их соответственно.

— Будет исполнено, ваша светлость, — такого уважения в его голосе Гонзага ещё не слышал. — А как насчёт оружия?

— Достаточно пик и аркебуз[17]. Возможно, оружие нам и не потребуется.

— Не потребуется? — ещё более изумился Эрколе.

Оплата королевская, обувают, кормят, одевают, да ещё не надо и воевать? Конечно, ему ещё не доводилось наниматься на столь выгодную службу. В ту ночь Эрколе видел себя во сне дворецким властелина, сопровождаемым толпой лакеев в роскошных ливреях, готовых выполнить любое его указание. И поутру проснулся спокойным за своё будущее: оно обеспечено, и ему не придётся больше с оружием в руках кочевать по стране.

А поднявшись, принялся за порученное ему дело, ибо человек он был добросовестный, хоть и любил прихвастнуть, и вспыхивал, как сухой порох. Эрколе не испытывал особого уважения к чужой собственности, мог смошенничать, играя в кости, умыкнуть плохо лежащий кошелёк, если того требовала суровая жизненная необходимость, но в жилах его текла благородная кровь и он гордился своим занятием. Пьяница, драчун, Эрколе Фортемани до последнего хранил верность тому, кто пользовался его услугами.

Глава 9. ДОПРОС

Пока в Урбино готовились к свадьбе, Джан-Мария намеревался быстренько покончить с навалившимися на него делами, чтобы поскорее вернуться к невесте. Но это оказалось не так просто, как ему бы хотелось.

В первый день, покинув Урбино, он добрался до Кальи, где остановился на ночлег в доме мессера Вальдикампо и отужинал в компании хозяина, его жены и двух дочерей, де Альвари, Джизмондо Санти и трёх уважаемых жителей города, друзей мессера Вальдикампо, приглашённых засвидетельствовать честь, оказанную последнему герцогом Баббьяно. Стол накрыли поздно и только приступили к еде, как в зал твёрдым шагом вошёл Армштадт, капитан швейцарцев. Остановился у стула герцога, ожидая, пока его светлость соблаговолит оторваться от тарелки.

— Ну, болван? — недовольно пробурчал с набитым ртом герцог, поворачиваясь к Армштадту.

Тот приблизился вплотную.

— Они привезли его.

— Что я, колдун, чтобы читать твои мысли? — взвился Джан-Мария. — Кто кого привёз?

Армштадт оглядел сидящих за столом, склонился к уху герцога.

— Люди, оставленные мною в Урбино. Они привезли шута, Пеппе.

Радостно блеснувшие глаза герцога показали Армштадту, что его светлость всё понял. И, не обращая внимания на честную компанию, Джан-Мария повернулся к своему капитану и также шёпотом распорядился, чтобы шута отвели в его спальню.

— Пусть с ним побудет пара твоих парней, да и сам приходи туда, Мартино.

Мартин Армштадт поклонился и вышел, а Джан-Марии наконец-то достало такта извиниться и объяснить хозяину дома, что этот человек прибыл с известием о выполнении порученного ему дела. Вальдикампо, гордясь тем, что герцог остановился именно у него, не стал заострять внимание на нарушении этикета, и гости и хозяева вновь принялись за еду. Утолив голод, Джан-Мария поднялся, известил хозяина, что назавтра его ждёт дальняя дорога, а посему ему надобно хорошо отдохнуть, и откланялся.

Вальдикампо взял со стола один из канделябров и лично проводил герцога в отведённые ему комнаты. Он бы занёс канделябр и в спальню, но Джан-Мария, остановившись у двери, попросил хозяина поставить канделябр на стоявший рядом столик и пожелал мессеру Вальдикампо спокойной ночи.

Подумав ещё с минуту, желательно ли присутствие при допросе шута Альвари и Санти, пришедших вместе с Вальдикампо и теперь ожидающих распоряжений, он решил, что справится сам, и отпустил их.

Когда они ушли, Джан-Мария, убедившись, что остался один, хлопнул в ладоши, и Мартин Армштадт распахнул дверь спальни.

— Он здесь? — осведомился герцог.

— Ожидает вашу светлость, — и швейцарец отступил в сторону, давая пройти Джан-Марии.

Во дворце Вальдикампо герцогу отвели лучшую спальню — просторную комнату, в центре которой стояла большая кровать, задёрнутая вышитым пологом.

Освещали спальню два канделябра на каминной доске, с пятью свечами каждый. Однако Джан-Мария решил, что света недостаточно, и приказал Армштадту принести из соседней комнаты третий канделябр. И лишь потом осмотрел маленькую группу у окна.

Состояла она из трёх человек: двух наёмников Армштадта, в панцирях и морионах[18], и несчастного горбуна Пеппе, стиснутого между ними. Лицо шута было бледнее обычного, глаза уже не смеялись, губы не кривились в улыбке, на лице читался лишь страх.

Удостоверившись, что оружия у Пеппе нет, а руки его надёжно связаны за спиной, Джан-Мария отослал обоих швейцарцев и Армштадта в соседнюю комнату, приказав им быть наготове. А потом повернулся к Пеппе.

— Вижу, ты не так весел, как сегодня утром, шут.

Пеппе ещё более побледнел, но смиренного ответа не получилось — сказалась многолетняя привычка к остротам.

— Обстоятельства не позволяют, ваша светлость. А вот вы, наоборот, в прекрасном расположении духа.

Герцог сердито зыркнул на него. Соображал он туго, ни в коей мере не относился к тем, кто не лез за словом в карман, и не жаловал острых на язык. Он прошествовал к камину, облокотился на каминную доску.

— Шутки не доведут тебя до добра. И ты будешь благодарить меня, если я распоряжусь лишь всыпать тебе плетей.

— По вашей логике, вы окажете мне ещё большее благодеяние, повесив меня, — отпарировал шут, чуть улыбнувшись.

— А, так ты это понимаешь? — Джан-Мария не уловил иронии. — Но я по натуре милосердный правитель.

— Ваше милосердие общеизвестно, — ввернул шут, но не сумел скрыть сарказма, прозвучавшего в его голосе.

Джан-Мария взбеленился.

— Да ты смеёшься надо мной, животное! Не распускай свой мерзкий язык, а не то я прикажу вырвать его.

Лицо Пеппино посерело. Угроза достигла цели — как жить на свете шуту без языка? А герцог продолжил, весьма довольный результатом.

— За наглость твою тебя надобно повесить, но я готов отпустить тебя целым и невредимым, если ты правдиво ответишь на вопросы, которые я хочу тебе задать.

— Почтительнейше жду ваших вопросов, господин мой.

— Ты говорил… — герцог запнулся, вспоминая слова шута. — Утром ты говорил о мужчине, которого встретила монна Валентина.

Лицо Пеппе перекосило от страха.

— Да, — выдохнул он.

— Где она встретила мужчину, которого ты так расхваливал?

— В лесах у Аскуаспарте, где река Метауро более напоминает ручеёк. В двух милях[19] от Сан-Анджело.

— Сан-Анджело! — эхом отозвался Джан-Мария, вздрогнув при упоминании места, где собирались заговорщики. — И когда это случилось?

— В среду перед пасхой, когда монна Валентина возвращалась в Урбино из монастыря святой Софьи.

Ничего не ответил Джан-Мария. Молча стоял, склонив голову, думая о заговорщиках. Стычка, в которой погиб Мазуччо, случилась в ночь на среду, и он всё более склонялся к мысли, что мужчина, случайно встретившийся с Валентиной, — один из заговорщиков.

— Почему монна Валентина заговорила с ним? Они были знакомы?

— Нет, ваше высочество. Но он лежал раненый, и в ней проснулось сострадание. Она попыталась облегчить его боль.

— Раненый? — вскричал Джан-Мария. — Клянусь Богом, всё так, как я и думал! Его ранили ночью на склоне Сан-Анджело. Как его имя, шут? Скажи, и можешь идти на все четыре стороны.

Замялся шут не более чем на секунду. С одной стороны, он боялся Джан-Марию, о жестокости которого ходили легенды. С другой — ещё более пугало его вечное проклятие, на которое обрекал он себя, нарушая клятву, данную рыцарю, обещание не выдавать его имени.

— Увы! — Пеппе всплеснул руками. — Сколь заманчиво получить свободу за столь ничтожную цену. Но незнание мешает мне заплатить её. Имени его я не знаю.

Но герцог продолжал сверлить его взглядом. Подозрительность обострила его чувства. В иной ситуации он бы ничего не заметил, но сейчас мгновенная заминка шута не ускользнула от его глаз.

— А как он выглядел? Опиши мне его. В чём был одет? Какое у него лицо?

— И тут, господин мой, мне нечего ответить. Видел я его лишь мельком.

В злобной улыбке скривился рот герцога, обнажив крепкие белые зубы.

— Значит, видел мельком, и память твоя не запечатлела его образа?

— Истинно так, ваша светлость.

— Ты лжёшь, мерзопакостник! — распаляясь, взревел Джан-Мария, — Только утром ты говорил, что он и высок ростом, и благороден внешностью, с манерами принца и речью придворного! А сейчас долдонишь о том, что видел его лишь мельком и не помнишь, как он выглядел. Тебе известно, кто он, и ты назовёшь мне его имя, а иначе…

— Ну что вы так разгневались, наиблагороднейший господин, — заверещал шут, но герцог перебил его.

— Разгневался? — глаза Джан-Марии округлились, словно слова шута повергли его в ужас. — Да как ты смеешь обвинять меня в этом смертном грехе, — он перекрестился, как бы отгоняя искушающего его дьявола, смиренно склонил голову. — Libera me а malo, Domine[20], — пробормотал он едва слышно, а затем прорычал с ещё большей яростью: — Ну, говори, как его зовут?

— Если бы я мог…

Узнать, что мог шут, Джан-Мария не пожелал. Хлопнул в ладоши, крикнул:

— Эй! Мартино! — Мгновенно дверь открылась, на пороге возник капитан швейцарцев. — Веди сюда своих людей, да пусть не забудут верёвку.

Капитан повернулся и в то же мгновение шут рухнул на колени.

— Пощадите, ваше высочество! Не вешайте меня. Я…

— Мы и не собираемся тебя вешать, — ледяным тоном ответствовал герцог. — Какой толк от мёртвого. Ты нам нужен живым, мессер Пеппино, живым и разговорчивым. Для шута ты сейчас чересчур сдержан на язык. Но мы надеемся исправить этот недостаток.

На коленях Пеппе возвёл очи горе.

— Матерь Божья, помоги и защити.

Джан-Мария пренебрежительно рассмеялся.

— Будет матерь Божья якшаться с такой швалью, как ты! Обращайся лучше ко мне. Потому что от меня зависит твоя участь. Скажи мне имя мужчины, которого ты встретил в лесу, и я отпущу тебя с миром.

Пеппино молчал, пот выступил на его лбу, страх сжимал сердце, а глотка его пересохла. Но ещё более боялся он нарушить данную им клятву, тем самым обрекая на вечные муки свою бессмертную душу. А Джан-Мария тем временем повернулся к швейцарцам, которые, судя по их суровым лицам, понимали, какая им предстоит работа. Мартин залез на кровать и повис на перекладине, по которой скользил полог.

— Выдержит, ваша светлость, — объявил он.

Джан-Мария отослал швейцарца плотно закрыть и запереть все двери в его покоях, чтобы ни один крик не проник в другие комнаты дворца Вальдикампо.

Через несколько секунд швейцарец вернулся. Пеппе грубо подняли с колен, оторвав от молитвы Деве Марии, которой в этот страшный час вверял он свою судьбу.

— Спрашиваю последний раз, шут. Назовёшь ты его имя?

— Ваше высочество, я не могу, — прошептал объятый ужасом Пеппе.

Глаза Джан-Марии победно сверкнули.

— Так оно тебе известно! Ты уже не отпираешься, что знать его не знаешь. Просто не можешь назвать мне его. Ну, это дело поправимое. Вздёрнуть его, Мартино.

Отчаянным усилием Пеппе вырвался из рук швейцарцев. Он метнулся к двери, но свобода его длилась лишь миг: крепкие пальцы схватили шута за шею и сжали её так, что он вскрикнул от боли. Джан-Мария смотрел на него, мрачно улыбаясь, а Мартин связывал руки верёвкой. Дрожащего, как лист на ветру, шута подвели к кровати. Свободный конец верёвки перекинули через перекладину. Оба швейцарца взялись за него. Мартин встал рядом с Пеппе. Джан-Мария уселся в кресло.

— Ты знаешь, что тебя ждёт, — в голосе звучало безразличие. — Может, теперь ты заговоришь?

— Мой господин, — от страха слова путались, налезали друг на друга. — Вы же добрый христианин, верный сын святой церкви и можете представить себе, каково обрекать душу на вечные муки в адском огне.

Джан-Мария нахмурился. Уж не намекает ли шут, что такое уготовано его душе?

— И потому вы, возможно, смилуетесь надо мной, когда я объясню, чем вызвано моё молчание. Спасением души поклялся я мужчине, которого встретил у Аскуаспарте в тот злосчастный день, что никому не назову его имени. Так что же мне делать? Если я сдержу клятву, вы замучаете меня до смерти. Если нарушу её, душу мою ждут вечные муки. Пожалейте меня, мой господин, ибо теперь вы знаете, как мне трудно.

На губах герцога заиграла улыбка. Пеппе, сам того не подозревая, сказал ему многое. Значит, мужчина, имя которого он старался узнать, всячески старался скрыть своё пребывание в окрестностях Аскуаспарте. Потому-то и заставил шута поклясться в молчании. Значит, его подозрения небезосновательны. Мужчина этот — один из заговорщиков, возможно, даже главарь. И Джан-Мария дал себе слово, что лишь смерть шута помешает ему узнать имя человека, который дважды смертельно оскорбил его — не только намереваясь свергнуть с престола, но и, если верить шуту, завоевав сердце Валентины.

— Вечные муки твоей души меня не волнуют, — отчеканил Джан-Мария. — Спасти бы собственную, ибо искушений много, а плоть человеческая слаба. Но я должен знать имя этого человека и, клянусь пятью ранами Лючии[21] из Витербо, я его узнаю. Будешь говорить?

Глухое рыдание сорвалось с губ шута. И ничего более. Он молчал, поникнув головой. Герцог дал знак швейцарцам. Те потянули за верёвку, и мгновение спустя Пеппе болтался в воздухе, подвешенный за кисти рук. Швейцарцы замерли, глядя на Джан-Марию и ожидая дальнейших распоряжений. Тот вновь предложил Пеппе отвечать на вопросы. Но горбун, извиваясь, перебирая ногами, молчал.

— Отпустите его, — потеряв терпение, крикнул Джан-Мария.

Швейцарцы разжали пальцы, три фута верёвки скользнули меж ладоней, а затем они вновь схватились за верёвку. Падающий вниз Пеппе почувствовал, как от рывка руки его едва не вырвало из плеч. Вопль исторгся из его груди. И вновь шута подтянули под самую перекладину.

— Будешь теперь говорить? — холодно полюбопытствовал Джан-Мария.

Но шут молчал, закусив зубами нижнюю губу так, что из неё на подбородок сочилась кровь. Вновь герцог дал знак. На этот раз шут пролетел на фут больше и рывок был куда сильнее.

Пеппе почувствовал, как кости выходят из суставов, а плечи, локти, запястья словно жгло раскалённым железом.

— Милосердный Боже! — вскричал он. — О, пожалейте, пожалейте меня, благородный господин.

Но благородный господин приказал вновь подтянуть его под перекладину. Едва живой от боли, Пеппе разразился потоком проклятий, призывая небеса и ад покарать его мучителей.

Герцог лишь улыбался. Выражение его лица показывало, что события развиваются в полном соответствии с его замыслами. По его знаку шута третий раз бросили вниз и удержали в воздухе на расстоянии лишь трёх футов от пола.

Он уже и не кричал. Лишь болтался на конце верёвки, с окровавленным подбородком, посеревшим, покрытым потом лицом, да жалобно стонал. В глазах стоял немой вопрос: когда же всё это кончится? Но Джан-Мария и не собирался щадить его.

— Не хватит ли с тебя? — спросил он шута. — Может, теперь ты заговоришь?

Ответом ему был лишь долгий стон, и по сигналу неумолимого герцога Пеппе четвёртый раз вздёрнули на дыбу. Вот тут до него, пожалуй, дошёл весь ужас происходящего. Он понял, что мучения будут продолжаться, пока он не умрёт или не лишится чувств. Но сознание не покидало его, смерть не открывала своих объятий, далее же терпеть страдания он не мог. И уже не имело значения, куда попадёт его душа, отлетев от тела, в рай или ад. Пытка сделала своё дело: шут не выдержал.

— Я скажу, — выкрикнул он. — Опустите меня на пол, и я назову его имя, господин герцог.

— Называй немедленно, а не то будешь кататься, как и прежде.

Пеппе облизал окровавленные губы.

— То был ваш кузен. Франческо дель Фалько, граф Акуильский.

Глаза герцога вылезли из орбит, рот открылся от изумления.

— Ты говоришь правду, животное? Ты наткнулся в лесу на графа Акуильского и за ним ухаживала монна Валентина?

— Я клянусь в этом, — выдохнул шут. — А теперь, во имя Бога и всех святых, опустите меня.

Но ещё мгновение он висел меж небом и землёй. Герцог лишь смотрел на него, переваривая сногсшибательную новость. Пока наконец не понял, что шут сказал правду. Да, граф Акуильский давно уже стал идолом баббьянцев. И вполне естественно, что заговорщики обратились именно к нему, предлагая герцогский трон, с которого намеревались сбросить Джан-Марию. Просто удивительно, что он не додумался до этого раньше.

— Опустите его на пол, — приказал он швейцарцам. — А затем выведите из дворца и пусть идёт с Богом. Он сыграл свою роль.

Шута осторожно спустили вниз, но ноги его, коснувшись пола, не удержали тела. Лежал он, словно жалкая тряпичная кукла.

По знаку Армштадта швейцарцы подняли шута и вынесли из спальни.

Джан-Мария подошёл к аналою, преклонил колени перед распятием из слоновой кости и возблагодарил Господа, в милосердии своём указавшего ему на его врага. И, помолившись, отошёл ко сну.

Глава 10. КРИК ОСЛА

На следующий день, прибыв к десяти вечера в Баббьяно, герцог Джан-Мария Сфорца нашёл город в большом волнении, вызванном, как он правильно догадался, присутствием посла Чезаре Борджа.

Молчаливая, мрачная толпа встретила герцога у Римских ворот, когда он въехал в город в сопровождении Альвари, Санти и двадцати вооружённых до зубов швейцарцев. Зловещее молчание горожан напугало Джан-Марию. Он побледнел и проследовал дальше, изредка бросая по сторонам взгляды, полные бессильной злобы. Но худшее ждало его впереди. В Борго-дель-Аннунциата толпа стала гуще, а молчание сменилось открытым выражением недовольства. Герцог онемел от страха. По приказу Армштадта швейцарцы опустили пики так, чтобы при необходимости проложить путь в толпе. Один-два горожанина, подошедшие слишком близко, угодили под копыта.

А герцогу задавали саркастические вопросы: о его женитьбе, о том, где же наёмники нового родственника, которые должны защитить Баббьяно от Борджа. Особо нахальные интересовались, куда подевался собранный с населения военный налог, предназначенный для создания собственной армии. Отвечали за Джан-Марию другие горожане, громогласно утверждая, что деньги эти герцог промотал.

Внезапно кто-то крикнул: «Убийца!», после чего у герцога потребовали ответа за смерть храброго Феррабраччо, Америни, народного заступника, и других, погибших от руки палача. Когда же кто-то назвал имя графа Акуильского, толпа ответила восторженным рёвом: «Слава! Слава! Да здравствует Франческо дель Фалько!» А один из горожан, особенно крикливый, в избытке чувств восславил герцога Франческо. Вот тут кровь бросилась в лицо Джан-Марии, и ярость пересилила поселившийся в его сердце страх. Он приподнялся на стременах, гневно оглядел окружившую их толпу.

— Мессер Мартино! — обратился он к своему капитану. — Пики к бою! И вперёд галопом!

Могучий швейцарец, воин далеко не из трусливых, заколебался. Альваро де Альвари и Джизмондо Санти тревожно переглянулись. Санти, этот убелённый сединами советник, сердце которого не дрогнуло при виде возбуждённой толпы, услышав отданный приказ, изменился в лице.

— Ваше высочество, — обратился он к Джан-Марии. — Надеюсь, что ваши истинные намерения не в этом?

— Не в этом? — герцог перевёл взгляд с Санти на капитана. — Болван! — взревел он. — Глупое животное! Чего ты ждёшь? Или не слышал, что я сказал?

Тут уж Армштадту не осталось ничего другого, как поднять меч и хриплым, гортанным голосом приказать швейцарцам взять пики наизготовку. Услышали капитана и в толпе. Стоявшие вблизи поняли грозящую им опасность и попятились, но напор задних рядов не позволил им освободить дорогу маленькой, ринувшейся вперёд кавалькаде.

К клацанию оружия и лошадиному ржанию прибавились стоны задавленных. Но не все бесстрастно смотрели на хладнокровное избиение безоружных горожан, и на всадников посыпался град булыжников. Многим помяло стальные шлемы, самого герцога стукнули дважды, Санти разбили голову, и его седые локоны обагрились кровью.

Вот так они и добирались до герцогского дворца — оставляя на своём пути мёртвых и изувеченных.

Ослеплённый яростью, Джан-Мария закрылся в своих апартаментах и появился лишь двумя часами позже, когда ему доложили, что посол Чезаре Борджа, герцога Валентино, испрашивает аудиенции.

Всё ещё вне себя от столь недоброжелательного приёма, устроенного ему подданными, Джан-Мария без всякой радости — беседа с любым послом, а тем более с послом Борджа, требовала холодного рассудка — принял мрачного, важного вида испанца в тронном зале дворца. В переговорах участвовали Альвари, Санти и Фабрицио да Лоди. Тут же на обитом алым бархатом кресле, украшенном золочёным львом герба Сфорца, сидела и монна Катерина Колонна, мать Джан-Марии.

Встреча окончилась быстро. И острота речей, которыми обменялись высокие стороны, резко отличалась от первой дипломатической фазы переговоров. Едва ли не с первых слов посла стало ясно, что цель его визита — ссора с Баббьяно, чтобы дать Борджа веский повод для вторжения в герцогство. Посол требовал, сначала спокойно и вежливо, а затем, встретив отказ, с всё возрастающей наглостью, чтобы Джан-Мария передал Борджа сотню кавалеристов, которых тот намеревался использовать против французов.

Джан-Мария, похоже, не слышал тех советов, что нашёптывал ему на ухо да Лоди, предлагавший потянуть время, подержать посла в неведении, не говоря ни да, ни нет, пока не будет заключён союз с Урбино и их позиция достаточно укрепится, чтобы противостоять напору Чезаре Борджа. Но герцог не обратил внимания ни на шёпот Лоди, ни на грозные взгляды матери. Он действовал по своему настроению, ни на секунду не задумываясь о последствиях скоропалительных и потому опрометчивых действий.

— Герцогу Валентино передайте следующее, — заявил Джан-Мария. — Кавалеристов этих я оставлю у себя, чтобы при необходимости защитить Баббьяно от его посягательств. Мессер да Лоди, — продолжил он, не дожидаясь ответа посла. — Проводите этого господина и проследите, чтобы он покинул наше герцогство целым и невредимым.

Когда посол, багровый, как сваренный рак, удалился в сопровождении Фабрицио да Лоди, монна Катерина поднялась с кресла. Терпение её лопнуло, и она обрушилась на сына.

— Идиот! Ты своими руками отдал герцогство этому человеку, — она горько рассмеялась. — А может, оно и к лучшему, что всё так вышло, ибо, видит Бог, ты не способен им управлять.

— Дорогая мама, — с неожиданным для него достоинством ответствовал Джан-Мария, — я бы просил вас заниматься своими женскими делами и не лезть туда, где мужчины справятся сами.

— Мужчины! — фыркнула монна Катерина. — Да ты вёл себя как обиженный ребёнок или капризная женщина!

— Я избрал путь, который полагаю наилучшим, мадонна, и позвольте напомнить вам, что пока ещё я — герцог Баббьяно. Я не боюсь Чезаре Борджа. Союз с Урбино — дело решённое. А после свадьбы, если отпрыск папы оскалит зубы, мы покажем ему свои.

— Покажете, это точно! Только у него зубы волка, а у вас — барашка. Кроме того, союз с Урбино ещё не заключён. А посему тебе следовало отослать посла с неопределённым обещанием рассмотреть просьбу Борджа и тем самым выиграть время. А теперь дни твои сочтены. Получив такое известие, Борджа незамедлительно бросит на Баббьяно всю армию. Лично я не желаю попадать в его когти, а посему намерена покинуть герцогство и искать убежище в Неаполе. И мой последний тебе совет — составь мне компанию. Для тебя это наилучший выход.

Джан-Мария встал и в недоумении уставился на мать. Затем перевёл взгляд на Альвари, Санти и да Лоди, который вернулся, пока говорила монна Катерина. Он ожидал поддержки, но ни один из них не разомкнул губ. Все они мрачно смотрели на герцога.

— Вижу, все вы трусоваты, — лицо Джан-Марии потемнело. — А вот я — нет, хотя иной раз и давал поводы усомниться в этом. Но я изменился, господа! Сегодня я услышал голос улиц Баббьяно, и то, что я увидел, разожгло мою кровь. Добродушного, покорного судьбе герцога, которого вы все знали, более нет. Лев наконец-то проснулся, и довольно скоро ваши глаза увидят то, о чём вы не могли и мечтать.

Теперь в их взглядах появилась тревога. Уж не тронулся ли он умом от свалившихся на него передряг? Ибо чем, как не безумием, объяснить эту безудержную похвальбу?

— Ну что вы все словно воды в рот набрали? — воскликнул Джан-Мария. — Или вам кажется, что я обещаю невыполнимое? Что ж, скоро вы всё увидите сами. Завтра, дорогая мама, когда вы отправитесь на юг, я поеду на север, в Урбино. Не хочу терять ни дня. Не пройдёт и недели, господа, как я женюсь. Тем самым нашим союзником станет Урбино, а вместе с ним — Перуджа и Камерино. Но это ещё не всё. Монна Валентина принесёт нам королевское приданое. И как, по-вашему, я намерен потратить его? Всё до единого флорина уйдёт на армию. Все наёмники Италии соберутся под моими знамёнами. У меня будет армия, какой ещё не видывали, и тогда я сам пойду войной на герцога Валентино. Нет, я не буду отсиживаться, ожидая, когда он вторгнется в Баббьяно. Это моя армия обрушится на его земли. Подожди немного, дорогая мама, — Джан-Мария рассмеялся. — Барашек ещё поохотится на волка, да так, что у того пропадёт всякое желание задирать других барашков. Всё это будет, друзья мои, и Баббьяно прославится на весь мир!

Монолог Джан-Марии ещё более убедил и придворных, и монну Катерину, что герцог не в себе. Иначе откуда взялась такая воинственность в человеке ранее смирном, не склонном к агрессии? Им не пришлось бы искать причину, если бы они знали ход мыслей Джан-Марии, начало которому положил голос, назвавший Франческо герцогом. Ревность к кузену распалила Джан-Марию. Граф Акуильский украл у него любовь и подданных, и Валентины; и в сердце Джан-Марии поселилось неодолимое желание быть выше кузена, доказать и народу, и Валентине, что они ошиблись, сделали неправильный выбор. Сейчас он более всего напоминал игрока, поставившего на карту всё. Ставкой его было приданое Валентины. Игрой — сражение с войсками Борджа. Победа покрывала его славой, он становился спасителем своих подданных, имя его прогремело бы на всю Италию, во всяком случае, ту её часть, которая познала железную руку Чезаре Борджа. И тогда все забудут его мятежного кузена, с которым он собирался сейчас же и разобраться.

Тут к нему обратилась мать. Призвала к осторожности, указала, что такие грандиозные планы требуют тщательной подготовки и всестороннего обсуждения на городском совете. В тронный зал вошёл слуга, направился к герцогу.

А Джан-Мария тем временем прервал монну Катерину на полуслове.

— Решение уже принято, курс определён. А теперь я попрошу вас сесть и быть свидетелями первого акта великой драмы, которую я буду ставить на подмостках жизни, — и он повернулся к ожидающему слуге. — Чего тебе?

— Вернулся капитан Армштадт, ваше высочество, вместе с его светлостью.

— Пусть принесут свечи, а потом пригласи их. Садитесь, господа, и вы, мама. Я буду вершить суд.

Изумлённые, не представляющие себе, чего ещё ждать дальше, они заняли места у трона, на который опустился Джан-Мария. Слуги принесли большие золотые канделябры, поставили их на стол и каминную доску. Удалились, а из-за дверей послышалось бряцание оружия, ещё более их удивившее.

А мгновение спустя, когда вооружённые солдаты ввели в тронный зал графа Акуильского, и советники, и монна Катерина просто лишились дара речи. Его подвели к трону. Франческо и бровью не повёл, увидев рядом с герцогом Фабрицио да Лоди, и спокойно стоял, ожидая слов кузена.

Элегантно, пусть и без роскоши одетый, внешностью и благородством намного превосходя Джан-Марию, он был без оружия, с непокрытой головой. Золотая сеточка для волос, которую он носил всегда, ещё более подчёркивала их черноту. Лицо оставалось бесстрастным, во взгляде читалась разве что скука.

В молчании Джан-Мария взирал на кузена. В глазах его появился странный блеск. Наконец он заговорил — скорее завизжал.

— Можешь ли ты назвать мне причину, по которой твоя голова тоже должна торчать на копье над воротами Сан-Баколо?

Брови Франческо изумлённо взлетели вверх.

— Могу, и не одну, — с улыбкой ответил он.

— Так давай послушаем, что ты нам скажешь.

— Нет, дорогой кузен! Сначала хотелось бы услышать, почему моя бедная голова заслуживает столь сурового наказания. Если человека ни с того ни с сего арестовывают, как произошло со мной, он, по меньшей мере, имеет право узнать, в чём его прегрешение.

— Ты — предатель, хотя и сладка твоя речь, — спокойствие графа всё более злило Джан-Марию. — Желаешь, значит, узнать, почему тебя взяли под стражу? Скажи мне, что ты делал неподалёку от Аскуаспарте утром в среду перед пасхой?

Выражение лица Франческо не изменилось. Лишь пальцы, сжавшиеся в кулаки, показывали, что удар герцога достиг цели. Но на руки графа никто не обратил внимания. Фабрицио да Лоди, стоявший за спиной Джан-Марии, побледнел, как мел.

— Не припоминаю ничего особенного. Наверное, дышал воздухом весеннего леса.

— И более ничего? — настаивал Джан-Мария.

— Ну почему же. Я встретил там, совершенно случайно, благородную даму, с которой говорил несколько минут. Шута, монаха, разряженного, как попугай, придворного, солдат. Но… — тон графа стал жёстким, — что бы я там ни делал, мне всё ещё непонятно, почему граф Акуильский должен кому-то отчитываться, где он бывает и чем занимается. Вы ещё не сказали мне, кузен, почему я задержан.

— Не сказал, значит? И ты не видишь никакой связи между твоим арестом и пребыванием вблизи Сан-Анджело в тот день?

— Неужели меня привели сюда лишь для того, чтобы я разгадывал ваши загадки? Если это так, вы обратились не по адресу. Я — не придворный шут.

— Слова, одни слова, — бросил герцог. — Не думай, что тебе удастся запутать меня, — с коротким смешком он повернулся к советникам, матери. — Вы, должно быть, тоже гадаете, на каком основании я схватил этого предателя. Сейчас вы всё узнаете. В ночь на среду перед пасхой семеро предателей встретились на Сан-Анджело, чтобы договориться свергнуть меня с трона. Головы четверых из них уже украшают ворота Сан-Баколо. Остальные трое удрали, но один стоит перед вами — тот самый, кто взошёл бы на трон, окажись заговор успешным.

Взгляды всех скрестились на молодом графе, который смотрел на Лоди. Ужас, написанный на лице старика, выдал бы его с головой, взгляни Джан-Мария в его сторону. Пауза затягивалась. Герцог, похоже, ждал ответа Франческо, но тот стоял спокойно.

— E'dunque[22]? — не выдержал Джан-Мария. — Тебе нечего ответить?

— Начнём с того, что вы ещё не задали вопроса, — разжал губы Франческо. — Ибо услышал я лишь ничем не обоснованное утверждение, обвинение безумца, не подкреплённое никакими доказательствами, — иначе вы не стали бы держать их при себе. Я спрашиваю вас, господа, и вас, мадонна, содержался ли в словах его высочества вопрос, требующий ответа?

— Тебе недостаёт доказательств? — вскричал Джан-Мария, но уже не так яростно. Сомнение зародилось в его душе. Очень уж спокойно вёл себя Франческо, а спокойствие, по разумению герцога, было свидетельством невиновности. Держаться так мог лишь тот, кто не чувствовал за собой греха. — Недостаёт, значит? А как ты объяснишь рану, с которой лежал в тот день в лесу?

Лёгкая улыбка, игравшая на губах Франческо, исчезла.

— Я жду доказательств, а не вопросов. Что может доказать даже сотня моих ран?

— Что может доказать? — эхом отозвался Джан-Мария уже неувереннее. Он начал опасаться, что подозрительность завела его слишком далеко. — Для меня твоя рана вкупе с твоим местонахождением в то утро свидетельствуют об одном — ты участвовал в ночной стычке на Сан-Анджело.

Франческо вздохнул и улыбнулся одновременно. А затем скомандовал.

— Прикажите этим людям уйти, — он мотнул головой в сторону швейцарцев. — А потом вы услышите, как я не оставлю камня на камне от ваших грязных подозрений.

Джан-Мария смотрел на него, словно поражённый громом. Всесокрушающая уверенность, благородство манер, столь выигрышные на фоне его собственной суеты… Как здесь не засомневаться в своей правоте? Взмахом руки он отпустил солдат, повинуясь приказу кузена.

— А теперь, ваше высочество, прежде чем опровергнуть выдвинутое против меня обвинение, давайте разберёмся, правильно ли я вас понял. А понял я из ваших слов следующее: некоторое время назад на горе Сан-Анджело собрались заговорщики, имевшие намерение сместить вас с трона Баббьяно и посадить меня на ваше место. Вы обвиняете меня в том, что я также участвовал в этом заговоре. Я не ошибся?

Джан-Мария покачал головой.

— Ты всё понял правильно. Если сможешь, докажи свою невиновность, и я признаю, что погорячился.

— Предположим, что заговор раскрыт, хотя доказательства этого едва ли кажутся убедительными гражданам Баббьяно. Человек, уже отошедший в мир иной, сообщил вашему высочеству о существовании такого заговора, но это не основание для того, чтобы выставить над городскими воротами головы четырёх верных сынов Баббьяно… если в распоряжении вашего высочества не имеется более серьёзных доказательств их вины, ещё не известных нам.

От этих слов по телу Джан-Марии пробежала дрожь. Он вспомнил, что говорил Франческо при их последней встрече по этому же поводу, вспомнил, как встретили его сегодня на улицах Баббьяно.

— Но мы удовлетворимся тем, что знаем, — продолжал Франческо. — Действия вашего высочества можно трактовать только так и не иначе. Мы примем на веру, что такой заговор существовал, но вот моё участие в нём, стремление занять ваше место… нужно ли мне доказывать беспочвенность такого обвинения?

— Необходимо, клянусь Богом! Доказывай, если хочешь спасти свою голову!

Граф стоял в свободной позе, заложив руки за спину, и улыбался, глядя на хмурую физиономию Джан-Марии.

— Воистину удивительно вершите вы суд, кузен, — пробормотал он с большим облегчением. — Странная же у вас справедливость. Вы силой привели меня сюда, а теперь сидите передо мной, говоря: «Докажи, что не участвовал в заговоре против меня, а не то палач отрубит тебе голову!» Клянусь небом, Соломон по сравнению с вами жалкий дилетант.

— Докажи! — словно капризный ребёнок, воскликнул Джан-Мария. — Докажи, докажи, докажи!

— Разве мои слова — не достаточное доказательство? — в голосе Франческо слышалось удивление.

Герцог нетерпеливо взмахнул руками.

— Мессер Альвари, — прорычал он. — Пора вам позвать стражу.

— Подождите! — остановил его граф. Он уже не улыбался, наоборот, гневно смотрел на Джан-Марию. — Я повторю вам мои слова. Вы притащили меня в этот зал силой и, сидя на троне Баббьяно, говорите: «Докажи, что не участвовал в заговоре против меня, если хочешь спасти свою голову», — он на мгновение остановился, заметив удивлённые взгляды тех, кто слушал его. — Похоже, вы чего-то не понимаете. Разве наше близкое родство — не доказательство полной абсурдности вашего обвинения? — Франческо рассмеялся, взгляд его, обращённый к герцогу, был полон презрения. — Если вам ещё нужны разъяснения, Джан-Мария, я вам скажу, что, будь у меня хоть малейшее желание заполучить ваш трон, я бы не стоял сейчас здесь, защищая себя от дурацких обвинений. Неужели вы в этом ещё сомневаетесь? Или урок, полученный вами сегодня на улицах Баббьяно, не пошёл впрок? Вы не слышали, как народ прославлял меня и клял вас? Однако, — с печалью продолжил он, — вы говорите мне, что я плёл против вас заговор. Да чтобы получить трон Баббьяно, мне достаточно развернуть знамя с моим гербом на улице вашей столицы, и через час Джан-Мария уже не будет герцогом. Так я доказал вам свою невиновность, ваше величество? — закончил он. — Вы убедились, что мне нет нужды участвовать в заговорах?

Но герцог не нашёлся с ответом. Безмолвно сидел он, а советники и монна Катерина не отрывали глаз от молодого графа, страшась за его судьбу, ибо никто ещё не решался сказать такое в глаза Джан-Марии. Внезапно тот закрыл лицо руками, а когда опустил их, оно разительно изменилось, словно за эти несколько секунд раздумий герцог постарел на добрый десяток лет.

— Стражу, — прохрипел он, обращаясь к Санти, стоявшему ближе всех, и тот направился к двери.

Никто не решался нарушить тишину, и все по-прежнему молчали, когда капитан и два швейцарца подошли к возвышению.

Джан-Мария указал на пленника.

— Уведите его, — перекошенное его лицо посерело. — Уведите его и ожидайте в приёмной моего приказа.

— Если мы прощаемся навсегда, кузен, могу я надеяться, что вы пришлёте ко мне священника? — только и спросил Франческо, — Всё-таки всю жизнь я прожил добрым христианином.

Ответом был злобный взгляд, брошенный Джан-Марией на Мартина Армштадта. Тот коснулся руки Франческо. Ещё мгновение граф стоял, переводя взгляд с герцога на солдат, затем пожал плечами, повернулся и с высоко поднятой головой направился к двери.

Долго молчали они после его ухода. Затем тишину разорвал презрительный смех Катерины Колонны.

— Как самоуверенно обещал ты нам, что станешь львом. На деле же мы услышали не львиный рык, а крик осла.

Глава 11. СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ

Ядовитая насмешка матери словно сорвала Джан-Марию с трона. Он спустился с возвышения, подошёл к ней, дрожа от гнева.

— Крик осла? — пробормотал он, остановившись перед монной Катериной, и рассмеялся. — Это как посмотреть, мадонна! Потерпите ещё немного, и мы узнаем, кто из нас прав, — он повернулся к придворным. — Вы слышали его, господа? Как, по-вашему, я должен поступить с этим предателем?

Напрасно ожидал он ответа. Их молчание ещё более рассердило его.

— Значит, вам нечего мне посоветовать? — вопросил он.

— Мне кажется, — с готовностью ответил да Лоди, — что в данном случае совета вашему высочеству и не требуется. Вы склонялись к выводу, что граф Акуильский — предатель. Но после того, что мы слышали, можно утверждать лишь обратное.

— Неужели? — герцог уставился на Лоди, словно удав на кролика. — Мессер да Лоди, ваша верность в последнее время вызывает у меня большие сомнения. И если до сих пор я, принц волею Божьей, правил вами, ставя во главу угла милосердие, не стоит вам испытывать моё терпение. В конце концов, я тоже человек.

И он повернулся от старика к остальным советникам.

— Ваше молчание, господа, указывает, что в этом вопросе разногласий у нас нет. Мудрость ваша подсказывает вам, что выход здесь может быть один. Мой кузен наговорил сегодня слишком много, но ни один человек ещё не остался живым после таких речей. И мы не будем делать исключения из этого правила. Граф Акуильский заплатит головой за свою наглость.

— Сын мой! — ужаснулась монна Катерина.

Джан-Мария злобно посмотрел на неё.

— Я всё сказал. И не усну, пока он не умрёт!

— Тогда ты уже не проснёшься, — отрезала монна Катерина и стала доказывать, что едва ли можно представить себе более недальновидное решение. — А может, — предположила она, — тебе надоело править Баббьяно? Если так, то лучше дождаться прихода войск Чезаре Борджа. Но уж никак не стоит провоцировать людей на бунт. А народ будет мстить за своего героя!

— Ваши доводы убеждают меня в собственной правоте, — ответил Джан-Мария. — В моём герцогстве нет места человеку, чья смерть, если я приговорю его к ней, послужит сигналом к восстанию моих подданных.

— Так вышли его из своих владений, — пыталась она урезонить сына. — Выгони прочь, и, может, всё образуется. Ежели ты убьёшь его, то не дожить тебе до следующего заката.

С трудом они убедили Джан-Марию внять дельному совету матери. Но для этого им пришлось затратить немало времени и усилий. Наконец, с огромной неохотой Джан-Мария согласился с изгнанием графа Акуильского. Ревность его не желала примириться с тем, что Франческо покинет Баббьяно живым, и лишь страх перед последствиями, которые монна Катерина описала в ярчайших подробностях, заставил герцога смириться с этим, как он полагал, слабым наказанием.

Джан-Мария послал за Мартино и приказал ему вернуть графу меч. Фабрицио да Лоди надлежало сообщить ему, что не позже, чем через двадцать четыре часа он должен покинуть владения Джан-Марии Сфорца.

На том всё и кончилось, к неудовольствию всех непосредственных участников этого действа.

Франческо отправился собирать нехитрые свои пожитки, советники разошлись.

Разумеется, не все смирились с подобным исходом. Город недовольно гудел, а Фанфулла дельи Арчипрети, не медля, примчался к графу Акуильскому, чтобы призвать того к открытому неповиновению, и обещал, что баббьянцы поддержат его.

Франческо без малейших раздумий отказался, но Фанфулла продолжал настаивать. Граф же лишь покачал головой.

— Видишь, Фанфулла, как просто изменить человеку жизнь, превратив его из свободного гражданина в изгнанника. И ты нисколько не любишь меня, если продолжаешь спорить. Или ты думаешь, что перспектива изгнания печалит меня? Нет, юноша, после этого приговора кровь ещё быстрее бежит по моим жилам. Он освобождает меня от обязательств перед Баббьяно в тот час, когда мой долг — остаться с его жителями, ответив тем самым на их любовь. Приговор даёт мне свободу, мой добрый Фанфулла! Теперь я волен делать всё, что мне вздумается, — Франческо раскинул руки и весело рассмеялся.

Фанфулла не сводил с него глаз, заражаясь отличным настроением графа.

— Пожалуй, вы правы, мой господин! Вы слишком красивая птица, чтобы петь в клетке. Но подаваться в странствующие рыцари… — он развёл руками. — Драконов, которые держат принцесс в заточении, больше нет.

— К сожалению, ты прав. Но есть венецианцы, которые стоят на пороге войны. У них найдётся для меня работа.

Фанфулла вздохнул.

— То есть мы потеряем вас. Лучший воин Баббьяно, гонимый безмозглым герцогом, уходит от нас в час беды. Клянусь душой, мессер Франческо, я хотел бы уехать с вами. Тут мне делать нечего.

Франческо, натягивавший сапог, оторвался от своего занятия, поднял глаза на юношу.

— Если ты этого желаешь, Фанфулла, то я буду только рад твоей компании.

Фанфулла сразу ожил. Да и кто на его месте отказался бы от подобного приглашения?

И в третьем часу тёплой майской ночи кавалькада из четырёх всадников и двух тяжело нагруженных мулов покинула Баббьяно и двинулась по дороге на Винамаре и далее, к Урбино. За графом Акуильским и Фанфуллой дельи Арчипрети следовали слуги, Ланчотто и Дзаккарья, которые вели на поводу мулов, нагруженных оружием и пожитками странствующих рыцарей.

Всю ночь скакали они при свете звёзд, а через три часа после рассвета остановились на отдых в небольшой ложбинке меж холмами неподалёку от Фабрано. Расседлали и стреножили лошадей, расстелили на траве плащи, Дзаккарья достал съестные припасы и предложил рыцарям хлеб, жареное мясо и вино. Дорогой они изрядно проголодались, так что простая эта еда показалась им вкуснее изысканных яств. А поев, они улеглись на берегу Эзино — река эта в тех краях скорее напоминала ручеёк, — поболтали о пустяках и заснули. Проснувшись в три часа пополудни, граф направился к небольшой запруде, в нескольких шагах от них, вниз по течению реки, спокойная поверхность которой сияла небесной голубизной, разделся и бросился в воду. Через несколько минут он вышел на берег, бодрый и весёлый.

Пружинистой походкой, стройный, гибкий, с капельками воды, блестевшими в солнечных лучах, словно бриллианты, на лице и волосах, Франческо вернулся в маленький лагерь.

— А теперь скажи мне, Фанфулла, — обратился он к уже проснувшемуся юноше, — есть на свете такой безмозглый человек, который предпочтёт всю эту красоту герцогской короне?

И Фанфулла, видя, как Франческо буквально сияет от счастья, наконец-таки осознал, сколь мерзко честолюбие, лишающее человека данной Богом свободы и всех сопряжённых с ней радостей. Граф тем временем оделся. Красные рейтузы, сапоги, стёганая кольчуга, обшитая грубой тканью, вроде бы тоже предохраняющей от удара кинжалом. Застегнул стальной пояс, на котором в кожаных ножнах висел тяжёлый кинжал. Другого оружия при нём не было.

По команде графа слуги оседлали лошадей, нагрузили мулов. Ланчотто держал его стремя, Дзаккарья — Фанфуллы, и вскоре они покинули гостеприимную ложбинку и двинулись дальше средь зеленеющих полей. Пересекли реку — вода едва доходила лошадям до колен, — повернули на восток, оставив холмы позади, а затем уже выехали на дорогу, которая вела на север, к Кальи.

И когда колокольный звон возвестил о том, что подошло время вечерней молитвы, они подъехали ко дворцу Вальдикампо, где двумя днями раньше принимали Джан-Марию. И на этот раз ворота дворца гостеприимно распахнулись перед знаменитым графом Акуильским, которого мессер Вальдикампо почитал никак не меньше, чем его кузена-герцога. Им отвели просторные комнаты, слуги так и роились вокруг, готовые выполнить любое их желание. В честь Франческо Вальдикампо устроил торжественный ужин. Отношение его к графу нисколько не изменилось после того, как он узнал, что Франческо изгнали из владений Джан-Марии. Выразив сожаление в связи со случившимся, Вальдикампо уже не касался этой темы до самого ужина.

И лишь после еды, расслабившись от выпитого вина, он позволил себе сказать о Джан-Марии всё, что думал.

— Здесь, в моём доме, он измывался над несчастным калекой. Вина за это может пасть на меня, ибо происходило всё под моей крышей, но я ничего и не знал.

После настойчивых расспросов Франческо удалось выяснить, что калека этот — придворный шут Пеппе из Урбино. Тут же перед мысленным взором графа возникла девушка, встреченная в лесу, и её шут, с которыми судьба столкнула его месяц назад, и он догадался, как попали к его кузену сведения, послужившие причиной его ареста и изгнания.

— А что сделал с ним Джан-Мария?

— По словам Пеппе, герцог задавал ему какие-то вопросы, ответить на которые он не мог, связанный клятвой. Джан-Мария распорядился схватить его и тайно вывезти из Урбино. Швейцарцы выполнили приказ и притащили шута сюда. Чтобы заставить его говорить, герцог соорудил в своей спальне дыбу и пыткой добился желаемого.

Лицо графа потемнело от гнева.

— Трус! — пробормотал он. — Жалкая тварь!

— Но вы не учитываете, господин граф, — с жаром воскликнул Вальдикампо, — что Пеппе — немощный калека и с него нельзя требовать молчания там, где заговорил бы и крепкий мужчина. Не судите его поспешно…

— Я не о шуте, а о моём кузене, этом трусливом тиране, Джан-Марии Сфорца, — пояснил Франческо. — Но скажите мне, мессер Вальдикампо, что стало с Пеппе?

— Он всё ещё здесь. Окружён заботой, и самочувствие его заметно улучшилось. Можно сказать, что он совсем поправился, если бы не руки, которыми он не сможет пользоваться ещё несколько дней. Их почти оторвали от тела. Но суставы уже вправлены, и есть надежда, что всё будет хорошо.

Граф уговорил Вальдикампо отвести его в комнату Пеппе. Что тот и сделал, оставив Фанфуллу в компании дам.

— К вам гость, мессер Пеппе, — возвестил седовласый дворянин, открыв дверь и поставив свечу на столик у кровати.

Шут повернул голову, глянул на спутника Вальдикампо, и лицо его исказилось от ужаса.

— Мой господин, — Пеппе попытался сесть, — мой благородный господин, смилуйтесь надо мной! Я бы с радостью вырвал мой проклятый язык. Но вы можете представить себе, какие муки я перенёс, каким пыткам подвергали меня, чтобы заставить говорить, и потому найдёте в душе хоть каплю жалости к бедному шуту.

— Об этом можешь не беспокоиться, — мягко ответил Франческо. — Более того, если б я знал, к каким последствиям приведёт эта клятва, я никогда бы не связал тебя ею.

Страх на лице Пеппе уступил место удивлению.

— Так вы прощаете меня, господин мой? — воскликнул он. — Я-то думал, вы пришли сюда наказать меня за то, что я заговорил. А раз вы простили меня, возможно, простят меня и небеса, и душа моя избежит вечных мук. Кому охота попадать в ад?

— Я бы отправился туда, чтобы посмотреть, как будет мучиться там Джан-Мария, — рассмеялся Франческо.

— Да, ради этого, наверное, стоит гореть в адском огне, — сказал Пеппе.

Франческо справился о здоровье шута.

— Сейчас получше благодаря заботе мессера Вальдикампо, не позволяющего мне подниматься с постели. Пока я едва могу шевелить руками, но дело идёт на поправку. Завтра я собираюсь встать и надеюсь добраться до Урбино. Моя дорогая госпожа наверняка обеспокоена моим отсутствием, потому что у неё добрая душа и нежное сердце.

Упоминание о Валентине и побудило графа предложить Пеппе отвезти его в Урбино, благо он сам едет туда же.

Глава 12. ЛЮБОПЫТСТВО ШУТА

Поутру Франческо тронулся в путь, сопровождаемый Фанфуллой, слугами и шутом. Последний уже мог сидеть на муле, но, чтобы тряска не утомила Пеппе, ехали они почти шагом. Вечером от Урбино их отделяли ещё две мили. Одну из них они преодолели ночью. Шут, чтобы скоротать время, веселил их забавной историей, почерпнутой со страниц книги мессера Боккаччо[23], когда его острый слух уловил необычные звуки, заставившие его замолчать на полуслове.

— Уж не плохо ли тебе? — обеспокоенно спросил Франческо, обернувшись к шуту и помня о его болезненном состоянии.

— Нет, нет, — успокоил его Пеппе. — Но мне кажется, что я слышу, как шагают солдаты.

— То ветер шелестит листвой, Пеппино, — объяснил Фанфулла.

— Не думаю… — шут остановил лошадь, прислушался.

Остальные последовали его примеру.

— Ты прав, — согласился с шутом Франческо. — Это солдаты. Ну и что из того, Пеппе? В Италии это не редкость. Давай лучше дослушаем твою историю.

— Но почему они ходят рядом с Урбино, да ещё ночью?

— Откуда мне знать, да и какое мне до этого дело? — ответствовал граф. — Продолжай.

Шут повиновался, но рассказывал уже без всякого вдохновения. Мысли его были заняты топотом многочисленных ног, который всё приближался. Наконец, Пеппе не выдержал.

— Мой господин, — воскликнул он, вновь прервав рассказ. — Они уже совсем рядом.

— Да, да, — безразлично покивал Франческо. — Скорее всего, за следующим поворотом.

— Тогда я умоляю вас, господин граф, сойти с дороги. Я боюсь. Считайте меня трусом, но не нравятся мне люди, которые не спят по ночам. Может, это банда мародёров.

— И что же? — граф продолжил путь. — Нам ли бояться каких-то бандитов!

Но Фанфулла и слуги поддержали шута и уговорили-таки Франческо свернуть направо и затаиться на опушке леса. Тень деревьев полностью скрывала их, дорога же, освещённая лунным светом, была видна, как на ладони. К удивлению Франческо, увидели они не мародёров, а боевой отряд из двадцати пехотинцев, в панцирях и морионах, с мечами у бёдер и пиками на плечах. Во главе отряда на крепком коне ехал внушительного вида мужчина, вглядевшись в лицо которого шут чуть слышно выругался. Мулы, тащившие четыре паланкина, делили колонну пехотинцев надвое. Рядом с одним из них гарцевал стройный, элегантно одетый всадник, вид которого заставил Пеппе выругаться вторично. Но ещё более изумил его толстый монах в чёрной сутане доминиканца, сердито бранивший солдата, который древком пики охаживал мула, не желавшего тащить толстяка с должной скоростью:

— Пусть тебя поджарят на железной решётке, как святого Лоренцо[24]! Из-за тебя я сломаю себе шею. Подожди, доберёмся до Роккалеоне, там я заставлю вашего командира повесить тебя за твои проделки.

Но его мучитель лишь рассмеялся в ответ и так наподдал мулу, что животное, взбрыкнув, едва не сбросило доминиканца на землю. Тот испуганно вскрикнул и вновь обрушил поток угроз на голову солдата. С тем они и проследовали мимо.

— Могу поклясться, что этого монаха я уже видел, — подал голос Фанфулла.

— Вы совершенно правы. Это же фра Доминико, толстое исчадие ада. Это он ходил с вами в монастырь Аскуаспарте за мазью и бинтом для его светлости.

— Куда направилась эта компания и кто они? — спросил Франческо, повернувшись к шуту, когда они вновь выехали на дорогу.

— Спросите меня, где держит дьявол свои приманки, и я найду, что ответить. Но даже представить себе не могу, каким ветром занесло сюда фра Доминико. Кстати, он не единственный мой знакомец. Впереди ехал Эрколе Фортемани, известный хвастун, которого, сколько я его знаю, всегда видел только в лохмотьях. А рядом с паланкином — Ромео Гонзага. Ночью он и носа не высунет за дверь, если только у него не назначено свидание. Что-то странное творится в Урбино…

— А паланкины? — не унимался Франческо. — Что ты можешь сказать о них?

— Только одно: если б не они, не было бы и Гонзаги. В паланкинах женщины.

— Похоже, шут, даже твоя мудрость не может нам помочь. Но ты слышал слова монаха о том, что направляются они в Роккалеоне.

— Да, — кивнул шут. — И это означает, что, прибыв в Урбино, мы всё узнаем.

Едва рано утром они въехали в ворота Урбино, Пеппе, любопытный по натуре, сразу же приступил к расспросам. Ночью их в город не пустили, поэтому им пришлось ночевать в одном из постоялых дворов у реки. Обратился он к капитану стражи.

— Господин капитан, что за отряд проследовал вчера вечером в Роккалеоне?

Капитан уставился на него.

— Понятия не имею. Наверное, шли они не из Урбино.

— Так-то вы несёте службу, — поджал губы Пеппе. — Говорю вам, что прошлой ночью по дороге из Урбино прошли двадцать солдат, которые направлялись в Роккалеоне.

— В Роккалеоне? — капитан оживился. — Да это же замок монны Валентины.

— Истинно так, господин капитан. Так кто эти люди и почему они путешествуют по ночам?

— Откуда вам известно, что шли они из Урбино? — в свою очередь полюбопытствовал капитан.

— Потому что возглавлял их Эрколе Фортемани, посередине ехал Ромео Гонзага, а замыкал колонну фра Доминико, исповедник мадонны. Все они из Урбино.

Кровь бросилась в лицо офицера.

— А были ли среди них женщины?

— Я не видел ни одной, — повышенный интерес капитана заставил Пеппе вспомнить об осторожности.

— Мы видели четыре паланкина, — вмешался Франческо, куда более простодушный и доверчивый, чем Пеппе.

Слишком поздно шут бросил на него сердитый взгляд, как бы предупреждая о том, что лучше бы и помолчать. Капитан громко выругался.

— Это она! И шли они в Роккалеоне? Откуда вам это известно?

— Со слов монаха, которые мы услышали, — с готовностью ответил Франческо.

— Тогда, клянусь Девой Марией, мы до них доберёмся. Эй, вы! — с этим криком он метнулся в караулку и через минуту вернулся с дюжиной стражников.

— Во дворец, — скомандовал он, едва его люди окружили маленький отряд Франческо. — Мессер, вы должны проследовать с нами и рассказать герцогу о том, что видели.

— Вам нет нужды прибегать к силе, — холодно ответствовал Франческо. — В любом случае, я не уехал бы из Урбино, не повидавшись с герцогом Гвидобальдо. Я — граф Акуильский.

Капитан тут же рассыпался в извинениях и загнал стражников обратно в караулку. Сам же вскочил на коня и пристроился к Франческо. По пути во дворец он рассказал ему то, о чём шут уже догадался сам: ночью монна Валентина бежала из Урбино в сопровождении трёх её дам и фра Доминико с Ромео Гонзагой — их тоже не могли разыскать.

Услышанное удивило Франческо, и он набросился на капитана с вопросами. Но тот едва ли мог просветить его и высказал лишь предположение, что бегство девушки обусловлено страстным желанием избежать свадьбы с герцогом Баббьяно. Гвидобальдо, добавил он, удручён случившимся и намерен вернуть Валентину в Урбино до того, как весть о её неразумном поведении достигнет ушей Джан-Марии. Потому капитан и спешил передать герцогу новости, услышанные от Франческо и шута.

Пеппе ехал ко дворцу мрачный, печальный. Если б не его проклятое любопытство, если б граф вовремя понял его предупреждающий взгляд и не раскрывал рта, для госпожи всё бы обошлось. А так получается, что он, готовый ради Валентины пойти на смерть, сам же выдал её убежище. А тут ещё он услышал смех Франческо и ещё более разозлился. Но Франческо подумал лишь о том, сколь смела эта совсем ещё юная девушка.

— Но все эти вооружённые люди! — воскликнул он. — Зачем ей понадобилось столько телохранителей?

Капитан пристально посмотрел на графа.

— Вы не догадываетесь? Может, вы ничего не знаете о замке Роккалеоне?

— Конечно, мне известно, что замок этот едва ли не самый неприступный во всей Италии.

— Тогда зачем же вы спрашиваете? Эти люди — гарнизон замка. Она намерена оказать вооружённое сопротивление его, высочеству.

Граф в восхищении покачал головой и громко расхохотался.

— Клянусь Создателем, ну и характер у этой девушки! Ты слышал, что сказал капитан, Фанфулла? Она готова воевать с Гвидобальдо, лишь бы не выходить замуж. Если он будет настаивать на этом браке, значит, у него нет сердца. Когда в роду Гвидобальдо такие женщины, можно представить себе, каковы же мужчины! Стоит ли теперь удивляться, что в Урбино не боятся Чезаре Борджа, — и вновь рассмеялся.

Капитан одарил его сердитым взглядом. Пеппе продолжал хмуриться.

— Шельма она, эта монна Валентина, — неодобрительно буркнул капитан.

— А с выражениями полегче, — осадил его Франческо, всё ещё смеясь. — Будь вы дворянином, за такие слова я бы вызвал вас на поединок. А так… я предлагаю вам воздержаться от критики, господин капитан. Всё-таки она Ровере, близкая родственница Монтефельтро.

Офицер последовал совету графа, и остаток пути они молчали.

И пока Франческо, Фанфулла и Пеппе ожидали в приёмной герцога аудиенции, шут более не мог сдерживать переполняющее его раздражение и высказал всё, что он думал о себе и Франческо. В приёмной толпились многочисленные придворные, хватало там прелатов и военных, но Пеппе не выбирал слов и явно не выказывал должного уважения к графскому титулу Франческо. Тот, однако, не обиделся, понимая, что шут во многом прав: именно их стараниями тайное стало явным. Однако при здравом размышлении пришёл к выводу, что вина их не так уж и велика.

— Во-первых, говори тише, Пеппе. А во-вторых, ты преувеличиваешь нашу вину. Мы просто чуть раньше выболтали то, о чём герцог всё равно узнал бы из других источников.

— Но любая малость, часы это или дни, может сыграть роковую роль, — упорствовал шут, правда, понизив голос. — Джан-Мария вернётся через пару-тройку дней. Если по приезде ему сообщат, что Валентина убежала с Ромео Гонзагой — а говорить про неё будут именно так, — станет он задерживаться в Урбино с намерением жениться? Едва ли. Союз этот политический, где нет места чувствам. От девушки требуется лишь одно — незапятнанная честь. А такой скандал заставил бы его высочество уехать в Баббьяно, и мадонна избавилась бы от домоганий Джан-Марии.

— Но какой ценой, Пеппе, — покачал головой Франческо. — Я согласен, своим молчанием мы помогли бы ей куда больше. Но сомневаюсь, что случившееся охладит пыл моего кузена. Ты ошибаешься, полагая, что в этот союз не вовлечены сердца. Во всяком случае, в отношении Джан-Марии ты не прав. Но в остальном… в чём состоит причинённое нами зло?

— Время покажет, — ответил горбун.

— И покажет, что мы ничем не ухудшили и без того непростое положение Валентины. Сейчас она уже в Роккалеоне, в полной безопасности. Что с ней может случиться? Гвидобальдо, несомненно, поедет туда, попытается уговорить её подчиниться и вернуться с ним в Урбино. Она ответит, что готова на это при одном условии: он более не будет принуждать её к свадьбе с Джан-Марией. Что за этим последует?

— Что? — хмыкнул шут. — Кто знает? Возможно, герцог прикажет захватить замок силой.

— Силой? — рассмеялся Франческо. — Куда девалась твоя мудрость, шут. Неужели ты думаешь, что Гвидобальдо очень хочется стать посмешищем всей Италии? Где это видано, чтобы герцог осаждал замок своей племянницы лишь потому, что той не нравится выбранный им жених?

— Гвидобальдо да Монтефельтро иной раз бывает очень горяч, — начал шут, но тут появился пришедший с ними во дворец капитан и возвестил, что его высочество их ждёт.

Гвидобальдо они нашли в мрачном расположении духа. Довольно-таки холодно приветствовав Франческо, герцог расспросил его о ночной встрече, не выказывая, однако, особого интереса, словно речь шла об улетевшем соколе. Поблагодарил за полученные сведения и отдал распоряжение отвести апартаменты и графу, и Фанфулле на то время, пока они сочтут возможным пробыть при его дворе. С тем Гвидобальдо и отпустил их, приказав капитану задержаться.

— И, по-твоему, этот человек будет осаждать замок своей племянницы? — обратился граф к Пеппе, когда они вышли в приёмную. — Похоже, господин шут, на этот раз твоя мудрость тебя подвела.

— Вы не знаете герцога, ваша светлость, — ответил Пеппе. — За ледяной наружностью скрывается бушующий пожар, так что он может пойти на всё.

Но Франческо лишь рассмеялся и под руку с Фанфуллой зашагал по галерее к отведённым им комнатам.

Глава 13. ДЖАН-МАРИЯ ДАЁТ ОБЕТ

Последующее развитие событий показало, что прав-то был шут. Ибо, хотя Гвидобальдо и не сам высказал идею о необходимости осады замка, чтобы принудить Валентину к повиновению, он тем не менее благосклонно выслушал это предложение, которое ему через два дня высказал герцог Баббьяно.

Узнав о побеге Валентины, Джан-Мария пришёл в неописуемую ярость. Придворные, от высших сановников до последнего слуги, тряслись от страха, боясь попадаться ему на глаза. Конечно, Джан-Марию печалила мысль о том, что его чувство безответно, но более огорчало его то, что, укрывшись в своём замке, Валентина разрушила смелые планы, о которых он громогласно заявил советникам и матери. Только уверенность в их воплощении побудила Джан-Марию послать столь резкий ответ Чезаре Борджа. И теперь лишь быстрой женитьбой, а соответственно и получением приданого, он мог выполнить обещание защитить корону и герцогство от посягательств Борджа.

Джан-Мария не мог перенести, что от воли какой-то девчушки могла зависеть судьба его государства.

— Её нужно вернуть! — твёрдо заявил он. — Вернуть немедленно.

— Совершенно верно, — кивнул Гвидобальдо. — Её надо вернуть. Тут у нас нет расхождений. Вопрос в другом: как это сделать? — в голосе его слышался едва заметный сарказм.

— А в чём, собственно, сложность? — осведомился Джан-Мария.

— К сожалению, сложности есть, — Гвидобальдо чуть улыбнулся. — Она укрылась в самом неприступном замке Италии и заявляет, что не выйдет оттуда, пока я не пообещаю ей свободы в выборе мужа. А в остальном никаких проблем.

Джан-Мария ощерился.

— Дозволяете ли вы мне найти приемлемое решение?

— Не только дозволяю, но и окажу всяческое содействие, если вы найдёте способ выманить её из Роккалеоне.

— Тогда не будем терять времени! Ваша племянница, господин герцог, мятежница, а с мятежниками и поступают соответственно. Она ввела в замок гарнизон, отказалась повиноваться главе государства. Это объявление войны, ваше высочество, и с ней надо воевать.

— Обратиться к силе? — Гвидобальдо не пришлось по душе предложение Джан-Марии.

— К силе оружия, — с жаром подтвердил герцог Баббьяно. — Я бы осадил замок и разнёс его по камушкам. О, я ухаживал бы за ней по-другому, если б она этого захотела. С нежными словами и подарками, какие нравятся девушкам. Но раз она от этого отказалась, предложим ей аркебузы и пушки да призовём в союзники голод, чтобы убедить её согласиться на этот брак. И я клянусь, что не буду бриться до тех пор, пока не войду в Роккалеоне.

Гвидобальдо посуровел.

— Я предпочёл бы более мягкие средства. Осаждайте замок, если желаете, но не делайте ставки лишь на насилие. Отрежьте их от внешнего мира, и голод, скорее всего, окажется сильнее пушек. Но боюсь, что над вами будет смеяться вся Италия, — резко добавил он.

— Дуракам закон не писан! Пусть смеются, раз уж им того хочется. Какими силами располагает она в Роккалеоне?

Вопрос этот заставил Гвидобальдо помрачнеть. Он словно вспомнил о мелкой, но неприятной подробности, упущенной из виду ранее.

— Примерно двадцать солдат во главе с известным головорезом по фамилии Фортемани. А нанял их, как мне сообщили, мой придворный, родственник герцогини, мессер Ромео Гонзага.

— И он тоже с ней? — ахнул Джан-Мария.

— Похоже, что так.

— Святая Дева! — лицо герцога Баббьяно перекосила гримаса отвращения. — Не означает ли это, что они вовсе не случайно убежали вместе?

— Господин мой! — с угрозой воскликнул Гвидобальдо. — Не забывайте, что говорите о моей племяннице. Она пригласила с собой этого придворного так же, как трёх дам и одного или двух пажей, — то есть свиту, приличествующую её высокому происхождению.

Джан-Мария нахмурился, губы его плотно сжались. Гордый ответ Гвидобальдо убедил его, что не амурные увлечения Валентины были причиной побега. Но ещё более жгучим стало желание наказать девушку, решившуюся противостоять его воле, заставить её склонить гордую голову.

— Возможно, Италия и будет смеяться надо мной, — пробормотал Джан-Мария, — но от своего я не отступлюсь, а, войдя в Роккалеоне, первым делом распоряжусь повесить этого Гонзагу на самой высокой башне.

В тот же день Джан-Мария начал готовиться к походу на Роккалеоне, и весть об этом принёс Франческо Фанфулла, который, узнав о приезде Джан-Марии, покинул дворец и поселился в гостинице «Солнце».

Франческо, естественно, обозвал кузена порождением дьявола и пожелал ему побыстрее отправиться к своему создателю.

— Ты думаешь, этот Гонзага — её любовник? — спросил он Фанфуллу, немного успокоившись.

— Мне об этом ничего не известно, — юноша покачал головой. — Но убежала она с ним. Я, правда, задал этот вопрос Пеппе. Он сначала рассмеялся, потом помрачнел. «Она-то не любит этого павлина, да вот он любит её, а по натуре он — негодяй», — так он мне ответил.

Франческо стоял, глубоко задумавшись.

— Клянусь Богом, это ужасно. Бедняжку окружают мерзавцы, один отъявленнее другого. Фанфулла, пришли мне Пеппе. Мы должны отправить к ней шута с предупреждением о замыслах Джан-Марии. Заодно он раскроет ей глаза и на этого прохвоста из Мантуи, в компанию к которому она попала.

— Мы опоздали, — ответил Фанфулла. — Шут ещё утром отбыл в Роккалеоне, чтобы присоединиться к своей госпоже.

Франческо даже всплеснул руками.

— Они её погубят! Бедняжка оказалась между молотом и наковальней. С одной стороны Джан-Мария, с другой — Ромео Гонзага. Мой Бог, они её погубят. А она такая решительная, такая отважная!

Он шагнул к окну и посмотрел на улицу, которую заходящее солнце окрасило в рубиновые тона. Но видел он не дома и горожан, а полянку неподалёку от Аскуаспарте, где он лежал с раной в плече, и склонившуюся над ним очаровательную девушку, во взгляде которой читались жалость и сочувствие. Частенько с той поры вспоминал он о ней — иногда с улыбкой, другой раз и со вздохом.

Франческо резко обернулся.

— Я поеду туда сам.

— Вы? — изумился Фанфулла. — А как же венецианцы?

Но жест графа показал, сколь мало значат для него венецианцы по сравнению с благополучием Валентины.

— Я еду в Роккалеоне, — повторил он. — И немедленно, — пересёк комнату, открыл дверь, кликнул Ланчотто.

— Ты говорил, Фанфулла, что минули времена, когда странствующие рыцари спешили на помощь томящимся в заточении девам. И ошибался, ибо монна Валентина — та самая дева, мой кузен — дракон, этот Гонзага — его собрат, а во мне она найдёт странствующего рыцаря, которому суждено, я надеюсь на это, её спасти.

— Вы спасёте её от Джан-Марии? — Фанфулла отказывался верить своим ушам.

— По крайней мере, попытаюсь, — и повернулся к вошедшему слуге. — Мы уезжаем через четверть часа, Ланчотто. Оседлай лошадей для меня и себя. Дзаккарья останется с мессером дельи Арчипрети. Позаботься о нём, Фанфулла, и он будет верно служить тебе.

— Но почему? — воскликнул юноша. — Разве вы не можете взять меня с собой?

— Если есть на то твоё желание, пожалуйста. Но ты можешь сослужить мне лучшую службу, если вернёшься в Баббьяно и будешь держать меня в курсе происходящего. Ибо если мой кузен не вернётся домой, а Борджа перейдёт в наступление, то вскорости грянут великие перемены. На этом, собственно, и основаны мои надежды на успех.

— Но… где мне вас искать? В Роккалеоне?

Франческо задумался.

— Если я не дам о себе знать, значит, я в Роккалеоне. Замок будет в осаде, поэтому я, скорее всего, и не смогу послать тебе весточку. Но если, а такая возможность существует, я переберусь в Л'Акуилу, ты сразу же узнаешь об этом.

— В Л'Акуилу?

— Да, вполне вероятно, что я окажусь там до конца недели. Но пусть это останется тайной, ибо я намерен одурачить обоих герцогов.

Через полчаса граф Акуильский на крепком калабрийском жеребце и его слуга, не привлекая к себе внимания, выехали из Урбино. И не было до них дела крестьянам, ещё трудившимся на полях.

По пути в долину реки они встретили купца, слуга которого вёл на поводу тяжело нагруженного мула. Затем им повстречалась конная компания дам и кавалеров, возвращавшихся с соколиной охоты, и их весёлый смех долго ещё звучал в ушах Франческо.

Над рекой поднимался вечерний туман, а они держали путь на запад, к Апеннинам. Давно уже спустилась ночь, и лишь в четвёртом часу утра Франческо слез с лошади у придорожной таверны и разбудил хозяина. Их устроили на ночлег, но спали они лишь пару часов, до рассвета, а когда из-за серых холмов выглянуло солнце, они уже подъезжали к могучему утёсу, на котором, над ревущим внизу горным потоком, высился замок Роккалеоне.

Суровый, могучий, словно гигантский часовой Апеннин, застыл замок. Солнечные лучи освещали громадные, позеленевшие от мха и времени камни стен. Окна-бойницы, зубчатая стена с амбразурами, подпирающие стены контрфорсы. И крутой, в зелёной траве склон, сбегающий к горному потоку, окружившему замок естественным рвом.

В сопровождении Ланчотто граф направился к западной стороне замка — к небольшому пруду в той единственной части рва, которая по желанию человека могла быть затоплена настолько, что Роккалеоне станет островом. Но там их встретила глухая, ещё более толстая стена. Въездные ворота и башню над ними они нашли с северной стороны, когда перебрались через реку по узкому мостику. Здесь во рву тоже грозно ревела вода.

Франческо попросил слугу разбудить обитателей замка, и громкий, звучный голос Ланчотто эхом отразился от стен и окружающих холмов. Но ни звука не донеслось из замка.

— Бдительная же у них стража, — рассмеялся граф. — Попробуй ещё раз, Ланчотто.

Слуга повиновался, и вновь его зычный голос прорезал утреннюю тишину. Однако лишь после пятой или шестой попытки меж зубцов появилось бесформенное личико Пеппе, хрипло поинтересовавшегося, какого чёрта они так расшумелись.

— Доброе утро, шут, — приветствовал его Франческо.

— Это вы, господин мой? — изумился шут.

— Крепко, вижу, спят в Роккалеоне. Растолкай-ка стражу да вели этим лентяям опустить мост. У меня есть новости для мадонны.

— Сию минуту, ваша светлость, — и шут убежал бы, если бы Франческо не остановил его.

— Скажи ей, что приехал рыцарь, которого она встретила у Аскуаспарты. Но имя моё не упоминай.

Пеппе помчался выполнять поручение и вскорости на парапете над воротами появился сонный Гонзага и два наёмника Фортемани, пожелавшие узнать, что привело графа Акуильского в Роккалеоне.

— У меня дело к монне Валентине, — он поднял голову, и Гонзага тут же признал в нём раненого рыцаря, а посему нахмурился.

— Я — капитан монны Валентины, — самодовольно заявил он, — и вы можете изложить мне суть вашего дело.

Потом они долго препирались, поскольку Франческо желал разговаривать только с монной Валентиной, а Гонзага отказывался будить даму в столь ранний час и не хотел опускать мост. Слова летали взад-вперёд над ревущим во рву горным потоком, с каждой минутой раскаляясь всё сильнее, пока их перепалку не прервало появление монны Валентины со следовавшим за ней по пятам Пеппино.

— Что тут такое, Гонзага? — взволнованно спросила она, ибо едва лишь шут упомянул о прибытии Франческо, её сердце сильно забилось. — Почему ты не пускаешь в замок этого рыцаря, если он приехал ко мне с важным известием? — а взгляд её не отрывался от графа Акуильского, странствующего рыцаря её грёз.

Увидев девушку, Франческо обнажил голову и склонился до холки лошади. Монна Валентина резко повернулась к Гонзаге и обоим наёмникам.

— Чего вы ждёте? Или вам не ясен мой приказ? Немедленно опустите мост!

— Поостерегитесь, мадонна, — взмолился Гонзага. — Вы не знаете этого человека. Возможно, он — шпион Джан-Марии, которому заплачено, чтобы предать нас.

— Дурак, — резко ответила монна Валентина. — Разве вы не видите, что это тот самый раненый рыцарь, которого мы встретили по пути в Урбино?

— И что из этого? — стоял на своём Гонзага. — Разве это доказывает его честность или верность вам? Примите мой совет, мадонна, пусть он всё скажет, не входя в замок. Так оно безопаснее.

Валентина смерила его суровым взглядом.

— Мессер Гонзага, прикажите опустить мост.

— Но, мадонна, подумайте об угрозе…

— Угрозе? — рассмеялась монна Валентина. — Да какую опасность представляют собой два человека, если противостоят им целых двадцать? Только трус может в такой ситуации заикаться об угрозах. Немедленно опустите мост.

— Но…

— Будут мне повиноваться или нет? А может, я сама должна браться за цепи?

Всем своим видом выражая неудовольствие, Гонзага пожал плечами и отдал короткий приказ. Тут же заскрипели цепи, мост пошёл вниз и свободный конец его с грохотом рухнул на землю. Граф, не теряя ни секунды, пришпорил лошадь. Копыта прогремели по дубовым доскам, слуга последовал за хозяином под арку башни и в первый внутренний двор.

Но едва Франческо натянул поводья, из двери в дальнем конце вывалился Фортемани, полуодетый, но с мечом в руке. При виде Франческо гигант аж подпрыгнул и двинулся к нему, изрыгая проклятия.

— Ко мне! — вопил он голосом, который разбудил бы и мёртвого. — Живее! Живее! Дьявол и все его слуги! Что тут происходит? Как вы сюда попали? Кто приказал опустить мост?

— Мост опустили по приказу капитана монны Валентины, — ответил Франческо, гадая, что это за псих.

— Капитана? — Фортемани остановился, лицо его побагровело. — Сатана и падшие ангелы! Какого ещё капитана? Я тут капитан!

Граф бросил на него удивлённый взгляд.

— Так вас-то я и ищу. Неплохо вы охраняете замок, мессер капитан. Будь на то моё желание, я бы вскарабкался по стене и вошёл бы безо всяких ворот, не потревожив ни одного из ваших бдительных часовых.

Фортемани с пренебрежением глянул на незнакомца. Четыре последних дня, когда он ел и пил в три горла, добавили ему наглости, хотя он никогда не страдал от её недостатка.

— А вам какое до этого дело? — с угрозой прорычал он. — Слишком уж вы вольничаете, господин незнакомец, указывая мне, что должно капитану замка, а что — нет. Придётся вас за это наказать!

— Наказать… меня? — рыкнул Франческо.

— Да, наказать. Меня зовут Эрколе Фортемани.

— Я слышал о вас, — с презрением ответил граф, — и мне говорили, что второго такого пьяницы и труса не сыскать по всей Италии, даже во владениях папы. И будь поосторожнее, когда собираешься «наказывать» тех, кто посильнее тебя. Ров неподалёку и может сослужить тебе добрую службу. Ибо я могу поклясться, что ты не мылся с той поры, как тебя крестили, если ты вообще христианин.

— Христос милосердный! — Фортемани озверел от ярости. — Да как ты смеешь говорить такое обо мне. Слезай с лошади.

Он ухватился за ногу Франческо и потащил его вниз, но граф вырвал ногу, оцарапав шпорой руки капитана, взмахнул хлыстом и огрел бы Фортемани по спине, ибо тот крепко разозлил его, но строгий женский голос прекратил их ссору.

Фортемани отпрянул назад, бормоча проклятия, Франческо повернулся на голос. Монна Валентина, спокойная, величественная, в платье из серого бархата с чёрными рукавами, подчёркивающем достоинства её фигуры, стояла на ступенях каменной лестницы, спускающейся во двор. Тут же были Пеппе, Гонзага и два наёмника. Гонзага наклонился к ней, но слова, произнесённые намеренно громко, долетели и до графа Акуильского.

— Не зря, мадонна, я советовал вам не впускать его. Сами видите, что это за человек.

Кровь бросилась в лицо Франческо, да и взгляд, которым одарила его Валентина, не добавил ему положительных эмоций.

Однако, не отвечая, он спрыгнул с лошади, бросил поводья Ланчотто и направился к лестнице, высокий, стройный, широкоплечий.

Монна Валентина двинулась ему навстречу.

— Что же такое, мессер? — сердито спросила она. — Достойно ли вас затевать ссоры, едва ступив в мой замок?

Франческо с трудом сдержался. Голос его прозвучал ровно и спокойно.

— Мадонна, этот наёмник вёл себя нагло.

— Но вы, несомненно, спровоцировали его на наглость, — ввернул Гонзага.

Ещё суровее ответила ему Валентина.

— Наёмник? — на щеках её вспыхнул румянец. — Если вы не хотите, чтобы я пожалела о своём решении допустить вас в замок, мессер Франческо, не бросайтесь такими словами. Этот человек — капитан моих солдат.

Франческо поклонился, показывая, что от неё он готов снести любые упрёки.

— Его капитанство и стало предметом спора. Со слов этого господина, — он коротко глянул на Гонзагу, — я понял, что капитан — он.

— Мессер Гонзага — капитан моего замка, — пояснила Валентина.

— Как видите, мессер Франческо, — заговорил Пеппе, — мы не страдаем от нехватки капитанов. Есть у нас ещё фра Доминико — капитан наших душ и кухни, я сам — капитан…

— Дьявол тебя побери! — оборвал шута Гонзага и повернулся к графу Акуильскому. — Вы говорили, что у вас важное известие?

Франческо оставил без внимания тон придворного и вновь поклонился Валентине.

— Я предпочёл бы изложить его в более спокойной обстановке, — и он обвёл взглядом двор, где уже собрались все наёмники Фортемани.

Гонзага пренебрежительно фыркнул, теребя свои золотистые локоны, но Валентина сочла логичным последнее требование графа, и, предложив Ромео и Франческо следовать за ней, девушка пересекла двор и поднялась по ступеням, по которым чуть раньше скатился Фортемани, чтобы встретить графа.

Дверь вывела их в зал приёмов, окна противоположной стены которого выходили во внутренний двор. Франческо, шагая за Валентиной, оценивающе оглядел наёмников, не обращая внимания на их ухмылки и сердитые взгляды. Не раз доводилось ему нанимать солдат, так что и первого впечатления хватило, чтобы понять, с кем он имеет дело. А потому, едва переступив порог, он остановился и повернулся к Гонзаге.

— Мне бы не хотелось оставлять своего слугу на милость этих бандитов. Покорнейше прошу вас предупредить их, чтобы они не смели причинить ему вреда.

— Бандитов? — негодующе воскликнула Валентина, прежде чем Гонзага успел открыть рот. — Они — мои солдаты.

Вновь Франческо поклонился ей.

— Примите мои извинения, и более я не скажу ни слова, но, к моему огромному сожалению, я не могу одобрить ваш выбор.

Теперь уже пришёл черёд сердиться Гонзаге, ибо выбирал-то он.

— Только важность вашего известия, мессер, может оправдать столь неслыханную дерзость.

Франческо глянул в эти синие глаза, безуспешно пытающиеся яростно сверкнуть, и презрительно повёл плечами.

— У меня складывается впечатление, что приезжать мне не следовало: в этом замке все словно сговорились и ни у кого нет более важных забот, кроме того, как поругаться со мной. Сначала ваш капитан, Фортемани, встретил меня с наглостью, которая не должна остаться безнаказанной. Потом вы, мадонна, возмутились из-за того, что попросил защиты для моего слуги от тех парней, что собрались во дворе. Вы рассердились из-за того, что я назвал их бандитами, но я воюю уже десять лет и понимаю, какой солдат стоит передо мной. И наконец, в довершение всего, этот cicibeo[25]… — он пренебрежительно указал на Гонзагу, — толкует что-то о моей дерзости.

— Мадонна, — воскликнул Гонзага, — позвольте мне разобраться с ним!

Сам того не желая, последней фразой Гонзага разрядил обстановку. Злость, захлестнувшая было Валентину, растаяла, как дым, от угрозы её капитана — разительный контраст являл он собой в сравнении с Франческо. Валентине удалось сдержать смех, который мог обидеть Гонзагу, но она отметила, как удивлённо взлетели вверх брови Франческо при требовании Гонзага позволить ему разобраться с пришельцем. А уж по здравому размышлению, без лишних эмоций, Валентина поняла, что для приезда Франческо, которого встретили без подобающей вежливости, наверняка есть важная причина. И потому с присущим ей тактом она несколькими словами успокоила уязвлённое тщеславие Гонзага и обратилась к Франческо с подчёркнутым дружелюбием.

— Мессер Франческо, забудем прошлое и займёмся делом. Расскажите нам, с чем вы приехали? Но сначала давайте сядем.

Они прошли в зал приёмов, стены которого украшали фрески со сценами охоты и крестьянской жизни, одна или две из которых принадлежали кисти Пизанелло[26]. Тут же красовались охотничьи трофеи и рыцарские доспехи, сверкавшие в солнечных лучах, падающих сквозь высокие, узкие окна. Валентина села в кожаное кресло с высокой спинкой, Гонзага встал рядом, Франческо — перед ней, оперевшись о большой стол.

— Новости мои, мадонна, не слишком приятны, хотя я предпочёл бы принести радостные. Ваш кавалер, Джан-Мария, вернулся ко двору Гвидобалдо, сгорая от желания жениться на вас, узнал о вашем побеге в Роккалеоне и теперь готовит армию, чтобы напасть и захватить ваш замок.

Гонзага при этих словах стал бледен, как полотно его белоснежной рубашки, ибо случилось то, во что он не хотел поверить. Страх закрался в его и без того не шибко смелую душу. Какая судьба уготована теперь ему, инициатору побега Валентины? В один миг рухнули его блистательные планы. Где он найдёт теперь время объясниться ей в любви, уговорить стать его женой? От одной мысли о войне и кровопролитии по коже его побежали мурашки. Как жестоки удары судьбы! А он-то уверял себя, что ни Гвидобальдо, ни Джан-Мария не решатся на военные действия, чтобы не стать посмешищем всей Италии.

На мгновение взгляд Франческо задержался на лице придворного, прочитал написанный на нём страх. Граф чуть улыбнулся и посмотрел на монну Валентину. Её глаза сияли.

— Что ж, пускай приходят! — воскликнула она. — Этот болван герцог увидит, что у меня есть чем его встретить. Мы вооружены до зубов. И провизии нам хватит по меньшей мере на три месяца. Джан-Мария узнает, что не так-то легко захватить Валентину делла Ровере. А вам, мессер, я более чем признательна за столь рыцарский поступок. Предупреждение ваше весьма кстати.

Франческо вздохнул. На лице его отразилось сожаление.

— Увы! Направляясь к вам, мадонна, я надеялся, что помощь моя будет более весомой. Я рассчитывал дать вам совет и предложить содействие, если будет на то ваше согласие. Весь мой план основан на верности ваших солдат, а один их вид говорит о том, что это очень и очень сомнительно.

— Тем не менее, — с жаром воскликнул Гонзага, готовый схватиться за любую соломинку надежды, — мы готовы вас выслушать.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросила его и Валентина.

Франческо, однако, выдержал паузу.

— Вам известна политическая ситуация в Баббьяно?

— В определённой степени — да.

— Тогда я попробую внести полную ясность, — и он рассказал о готовящемся нападении на герцогство армии Чезаре Борджа, а также о минимальном запасе времени, оставшемся в распоряжении её жениха. А потому каждый лишний час под стенами Роккалеоне будет приближать его к неминуемому поражению. — Но от отчаяния он может пойти напролом, — добавил Франческо, — а потому я подумал, что вам не следует оставаться в замке, мадонна.

— Не следует? — в голосе Валентины слышалось недоумение.

— Не следует? — с вновь вспыхнувшей надеждой переспросил Гонзага.

— Именно так, мадонна. То есть Джан-Марии достанется пустое гнездо, даже если ему и удастся взять замок штурмом.

— Так вы советуете мне бежать?

— Я приехал, чтобы дать вам такой совет, но, увидев ваших людей, засомневался. Доверять им нельзя, ибо ради спасения своих шкур они откроют ворота. Ваш побег тут же обнаружится, и времени мы не выиграем.

Гонзага опередил её с ответом и начал убеждать Валентину, что нанятые им солдаты будут стоять до конца, а ей следует внять мудрому совету и найти безопасное убежище подальше от замка, от которого Джан-Мария не оставит камня на камне. И столь жалко выглядел он, что Валентина не выдержала и напрямую спросила: «Вы испугались, Гонзага?»

— Только за вас, мадонна, — незамедлительно ответил придворный.

— Тогда можете забыть о своих страхах. Ибо останусь я в замке или покину его, в одном я уверена: Джан-Марии живой я не дамся, — и она повернулась к Франческо. — Ваш совет покинуть замок не лишён достоинств, хотя есть плюсы и у прямо противоположного решения. Темперамент мой требует, чтобы я осталась и померялась силой с этим тираном. Но следует прислушаться и к голосу рассудка. А посему я обдумаю ваше предложение.

Затем она поблагодарила Франческо за приезд и спросила, что побудило его прийти к ней на помощь.

— Долг рыцаря — служить деве, попавшей в беду, — ответил граф Акуильский. — И потом, как иначе мог я отблагодарить вас за внимание, с которым вы лечили мои раны в тот день неподалёку от Аскуаспарте?

На мгновение их взгляды встретились и тут же метнулись в стороны. Однако у обоих перехватило дыхание, чего, впрочем, не заметил Гонзага, занятый своими мыслями. Неловкое молчание затягивалось, и Валентина спросила, каким образом в Урбино столь быстро прознали о том, что она в Роккалеоне.

— Разве вы не знаете? — удивился Франческо. — Пеппе не сказал вам?

— Я ещё не говорила с ним. В замок он прибыл поздним вечером, а впервые я увидела его только утром, когда он прибежал сообщить о вашем приезде.

Но прежде, чем Франческо успел ответить на вопрос Валентины, со двора донеслась какая-то возня, дверь распахнулась, и в зал влетел Пеппе.

— Ваш слуга, мессер Франческо, — лицо шута побелело от волнения. — Идите скорее, а не то его убьют.

Глава 14. ФОРТЕМАНИ ПЬЁТ ВОДУ

Всё началось с косых взглядов, которые заметил Франческо, и закончилось после его ухода насмешками и оскорблениями. Но Ланчотто, вымуштрованный графом, сохранял полную невозмутимость. Молчание его наёмники расценили, как трусость, и разошлись ещё более. Терпение Ланчотто иссякало, но сдерживала его лишь боязнь вызвать неудовольствие своего господина. Наконец, один из наёмников, здоровенный детина, потребовавший, чтобы Ланчотто снял железный шлем, ибо в компании джентльменов следует обнажать голову, двинулся на него и схватил за ногу. Ланчотто дёрнул ногой, чтобы освободить её, и угодил наёмнику по физиономии. Тот отпрянул, оглушённый, весь в крови.

Друзья его угрожающе загудели, и Ланчотто понял, чем это чревато. Они кинулись на него и, прежде чем он успел вытащить меч Франческо, притороченный к седлу, повалили его на землю и зажали рот, заглушив крик о помощи.

На западной стороне двора был фонтан: струя воды из пасти льва падала в бассейн, выложенный серым, поросшим мхом гранитом. Им давно уже не пользовались, а из львиной пасти торчала сухая труба. Но в бассейне хватало воды, застоявшейся, затхлой и вонючей. Предложение утопить в ней Ланчотто исходило от самого Фортемани. Наёмники тут же поддержали его и приступили к воплощению в жизнь. Избитого, но отчаянно сопротивляющегося Ланчотто поволокли через двор, чтобы перекинуть через край бассейна и утопить в воде, как крысу.

До бассейна добраться им удалось, но тут на наёмников словно налетел ураган и их грубый смех сменился воплями боли: хлыст Франческо не знал пощады, опускаясь на лица, плечи, головы.

— Прочь с дороги, животные! Прочь! — громовым голосом ревел он, и наёмники разбегались, словно трусливые шавки.

Наконец, перед Франческо, прорывающимся к слуге, осталось лишь одно препятствие — широкая спина Эрколе Фортемани, который думал лишь о том, как бы побыстрее искупать Ланчотто, и не обращал внимания на происходящее позади.

Франческо отбросил хлыст, одной рукой ухватил капитана за пояс, другой — за грязную шею, с невероятной силой оторвал гиганта от земли и швырнул его в вонючую воду. А сам склонился над простёртым на земле Ланчотто.

— Тебе не сильно досталось? — спросил он заботливо.

Прежде чем слуга ответил, один из наёмников метнулся к графу и ударил его кинжалом меж лопаток.

Валентина, которая уже вышла из зала, сопровождаемая Гонзагой, вскрикнула, предупреждая Франческо об опасности. Увернуться Франческо не успел, но кольчуга отразила удар, и кинжал прорвал лишь верхний слой материи. А секундой позже негодяй оказался в стальных тисках. Кинжал выпал из его руки, а остриё упёрлось ему в грудь. Граф заставил его опуститься на колени. Заняло всё это не более мгновения, но бедолага уже увидел себя на пороге вечности. Он не успел даже взмолиться о спасении своей бессмертной души, как граф ударил его — но не кинжалом в сердце, а кулаком в лицо. Наёмник рухнул, потеряв сознание от удара, а Франческо подобрал хлыст и повернулся к остальным.

А в бассейне, стоя по грудь в воде, с лицом и волосами, облепленными ряской и водорослями, ревел Эрколе Фортемани, призывая все мыслимые и немыслимые беды на голову обидчика, но не пытаясь вылезти из воды, чтобы схватиться с ним. И не стоит обвинять его в трусости. Просто на него, как и на остальных наёмников, произвела должное впечатление продемонстрированная Франческо сила. И теперь наёмники не спешили, как того требовал Фортемани, изрубить на куски человека, который забросил его самого на середину бассейна. Тем более что многие из них уже познакомились с хлыстом Франческо. Сбившись в кучу и напоминая стадо овец, а не бывалых солдат, стояли они у башни над подъёмным мостом, осыпаемые насмешками Пеппе, удобно устроившегося на галерее. Оттуда же наблюдали за подвигами графа дамы и пажи Валентины.

Наконец, они пришли в себя, но не сами, а по настоянию Валентины. Поначалу она сказала что-то Гонзаге. Тот всё время держался рядом, как бы потому, что кто-то должен защищать девушку. Вот и теперь, получив её распоряжение, он с явной неохотой спустился на пару ступеней короткой лестницы, и Валентина, потеряв терпение, проскользнула мимо него, решив, что сама лучше справится с порученным ему делом. Проходя мимо Франческо, она похвалила его за доблесть и одарила восхищённым взглядом, от которого его щёки вспыхнули румянцем. Нашлось у неё ласковое слово и для уже поднявшегося Ланчотто. Сердито глянула она на Эрколе, всё ещё бушующего в бассейне, коротко приказав ему замолчать. А затем, остановившись в десяти шагах от наёмников, указала на капитана и повелела им арестовать его.

Этот неожиданный приказ, словно кляпом, заткнул рот Фортемани. Похоже, он даже потерял дар речи и только таращился на своих солдат. Те же в нерешительности переглядывались, чем вызвали грозную тираду Валентины.

— Или вы арестуете его и отведёте в подземелье, или я вышвырну и вас, и его из моего замка. — И столь уверенно звучал голос девушки, словно за её спиной стояла сотня отборных воинов.

В действительности же рядом с ней дрожал от страха Гонзага, а чуть дальше высилась грозная фигура Франческо дель Фалько и стоял Ланчотто, уже полностью пришедший в себя.

Вот какими силами располагала девушка, грозящая вышвырнуть из замка двадцать наёмников, прояви те неповиновение. Они всё ещё колебались, и тогда граф приблизился и встал рядом с Валентиной.

— Вам ясен выбор, который предлагает ваша госпожа? — голос суровый, лицо нахмуренное. — Так дайте мне знать, повинуетесь вы или нет? Пока вы можете выбирать сами. Если вы не намерены выполнять приказ мадонны, ворота за вашими спинами, мост всё ещё опущен. Так что можете выметаться!

Гонзага из-под опущенных век злобно глянул на графа. Как бы ни повернулось дело, этому человеку не место в Роккалеоне. Слишком он сильный, слишком уверен в себе, везде-то он ведёт себя как господин, то есть обладает всеми достоинствами, от которых, не имея их, не отказался бы сам Гонзага. А сколь важно обладать силой и уверенностью, Франческо показал более чем наглядно. Злые, избитые графом наёмники могли бы в мгновение ока разделаться с ним, набросившись на него, как стая шакалов. Но остановили их продемонстрированная им сила да привычка подчиняться командиру.

И потому они лишь шептались между собой, и только один из них решился сказать:

— Благородный господин, нам же приказывают арестовать нашего капитана.

— Совершенно верно. Но вашему капитану, как и вам, платит эта дама, и она, ваш главнокомандующий, приказывает арестовать его, — и тут его быстрый ум нашёл, пожалуй, самый сильнодействующий аргумент, способный перебороть их последние колебания. — Сегодня он показал, что не способен выполнять обязанности капитана, и вполне возможно, что одному из вас будет предложено занять освобождённую им должность.

Подонки, они и есть подонки. Отбросы общества, собранные Эрколе по самым захудалым постоялым дворам Урбино. От нерешительности их не осталось и следа. Какая уж тут верность Фортемани, когда каждый из них может занять его место и получить соответствующее жалованье.

Облепив бассейн, стараясь перекричать друг друга, требовали они, чтобы Фортемани вылез из воды. Но тот застыл, потрясённый таким поворотом судьбы. Затем пробурчал, что не сдвинется с места, и Франческо приказал принести аркебузу и застрелить мерзкого пса. Тогда Фортемани взмолился о пощаде и выбрался на край бассейна, кляня вонючую воду.

На том и закончилась эта малоприятная сцена, впрочем, наглядно показавшая Валентине, кого нанял ей Гонзага. Возможно, и он сам понял, сколь неопытен в подобных делах. А Валентина тем временем велела Гонзаге проводить Франческо в комнату, отведённую ему на то время, которое он пробудет в Роккалеоне в ожидании её дальнейшего решения, и определила одного из пажей в его оруженосцы.

В южном крыле замка, за вторым двором, загудел колокол, призывающий в часовню, где фра Доминико каждое утро служил мессу. Валентина рассталась с Франческо, пообещав попросить небеса указать ей единственно верный путь: то ли покинуть Роккалеоне, то ли остаться и отражать натиск Джан-Марии.

А Франческо, сопровождаемый Гонзагой и пажом, проследовал в комнату под Львиной башней, защищающей замок с юго-востока. Окна её выходили во второй, или внутренний, двор, через который спешили в часовню Валентина и её дамы.

Гонзага изо всех сил старался скрыть неприязнь к человеку, которого считал незваным гостем, а потому выказывал ему должное уважение. И даже вознамерился обсудить с Франческо текущую ситуацию, дабы понять, в чём истинная причина того интереса, который проявлял граф к делам Валентины. Но Франческо, хоть и вежливо, ускользнул от беседы, попросив прислать к нему Ланчотто. Видя тщетность попыток сблизиться с графом, Гонзага удалился, затаив зло в душе, но со сладкой улыбкой на устах и рассыпаясь в комплиментах.

Вернувшись во двор, он распорядился поднять мост, сразу же отметив, сколь быстро исполняют его приказы наёмники, получившие от Франческо хороший урок, и обстоятельство это отнюдь не улучшило его настроения. А потом удалился в свои апартаменты и сел у окна, выходящего в сад, в компании с собственными невесёлыми мыслями.

Но постепенно морщины на лбу разгладились, на губах заиграла улыбка, ибо с отдалением опасности храбрость его росла, как тесто на дрожжах. Оно и к лучшему, думал он, если Валентина покинет Роккалеоне. И он должен настоять, чтобы она приняла именно это решение. Естественно, он поедет с ней, а ухаживать за девушкой можно не только в замке, но и в любом другом месте. С другой стороны, если она останется и он соответственно тоже, так ли страшно появление под стенами Роккалеоне войска Джан-Марии? Франческо же говорил, что осада не может продлиться долго благодаря Чезаре Борджа, нацелившемуся на Баббьяно. Так что Джан-Марии вскорости придётся убраться прочь, дабы защищать своё герцогство. А уж короткий-то срок они продержатся. И нет оснований впадать в отчаяние.

Гонзага встал, потянулся, распахнул оконную створку и полной грудью вдохнул свежий утренний воздух. Тихонько рассмеялся. Надо же быть таким дураком, чтобы испугаться прихода Джан-Марии? Тем более что осада замка скорее благо, чем зло, и Джан-Мария окажет ему немалую услугу, останутся они в Роккалеоне или нет. Разделённая опасность более всего усиливает любовь, и неделя осады стоит месяца ухаживаний в мире и покое. Тут, правда, ему вспомнился Франческо, и брови Гонзаги сошлись у переносицы. Он не забыл первой встречи девушки с этим типом в лесу у Аскуаспарте, после которой, по пути в Урбино, она не видела ничего, кроме чёрных глаз рыцаря Франческо.

— Рыцарь Франческо… — повторил Гонзага вслух. — Кто он? Откуда? Авантюрист без рода, без племени. Солдат, пропахший кровью и кожей, способный разве что командовать бандитами Фортемани. Да разве способен этот олух найти путь к сердцу дамы? Как он может рассчитывать на взаимность! — презрительный смех сорвался с его губ, чело разгладилось, будущее представлялось ему в розовом свете. — Да, клянусь Создателем! — воскликнул он, воскрешая в памяти удивительную храбрость, проявленную Франческо в стычке с наёмниками. — Сила у него, как у Геракла, оттого его боятся и ему подчиняются, — тут Гонзага снял со стены лютню. — Небось, отпрыск какого-нибудь кондотьера, соединивший в себе наглость отца с крестьянской душой матери. А я боялся, что такой человек может тронуть сердце моей бесценной Валентины. Фи! Даже мысль об этом унижает её.

И, выбросив Франческо из головы, перебирая струны пальцами, Гонзага вернулся к растворённому окну и нежным, мелодичным голосом затянул любовную песню.

Глава 15. МИЛОСЕРДИЕ ФРАНЧЕСКО

Монна Валентина и её дамы обедали в полдень в небольшой комнатке, примыкающей к залу приёмов. К столу пригласили Франческо и Гонзагу. Обслуживали их два пажа, а фра Доминико, в белом фартуке, обтягивающем его обширную талию, носил из кухни дымящиеся блюда. В монастырях, как известно, не только любят поесть, но и знают толк в приготовлении еды, и фра Доминико мог бы потягаться с лучшими поварами. Кухню он боготворил, и, если бы чётки и молитвенник получали от него хотя бы половину внимания, уделяемого кастрюлям, сковородкам и горшкам, не осталось бы ни малейших сомнений в канонизации фра Доминико.

В тот день он угостил их обедом, каким едва ли мог похвастать любой из правителей Италии, за исключением, возможно, папы. На первое подали овсянок садовых, подстреленных в долине и нашпигованных трюфелями. Отведав их, Гонзага аж закатил глаза от восторга. За птичками последовал заяц, попавший в силки на склоне холма, тушенный в красном вине, не заяц, а объеденье, и Гонзага даже пожалел, что навалился на овсянок. А фра Доминико уже ставил на стол форель, выловленную из горного потока, и маленькие пирожные, которые буквально таяли во рту. Не испытывали они недостатка и в вине, пальийском, что покрепче, и более тонком, мальвазии, ибо Гонзага позаботился, чтобы они ни при каких обстоятельствах не страдали от жажды.

— Для гарнизона, ожидающего осады, питаетесь вы отменно, — прокомментировал качество обеда Франческо.

Ответил ему шут. Сидел он на полу, привалившись спиной к ножке стула одной из дам Валентины, которая бросала ему со своей тарелки кусочки еды, словно кормила любимую собаку.

— За обед благодарите нашего монаха, — невнятно пробубнил он, ибо только что засунул в рот пирожное. — Будь я проклят после смерти, если не попрошу его стать моим исповедником. Человек, способный так ублажить тело, наверняка знает, как обращаться с душами. Отец Доминико, вы исповедуете меня после захода солнца?

— Я тебе не нужен, — презрительно ответил монах. — Ибо про тебя сказано в Писании: «Благословенны нищие духом».

— А не припасено ли там проклятия для таких, как ты? — огрызнулся шут. — Да прокляты будут толстые телом, обжоры, не знающие другого бога, кроме собственного желудка!

Монах отвесил шуту увесистый пинок.

— Молчи, гадюка мерзопакостная, мешок с ядом.

Опасаясь худшего, шут вскочил.

— Остерегись! — крикнул он. — Или ты не помнишь, монах, что гнев — смертный грех. Остерегись, говорю я тебе!

Фра Доминико глянул на свою занесённую для удара руку и забормотал молитву, опустив очи долу. Пеппе же попятился к двери.

— Скажи, монах, что мы ели, зайца или твою изношенную сандалию?

— Но теперь-то Бог меня простит, — взревел монах, бросаясь за шутом.

— За твою еду? На колени, монах, вымаливай прощение, — Пеппе увернулся от удара. — И ты ещё полагаешь себя поваром? Фи! Да тебя близко нельзя подпускать к плите. Овсянки у тебя подгорели, форель плавает в жире, а так называемые пирожные…

Чем не понравились шуту пирожные, так и осталось тайной, ибо побагровевший Доминико едва не добрался до Пеппе, но тот успел нырнуть под стол и нашёл убежище за юбками Валентины.

— Прошу вас, сдержите свой гнев, святой отец, — смеясь, как и остальные, обратилась она к фра Доминико. — Он всего лишь пошутил. Относитесь к нему, как сказано в строке Писания, которой вы поделились с нами.

Чуть поостыв, монах вернулся к домашним обязанностям, но долго ещё бормотал что-то себе под нос, похоже, грозился как следует вздуть Пеппе, как только представится удобный случай. А когда они поднялись из-за стола, Валентина, по предложению Гонзаги, распорядилась привести в зал приёмов Эрколе Фортемани. Тут надобно отметить, что по приезде в Роккалеоне Фортемани присвоил себе некие привилегии, которые Гонзага полагал за свои, и теперь намеревался посчитаться с обидчиком.

Валентина попросила остаться и Франческо, дабы своими опытом и знанием жизни он помог ей разобраться в этом, пусть и не слишком запутанном деле. От последних слов Валентины, вернее, от тона, которым она их произнесла, у Гонзаги неприятно защемило сердце. И, возможно, ревность, вкупе с неприязнью к Фортемани, побудила Гонзагу, после того как он послал солдата за пленником, предложить незамедлительно повесить Эрколе.

— К чему устраивать суд? — вопросил он. — Мы все свидетели его неповиновения, и наказание за это только одно. Повесить этого пса!

— Но вы и предложили судить его, — удивилась Валентина.

— Нет, мадонна. Я говорил о дознании. Но, раз вы предложили мессеру Франческо помочь нам, я понял, что вы намерены судить этого негодяя.

— Ну разве можно представить себе, что наш дорогой Гонзага столь кровожаден? — обратилась Валентина к Франческо. — А вы, мессер, разделяете его мнение, что капитана следует повесить, не дав ему сказать и слова в собственную защиту? Подозреваю, что вы поддержите его, ибо, если судить по вашим деяниям, к мягкости вы не склонны.

Гонзага заулыбался, получив наглядное подтверждение, что Валентина раскусила грубую натуру незваного гостя. Но Франческо удивил их ответом.

— Нет, я полагаю, что мессер Гонзага даёт вам плохой совет. Проявите милосердие к Фортемани сейчас, когда он не ждёт его от вас, и он станет вашим верным слугой. Такие люди мне встречались.

— Мессер Франческо не знает всего того, что известно нам, мадонна, — вмешался Гонзага. — Мы должны преподнести наёмникам наглядный урок, если хотим, чтобы они уважали нас и беспрекословно выполняли все наши приказы.

— Вот и преподнесите им урок милосердия, — вставил Франческо.

— Мы подумаем, — подвела черту Валентина. — Мне нравится ваш совет, мессер Франческо, но и предложение Гонзаги не лишено смысла. Хотя в данной ситуации я больше склоняюсь к тому, чтобы винить себя за допущенную ошибку, чем отягощать совесть казнью человека. А вот и Фортемани, так что, по меньшей мере, мы накажем его по суду. А может, он уже и раскаялся в содеянном.

Гонзага хмыкнул и занял место справа от стула Валентины. Франческо стоял слева.

Два вооружённых наёмника подвели к ним Эрколе Фортемани со связанными за спиной руками. Шагал он тяжело, в страхе перед грядущим и не отрывал глаз от Франческо, источника всех его бед. Валентина подала знак Гонзаге.

— Преступление твоё нам известно, — рыкнул он. — Можешь ли ты сказать что-либо в своё оправдание, дабы удержать нас от необходимости повесить тебя?

Брови Фортемани взметнулись вверх: не ожидал он такой ярости от Гонзаги, которого считал скорее женщиной, нежели мужчиной. А затем рассмеялся столь презрительно, что щёки Гонзаги полыхнули огнём.

— Уведите… — начал он, но Валентина остановила его.

— Нет, нет, Гонзага, так нельзя. Скажите ему… Нет, я буду вести допрос сама. Мессер Фортемани, вы обвиняетесь в очень серьёзном преступлении. Мессер Гонзага нанял вас и ваших людей по моей просьбе, вам доверили должность капитана, дабы, командуя ими на моей службе, вы обеспечивали порядок, послушание и дисциплину. Вместо этого вы стали зачинщиком утренней свары, едва не приведшей к смерти ни в чём не повинного человека, к тому же моего гостя. Что вы можете на это ответить?

— Зачинщиком я не был, — пробурчал Фортемани.

— Пусть так, но делалось всё с вашего одобрения, и вы сами приняли участие в этой жестокой забаве вместо того, чтобы остановить её, как требовал ваш долг. То есть ответственность падает на вас, моего капитана.

— Парни они горячие, необузданные, но преданные, — оправдывался Фортемани.

— Насчёт их необузданности вы правы, — неодобрительно кивнула Валентина. — Вы, надеюсь, помните, что уже дважды мессеру Гонзаге предоставлялся случай предостеречь вас. Обе проведённые в стенах замка ночи ваши люди пьянствовали, играли в кости, а раз или два поднимался жуткий шум, и мне уже казалось, что они режут друг другу глотки. Мессер Гонзага указывал вам, что с ними надобно быть построже, но вы не вняли его совету. И полагаю, выпитое накануне вино в немалой степени способствовало их безобразному поведению сегодня утром.

Последовала пауза. Эрколе Фортемани стоял с поникшей головой, вроде бы задумавшись, а Франческо обратил полный восхищения взор на юную девушку с нежными карими глазами, восторгаясь величием её души.

Гонзага же впился глазами в Фортемани, ожидая ответа.

— Мадонна, — заговорил-таки гигант, — а чего вы могли ожидать от этого люда? И мессер Гонзага понимал, что просит меня нанять отнюдь не ангелов, ибо и ваши действия не ограничены рамками закона. Что до их пьянства да горячности, покажите мне солдат, лишённых этих недостатков. Если они трезвенники и послушны, как тёлки, не будет от них толку и на поле боя. А откуда, кстати, взялось вино? Его привёз с собой мессер Гонзага.

— Ты лжёшь, пёс! — взвился тот. — Вино предназначается для стола мадонны, а не для солдат.

— Однако они добрались до него, да оно, может, и к лучшему. Вода в животе не придаёт мужчине храбрости. Да и невелик этот грех, мадонна, — вновь обратился Фортемани к Валентине. — А мои люди докажут вам свою преданность, когда дело дойдёт до схватки. Да, называя их собаками, вы недалеки от истины, но они — мастифы[27], каждый из них, и готовы отдать за вас сто жизней, если б им даровал столько наш Создатель.

— Жизнь-то у них одна, — возразил Гонзага, — и не похоже, чтобы кто-то из них жаждал расстаться с ней ради мадонны.

— Вы ошибаетесь! — с жаром воскликнул Фортемани. — Дайте им командира, способного держать их в узде, поощрять и направлять, и они выполнят любое ваше желание.

— Вот сейчас вы коснулись главного, — вставил Гонзага. — Вы доказали нам, что капитан вы никудышный. Вы не справились с возложенными на вас обязанностями. Проявили неповиновение там, где от вас требовалось подчинение, не только собственное, но и ваших людей. И за это, по моему разумению, вас надлежит повесить. Не тратьте на него времени, мадонна, — он повернулся к Валентине. — Покажем им, как наказывается своеволие.

— Но, мадонна… — Фортемани заметно побледнел.

Гонзага не дал ему закончить.

— Словами тут не помочь. Вы проявили неповиновение, а потому вас ждёт заслуженная кара.

Гигант вновь поник головой, смирившись с неизбежным и не зная, как оправдаться, но неожиданно на помощь ему пришёл Франческо.

— Мадонна, вот тут ваш советник не прав. Обвинение это ложное. Неповиновения не было.

— Как это не было? — она повернулась к графу.

— Видать, у нас появился новый Соломон, — поддакнул Гонзага. — О чём тут говорить, мадонна? Огласите приговор.

— Но подождите, мой добрый Гонзага. Возможно, следует прислушаться к его мнению.

— У вас слишком доброе сердце, — Гонзага махнул рукой, но Валентина уже обратилась к графу и попросила пояснить его последнюю фразу.

— Если бы он поднял руку на вас, мадонна, или Гонзагу или не подчинился отданному одним из вас приказанию, только тогда вы могли обвинить его в неповиновении. Но ничего такого он не сделал. В том, что избили моего слугу, вина его несомненна, но неповиновение здесь ни при чём, ибо он не давал слова подчиняться Ланчотто.

Они смотрели на него так, словно он изрекал истины, а не объяснял суть довольно-таки простого конфликта. Гонзага тут же впал в уныние, глаза Фортемани, наоборот, заблестели надеждой, Валентина кивала, соглашаясь с логикой графа. Спор на том не закончился. Гонзага, кипя злобой, продолжал бросаться и на Франческо, и на Фортемани. Но Франческо твёрдо стоял на своём, так что в конце концов Валентина приняла его сторону и попросила Франческо вынести окончательное решение.

— Вы оказываете мне такую честь, мадонна? — переспросил граф, а Гонзага аж потемнел от гнева.

— Ну разумеется. Судите его по справедливости.

— Мне представляется, что вы сошли с ума, — пробормотал Гонзага, взбешённый тем, что Валентина прислушалась к мнению этого безродного выскочки, игнорируя его собственное. — Мадонна, вы сами в силах принять решение.

— Пусть будет, как я сказала, дорогой Гонзага, — примирительно молвила Валентина, и Гонзаге не оставалось ничего иного, как подчиниться.

— Развяжите ему руки, а затем оставьте его здесь и выйдите, — приказал Франческо солдатам, и те удалились, а Фортемани изумлённо переводил взор с графа на Валентину.

— А теперь слушайте меня внимательно, мессер Фортемани, — голос Франческо звучал сурово. — Вы поступили трусливо, недостойно солдата, каковым вы себя почитаете. И за это, полагаю, я уже наказал вас, унизив в глазах ваших подчинённых. А теперь возвращайтесь к ним и постарайтесь вернуть то уважение, которым должен пользоваться у солдат капитан. И в будущем уже не теряйте его. Пусть это будет вам уроком, мессер Фортемани. Вы сами едва избежали петли да ещё получили подтверждение того, что в трудную минуту ваши солдаты готовы предать вас. Почему это произошло? Да потому что они не видят в вас своего командира. Скорее, вы для них собутыльник и партнёр по игре в кости. Между вами нет необходимой дистанции.

— Господин мой, этот урок я запомню на всю жизнь, — пролепетал преисполненный благодарности гигант.

— Вот и действуйте соответственно. Принимайте командование и призовите ваших солдат к порядку. А мадонна и мессер Гонзага обо всём забудут. Не так ли, мадонна? Мессер Гонзага?

Здравый смысл и интуиция подсказали Валентине, что действия Франческо куда как разумны и направлены лишь ей во благо. А потому заверила Фортемани, что более не будет вспоминать о прошлом. Так что Гонзаге пришлось, пусть и с неохотой, присоединиться к ней.

Фортемани низко поклонился, лицо его стало бледным, как мел, тело била дрожь. Он приблизился к Валентине, опустился на колено, смиренно поцеловал край её платья.

— Мадонна, вам не придётся раскаиваться в вашем милосердии. Я буду служить вам по гроб жизни. И вам тоже, мой господин, — с последними словами он поднял глаза на спокойное лицо Франческо. А затем, не удостоив Гонзагу даже взглядом, встал, вновь поклонился и вышел из комнаты.

Едва за ним закрылась дверь, град упрёков обрушился на Франческо. Но Валентина остановила Гонзагу, не дав тому выговориться.

— Как можно, Гонзага! — воскликнула она. — Я полностью одобряю вынесенное решение. И у меня нет сомнений, что оно более всего отвечает нашим интересам.

— Нет сомнений? И напрасно. Этот человек не успокоится, пока не отомстит нам!

— Мессер Гонзага, — вежливо, но твёрдо обратился к нему Франческо. — Я старше вас возрастом и, возможно, провёл больше времени на войне среди таких людей. При всей его крикливости и склонности к хвастовству Фортемани знает, что такое честь и не лишён чувства справедливости. Сегодня его помиловали, и прощение он получил от мадонны. Заверяю вас, что отныне у неё не будет более надёжного слуги, чем Эрколе Фортемани.

— Я верю вам, мессер Франческо, — улыбнулась графу монна Валентина. — И убеждена, что вы рассудили мудро.

Гонзага кусал губы.

— Возможно, я ошибся, но дай-то Бог, чтобы так оно и было.

Глава 16. ГОНЗАГА СБРАСЫВАЕТ МАСКУ

Четыре мощных стены Роккалеоне образовывали квадрат, в котором сам замок занимал лишь половину. Вторую же, протянувшуюся с севера на юг, занимал сад, разбитый на три террасы. На верхней, в сущности, полоске земли у южной стены росли виноградные лозы, привязанные к потемневшим от времени перекладинам, покоящимся на гранитных столбиках.

Гранитная же лестница, с двумя охраняющими её каменными львами, вела на вторую террасу, называемую верхним садом. Она делилась пополам самшитовой аллеей. Высота и объём стволов деревьев давали представление о почтенном возрасте как сада, так и всего замка. В глубь аллеи проникали лишь редкие солнечные лучи, и прохлада сохранялась там даже в самый жаркий день. Розарии, расположенные по обе стороны аллеи, пребывали в запустении и заросли сорняками.

Третья, нижняя терраса, размером побольше обеих верхних, представляла собой зелёную лужайку, обсаженную акациями и платанами.

На этой лужайке и коротали время, играя в шары, дамы Валентины и паж, а Пеппе добродушно посмеивался над ними, не оставляя без внимания ни одно неловкое движение.

Там же грелся на солнышке и Фортемани, пытаясь забыть выпавшие на его долю утренние переживания, пожирая глазами женщин и охорашиваясь, словно павлин.

Полученный им урок, похоже, прошёл не напрасно. Наёмники, во всяком случае, вели себя куда как скромнее, а четверо из них, с алебардами на плече, несли охрану на стенах замка. Возвращение Фортемани они встретили шуточками и пренебрежительными ухмылками, но пара-тройка увесистых затрещин утихомирили самых активных и привели в чувство остальных. И заговорил Фортемани резко, отрывистыми фразами, отдавая приказы, которые надлежало выполнять, ибо неподчинение награждалось крепкой зуботычиной.

Действительно разительные перемены произошли с Фортемани, ибо вечером, когда наёмники выпили, по его разумению, достаточно много, он приказал им укладываться спать. А когда они никоим образом не отреагировали на его слова, пошёл с жалобой к монне Валентине. Она беседовала с Франческо и Гонзагой в крытой галерее столовой. Только отужинав, они обсуждали, что же делать дальше: покинуть замок или остаться в нём, бежать или отражать нападение войск Джан-Марии. Жалоба Эрколе прервала дискуссию. Валентина послала Гонзагу к наёмникам, дабы их успокоить, что вызвало усмешку Фортемани. Гонзага же с радостью кинулся исполнять поручение, видя в словах Валентины свидетельство того, что она ставит его выше Франческо. Но его ожидал жестокий удар.

При его появлении никто и бровью не повёл, а когда он попытался копировать Франческо, обозвав их швалью и свиньями, наёмники, зная, что слова его не подкреплены силой, ответили ему градом оскорблений, передразнивая его тенорок, который на крике переходил в фальцет, и советуя не вмешиваться в мужские дела, а пойти и поиграть на лютне дамам.

Гонзага, однако, продолжал орать на них, и наёмники начали злиться. Ухмылка на лице многих из них уступила место злобному оскалу. И тут мужество изменило Гонзаге. Протиснувшись мимо Фортемани, который бесстрастно наблюдал за происходящим, привалившись спиной к дверному косяку, не сомневаясь, что миссия придворного окончится провалом, Гонзага с горящими щеками вернулся к Валентине.

Ей ни в коей мере не понравился его рассказ, ибо он не признавался в своём позоре, а заявил, что наёмники скопом бросились на него, желая разорвать на части. Франческо же стоял у окна, барабаня пальцами по подоконнику, устремив взор на залитый лунным светом сад, ни словом, ни жестом не показывая, что угомонил бы наёмников, если б пошёл к ним вместо Гонзаги. Наконец, Валентина повернулась к нему.

— Не могли бы вы… — она замолчала, вновь взглянула на Гонзагу, не желая более ущемлять его и без того сильно уязвлённое самолюбие.

Франческо выпрямился.

— Я могу попробовать, хотя неудача мессера Гонзаги подсказывает мне, что шансов на успех мало. Остаётся лишь надеяться, что он неправильно истолковал их намерения, и мне удастся убедить их разойтись по-хорошему. Я попробую, мадонна, — и с этими словами сошёл с галереи.

— У него всё получится, — заверила Гонзагу Валентина. — На войне он не новичок и знает, с какими словами надо обратиться к этим людям.

— Я желаю ему успеха, — мрачно ответил Гонзага, — но готов с вами поспорить, что итог будет плачевный.

Спорить Валентина не стала, а десять минут спустя Франческо вернулся, такой же невозмутимый.

— Они утихомирились, мадонна.

Валентина удивлённо глянула на него.

— Как вам это удалось?

— Без особого труда, хотя и возникли некоторые осложнения, — он бросил короткий взгляд на Гонзагу и улыбнулся. — Мессер Гонзага обошёлся с ними излишне мягко. Да и невозможно требовать от придворного той суровости, к которой привыкли эти головорезы. С ними нет нужды цацкаться, и лишний подзатыльник будет только во благо, — говорил он вроде бы на полном серьёзе, без тени иронии. Во всяком случае Гонзага последней не уловил.

— Чтобы я пачкал руки об эту мразь? — ужаснулся он. — Да я скорее умру.

— Или вскорости после этого, — вставил Пеппе, незамеченным поднявшийся на галерею. — Госпожа моя, видели бы вы нашего паладина. Наверное, Марс никогда так не гневался, как он, появившись перед этими наёмниками. С какой яростью приказал он укладываться всем спать, пообещав в противном случае загнать их в казарму палкой.

— И они пошли? — спросила Валентина.

— Не сразу. Выпили они достаточно много, чтобы казаться себе храбрецами, и один из них попытался напасть на мессера Франческо. Но тот скрутил наглеца в бараний рог и повелел Фортемани бросить его в подземелье и держать там, пока тот не протрезвеет. А затем вышел, не дожидаясь исполнения своих приказов, полагая, что более его присутствие не требуется. И не ошибся. Они поднялись, кто-то выругался, но не слишком громко, дабы не услышал Фортемани, и отправились на боковую.

Валентина одарила Франческо восхищённым взглядом и самыми тёплыми словами поблагодарила его за храбрость. Граф сразу же расцвёл.

— На войне вам часто доводилось попадать в подобные передряги? — но слова эти были скорее утверждением, чем вопросом.

— Да, разумеется, — кивнул Франческо.

И тут Гонзага решил воспользоваться удобным случаем, чтобы побольше узнать о личности этого наглеца.

— Но мы ещё не удостоились чести услышать ваше имя, — промурлыкал он.

Франческо обернулся к нему, мысли с быстротой молнии проносились в его голове, хотя лицо оставалось спокойным. Открываться ещё не время, решил он, ибо близкое родство со Сфорца могло вызвать недоверие со стороны Валентины. Все знали, что Джан-Мария всегда высоко ценил графа Акуильского, а весть о его внезапном падении и изгнании не могла достичь ушей племянницы герцога Гвидобальдо, ибо она укрылась в Роккалеоне до того, как об этом стало известно в Урбино. Имя его могло возбудить подозрение, а разрыв с Джан-Марией был бы истолкован как мнимый, направленный лишь на прикрытие истинных целей. Уж Гонзага постарался бы убедить в этом Валентину, благо она прислушивалась к мнению придворного.

— Меня зовут Франческо, как я и говорил вам.

— Но есть же у вас и фамилия, — заинтересовавшись, добавила Валентина.

— Да, но она столь похожа на имя, что не заслуживает упоминания. Я — Франческо Франчески, странствующий рыцарь.

— И рыцарь истинный, — и так нежно улыбнулась ему Валентина, что Гонзага закипел от злобы.

— Что-то не слышал я такой фамилии. Ваш отец…

— Тосканский дворянин, — тут Франческо не погрешил против истины.

— Но не придворный? — предположил Ромео.

— Нет, — подтвердил Франческо его догадку.

— Ага! — воскликнул Гонзага, а затем добавил с лёгким пренебрежением, которое осталось незамеченным простосердечной Валентиной. — Но тогда ваша мать…

Щёки Франческо полыхнули румянцем.

— Моя мать познатней вашей, — последовал резкий ответ, сопровождаемый пронзительным смехом шута.

Гонзага поднялся, тяжело дыша, взгляды мужчин скрестились, словно мечи, а Валентина в недоумении смотрела на них.

— Господа, господа, о чём вы спорите? — поспешила она вмешаться. — Почему вы смотрите друг на друга как враги?

— Для честного человека он слишком чувствителен к расспросам, мадонна, — ответил Гонзага. — Как змея, затаившаяся в траве, он готов пустить в ход ядовитые зубы, чувствуя, что мы пытаемся раскусить его.

— Стыдитесь, Гонзага! — встала и Валентина. — Что вы такое говорите? Или Бог лишил вас разума. Господа, вы оба мои друзья, а потому не гоже вам враждовать друг с другом.

— Мысль интересная, — прокомментировал шут.

— А вы, мессер Франческо, забудьте его слова. Он не хотел вас обидеть. У него чересчур богатое воображение, но доброе сердце.

В то же мгновение чело Франческо разгладилось.

— Раз вы меня просите, а он подтвердит, что не имел в виду ничего плохого, я не буду держать на него зла.

Гонзага, поостыв, понял, что зашёл слишком далеко, и с охотой пошёл на мировую. Но при расставании с Валентиной, после того как Франческо уже ушёл, не преминул нанести ещё один удар.

— Мадонна, и всё-таки я не доверяю этому человеку.

— Не доверяете? Почему? — нахмурилась Валентина.

— Объяснить не могу, но сердцем чувствую, что-то не так, — и коснулся рукою груди. — Если вы скажете, что он не шпион, можете называть меня дураком.

— Пожалуй, справедливо и первое, и второе, — она рассмеялась, а затем добавила, уже строже. — Идите спать, Гонзага. Сегодня у вас не всё в порядке с головой. Пеппино, позови моих дам.

Но едва они остались одни, Гонзага подошёл к Валентине вплотную. Муки ревности толкнули его на отчаянный шаг. Лицо побледнело, глаза горели мрачным огнём.

— Пусть будет по-вашему, мадонна, но завтра, уедем мы отсюда или останемся, его с нами не будет.

Валентина величественно выпрямилась, гордо вскинула голову.

— Решать это будем я и он.

Гонзага глубоко вдохнул, но в голосе его зазвучали железные ноты.

— Предупреждаю вас, мадонна! Если этот безымянный sbirro[28] попытается встать между нами, клянусь Богом и всеми святыми, я его убью!

Открывающаяся дверь прервала монолог Гонзаги, он отступил, поклонился и мимо вошедших дам Валентины выскользнул из комнаты. Но, едва переступил порог, его дёрнули за рукав. Посмотрев вниз, он увидел Пеппино. Наклонился, повинуясь знаку шута.

— Только для ваших ушей, ваше сиятельство, — прошептал тот. — Тут один пошёл за шерстью, а вернулся стриженым.

Грубо оттолкнув шута, Гонзага зашагал к себе.

А Валентина присела у окна, злость и изумление боролись в ней. Щёки побледнели, грудь учащённо вздымалась. Впервые Гонзага дал ей понять, какова его истинная цель, но сделал это столь неуклюже, что лишил себя даже надежды на успех, а вызвал лишь негодование, обратившись к ней в недопустимом тоне. Но более всего её изумляло, как он вообще посмел признаться ей в своих чувствах. Ибо означало это только одно: Гонзага не понимал, что в её глазах он был, есть и будет только слугой, которому прежде всего надлежит знать дистанцию между ним и его господами.

Гонзага, в те же минуты меряя комнату шагами и улыбаясь самому себе, думал совсем о другом, и мысли его были весьма оптимистичными. Конечно, он поспешил. До сбора урожая ещё далеко, плод не созрел, но и нет ничего плохого в том, что он легонько тряхнул дерево. Пусть и преждевременно, но с большей лёгкостью свалится плод, когда придёт срок. Он вспоминал мягкость Валентины, её неизменно доброе отношение к себе, не подозревая, что чувства эти естественны для девушки, и аура доброты окружает её точно так же, как розу — нежный аромат. Она источает этот аромат, ибо так распорядилась мать-природа, а вовсе не потому, что запах нравится мессеру Гонзаге. И заснул он в полной уверенности, что всё идёт как нельзя лучше.

Граф Акуильский прохаживался по своей комнате в Львиной башне. Он улыбнулся, когда взгляд его упал в угол: там, среди вооружения, сложенного Ланчотто, тускло блестел щит с гербом, на котором лев Сфорцы мирно соседствовал с орлом Л'Акуилы.

— Если бы мой дорогой Гонзага увидел этот щит, он бы более не любопытствовал насчёт моих родителей, — и, осторожно вытащив щит, Франческо растворил окно и бросил его в ров, после чего лёг и вскоре заснул с улыбкой на лице и образом Валентины в сердце.

Да, ей требовалась иная, дружеская рука, дабы уберечь её от посягательств Джан-Марии, решившего доказать своё право на Валентину силой оружия. И рука эта будет его, если только она не ответит отказом. Уже засыпая, Франческо прошептал её имя. Спал он крепко, а пробудил его громкий стук в дверь и тревожный голос Ланчотто.

— Просыпайтесь, господин мой! Скорее! Мы в осаде!

Глава 17. ВРАГ

Граф спрыгнул с кровати, поспешил к двери, чтобы впустить слугу, который возбуждённо сообщил ему, что Джан-Мария ночью прибыл под стены Роккалеоне и расположился лагерем на равнине перед замком.

Ланчотто всё ещё говорил, когда вошедший паж передал Франческо просьбу монны Валентины незамедлительно прийти в зал приёмов. Он торопливо оделся и вместе с Ланчотто, следующим за ним по пятам, спустился вниз.

Пересекая второй внутренний двор, они увидели дам Валентины, обсуждающих случившееся с фра Доминико. Последний, в торжественном облачении, намеревался служить утреннюю молитву. Франческо вежливо поздоровался с ними и прошёл в зал, оставив Ланчотто за порогом.

Валентина совещалась с Фортемани. Разговаривая с ним, она ходила по залу, более ничем не выдавая своего волнения. А страх, если он и закрался в её душу в час испытаний, вообще не проявлялся никоим образом. При виде Франческо радостная улыбка осветила её лицо. Она приветствовала его, как самого близкого друга. А затем печально вздохнула.

— Я искренне сожалею, мессер Франческо, что мои неудачи коснулись и вас. Мне сказали, что замок осаждён, так что ваша судьба слилась с нашей. Ибо не будет вам дороги, пока Джан-Мария не снимет осады. И у меня больше нет выбора, уезжать или оставаться. Нас принудили принимать бой.

— Госпожа моя, я не могу разделить ваши сожаления на мой счёт, — с готовностью, даже весело ответил Франческо. — Поступок ваш, мадонна, кто-то может расценить как безумие, но это безумство храбрых, и я буду горд, если вы позволите привнести в него и свою лепту.

— Но, мессер Франческо, вы же ничем мне не обязаны.

— Долг истинного рыцаря — помогать попавшей в беду деве. И я не могу найти лучшего применения своим рукам, как взять в них оружие и защитить вас от герцога Баббьяно. Я у вас на службе, монна Валентина, и располагайте мною, как сочтёте нужным. Война для меня не в диковинку, и я смогу принести хоть какую-то пользу.

— Назначьте его губернатором Роккалеоне, — предложил Фортемани, благодарный тому, кто спас ему жизнь. Кроме того, гигант понимал, что едва он сам — Гонзага, естественно, в расчёт не брался — сможет организовать оборону замка лучше Франческо.

— Вы слышали, что сказал Эрколе? — тон Валентины показывал, что предложение Фортемани ей по душе.

— Мадонна, для меня это слишком большая честь, — с достоинством ответил Франческо. — Но, если вы доверите мне замок, я буду защищать его до последнего вздоха.

Не успела она сказать и слова, как через боковую дверь в зал влетел Гонзага, побледневший, с полой плаща, перекинутой через правую руку вместо обычной левой. Да и вообще по его наряду было видно, что одевался, он в спешке, без свойственной ему тщательности. Франческо он сухо кивнул, Фортемани словно и не заметил, низко склонясь перед Валентиной.

— Я очень огорчён, мадонна… — но Валентина прервала его.

— Для того нет особой причины. Разве мы этого не ожидали?

— Пожалуй, что да. Но я надеялся, что Джан-Мария не посмеет зайти столь далеко.

— Надеялся? Даже после того известия, что принёс нам мессер Франческо? — только сейчас, похоже, у неё открылись глаза. — Что-то я не слышала от вас подобных речей, когда вы советовали мне бежать в Роккалеоне. Тогда вас не смущало, что предстоит схватиться с Джан-Марией. Наоборот, вас переполнял боевой пыл. С чего же такая перемена? Уж не надвинувшаяся ли опасность тому причина?

Презрение в голосе Валентины больно било по тщеславию Гонзаги, к чему, собственно, она и стремилась. Вчерашнее его поведение подсказало девушке, что нет нужды поддерживать то ложное впечатление, будто она сверх меры благоволит к нему. Да и сегодняшнее поведение Гонзаги, пусть не в критический, но достаточно сложный момент, выставило его в новом свете, и Валентине никак не нравилось то, что она видела.

Гонзага поник головой, щёки его полыхнули румянцем стыда: упрёки эти прозвучали в присутствии Фортемани и Франческо, этого выскочки.

— Мадонна, — заговорил он с достоинством, словно последние слова Валентины относились не к нему, — я пришёл сообщить вам, что герольд Джан-Марии просит его выслушать. Вы позволите мне принять его?

— Вы очень заботливы, Гонзага, — ответила она. — Но я не сочту за труд выслушать его сама.

Гонзага поклонился, затем искоса глянул на Франческо.

— Кстати, мы можем договориться и о пропуске для этого господина.

— Едва ли они разрешат ему уехать, — последовал ответ. — Да и нет нужды просить их об этом, поскольку мессер Франческо согласился принять пост губернатора Роккалеоне. Но мы заставляем герольда ждать. Господа, не подняться ли нам на стену?

Они поклонились и последовали за ней, Гонзага первый, с перекошенным от ярости лицом, ибо это назначение он счёл ответом на жаркие слова, которые прошлым вечером прошептал на ухо Валентины.

Пересекая двор, Франческо отдал первый приказ, и шестеро наёмников присоединились к ним, дабы герольд увидел, что осаждавшим придётся иметь дело с вооружённым гарнизоном, а не с беззащитной девушкой.

У рва их ожидал высокий мужчина на сером жеребце. Шлем его ярко блестел на утреннем солнце, алый плащ украшал лев с герба Сфорцы. Он низко поклонился, увидев Валентину и её свиту. Граф Акуильский заблаговременно надвинул шляпу на лоб, дабы лицо его оставалось в тени.

— От имени моего господина, высокородного и могущественного Джан-Марии Сфорца, герцога Баббьяно, я предлагаю вам сдаться, сложить орудие и открыть ворота.

Последовала короткая пауза, после чего Валентина спросила герольда, всё ли он сказал или что-то упустил. Герольд, вновь склонившись к холке жеребца, ответил, что послание герцога Баббьяно передано ей полностью.

Валентина повернулась к сопровождавшим её мужчинам. На лице её отразилось смущение. Она понимала, что должна дать достойный ответ, но не знала, как это сделать, ибо её монастырские наставницы и представить себе не могли, что их подопечная окажется в столь щекотливой ситуации, а потому и не научили её, что надобно предпринять в подобном случае. Обратилась она к Франческо.

— Ответьте ему, господин губернатор, — улыбнулась Валентина, и Франческо, выступив вперёд, наклонился над зубцом крепостной стены.

— Господин герольд, — голос его звучал хрипло, не так, как всегда, — если вас это не затруднит, скажите мне, с каких это пор герцог Баббьяно находится в состоянии войны с Урбино, ибо я не вижу другой причины, объясняющей появление его войск у этого замка и требования о сдаче.

— Обращаясь с этим посланием к Валентине делла Ровере, — прокричал герольд, — его светлость заручился согласием герцога Урбино.

Тут Валентина оказалась рядом с Франческо и, более не церемонясь, высказала всё, что накопилось у неё на душе.

— Это послание, мессер, равно как и присутствие здесь вашего господина, лишь новое звено в череде оскорблений, которым я подверглась с его стороны. Скажите ему об этом. А ещё я попрошу моих советников разобраться, есть ли у него право посылать вас ко мне с таким поручением, после чего, возможно, он получит ответ на свой вызов.

— Может быть, мадонна, вы хотите, чтобы его светлость подъехал сюда, чтобы переговорить с вами лично?

— Вот этого мне совершенно не хочется. Мне уже представлялся случай сказать Джан-Марии всё, что я о нём думаю, — и гордо повернувшись, показывая тем самым, что аудиенция окончена, она отошла от крепостных зубцов.

Потом она провела короткое совещание с Франческо, который высказал несколько предложений, способствующих укреплению обороны замка. Валентина одобрила их все, без исключения. Настроение у неё заметно улучшилось, ибо теперь рядом с ней был человек, действительно знающий толк в военном деле. Ей нравилось даже просто смотреть на его стройную, подтянутую фигуру, на пальцы, привычно охватывающие рукоять меча, спокойное, не ведающее страха лицо. И даже когда он говорил о грозящих им опасностях, они казались не такими уж страшными — так уверенно звучал его голос.

Вместе с Фортемани Франческо незамедлительно перешёл к реализации предложенных им мер. Теперь гигант следовал за ним, как верный пёс за хозяином, понимая, что видит перед собой истинного солдата удачи, наёмника-профессионала, в сравнении с которым сам он ненамного отличается от набранного им отребья. Передалась Эрколе и уверенность Франческо, ибо последний вроде бы относился к происходящему как к комедии, разыгрываемой герцогом Баббьяно. Франческо вдохновил Валентину и Фортемани, последний же поднял боевой дух солдат. Энергия графа Акуильского передалась и им, а из восхищения своим новым командующим родились и окрепли уважение к порученному им делу и гордость за сопричастность к тому, что вершилось на их глазах. Ещё через час Роккалеоне, до того тихий и покойный, воинственно гудел, словно растревоженный улей, а Валентина, видя всё это, изумлялась могуществу волшебника, которому она вверила свою крепость, ибо только чудо могло так преобразить её гарнизон.

Только единожды хладнокровие изменило Франческо. Случилось это после того, как, спустившись в пороховой погреб, он обнаружил там лишь одну бочку с порохом. Он повернулся к Фортемани и спросил, где Гонзага распорядился сгрузить боеприпасы. Фортемани знать ничего не знал, а потому Франческо отправился на розыски Гонзаги. И нашёл его в самшитовой аллее, где придворный что-то жарко втолковывал Валентине. При появлении Франческо Гонзага разом смолк, нахмурился.

— Мессер Гонзага, где вы храните порох? — осведомился Франческо.

— Порох? — Гонзагу охватило предчувствие беды. — А разве его нет в погребе?

— Есть… маленькая бочка, достаточная для того, чтобы раз или два выстрелить из орудия, не оставив ничего для наших аркебуз. Где порох, который вы привезли с собой?

— Весь порох в погребе. Другого нет.

Франческо застыл, на мгновение потеряв дар речи, не сводя глаз с придворного. А затем не смог сдержать гнева.

— Так-то вы намеревались защищать Роккалеоне? — голос его разил, словно меч. — Запасли в достатке вина, не забыли про стадо овец да всяческие деликатесы. Вы намеревались забросать врага костями или полагали, что никакой осады не будет?

Вопрос этот угодил в самое яблочко, и Гонзага вспыхнул, словно порох, запасти который он не удосужился. Его ярость была столь велика, что ответил он, как должно мужчине.

С презрением в голосе отмёл он обвинения Франческо, завершив тираду предложением решить спор поединком, пешими или конными, мечом или копьём.

Но тут вмешалась Валентина, осадив их обоих. Но с Франческо она говорила вежливо, выразив надежду, что он наилучшим образом использует всё то, чем располагает Роккалеоне. С Гонзагой же — с крайним пренебрежением, ибо вопрос Франческо, так и оставшийся без ответа, окончательно открыл ей глаза. Она и так уже достаточно отчётливо представляла, с какой целью Гонзага побуждал её к побегу из Урбино, а теперь отпали и последние сомнения. Она вспомнила его поведение, когда пришла весть, что Джан-Мария полон решимости осадить и взять штурмом Роккалеоне, его совет покинуть замок. А ведь в Урбино он убеждал её, что на силу надобно отвечать силой.

Эту словесную перепалку прервал звук горна.

— Герольд! — воскликнула Валентина. — Пойдёмте, мессер Франческо, узнаем, что он скажет нам на этот раз.

И увела Франческо, оставив чуть не плачущего от унижения Гонзагу в тени самшита.

Герольд вернулся, чтобы сообщить: ответ Валентины не оставляет Джан-Марии иного выхода, кроме как дождаться прибытия герцога Гвидобальдо, который уже в пути. Прибытия правителя Урбино, полагал Джан-Мария, будет достаточно, чтобы Валентина пошла навстречу его требованию открыть ворота и сдаться на милость победителя.

Таким образом, остаток дня прошёл в Роккалеоне мирно, если не считать бури, поселившейся в сердце Ромео Гонзаги. В тот вечер он сидел за ужином, никем не замечаемый, за исключением дам Валентины да шута, несколько раз проехавшегося насчёт его мрачности. Сама же Валентина всё своё внимание уделяла графу, и пока Гонзага, поэт, певец, признанный острослов, в общем, образцовый придворный, молчал, надув губы, этот выскочка, неотёсанный мужлан развлекал сидящих за столом весёлыми историями, завоевав симпатии всех, за исключением, разумеется, мессера Гонзаги.

Об осаде граф говорил столь легко и непринуждённо, что на душе у его слушателей заметно полегчало. Нашлось у него что сказать и о Джан-Марии, и Валентина и дамы вдоволь насмеялись. Он ясно дал понять всем, что, хотя воевать ему пришлось достаточно много, ни одна кампания не увлекала его больше, чем оборона Роккалеоне. А в победном исходе он не сомневался.

Дамы млели от восторга. Ещё бы! Раньше жизнь сталкивала их лишь с мужчинами-марионетками, наполнявшими парадные залы и приёмные дворцов, которые умели лишь кланяться да витиевато излагать свои далеко не глубокие мысли, то есть с теми, кто волею судеб всегда окружает правителей. А тут перед ними предстал человек совершенно иного склада, несомненно, высокого происхождения, от которого веяло духом военного лагеря, а не затхлостью дворца, начисто лишённый позёрства, столь ценимого при дворе герцога Урбино.

Был он молод, но уже не зелен, красив, и именно мужской красотой. Мелодичный его голос, как им уже доводилось слышать, мог становиться суровым, требующим беспрекословного выполнения отданного приказа. А уж если он смеялся, то от души, без всяких задних мыслей.

И Гонзаге не оставалось ничего иного, как молча злиться, про себя кляня на все лады человека, которого он бы и на пушечный выстрел не подпустил ко дворцу.

Вечер этот не доставил ему радости, но следующий день принёс ещё большие разочарования.

Утром к Роккалеоне прибыл герцог Урбино и сам, в сопровождении одного горниста, подошёл ко рву. В третий раз под стенами замка прозвучал горн.

Как и днём ранее, Валентина поднялась на стену в сопровождении Франческо, Фортемани и Гонзаги. Последнего не приглашали, но и не стали гнать прочь, а потому он плёлся в хвосте, вроде бы по-прежнему считаясь одним из офицеров Валентины.

Франческо для столь торжественного случая облачился в боевой наряд и появился, с головы до ног закованный в сверкающую сталь. На шлеме развевался плюмаж, забрало он поднял, но издалека разглядеть черты его лица не представлялось возможным. Так что сохранялась надежда, что Гвидобальдо его не узнает.

Встреча с герцогом не оставила у Валентины тёплых воспоминаний. Подданные его любили, но с племянницей он держался отстранённо, не допуская сближения. Вот и теперь он и не попытался воззвать к голосу крови. Пришёл Гвидобальдо с войной, как правитель, желающий вразумить взбунтовавшегося вассала, потому и обратился к Валентине с соответствующими словами.

— Монна Валентина, — никакого намёка на то, что она — его племянница, — хотя ваше непослушание глубоко огорчает меня, не рассчитывайте и не надейтесь на какие-либо привилегии или милосердие, обусловленные тем, что вы — женщина. Мы отнесёмся к вам точно так же, как к любому мятежнику, пошедшему против воли властелина.

— Ваше высочество, я не ищу для себя никаких привилегий, кроме тех, что дарованы мне, женщине, матерью-природой. Привилегии эти никоим образом не имеют отношения к войне и оружию и состоят лишь в том, что я имею право отдать руку и сердце лишь моему избраннику. И пока вы не осознаете того, что я — женщина, а осознав, не примиритесь с этим и не дадите мне слова, что Джан-Мария мне более не жених, до тех пор я останусь здесь, несмотря на вас, ваших солдат и вашего союзника, полагающего, что путь к сердцу женщины лучше всего прокладывать пушечными ядрами.

— Я думаю, у нас найдутся средства заставить вас вспомнить о чувстве долга, — последовал мрачный ответ.

— Долга перед кем?

— Перед государством, принцессой которого вы удостоились чести родиться.

— А как же мой долг перед собой, моим сердцем, женским естеством? Или это в расчёт не берётся?

— Это не те вопросы, по которым принято спорить через крепостную стену. И приехал я сюда не для дискуссии, а чтобы предложить вам сдаться. Если же вы ответите отказом, пеняйте на себя.

— И буду пенять, но не подчинюсь вам. Сдаваться я не собираюсь. Делайте, что хотите, если считаете, что насилие делает честь вашему мужскому достоинству и рыцарству. Я обещаю вам, что Валентина делла Ровере никогда не станет женой герцога Баббьяно.

— Так вы отказываетесь открыть ворота? — голос Гвидобальдо уже дрожал от ярости.

— Окончательно и бесповоротно.

— И долго вы намерены упорствовать?

— До последнего моего вздоха.

Гвидобальдо саркастически рассмеялся.

— Тогда я умываю руки и более не отвечаю за последствия вашего решения. Оставляю вас заботам будущего мужа, Джан-Марии Сфорца. Он, похоже, очень торопится со свадьбой, так что может излишне жёстко обойтись с замком, но вина за это будет лежать только на вас. Но я заранее предупреждаю вас, что полностью одобряю любые его действия. И прошу задержаться ещё на несколько минут, чтобы выслушать те слова, которые, возможно, хочет сказать вам его светлость. Надеюсь, что его красноречие окажется более убедительным.

И, отсалютовав Валентине, Гвидобальдо развернул лошадь и ускакал. Девушка, наверное, ушла бы, но Франческо убедил её остаться и подождать герцога Баббьяно. Время это Валентина и Франческо провели в оживлённой беседе, прохаживаясь по стене. Гонзага и Фортемани ходили следом, первый — в мрачном молчании, сверля спину Франческо яростными взглядами.

С высоты крепостных стен они обозревали полураздетых солдат, торопливо ставящих зелёные, коричневые, белые палатки. Маленькая армия насчитывала не более сотни человек, ибо Джан-Мария полагал, что большего числа для взятия Роккалеоне не потребуется. Тем более что основную ставку, как они поняли, наблюдая за лагерем, он делал не на живую силу, а на десять тяжёлых, запряжённых быками повозок, выкатившихся из леса. На каждой покоилась пушка. А уж за ними показались телеги с амуницией и съестными припасами.

Гвидобальдо тем временем достиг лагеря и спешился у шатра, высившегося в самой его середине. Из шатра, размерами поболе палаток, вышел низкорослый толстяк, в котором острые глаза Франческо без труда разглядели Джан-Марию.

Слуга подвёл жеребца, помог господину сесть в седло, а затем в сопровождении того же горниста Джан-Мария двинулся к замку. У самого рва натянул поводья, увидев Валентину, снял шляпу и склонил рыжеватую голову.

— Монна Валентина, — позвал он, устремив вверх взгляд маленьких, жестоких глаз, а когда она подошла к крепостным зубцам, продолжил. — Я искренне сожалею, что его высочество, ваш дядя, не смог добиться своего. И, раз он потерпел неудачу, боюсь и у меня немного шансов на успех, во всяком случае, если рассчитывать только на слова. И всё-таки я прошу дозволения переговорить с вашим капитаном, кто бы он ни был.

— Мои капитаны перед вами, — ровным голосом ответила Валентина.

— О? И их так много? Сколько же у вас солдат?

— Достаточно, — вмешался Франческо, из глубины шлема голос его звучал глухо, — чтобы разнести вас и всю собранную вами шваль на мелкие клочки.

Джан-Мария устремил на него злобный взгляд, но увидел лишь стальные латы да тёмный зев поднятого забрала.

— Кто ты такой, негодяй? — вопросил Джан-Мария.

— Сам ты негодяй, будь ты хоть двадцать раз герцог, — последовал ответ, сопровождаемый смехом Валентины.

Никогда ещё, с тех пор как Джан-Мария издал первый крик, появившись из чрева матери, ни один человек не одёргивал его так грубо. Стоит ли удивляться, что его бледное лицо побагровело.

— Слушай меня внимательно! — проревел он. — Какая бы судьба ни ждала остальных защитников замка после того, как я захвачу его, тебе лично я обещаю верёвку и крепкий сук, на котором тебя и вздёрнут.

— Ба! — отмахнулся рыцарь. — Поначалу птичку нужно поймать. И не надейтесь, что Роккалеоне достанется вам, словно перезревший плод, упавший на землю. Пока я жив, вашей ноги тут не будет, ваша светлость, а жизнь мне очень дорога, и просто так я с ней не расстанусь.

Тут Валентина повернулась к Франческо, глаза её уже не смеялись.

— Довольно, мессер! — прошептала она. — Не стоит ещё более раздражать его.

— Да, да, — заверещал Гонзага. — Более ничего не говорите, а не то вы нанесёте нам непоправимый урон.

— Мадонна, — герцог Баббьяно тоже более не желал общаться с Франческо, — я даю вам двадцать четыре часа на раздумья. Вы видите прибывшие в лагерь орудия. Завтра, когда вы проснётесь, они будут нацелены на ваши стены. Более сказать вам мне нечего. Могу я просить вашего дозволения перед отъездом переговорить с мессером Гонзагой?

— Раз вы уезжаете, можете говорить с кем угодно, — презрительно бросила Валентина и, повернувшись, знаком предложила Гонзаге подойти к краю стены.

— Я могу поклясться, что этот шут уже дрожит от страха перед возмездием, — прокричал герцог, — и, возможно, страх заставит его руководствоваться здравым смыслом. Мессер Гонзага, как я понимаю, вы нанимали на службу гарнизон Роккалеоне, а потому предлагаю вам отдать приказ опустить мост. Именем Гвидобальдо, равно как и своим, обещаю всем прощение, за исключением того мерзавца, что стоит рядом с вами. Но если ваши солдаты окажут сопротивление, будьте уверены, что я не оставлю в Роккалеоне камня на камне и не пощажу никого.

Гонзагу трясло, как лист на ветру, лицо его посерело, от ужаса перехватило дыхание. А потому ответил за него Франческо.

— Мы слышали ваши условия. Нам они не подходят. Так что не сотрясайте воздух пустыми угрозами.

— Мессер, мои условия не для тебя. Я не знаю, кто ты такой. Не собираюсь обращаться к тебе и не желаю, чтобы ты говорил со мной.

— Если вы задержитесь здесь ещё на минуту, то с вами заговорят аркебузы, — и тут же скомандовал воображаемому воинству, слева от себя. — Аркебузы наизготовку! Запалить фитили! Ну, господин герцог, вы уезжаете или прикажете разнести вас в клочья?

В ответ послышался поток проклятий, перемежающихся угрозами в адрес Франческо.

— Приготовиться к стрельбе! — прокричал Франческо, и герцог, прервав речь на полуслове, поскакал прочь вместе с трубачом, а им вслед нёсся хохот Франческо.

Глава 18. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

— Мессер, вы добьётесь того, что нас всех повесят, — пробормотал Гонзага, когда они спустились со стены. — Разве так говорят с принцами?

Валентина нахмурилась, недовольная тем, что Гонзага посмел упрекать её рыцаря. Но Франческо вновь рассмеялся.

— Клянусь святым Павлом, как, по-вашему, мне следовало с ним говорить? Прибегнуть к лести? Молить о пощаде, убеждать, что строптивую даму можно уломать и без помощи артиллерии? Нет, мессер Гонзага, мне это не подходит.

— Похоже, храбрость мессера Гонзаги убывает именно тогда, когда ей надобно возрастать, — заметила Валентина.

— Мадонна, вы путаете храбрость с безрассудством, — возразил Гонзага.

Вскорости оказалось, что не только Гонзага придерживается того же мнения, ибо во дворе к ним приблизился коренастый, заросший чёрными волосами наёмник. Звали его Каппоччо.

— Мессер Гонзага, мессер Эрколе, можно вас на пару слов, — и такой наглостью веяло от его обращения, что все остановились, а Франческо и Валентина, шедшие впереди, обернулись, чтобы послушать, что же он скажет. — Когда я поступал к вам на службу, вы дали мне понять, что рисковать шкурой не придётся. Мне сказали, что ни о какой войне не может быть и речи, в крайнем случае, возможна случайная стычка с солдатами герцога. В этом вы убеждали и моих товарищей.

— Это правда? — Валентина посмотрела на Фортемани, к которому, собственно, и обращался Каппоччо.

— Да, мадонна, — кивнул тот. — Но я повторял лишь услышанное от мессера Гонзаги.

— Значит, вы, — Валентина повернулась к Гонзаге, — прямо заявляли, что воевать им не придётся?

— Можно сказать, да, мадонна, — с неохотой признал Гонзага.

Долго смотрела на него Валентина.

— Мессер Гонзага, кажется, я начинаю понимать, что вы за человек.

Каппоччо, однако, мало интересовали подобные сантименты, а посему он продолжил.

— Мы все слышали разговор вашего нового губернатора и его высочества герцога Баббьяно. В том числе и выставленные им условия, которые отклонил господин губернатор. И я хочу сказать вам, мессер Эрколе, что у меня нет желания оставаться в Роккалеоне, дожидаясь, пока Джан-Мария захватит замок и вздёрнет меня на суку. В этом меня поддержат многие.

Валентина не сводила глаз с полного решимости лица Каппоччо, и впервые в её сердце закрался страх. Она уже начала поворачиваться к Гонзаге, чтобы как следует отчитать его, но вмешался Франческо.

— Стыдись, Каппоччо. Как ты мог заговорить об этом в присутствии нашей госпожи, трус ты этакий.

— Я не трус, — Каппоччо покраснел. — На поле боя я готов сражаться за того, кто мне платит. Но сидеть в крепости и ждать, пока тебя придушат, словно крысу, — это не по моей части.

Франческо встретился с ним взглядом, затем посмотрел на остальных шестерых или семерых наёмников, столпившихся за спиной Каппоччо и жадно вслушивающихся в каждое слово. Выражение их лиц не оставляло сомнений в том, что все они разделяют его мнение.

— Солдат ли ты, Каппоччо? — с издёвкой спросил Франческо. — Или я должен сказать, в чём ошибся Фортемани, беря тебя на службу. Ему, похоже, следовало сразу определить тебя на кухню в помощь повару.

— Господин рыцарь!

— Ба! Да ты повышаешь на меня голос? Или ты думаешь, что я такой же, как ты, и пугаюсь шума?

— Шум меня не пугает.

— Неужели? Тогда чего же ты наложил в штаны от пустых угроз герцога Баббьяно? Будь ты действительно солдатом, ты не стал бы говорить: «Я готов умереть так, а не иначе». И твоё утверждение, что ты готов умереть в чистом поле, — ложь.

— Нет! Не ложь!

— Тогда почему ты готов умереть там, но не здесь? Или ты забыл, что не человек, но судьба определяет место и время смерти? Но успокойся, женщина, — Франческо рассмеялся и возвысил голос, чтобы его хорошо слышали остальные наёмники. — Умирать тебе не придётся, ни там, ни здесь.

— Когда Роккалеоне сдастся…

— Роккалеоне не сдастся, — прогремел Франческо.

— Хорошо, когда его возьмут штурмом.

— Его не возьмут штурмом, — в голосе губернатора звенела уверенность. — Будь у Джан-Марии в союзниках время, он бы уморил нас голодом. Но времени-то у него и нет. Враг стоит на границе его герцогства, и через несколько дней, максимум, через неделю, ему придётся возвращаться в Баббьяно и защищать собственную корону.

— Тем больше у него оснований подвергнуть замок бомбардировке, — по тону Каппоччо чувствовалось, что этот аргумент он считает неотразимым.

Но Франческо незамедлительно оспорил это утверждение.

— Не верьте этому. Говорю вам, Джан-Мария на такое не пойдёт. А если и отдаст приказ открыть огонь, разве эти стены рухнут от нескольких ядер? На штурм он может решиться, но не мне объяснять солдату, что двадцать храбрых парней, а я считаю вас таковыми, несмотря на твои, Каппоччо, трусливые речи, без труда расправятся и с тысячью человек, не говоря уже о сотне, что привёл с собой герцог. И учти, я говорю тебе только то, во что верю сам, ибо Джан-Мария, как ты, должно быть, помнишь, обещал повесить и меня. Я солдат, как и ты, а потому и рискуем мы одинаково. И разве я колеблюсь, сомневаюсь в победе только потому, что мне пригрозили виселицей? Стыдно, Каппоччо! Менее милосердный губернатор сам вздёрнул бы тебя за такие слова, подстрекающие к бунту. Я же вот стою и спорю с тобой, потому что у меня на счету каждый храбрец, а я уверен, что и ты из их числа. Давай забудем о твоих сомнениях. Они недостойны солдата. Будь смел, решителен, и после того, как побеждённый герцог снимет осаду, тебя и твоих товарищей будет ждать щедрое вознаграждение.

Франческо повернулся, не дожидаясь ответа Каппоччо, застывшего с поникшей головой и горящими от стыда щеками, и повёл Валентину через двор к лестнице, ведущей в зал приёмов.

Шёл он размеренным шагом, ни разу не оглянувшись, словно и не сомневаясь в том, что приказы его будут выполнены, но, едва за ними закрылась дверь, резко повернулся к Эрколе.

— Вооружитесь аркебузой и возьмите с собой моего слугу, Ланчотто. Если эти твари всё ещё намерены бунтовать, застрелите того, кто попытается открыть ворота. Стреляйте наверняка, а потом дайте мне знать. Но главное, Эрколе, позаботьтесь о том, чтобы они вас не видели, даже не подозревали о вашем присутствии, чтобы не преуменьшать воздействие на них моих слов.

Тут Валентина одарила его таким восхищённым взглядом, что Гонзага позеленел от зависти.

— Небеса смилостивились надо мной и в час беды послали мне на помощь настоящего мужчину. Вы думаете, — глаза её не отрывались от его лица, в котором она не увидела даже малейшего признака неуверенности. — Вы думаете, они успокоятся?

— Это я вам гарантирую, мадонна. Но что это? Почему я вижу слёзы у вас на глазах? Плакать вам совершенно незачем.

— Я всё-таки женщина, — она улыбнулась, — со всеми свойственными нам слабостями. Мне казалось, что всё рухнуло. И рухнуло бы, не будь вас. Если они взбунтуются…

— Пока я здесь, этого не будет, — заверил её Франческо, и Валентина, в восторге от своего рыцаря, поспешила к дамам, чтобы успокоить их и пообещать, что при такой надёжной защите ничего дурного им не грозит.

Франческо направился к себе, чтобы снять латы, а Гонзага решил прогуляться по крепостному валу, сжигаемый ненавистью, теперь уже не к безродному выскочке, а к Валентине, которая посмела предпочесть этого мужлана, грубияна, головореза ему, ослепительному Гонзаге. Вышагивая под синим полуденным небом, он уже мечтал о том, чтобы наёмники, несмотря на уверения Франческо, взбунтовались, и тогда Валентина поймёт, что напрасно она доверилась этому проходимцу, и его обещания — всего лишь слова. И тут же вернулись к нему мысли о его собственных смелых замыслах, о любви к Валентине, о благосклонности, которую она выказывала ему до появления этого болтуна. Он горько рассмеялся, вновь осознав, что теперь она отдаёт предпочтение не ему, а Франческо.

С другой стороны, дни настали грозные, война надвинулась вплотную, а именно в такой ситуации Франческо мог проявить себя во всём блеске. Ну на что годился этот sbirro в мирное время? Разве мог он соперничать с ним, Гонзагой, в остроумии, элегантности, манерах? Обстоятельства, так сложились обстоятельства, а потому вся вина падала на них. В другой ситуации Валентина — в этом у Гонзага не было ни малейших сомнений — даже не взглянула бы на Франческо, пока рядом с ней находился он, Гонзага. А вспомнить их первую встречу, у Аскуаспарте. Вновь проклятые обстоятельства сложились в пользу Франческо, ибо женщины более чем расположены к раненым и больным.

И он уже убеждал себя в том, что мог бы обвенчаться с Валентиной, не появись в Роккалеоне Франческо, а обвенчавшись, опустить мост и спокойно выехать из замка, ибо едва ли Джан-Мария пожелал бы жениться на его вдове. Да и Гвидобальдо, по натуре добрый и милосердный, не стал бы долго гневаться и скорее простил, чем повесил, ибо ничего бы не выиграл, оставив племянницу вдовой. Да, если бы не Франческо, риск его полностью бы оправдался, и он покинул Роккалеоне с высоко поднятой головой.

Он смотрел вниз, на равнину, уставленную палатками, и чёрная ненависть вперемешку с таким же чёрным отчаянием застилала ему глаза. Вот тут и подумалось ему, а не отказаться ли от прежних планов, раз они рухнули в одночасье, и не обратиться ли к новым, призванным, по меньшей мере, спасти его от виселицы? Ибо теперь он понимал, что обречён — вне зависимости от того, падёт ли Роккалеоне или выстоит. Ему припомнили бы организацию побега из Урбино, и не мог он ожидать пощады ни от Джан-Марии, ни от Гвидобальдо.

И неожиданно его озарило: он увидел путь к спасению. Гонзага замер, затем воровато оглянулся, в опасении, что кто-то прочитал его чёрные мысли. Успокоился, никого не увидев, вернулся в свою комнату, нашёл перо, чернила, лист бумаги и одним махом написал:

«В моих силах призвать гарнизон к неповиновению и открыть ворота Роккалеоне. Тем самым замок окажется у вас в руках, а я докажу вам, что не желаю участвовать в мятеже монны Валентины. Что вы можете предложить мне, если я выполню обещанное? Ответьте немедленно, воспользовавшись тем же средством доставки, что и я, но не отправляйте послание, если увидите меня на крепостной стене».

Гонзага сложил лист, написал: «Его высочеству герцогу Баббьяно», прошёл в арсенал, открыл дверцы большого шкафа у стены, достал арбалет, натянул тетиву, привязал письмо к стреле, установил её на ложе, плотно затворил дверь, приблизился к узкой бойнице, поднял арбалет. Направил его на палатку герцога и выстрелил. И, к полному его удовольствию, попал в цель: стрела порвала тент и исчезла внутри.

Сразу же в лагере поднялась суета. Забегали солдаты, несколько человек вывалились из палатки. Гонзага узнал Джан-Марию и Гвидобальдо.

Стрелу передали герцогу Баббьяно. Тот коротко глянул на замок, отбросил полог палатки и скрылся.

Гонзага широко распахнул дверь в арсенал, чтобы видеть, есть ли кто на крепостном валу, и вернулся к окну, в нетерпении дожидаясь ответа. Не прошло и десяти минут, как вновь появился Джан-Мария, кликнул арбалетчика, что-то ему передал, указал рукой на Роккалеоне. Гонзага двинулся к двери, сердце его стучало, как барабан. Если бы на стене появился кто-то посторонний, он успел бы показаться меж зубцов и тем самым остановить арбалетчика. Но повода для тревоги не нашлось, и вскоре стрела запрыгала по камням крепостной стены. А ещё через мгновение Гонзага держал в руках ответ Джан-Марии.

Развязал бечёвку, отбросил стрелу в угол, развернул письмо, прочитал его, привалившись плечом к стене.

«Если с вашей помощью Роккалеоне станет моим, вы вправе рассчитывать на мою благодарность. Я гарантирую вам полное прощение и награду в тысячу золотых флоринов».

Радостная улыбка осветила лицо Гонзаги. Он и не рассчитывал на такую щедрость. Естественно, он примет условия Джан-Марии, а Валентина пусть поздно, но поймёт, что не следовало ей целиком полагаться на мессера Франческо. Пусть он теперь попробует спасти её, как обещал. И ещё вопрос, взбунтуются наёмники или нет? Злобный смешок сорвался с губ Гонзаги. Она получит хороший урок и, став женой Джан-Марии, раскается в том, что столь пренебрежительно отнеслась к Ромео Гонзаге.

Он вновь рассмеялся и тут же похолодел от ужаса, услышав за спиной чьи-то мягкие шаги.

Сжал письмо герцога в комок и в испуге бросил его через стену. А затем, тщетно стараясь стереть с лица страх, повернулся.

И увидел Пеппе, сверлящего его взглядом.

— Ты что, выслеживаешь меня? — голос его дрожал, а посему звучал не так грубо, как ему хотелось бы.

Шут насмешливо поклонился.

— Монна Валентина желает видеть вас в саду, ваша светлость.

Глава 19. ЗАГОВОР И КОНТРЗАГОВОР

Быстрые глаза Пеппе видели, как Гонзага смял и бросил через стену лист бумаги, не ускользнул от него и испуг, отразившийся на лице придворного. По натуре очень любопытный, Пеппе по собственному опыту знал, более всего интересно именно то, что люди пытаются скрыть. И посему, как только Гонзага поспешил к Валентине, шут высунулся из-за зубцов.

Поначалу он ничего не увидел и уже огорчённо подумал, что листок упал в воду и унесён бурным потоком. Но затем, устроившись на выступе, присмотрелся повнимательнее, заметил-таки бумажный комок, лежащий футах в десяти ниже потайной дверцы над подъёмным мостом.

Тайком, ибо Пеппе не имел привычки посвящать кого-либо в свои планы без крайней на то надобности, он раздобыл моток крепкой верёвки. Открыв металлическую дверцу, накрепко привязал к ней один конец, а второй осторожно опустил вниз, опасаясь, как бы не столкнуть в воду бумажный комок.

Ещё раз убедившись, что за ним никто не наблюдает, Пеппе начал спуск. Перебирая по верёвке руками, а ногами упираясь в гранитные блоки стены, он добрался до бумажного комка, изготовился, быстрым движением руки схватил комок, тут же сунул его в рот, зажал зубами и быстро-быстро, словно обезьянка, вскарабкался наверх.

Опять удостоверился, что подвиги его остались незамеченными как защитниками замка, так и осадившими его войсками Джан-Марии, свернул верёвку, закрыл дверцу, запер замок, задвинул засовы и прошёл в караулку, где не было ни души, чтобы положить ключ на место. А потом, с таинственным письмом в руке, поспешил к фра Доминико, который на кухне жарил барашка, освежёванного тем же утром. Осада замка лишила его защитников свежей рыбы, зайцев и лесных птиц.

Увидев шута, монах привычно обругал его, ибо при всей своей святости не чурался бранных слов, но Пеппе на этот раз не ответил тем же, побудив тем самым доброго монаха справиться, не заболел ли он.

Не отвечая на вопрос, шут разгладил смятый листок, прочитал написанное, присвистнул и засунул за пазуху.

— Что это у тебя? — полюбопытствовал фра Доминико.

— Рецепт жаркого из мозгов монаха. Редкий деликатес, знаешь ли, — с тем Пеппе и отбыл, сопровождаемый злобным взглядом и новыми проклятиями.

А Пеппе отнёс письмо графу Акуильскому. Тот внимательно прочитал его, спросил Пеппе, каким образом оно попало к Гонзаге. К удивлению шута, письмо это не вселило тревогу, но, наоборот, успокоило Франческо.

— Он предлагает Гонзаге тысячу флоринов и свободу. Ну что ж, значит, я не обманул моих людей, убеждая их, что угрозы Джан-Марии не будут подкреплены делом и ни одно ядро не упадёт на Роккалеоне. Сохраним это в секрете, Пеппе.

— Но вы будете присматривать за мессером Гонзагой? — спросил шут.

— Присматривать? Но зачем? Неужели ты полагаешь, что он может принять подобное предложение?

Пеппе поднял голову, хитренько улыбнулся.

— А не думаете ли вы, господин мой, что он сам на него напросился?

— Стыдись, Пеппе, — покачал головой Франческо. — Пусть мессер Гонзага трусоват и годится лишь на то, чтобы играть на лютне, но предать монну Валентину… Нет, нет!

Шут, однако, придерживался иного мнения. С Гонзагой ему доводилось общаться чаще, так что он хорошо представлял себе, с кем имеет дело. Пусть Франческо не верит в его предательство, он, Пеппе, будет держать его под постоянным наблюдением. Что он и делал остаток дня, не теряя Гонзаги из виду. Но не заметил ничего подозрительного, разве что постоянную задумчивость придворного.

Вечером, едва они поужинали, Гонзага пожаловался на зубную боль и с дозволения Валентины вышел из-за стола. Шут поднялся, чтобы последовать за ним, но у порога извечный враг Пеппе, фра Доминико, схватил его за шкирку.

— У тебя тоже болят зубы, бездельник? Оставайся здесь да помоги мне!

— Отпусти меня, добрый отец Доминико, — прошептал Пеппе, и монах, вероятно почувствовав, что дело серьёзное, разжал пальцы.

Но Валентина уже позвала его обратно к столу, так что улизнуть он не успел.

Печально слонялся он по комнате, думая лишь о Гонзаге и его предательстве. И лишь вера во Франческо и нежелание попусту волновать Валентину удерживали Пеппе от того, чтобы поделиться своей тревогой с остальными. Если бы он знал, сколь она обоснована, то наверняка дал бы волю языку. Ибо в это самое время, когда он помогал фра Доминико уносить грязную посуду, Гонзага беседовал с Каппоччо, охранявшим северную стену.

Без обиняков он сказал наёмнику, что напрасно он сам и его товарищи поддались утром уговорам Франческо, ибо доводы рыцаря ничем не подкреплены.

— Говорю тебе, Каппоччо, — подвёл итог Гонзага, — оставаясь здесь и продолжая бессмысленное сопротивление, вы лишь туже затягиваете верёвку на своих шеях. Как видишь, я с тобой откровенен.

Однако подобную откровенность Каппоччо воспринял довольно скептически. И заподозрил, что Гонзага руководствуется другими целями, помимо заботы о благополучии наёмников. Он остановился, уперев алебарду в гранит крепостной стены, и всмотрелся в лицо придворного, едва различимое в пробивающемся сквозь облака лунном свете.

— Вы полагаете, что мы сглупили, послушав мессера Франческо, и нам следовало ещё днём покинуть Роккалеоне?

— Да, именно об этом я и толкую.

— Но почему именно вы даёте нам такой совет? — в голосе Каппоччо слышалось удивление.

— Потому что, Каппоччо, — последовал уклончивый ответ, — меня, как и вас, затянули в эту историю ложными обещаниями. И Фортемани я давал те гарантии, что получил сам. И не готовился к смерти, что поджидает здесь нас всех. Честно тебе скажу, мне просто страшно.

— Кажется, я начинаю понимать, — пробормотал Каппоччо. — Если мы уйдём из Роккалеоне, вы присоединитесь к нам?

Гонзага кивнул.

— Но почему вы не обговорите всё это с Фортемани? — Каппоччо ещё мучили сомнения.

— Фортемани! — Гонзага всплеснул руками. — Клянусь Богом, только не с ним. Он околдован этим Франческо. Вместо того чтобы ненавидеть этого подонка, благо у Фортемани есть на то причины, он бегает за ним, как собачонка, и повинуется каждому его слову.

Вновь Каппоччо всмотрелся в лицо Гонзага. Но луна совсем скрылась в тучах.

— А откровенны ли вы со мной? Или скрываете за вашими намерениями что-то ещё?

— Друг мой, — ответил Гонзага, — дождитесь, пока поутру к стенам не приедет за ответом герольд Джан-Марии. Тогда вы вновь услышите условия, на которых вам сохранят жизнь. А до того ничего не предпринимайте. Но вот когда вам пообещают пытку и виселицу, полагаю, вы сами без труда определите, где искать спасения. Вы спрашиваете, чем я руководствуюсь, обращаясь к вам? Я уже всё сказал, и душа моя — открытая книга. Цель у меня простая — сохранить свою жизнь. По-моему, повод достаточно веский.

Ему ответил презрительный смех, ибо трусов не любит никто.

— Куда как веский. Тогда завтра я и мои товарищи уйдём из Роккалеоне. Можете на нас рассчитывать.

— Но не верьте мне на слово. Дождитесь герольда. И действуйте, лишь услышав его условия.

— Будьте покойны.

— И нет нужды говорить твоим друзьям, что предложение это исходит от меня.

— Хорошо, я сохраню наш разговор в тайне, — вновь рассмеялся наёмник, вскинул алебарду на плечо и заходил по крепостной стене.

Гонзага же отправился спать. Неистовая радость охватывала его при мысли о том, что он сумел отомстить Валентине, и не было у него никакого желания видеться с ней в этот вечер.

Однако наутро, когда к стенам замка подскакал герольд, Гонзага стоял рядом с ней. А Франческо тем временем руководил шестёркой наёмников. Повинуясь его приказам, они с шумом и грохотом выкатывали пушки, четыре маленьких, ещё три калибром побольше, и расставляли их меж зубцов, рассчитывая произвести должное впечатление на герольда.

Командуя наёмниками, Франческо прислушивался к тому, что говорил герольд. Тот вновь повторил условия сдачи, прибавив, что в случае сопротивления после взятия замка все оставшиеся в живых защитники будут повешены. А закончил тем, что в безграничном своём милосердии Джан-Мария даёт им полчаса на раздумье, чтобы принять решение. Если по истечении этого срока ворота не откроются, он начнёт бомбардировку. В послании своём Джан-Мария слово в слово повторил то, что предложил ему Гонзага во втором письме, посланном, как и первое, арбалетной стрелой.

Ответил ему Франческо. Он как раз присел у одного из орудий, чтобы убедиться, что оно наведено на цель, громко похвалил наёмников, после чего подошёл к Валентино и обратился к герольду, не заметив, что его люди скоренько скатились со стены во двор.

— Передайте его высочеству герцогу Баббьяно, что он напоминает мальчика из сказки, который слишком часто кричал: «Волк! Волк!» Скажите ему, мессер, что гарнизон не боится его угроз, равно как не интересуется и его обещаниями. Если он действительно намерен подвергнуть замок бомбардировке, в добрый час. Мы готовы ответить огнём на огонь. Может, он не знал, что у нас есть пушки, но вот они, перед вами. Они наведены на лагерь и после первого выстрела в нашу сторону сметут его с лица земли. Предупредите его, что рука у нас не дрогнет. Мы не сторонники кровопролития, но, если он первым применит артиллерию, пусть пеняет только на себя. Передайте ему наш ответ и попросите более не беспокоить нас пустыми угрозами.

Герольд поклонился и отбыл в изумлении. Поразила его не только решимость защитников Роккалеоне, но и наличие у них пушек. Естественно, он и предположить не мог, что пушки не заряжены, ибо пороха в замке нет. Не догадался об этом и Джан-Мария, у которого слова Франческо вызвали ярость, смешанную с разочарованием, ибо он очень надеялся на бунт наёмников, обещанный ему Гонзагой.

После того как герольд ускакал под громкий смех Фортемани, стоявшего за спиной графа, Валентина с сияющими глазами повернулась к Франческо.

— О, что бы я без вас делала, мессер Франческо! — её переполняло восхищение. — Я прямо дрожу при мысли о том, как бы всё повернулось, не будь вас рядом, — она не заметила злобной улыбки, мелькнувшей на лице Гонзаги. — А где вы раздобыли порох? — вопрос задавался искренне, ибо она так и не поняла, что пушки — всего лишь бутафория.

Фортемани рассмеялся, Франческо улыбнулся.

— Пороха я не нашёл. Мои угрозы, — он обвёл рукой грозную батарею, — ничем не подкреплены, как и угрозы Джан-Марии. Однако, полагаю, на него они произведут должное впечатление. И уж заверяю вас, мадонна, сейчас он не решится на бомбардировку, если у него и вообще были такие намерения. Так что мы можем спуститься вниз и отпраздновать нашу первую победу.

— Пушки не заряжены? — ахнула Валентина. — Но вы говорили так смело, держались столь уверенно!

И лицо девушки осветилось улыбкой, а нахлынувшая на неё при появлении герольда тревога растаяла, как утренняя дымка.

— Ну наконец-то! — воскликнул Франческо. — Вы опять улыбаетесь, мадонна. И правда, никаких поводов для грусти нет. Не пойти ли нам подкрепиться. После утренних трудов я голоден, как волк.

Она повернулась, чтобы вместе с ним сойти со стены, но тут к ним подбежал запыхавшийся Пеппе.

— Мадонна! — выдохнул он. — Мессер Франческо! Наёмники… Каппоччо… Он подбивает их к мятежу.

И пока он рассказывал о том, что происходило внизу, веселье исчезло из глаз Валентины, а лицо её стало мертвенно-бледным. Сильная, смелая, она оказалась неготовой к столь резкой перемене — от победы к возможному поражению.

— Вам дурно, мадонна. Держитесь за меня.

Валентина увидела протянутую руку Гонзаги, ухватилась за неё. А рядом громко выругался Франческо.

— Пеппе, живо в арсенал. Притащи мне двуручный меч. Выбери самый большой. Эрколе, вы пойдёте со мной. Гонзага… нет, вы лучше останьтесь здесь. Присмотрите за монной Валентиной.

И лишь после этого подошёл к краю крепостной стены, чтобы взглянуть во двор, где Каппоччо всё ещё что-то втолковывал наёмникам. При виде Франческо крики их взлетели к небу. Более всего они напоминали свору собак, заметивших добычу.

— К воротам! — вопили они. — Опускаем мост! Мы принимаем условия Джан-Марии. Не желаем умирать, словно крысы.

— Клянусь Богом, так вы и подохнете! — взревел Франческо. Нетерпеливо повернул голову. — Пеппе! Принесёшь ты меч или нет!

Но шут уже спешил к нему, сгибаясь под тяжестью огромного двуручного меча, длиной в добрых шесть футов. Франческо выхватил у него меч, а затем наклонился и прошептал Пеппе на ухо короткий приказ. Гонзаге удалось расслышать лишь последние слова.

— … в шкатулке на столе в моей комнате. Принеси его мне во двор.

Горбун кивнул и умчался, а Франческо, словно пёрышко, забросил тяжеленный меч на плечо и двинулся к лестнице. Но его остановила рука Валентины.

— Что вы намерены предпринять? — прошептала она. Глаза её переполняла тревога.

— Подавлю бунт этого отребья, — твёрдо ответил Франческо. — Мы с Фортемани успокоим их или перебьём, — сурово звучал голос графа, и Гонзага не усомнился, что такое ему вполне по силам.

— Вы сошли с ума! — Валентина ещё более испугалась. — Их же двадцать!

— Но на нашей стороне господь Бог, — улыбнулся Франческо.

— Вас убьют! — стояла на своём Валентина. — Нет, не ходите к ним! Не ходите! Пусть убираются на все четыре стороны, мессер Франческо. Пусть Джан-Мария занимает замок. Мне всё равно, лишь бы вы не шли к ним.

Взгляды их встретились. И от голоса Валентины, от осознания того, что тревога за его жизнь перевесила всё остальное — даже ужас перед Джан-Марией, — у Франческо учащённо забилось сердце. С трудом подавил он страстное желание прижать к груди девушку, всегда такую храбрую, а тут вдруг испугавшуюся за него. Он бы поцеловал эти нежные глаза, прошептал ей на ухо ободряющие слова, убедил её, что ничем не рискует. Но он подавил в себе эти чувства и лишь улыбнулся.

— Крепитесь, мадонна, и доверьтесь мне ещё раз. Пока я вас не подводил. Так стоит ли опасаться, что на этот раз меня ждёт неудача?

Валентина, похоже, приободрилась. Слова Франческо укрепили в ней веру в его непобедимость.

— Мы ещё посмеёмся над этим, когда придёт пора прервать наш вынужденный пост, — добавил граф Акуильский. — Вперёд, Эрколе! — и, не теряя ни секунды, легко, не замечая ни лат, ни тяжеленного меча, сбежал по ступенькам.

И успел вовремя. Ибо собравшиеся во дворе наёмники потянулись к воротам, преисполненные уверенности, что их не остановит и сам дьявол. Но неожиданно пред ними возникла высокая, закованная в сталь фигура с мечом на левом плече.

Но они и не подумали остановиться, подбадриваемые криками Каппоччо. И приблизились чуть ли не вплотную, когда Франческо схватился обеими руками за меч, и он, очертив полукруг, сверкнул у них перед глазами, ушёл за голову Франческо, а затем вновь вернулся к ним, отчего они застыли, как вкопанные. А Франческо вновь положил меч на плечо, готовый при первом их движении уложить одного или двух, дабы они поняли серьёзность его намерений.

— Видите, что вас ждёт, если будете упорствовать, — пояснил он обманчиво спокойным голосом. — Стыда у вас нет, стадо трусливых свиней! И годитесь вы лишь на то, чтобы получать жалованье да пьянствовать. На большее вас уже не хватает.

Слова его, словно удары кнута, обрушились на наёмников. Он повторил все вчерашние аргументы, каковыми успокоил Каппоччо. Вновь заверил, что за угрозами Джан-Марии ничего не стоит. И они поступают глупо, отдавая себя в его руки, ибо только за стенами замка они в полной безопасности. Осада не затянется надолго. У них могучий союзник в лице Чезаре Борджа, и его армия уже идёт на Баббьяно, так что Джан-Марии поневоле придётся возвращаться домой. Платят им хорошо, напомнил Франческо, а после снятия осады их ждёт ещё более щедрое вознаграждение.

— Джан-Мария грозится повесить нас всех, если возьмёт штурмом Роккалеоне. Но даже если ему это удастся, неужели вы думаете, что ему позволят воплотить в жизнь эту безумную угрозу? В конце концов все вы — наёмники, вам платит монна Валентина, так что вся вина должна пасть на неё и её капитанов. Мы в Урбино, не в Баббьяно, и правит здесь не Джан-Мария. Неужели вы думаете, что честный, благородный Гвидобальдо позволит вас повесить? Плохого же вы мнения о вашем герцоге. Идиоты, да вам грозит не большая опасность, чем дамам монны Валентины. Гвидобальдо и в голову не придёт наказывать вас за прегрешения его племянницы. Если кого и повесят, так это меня и, возможно, Гонзагу за то, что нанял вас. Но разве я веду разговоры о сдаче? Что, по-вашему, держит меня здесь? Конечно, у меня есть свой интерес, так же, как и у вас, и, если я думаю, что на такой риск стоит идти, почему у вас должно быть иное мнение? Неужто вы такие трусы, что от одних угроз душа у вас уходит в пятки? Или вы стремитесь так войти в историю, чтобы вся Италия, когда речь будет заходить о трусости, говорила: «Пугливые, как гарнизон Роккалеоне?»

В такой вот манере говорил с ними Франческо, то уничтожая их презрением, то вселяя уверенность своими доводами. И в конце концов добился того, о чём впоследствии слагали легенды от Калабрии до Пьемонта[29], передавая из уст в уста, как доблестный рыцарь одними лишь словами, силой воли да собственным примером подавил бунт отряда наёмников.

А со стены за ним наблюдала Валентина, и на глазах её блестели слёзы — но не от страха, а от гордости за Франческо: теперь она не сомневалась, что победа будет за ним.

Но прежде, когда он только подошёл к наёмникам, страх сжал сердце девушки, и она, повернувшись к Гонзаге, попросила его прийти на помощь рыцарю. Гонзага лишь холодно улыбнулся. И не трусость удерживала его рядом с Валентиной. Обладай Гонзага силой Геркулеса и мужеством Ахилла, он всё равно не сдвинулся бы с места. И прямо сказал об этом.

— Чего ради, мадонна? Почему я должен помогать человеку, которого вы предпочли мне?

Валентина не сразу поняла, о чём он толкует.

— Что вы такое говорите, мой добрый Гонзага?

— Да… ваш добрый Гонзага, — с горечью повторил он её слова. — Ваш домашний пёс, ваш музыкант, но не мужчина, достойный стать вашим капитаном, не мужчина, заслуживающий иного отношения, чем Пеппе или гончие. Я рисковал собственной шеей, быть повешенным, когда спасал вас, укрывал в безопасном месте, недоступном Джан-Марии, а меня отодвинули в сторону, предпочли мне того, кто более сведущ в военном деле. Вы вправе отодвинуть меня в сторону, мадонна, но только потом не просите меня служить вам. Пусть мессер Франческо… — Замолчите, Гонзага! — прервала его Валентина. — Дайте послушать, что он говорит…

И по её тону придворный понял, что напрасно сотрясал утренний воздух смелой тирадой. Ибо, поглощённая происходящим внизу, Валентина пропустила всё мимо ушей. А Франческо повёл себя весьма странно: подозвал к себе вернувшегося Пеппе и взял у него принесённый лист бумаги. Валентина наклонилась вперёд, ловя каждое слово.

— У меня есть доказательство моей правоты. Доказательство того, что Джан-Мария и не собирался обстреливать замок. Это Каппоччо сбил вас с толку своей болтовнёй. А вы, как глупые овцы, дали себя уговорить. А теперь послушайте, какую взятку предлагает Джан-Мария тому, кто откроет ему ворота Роккалеоне, — и, к полному изумлению Гонзаги, зачитал письмо — ответ Джан-Марии на его предложение сдать крепость.

Гонзага побледнел от страха, его начала бить дрожь. А снизу доносился решительный голос Франческо.

— Я спрашиваю вас, друзья мои, предлагал бы его высочество, герцог Баббьяно, заплатить тысячу флоринов, если б действительно намеревался обстрелять (Роккалеоне, а затем брать его штурмом? Письмо написано вчера. Сегодня мы показали ему свои пушки. И если он не решился открыть огонь ранее, неужели он пойдёт на это теперь? Возьмите письмо, удостоверьтесь сами, что я вас не обманываю. Надеюсь, есть среди вас кто-нибудь грамотный?

Он протянул письмо, которое взял из его рук Каппоччо, чтобы передать некоему Авентано, юноше, в своё время учившемуся в семинарии, откуда его изгнали за недостаток веры и прилежания. Громким голосом тот зачитал письмо.

— Кому оно адресовано? — пожелал знать Каппоччо.

— А! — воскликнул Франческо. — Так ли это сейчас важно?

— Для нас важно! — жёстко ответил наёмник. — Если вы желаете, чтобы мы остались в Роккалеоне, мы хотели бы знать его имя. Читай, Авентано.

— Мессеру Ромео Гонзаге, — повиновался юноша, глянув на обратную сторону листа.

И так яростно блеснули глаза Каппоччо, что Франческо покрепче ухватился за меч. Но наёмник лишь зыркнул глазами на Гонзагу и злобно улыбнулся. Пусть и недалёкий умом, он смекнул, что Иуда пытался его руками сдать замок, положив при этом себе в карман тысячу флоринов. Более глубоко Каппоччо заглянуть не мог, но и этого хватило за глаза: он не желал быть пешкой в чужой игре. Остальные наёмники, естественно, понятия не имели о том, что происходило в голове Каппоччо, а потому действия его оказались неожиданными для всех. Ибо он, только что подбивавший к бунту, решительно встал на сторону Франческо. Согласился со всеми доводами рыцаря и заявил, что первым схватится с теми, кто попытается открыть ворота Роккалеоне Джан-Марии Сфорца.

Уход его из стана бунтовщиков, по существу, положил конец и всему бунту. И ещё одно обстоятельство сыграло на руку Франческо: полчаса уже миновали, а пушки Джан-Марии по-прежнему безмолвствовали. Франческо не замедлил со смехом сказать об этом наёмникам, призвал разойтись с миром и добавил, что, по его разумению, пушки не заговорят ни сегодня, ни завтра, ни через неделю, если осада и продлится так долго.

И наёмники, успокоенные доводами Франческо, а ещё более — внезапным решением Каппоччо, потекли в столовую вкусить пищи, приготовленной фра Доминико, и запить её добрым вином.

Глава 20. ВЛЮБЛЁННЫЕ

— Как это письмо попало в ваши руки? — спросила Валентина Гонзагу, когда они спустились во двор, покинутый наёмниками.

— Оно было привязано к арбалетной стреле, упавшей на крепостную стену, когда я прогуливался там в одиночестве, — ответствовал Гонзага.

Самообладание уже полностью вернулось к нему. Он понимал, что ему грозит смертельная опасность, и, как это не покажется странным, охвативший его страх придал ему смелости.

Валентина посмотрела на него с подозрением, но лицо Франческо оставалось бесстрастным.

— Почему вы не отнесли письмо монне Валентине? — спросил он с лёгкой улыбкой.

Щёки придворного порозовели. Он нервно передёрнул плечами и заговорил звенящим от злости голосом.

— Вы, мессер, большую часть жизни провели в лагерях и казармах, и оттого вам не понять всей глубины оскорбления, нанесённого мне Джан-Марией. Вы, должно быть, даже представить себе не можете, как стыдно мне за то, что руки мои прикоснулись к этому мерзкому листку. Я потрясён до глубины души тем, что именно меня выбрал герцог для такой провокации. И уж наверное вам не понять, что более всего меня мучила невозможность отплатить ему сполна. А потому я сделал то, что считал единственно правильным. Смял это письмо и выбросил за стену, постаравшись выбросить из памяти его содержимое. Но ваши шпионы, мессер Франческо, оказались весьма проворны, а потому вы выставили меня на посмешище перед этой братией. Но цель вы преследовали благородную — спасти монну Валентину, и потому я молчал, когда письмо читали вслух.

Говорил он с такой искренностью, что убедил в своей невиновности и Валентину, и Франческо. Глаза девушки даже потеплели, и она уже корила себя за то, что в мыслях обозвала бедного Гонзагу предателем. Но Франческо оказался ещё более великодушным.

— Мессер Гонзага, я понимаю, чем были вызваны ваши колебания, и напрасно вы думаете, что я не способен оценить ваши чувства.

Он уже собирался добавить, что в следующий раз, когда Джан-Мария захочет возобновить переписку, письмо надобно прежде всего показать монне Валентине. Но передумал и со смехом предложил закончить пост и позавтракать, как только он снимет латы.

С тем он и откланялся, а Валентина в сопровождении Гонзаги направилась к столовой. Пытаясь загладить недавнюю подозрительность, Валентина теперь проявляла к нему особое благоволение.

Лишь на одного человека не произвела впечатление пылкая оправдательная речь Гонзага. Пеппе, самый мудрый из шутов, последовал за Франческо и, пока тот переодевался, выложил свои сомнения в искренности придворного. Но Франческо с порога отмёл их. И Пеппе не оставалось ничего другого, как сожалеть о том, что иной умник зачастую может потягаться глупостью с дураком.

Весь день Гонзага крутился вокруг Валентины. Утром беседовал с ней о поэзии, проявляя недюжинную эрудицию, чтобы показать, насколько он образованнее этого солдафона Франческо. Ближе к вечеру, когда жара спала и Франческо проверял, как замок готов к обороне, поиграл с Валентиной и её дамами в шары и уже окончательно пришёл в себя, убедившись, что худшее для него — подозрение в измене — миновало.

Утром Гонзага пребывал в отчаянии, видя, как рушатся его планы. Вечером же, после того как он целый день провёл в компании Валентины, находившей для него лишь добрые слова, Гонзага совсем расцвёл, убедив себя, что всё идёт, как и задумывалось с самого начала. И теперь, если не делать ошибок, он ещё сможет найти путь к сердцу красавицы. А шансы Франческо, полагал он, существенно уменьшились, ибо военные действия отодвигались на неопределённый срок, что подтверждалось посланием Джан-Марии, прибывшим с арбалетной стрелой. Удостоверившись, что заговор Гонзаги провалился, герцог сообщал, что не желает способствовать кровопролитию, которое замыслил безумец, называющий себя губернатором Роккалеоне, а потому не будет спешить с бомбардировкой, полагая, что голод заставит мятежный гарнизон открыть ворота.

Когда Франческо зачитал послание герцога наёмникам, в ответ раздался их радостный рёв. А уважение их к губернатору возросло во сто крат, ибо они на деле убедились в точности его предвидения. Веселье царило и за столом Валентины, но более всех радовался мессер Гонзага, надевший по такому случаю один из самых роскошных своих камзолов, из лилового бархата.

Франческо первым поднялся из-за стола, сославшись на неотложные дела, требующие его присутствия на крепостной стене. Валентина отпустила его, а потом сидела в задумчивости, не участвуя в светской беседе, которую поддерживал Гонзага, и не реагируя на спетый им сонет Петрарки. Едва ли словом обменялись они с Франческо с того сладостного мгновения, когда на крепостной стене они заглянули друг другу в душу, открыв тайну, неведомую остальным. Почему он больше не подошёл к ней, спрашивала себя Валентина. Но вспомнила, что Гонзага целый день вился возле неё, и поняла: получилось так, будто она сама избегала общения с Франческо. И от этой мысли девушка ещё более погрустнела.

Всё росло в ней желание быть рядом с Франческо, слышать его голос, видеть его взгляд — такой, каким он одарил её утром, когда в страхе за жизнь Франческо она пыталась отговорить его идти к наёмникам. Женщина более зрелая, более опытная продолжала бы выжидать, пока Франческо сделает первый шаг. Но Валентина, по своему простодушию, естественно, даже не подумала об этом, а тихонько встала, едва Гонзага допел последний куплет, и молча вышла из столовой.

Стояла чудесная ночь. Ароматы весенних цветов наполняли воздух, безоблачное небо сияло мириадами звёзд, а меж них величественно плыл полумесяц. Такая же луна, вспомнилось Валентине, была и в ту ночь, после их короткой встречи у Аскуаспарте. Направилась она к северной стене, на которую ушёл Франческо, и скоро увидела его, единственную живую душу на крепостной стене. Он стоял, облокотившись на один из гранитных зубцов, и смотрел на огни лагеря Джан-Марии. С непокрытой головой, лишь золотая сеточка тускло блестела в лунном свете. Она неслышно подошла вплотную.

— Предаётесь мечтам, мессер Франческо? — голосок её звенел, словно серебряный колокольчик.

— Эта ночь словно создана для того, чтобы помечтать. — Значит, она не ошиблась в своём предположении. — Но вы спугнули мои мечты.

— И вы сердитесь на меня, — опечалилась Валентина. — Ибо мечты эти, похоже, доставляли вам несказанное удовольствие, если ради них вы оставили… нас.

— Да, вы, конечно, правы. Мечтать всегда приятно. Но на этот раз сожалеть мне не о чем. Вы имели полное право прогнать их прочь, поскольку я мечтал о вас.

— Обо мне? — сердце её учащённо забилось, на щеках выступил румянец, и она возблагодарила ночь, укрывшую её своим крылом.

— Да, мадонна, о вас и нашей первой встрече в лесах у Аскуаспарте. Вы помните её?

— Да, да, — пылко ответила Валентина.

— И вы не забыли, как я поклялся быть вашим рыцарем и при необходимости защищать вас до последнего вздоха? Тогда мы и представить себе не могли, что мне выпадет такая честь.

Валентина не ответила, ибо мысли её вернулись к их первой встрече, которую она так часто вспоминала.

— Думал я и о Джан-Марии, решившемся на эту постыдную осаду.

— Вы… у вас нет дурных предчувствий? — Последние слова Франческо вызвали у неё лёгкое разочарование.

— Дурных предчувствий?

— Вы — здесь, и, значит, встали на сторону мятежницы.

Франческо весело рассмеялся, разглядывая серебрящуюся во рву воду.

— Мои дурные предчувствия относятся к тому времени, когда осада будет снята, и каждый из нас отправится своим путём. А насчёт того, чтобы организовывать оборону и по мере сил помогать вам… Нет, тут мне опасаться нечего. Наоборот, это самое чудесное приключение, дарованное мне судьбой. Я пришёл в Роккалеоне, чтобы сообщить о грозящей опасности, но глубоко в душе надеялся, что послужу вам не только посыльным, но и защитником.

— Не будь вас, мне уже пришлось бы сдаться.

— Возможно. Но пока я здесь, верх они не возьмут. Я с нетерпением жду вестей из Баббьяно. Если б я знал, что там происходит, то мог бы гарантировать, что осада продлится лишь несколько дней. Если Джан-Мария не вернётся домой, он потеряет свой трон. А после этого у вашего дяди пропадёт желание отдавать вас ему в жёны. Для вас, мадонна, это будет радостное событие. Для меня… увы! Так что мне нет никакого смысла приближать его.

Франческо смотрел в ночь, но голос его дрожал от бушующих в душе страстей. Валентина молчала, и, возможно, ободрённый её молчанием и дивным воспоминанием увиденного утром в глазах девушки, он продолжил:

— Мадонна, будь моя воля, я бы мечом прорубил дорогу через этот лагерь и увёз бы вас туда, где нет ни принцев, ни придворных. Но так как это нереально, дорогая мадонна, я бы хотел, чтобы осада длилась вечно.

И тут лёгким ветерком донёсся до него её шёпот.

— А может, и я хочу того же?

Франческо повернулся к девушке, его загорелая рука легла на белоснежные пальчики Валентины, покоящиеся на холодном граните зубца.

— Валентина! — он попытался встретиться с ней взглядом, но девушка не поднимала глаз. Франческо тяжело вздохнул, убрал руку, вновь уставился на лагерь Джан-Марии. — Простите, мадонна, и забудьте о той бестактности, что я позволил себе в своём безумии.

Долго они стояли в молчании, потом Валентина придвинулась к нему и прошептала:

— А если мне не за что прощать вас?

Франческо стремительно повернулся к ней, взгляды их встретились, и они не смогли оторвать друг от друга глаз. Лишь малое расстояние разделяло их лица. Потом Франческо покачал головой.

— Мне остаётся только сожалеть об этом, — голос его переполняла печаль.

— Но почему? — изумилась Валентина.

— Потому что я не герцог, мадонна.

— И что из этого? — воскликнула она и показала рукой на лагерь. — Вон где герцог. И какую бестактность, мессер, могла я обнаружить в ваших словах? Что мне до вашего титула? Для меня вы верный рыцарь, благородный дворянин, надёжный друг, пришедший на помощь в час беды. Или вы забыли, почему я воспротивилась решению дяди? Да потому, что я — женщина, и прошу от жизни не более того, что принадлежит мне по праву. Но и ни на йоту меньше!

Тут она замолчала, и вновь румянцем полыхнули её щёки, ибо она поняла, что сказала слишком много. Чуть отвернулась, вглядываясь в темноту. И услышала у своего уха страстный шёпот:

— Валентина, клянусь душой, я люблю вас.

От нахлынувших чувств у девушки чуть не подогнулись колени. Рука Франческо вновь легла на её руку.

— Но зачем мучить себя несбыточными надеждами? — уже более рассудительно продолжил Франческо. — Вскорости Джан-Мария снимет осаду и отбудет в Баббьяно. Вы обретёте желанную свободу. Куда вы поедете?

Валентина посмотрела на него, словно не понимая вопроса, в глазах её была тревога.

— Куда вы позовёте меня. Куда же ещё мне ехать?

Франческо даже вздрогнул. Такого ответа он не ожидал.

— Но ваш дядя…

— Разве я ему что-то должна? О, я думала над этим, и до… до сегодняшнего утра мне казалось, что выход у меня один — монастырь. Большую часть моей жизни я провела в монастыре святой Софьи, а то, что я увидела при дворе моего дяди, в Урбино, не влечёт меня. Мать-настоятельница меня любит и возьмёт к себе, если только… — тут Валентина посмотрела на него, и взгляд её не оставлял сомнений в том, что она отдаёт себя в его власть.

Голова у Франческо пошла кругом. Он уже не помнил о том, что она — племянница герцога Урбино, а он — граф Акуильский, пусть и дворянин, но далеко не столь высокого происхождения и, уж конечно, ей не пара.

Франческо повернулся к ней, руки его, помимо воли, а возможно, подчиняясь взгляду Валентины, легли ей на плечи. Сдавленно вскрикнув, он прижал девушку к груди. Она на мгновение застыла в его объятьях, потом подняла голову, а он, чуть наклонившись, поцеловал её в губы. Она не противилась, но и не затянула поцелуй, мягко отстранив его рукой. И Франческо, несмотря на охватившую его страсть, мгновенно повиновался.

— Милая! — воскликнул он. — Теперь ты моя, и я не отдам тебя ни Джан-Марии, ни всем герцогам мира.

Она приложила руку к его губам, чтобы заставить его замолчать. Франческо поцеловал ладошку, и Валентина со смехом опустила руку. А затем, всё ещё смеясь, она показала на лагерь Джан-Марии.

— Когда мы окажемся далеко-далеко отсюда, там, где нас не достанут ни власть Гвидобальдо, ни месть Джан-Марии, я буду твоей. Но пока мы должны заключить особое соглашение. Заботы у нас сейчас другие, и, расслабившись сегодня, я, наверное, отниму и у тебя силы, а вот этого нам и не нужно. Ибо только на тебя моя надежда, дорогой Франческо, верный мой рыцарь.

Он уже хотел ответить ей. Сказать, кто он и откуда. Но Валентина указала на подножие лестницы, где в лунном свете была видна мужская фигура.

— Сюда идёт часовой. Оставь меня, дорогой Франческо. Иди. Уже поздно.

Он низко поклонился, покорный, как истинный рыцарь, и ушёл. Душа его была полна любовью.

Валентина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за выступом стены. А затем глубоко вздохнула, благодаря небеса за то счастье, которое они даровали ей, облокотилась на гранит и всмотрелась в темноту. Щёки её горели, сердце гулко билось. Она засмеялась от переполняющей её радости. Лагерь Джан-Марии уже не пугал её, а вызывал разве что презрение. Да и чего бояться, когда у неё есть могучий рыцарь, готовый уберечь её от любой напасти.

Не без юмора оценивала она ситуацию, в которой оказалась. Джан-Мария явился к Роккалеоне с войском, чтобы принудить её стать его женой. Но добился лишь того, что она попала в объятия другого мужчины, чьи достоинства смогла оценить лишь благодаря осаде. Ночной аромат, лёгкий ветерок, овевающий разгорячённые щёки, — не в осаждённом замке находилась она, а в самом раю. Монна Валентина запела, но, увы, какой же рай может обойтись без змея, неслышно подкравшегося и зашипевшего под ухом. И заговорил змей голосом Ромео Гонзаги.

— Меня радует, мадонна, что хоть у одного человека в Роккалеоне достаёт мужества петь.

Валентина вздрогнула от неожиданности, повернулась. Взглянула в его злое лицо и даже встревожилась. Посмотрела туда, где лишь недавно стоял часовой. Но ни души не было ни на крепостной стене, ни у лестницы. Лишь она и Гонзага.

Напряжённую тишину нарушали лишь рёв горного потока во рву да окрики охранников в лагере Джан-Марии: «Chi va la?»[30] Валентина подумала о том, мог ли слышать Гонзага её разговор с Франческо и много ли он увидел.

— Однако, Гонзага, и вы пели, когда я ушла из столовой.

— Чтобы обниматься под луной с этим ничтожеством, бандитом, головорезом!

— Гонзага! Как вы смеете?

— Смею? — передразнил он Валентину вне себя от гнева. — А как же вы, племянница Гвидобальдо да Монтефельтро, благородная дама из рода Ровере посмели прийти в объятья безродного мужлана, солдафона? Но вы ещё в чём-то упрекаете меня, вместо того чтобы сгореть от стыда.

— Гонзага, — теперь и её голос дрожал от ярости, — оставьте меня немедленно, а не то я прикажу всыпать вам плетей.

Мгновение, словно зачарованный, он смотрел на Валентину. Затем воздел руки к небесам и безвольно уронил их. Пожал плечами, недобро рассмеялся.

— Зовите ваших людей. Пусть они выполнят ваш приказ. Забьют меня плетьми до смерти. Хорошая мне будет награда за всё то, что я сделал для вас, за то, что рисковал жизнью. Наверное, мне не следовало ждать от вас ничего иного!

Валентина тщетно пыталась взглянуть ему прямо в глаза.

— Мессер Гонзага, я не отрицаю, что вы верно служили мне, когда готовили побег из Урбино…

— К чему об этом говорить? — фыркнул он. — Вы использовали меня, пока другой не предложил вам свои услуги, не завоевал ваше расположение и не стал командовать всем замком. К чему вспоминать былое?

— К тому, что я теперь расплатилась с вами за вашу службу, — резко ответила Валентина. — Вы берёте плату упрёками, а оскорблениями испытываете теперь моё терпение.

— Удобная же у вас логика. Меня отбросили, как старую одёжку. А расплатились с одёжкой тем, что долго носили её, пока она не изорвалась.

Тут она подумала, что в словах Гонзаги есть доля правды. Возможно, она обошлась с ним излишне сурово.

— Вы полагаете, Гонзага, — тон её чуть смягчился, — что ваша служба даёт вам право оскорблять меня и рыцаря, который служил мне не хуже вас, и…

— Что же он такого сделал по сравнению со мной? В чём он превзошёл меня?

— Но когда наёмники взбунтовались…

— Ба! Вот об этом не надо. Тело Господне! Это его профессия — держать в страхе этих свиней. Он сам — один из них. А разве можно сравнить риск, которому подвергается он, взяв вашу сторону, с тем, что могу потерять я?

— В случае нашего поражения он может расстаться с жизнью, — сухо ответила Валентина. — Можете ли вы лишиться большего?

— В случае поражения, да, — отмахнулся Гонзага. — Это ему дорого обойдётся. Но если дела наши пойдут хорошо и герцог снимет осаду, ему больше нечего бояться. Я же — другое дело. Как бы ни закончилась осада, мне никуда не скрыться от мести Джан-Марии и Гвидобальдо. Они знают о моей роли в этом деле. Знают, что я помогал вам и что без меня вам не удалось бы организовать оборону замка. И чем бы ни обернулось будущее для вас или этого мессера Франческо, мне рассчитывать не на что.

Валентина глубоко вздохнула, прежде чем задать очевидный вопрос.

— Но… разве вы не задумывались, какие могут быть последствия, прежде чем принять участие в этом деле, прежде чем уговаривать меня решиться на такой шаг?

— Да, задумывался, — мрачно признал Гонзага.

— Так что теперь жаловаться?

Он ответил предельно откровенно. Прямо заявил, что любовь к ней толкнула его на такой шаг, да и она сама давала понять, что его любовь не безответна.

— Я давала понять, что люблю вас? — ахнула Валентина. — Матерь Божья! Да чем же, скажите на милость?

— Добрым отношением. Вы столько раз говорили, что вам нравится моя компания. А как вы хвалили песни, которые я слагал в вашу честь! И разве не ко мне обратились вы в час беды?

— Какой же вы наивный, Гонзага! — покачала головой Валентина. — Неужели доброго слова, улыбки, похвалы песне достаточно для того, чтобы считать женщину влюблённой в вас? Да, я действительно обратилась к вам в час беды, как вы справедливо напомнили мне об этом. Но разве истинный кавалер расценивает просьбу беспомощной женщины как знак любви? Предположим, что это так. Но ведь и ваша любовь ко мне не спасёт вас, если дело примет плохой оборот. Даже если бы я благосклонно приняла ваши ухаживания, вы не избежали бы мести моего дяди и Джан-Марии. Наоборот, они ещё более обозлились бы на вас.

И вновь он не стал юлить, ответив, что ему бы ничего не грозило, стань он её мужем.

Тут Валентина громко рассмеялась.

— Да как вам такое могло прийти в голову?

Гонзага оскорбился. Шагнул к Валентине.

— Скажите, мадонна, а чем Ромео Гонзага хуже безродного авантюриста?

— Подумайте сами.

— О чём тут думать? Ответьте мне, монна Валентина. Отчего я, сжигаемый любовью к вам, недостоин вас, а вот поцелуи этого затянутого в железо и кожу бандита вы принимаете с охотой? Странно мне всё это.

— Трус! — вскричала выведенная из себя Валентина. — Собака! — и под её мечущим молнии взглядом мужество Гонзаги растаяло, словно льдинка на ярком солнце. Девушка же взяла себя в руки и уже ровным голосом добавила, что к утру он должен покинуть Роккалеоне. — Воспользуйтесь ночной тьмой и перехитрите патрули Джан-Марии. Оставаться здесь я вам не позволю.

Вот тут Гонзагу обуял страх. Но, надо отдать ему должное, не за своё будущее. Он понял, что, только оставшись в замке, сможет отомстить Валентине за такое отношение к нему. Да, один заговор провалился. Но воображение у него богатое, и он сможет придумать, как открыть Джан-Марии ворота Роккалеоне. А уж тогда за него отомстят! Валентина тем временем отвернулась от Гонзаги, считая разговор оконченным. Но придворный упал на колени, умоляя выслушать его в последний раз.

И девушка, уже сожалея о суровом приговоре и думая, что причина запальчивости Гонзаги лишь ревность, согласилась.

— Не делайте этого, мадонна, — по его тону чувствовалось, что он вот-вот разрыдается. — Не отсылайте меня прочь. Если мне суждено умереть, пусть это случится в Роккалеоне, который я буду защищать до последней капли крови. Но только не отдавайте меня в лапы Джан-Марии. Он повесит меня за мои прегрешения. Пусть немного, но я помогал вам, а если и обезумел, столь неподобающе говоря с вами, то лишь от любви, любви к вам и подозрительности к этому человеку, которого не знаем ни вы, ни я. Мадонна, пожалейте меня. Позвольте остаться в Роккалеоне.

Валентина смотрела на него сверху вниз, раздираемая жалостью и презрением. Жалость победила, и девушка предложила Гонзаге подняться.

— Идите, Гонзага. Отправляйтесь к себе, и будем надеяться, что сон прояснит ваш разум. Мы забудем всё, сказанное здесь, при условии, что более вы об этом не заикнётесь.

Лицемер склонился до земли, схватил край её платья, поднёс к губам.

— Пусть Господь Бог навсегда сохранит ваше чистое и доброе сердце. Я знаю, что не заслужил вашей милости. Но я отблагодарю вас, мадонна, — последняя его фраза казалась очень искренней, но он вкладывал в неё иной смысл.

Глава 21. КАЮЩИЙСЯ ГРЕШНИК

Неделя прошла мирно. Столь мирно, что лагерь Джан-Марии с сотней солдат и десятком орудий казался скорее миражом, чем реальностью.

Бездействие раздражало графа Акуильского, как и отсутствие известий от Фанфуллы. Ему очень хотелось знать, что же происходит в Баббьяно, если Джан-Мария может позволить себе целую неделю торчать у замка, словно в его распоряжении ещё не один месяц. Разгадка была проста, но если б он знал, что терпением герцога он обязан Гонзаге. Ибо придворный изыскал возможность послать ещё одну весточку в лагерь Джан-Марии, подробно изложив, как и почему провалился его заговор. Далее он настойчиво убеждал герцога не спешить, ибо надеялся предложить новый план, успех которого позволил бы тому занять замок без единого выстрела. Похоже, написал он достаточно убедительно, ибо солдаты Джан-Марии не готовились к штурму, не намеревались бомбардировать Роккалеоне. Но, несмотря на смелое обещание, придумать ничего путного за эту неделю Гонзага так и не смог.

Одновременно он всеми силами пытался вновь завоевать доверие Валентины. Наутро после бурного объяснения с девушкой он исповедовался у фра Доминико и принял причастие. И потом каждое утро являлся к мессе, так что монах начал ставить его набожность в пример остальным. Перемена эта не осталась без внимания Валентины, которая воспитывалась в монастыре, а потому считала утреннюю молитву неотъемлемой частью каждого дня. И внезапно проснувшаяся в Гонзаге любовь к Богу несомненно говорила о том, что и он сам после той ночи стал другим человеком. А исповедь и причастие прямо свидетельствовали о его раскаянии, причём раскаянии искреннем, как полагала Валентина, объясняя только этим его ежедневное присутствие на утренней молитве.

А потом девушка стала задаваться вопросом, так ли велик его грех, и пришла к выводу, что немалая вина лежит и на ней. Смирение Гонзаги убедило её и в том, что он более не перейдёт границ приличия, а потому она вновь подарила ему свою благосклонность. И мало-помалу их дружеские отношения полностью восстановились. Валентина полагала, что теперь её доброта не будет истолкована превратно.

В этом она не ошиблась: Гонзага более не позволял оптимизму и тщеславию убаюкать себя ложными надеждами. Теперь-то он знал истинную цену её поведению, всё более укрепляясь в стремлении отомстить, однако внешне держался куда как пристойно, и с лица его ни на миг не сходила улыбка.

Не ограничившись сближением с Валентиной, Гонзага попытался подобрать ключик и к Франческо. И вскоре уже никто в Роккалеоне, не исключая и гиганта Фортемани, не славил рыцаря так часто и с таким восторгом, как мессер Гонзага. Валентина, видя всё, решила, что Гонзага и этим искупает свой грех, и прониклась к нему ещё большим расположением. Проницательный, достаточно хорошо знающий женское сердце, наш Ромео отлично сознавал, что для Валентины похвала её возлюбленному дороже любой другой.

Короче, за неделю Гонзага вновь завоевал всеобщее доверие и любовь. Он как бы родился заново, и лишь Пеппе со всё возрастающим подозрением думал о причинах столь разительных перемен. Он не мог заставить себя поверить, что причина тому — объяснение с Валентиной. Человек — не кокон, способный в одночасье превратиться из мерзкой гусеницы в очаровательную бабочку. А потому он постоянно ждал подвоха от весёлого, ежесекундно улыбающегося, готового всем услужить Гонзаги, и теперь уже неустанно следил за ним. Но слежка эта тоже не осталась незамеченной, а потому однажды Гонзаге удалось обмануть бдительность горбуна и отправить Джан-Марии письмо с описанием нового плана захвата Роккалеоне.

Идея пришла ему в голову внезапно, во время воскресной мессы. Монна Валентина настаивала, чтобы по святым дням на службу в часовню собирался весь гарнизон, за исключением единственного часового, и Франческо добился этого от солдат после продолжительных уговоров. В эти полчаса вполне можно открыть ворота и впустить в замок осаждающих, решил Гонзага. Аккурат на следующую среду приходился праздник тела Христова[31]. О лучшем случае не приходилось и мечтать.

Стоя на коленях и вроде бы истово молясь, Гонзага обдумывал дьявольский замысел. Единственного часового он мог подкупить, а в случае неудачи — заколоть. Однако он быстро понял, что одному ему мост не опустить, да и скрип цепей мог вызвать тревогу. Но оставалась железная дверца в башне над мостом. От Джан-Марии требовалось лишь соорудить лёгкий подвесной мост, перекинуть его через ров, и путь в замок открыт.

После мессы Гонзага удалился в свою комнату и до малейших подробностей изложил на бумаге свой план. Письмо привязал к арбалетной стреле и, улучив удобный момент, отправил его с крепостной стены. А затем дождался подтверждения Джан-Марии о том, что его план принят, — об особом сигнале на этот случай также говорилось в письме.

Но ещё больше возблагодарил Джан-Мария Господа Бога за ниспосланного ему союзника, предложившего-таки безупречный план взятия Роккалеоне, на следующий день, получив пренеприятные известия из Баббьяно. Подданные его, взволнованные слухами о Чезаре Борджа, собирающем войска для нападения на герцогство, и отсутствием Джан-Марии, могли восстать с минуты на минуту. В городе была образована сильная партия, лидеры которой вывесили на воротах дворца прокламацию с предупреждением, что свергнут Джан-Марию, если тот в течение трёх дней не вернётся для организации обороны герцогства, а также обратятся к Франческо дель Фалько, графу Акуильскому, известному своим патриотизмом и боевыми заслугами, с просьбой принять герцогскую корону и защитить их от могущественного врага.

Прочитав прокламацию, которую привёз Альвари, Джан-Мария поначалу обезумел от ярости. Но потом успокоился. Гонзага обещал сдать Роккалеоне в среду. Да, у него было время сначала обвенчаться с Валентиной, пусть и против её воли, а потом галопом мчаться в Баббьяно. Он успеет туда в срок, назначенный ему его подданными.

Он рассказал обо всём Гвидобальдо и попросил прислать священника, который скрепил бы его союз с Валентиной прямо у замка. Гвидобальдо идея эта не понравилась. Он полагал, что церемонию бракосочетания необходимо провести в Урбино, а венчать их должен кардинал. Джан-Марии на этот раз хватило ума сдержать резкий ответ, уже готовый сорваться с его губ: возражения герцогу Урбино в этом вопросе означали бы конец их союза. Во-первых, Гвидобальдо никому не позволял помыкать собой, во-вторых, понимал, что Джан-Мария куда больше нуждался в союзе с ним, чем он — с Баббьяно. Обо всём этом успел подумать Джан-Мария, а потому обратился к Гвидобальдо не с требованием, а с просьбой, особо подчеркнув, что счёт идёт на часы и задержка с бракосочетанием может привести к нежелательным осложнениям. И он смирением склонил на свою сторону Гвидобальдо, признавшего, что в силу сложившихся обстоятельств надобно отказаться от пышных церемоний.

Договорившись с Гвидобальдо, Джан-Мария ещё раз благословил изобретательность Гонзаги, ибо, не будь его, герцогу пришлось бы штурмовать замок, что привело бы к многочисленным жертвам, но не гарантировало бы успеха.

А Гонзагу тревожило лишь одно — решительность Франческо и его изобретательный ум, способный найти выход из самого сложного положения. Но звёзды, похоже, изо всех сил старались помочь придворному, а потому, неожиданно для него самого, вложили ему в руки мощное оружие.

Так уж получилось, что не только Альвари прибыл из Баббьяно под стены Роккалеоне. На закате дня к замку прискакал Дзаккарья, второй слуга Франческо дель Фалько. Ему пришлось затаиться в лесу, дожидаясь темноты. Но и потом пробраться к крепостным стенам оказалось совсем непросто.

И лишь во втором часу ночи, когда тяжёлые облака скрыли луну, а дело шло к грозе, часовой на восточной стене услышал, как плещется вода во рву, и, приглядевшись, увидел плывущего к замку человека. Оклик его остался без ответа, а потому он повернулся, чтобы поднять тревогу и нос к носу столкнулся с Гонзагой, вышедшим на стену прогуляться перед сном.

— Ваша светлость, — воскликнул часовой. — Кто-то переплывает ров.

— Правда? — Гонзага сразу вообразил, что Джан-Мария решился на ночной штурм. — Измена?

— Об этом я и подумал!

Вдвоём они склонились над парапетом и из чернильной тьмы до них донеслось: «Эй, наверху!»

— Кто ты? — выдохнул в ответ Гонзага.

— Друг. Гонец из Баббьяно с письмами к графу Акуильскому. Сбрось мне верёвку, приятель, а не то я утону.

— Что ты несёшь, болван! — отрезал Гонзага. — Нет в Роккалеоне никакого графа.

— Есть, есть, — возразили внизу. — Мой господин, Франческо дель Фалько, здесь, в замке. Бросай верёвку.

— Фран… — и Гонзага замолчал, словно железные пальцы сжали ему горло. Повернулся к часовому. — Найди верёвку. Во дворе, болван!

И через минуту после возвращения часового Дзаккарья стоял на крепостной стене Роккалеоне. С его одежды потоками стекала вода, собираясь лужицей у ног.

— Сюда, — и Гонзага повёл слугу к арсеналу, где горел фонарь. При его свете придворный оглядел пришельца, а затем велел часовому выйти за дверь, но держаться поблизости.

Приказ этот удивил Дзаккарью. Он-то рассчитывал на более тёплый приём, ибо рисковал жизнью, пробираясь в замок.

— Где мой господин? — осведомился он, гадая, какой пост занимает в Роккалеоне этот разодетый щёголь.

— Так твой господин — Франческо дель Фалько? — спросил Ромео Гонзага.

— Да, мессер. Я служу ему уже десять лет. Я привёз ему письма от мессера Фанфуллы дельи Арчипрети. Их нужно срочно передать ему. Вы отведёте меня к мессеру Франческо?

— Вы промокли до нитки, — участливо проворковал Гонзага. — И можете умереть от простуды, заставив нас искренне сожалеть, ибо только настоящий храбрец может прорваться сквозь кордоны Джан-Марии, — он открыл дверь, кликнул часового. — Отведи его наверх и найди ему сухую одежду, — и Гонзага указал на верхний этаж башни, где действительно хранилась амуниция.

— А письма! — воскликнул Дзаккарья. — Они срочные, а я и так задержался в ожидании темноты.

— Но уж несколько минут ничего не решат, так что тебе сначала надобно переодеться. Пусть письма подождут ещё немного, но зато ты останешься жив и здоров.

— Мессер Арчипрети приказал мне не терять ни секунды!

— Понятно, понятно, — кивнул Гонзага. — Тогда давай письма сюда, и я отнесу их господину графу, пока ты будешь переодеваться.

Дзаккарья замялся. Но посчитал, что от столь заботливого господина, да ещё с таким честным лицом и невинным взглядом, не стоит ждать подвоха. А потому снял шапку и достал из неё запечатанный конверт. Передал Гонзаге и в сопровождении часового направился к двери. Гонзага вышел следом, а затем вновь подозвал к себе часового.

— Вот тебе дукат. Сделай, что я тебе скажу, и получишь вдвое больше. Задержи его в башне до моего возвращения. И никто не должен ни слышать, ни видеть его.

— Хорошо, ваша светлость, но может прийти капитан и поднять шум, не обнаружив меня на посту.

— Об этом я позабочусь. Скажу мессеру Фортемани, что послал тебя с важным заданием, и попрошу заменить тебя. На эту ночь ты освобождён от караульной службы.

Часовой поклонился и двинулся к пленнику: именно так он относился теперь к Дзаккарье.

Гонзага нашёл Фортемани в караулке и сказал ему всё то, что и часовому.

Эрколе аж взвился от негодования.

— По какому праву вы это сделали? Кто разрешил вам менять часового? Святой Боже! А если на замок нападут, пока часовой будет искать для вас конфетницу или книгу стихов?

— Вы забываете, с кем… — с достоинством начал Гонзага.

— Дьявол вас побери! — взревел Фортемани. — Погодите, вот узнает об этом губернатор.

— Ну зачем же так, — от злости Гонзага не осталось и следа, ибо он не на шутку встревожился. — Мессер Эрколе, ну будьте благоразумны, умоляю вас. Стоит ли поднимать тревогу и беспокоить монну Валентину из-за такого пустяка. Да над вами будут смеяться.

— Да? — вот этого Фортемани никак не хотелось. Он на мгновение задумался и пришёл к выводу, что действительно раздувал из мухи слона. — Эй, Авентано. Бери алебарду и отправляйся на восточную стену. Как видите, мессер Гонзага, я выполняю ваше пожелание. Но мессер Франческо обо всём узнает, когда будет обходить посты.

Гонзага ушёл. До обхода оставался ещё час. Достаточно большой срок, чтобы найти оправдание своим поступкам.

Из караулки придворный прямиком направился в свою комнату. Закрыл дверь, зажёг свечу, положил конверт на стол и долго смотрел на большую красную печать.

Вот оно, значит, как! Странствующий рыцарь, низкого, как он полагал происхождения, на поверку оказался знаменитым графом Акуильским, любимцем Баббьяно, чья слава гремела от Сицилии до Альп. А он даже не подозревал об этом. Похоже, у него не всё в порядке с головой. Ведь он слышал достаточно историй о подвигах этого кондотьера, идеала итальянского дворянства. И мог бы догадаться, с кем столкнула его судьба в Роккалеоне. Но какова цель его пребывания в замке? Любовь к Валентине или?.. Задумавшись, Гонзага попытался припомнить, что же ему известно о политической ситуации в Баббьяно. И внезапно его глаза зажглись победным огнём. А не придумана ли эта осада для того, чтобы захватить трон Баббьяно, на который — до него доходили такие слухи — посягал Франческо дель Фалько? Если так, то самое время изобличить его! Для Валентины это будет жестоким ударом! Письмо лежало перед ним. Похоже, в нём содержались ответы на все мучившие его вопросы. Что же писал Фанфулла, приятель графа?

Гонзага взял письмо в руки, тщательно осмотрел печать. Затем вытащил кинжал. Нагрел лезвие свечой, осторожно подсунул кинжал под печать и вскрыл конверт. Развернул письмо, начал читать, и глаза его округлились от изумления, а руки задрожали. Он уселся поудобнее, пододвинул свечу и прочитал письмо ещё раз:

«Господин мой, дорогой граф!

Я не писал вам до тех пор, пока ситуация в Баббьяно не прояснилась окончательно. За несколько часов до отъезда Дзаккарьи гонец повёз Джан-Марии ультиматум. Или тот возвращается в Баббьяно в течение трёх дней, или остаётся без короны, которую его подданные намерены предложить вам, для чего отправят послов в Л'Акуилу, где вы, по их убеждению, находитесь. Поэтому, господин мой, тиран теперь полностью в вашей власти. Как действовать, решать вам. А я могу лишь порадоваться, что оборона Роккалеоне принесла свои плоды, и, надеюсь, вы получите давно заслуженную вами награду. Народ в Баббьяно возбуждён до крайности и не видит иного выхода, кроме как короновать вас на герцогство.

Нам стало известно, что Чезаре Борджа собирает войска для вторжения в Баббьяно, и продолжающееся отсутствие Джан-Марии в такой час ещё более усугубляет ситуацию. Горожане не видят дальше своего носа и не понимают, сколь выгоден для Баббьяно союз с Урбино. Да хранит Господь вашу светлость.

Ваш верный слуга,

Фанфулла дельи Арчипрети».

Глава 22. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

— Франческо, — имя это Валентина произносила с видимым удовольствием, — отчего ты так хмуришься?

В столовой они остались вдвоём, остальных Валентина отпустила, и по-прежнему сидели за столом, за которым и ужинали.

Франческо поднял голову, чёрные его глаза переполнились нежностью.

— Меня тревожит отсутствие новостей из Баббьяно, — признался он. — Я-то думал, что Чезаре Борджа подвигнет подданных Джан-Марии на решительные действия. И хотелось бы знать, что там творится.

Валентина встала, подошла к нему, положила руку на плечо, улыбнулась.

— Зачем тревожиться из-за такого пустяка? Не ты ли неделю назад мечтал о том, чтобы осада длилась целую вечность.

— Не думай, что я переменился в этом, любимая, — он поцеловал нежные пальчики, покоящиеся у него на плече. — Благодаря тебе жизнь моя стала совсем иной. Но всё же хочется получить весточку из Баббьяно.

— Но зачем желать невозможного? — воскликнула Валентина. — Каким образом можем мы узнать о происходящем в мире?

Франческо задумался над ответом. Несколько раз за прошедшую неделю он порывался открыться Валентине, но сдерживался, дожидаясь более удобного случая. И вот решил, что миг этот настал. Она полностью доверяла ему, а посему не было смысла и далее хранить молчание. Возможно, он и так слишком долго тянул с признанием. Он уже открыл было рот, чтобы заговорить, но Валентина метнулась к окну, услышав чьи-то торопливые шаги. Через секунду распахнулась дверь, и на пороге возник Гонзага.

Он взглянул на Валентину, на Франческо, который сразу отметил, что щёки придворного побледнели, а глаза блестят, как при лихорадке.

— Монна Валентина, — не закрыв за собой дверь, заговорил Гонзага. Голос его подрагивал, — мне надобно вам кое-что сообщить. Мессер… Франческо, вас не затруднит оставить нас наедине? — и он красноречиво глянул на открытую дверь.

Франческо в недоумении поднялся, вопросительно посмотрел на Валентину, желая знать, подчиняться ему или нет.

Девушка нахмурилась.

— Что именно вы хотите мне сообщить, мессер?

— Дело сугубо личное и очень важное, мадонна.

Валентина повернулась к Франческо, и по выражению её лица он понял, что она извиняется за придворного, но просит оставить их вдвоём. Граф тут же кивнул.

— Я буду у себя, мадонна, пока не придёт время обойти посты, — и с тем вышел.

Гонзага плотно закрыл за ним дверь, а затем приблизился к столу и встал напротив Валентины. Печально вздохнул.

— Мадонна, я молил бы Бога, чтобы слова, которые я сейчас произнесу, сорвались бы с губ другого человека. Ибо теперь, в свете того, что произошло в Роккалеоне, вы можете подумать, что мною движет жажда мести.

Валентина никак не могла взять в толк, к чему он клонит.

— Вы тревожите меня, мой добрый Гонзага, — но на губах её продолжала играть улыбка.

— Увы! Вышло так, что говорить придётся мне. Я раскрыл измену, гнездящуюся в вашем замке.

Валентина более не улыбалась. По тону Гонзаги она поняла, что дело серьёзное.

— Измену? — эхом отозвалась она. — И кто же намерен нас предать?

Замявшись, Гонзага всплеснул руками.

— Не присесть ли вам, мадонна?

Она послушно опустилась на стул, не отрывая глаз от лица Гонзаги.

— Вы тоже сядьте и расскажите мне обо всём.

Гонзага пододвинул стул, расположился напротив Валентины, глубоко вздохнул.

— Доводилось ли вам слышать о графе Акуильском?

— Конечно, как и всем. Самый знаменитый рыцарь Италии, слава его гремит повсюду.

— Знаете ли вы, как относятся к нему жители Баббьяно?

— Насколько мне известно, они готовы носить его на руках.

— И вы, разумеется, знаете, что он — претендент на трон Баббьяно, ибо доводится кузеном Джан-Марии.

— Их близкое родство ни для кого не составляет тайны. А вот о том, что он претендует на трон Баббьяно, я слышу впервые. Но не отклонились мы в сторону?

— Отнюдь, мадонна. Мы идём к цели напрямик, кратчайшим путём. Поверите ли вы мне, если я скажу, что здесь, в Роккалеоне, находится агент графа Акуильского, который в его интересах старается затянуть осаду на как можно более долгий срок?

— Гонзага… — Валентина уже догадалась, что за этим последует, но Гонзага впервые в жизни позволил себе прервать её.

— Подождите, мадонна. Пожалуйста, выслушайте меня до конца, ибо это не просто слова. У меня есть чем их доказать. Этот агент среди нас, и истинная его цель — затягивать и затягивать осаду, для чего он и организовал надёжную защиту замка. Терпение жителей Баббьяно на исходе, и перед лицом угрозы, исходящей от Чезаре Борджа, они вот-вот предложат трон графу Акуильскому.

— Где вы услышали эту грязную сплетню? — Валентина покраснела от негодования, глаза её полыхнули огнём.

— Мадонна, — Гонзага сочувственно покачал головой, — то, что вы назвали сплетней, доказанный факт. Я не стал бы беспокоить вас плодами досужих размышлений. У меня есть доказательство того, что цель графа Акуильского почти достигнута. Джан-Мария получил ультиматум от своих подданных: если в течение трёх дней он не прибывает в столицу, они направляют делегацию в Л'Акуилу, дабы просить графа короноваться на трон Баббьяно.

Валентина поднялась, уже совладав с гневом. Голос её зазвучал ровно, спокойно.

— Где это доказательство? А впрочем, не надо. Каким бы оно ни было, что оно мне докажет? То, что вы сказали о Баббьяно, скорее всего, правда. И наше сопротивление Джан-Марии может привести к тому, что он потеряет герцогство, а граф Акуильский его приобретёт. Но чем вы докажете вашу ложь, утверждая, что мессер Франческо — агент графа. Это ложь, Гонзага, и вы понесёте за неё должное наказание.

Она замолчала, ожидая ответа, но Гонзага не дрогнул, не запросил пощады. Наоборот, продолжал гнуть своё.

— Мадонна, ваши жестокие слова не ранили меня, поскольку других я и не ожидал. Но, когда вам станет известно то, что уже знаю я, вы поймёте, что поторопились с вынесением приговора. Сейчас вы думаете, что я пришёл сюда, затаив в душе зло на мессера Франческо. Нет, мадонна, я не держу на него зла, но мне приходится сожалеть, что я разочарую вас, открою вам глаза на то, как он использовал вас ради достижения собственных целей. Подождите, мадонна. Тем более что я действительно отклонился от истины, назвав мессера Франческо агентом графа Акуильского.

— Ага? Так вы уже отказываетесь от своих слов?

— Только в этом, не более того. Он — не агент, потому что… — Гонзага глянул в потолок, опять тяжело вздохнул и закончил. — Потому что он и есть сам Франческо дель Фалько, граф Акуильский.

Кровь отхлынула от лица Валентины, щёки её побледнели, она наклонилась вперёд, на мгновение задумалась, а затем буквально пронзила Гонзагу огненным взглядом.

— Это ложь! Ложь, за которую вас следует выпороть.

Гонзага пожал плечами и положил на стол письмо Франческо.

— Вот, мадонна. Надеюсь, здесь вы найдёте доказательства моей правоты.

Валентина холодно глянула на письмо. Вначале она хотела кликнуть Фортемани и распорядиться всыпать Гонзаге плетей, но женское любопытство взяло вверх.

— Что это? — бесстрастно спросила она.

— Письмо, которое принёс человек, этой ночью переплывший ров. Я приказал запереть его в арсенальной башне. Написано оно Фанфуллой дельи Арчипрети, адресовано графу Акуильскому. Если память вернёт вас в некий день под Аскуаспарте, вы, возможно, вспомните, что Фанфулла — тот самый дворянин, что ходил в монастырь с фра Доминико и обращался к мессеру Франческо, как к своему господину.

Валентина вспомнила и тот день, и сегодняшние слова Франческо о том, что он с нетерпением ждёт вестей из Баббьяно. Вспомнила она и свой последний вопрос, каким образом он рассчитывает получить весточку из Баббьяно, сидя в осаждённом замке, ответить на который Франческо помешал приход Гонзага. Кстати, Франческо чуть замешкался с ответом. Валентину словно обдало холодом. О, это невозможно, абсурдно! И тем не менее она взяла письмо. Начала читать, сдвинув брови, под пристальным взглядом Гонзаги.

Читала она медленно, закончив, долго молчала, глядя на подпись, сравнивая содержимое письма с тем, что сказал ей Гонзага, и не находя даже намёка на несоответствие.

У Валентины защемило сердце. Мужчина, которому она доверилась, герой, грудью вставший на её защиту, на поверку оказался дешёвым интриганом, преследующим собственные цели, использующим её как пешку в своей игре. Но она вспомнила, как он держал её в объятьях, как целовал, и не смогла заставить себя поверить в его предательство.

— Это заговор, направленный против невиновного. Ваша дьявольская выдумка, мессер Гонзага. Ложь!

— Мадонна, человек, который привёз письмо, всё ещё под стражей. Вызовите к себе его и мессера Франческо. Или допросите одного и узнайте, кто его господин? Если же письмо не кажется вам убедительным доказательством, давайте обратимся к другим фактам. Почему он лгал вам? Почему назвался Франческо Франчески? Почему убеждал вас, вопреки логике, остаться здесь, когда привёз известие о решении Джан-Марии осадить Роккалеоне? Если бы он действительно хотел послужить вам, то предоставил бы в ваше распоряжение собственный замок в Л'Акуиле, оставив Джан-Марии пустое гнездо, как, собственно, я и советовал.

Валентина не знала, что и ответить, а Гонзага стоял на своём.

— Говорю вам, мадонна, никакой ошибки тут нет. Мои слова — истинная правда. И если вы отдадите ему это письмо, он не будет сидеть здесь ещё три дня, а завтра утром тихонько ускользнёт, чтобы к исходу третьего дня прибыть в Баббьяно и заполучить корону, столь легко утерянную его кузеном. Святой Боже! Да не было ещё на земле человека, составившего столь изощрённый план и хладнокровно доведшего дело до логического конца.

— Но… — Валентина запнулась, — в ваших выводах вы исходите из того, что мессер Франческо — граф Акуильский. Может… может, письмо направлено другому человеку?

— Так прикажите привести сюда и посыльного, и графа.

— Графа? — повторила она. — Вы имеете в виду мессера Франческо? — По телу её пробежала дрожь. — Нет, я не хочу более видеть его лицо.

Радостно сверкнули глаза Гонзаги, но усилием воли он подавил рвущееся наружу ликование.

— Но сначала необходимо развеять последние сомнения, — Гонзага встал. — Я попросил Фортемани привести Ланчотто. Он уже ждёт. Могу я позвать его?

Валентина молча кивнула, Гонзага открыл дверь и кликнул Фортемани.

— Я здесь, — донеслось из зала приёмов.

— Приведите Ланчотто, — скомандовал придворный.

Вошёл слуга Франческо, в немалой степени удивлённый происходящим. Допрос повела Валентина, ледяным, внушающим страх голосом.

— Скажи мне, и не вздумай лгать, если тебе дорога жизнь, как зовут твоего господина.

Ланчотто глянул на цинично улыбающегося Гонзагу.

— Отвечай мадонне. Назови имя и титул твоего господина.

— Но, госпожа…

— Отвечай, отвечай! — и маленькие кулачки Валентины забарабанили по столу.

— Мессер Франческо дель Фалько, граф Акуильский.

Не рыдание — смех вырвался из груди Валентины. Глаза Эрколе Фортемани широко раскрылись от изумления, и он, наверное, сам кое о чём бы спросил Ланчотто, но Гонзага приказал ему привести из арсенальной башни часового и человека, оставленного под его охраной.

— Я хочу внести полную ясность, мадонна, — добавил он.

Они ожидали в молчании. Присутствие Ланчотто мешало им продолжить разговор.

Эрколе привёл часового и Дзаккарью, уже переодевшегося в сухое. Не успела Валентина задать вопроса, как слуги Франческо поздоровались друг с другом.

Гонзага повернулся к Валентине. Та сидела, склонив голову, в глазах её застыла невыносимая тоска. И тут же послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, в столовую вошёл Франческо, за ним по пятам следовал Пеппе. Гонзага отступил на шаг, на лице его отразилась тревога.

Дзаккарья же, наоборот, выступил вперёд и склонился в глубоком поклоне.

— Мои господин! — приветствовал он Франческо.

Франческо удивлённо оглядел собравшихся. Его вызвал Пеппе, первым почувствовавший, что беседа Гонзаги с Валентиной добром не кончится. Не отвечая на приветствие слуги, Франческо вопросительно посмотрел на девушку.

Она встала, щёки её горели злым румянцем. Взгляд Франческо, похоже, оказался последней каплей, добившей её. Рука её поднялась, указала на графа.

— Фортемани, посадите графа Акуильского под арест, — скомандовала она, — и, если не хотите поплатиться головой, позаботьтесь о том, чтобы он не сбежал.

Гигант не спешил выполнять приказ, помня о невероятной силе Франческо.

— Мадонна! — ахнул тот.

— Вы слышали меня, Фортемани? Уведите его.

— Моего господина? — воскликнул Ланчотто. Рука его потянулась к мечу. Он посмотрел на графа, готовый обнажить меч по знаку последнего.

— Пусть будет так, — холодно ответствовал Франческо. — Возьмите, мессер Фортемани, — и он протянул ему кинжал, своё единственное оружие.

А Валентина, повелев Гонзаге следовать за ней, направилась к двери. Но Франческо заступил ей путь.

— Подождите, мадонна. Вы должны выслушать меня. Я отдал оружие в полной уверенности, что как только вы меня…

— Капитан Фортемани! — со злостью воскликнула Валентина. — Где положено быть арестованному? Я желаю пройти.

Эрколе, с видимой неохотой, положил руку на плечо Франческо. Но нужды в этом не было. От её слов граф отпрянул, словно от удара. Валентина двинулась к двери, Гонзага — за ней. На мгновение взгляды придворного и Франческо встретились, отчего улыбка, доселе игравшая на губах Гонзаги, исчезла, а колени задрожали. Он ускорил шаг.

Глава 23. АРСЕНАЛЬНАЯ БАШНЯ

Булыжники внутреннего двора, ещё мокрые после ночного ливня, блестели в утренних солнечных лучах.

Шут сидел на грубо сколоченной табуретке в крытой галерее, хмуро глядя на быстро высыхающие камни. Он злился — а такое случалось, не считая, разумеется, стычек с фра Доминико — крайне редко. Пеппе пытался убедить Валентину, что та погорячилась, приказав арестовать Франческо, но его госпожа грубо, чего никогда не случалось ранее, приказала ему развлекать её шутками, а не совать нос в чужие дела. Шут, однако, не подчинился и ошеломил Валентину, прямо заявив, что ещё с той памятной встречи у Аскуаспарте знал, кто такой мессер Франческо. Он уже собирался рассказать об изгнании Франческо из Баббьяно, о его категорическом отказе стать правителем герцогства, чтобы убедить девушку, что у Франческо не было нужды избирать столь извилистый путь к трону, будь у него хоть малейшее желание занять его. Но Валентина резко осадила Пеппе и выгнала вон.

А теперь она отправилась к мессе, а шут уселся в крытой галерее, чтобы в уединении поразмышлять о женском упрямстве и коварстве Гонзаги, ибо он ни на секунду не сомневался, что придворный приложил руку к происходящему.

Так он сидел, уродливый горбун, трясясь от бессильной ярости. Что теперь с ними будет? Не будь графа Акуильского, гарнизон сдался бы ещё неделю назад. Так будут ли они защищать замок, лишившись такого командира?

— Она ещё поймёт, что поступила глупо, но будет поздно. Таковы женщины, — философски заключил Пеппе и печально вздохнул, ибо любил свою госпожу. А посему решил, что после мессы добьётся, чтобы она выслушала его. На этот раз ей не удастся прогнать его прочь, словно трусливого щенка. И уже начал обдумывать, с чего начать, какими словами сразу завладеть её вниманием, когда на ступенях, ведущих в часовню, появился Ромео Гонзага.

Интуитивно Пеппе подался назад, в самую тень, следя глазами за каждым движением придворного. А Ромео огляделся и на цыпочках спустился во двор, похоже, опасаясь, как бы его шаги не услышали в часовне. Затем, не подозревая о присутствии Пеппе, пересёк двор и нырнул в арку. Шут тут же последовал за ним, резонно полагая, что Гонзаге есть что скрывать.

В своей комнате в Львиной башне граф Акуильский, встревоженный судьбой замка, провёл, как и шут, бессонную ночь. Правда, в отличие от Пеппе, он не считал, что во всём виноват Гонзага. Присутствие Дзаккарьи означало, что Фанфулла всё-таки написал ему. Видимо, письмо попало в руки Валентины, и по каким-то строчкам она решила, что граф — изменник.

И Франческо горько упрекал себя за то, что с самого начала не признался, кто он такой. Упрекал и её за то, что она отказалась выслушать человека, которому признавалась в любви. Скажи Валентина, на чём основаны её подозрения, он мгновенно доказал бы их беспочвенность, ибо, защищая Роккалеоне, он не преследовал никаких личных целей. Беспокоило графа и само появление Дзаккарьи. Ждал он его давно, и приезд Дзаккарьи, бесспорно, означал, что он привёз важное известие. Речь, вероятно, шла о том, что времени у Джан-Марии осталось совсем немного, и, загнанный в угол, он может решиться на отчаянную авантюру.

Наёмники Фортемани глухо зароптали, узнав об аресте Франческо. Его крепкая рука держала их в узде, здравый смысл, в чём им уже довелось убедиться на деле, придавал смелости, подбадривал. Франческо доказал своё право на командование, и, доверяя ему, они выполнили бы любой его приказ. А с кем они остались теперь? Фортемани — один из них, поставленный над ними лишь волею обстоятельств. Гонзагу они презирали. Валентина при всей её храбрости всего лишь женщина, неискушённая в премудростях воинского искусства, приказы которой могли привести к катастрофе.

Те же мысли мучили и Фортемани. С превеликой неохотой арестовал он Франческо и, пожалуй, лучше остальных представлял себе последствия этого. Он уже проникся уважением, более того, по-своему полюбил губернатора Роккалеоне, и его восхищение только возросло, когда Фортемани узнал его истинное имя: не было в Италии более знаменитого кондотьера, и имя его почиталось воинами не меньше любого из имён святых покровителей.

Обеспечив охрану арестованного, как приказал Гонзага, ставший командиром гарнизона Роккалеоне, Фортемани провёл ночь у дверей комнаты Франческо. А если быть точнее, то большую часть ночи — в самой комнате.

— Стоит вам сказать слово, и замок будет в ваших руках, — не стал скрывать гигант своих мыслей. — Прикажите, и все мои люди перейдут на вашу сторону.

— Да вы грязный предатель, — рассмеялся Франческо. — Или вы забыли, кому служите? Не будем спешить, Эрколе. Но, если вы хотите оказать мне услугу, вызовите сюда Дзаккарью — человека, который пробрался сегодня ночью в Роккалеоне.

Фортемани, естественно, не отказал. Дзаккарья знал содержимое письма наизусть — на случай, что оно потеряется или его придётся уничтожить. Теперь слуга уже корил себя, что не порвал его на мелкие клочки вместо того, чтобы отдать Гонзаге. Слова Дзаккарьи подтвердили самые худшие опасения графа. Джан-Марии его подданные отпустили только три дня, а посему он наверняка предпримет попытку захватить замок.

Ближе к утру Франческо успокоился, попросил Эрколе принести масляную лампу и сел писать письмо Валентине, в котором надеялся убедить её в своей честности. Так как она не желала слушать его, другого пути у Франческо не было. Письмо он закончил через час, уже после восхода солнца, вновь вызвал Эрколе и попросил его незамедлительно отнести письмо Валентине.

— Я дождусь её у часовни, — пообещал Фортемани.

Он взял письмо и вышел. Но едва он спустился во двор, как увидел бегущего к нему Пеппе. Глаза шута возбуждённо горели, он тяжело дышал.

— Скорее, Эрколе. Пойдём со мной.

— Дьявол тебя раздери, сатанинское отродье… куда ещё? — проворчал гигант.

— Я всё скажу по пути. Нельзя терять ни секунды. Гонзага… готовит измену. Пойдёте вы или нет?

Тут уж Фортемани не заставил просить себя дважды. Застать мессера Гонзагу на месте преступления — да ради этого он пошёл бы и на край света.

Отдуваясь и жадно ловя ртом воздух — многолетнее пьянство и обжорство всё же отразились на его могучем здоровье, Фортемани последовал за шутом, который и рассказал то немногое, что знал. Вслед за Пеппе он поднялся в арсенальную башню. Через бойницу увидел, как Гонзага снял со стены арбалет, сел за стол и начал что-то писать.

— И это всё? — осведомился Эрколе.

— Более ничего, — кивнул шут.

— Ад и небеса! — проревел гигант, остановившись. — И только из-за этого ты заставил меня бежать?

— По-моему, я сказал более чем достаточно, — возразил Пеппе. — Чего вы встали?

— Встал и не сдвинусь с места, — Эрколе побагровел от ярости. — Это что, шутка? Какая тут измена?

— Письмо и арбалет! — нетерпеливо воскликнул Пеппе, вне себя от тупости Фортемани. — О господи, ну разве можно быть таким дураком! Или вы забыли, каким путём попало в Роккалеоне обещание Джан-Марии заплатить тысячу флоринов тому, кто откроет ворота замка? С арбалетной стрелой, глупец! Пошли скорей, а потом я отдам вам свой наряд, ибо любой другой вам не к лицу.

Поняв истину, Эрколе даже пропустил мимо ушей шпильку шута и поспешил за ним через двор и по лестнице, ведущей на крепостную стену.

— Ты думаешь… — начал он.

— Я думаю, что шагать вам надо потише, — отрезал шут. — И не дышите так громко, если хотите застать мессера Ромео врасплох.

Эрколе безропотно подчинился и, осторожно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, сразу отстал от Пеппе. Они подошли к арсенальной башне. И сквозь амбразуру — Гонзага, на их счастье, повернулся к ним спиной — Фортемани убедился, что успел аккурат вовремя.

Придворный стоял, наклонившись, и по знакомому скрипу Эрколе догадался, чем тот занимается: Гонзага натягивал арбалетную тетиву. А на столе лежала стрела с привязанным к ней письмом.

Фортемани метнулся к двери, распахнул её и ворвался в башню.

Крик ужаса и перекошенное гримасой страха лицо Гонзаги встретили его. Когда же придворный узнал вошедшего, он заметно успокоился, хотя и был бледен больше обычного.

— Святой Боже! — выдохнул он. — Ну и напугали вы меня, Эрколе. Я не слышал, как вы подошли.

Но выражение лица Фортемани испугало Гонзагу ещё более. Усилием воли он, однако, совладал с нервами, преградил дорогу к столу, чтобы скрыть лежащую на нём арбалетную стрелу, и спросил, что привело Эрколе в арсенальную башню.

— Мне нужно письмо, которое вы написали Джан-Марии, — последовал прямой ответ. Фортемани не был силён в дипломатии.

Рот Гонзаги приоткрылся, верхняя губа задрожала.

— Что… чт…

— Давайте письмо, — Фортемани надвинулся на придворного, и тот, словно загнанный в угол зверь, решился на отчаянный шаг. Не сходя с места, взмахнул тяжёлым арбалетом.

— Отойдите, а не то, клянусь Богом и всеми святыми, я размозжу вам голову.

Гигант глухо рассмеялся, сомкнул руки на тонкой талии придворного и, как пушинку, поднял его в воздух. Гонзага попытался ударить Эрколе арбалетом, но промахнулся. А в следующее мгновение он уже летел к стене, о которую крепко стукнулся и сполз на пол.

В безумной ярости он попытался встать и броситься на обидчика, но Фортемани, оказавшись проворнее, прижал его к полу, лицом вниз, завернул руки за спину и связал верёвкой.

— Лежи смирно, скорпион! — прохрипел Фортемани, тяжело дыша.

Встал, шагнул к столу, взял со стола письмо, прочитал: «Его высочеству Джан-Марии Сфорца», хмыкнул и ушёл, взяв письмо и заперев за собой дверь.

А Гонзага так и лежал, постанывая и трясясь от страха перед неминуемой карой. Даже Валентина, при всей её доброте, не помилует автора такого письма, ибо оно полностью доказывало его вину. В письме Гонзага прямо просил герцога быть наготове к часу утренней молитвы, а по его знаку — взмаху платка с крепостной стены — двинуться к замку. Он же, Гонзага, тем временем откроет железную дверцу над мостом, а далее уже не возникнет никаких трудностей, поскольку весь гарнизон будет в это время в часовне и без оружия.

Когда Франческо прочитал письмо, глаза его мрачно сверкнули, а с губ сорвалось ругательство. Но не ненависть к Гонзаге, как подумалось Фортемани, была тому причиной: в голове его мгновенно созрел блестящий план, столь многообещающий, легко выполнимый, да ещё и забавный, выворачивающий ситуацию наизнанку, что он поневоле расхохотался.

— Возблагодарим же Господа нашего, что он послал нам такого изменника! — воскликнул он, донельзя изумив и Фортемани, и Пеппе. — Эрколе, друг мой, сам я никогда не додумался бы до такой приманки, А уж с её-то помощью мы загоним в ловушку моего милого кузена.

— Но каким…

— Отнесите письмо назад, — прервал его граф, дрожа от снедающего его возбуждения. — Отнесите его и примите все меры, чтобы оно попало по назначению. Если он откажется посылать письмо, сделайте это сами. Но оно должно оказаться у Джан-Марии.

— Но хоть скажите мне, что вы задумали? — воскликнул Эрколе.

— Всему своё время, друг мой. Сейчас главное — отправить письмо. Послушайте! Надо сказать Гонзаге, что, прочитав письмо, вы решили присоединиться к нему, помочь сдать Роккалеоне герцогу, поскольку боитесь за свою жизнь, ибо так или иначе, рано или поздно замок всё равно будет взят. Устройте так, чтобы Гонзага пообещал вам деньги и гарантировал неприкосновенность после падения замка. Убедите его в вашей искренности, и пусть он стреляет. И поторопитесь, ибо месса скоро закончится, а другого случая уже не представится. Потом возвращайтесь сюда, и мы обсудим всё остальное. Сегодня ночью нам будет чем заняться, Эрколе, и вам придётся освободить меня после того, как все лягут спать. А теперь идите!

Эрколе ушёл, а Пеппе остался, осыпая графа градом вопросов. Франческо отвечал до тех пор, пока Пеппе не ухватил суть. Затем он выругался и заявил, что большего шутника, чем его светлость, ещё не рождала земля. А тут вернулся и Фортемани.

— Всё нормально? Письмо отправлено? — спросил Франческо.

Фортемани кивнул.

— Мы поклялись, что вдвоём доведём дело до конца, он и я. Он приписал ещё строчку, указав, что добился моего согласия помогать ему, а посему герцог должен сохранить мне жизнь после взятия Роккалеоне.

— Отлично, Эрколе, — граф даже захлопал в ладоши. — А теперь верните мне письмо, которое я просил передать монне Валентине. Нужда в нём отпала. Но ночью, когда все заснут, приходите сюда и приведите с собой моих слуг, Ланчотто и Дзаккарью.

Глава 24. ПРЕРВАННАЯ МЕССА

Утро праздника тела Христова утонуло в сером тумане. С моря дул холодный ветер, когда, подчиняясь колокольному звону, гарнизон Роккалеоне потянулся в часовню.

Появилась и монна Валентина в сопровождении дам, пажей и Пеппе, едва сдерживающего нетерпение. Бледное лицо Валентины, чёрные круги под глазами свидетельствовали о бессоннице, а когда она склонила голову в молитве, дамы её заметили, как слёзы капают на раскрытый требник. Из ризницы вышел фра Доминико, весь в белом, как того требовали церковные каноны, за ним паж, наоборот, в чёрной сутане, и месса началась.

Отсутствовали лишь Гонзага, Фортемани, часовой на стене да арестанты — Франческо и двое его слуг.

Гонзага испросил разрешения Валентины покинуть службу, пустившись в пространные рассуждения о том, что герцог в последний момент — а как следовало из письма Фанфуллы, времени у него практически не осталось — может предпринять отчаянную попытку захватить замок, а потому один часовой, патрулирующий стены, мог не уследить за коварным врагом. Валентина, занятая своими мыслями, уже не видела особой разницы, падёт замок или устоит, а потому просто кивнула, не вслушиваясь в доводы Гонзаги.

И после того, как все собрались в часовне, Гонзага в нетерпении поспешил на стены, горя желанием выполнить задуманное. Вахту в то утро нёс молодой Авентано, тот самый, что читал вслух письмо, посланное Джан-Марией Гонзаге. Придворный воспринял это как добрый знак. Если он и мог поладить с кем-то из наёмников, так только с Авентано.

Туман быстро поднимался, видимость заметно улучшилась. В лагере Джан-Марии люди сновали взад-вперёд, хотя обычно в столь ранний час там царили тишина и покой. Всё говорило о том, что Джан-Мария ждал сигнала.

Гонзага приблизился к часовому, нервничая всё больше и больше. Мысленно выругал Фортемани, отказавшегося принять более активное участие в заговоре. Придворный пытался убедить Эрколе, что тот лучше справится с этим делом, но тот лишь усмехнулся и резонно заявил, что раз Гонзаге полагается большая награда, он и должен взять на себя основную работу. А он, Фортемани, проследит, чтобы никто не вышел из часовни, пока Гонзага будет вести переговоры с часовым.

Поздоровавшись с Авентано, Гонзага с удовлетворением отметил, что тот без панциря или кольчуги. Поначалу он собирался уговорить или подкупить часового, но, когда пришла пора действовать, не смог найти нужных слов. Он опасался, что Авентано не только не будет слушать его, а разозлится и набросится на него с алебардой. Гонзага, разумеется, понятия не имел о том, что Фортемани загодя попросил Авентано не отказываться от взятки, ежели она будет предложена. Он выбрал юношу, так как тот был неглуп, и, со своей стороны, пообещал ему щедрое вознаграждение, если всё пройдёт, как надо. Гонзага же, ничего об этом не зная, в последний момент отказался от намерения подкупить часового, хотя и пообещал Эрколе, что начнёт с этого.

— Вы, похоже, замёрзли, ваша светлость, — юноша заметил дрожь, бьющую Гонзагу.

— Промозглое утро, Авентано, — ответил придворный.

— Это точно. Но скоро пробьётся солнце и сразу потеплеет.

— Да, конечно, — рассеянно пробормотал придворный, переминаясь с ноги на ногу рядом с Авентано. Пальцы его под синим плащом нервно тискали рукоять кинжала, который он не решался вытащить. С одной стороны, Гонзага понимал, что он теряет время, с другой — опасался, что ему не поздоровится, если удар кинжалом не будет смертельным, ибо Авентано, несмотря на молодость, был парнем крепким и жилистым. Гонзага отступил на шаг и тут же нашёл простое и изящное решение.

— Что там такое? — воскликнул он, уставившись вниз.

Авентано подошёл к нему.

— Где, ваша светлость?

— Там, внизу. Смотри туда, между плитами? — он указал на неширокую щель.

— Ничего не вижу, ваша светлость.

— Блеснуло что-то жёлтое. Какое под нами помещение? Клянусь, тут пахнет изменой. Опустись-ка на колени да присмотрись повнимательнее.

Мельком взглянув на бледное, перекошенное от напряжения лицо придворного, бедняга выполнил приказ. Фортемани, похоже, переоценил умственные способности юноши.

— Ничего не вижу, ваша светлость. Щель не сквозная. Просто водой вымыло раствор.

Гонзага торопливо выхватил кинжал и всадил его в широкую спину Авентано. Руки юноши разжались, и он с протяжным стоном упал на холодный гранит.

И в то же мгновение солнце прорвалось сквозь облака, залив стены жаркими лучами, а в вышине запел жаворонок.

Убийца же с посеревшим лицом застыл над своей жертвой, выбивая зубами дрожь, втянув голову в плечи и словно ожидая ответного удара. Он впервые убил человека, и это злодеяние наполнило его душу ужасом. Ни за что на свете — даже если бы ему посулили спасение бессмертной души, которую он обрёк на вечные муки, — не решился бы Гонзага наклониться и вытащить кинжал. Жалко вскрикнув, он повернулся и отбежал на несколько шагов. Затем сдёрнул с шеи платок, взмахнул им и помчался открывать железную дверцу.

Дрожащими пальцами повернул он ключ в замке, распахнул дверцу и глянул вниз, где солдаты Джан-Марии уже тащили сбитую из сосновых стволов лестницу. Они поставили её вертикально на противоположной стороне рва, затем перекинули через него, так что свободный конец лёг на стену под самой дверцей. Один из солдат перебрался по ней, Гонзага помог ему закрепить конец, и через несколько минут сотня солдат во главе с Джан-Марией и Гвидобальдо уже стояли в первом дворе замка. Именно на это и рассчитывал Франческо, зная, что у его кузена нет привычки подвергать себя ненужному риску.

Герцог Баббьяно, обросший, с рыжей щетиной, — выполняя данный им обет, он не брился уже с полмесяца, — повернулся к Гонзаге.

— Всё нормально? — дружелюбно спросил он, тогда как Гвидобальдо одарил придворного презрительным взглядом.

Гонзага заверил их, что гарнизон по-прежнему в часовне и никто ни о чём не подозревает. Теперь, чувствуя, что защита ему обеспечена, Гонзага вновь обрёл былую уверенность и непринуждённость придворного.

— Вы можете поздравить себя, ваше высочество, — с улыбкой обратился он к Гвидобальдо, — ибо ваша племянница воспитана в любви к Господу нашему.

— Кажется, вы обращаетесь ко мне? — холодно ответствовал Гвидобальдо. — Я бы желал, чтобы более этого не повторялось.

Под взглядом герцога Урбино Гонзага сжался. Не успокоил его и смех Джан-Марии.

— Разве я не служил вам верой и правдой? — пролепетал придворный.

— Точно так же служат мне и последний поварёнок на кухне, и самый младший из конюхов, среди которых больше честных людей. — Гвидобальдо гордо вскинул голову. — Но никто из них никогда не посмел ещё обратиться ко мне, как к равному.

В его голосе столь явственно прозвучала угроза, что душа Гонзаги ушла в пятки. Но Джан-Мария одобрительно похлопал его по плечу.

— Не беспокойся, Иуда, — он вновь рассмеялся. — В Баббьяно для тебя найдутся и еда, и кров. Но не будем более терять времени. Веди нас, пока они всё ещё молятся. Не будем их беспокоить, — лицо его посуровело. — Я не хочу, чтобы меня обвинили в оскорблении веры. Мы подождём конца мессы у дверей часовни.

И в прекрасном расположении духа вместе с Гвидобальдо и вслед за Гонзагой он двинулся к арке. Они пересекли двор, где в несколько рядов уже стояли его вооружённые до зубов наёмники, и остановились у тяжёлой двери, закрывающей вход в арку. Гонзага попытался открыть её.

Потерпев неудачу, придворный обернулся. Колени его заметно дрожали.

— Она заперта.

— Мы слишком шумели, когда ставили лестницу и перебирались по ней в замок, — предположил Гвидобальдо, — и они подняли тревогу.

Объяснение показалось Джан-Марии убедительным. Выругавшись, он повернулся к наёмникам.

— Высадите дверь! Клянусь Богом, пусть они не рассчитывают, что меня остановит такое жалкое препятствие!

Дверь упала на землю, но добрались они лишь до конца тёмной галереи, выход из которой закрывала вторая дверь. Новая задержка разъярила Джан-Марию. Однако, когда сломали и вторую дверь, он не пожелал первым выйти во двор, где, скорее всего, поджидали нападавших солдаты Валентины.

Поэтому он пропустил вперёд своих наёмников, оставшись с Гвидобальдо в галерее, и вышел во двор, лишь когда ему сказали, что противника нет.

Наконец, сотня наёмников сгрудилась у часовни, и Гвидобальдо неторопливо направился к её дверям.

В часовне служили мессу. Густому басу фра Доминико, застывшего у подножия алтаря, вторил тенор пажа. Но едва отзвучали первые строки молитвы, как у дверей часовни раздались тяжёлые шаги, сопровождаемые клацанием стали. Мужчины обернулись, предчувствуя измену, и проклятия огласили храм, ибо на мессу они пришли без оружия.

Открылась дверь, фра Доминико смолк на полуслове, а затем вздох облегчения вырвался у наёмников, за которым последовал сердитый вскрик Валентины. Ибо первым в часовню вошёл граф Акуильский, закованный в латы, с мечом у бедра и кинжалом за поясом, со шлемом, который он нёс на левой руке. За ним горой высился Фортемани в кожаном, с металлическими пластинами панцире, с мечом, кинжалом, в каске. Лицо его раскраснелось от волнения. Замыкали маленькую колонну Ланчотто и Дзаккарья, так же при полном вооружении.

— Как вы посмели войти в храм божий в таком виде и прервать святую мессу? — негодующе вопросил монах.

— Терпение, святой отец, — спокойно ответил Франческо. — На то у нас есть веские основания.

— Что всё это означает, Фортемани? — Валентина, словно и не замечая Франческо, зло глянула на своего капитана. — Или вы тоже меня предали?

— Это означает, мадонна, — прямо ответил гигант, — что в эту самую минуту ваш комнатный пёсик Гонзага открывает железную дверь над мостом, дабы впустить в Роккалеоне Джан-Марию и его войско.

По взмаху руки Франческо гневные вопли наёмников мгновенно смолкли.

Валентина же, помимо своей воли, перевела взгляд на графа. Он выступил вперёд, склонил перед ней голову.

— Мадонна, сейчас не время для объяснений. Я допустил ошибку, скрыв от вас своё имя, и этим в полной мере воспользовался единственный изменник, проникший в Роккалеоне, Ромео Гонзага, который в настоящий момент, как и сказал Фортемани, впускает в замок моего кузена и вашего дядю. Я же не ставил перед собой иной цели, кроме служения вам, и не искал для себя какой-либо политической выгоды. Умоляю вас, мадонна, поверьте мне.

Валентина упала на колени. Губы её шептали молитву, ибо она поверила графу и решила, что всё потеряно, раз Джан-Мария уже в замке.

— Мадонна, — рука Франческо легонько коснулась её плеча, — повремените с молитвой до той поры, когда придёт время возблагодарить Господа нашего за избавление от опасности. Послушайте. Благодаря осмотрительности Пеппе, который, дай Бог ему здоровья, не терял веры в меня, ещё прошлой ночью я и Фортемани узнали о замысле Гонзаги. И потому приняли все необходимые меры предосторожности. Когда Джан-Мария и его солдаты войдут в первый двор, они обнаружат, что арка перегорожена дверьми, и им потребуется время, чтобы высадить их. Мои люди, как вы видите сами, запирают двери в часовню, чтобы задержать их и здесь. Мы должны в полной мере воспользоваться имеющимся в нашем распоряжении временем. И, если вы мне доверяете, прошу следовать моим указаниям, ибо мы провели ночь, готовя путь к отступлению.

Пелена слёз застилала глаза Валентины. Она всплеснула руками, признавая собственную беспомощность.

— Но они последуют за нами!

— Мы позаботились о том, чтобы этого не случилось. Командуйте, мадонна, время не ждёт.

Валентина ответила долгим взглядом, смахнула слёзы. Поднялась, положила руки ему на плечи.

— Как мне узнать, что вы говорите правду, что я могу довериться вам? — но по голосу уже чувствовалось, что в доказательствах она не нуждается.

— Клянусь рыцарской честью пред алтарём, что нет, не было и не будет у меня другой цели, как служить вам, монна Валентина.

— Я вам верю, — сказала она и зарыдала. — Простите меня, Франческо, и, может, Бог простит меня за то, что я потеряла веру в вас.

— Валентина, — выдохнул он с такой нежностью, что карие глаза девушки вновь засияли. А Франческо уже отвернулся от неё. — Фра Доминико, снимайте вашу ризу и одевайте обычную сутану. Нам предстоит долгий путь. Вы, — обратился он к стоявшим рядом наёмникам, — отвалите вот эту алтарную ступень. Мои люди ещё ночью смазали ржавые петли.

Наёмники выполнили приказ, и пред ними открылась лестница, уходящая в подвалы Роккалеоне.

Один за другим, быстро, но без паники, спустились они вниз — Франческо и Ланчотто последними, — а затем при помощи верёвки установили алтарную ступень на место, чтобы скрыть путь, которым ушли.

Фортемани с шестью наёмниками, шедшими впереди, открыли потерну[32], вытащили лежащую в подземной галерее длинную штурмовую лестницу, перекинули её через ров, в котором ревел бурный поток.

Фортемани первым ступил на эти хлипкие мостки и перебрался на другую сторону рва. За ним последовала дюжина солдат, вооружённых пиками, принесёнными ночью в галерею. Получив короткий приказ, они двинулись к лагерю Джан-Марии. Затем на лестницу ступили женщины, пажи, Пеппе и остальные наёмники.

Их никто не видел. Джан-Мария не позаботился даже о том, чтобы оставить на стене дозорного, полагая, что в возможной схватке каждый солдат будет на счету. А потому на лужок у южной стены защитники Роккалеоне переправились без помех.

Фортемани и его люди уже скрылись за башней замка, когда Франческо закрыл за собой потерну и быстро-быстро последовал за остальными. Дюжина крепких рук схватились за лестницу и перетащили её на зелёную траву, подальше от края рва. Покончив с этим, Франческо довольно рассмеялся и подошёл к Валентине.

— Им придётся поломать голову, чтобы понять, как нам удалось скрыться, и скорее всего, они придут к мысли, что мы стали ангелами и отрастили под бронёй крылышки. В Роккалеоне мы не оставили им ни лестницы, ни метра верёвки. Так что им не удастся последовать за нами, даже если они и догадаются, каким путём мы ушли. Но, милая Валентина, комедия ещё не закончена. Фортемани уже снимает лестницу, по которой они попали в замок, и разоружает тех немногих часовых, что остались охранять лагерь. То есть Джан-Мария оказался в западне, выскочить из которой без нашего на то дозволения практически невозможно.

Глава 25. КАПИТУЛЯЦИЯ РОККАЛЕОНЕ

В ярких лучах майского солнца солдаты Франческо обустраивались в лагере герцога. Первым делом вооружились те, кто вышел из замка безоружным, благо в лагере хватало и панцирей, и аркебуз, и морионов.

Трое часовых, оставленных Джан-Марией охранять лагерь, уже сидели связанными в одной из палаток. Лестница, по которой оба герцога и наёмники попали в Роккалеоне, лежала на земле, а под распахнутой железной дверцей у подъёмного моста ревел во рву горный поток, переплыть который не решился бы и самый отчаянный смельчак.

Наконец, в дверном проёме возник Джан-Мария. Лицо его побагровело от гнева. Позади него теснились наёмники, разъярённые не меньше своего господина: теперь они поняли, как ловко обвели их вокруг пальца.

Валентина и дамы сидели средь палаток, ожидая исхода возможной стычки или переговоров. А солдаты под руководством Франческо наводили орудия на подъёмный мост.

Тем временем Джан-Мария и наёмники исчезли, чтобы вновь появиться на крепостной стене. Франческо громко рассмеялся, предчувствуя, что за этим последует. И действительно, до лагеря донёсся рёв разочарования. Джан-Мария полагал, что он сможет воспользоваться артиллерией замка, но не тут-то было. Без пороха пушки эти мало чем отличались от чучел, отпугивающих птиц, поэтому после короткой паузы с крепостной стены донёсся звук горна.

В ответ на сигнал к началу переговоров Франческо, отдав Фортемани последние инструкции, вскочил на одного из жеребцов Джан-Марии и не спеша, в сопровождении Ланчотто и Дзаккарьи, вооружённых аркебузами, затрусил к стенам Роккалеоне.

Под стенами замка натянул поводья, рассмеялся, подумав о столь резкой перемене декораций. В тот самый момент со стены в ров сбросили тело убитого Авентано, ибо Джан-Марии пришлось не по нутру соседство с покойником.

— Я желаю говорить с Валентиной делла Ровере! — выкрикнул разъярённый герцог.

— Вы можете говорить со мной, Джан-Мария, — шлема Франческо не снял, но поднял забрало. Голос его звучал ясно и твёрдо. — Я её представитель, до недавнего времени губернатор Роккалеоне.

— Кто же ты такой? — голос показался герцогу удивительно знакомым.

— Франческо дель Фалько, граф Акуильский.

— Клянусь Богом! Ты?

— Чудеса, не правда ли? — рассмеялся Франческо. — Так чем вы пожертвуете, кузен, женой или герцогством?

От негодования Джан-Мария на мгновение лишился дара речи. Повернулся к Гвидобальдо и что-то прошептал ему. Но герцог Урбино лишь безразлично пожал плечами.

— Я ничего не отдам, мессер Франческо, — проревел Джан-Мария. — Ничего, да будут моими свидетелями небеса. Ничего, слышите меня?

— Вас не услышал бы разве что глухой, — последовал ответ. — Да только желание ваше не совпадает с возможностями. Вам придётся отказаться от первого или второго, хотя выбор остаётся за вами. Вы проиграли, Джан-Мария, а потому должны платить.

— Но речь, кажется, идёт о моей племяннице, — вмешался Гвидобальдо. — И потому не вам, господин граф, решать, женится на ней ваш кузен или нет.

— Разумеется, не мне. Он может жениться на ней, если пожелает, но тогда он уже будет не герцогом, а изгнанником без роду и племени, если баббьянцы ещё оставят ему голову на плечах. Я же, пусть и не герцог, но граф, земли у меня мало, но она моя, и стану герцогом, если Джан-Мария откажется уступить мне вашу племянницу. Так что, если он всё ещё намерен жениться на Валентине, согласны ли вы на её бракосочетание с бездомным бродягой или обезглавленным трупом?

Гвидобальдо пристально всмотрелся в лицо Франческо.

— Так вы ещё один претендент на руку моей племянницы, господин граф? — ледяным тоном осведомился он.

— Да, ваше высочество, — кивнул Франческо. — И вопрос стоит ребром. Если Джан-Мария не возвращается в Баббьяно к утру, он теряет корону, и она переходит ко мне волею народа. Но, ежели он отказывается от своих прав на монну Валентину в мою пользу, я уезжаю в Л'Акуилу и более не появлюсь в Баббьяно. Он может, конечно, настаивать и на свадьбе, но тогда мои люди продержат его за этими стенами достаточно долго, чтобы он не успел в Баббьяно к назначенному сроку. Я же поеду туда и пусть и с неохотой, но соглашусь править нынешними подданными Джан-Марии. А он тем временем пусть убедит вас, что лучшего мужа для Валентины, чем он, вам не найти.

И наверное, впервые в жизни Гвидобальдо забыл о присущей ему учтивости. Он весело рассмеялся, и смех этот, словно нож, пронзил сердце Джан-Марии.

— Что ж, господин граф, признаюсь, вы поставили нас в такую ситуацию, что можете вить из нас верёвки. Да и ваша военная слава столь велика, что Урбино лишь во благо иметь вас на своей стороне. Так что вы скажете, ваше высочество? — Гвидобальдо повернулся к безмолвствующему Джан-Марии. — У меня есть ещё одна племянница, бракосочетание с которой может стать основой союза двух герцогств. Надеюсь, она окажется не столь строптива. Не кажется ли вам, что монна Валентина и ваш отважный кузен составят прек…

— Не слушайте его! — завопил Джан-Мария. — Этот сладкоречивый пёс выманит из ада самого дьявола. Ни о чём не договаривайтесь с этим негодяем! У меня сто человек, и я… — он резко обернулся. — Опускайте мост, трусы! И выгоните этих подонков из моего лагеря!

— Джан-Мария, я вас предупредил! — прогремел голос Франческо. — Ваши же орудия нацелены на мост, и при первой попытке опустить его мост будет разнесён в щепки. Вы сможете покинуть Роккалеоне лишь на моих условиях, и если потеряете герцогство из-за своего упрямства, то лишь по собственной вине. Так какой путь вы выбираете?

Гвидобальдо тоже попытался остановить Джан-Марию, отменив его приказ опустить мост. С другой стороны к нему приблизился Гонзага и прошептал, что с мостом лучше подождать до наступления темноты.

— До наступления темноты, говоришь? — взвился Джан-Мария, радуясь, что есть-таки человек, на котором он может отыграться за испытанное унижение. — Если я буду ждать до ночи, то останусь без трона. И поделом мне, нечего было связываться с предателями. Это твоя вина, Иуда, — лицо его перекосилось. — Ты-то, по крайней мере, заплатишь мне за всё.

Гонзага увидел, как сталь блеснула у него перед глазами. Предсмертный крик исторгся из груди придворного — кинжал Джан-Марии вонзился в его сердце. Слишком поздно Гвидобальдо вытянул руку, чтобы предотвратить убийство.

И Гонзага рухнул на то самое место, где совсем недавно лежал подло убитый им Авентано.

— Сбросьте эту падаль в ров, — прохрипел Джан-Мария, всё ещё дрожа от ярости.

Приказ его исполнили мгновенно. Убитый и убийца оказались в одной могиле.

И лишь когда тело Гонзаги полетело вниз, Джан-Мария, казалось, осознал, что же он сделал. Ярость его утихла, он склонил голову, набожно перекрестился и повернулся к своему оруженосцу.

— Проследи, чтобы завтра отслужили мессу за упокой его души.

Пусть это и покажется странным, но совершённое убийство успокоило Джан-Марию. Он вновь посмотрел на Франческо и попросил повторить условия, на которых он может вернуться в Баббьяно до окончания срока, отпущенного ему подданными.

— Вам достаточно отказаться от притязаний на монну Валентину и утешиться, как и предложил мессер Гвидобальдо, второй его племянницей.

Герцог Урбино, со своей стороны, посоветовал Джан-Марии незамедлительно соглашаться.

— Тем более что иного выхода у вас нет, — закончил Гвидобальдо.

— Ну, если и ваша вторая племянница станет… — заколебался Джан-Мария.

— Считайте, что я дал вам слово, — заверил его Гвидобальдо.

— А монна Валентина? — взвизгнул Джан-Мария.

— Скорее всего, выйдет замуж за своего кондотьера. Я не встану у них на пути. Как видите, я ваш друг. Даже жертвую Валентиной ради ваших интересов. Если же вы будете настаивать на своих правах на Валентину, он вас погубит. Эту партию выиграл он! Признайте своё поражение, как признаю его я и готов платить по предъявленному мне счёту.

— Но разве может ваше поражение сравниться с моим? — воскликнул Джан-Мария, отлично понимая, что в столь смутное время Гвидобальдо совсем не прочь приобрести родственника, сведущего в военном деле.

— Каждый проигрывает по-своему, — уклончиво ответил Гвидобальдо, давая понять Джан-Марии, что более он ему не союзник, а, скорее, наоборот, берёт сторону графа Акуильского.

И Джан-Марии не осталось ничего иного, как спросить, когда ему дозволят покинуть замок.

— Как только я услышу, что вы готовы уехать в Баббьяно, — ответил Франческо. Глаза Джан-Марии злобно блеснули. Он подумал, что у него будет возможность немного задержаться, но дальнейшие слова Франческо свели на нет его тёмные замыслы. — А чтобы не возникло сражения между моими и вашими людьми, вы прикажете своим солдатам оставить оружие в замке, да и сами выйдете без меча и кинжала. Лишь герцога Гвидобальдо я готов выпустить из Роккалеоне при оружии. И вы горько пожалеете, если нарушите это условие. Если я замечу, что хоть один солдат вооружён, то огонь ваших же пушек уничтожит вас.

Так и закончилась, не начавшись, вторая осада Роккалеоне: Джан-Мария согласился на всё. Он и его люди вышли из ворот и колонной проследовали в сторону Баббьяно. Ни словом, ни даже взглядом не обменялся Джан-Мария с женщиной, ставшей причиной свалившихся на него бед. А монна Валентина просияла, окончательно убедившись, что ей больше не грозит ненавистный брак.

Гвидобальдо и несколько его сопровождающих покинули замок последними. Герцог попросил Франческо отвести его к племяннице. Франческо повиновался.

Герцог холодно, но обнял-таки Валентину, что, учитывая недавние, но уже прошлые события, следовало считать добрым знаком.

— Вы поедете со мной в Урбино, господин граф? — неожиданно спросил он Франческо. — Церемонию бракосочетания лучше всего совершить там. Тем более что к свадьбе всё готово, хотя поначалу речь шла о другом женихе.

Великой радостью сверкнули глаза Валентины, щёки зарделись румянцем. Франческо уставился на герцога, не веря своему счастью.

— Ваше высочество не держит на меня зла? — решился спросить он.

Гвидобальдо чуть нахмурился: Франческо обратился к нему неподобающе дерзко.

— Даю вам слово.

И Франческо, опустившись на колено, поцеловал руку герцога.

А потом они отбыли в Урбино на лошадях, оставленных в лагере Джан-Марией. Первым ехал герцог, за ним — Франческо и Валентина, последними — Пеппе и фра Доминико, которые, радуясь всеобщему согласию и любви, наверное, в первый раз не ссорились.

Так уж получилось, что Гвидобальдо в какой-то момент отстал, а Франческо и Валентина оказались чуть впереди остальных. Она повернулась к графу, смущённо потупилась, уголки её алых губ задрожали.

— Ты ещё не сказал, что прощаешь меня, Франческо, — прошептала она. — Я хотела бы знать, так ли это? Ведь мы скоро поженимся.

Венецианская маска

Глава I. «БЕЛЫЙ КРЕСТ»

Путешественник в сером рединготе, назвавшийся Мелвилом, корил богов за их несправедливость. Они провели его невредимым через сотню рискованных переделок, казалось, лишь из иронии, чтобы поставить его перед лицом окончательного краха в тот самый час, когда он, наконец, посчитал себя спасенным.

Именно это обманчивое чувство уверенности, основанное на убеждении в том, что, достигнув Турина, он оставит границы опасности позади, заставило его расслабиться.

И потому в сумерках майского вечера он покинул дорожную карету, чтобы угодить в ловушку, которую, как он теперь посчитал, боги так коварно расставили для него.

В едва освещенном коридоре хозяин постоялого двора поторопился узнать о его пожеланиях. Лучшая комната, лучший ужин и лучшее вино, какое можно достать. Приезжий отдавал распоряжения на совершенно безупречном итальянском. Его голос — ровный и приятно звучащий — все-таки выдавал в интонациях энергию и темперамент его нрава.

Роста он был выше среднего и ладно сложен. Его правильных черт лицо, которое хозяин едва различал в тени серой шляпы с конусообразной тульей и в обрамлении ложившихся сзади на воротник крыльев черных волос, было худым, с прямым носом и выступающим подбородком. Ему не могло быть более тридцати лет.

Расположившись в лучшей комнате наверху и удовлетворенно ожидая ужина, он отдыхал при свете свечей, когда разразилась катастрофа. О ней возвестил голос на лестнице — громкий и неистовый голос мужчины, грубо разговаривавшего на французском. Дверь комнаты Мелвила оставалась слегка приоткрытой, и слова отчетливо доносились до него. Не только суть разговора заставила его нахмуриться, но и сам голос. Этот голос пробудил у него смутные тревожные воспоминания и, несомненно, был ему знаком.

— Вы — почтмейстер, а у вас нет лошадей! Боже! Такое может случиться только в Италии! Но мы изменим это даже прежде, чем все закончится. Так или иначе, а я получу то, что мне нужно. Я спешу. От моей быстроты зависят судьбы целых государств.

В ответ до Мелвила донеслось лишь бормотанье хозяина. И вновь зазвучал грубый, не допускающий возражений голос.

— Вы говорите, что лошади будут только наутро? Что же, тогда своих лошадей мне уступит этот путешественник, а утром он возьмет ваших. Спорить бесполезно. Я сам предупрежу его. В штабе Бонапарта я должен быть уже сегодня.

Шаги проворно простучали по ступенькам и пересекли маленькую лестничную площадку. Дверь Мелвила распахнулась, и встревоживший его голос раздался прежде, чем обладатель оного очутился в комнате:

— Сэр, настоятельная потребность оправдывает это вторжение. Я еду по делу величайшей срочности. Судьбы государств зависят от моей быстроты, — вновь повторил он помпезную фразу. — На этой станции до утра не будет лошадей. Ваши же лошади годятся для поездки, а вы остаетесь здесь на ночь. Поэтому…

Тут голос осекся. Мужчина поворачивался закрыть дверь, пока говорил. Повернувшись вновь, он прервал свою речь при виде поднявшегося навстречу незнакомца, причем последние признаки краски быстро исчезали с грубых черт его лица, а темные глаза расширились в изумлении, которое постепенно сменялось ужасом.

Так он неподвижно стоял с четверть минуты — человек приблизительно того же, что и Мелвил, роста и телосложения, с такими же черными волосами вокруг желтоватого выбритого лица. Как и Мелвил, одет он был в длинный серый редингот — обычная для путника одежда — и, кроме того, был опоясан трехцветным ремнем, а голову его покрывала — приметная деталь его одеяния — широкополая черная шляпа. Передний край ее загибался вверх а-ля Генрих IV, а украшали ее трехцветный плюмаж и трехцветная же кокарда.

В воцарившемся безмолвии он постепенно вышел из шока. Его первый безотчетный ужас, словно от встречи с призраком, уступил более разумному заключению, что он столкнулся с одной из шуток природы, которая произвела пугающее размножение облика.

Он так и остался бы в этом убеждении, если бы Мелвил, которого судьба так коварно привела в это место, не выдал себя сам.

— Необычайная удача, Лебель, — произнес он сардоническим тоном, глядя холодными как лед глазами на вошедшего. — Поистине необычайная удача!

Гражданин депутат Лебель прищурился, тяжело задышал и сразу пришел в себя. Теперь не оставалось места иллюзиям о сверхъестественных проявлениях или случайном сходстве.

— Так это вы, месье виконт! И во плоти! Клянусь честью, это чрезвычайно интересно.

Он положил курьерскую сумку на мраморную крышку тумбочки рядом с конусообразной шляпой Мелвила, снял шляпу и водрузил ее поверх сумки. Пот бисером блестел у него на бровях прямо под бахромой челки его черных волос.

— Очень интересно, — повторил он. — Не каждый день встречаешь человека, который уже был гильотинирован. Ведь вас гильотинировали — не так ли? — в Туре в девяносто третьем году.

— Это соответствует отчетам.

— О, отчеты я знаю.

— Естественно. Приложив столько усилий, чтобы осудить меня, вы не могли пренебречь проверкой исполнения приговора о казни. Только он мог обеспечить вам безопасное владение моими землями. Только он мог гарантировать, что вас не выгонят обратно в навозную кучу, откуда вы происходите, едва Франция вернется к здравомыслию.

Лебель не выказал эмоций. Его грубое, хитрое лицо оставалось невозмутимым.

— Видимо, я недостаточно проверил. Дело требует расследования. Можно подложить в корзину несколько голов вместо своей собственной. Будет интересно разобраться, как вы смогли раздвоиться.

Ответ был полон иронии:

— У кого, как не у вас, была лучшая возможность понять, что может сделать взяточничество в среде руководителей вашей разложившейся республики, вашего царства мерзавцев? Для вас, кто столько подкупал и давал взяток, кто столько брал взяток и подкупался сам, в моем спасении нет тайны.

Нахмурившись, Лебель принял важный вид.

— Для меня тайна в том, что человек вашего положения разговаривает со мной таким тоном.

— Нет тайны, Лебель. Мы уже не во Франции. Французская Республика не правомочна во владениях короля Сардинии.

— Не правомочна? — злобно захихикал Лебель. — Ваша надежда призрачна. Мой дорогой предшественник, длань Французской Республики простирается дальше, чем вы полагаете. Пусть мы и не во Франции, но Республика — хозяин здесь, как и в других местах. У нас достаточный гарнизон в Турине, чтобы следить за тем, как Виктор соблюдает условия мирного соглашения, подписанного в Чераско, и делать все, что нам будет угодно. Вы убедитесь, что комендант полностью подчиняется мне. Вы почувствуете, как французское правомочие действует здесь, когда будете отправлены обратно в Тур. Так что маленькая оплошность трехлетней давности может быть исправлена.

В этот момент внезапного и полного крушения Мелвил и усмотрел в действиях богов жестокую иронию. Этот человек, некогда бывший слугой его отца, был единственным членом правительства, лично знакомым ему, и, несомненно, одним-единственным, кого устраивала его смерть. И из всех миллионов живущих на свете французов именно этого Лебеля выбрала судьба, чтобы столкнуть с ним на постоялом дворе «Белый крест».

На мгновение волна отчаяния охватила его. Не только собственная гибель стала очевидной для него, но, в то же время, и гибель важной миссии, которую в Венеции ему доверил мистер Питт, — миссии, затрагивающей судьбу цивилизации, которая подверглась опасности вследствие действий якобинцев за пределами Франции.

— Минуточку, Лебель!

Этот возглас остановил француза, едва тот повернулся, чтобы выйти. Он вновь обернулся, но скорее не на просьбу, а на быстрые шаги сзади. Его правая рука скользнула в карман редингота

— Что еще? — прорычал он. — Говорить больше не о чем.

— Нужно еще многое обсудить.

Голос Мелвила сохранял удивительно ровный тон. В поведении его никак не отразилась охватившая его тревога. Он быстро занял позицию между Лебелем и дверью.

— Вы не покинете этой комнаты, Лебель. Я благодарю вас за то, что вы предупредили меня о своих намерениях.

Лебель пренебрежительно усмехнулся.

— Вероятно, из-за того, что я — адвокат, я предпочитаю, чтобы все относящееся ко мне делалось по закону и в надлежащей форме. Однако, если в этом мне препятствуют силой, я вынужден действовать по собственному усмотрению. Итак, не отойдете ли вы от двери и не позволите ли мне выйти?

Его рука появлялась у кармана, сжимая рукоятку пистолета. Он действовал без спешки. Вероятно, неторопливость его забавляла возможностью насладиться видом тщетных усилий жертвы, беспомощной перед дулом пистолета.

У Мелвила единственным оружием были голые руки. Но англичанином он был не только по имени. Прежде чем дуло медленно появляющегося пистолета задело край кармана, сжатый кулак с треском обрушился прямо в челюсть. Удар отбросил Лебеля через комнату. Он потерял равновесие, опрокинулся и растянулся во весь рост, сопровождаемый грохотом задетой при падении кочерги.

Он лежал совершенно неподвижно. Мелвил медленно и осторожно двинулся вперед и подобрал пистолет, выпавший из руки гражданина Лебеля.

Он презрительно коснулся носком лежащего.

— Вставай, каналья.

Но в то же мгновение он обратил внимание на подозрительную безвольность, податливость тела. Приглядевшись внимательнее, он заметил на полу расплывающуюся лужицу крови. А затем его взгляд упал на острие опрокинутой железной подставки для дров. Оно было темно-красным. Он понял, что при падении Лебель ударился о него головой, и оно пробило ему череп.

Затаив дыхание, Мелвил опустился на колено возле тела, засунул руку под одежду на груди, чтобы нащупать сердце. Человек был мертв.

Мелвил поднялся, дрожа и чувствуя тошноту. На минуту шок от сознания этого непроизвольного убийства парализовал его. Когда же он вновь обрел способность соображать, физическая тошнота вытеснилась паникой. В любой момент мог войти хозяин или кто-нибудь еще и застать его возле тела человека, обладавшего серьезным авторитетом среди французов, которые, оказывается, если не официально, то фактически хозяйничают в Турине. После происшедшего он перед французским комендантом предстанет в положении ничуть не лучшем, чем если бы последнего вызвал Лебель. Не было такого оправдания, которое бы спасло его или помогло ему. Следствие по установлению его личности, если они вообще будут себя этим утруждать, лишь предоставило бы подтверждение намеренного убийства.

Оставалось бежать немедленно, но даже тут шансы были ужасающе малы. Он мог заявить, что передумал и продолжит свою поездку этой же ночью, сейчас же, и потребовать подготовить дорожную карету. Но пока будет готов форейтор, пока будут запрягать лошадей, неизбежно кто-нибудь войдет к нему в комнату. Сам вызов кареты должен вызвать подозрение и сомнения. И все-таки он должен пойти на эту абсурдную попытку. Иного выбора не было.

Он быстро подошел к двери и распахнул ее. С порога, протянув руку за шляпой, он напоследок с ужасом окинул своими блуждающими — а обычно такими спокойными и твердыми — серыми глазами неподвижную фигуру у камина, уставившую взгляд в потолок.

Он вышел, закрыв за собой дверь до щелчка задвижки, прогремел по ступенькам, вызывая хозяина голосом, резкость которого почти удивила его самого. К тому же, в смятении, он продолжал говорить на французском языке.

Хозяин появился в одной из дверей, когда Мелвил был у подножия лестницы.

— Да, гражданин депутат, — произнес хозяин, подойдя на пару шагов и кланяясь с величайшим почтением. — Надеюсь, английский джентльмен согласился уступить вам.

Мелвил был ошеломлен.

— Э… уступить мне?

— Уступить вам своих лошадей, я имел в виду.

Хозяин в ожидании смотрел на него. Инстинктивно, еще не поняв, какую выгоду можно извлечь из этой странной ошибки, Мелвил воспрял духом. В этот момент он увидел свое отражение в зеркале на стене, и ошибка хозяина стала понятной. На нем была широкополая шляпа Лебеля, вздернутая а-ля Генрих IV, с трехцветным плюмажем и трехцветной кокардой.

Он приободрился и ответил рассеянно:

— Ах, да. Да.

Глава II. ПОЛНОМОЧИЯ МЕРТВЕЦА

В мгновение ока Мелвил осознал все, чем способствует ему эта путаница лиц. Он был того же роста и телосложения, что и Лебель. На нем был такой же серый редингот, а хозяин, по-видимому, не заметил отсутствия депутатского пояса. Оба — он и Лебель — приехали поздней ночью, их видели очень мало, причем в плохо освещенном коридоре. Самым характерным и весьма заметным отличием между ними была увенчанная плюмажем шляпа депутата. Но теперь она красовалась на Мелвиле. Кроме того, если по приезде Мелвил говорил по-итальянски, то теперь он воспользовался языком, на котором разговаривал с Лебелем. Поэтому, даже не видя его, хозяин уверился в том, что его вызвал француз.

Все это он понял в ту секунду, что была между словами «Ах, да» и повторением «Да». Мелвил тотчас оценил, как наилучшим образом он мог использовать ошибку хозяина к своей выгоде. Самая грозная опасность заключалась в том, что могли войти в его комнату наверху, пока он ожидал карету.

Ему следует предотвратить это и надеяться, что за выигранное время он рассчитает следующий шаг. С этой целью он быстро заговорил:

— Вы можете распорядиться запрягать лошадей и приготовиться форейтору. Я вскоре выйду. Но сначала мы с английским путешественником займемся делом — очень удачная встреча. Нас нельзя беспокоить ни в коем случае. Вы поняли? — спросил он, возвращаясь к лестнице.

— О, вполне.

— Хорошо.

Мелвил начал подниматься к себе, когда появился официант известить хозяина, что ужин, заказанный джентльменом в комнате наверху, готов. Услышав это, Мелвил остановился.

— Ужин подождет, — сказал он с безапелляционной резкостью, подражая Лебелю. — Ужин подождет, пока мы сами не вызовем.

Оказавшись у себя и заперев дверь, Мелвил, взявшись рукой за подбородок, хладнокровно рассматривал распростертое у его ног тело своими задумчивыми, широко посаженными глазами. Он знал, что ему теперь делать. А как это сделать, должны подсказать, как он надеялся, бумаги из курьерской сумки депутата.

Он начал с переодевания официального пояса с талии Лебеля на свою. Поправляя его, он посмотрелся в длинное зеркало, надел большую шляпу с плюмажем и надвинул ее на свои черные волосы немного побольше на лицо — так, чтобы увеличить тень на лице. Решив ничего больше не менять в своей внешности, он заработал быстро и изучил все с удивительным спокойствием. Недрогнувшей рукой он исследовал карманы Лебеля. Там нашлось немного денег: пачка свежеотпечатанных ассигнаций и горсть сардинийского серебра; карманный нож, носовой платок и некоторые другие обычные мелочи и обрывки, связка из четырех ключей на маленьком шелковом шнурке и паспорт на листе разлинованной бумаги.

Точно так же он опорожнил свои карманы и из их содержимого выбрал паспорт, тетрадь, грязные ассигнации и мелочь, карманный нож и серебряную табакерку с выгравированной монограммой М.А.В.М., которая соответствовала имени в паспорте. Эти предметы он положил в карманы Лебеля.

В свои же карманы он положил все, что забрал у Лебеля, за исключением связки ключей, которую он положил на стол, и разлинованного паспорта, который он теперь раскрыл. Глаза его загорелись, когда он ознакомился с его содержанием.

Паспорт был утвержден Баррасом[33] и скреплен подписью Карно[34]. Он гласил, что гражданин Камиль Лебель, член Совета Пятисот[35], едет в качестве уполномоченного представителя Директории Французской Республики, Единой и Неделимой, с государственной миссией. Он предписывал всем подданным Французской Республики оказывать представителю помощь, когда это потребуется. Документ предупреждал всякого, кто вздумает препятствовать ему, что это ставит под угрозу его собственную жизнь. Он требовал от всех должностных лиц, независимо от ранга или звания, гражданских или военных, предоставлять в распоряжение предъявителя ресурсы, имеющиеся в их ведении.

Это был не просто паспорт. Это был мандат, и, по-видимому, столь же грозный, как и все, что исходило от Директории[36]. Он продемонстрировал Мелвилу, каких вершин достиг этот негодяй. Человек, которому была вверена такая власть, фактически подготовлен к избранию на пост Директора

Прилагалось описание предъявителя: рост 1,75 метра (что отличалось от роста Мелвила всего на пару сантиметров), телосложение стройное, осанка прямая, лицо худое, черты правильные, цвет лица бледный, рот широкий, зубы крепкие и белые, брови черные, волосы черные и густые, глаза черные, особых примет нет.

Во всех деталях, кроме цвета глаз, признаки соответствовали и Мелвилу. Это было серьезное препятствие, и он не мог придумать, как слово «noirs» [37] изменить на «gris» [38] так, чтобы при этом не оставалось явных и опасных следов подделки записи. И все-таки идея появилась. Принадлежности для письма были на столе. Он сел и попробовал. Чернила были подсохшие и темные по цвету — более темного оттенка, чем чернила в документе. Он разводил их водой из графина, добавляя каплю за каплей, пока не остался доволен. Затем он выбрал перо, проверил его, заточил, проверил вновь и прорепетировал на отдельном листе бумаги. Окончательно удовлетворенный, он уверенно взялся за паспорт. Было просто удлинить первую черточку в «п» — так получилось «р». Он присоединил крючок к «о» — так получилось «а». Прибавив над ней «птичку», он двинулся дальше и соединил точку с самой буквой, превратив «i» в «1». Затем маленький завиток в букве «г» сделал ее похожей на «е». И, наконец, буква «s» осталась неизменной. Он дал чернилам высохнуть и проверил. Лишь с увеличительным стеклом можно было разоблачить подделку, но для невооруженного глаза «noirs» безупречно трансформировалось в «pales» [39] — изящный компромисс, придуманный Мелвилом.

Он действовал без суеты, и потому потратил на это не много времени. Закончив с этим, продолжал уже проворнее. Он открыл курьерскую сумку Лебеля. Беглый осмотр ее содержимого — все, что позволяла ситуация. Но здесь ему повезло. Один из первых просмотренных им документов свидетельствовал о том, что Лебедь был ставленником Барраса, направленным для осуществления надзора за Бонапартом — другим ставленником Барраса, чтобы препятствовать склонности молодого генерала идти наперекор Директории и постоянно напоминать ему, что именно правительству в Париже он должен подчиняться и перед ним, в конечном итоге, нести ответственность.

На данный момент знать большего не требовалось. Он сложил бумаги обратно и запер сумку.

Он медленно обвел взглядом комнату в последнем осмотре. Удовлетворенный, он пододвинул к себе лист бумаги, взял перо, обмакнул его и быстро написал:

«Гражданин! Я требую, чтобы Вы явились ко мне на постоялый двор „Белый крест“ без малейшего промедления — дело государственного значения».

Он быстро подписал его именем Лебеля и прибавил ниже: «Уполномоченный депутат».

Он сложил бумагу и надписал адрес: «Коменданту французского гарнизона в Турине».

Выйдя на лестничную площадку, Мелвил позвал хозяина грубым и властным тоном, подражая французу. Приказав отправить письмо сию же минуту, он вернулся и вновь закрылся в комнате, но на сей раз не позаботился запереть дверь.

Прошло целых полчаса, прежде чем голоса, тяжелая поступь на лестнице и звон сабли по балясинам известили о прибытии коменданта.

Офицер — высокий, сухопарый, мускулистый мужчина лет сорока — с присущей ему надменностью и самоуверенностью, раздраженный требовательным тоном полученного письма, широко распахнул дверь и вошел без доклада. С порога он уставился на то, что узрел на полу. Затем его вопросительный взгляд обратился к человеку, который сидел за столом с пером в руке, равнодушно углубившись в какие-то документы, словно трупы каждый день составляли ему компанию.

Свирепо сверкающие глаза военного встретили беспощадную ярость в глазах джентльмена с пером. В качестве приветствия прозвучал раздраженный упрек:

— Вы заставляете себя ждать. Офицер напустил на себя важный вид.

— Я не являюсь на всякий кивок или вызов, — и с солдатской прямотой, режущей слух для политика, он добавил:

— Даже если это гражданин депутат.

— Вот как! — Мелвил взмахнул пером. — Ваше имя, будьте любезны?

Вопрос грянул столь резко, что комендант, тоже имевший немало вопросов, ответил почти непроизвольно:

— Полковник Лескюр, комендант гарнизона в Турине. Мелвил записал и посмотрел, словно ожидая чего-то еще.

Поскольку продолжения не последовало, он продолжил сам:

— Надеюсь, всецело в моем распоряжении.

— В вашем распоряжении? Позвольте! Положим, сначала вы расскажете мне, что все это значит. Этот человек мертв?

— У вас есть глаза или нет? Взгляните на него. Что же до того, что все это означает, то это означает, что произошел несчастный случай.

— О! Несчастный случай! Как просто, не правда ли? Всего лишь случай.

Комендант откровенно злорадствовал. Позади него показалось совершенно белое от страха лицо хозяина.

— Ладно, возможно, не совсем случайность, — сделал поправку Мелвил.

Полковник прошел вперед и наклонился над телом. В таком, согнутом положении он оглянулся, ухмыляясь:

— О, не совсем случайность? Он выпрямился и повернулся.

— Мне кажется, что это дело полиции, ибо этого человека убили. Предлагаю вам рассказать правду о происшедшем.

— Зачем тогда я послал за вами, как вы полагаете? И не повышайте на меня голос. Я этого не люблю. Я встретил этого человека этой ночью здесь случайно. Мне показались подозрительными его вид и поведение. Во-первых, он — англичанин, а нынче сам бог не знает француза, который придерживался бы хорошего мнения о ком-нибудь из этой вероломной расы. Англичанин в Турине или где-либо в Италии может быть объектом подозрения со стороны каждого. Я безрассудно изъявил намерение послать за вами, чтобы он лично вам мог представить надлежащий отчет. В ответ он направил на меня пистолет. Вот он, на полу. Я ударил его. Он упал и, по воле Провидения, ударился головой о каминный прибор, на котором вы видите кровь. Вот и все, что я могу рассказать вам. Теперь вы точно знаете, что произошло.

— О, я знаю? Я? — иронично усмехнулся комендант. — А кто подтвердит вашу прелестную маленькую байку?

— Если бы вы не были глупцом, то все доказательства обнаружили бы сами. Кровь на каминном приборе; характер раны; поза, в которой он лежит. Его не трогали после падения. У него должны быть бумаги, которые скажут, что он — англичанин по имени Маркус Мелвил. Я знаю о них, ибо он показывал их по моему требованию. Вы найдете их у него в кармане, и вам бы лучше ознакомиться с ними. К тому же, можно сократить поток слов, если вы взглянете на мои, — и он протянул разлинованный лист.

Это отвлекло побагровевшего полковника. Он выхватил паспорт, и затем его поведение изменилось, едва он прочитал грозные строки о полномочиях, которые могли предоставить все ресурсы государства в распоряжение предъявителя. Его глаза расширились, румянец сполз с его щек.

— Но… Но, гражданин депутат, почему… почему вы не сказали мне сразу?

— Вы не спрашивали. Вы многое приняли на веру. Вы, кажется, пренебрегаете должной формой. Знаете ли, полковник Лескюр, вы не вызываете у меня должного расположения. У меня будет возможность упомянуть об этом при генерале Бонапарте.

Полковник испугался.

— Но ради всего святого! Не зная, кто вы такой… В деле с чужеземцем… естественно…

— Хватит! Вы оглушили меня.

Мелвил взял паспорт да обессилевших пальцев военного и встал.

— Вы уже отняли у меня впустую много времени. Я не забуду, что мне пришлось полчаса ждать вашего приезда.

— Я не представлял себе безотлагательности дела. Полковник покрылся испариной.

— Это было указано в моей записке к вам. Я даже упомянул, что оно — из числа государственной важности. Для усердного офицера этого достаточно. Более, чем достаточно.

Он начал укладывать документы в курьерскую сумку. И продолжал холодным, непререкаемым тоном:

— Теперь вам известны факты об этом происшествии. Безотлагательность моего дела не позволяет мне задерживаться ради оказания помощи местным властям в расследовании гибели этого человека. Я уже опоздал в штаб генерала Бонапарта. Оставляю это дело в ваших руках.

— Конечно. Конечно, гражданин депутат. Действительно, зачем вам еще беспокоиться об этом деле?

— В самом деле, зачем?

По-прежнему неумолимый и бескомпромиссный, он запер курьерскую сумку и обратился к трепещущему хозяину:

— Карета готова?

— Она ждет уже полчаса, господин.

— Тогда укажите дорогу, пожалуйста. Доброй ночи, гражданин полковник.

Но на пороге комендант остановил его.

— Гражданин депутат! Нет, вы не будете так суровы к храброму солдату, который пытался выполнить свой долг, будучи в неведении. Бели… Если генерал Бонапарт…

Светлые и строгие глаза сверкнули в ответ. Затем холодная, снисходительная ухмылка тронула черты гражданина депутата. Он пожал плечами.

— Итак, я не слышу больше об этом деле, а вы не услышите больше о том, — сказал он и, кивнув, вышел.

Глава III. КУРЬЕРСКАЯ СУМКА

Настоящее имя этого джентльмена, покинувшего той ночью Турин в трясущейся карете, было Марк-Антуан Вильерс де Меллевилль.

По манерам и внешности он был в той же степени французом, что и его имя, когда он говорил по-французски; и в равной степени англичанином, как английская часть его имени, когда говорил на английском. Он был не только двуязычным, но и двунациональным — владельцем крупных поместий как в Англии, так и во Франции.

Английские владения в Авонфорде перешли к нему от бабушки — леди Констанции Вильерс, в свое время составлявшей украшение двора королевы Анны. Она вышла замуж за блестящего кавалера Жоржа де Меллевилля, виконта де Сол, французского посла при дворе Сент-Джеймс. Их старший сын, Гастон де Меллевилль, в свою очередь разбавил французскую кровь своего дома браком с англичанкой. Будучи наполовину англичанином, наполовину французом, он делил свое

время между отцовскими владениями в Соле и наследством от матери в Авонфорде. Именно в Авонфорде родился Марк-Антуан — англичанин уже в большей степени, чем его отец. Когда беспорядки во Франции угрожающе усилились, выезд Гастона де Меллевилля в Англию можно было определенно рассматривать как эмиграцию.

Он передал дела в руки своего управляющего, Камиля Лебедя, — молодого адвоката, обученного под его личным попечением, — доверившись теперь этому человеку, которого он поднял из грязи до мантии. Он со спокойной душой оставил его распоряжаться судьбой владений в Соле в опасных политических водоворотах того времени.

После смерти отца, не спасовав перед характером событий во Франции, подбадриваемый своей матерью — англичанкой, которая ставила долг выше всяких прочих соображений, — Марк-Антуан пересек Ла-Манш, чтобы привести в порядок дела в Соле.

Его владения, как и владения большинства эмигрировавших дворян, были конфискованы государством и переданы народу. Однако, их за бесценок приобрел Камиль Лебель на деньги де Меллевилля, которые перешли в его руки, как к управляющему имением. Сомнения не смутили душу Марка-Антуана даже тогда, когда он обнаружил, что Лебель был в Турине весьма влиятельным республиканцем — председателем Революционного Трибунала в Туре. Он предположил, что это служило прикрытием для верного слуги ради наилучшего исполнения обязанностей управляющего. Просветление пришло лишь тогда, когда, обвиненный и арестованный, именно Лебелем он был приговорен к смерти.

Однако, в отличие от других дворян, Марк-Антуан имел серьезную выгоду в этом безнадежном положении. У него оставалось богатство, и сохранилось оно в Англии, откуда могло быть доставлено. Он понял, насколько продажными были эти заморыши нового режима, каких масштабов достигла здесь коррупция. Он послал за нанятым адвокатом, о котором Лебель самонадеянно забыл, и склонил его к тому, чтобы вовлечь в сделку и общественного прозектора. Сделав свое дело, Лебель покинул Тур ради хозяйства в Соле, что и предоставило шанс на осуществление плана, предложенного Марком-Антуаном. За его торжественное обещание и расписку на несколько тысяч фунтов золотом, выплаченных в Лондоне, его имя было внесено в список казненных, а сам он тайно исчез из тюрьмы и получил паспорт, который позволял ему благополучно пересечь Ла-Манш.

До случайной встречи той ночью на постоялом дворе «Белый крест» в Турине Лебель пребывал в уверенности, что не существует наследного владельца поместий в Соле, который мог бы появиться и потребовать их в случае реставрации монархии.

Марк-Антуан и не предполагал, что встреча, которую он сначала посчитал катастрофой, так повлияет на его дальнейшие намерения, пока не приступил к внимательному изучению бумаг Лебеля.

Это случилось в Кресчентино. Он приехал сюда к полуночи и, поскольку форейтор сообщил о крайней усталости лошадей, нашел приют в запущенном доме, принадлежавшем почтмейстеру. Несмотря на позднее время и усталость, он принялся при свете двух сальных свечей изучать содержимое курьерской сумки Лебеля. Теперь ему стало ясно, что Лебель проделал лишь часть своего пути к моменту их встречи, и, кроме того, выяснилась истинная цель его миссии в Венеции.

При бегстве из Франции в девяносто третьем году Марк-Антуан увозил с собой плоды проницательных наблюдений и благодаря этому мог сообщить предусмотрительному правительству короля Георга сведения из первых рук. Авторитет его общественного положения, ясность изложения и проницательность в интерпретации фактов привлекли внимание мистера Питта. Министр не один раз посылал за ним, когда известия с другого берега Ла-Манша тревожили больше обычного и требовали совета человека, подобно Марку-Антуану хорошо разбиравшегося в делах Франции.

Это привело к тому, что весной 1796 года, когда личные дела виконта призвали его в Венецию, мистер Питт оказал ему доверие, предложив выполнить поручение, которому британское правительство придавало огромное значение.

Успехи итальянской кампании Бонапарта внушали министру серьезные опасения своей чрезвычайной неожиданностью. Кто перед лицом фактов мог предположить, что сущий мальчишка без опыта руководства, сопровождаемый оборванной, изнуренной толпой, недостаточной количественно, не имея необходимого оснащения, сможет успешно противостоять Пьемонской коалиции с закаленной армией Империи под командованием опытнейших генералов? Это было столь же тревожным, сколь и фантастическим. Если молодой корсиканец продолжит в том же духе, то результатом может стать избавление Французской Республики от банкротства, на грани которого, к удовольствию мистера Питта, она сейчас оказалась. Не только истощенная французская казна вновь наполнялась в результате этих побед, но и пошатнувшееся доверие народа к своим правителям восстанавливалось, а слабеющая воля к продолжению борьбы воскресала.

Республиканское движение, на деле оказавшееся почти культом, воспряло и стало движением, представляющим угрозу всей Европе и всем тем институтам, которые европейская цивилизация считала неприкосновенными и неотъемлемыми для своего благосостояния.

С самого начала Вильям Питт кропотливо трудился над созданием коалиции европейских государств, которая явилась бы прочной, неуязвимой преградой для выпадов анархии. Выход Испании из этого альянса был для него первой серьезной неудачей[40]. А быстрые победы Итальянской[41] Армии под командованием Бонапарта, закончившиеся перемирием в Чераско, превратили явную неприятность в сильнейшую тревогу. Не имело смысла уповать на то, что успехи молодого корсиканца, в результате закулисных операций партии Барраса поставленного во главе Итальянской армии, объясняются лишь любезностью фортуны. Появился грозный военный гений, и, если Европа хочет избежать смертельной чумы якобизма, необходимо бросить на чашу весов все остатки имеющихся сил.

Невооруженный нейтралитет, провозглашенный Республикой Венеции, был более недопустим. Было недостаточно того, что Австрия могла собрать и пустить в дело свежие войска, более грозные, чем те, которые Бонапарт уже разгромил. Венеция, хотя и утратила былую силу и славу, еще была способна выставить на поле боя армию в шестьдесят тысяч человек. Поэтому Венецию необходимо было убедить отказаться от ее нейтралитета. До сей поры Самая Светлая Республика встречала все предложения выступить против поработителей Италии тем возражением, что уже выставленные против французов силы вполне достаточны для отпора. Теперь, когда события доказали ошибочность этого утверждения, надо было, чтобы она осознала грозящую ей самой опасность дальнейшего промедления и объединилась хотя бы из духа самосохранения, если не из более возвышенных побуждений, с теми, кто с оружием в руках противостоит общей опасности.

В этом заключалась миссия виконта де Сола. Существовавшие в Венеции законы запрещали любые частные контакты между официальным послом и Дожем[42] или кем-нибудь из членов Сената[43]. В сущности, виконт ехал как тайный чрезвычайный посланник, располагающий возможностью, парадоксально запрещенной для официально аккредитованного посла сутью его действительной службы. И в дальнейшем эта возможность казалась ему все более важной, поскольку Бонапарт нанес сокрушительное поражение войскам империи под Лоди.

Лебель, как явствовало из бумаг, изучаемых Марком-Антуаном с возрастающим интересом и вниманием, имел ту же конечную цель и ехал в Венецию прежде всего в качестве представителя французских интересов.

Тщательно разработанные откровенные замечания инструкций, написанных лично Баррасом, подтверждали полное доверие к Лебелю, о полномочиях которого уже было сказано.

Первое поручение, данное Лебелю, касалось Бонапарта, которому следовало прекратить свое сумасбродство. Баррас считал, и признаки этого были налицо, что успехами Бонапарт обязан своему таланту. Если Бонапарт проявит чрезвычайную самонадеянность, Лебель должен напомнить ему, что рука, поднявшая его, умирающего от голода, из сточной канавы, может с такой же легкостью возвратить его туда же.

Имелись подробные инструкции относительно дальнейшего ведения итальянской кампании, но не очень детальные в том, что касалось Венеции. Баррас указывал, что Венеция угрожающе колеблется не столько в выборе между вооруженным или невооруженным нейтралитетом, но между нейтралитетом и враждебностью. Следовало оказать на нее давление. Имеются признаки, свидетельствующие, что Питт — монстр вероломства и лицемерия — замешан в это дело. Просчет мог бы теперь толкнуть Венецию в руки Австрии с последствиями, печальными для Итальянской Армии.

Смысл этого разъяснялся в подробном описании сил Венеции на суше и на море.

В задачу Лебеля входило потребовать от Бонапарта — и проследить за выполнением этого требования, — чтобы Венеция была успокоена торжественными заверениями в дружбе, пока не придет время разделаться с ней. Это произойдет, когда австрийское сопротивление будет настолько подорвано, что альянс с Венецией не поможет уже ни одной из них.

Далее инструкции предписывали Лебелю из штаба Бонапарта в Милане направиться в Венецию, где главной его задачей было тщательная организация революционной пропаганды.

«Короче говоря, — заканчивал Баррас это пространное наставление, — Вы устроите так, чтобы Венецию можно было задушить во сне. Ваша первая задача в том, чтобы успокоить ее сны, а затем обеспечить, чтобы эти сны не были преждевременно нарушены».

Из незапечатанного письма Барраса послу Лальманту, представлявшего подателя и подтверждающего в недвусмысленных выражениях полномочия, данные Лебелю Директорией, следовало, что Лальмант и Лебель не были знакомы лично. Этот факт обнадежил и подкрепил идею, уже пустившую корни в разуме Марка-Антуана.

Его сальные свечи оплыли и трепетали на грани угасания, а день занялся прежде, чем Марк-Антуан, с лихорадочным румянцем возбуждения на выступающих скулах и блеском волнения в глазах, вскочил полуодетый, как был в постели. Теперь было не до сна — надо было обдумать перспективу, раскрытую перед ним всем тем, что он прочитал.

Глава IV. ПОСОЛ ФРАНЦИИ

Марк-Антуан впервые увидел оживленнейший и удивительнейший из городов мира в золотом великолепии майского утра. Он приехал на лодке из Местре, где провел ночь, и издалека, едва они приблизились к Канарежжио, ему показалось, что глазам его предстал не город, а какое-то безбрежное фантастическое сокровище, сделанное из мрамора и золота, коралла, порфира и слоновой кости и помещенное в огромную драгоценную оправу из сапфира лагуны и небосвода. Его черная гондола свернула от Канарежжио в Большой канал и плавно заскользила среди великолепных дворцов, где в пышной красоте, поразившей северянина, соединилось искусство Востока и Запада. Он подался вперед под навесом кабинки, чтобы насладиться изумительным романским чудом Ка д'Оро[44] и величественной аркой моста Риальто[45] со множеством лавок и всем сверкающим великолепием красок и жизни.

Гондола, словно серый лебедь скользившая по водным магистралям, прокладывала себе путь по каналу мимо Эберии — Зеленого рынка — где все шумело, а мужчины и женщины толпились у прилавков, заваленных плодами и цветами. Лодка скользнула в тихие, узкие воды канала Бекчери, приведшие, наконец, к омываемым водой ступеням гостиницы «Шпаги», о которой извещали скрещенные клинки на ее вывеске.

Марк-Антуан высадился и предоставил себя и свой багаж заботам маленького румяного хозяина Баттисты, речисто приглашавшего его на венецианском диалекте, который для Марка-Антуана звучал как смесь плохого французского с плохим итальянским.

Его разместили в просторном салоне бельэтажа, редко предоставляемом и прохладном, с каменным полом и безвкусно украшенным фресками потолком, где купидоны бесподобной тучности буйствовали в невероятно цветистом растительном царстве. Спальня с широкой кроватью под пологом довершала жилище.

Он устроился, распаковался и послал за парикмахером.

Переезд из Турина он проделал за два дня. Ему очень повезло, ибо передвижения разгромленных австрийских войск в западной части Минчо вполне могли задержать его. Однако он избежал встречи с ними, хотя в неприятных признаках их прохождения не было недостатка. Он достиг Местре, не подвергаясь досмотрам, и теперь при виде праздности, мира и спокойствия Венеции ему трудно было поверить, что ужасное насилие войны может происходить ближе, чем в тысяче миль отсюда. Веселые смеющиеся голоса врывались в его окна с канала, и не раз за то время, пока приводилась в порядок его прическа, доносились до него под аккомпанемент скрипа весел и плеска воды, рассекаемой железноголовым челном, обрывки песен, словно подчеркивая беспечность народа лагун.

Вступление в роль убитого Лебеля вменяло ему в обязанность немедленную поездку в Милан, куда Бонапарт совершил триумфальный въезд и где он разместил свой штаб. Но Марк-Антуан уклонился от связанной с большим риском поездки, решив ограничиться письмом французскому главнокомандующему. Таким образом, он создал у Барраса впечатление об исполнении задания к Бонапарту, оставив Директору полагать, что он сделал это не письменно, а лично.

Прошло около трех часов с его приезда, когда, позаботившись о туалете и своих блестящих черных волосах, аккуратно уложенных и причесанных, но не напудренных, он спустился и окликнул гондолу, чтобы добраться до французской дипломатической миссии.

Удобно расположившись в тени фелцы[46], он несся на запад по Большому Каналу, где с приближением полудня движение на воде оживилось, а затем — по сети мелких каналов, погруженных в тень высоких дворцов, — на север, к подножию церкви Мадонны дель Орто. Сойдя на набережную, он прошел узкой аллеей к Корте дель Кавалло — маленькой площади, не больше внутреннего дворика. В углу ее располагалась резиденция посла Франции — Палаццо делла Вечиа — просторное, но относительно скромное здание для столь пышного города.

Гражданин посол Лальмант работал в большой комнате на первом этаже, где он устроил свою канцелярию. Его отвлек Жаков — средних лет, не по моде одетый, проворный секретарь — еврей, который никак не мог забыть, что во время междувластья три года назад он был поверенным в делах.

Жакоб протянул послу сложенную записку, которую, по его словам, передал ему швейцар Филипп.

Лальмант оторвал взгляд от бумаг. Это был цветущий мужчина с тучной комплекцией и полным, благодушным, скорее бледным лицом, словно груша расширяющимся книзу. Вялость его двойного подбородка не вязалась с тонкой проницательностью умных, совершенно черных глаз, весьма заметных на его лице.

Он развернул записку и прочитал: «Камиль Лебель, уполномоченный депутат, испрашивает аудиенции».

Минуту он размышлял в молчании. Затем пожал плечами. — Приведите этого человека.

Когда депутат предстал перед ним, Лальмант увидел мужчину среднего роста, с приятным лицом, худощавого, но довольно широкого в плечах, элегантно одетого в длинный черный фрак и зажавшего свою шляпу под рукой. Посетитель вошел с видом значительным и властным.

Посол успел окинуть его пронизывающим взглядом, пока поднимался для приветствия.

— Добро пожаловать, гражданин Лебель. Мы ждали вашего приезда со времени последней почты от гражданина Директора Барраса.

Вошедший нахмурился.

— Мы? — отозвался он. — Вы произнесли «мы»? Можно узнать, кого вы под этим местоимением подразумеваете?

Лальмант был ошеломлен жестким тоном и холодным, тяжелым взглядом этих светлых глаз, в котором он читал недовольство и упрек. Это негодование на мгновение повергло его в замешательство, и в этом замешательстве он ответил:

— Местоимение? О! Я использовал его формально, как форму выражения. Пока никто не посвящен мною ни в тайну вашего ожидаемого приезда, ни в тайну вашего прибытия.

— Вы обязаны строжайшим образом следить, чтобы никто и не узнал, — последовал сухой приказ. — В мои намерения не входит однажды утром оказаться плавающим в одном из этих живописных каналов со стилетом в спине.

— Я уверен, что Вам не придется опасаться этого.

— Я ничего не боюсь, гражданин посол. Просто это не входит в мои намерения.

Он оглянулся в поисках стула, выбрал один, придвинул его к письменному столу посла и сел.

— Не заставляйте меня удерживать вас стоящим, — сказал он, ясно показывая тоном и всем своим видом, что считает себя здесь хозяином. — Если вы взглянете на это, вам станут понятными наши истинные взаимоотношения.

С этими словами он положил письмо Барраса на стол перед послом.

Это письмо выявило огромные полномочия, которыми Директория наделила Лебеля. Но оно не погасило раздражения, вызванного у Лальманта бестактным и грубым поведением его гостя.

— Честно говоря, я не совсем понимаю, что вы собираетесь сделать здесь такого, чего не смог бы сделать я. Если вы…

Он был прерван звуком внезапно распахнувшейся двери. Румяный молодой человек стремительно ворвался в комнату, на ходу говоря:

— Господин посол, я хочу узнать, не хотели бы вы, чтобы я… — он запнулся при виде посетителя и выказал все признаки замешательства.

— Я… если позволите… О, я зайду попозже…

Однако он не вышел, а оставался на месте с нерешительным видом, в то время как глаза его были целиком заняты посетителем.

— Раз уж вы здесь, так что вам угодно, Доменико?

— Я бы никогда не вошел без позволения, если бы знал…

— Да, да. Вы это уже говорили. Что вы хотите?

— Я хотел узнать, не позволите ли вы мне взять Жана с собой в церковь Сан-Зуан. Я собираюсь…

Лальмант оборвал его:

— Конечно, вы можете взять его. Нет необходимости вламываться ко мне из-за этого.

— Но, видите ли, мадам Лальмант нет дома, и…

— О, да, да. Я сказал, что вы можете взять его. К черту ваши объяснения. Вы видите, что я занят. Ступайте.

Бормоча извинения, молодой человек попятился, но его глаза по-прежнему ощупывали посетителя от его отличных ботинок до старательно уложенной прически.

Когда, наконец, дверь за ним закрылась, губы Лальманта сложились в легкую насмешливую улыбку. Он взглянул через плечо на открытый дверной проем, за которым виднелась маленькая комната.

— Перед этим вторжением я хотел предложить вам пройти со мной туда. Вы напрасно поспешили устроиться здесь, друг мой.

Он вышел из-за стола и с саркастическим видом указал рукой в направлении этого дверного проема.

— Как вам угодно, — уступил озадаченный гость. Лальмант оставил промежуточную дверь открытой, чтобы из внутренней комнаты контролировать взглядом большую внешнюю комнату. Он предложил стул и объяснился.

— Здесь мы укроемся от подслушивателей. Не в моих правилах беседовать на важные темы в той комнате. Этот приятный молодой человек, столь невинно заботившийся о том, чтобы взять на прогулку моего сына, — шпион, подосланный в мой дом Советом Десяти[47]. Этой ночью обстоятельства вашего визита и описание вашей внешности будут представлены государственным инквизиторам.

— И вы миритесь с его присутствием? Вы предоставили ему свободу в своем доме?

— У него свои права. Он выполняет мои поручения, занимает моего сына. Он любезен с моей женой и часто сопровождает ее, когда она куда-нибудь отправляется. Кроме того, узнав о его истинных целях, я взял его себе в поверенные, и теперь под видом политических секретов сообщаю ему то, о чем хотел бы поставить в известность государственных инквизиторов.

— Ясно, — сказал Марк-Антуан, изменивший свое мнение об этом флегматичном на вид человеке. — Ясно.

— Думаю, вы поняли. Поверьте, он не узнал здесь ничего полезного для своих хозяев, — Лальмант сел. — А теперь, гражданин депутат, я к вашим услугам.

Лже-Лебель приступил к разъяснению своей миссии. Начал он с поздравлений всем французам и себе самому по поводу славных побед, которые сопутствовали французской доблести и французской Итальянской Армии, — побед, которые сами по себе упрощали возложенную на него задачу. Но цель еще не достигнута.

Австрия располагает значительными ресурсами, и не может быть сомнений в том, что она не преминет использовать их в полной мере и попытается вновь укрепиться в Ломбардии. Против Франции выставлены превосходящие силы, и его делом было добиться, чтобы они не стали еще сильнее. Чего бы это ни стоило, Венеция должна строго придерживаться своего невооруженного нейтралитета

— Конечно, за исключением вступления Венеции в союз с нами против империи, — перебил Лальмант.

Холодные глаза приезжего впились в посла.

— Это немыслимо.

— Не для генерала Бонапарта.

— Генерал Бонапарт? Что здесь может сделать генерал Бонапарт?

Лицо Лальманта вновь озарила слабая улыбка.

— Именно это: он поручил мне сделать такое заявление перед Коллегией.

— С каких пор военные вмешиваются в такого рода дела? — надменно проговорил депутат. — Мне казалось, что генерал Бонапарт командует войсками на поле боя. Позвольте мне спросить вас, гражданин посол, как Вы поступите с этим предложением?

— Что же, честно говоря, это вполне совпадает с нашими интересами.

Депутат вскочил на ноги. Тон его стал резким.

— Понятно. Итак, гражданин Лальмант, официальный представитель французского правительства, предпочитает подчиняться приказам боевого генерала! Поистине, я приехал очень своевременно.

Лальмант ничем не выдал своего раздражения.

— Почему бы мне не следовать приказам, которые, как я полагаю, наилучшим образом служат интересам Франции.

— Повторяю, я приехал очень своевременно. Союз накладывает обязательства, которые из чести или даже из уважения не могут быть нарушены. Франция имеет совершенно определенное мнение о месте Венеции. Венеция должна быть избавлена от ее олигархического правительства. Наша святая цель — осветить факелом свободы и разума и ее территорию. Нам ли создавать союз с правительством, которое мы собираемся свергнуть? Наше дело — главное дело, ради которого я здесь, — проследить, чтобы Венеция твердо придерживалась своего невооруженного нейтралитета, пока не настанет время повергнуть эту олигархию в пыль. Это необходимо четко понять, гражданин посол.

Лальмант неприязненно взглянул на него и недовольно пожал плечами.

— Раз уж Директория для этого прислала вас, то моя ответственность заканчивается. Но не скажете ли вы, как мне ответить Бонапарту?

— Скажите, что передали это дело на мое усмотрение. Я приму к нему меры.

— Вы примете к нему меры! Ха! Мне интересно, знаете ли вы о манерах этого человека?

— Я знаю, какого рода позиции он придерживается. Бели он рискнет переступить границы, я знаю, как сдержать его.

— Похоже, вы — оптимист. Человека, который с истрепанной армией смог за последние два месяца выиграть такие сражения против хорошо обученных и хорошо экипированных войск, вдвое превосходящих его собственные, нелегко сдержать.

— У меня нет желания умалять его заслуги, как полководца. Но мы будем сохранять чувство меры относительно этого молодого человека.

Лальмант расплылся в широкой улыбке.

— Рассказать вам кое-что о нем? Я знаю это лично от Бертье. Когда маленький корсиканец приехал в Ниццу принимать командование армией, которого добился для него Баррас, генералы дивизий пришли в ярость от того, что мальчишка двадцати семи лет будет командовать ими. Выскочка, «генерал с улицы». В Париже его презрительно называли «пулеметчиком» из-за единственной проведенной им баталии, состоявшей в разгоне толпы крупной картечью. О нем говорили также — я только повторяю слова других, — что в качестве награды он получил в жены одну из любовниц Барраса. Так вот, эти — генералы решили преподать ему урок, чтобы он как следует задумался о своем месте в Итальянской Армии. Очеро — самоуверенный, властный и несдержанный — грозился вышвырнуть выскочку. Бонапарт приехал. Вы знаете, как он выглядит: заношенная до дыр пара, сам — хилый и бледный, словно чахоточный. Он вошел к генералам и, пока поправлял ремень, кратко и резко, без лишних слов отдал распоряжения. После чего он вновь вышел, оставив их, ошеломленных исходящей от него силой, которой они не могли дать определение, но перед которой никто не проявил своей храбрости.

Таков Бонапарт. С тех пор он выиграл дюжину сражений и сокрушил австрийскую мощь в Лоди. Трудно предполагать, чтобы он был простаком… Если вы можете властвовать над ним, у вас будет великое будущее.

Но депутат остался безучастен.

— Это не я стремлюсь властвовать над ним. Это власть, рупором которой я являюсь. Что же касается его предложения, то вам следует понять, что это дело отныне в моих руках и не имеет к вам никакого отношения.

— Довольно, гражданин депутат. От этой ответственности я с готовностью освобождаюсь.

В тоне Лальманта сквозил сарказм, который, однако, был встречен ответным сарказмом.

— Итак, вы наконец-то осознали цель моего присутствия в Венеции.

Марк-Антуан закинул ногу на ногу и, немного спустившись с высот своего положения, приступил к делам, которые Лальмант находил даже более пугающими, чем все предыдущее. Депутат заявил, что ради осуществления его целей и получения достоверных сведений о замыслах Венеции, он намерен проникнуть во вражеский лагерь, выдав себя за тайного агента Британии. Причем подчеркнул свою отменную подготовленность к этой роли перед любой, даже английской, если понадобится, публикой.

Но беспокойство Лальманта лишь отчасти улеглось.

— Вы знаете, что произойдет, если они вас раскроют?

— Я рассчитываю устроить дело таким образом, что этого не произойдет.

— Боже! Вы, должно быть, очень храбрый человек.

— Я могу быть храбрым, а могу и не быть таковым. Но я, несомненно, смышлен. Для начала я сообщу им, что имею связи с вами.

— Что?!

— Что я обманул вас, представившись французским агентом. Я продемонстрирую свою благонадежность, построив дела с ними точно так же, как и вы с этим их шпионом, подосланным в ваш дом. Я дам им обрывки сведений о Франции, которые будут казаться ценными и достоверными, хотя по сути будут бесполезными или, возможно, ложными.

— Вы надеетесь на этом их провести? — насмешливо спросил посол.

— А почему бы нет? Очевидно, нет ничего нового для тайного агента в работе на обе стороны. На самом деле, нет такого тайного агента, который бы всегда преуспевал на службе одной стороне и в спасении собственной жизни, и при этом не брал платы с обеих сторон. Правительство, искусное в шпионаже, признает это без доказательств. Я подвергаюсь единственной серьезной опасности. Молва о том, что я — Камиль Лебель, тайный агент Директории, приведет к стилету и каналу, о которых я упоминал, и воспрепятствует быстрому достижению какой-либо значительной выгоды для Франции.

Прервавшись, чтобы окинуть взором через открытую дверь пустую внешнюю комнату, далее он продолжал с особым ударением:

— Из этого следует, что в тайну моей личности, которая отныне остается лишь между мною и вами, Лальмант, больше никто не должен быть посвящен. Вы поняли? Даже ваша супруга не должна догадываться, что я — Лебель.

— Хорошо. Как вам будет угодно, — нетерпеливо отозвался Лальмант.

— Я и говорю о том, что мне угодно. Речь идет о жизни и смерти. Прошу заметить, моей жизни и смерти. Так что в этом деле вы должны признать мое право настаивать.

— Дорогой мой гражданин Лебель…

— Забудьте это имя! — вскочил депутат. — Этого больше не должно повториться. Даже наедине. Если мы можем быть наедине в доме, где шпионов Совета Десяти предостаточно. Итак, в Венеции я — мистер Мелвил, английский бездельник. Мистер Мелвил. Ясно?

— Конечно, мистер Мелвил. Но если вы столкнетесь с трудностями…

— Если я столкнусь с трудностями, мне не понадобится помощь. Поэтому вам не стоит предпринимать ради меня никаких неосторожных поступков.

Его ясные глаза строго смотрели на испугавшегося посла, покорно склонившего свою крупную голову. Затем Лальмант встал и предложил:

— Останьтесь пообедать. Мы будем одни, а именно: мадам Лальмант, мой сын и мой секретарь Жакоб.

Мелвил покачал безупречно причесанной головой.

— Благодарю вас за гостеприимство. Но я не хочу вас стеснять. Как-нибудь в другой раз.

Сожаление, выраженное Лальмантом по поводу отказа, прозвучало так неискренне, что выдавало чуть ли не удовлетворение, которое принесло ему избавление от столь властного соратника.

Мелвил задержался еще на минуту, чтобы навести справки о достижениях французских агентов, занимающихся якобинской агитацией.

— Мне нечего добавить к моему последнему рапорту гражданину Баррасу. Мы исправно служим, особенно виконтесса. Она весьма усердна и постоянно расширяет сферу своей деятельности. Последней ее победой стал барнаботто — аристократ Вендрамин.

— А! — засмеялся Мелвил. — Он влиятелен, не так ли? Посол удивленно посмотрел на него.

— Это вы у меня спрашиваете?

Тотчас осознав оплошность этого шага, Мелвил без малейшего промедления исправил его:

— Да, знаете ли, я порой сомневаюсь в этой влиятельности.

— После того, что я о нем написал?

— Непогрешим только Папа Римский.

— Мне не нужен Папа, чтобы узнать степень влиятельности Вендрамина. А у виконтессы есть все необходимое, чтобы припереть его. Это лишь вопрос времени, — он цинично засмеялся. — Гражданин Баррас обладает великим талантом использовать своих брошенных любовниц в государственных интересах столь же успешно, сколь и в собственных.

Мелвил взял со стола свою шляпу.

— Я не собираюсь выслушивать сальности. О своих успехах я извещу. Если же я вам понадоблюсь, то устроился я в гостинице 'Шпаги».

На этом он откланялся и ушел, раздумывая о том, кто же такие виконтесса и барнаботто Вендрамин.

Глава V. ПОСОЛ БРИТАНИИ

Поведение Мелвила оскорбило чувства не только посла Французской Республики, Единой и Неделимой, но, почти в той же мере, — и посла Его Британского Величества, у которого Марк-Антуан томился ожиданием вечером того же дня. Но были и различия. Если повелительный тон по отношению к Лальманту был исключительно наигранным, что соответствовало характеру исполняемой роли, то по отношению к сэру Ричарду Уортингтону такое поведение стало искренним проявлением чувств.

Сэр Ричард — коренастый, рыжеватый, самодовольный мужчина, вывесивший неизменные флаги скудного ума: самонадеянность и подозрительность. Склонный предполагать наихудшее, он был из тех, кто возводит подозрение в уверенность, не утруждая себя анализом своих выводов. Это довольно распространенный и легко узнаваемый тип людей. В течение пяти проведенных в обществе посла минут Мелвил разобрался в этом.

Он представил послу письмо мистера Питта, которое он привез из Англии в подкладке своего ботинка. Усевшись за свой письменный стол, сэр Ричард предоставил своему гостю стоять, тогда как сам он с помощью лупы медленно читал письмо.

Наконец, он поднял взор, и его зеленоватые глаза прищурились в пристальном осмотре тонкой стройной фигуры стоявшего перед ним человека.

— Вы — тот, о ком тут говорится? — спросил он пронзительным голосом, вполне соответствовавшим его скошенному подбородку и жидким бровям.

— Это кажется логичным, не так ли?

От такого тона глаза сэра Ричарда расширились.

— Я не спрашиваю вас, что кажется логичным. Я люблю прямые ответы. Однако… Мистер Питт говорит здесь, что вы изложите свое дело.

— И он, я полагаю, просит вас оказать мне всяческую поддержку при его выполнении.

Сэр Ричард выпучил свои зеленоватые глаза, швырнул письмо на стол и откинулся в своем высоком кресле. Его высокий голос взвизгнул:

— В чем состоит ваше дело, сэр?

Мелвил изложил суть кратко и спокойно. Рыжие брови Ричарда взлетели, и краска выступила на щеках.

— Его Величество в достаточной мере представлен здесь. Я затрудняюсь признать необходимой эту миссию.

Теперь наступил черед Мелвила прийти в ярость. Этот посол был поистине напыщенным идиотом.

— Данное замечание относится не ко мне, а к мистеру Питту. Заодно вы можете сказать ему еще кое-что, что вы затрудняетесь признать.

— А именно?

— Кое-что — это предложить ему, чтобы он подробнее вам разъяснил. Продиктованные на данный момент целесообразностью, подобного рода представления, имеющие целью принудить к действию руководителей Самой Светлой Республики, не должны быть публичными.

— Естественно, — резко и холодно ответил посол. — Но не стоило ехать из Англии лишь с тем, чтобы объяснять очевидное.

— Кажется, стоило. С тех пор, как законы Венеции строго запрещают личное общение между любым членом правительства и послом другой державы, вам из-за вашего положения воспрещены действия, возможные ныне лишь частному посетителю Венеции под мнимым предлогом его личное компетенции. Сэр Ричард сделал нетерпеливый жест.

— Дорогой мой, для достижения этих целей все-таки имеются пути.

— Если они и есть, то эти пути не одобряются мистером Пит-том.

Мелвил счел, что стоит уже достаточно долго. Он придвинул стул и сел напротив посла у стола, изготовленного в стиле Людовика XV, который гармонировал с красивой мебелью, позолотой и парчой этого пышного кабинета.

Сэр Ричард бросил на посетителя свирепый взгляд, но продолжил разговор.

— Однако эти пути настолько очевидны, что, как я уже говорил, я действительно отказываюсь признать необходимым вмешательство… тайного агента, — при этом тон стал пренебрежительным. — Вот что я должен вам ответить.

— Хотя вы предпочли бы назвать меня шпионом, — смиренно сказал Мелвил.

Усмотрев в этом сарказм, посол отмел все доводы.

— Я отказываюсь признать, что из этого может выйти что-либо хорошее. На самом деле я могу предвидеть лишь ущерб, который за этим последует, — огромный ущерб, неисчислимый.

— Учитывая события под Лоди, я прихожу к выводу, что выполнение порученного мне дела становится крайне необходимым.

— Я не признаю, сэр, достаточной вашу квалификацию для принятия решений. Я ее вообще не признаю. Позвольте мне получше разобраться в вас, сэр, — растревоженное тщеславие усиливало его упрямство. — Значение случившегося под Лоди, должно быть, преувеличено чиновниками, которым не известно о ресурсах империи то, что известно мне. У меня есть достоверные сведения о том, что в течение трех месяцев Австрия соберет сто тысяч человек против Французской Итальянской Армии. Этого более чем достаточно, чтобы вымести эту французскую толпу из страны. Таков ответ робким паникерам, испугавшимся случайных успехов французов.

Мелвил потерял терпение.

— А если за это время Венеция заключит союз с Францией?

Сэр Ричард неприятно засмеялся.

— Это фантастично, невообразимо.

— Даже если Франция сама будет искушать Светлейшую предложениями об альянсе?

— Это тоже немыслимо.

— Вы в этом уверены?

— Я уверен в этом так же, как в том, что сижу сейчас здесь, сэр.

Мелвил, обнаруживая признаки скуки, извлек свою табакерку, вновь раня напыщенное самодовольство посла.

— Вы успокоили меня. Я хотел проверить вашу точку зрения по этому вопросу. Полагаю, я не могу доверяться и следовать вашему мнению.

— Ей-богу, вы нахальны!

Мелвил щелкнул табакеркой. Зажав между большим и указательным пальцами щепотку табака, он постучал безымянным пальцем по столу и промолвил:

— Предложение об альянсе, которое вы столь самоуверенно объявили немыслимым, уже в пути.

На лице посла мгновенно отразилось испуганное изумление.

— Но… Но… Как вам удалось узнать это?

— Можете быть уверены, что французский посол уже получил предписание Бонапарта предложить Венеции союз.

Приходя в себя, сэр Ричард презрительно засмеялся.

— Только полное незнание процедуры может оправдать вас, так легко поддавшегося заблуждению. Мой добрый сэр, не Бонапарту делать подобные предложения. У него нет на то полномочий. Это дела правительства, а не полководцев.

— Я не меньше вашего осведомлен о нарушении нормы, сэр Ричард. Но это не меняет факты. Бонапарт сделал это, я знаю. И дело в том, что у него есть основания для доверия, оказываемого ему правительством. Генералы, достигающие того, что удалось Бонапарту, не желают уступать давлению своих правительств.

От этих слов Мелвила ирония сэра Ричарда сменилась угрюмостью.

— Вы говорите, что знаете это наверняка. Но как вам удалось узнать?

Мелвил обстоятельно ответил ему.

— Только что, сэр Ричард, вы охарактеризовали меня как тайного агента. Вас не должно было испугать слово «шпион». Это не обидело бы меня. Я — шпион, благодаря случаю, который удостоил меня этого звания; и случилось так, что я — хороший шпион.

Выражение лица сэра Ричарда свидетельствовало о его отвратительном настроении. Но он ничего не сказал. Откровение Мелвила создавало у него ощущение поражения. Оставаясь до глупости упрямым человеком, он противостоял разумным доводам.

— Даже если все это и так, я по-прежнему отрицаю вашу надежду на успех.

— Не впустую ли мы тратим время? Разве дело в том, чтобы вы поняли это? Вы подчиняетесь мистеру Питту, как и я. Остается только, чтобы вы способствовали мне тем, что в ваших силах.

Мягкость тона не могла скрыть упрека. Глубоко задетый, сэр Ричард покраснел от бровей до подбородка.

— Ей-богу, сэр, я нахожу, что вы ведете себя дерзко. Мелвил улыбнулся в свирепые зеленоватые глаза

— Я не появлюсь здесь в другом качестве, сэр.

Рассерженный посол на некоторое время задумался. Наконец, он раздраженно сказал, постукивая пальцем по лежащему перед ним письму:

— Здесь меня просят предоставить вам поддержку и содействие. Меня просят об этом в письме, доставленном неизвестным мне человеком. У вас должны быть бумаги — паспорт и тому подобное.

— У меня их нет, сэр Ричард.

Мелвил не пытался объяснить, как это случилось. Это подтверждалось только его словами, а этот человек оскорбит его, отказываясь верить словам.

— Это письмо — вполне достаточный паспорт. Мистер Питт, как вы заметили, предусмотрительно присовокупил в конце страницы описание моей внешности. Если и этого недостаточно, я могу представить известных благородных людей, пользующихся хорошей репутацией в Венеции, лично знающих меня.

Мелвил прочитал во взгляде посла радость человека, удовлетворившего свою затаенную неприязнь, вызванную назначением этого чрезвычайного эмиссара и усилившуюся из-за поражения в аргументированном споре.

— Пока вы не представите мне их и пока я не буду убежден, что эти люди соответствуют вашему отзыву о них, не удивляйтесь, что я отказываюсь выступать в роли вашего поручителя.

Он коснулся звонка на столе и сказал:

— Я уверен, что именно этого ожидает от меня мистер Питт. Я должен быть полностью уверен в своей правоте, сэр, прежде чем возьму на себя ответственность отвечать за вас перед Его Светлостью Дожем.

В дверях появился швейцар. Приглашения на обед от британского посла не последовало.

Что возмущало Мелвила, так это тот факт, что в такое время английское представительство в Венеции осуществляет такой человек. Когда он сравнил проницательную уравновешенность Лальманта, занявшего свое место благодаря лишь своим способностям, с упрямой тупостью Ричарда Уортингтона, который своим назначением был обязан происхождению и влиятельности, то не мог не спросить себя, не являются ли закономерными республиканские доктрины, которые победили во Франции и теперь носились в воздухе по всей Европе; не была ли каста, к которой он принадлежал, на самом деле анахронизмом, не должна ли она быть сметена способными людьми с дороги цивилизации и прогресса?

Эти опасения, однако, не поколебали его настолько, чтобы усомниться в деле аристократии, которому он служил. Так или иначе, а он принадлежал к этой касте и восстановление во владении имениями в Соле было связано с реставрацией монархии во Франции, которая не могла состояться, пока анархия не будет поставлена на колени и сломлена. Но кроме личной выгоды было еще и дело, которому он обязан быть верным по рождению. И он служил этому делу верно, правым оно было или ошибочным.

От строгой английской леди, своей матери, он унаследовал возвышенное и даже мученическое чувство долга, которое в дальнейшем было укреплено образованием.

Личное же дело первостепенной важности в этой поездке было еще впереди. Несмотря на оправданное нетерпение в личном деле, встреча с Ричардом Уортингтоном представила государственное дело столь срочным, что это личное желанное оказалось отодвинутым.

Когда после смерти отца Марк-Антуан по зову долга чести и касты отправился в рискованную, чуть ли не роковую поездку во Францию, граф Пиццамано уже два года был венецианским министром в Лондоне. Его сын Доменико, офицер Самой Светлой Республики, был атташе дипломатической миссии, и между ним и Марком-Антуаном возникла дружба, которая сблизила вскоре и их семьи. Постепенно интерес Марка-Антуана к Доменико стал меньше, чем к его сестре, Изотте Пиццамано, которую писал Ромней, и чья красота и грация ежедневно превозносились в его

многочисленных воспоминаниях. События — сначала поездка Марка-Антуана во Францию, а затем — отзыв графа Пиццамано из Лондона — прервали эти отношения. Его страстным желанием было возобновить их теперь, когда он отправился в Венецию.

Тысячу раз за последний месяц в своем воображении он обнимал Доменико, пожимал руку графа, припадал губами к пальчикам графини и — более длительно — к пальчикам Изотты. Всегда она была последней в этом повторяющемся сне-мечте, бесконечно более ярком, чем другие. Он всегда ясно видел ее, высокую и стройную, с чертами царственности и святости, которыми горящие любовью глаза всегда наделяют возлюбленных. И еще в этом нежном видении она всегда смягчалась в своей непорочной строгости: яркие, пылающие губы на этом неземном одухотворенном лице улыбались в приветствии не только доброжелательном, но и радостном.

Эту мечту он теперь спешил воплотить, измученный ожиданием, как всегда бывает при задержке чего-то страстно желаемого.

Глава VI. ДОМ ПИЦЦАМАНО

Гондола доставила его к мраморным ступеням дома Пиццамано на улице Сан-Даниэле, возле Арсенала, когда солнечный диск уже погружался в ночь.

Он вошел — в мерцании черного атласа с серебристыми кружевами, с посеребренной шпагой, продетой через карман. Драгоценный камень сверкал среди прекрасных валенсийских кружев на его шее, а на лакированных туфлях блестели начищенные пряжки.

Он проследовал в великолепную залу с выложенными мрамором стенами, где швейцар в красной ливрее стоял в свете лампы, установленной в огромный позолоченный фонарь, который некогда венчал корму венецианской галеры. Широкая мраморная лестница привела его в приемную в конце лестницы, пока лакей, которому он назвался мистером Мелвилом, пошел пригласить капитана Доменико Пиццамано, которого спрашивал гость.

Всего несколько мгновений он ждал с учащенным сердцебиением. Затем дверь отворилась, чтобы пропустить молодого человека, который своей стройностью и величавостью, смуглым красивым лицом так напоминал свою сестру, что Мелвилу на мгновение показалось, что в нем он увидел ее.

Молодой капитан пристально посмотрел на гостя, на лице его появился испуг, а рука задрожала на граненом стекле дверной ручки.

Марк-Антуан, улыбаясь, двинулся навстречу.

— Доменико!

Губы, алеющие на фоне бледности, разлившейся по лицу венецианца, разомкнулись. И осипшим от неожиданности голосом он воскликнул:

— Марк! Неужели это ты? Марк! Марк-Антуан широко раскрыл объятия.

— Всем сердцем здесь, Доменико, убедись сам, что это я — из костей, крови и сухожилий.

Доменико бросился обнять его. Затем отодвинул на вытянутую руку и вгляделся в лицо.

— Так ты не был гильотинирован?

— Моя шея — свидетель обратного, — и Марк-Антуан вдруг посерьезнел. — Но вы верили этому все это время?

— Последние известия о тебе мы получили перед отъездом из Лондона. От твоей несчастной матери, которая так горько корила себя за то, что послала тебя; это был конец света. Мы сделали, что смогли.

— О, да Я знаю, как вы все добры. Это укрепило мою любовь к вам. Но как же мои письма? Я писал дважды. Ах, но в эти дни письма — словно пули, канувшие в темноту. Более благоразумно было бы сообщить это лично.

— Ты для этого и приехал? Ты проделал весь путь в Венецию, чтобы добраться до нас?

— Это причина. Если случилось так, что мне поручены и другие дела, то это — не более чем следствие.

Взгляд молодого венецианца посерьезнел, изучая раскрасневшееся от волнения, улыбающееся лицо друга Немного запинаясь, он ответил:

— Ты оказал нам большую честь.

И он направился сообщить родителям радость этого приезда и чуда выживания Марка-Антуана.

— А Изотта? Я полагаю, с ней все в порядке?

— О, да Изотта в порядке. Она тоже рада будет увидеть тебя.

Марк-Антуан уловил смутное замешательство. Подозревал ли друг, что особенный член семьи Пиццамано притягивал его через всю Европу? Его улыбка расширилась от этой мысли, и он очень обрадовался и воспрял духом, когда входил в гостиную, где собралась семья.

То была огромная комната которая простиралась во всю глубину дворца — от готических окон балкона над каналом Сан-Даниэле до рифленых колонн лоджии, выходящей в сад. То была комната богато убранная сокровищами, которые Пиццамано собирали годами, ибо их патрицианский дом восходил к временам, предшествовавшим закрытию Большого Совета к правящей элите четырнадцатого века.

Один из Пиццамано участвовал в разграблении Константинополя, и кое-что из сохранившейся добычи, привезенной им, было размещено здесь. Другой воевал в Лепанто, и его портрет на фоне галер, написанный Веронезе, висел при входе. Здесь был портрет Екатерины Пиццамано кисти Джованни Беллини, которая властвовала как дожаресса в свое время; и другой — кисти Тициана — портрет Пиццамано, бывшего губернатора Кипра и еще один замечательный — кисти неизвестного художника — портрет Джакомо Пиццамано, возведенного в титул графа Империи двести лет назад, добывшего этот титул аристократическому дому, еще не удостоенному такой чести.

Кессонированный потолок, украшенный фресками Тьеполо в рамках, мастерски высеченных и позолоченных; мозаичный пол из ценных пород дерева; мерцающий ковер, вызывающий воспоминания о левантийской торговле Светлейшей.

То была комната какой по великолепию искусства богатству и историческим реликвиям невозможно было найти нигде в странах Европы, за исключением Италии, и ни в одном городе Италии, кроме Венеции.

Но ее красоты лишь смутно открылись Марку-Антуану в мягком свете от пучков изящных горящих свечей, установленных в больших золоченых фантастического вида ветвях, основания которых были усыпаны драгоценными камнями. Они были подарены Папой давно умершему Пиццамано вместе с Золотой Розой, и считалось, что это — работа Челлини.

Но не к этой сокровищнице устремил Марк-Антуан свои полные страстного желания глаза Он искал ее обитателей.

Они сидели на лоджии: граф — высокий, худощавый и изможденный возрастом, немного старомодно одетый — от туфель с красными каблуками до напудренного парика — с орлиным типом лица, полного энергии и силы; графиня — еще сравнительно молодая, грациозная и величественная, чем-то столь же неуловимо прекрасная и утонченная, как венецианское кружево на ее платке; и Изотта, чья высокая, грациозная стройность подчеркивалась облегающим домашним платьем из материала столь темного, что в сумерках оно казалось почти черным.

Именно к ней устремлены были его глаза, когда он предстал перед ними, пораженными известием Доменико. Она была охвачена фоном угасающей бирюзы вечернего неба между двумя тонкими колоннами лоджии — колоннами из мрамора, который приобрел оттенок слоновой кости столь же бледный, каким было теперь ее лицо, являвшее Марку-Антуану сумму всего благородства и очарования.

Сами губы ее, казалось, побледнели, а ее темные глаза, нежный взор которых смягчал строгость ее характера, расширились, когда она увидела его.

Она, как он заметил, созрела за три с лишним года, минувшие с их последней встречи в Лондоне в ночь перед его отъездом во Францию. Но то была зрелость богатого завершения той перспективы, что была в ее девятнадцать лет. Казалось, она не могла быть более вожделенной тогда, но еще более желанной нашел он ее теперь — женщину, созданную для того, чтобы ее нежно любить, ей поклоняться, ей служить, которая в ответ будет источником вдохновения и источником чести для мужчины. Такая любовь и нужна была Марку-Антуану.

Он пришел в такое восхищение от созерцания той, видом которой внутренний взор его неизменно наслаждался, невзирая на все злоключения и несчастья последних трех лет, что едва ли слышал возгласы сначала удивления, а затем и радости, которыми граф и графиня встретили его. Лишь сердечные объятия графа пробудили его и направили припасть к дрожащим рукам, которые графиня с готовностью протянула ему.

Затем он оказался перед Изоттой. Она дала ему свою руку, губы ее дрогнули в улыбке, но глаза были задумчивы. Он взял ее руку — и, пока она, холодная как лед, лежала в его руке, нависла пауза. Он ждал каких-то слов от нее. Не дождавшись, он склонил свою темноволосую голову и очень почтительно поцеловал ее пальцы. Коснувшись губами пальцев, он почувствовал ее дрожь и услышал, наконец, ее голос — тот мягкий голос, запомнившийся ему таким мелодичным и смеющимся, теперь был напряженным и тихим.

— Вы говорили, что можете приехать однажды в Венецию, Марк.

Он затрепетал, радуясь свидетельству того, что она помнит его последние слова.

— Я говорил, что приеду, если буду жив. И вот я здесь.

— Да, вы здесь, — откликнулась она безжизненным тоном. Это вновь охладило его. Еще более бесстрастно, что наполнялось для него особым смыслом, прозвучало:

— Вы задержали свой визит.

Он понял, что она как бы сказала ему: «Вы приехали слишком поздно, глупец. Зачем тогда вы вообще приехали?».

Он неловко сделал полуоборот и уловил участие и даже смятение в глазах ее родителей. Доменико стоял поодаль: взгляд опущен, насупленные брови слились воедино.

Затем мягко, непринужденным тоном заговорила графиня:

— Вы находите, что Изотта изменилась? Конечно, она повзрослела.

И, прежде чем он успел воздать должное неотразимой красоте Изотты, прозвучали слова, которые все разъяснили и разрешили его сомнения приговором безысходности:

— Она должна очень скоро выйти замуж.

В последовавшей тишине — абсолютной, мучительной тишине — он почувствовал то же, что и в тот день три года назад, когда Камиль Лебель, председательствовавший в Революционном Трибунале Тура, приговорил его к смерти. Но сразу же, как и тогда, его отчаяние было подавлено сознанием того, что он — Марк-Антуан Вильерс де Меллевилль, виконт де Сол и пэр Франции, что он обязан по своему происхождению и крови устоять, не издав ни стона из своих уст и не проявив нетвердости во взгляде.

Он поклонился Изотте:

— Я поздравляю этого счастливейшего из мужчин. Молю лишь о том, чтобы он был достоин этого великого блаженства, какое он получает в вас, моя дорогая Изотта

«Хорошо сказано», — подумал он. Его поведение было корректно, его слова хорошо подобраны. Почему же тогда она выглядит так, будто вот-вот разрыдается?

Он обернулся к графу.

— Изотта сказала, что я задержал приезд. Не я, а события задержали его.

Вкратце он рассказал, как он выкупил свое бегство из тюрьмы в Туре, как он вернулся после этого в Англию, где по требованию долга занимался делами эмигрантов; как он побывал в гибельном деле при Киброне[48] и, позднее, — в бедствии при Савиньи, где он был ранен; как после этого он продолжал сражаться в Вандее, в армии Шаретта, до его последнего поражения от Гоша пару месяцев назад; как ему во второй раз посчастливилось ускользнуть из Франции. Он возвратился в Англию и, поскольку разгром полностью освободил его от всех обязанностей, он направил свои усилия на достижение личных целей, где обязанности его были недолгими и состояли в войне с собственными приготовлениями. Он получил поручение по службе и потому переделал свою фамилию на английский лад — Мелвил — и теперь просит их помнить, что для всех в Венеции он является мистером Мелвилом — английским джентльменом, от безделья изучающим мир.

Он изложил все это сдержанно, бесстрастным тоном, механически. Мысли его были где-то далеко. Он явился слишком поздно. С Изоттой было связано все, что имело для него значение в жизни; и ему, несчастному глупцу, не досталось то, что он находил божественно прекрасным. Что значила для него эта беседа о его миссии, о службе делу монархизма против сил анархии, которые охватывают мир? Чем был для него этот мир, эти монархисты или анархисты? Что ему делать со всем этим, если свет для него померк?

Однако, даже если внешне рассказ его был монотонным, суть его была достаточно яркой сама по себе. Это был Одиссей, приведший своих слушателей к изумлению и симпатии, углубивший их уважение и любовь к нему.

В конце повествования граф вскочил на ноги в порыве чувств, вызванных известием о задачах Марка-Антуана в Светлейшей.

— Да поможет вам в этом бог, — воскликнул он пылко. — Необходимо напряжение сил, чтобы не быть уничтоженными и чтобы слава Венеции, уже изрядно потускневшая, стала такой, как никогда

Его продолговатое худое лицо озарилось.

— Путь ваш изобилует препятствиями: лень, малодушие, жадность и язва якобизма, которая разъедает фундамент государства. Мы истощены. Наше обнищание шло неуклонно последние двести лет и ускорилось позднее из-за неумелого правления. Наши границы, некогда столь обширные, отчаянно съежились. Наша мощь, в свое время соперничавшая с Литой Уэльса теперь такова что перед лицом вооружившегося мира мы выглядим весьма ослабевшими. Но, по-прежнему, мы — Венеция, и, если не будем медлить, мы еще можем вновь стать сильной державой, с которой мир должен считаться. Сейчас мы на переломном моменте нашей судьбы. Постигнет ли нас крах, или мы сможем восстать вновь во славе и выглядеть достойно на море, как раньше, — будет зависеть от храбрости, которую мы проявим, и от готовности пожертвовать всем, что только можно возложить на алтарь государства. Отважные сердца не перевелись у нас. Это — люди, отстаивающие вооруженный нейтралитет, который заставит уважать наши границы. Но их намного превосходят в Совете те, кто в глубине души является франкофилом, кто из лени предпочитает думать, что эта война — дело Империи, кто — бог им судья, — опасаясь расходов, прилип к своим цехинам[49] подобно бездушным скрягам.

Сам Дож тоже из их числа по причине своего огромного богатства. Небеса простят мне нелестные слова о нем, но правда должна торжествовать. Людовико Манин не стал для нас Дожем в этот час. Нам нужны Моросино, Дандоло, Альвиани, а не этот Фриулиан, которому не хватает пламенного патриотизма который только и может отличать честного венецианца. Тем не менее, ваша миссия от Англии и данные о французских замыслах, которыми Небеса столь своевременно снабдили вас, помогут достичь цели.

Он вновь сел, дрожа в изнеможении от охватившей его горячности: презрение, бесстрашие и гнев, вызванные фанатичным патриотизмом.

Графиня встала и подошла утешить и успокоить его. Изотта наблюдала эту сцену с чрезвычайной серьезностью, словно испугавшись, в то время как Марк-Антуан, следивший за ней глазами, из которых он мужественно изгнал терзающее его страдание, слушал графа пришедшего в неистовство, но не сказавшего ничего стоящего.

Голос Доменико возвратил его к действительности.

— Если вам понадобится какая-нибудь помощь, — знайте, что вы можете рассчитывать на нас.

— До моего последнего вздоха, до моего последнего цехина, — поддержал своего сына граф.

Марк-Антуан вновь настроился на политическую беседу.

— В одной услуге я нуждаюсь уже сейчас. По-видимому, она не очень затруднит вас. Мне нужен поручитель, который мог бы дать мне необходимые рекомендации перед Его Светлостью Дожем.

Он чувствовал, что надо бы объяснить, чем это вызвано, но был слишком утомлен, чтобы углубляться в это, если они не вынудят его. А они и не подумали.

— Я возьму вас с собой к Дожу завтра, — заверил его граф Пиццамано. — Я знаю вас не с нынешнего дня. Приходите в полдень, и после обеда мы отправимся. Я извещу Его Светлость, чтобы он мог ожидать вас.

— Помните, что для него и для всех остальных без исключения я являюсь мистером Мелвилом. Если из-за какой-нибудь неосторожности правда обо мне достигнет ушей Лальманта, это будет концом моей деятельности.

Уже сказав, он понял, сколь излишне это было.

После этого они расселись и беседовали о других вещах: о матери Марка-Антуана, об общих друзьях в Англии, но более всего о Бонапарте — этом неизвестном еще три месяца назад чуде, оказавшемся вдруг в центре внимания всего мира.

Изотта, сидевшая в отдалении со сложенными руками и рассеянным взором, играла лишь роль слушательницы, если, конечно, она слушала. Это продолжалось до тех пор, пока не объявили о приезде Леонардо Вендрамина.

Глава VII. ЛЕОНАРДО ВЕНДРАМИН

Марк-Антуан увидел высокого красивого мужчину, элегантного по сложению и осанке, несмотря на то, что его первая молодость уже прошла. Весьма общительный, всегда готовый посмеяться и жизнерадостный до экспансивности, он, очевидно, принадлежал к числу тех, кто старается поддерживать со всеми хорошие отношения. Действительно, Вендрамин хорошо ладил с графом, а с графиней, донной Леокадией, — и подавно. С Доменико, казалось, удача не столь сопутствовала ему, а Изотта, принимая его привычное, почти родственное приветствие, все-таки не сдержалась, слегка поморщившись, когда он склонился к ее руке.

Представленный графом Мелвилу, как будущий зять, Леонардо завалил англичанина пространными комплиментами в адрес его национальности. Ему еще не посчастливилось побывать в этой удивительной стране, которая по своему могуществу на морях занимала в мире место, некогда принадлежавшее Венеции; но он знал достаточно о ее главных государственных институтах, о ее замечательном народе, чтобы понимать, сколь прекрасна и завидна доля родиться англичанином.

Убежденный, что то же самое этот человек сказал бы французу или испанцу, Марк-Антуан принял комплименты с холодной вежливостью, удивляясь тому, что это имя кажется ему знакомым.

Но и после этого, и во время ужина, на который Марк-Антуан был приглашен, временами он подвергался бомбардировке вопросов о том, когда и с какой целью он приехал, где устроился, сколько предполагает здесь пробыть. Ради чужеземца, который вряд ли свободно владел итальянским, Вендрамин разговаривал на французском языке — тогда в Венеции это был общепринятый язык общения.

Он задавал вопросы с видом столь дружеского расположения, что на их скрытую подоплеку можно было не обратить внимания. Марк-Антуан пояснил, что цель его — развлечения и познание, а также возобновление отношений с добрыми друзьями — семьей Пиццамано.

— Ах! Так вы — старые друзья? Это же прелестно!

Вендрамин, кивая и улыбаясь, окинул англичанина дружелюбным взглядом. Но Марк-Антуан заметил в глубине этих голубых глаз необычную настороженность.

Затем они отправились отдохнуть к Изотте. Словно бросая им вызов, она затронула обстоятельства, которые ее жених хотел бы прояснить.

— Мистер Мелвил очень дорог нам еще с наших лондонских дней, и он слишком старый друг, чтобы вы преследовали его своим назойливым любопытством.

— Назойливое любопытство! Небеса праведные! — Леонардо возвел глаза в притворной обиде. — Но я уверен, что мистер Мелвил не принял по ошибке за любопытство тот глубокий интерес, который он у меня вызывает. И если он — ваш старый друг, разве это мешает нам относиться друг к другу с симпатией?

Мелвил ответил в том же тоне:

— Вы слишком добры, сэр. Я глубоко тронут.

— Однако, месье Мелвил, для англичанина вы очень уж безупречно изъясняетесь на французском! Это не в обиду вашим соотечественникам, — поспешно пояснил он. — Просто необычно слышать столь чистую и плавную речь от того, кто не родился французом.

— Мне очень повезло. Значительную часть своей молодости я провел во Франции.

— О, расскажите мне об этом. Это так интересно, так необычно… Встретить человека, который…

— Который задает так много вопросов, — завершил фразу Доменико.

Вендрамин, чья речь была прервана таким образом, проявил недовольство, но лишь на мгновение, вновь обретая свою доброжелательность.

— Меня упрекнули, — засмеялся он беззаботно, взмахнув рукой, утопающей в облаке кружев. — Но это справедливый упрек. Я признаю, что мой интерес к этому обаятельному мистеру Мелвилу вышел за рамки приличия. Не держите на меня обиды, мой дорогой сэр, и считайте, что я всегда к вашим услугам, пока вы в Венеции.

— Покажите ему красоты окрестностей Сан-Барнабо, — саркастически посоветовал ему Доменико. — Это будет занимательно и поучительно для него.

И тут, наконец, Марк-Антуан вспомнил, где и в какой связи он слышал это имя. Лальмант упоминал о Леонардо Вендрамине, как о барнаботто — представителе многочисленного класса обедневших и пришедших в упадок патрициев, прозванных так из-за района Сан-Барнабо, где они по большей части теперь проживали. По причине аристократического происхождения им не пристало унижаться до тяжелого труда и подвергаться мукам голода. И потому они были паразитами на теле государства, охваченные всеми недостатками и пороками, гнездящимися там, где соединяются бедность и тщеславие. Чем-то их поддерживало официальными подачками правительство, что-то они с напыщенным видом брали взаймы у богатых родственников, если таковые имелись. Благодаря патрицианскому происхождению они обладали правом голоса в Большом Совете и могли повлиять на судьбу государства, не неся ответственности перед достойными гражданами, к которым случайность рождения была не столь благосклонна. Как результат, время от времени способный и вдохновенный барнаботто мог, опираясь на голоса своих собратьев по благородному попрошайничеству, добиться избрания на один из главных постов государства с его соответствующими высокими доходами.

Марк-Антуан вспомнил теперь, что именно Лальмант говорил об этом Вендрамине, но был более занят мыслями о том, как представитель этого пораженного бедностью класса мог позволить себе чрезмерную роскошь в одежде, отличающую этого человека. Он также спрашивал себя, как же произошло, что Изотта — дочь одной из влиятельнейших семей сенаторского ранга, которая несла больше привлекательности и чести, чем любой дом, куда она могла войти женой, — должна быть отдана ее отцом — щепетильным аристократом — этому барнаботто.

Тем временем Вендрамин, решивший представить шуткой выпад своего будущего шурина, ответил шуткой по поводу жадности своих собратьев-барнаботти. Затем поспешно и искусно он перевел беседу на надежную почву политики и последних слухов из Милана о французах и о ходе кампании, выказав оптимизм, что было, очевидно, основой его нрава. Этот коротышка-корсиканец теперь потерпит сокрушительное поражение от императора.

— Молю бога, чтобы вы оказались правы, — страстно произнес граф. — Но пока не произошли предрекаемые вами события, мы не можем ослабить усилий в приготовлениях к худшему.

Леонардо стал серьезен.

— Вы правы, господин граф. Я не жалею себя ради этого и добился определенных успехов. У меня нет ни опасений, ни сомнений в том, что теперь уже скоро я подготовлю своих сторонников. Но мы об этом еще побеседуем.

Когда в конце концов Марк-Антуан поднялся откланяться, он думал, что, по крайней мере, смог так хорошо скрыть свою боль, что никто даже не заподозрил ее.

Однако это было не совсем так. Печально-мягкий взгляд Изотты изучал его лицо, когда он предстал перед ней, чтобы проститься. Его бледность, а также уныние и грусть, которые при расставании он не смог изгнать из своих глаз, сказали ей то, что утаивали уста.

Неугомонный Вендрамин настоял на том, чтобы отправиться с ним и на своей гондоле довезти его до гостиницы.

Доменико, погруженный в мрачные размышления, сразу же ушел, а за ним последовала и графиня.

Изотта задержалась на лоджии, куда теперь вернулась, любуясь садом, над которым поднималась луна. Ее отец, тоже задумчивый, с печатью беспокойства на лице, приблизился и положил руку на ее плечо. Его голос зазвучал заботливо и мягко:

— Изотта, дитя мое. Ночь становится прохладной.

Это был намек пройти ей в дом. Но она предпочла понять эти слова буквально.

— Действительно прохладно, отец.

Она ощутила пожатие его руки на своем плече в знак понимания и сочувствия. Молчание ненадолго воцарилось между ними. Затем он собрался и произнес свою мысль вслух:

— Лучше бы он не приходил.

— Если он выжил, его приход был неизбежен. Он дал мне обет в Лондоне в ночь перед его отъездом в Тур. Это было большее, чем обещание просто приехать. Я поняла и была счастлива. Он пришел исполнить и требовать исполнения.

— Я понимаю, — медленно и печально проговорил он. — Жизнь бывает так жестока.

— Должна ли она быть жестокой к нему и ко мне? Должна, отец?

— Дорогое мое дитя! — вновь сжал он ее плечо.

— Мне двадцать два. Возможно, передо мной еще долгая жизнь. Зная о смерти Марка-Антуана, легко было подчинить себя. Теперь…

Она стиснула руки и замолкла.

— Я знаю, дитя. Знаю.

Сочувствие и сожаление, звучавшие в его голосе, придали ей храбрости. В порыве сопротивления она воскликнула:

— Должно ли так быть? Должно ли?

— Твой брак с Леонардо? — понял он, и лицо его окаменело. — Что еще возможно из соображений чести?

— Только ради чести?

— Нет, — повысил он голос. — Есть еще Венеция.

— Что сделала Венеция для меня, что сделает Венеция ради меня, чтобы я была принесена в жертву Венеции?

Он вновь стал мягок и снисходителен.

— Я могу ответить лишь то, что мое убеждение — и потому оно должно стать твоим, поскольку ты — мое дитя, — состоит в том, что всем, чем мы обладаем, мы обязаны нашему государству, откуда мы и происходим. Ты спрашиваешь, что Венеция сделала для тебя? Слава имени, которое ты носишь, честь нашего дома, богатство, которым мы наделены, — великие дары, полученные нами от Венеции. Мы в долгу за это, дорогая. И в час нужды нашей страны только подлец отступится от долга чести. Все, чем я обладаю, служит отечеству. Пойми, что так и должно быть.

— Но я, отец? Я?

— Твоя участь очевидна. Это очень важная роль. Слишком значительная, чтобы быть отмененной ради личных привязанностей, пусть даже дорогих и глубоких. Оценим наше положение. Ты слышала, что Марк-Антуан узнал о замыслах французов относительно Венеции. Даже если он сможет завтра расшевелить Дожа, что может Его Светлость добиться от Совета, состоящего из людей, которые боятся личных убытков, считаются только с собственными интересами, предпочитают выжидать, лишь бы сохранить свое золото? Они упрямо отказываются признать опасность, ибо предотвратить ее будет недешево; ибо они считают, что угроза государству не означает угрозы их собственному состоянию.

Остаются барнаботти. Они могут собрать около трехсот голосов в Совете. Они ничего не теряют, но их можно убедить в том, что поздно голосовать за дорогостоящую политику, которая спасет Венецию. Если это произойдет, то противник получит превосходство. В данное время, так как им нечего терять, барнаботти понимают, что в случае переворота возможны какие-нибудь перемены. Это свойственно нуждающимся и никчемным. А их руководители испорчены якобизмом; поэтому даже без вторжения французских войск Светлейшая может пасть жертвой французских анархистских идей.

Леонардо из барнаботти. Человек талантливый, влиятельный и красноречивый. Его влияние общеизвестно, и оно растет. Скоро он полностью приберет их к рукам. Он будет контролировать их голоса; и это, собственно, означает, что судьба Венеции будет зависеть от его воли.

Граф на мгновение умолк и добавил:

— Ты — награда, которую мы платим ему за его консерватизм.

— Вы можете полагаться на патриотизм человека, который торгует им?

— Торгует им? Это несправедливо. Когда он попросил твоей руки, я увидел возможность связать его с нами. Но он всегда держался нашей линии, и его патриотизм был решительным и безупречным, иначе я никогда не принял бы его. Он искал наставника. Он поделился своими сомнениями со мной, и я разрешил их. Остальное довершилось его любовью к тебе. Вот почему он полностью на стороне тех, кто ставит государство превыше любых собственных выгод. В конце концов — я убежден — он пришел бы к этому без нас. Но если мы отклоним его предложение сейчас, то мы уже окажемся перед угрозой возможного отчаяния и мести, которая привела бы его вместе со следующими за ним барнаботти в лагерь якобизма. А этого мы не смеем допускать.

На это у нее не нашлось ответа. Она почувствовала себя в западне. Изотта склонила голову в горе и смятении. Граф обнял ее и привлек к себе.

— Дитя мое! Ради этого я готов пожертвовать всем. Я прошу тебя и Доменико лишь о той же готовности.

Однако теперь он вышел за ту границу, где не было ответа.

— Но то, о чем вы просите меня! — воскликнула она. — Выйти замуж, отдаться мужчине, которого я не люблю, рожать ему детей… О, боже! Вы просите о готовности жертвовать. Разве есть жертва, сравнимая с этой? Если бы вы отдали последний цехин своего состояния и последнюю каплю своей крови, то и это трудно сравнить с той ценой, которую вы требуете с меня.

— Возможно, все так, как ты говоришь. Но мне уже не двадцать два, и я не испытываю в этом сомнений. Будь откровенна перед собой и мной, Изотта. Если бы у тебя был выбор между браком с Леонардо и смертью, что бы ты выбрала?

— Смерть, без колебаний, — почти неистово воскликнула она.

— Я настаивал, чтобы ты была откровенна, — мягко упрекнул он, поворачивая ее лицом к себе. — Я сказал, если бы тебе предоставился выбор. Но этот выбор всегда перед тобой, а ты еще не сделала того, о чем сказала. А ведь это — самый легкий путь. Видишь, дорогая моя, как наплыв чувств может обмануть нас. И этой ночью ты стала их жертвой, ты взволнована. Скоро твои мысли придут в порядок. После всего сказанного Леонардо не может быть невыносимым для тебя — иначе ты отказалась бы от предложенного замужества раньше. У него есть замечательные качества, за которые ты будешь уважать его. И поддержкой тебе будет гордость, восторженное чувство самоотверженно исполненного высокого долга.

Он нежно поцеловал ее.

— Дорогая моя, у тебя могут быть слезы. Но верь мне, дитя мое, что они не будут и наполовину такими жгучими, как те, что будут у меня на развалинах наших надежд. Мужайся, моя Изотта. Необходимо мужество, чтобы жить достойно.

— Порой необходимо мужество, чтобы жить вообще, — промолвила она сдавленным голосом.

Глава VIII. МАСКА

На следующее утро Марк-Антуан, облаченный в голубую с золотом ночную сорочку, потягивал шоколад в своем уютном номере в гостинице 'Шпаги». Он сидел перед широкими окнами, обращенными к маленькому балкончику и солнечному свету майского утра С канала внизу доносился мерный плеск воды под лебединым корпусом проходящей гондолы, невнятный шум выкриков гондольера, предупреждающего о своем появлении из-за угла, и смягченный расстоянием звон колоколов церкви Санта-Мария делла Салуте[50].

Ласковое утро доставляло радость всему живущему. Но Марк-Антуан находил в нем мало удовлетворения. Маяк, который три года сиял ему ровным светом в пути, внезапно погас. Он очутился в кромешной тьме без каких-либо ориентиров.

Вскоре с гондолы, которая, оказывается, не ушла, раздался хриплый окрик гондольера у дверей гостиницы:

— Эй! В доме!

Через несколько мгновений хозяин, просунув в дверь плешивую голову, объявил, что Мелвила спрашивает дама.

— Дама в маске, — добавил он с искоркой юмора, спрятавшейся в складках у губ.

Марк-Антуан сразу оказался на ногах. Дама в маске не была чудом в Венеции, где обычай использовать маски был широко распространен среди знати, из чего единственный в своем роде город мог почерпнуть кое-что к своей романтической репутации таинственного и полного интриг. Чудо состояло в том, что дама разыскивала именно его. Было непостижимо, чтобы его гостьей оказалась та единственная дама, мысль о которой немедленно пришла ему на ум. И все-таки это подтвердилось, когда вскоре хозяин оставил ее с Марком-Антуаном за закрытой дверью.

Она скрывалась под маской, выполненной с тщательностью принятого венецианского обычая. Ниже маленькой треугольной шапочки, расшитой золотом, свисала черная шелковая вуаль.

Мелкая сеточка, окаймленная шнурком, покрывала ее голову и ниспадала на плечи, покрытые черным атласом плаща, который скрывал все линии фигуры.

Она сдвинула белый шелк маски, и Марк-Антуан бросился к ней с криком, который скорее свидетельствовал о тревоге, чем о радости; на открытом ею лице было больше белизны, чем даже в его внезапной бледности. Ее темные глаза казались задумчивыми заводями, сквозь которые душа ее смотрела в скорби и даже страхе. Волнение ее груди говорило о ее ускоренном взволнованном дыхании. Она прижала к ней левую руку, сжимающую сложенный веер, золотая оправа которого была усыпана драгоценными камнями.

— Я удивила вас, Марк. О, я совершила удивительный поступок! Но я не знала бы покоя, если бы не сделала этого. Хотя, возможно, и потом не будет полного мира в душе.

Это было даже более удивительно, чем Марк-Антуан мог подозревать. Приобретенный, должно быть, еще во времена, когда у нее были тесные связи с Востоком, этот обычай позволял Венеции избегать монастырского уединения женщин, из которых лишь куртизанки могли свободно показываться в общественных местах. Ход прогресса постепенно смягчил это требование и впоследствии новые идеи с другой стороны Альп привнесли своего рода разрешение. Но патрицианок это разрешение все равно держало вдали от того преимущества, при котором репутация могла бы выдержать такой шаг, на который сейчас решилась Изотта.

— Я должна поговорить с вами, — произнесла она тоном, свидетельствующим, что в мире ничто не может сравниться с этим по значению. — И я не могу ждать удобного случая, который может неопределенно долго откладываться.

Встревожившийся за нее, он припал губами к ее руке в изящной перчатке и приложил все силы, чтобы сохранить ровный голос:

— Я существую, чтобы служить вам.

— Нужно ли нам быть официальными? — ее губы изогнулись в задумчивой улыбке. — Видит бог, ситуация не оправдывает этого. Нет ничего официального в том, что я делаю.

— Иногда мы прибегаем к официальным словам, чтобы выразить смысл глубокий и чистосердечный.

Он проводил ее к креслу и со свойственной ему изысканной предупредительностью усадил ее спиной к свету. Он подумал, что такое положение она сочтет более удобным. Сам он остался стоять в ожидании возле нее.

— Я не знаю, с чего начать, — глаза ее были опущены на лежавшие на коленях руки, сжимающие веер. — Зачем вы приехали в Венецию?

— Зачем? Но разве я не объяснил все это предыдущей ночью? Я здесь с государственной миссией.

— И больше ничего? Ничего кроме этого? Будьте искренни со мной хотя бы из жалости. Не замыкайтесь под влиянием ваших выводов. Я хочу это знать.

Он колебался. Если бы она взглянула на него в этот момент, то увидела бы, как он побледнел.

— Принесет ли вам пользу такое знание? Она ухватилась за это.

— Ах! В таком случае это нечто большее, чем просто знание. Расскажите мне. Окажите мне необходимую помощь.

— Я не понимаю, чем это поможет, но вы узнаете правду, если требуете ее, Изотта. Государственная необходимость привела к решению о моей поездке с особой миссией в Венецию. Но истинной причиной моего приезда… Ваше сердце должно подсказать вам, что было причиной.

— Я хочу услышать это от вас.

— Это любовь, которую я испытываю к вам, Изотта. И все-таки бог знает, почему при нынешних обстоятельствах вы заставили меня рассказать то, чего я не намерен был говорить.

Она, наконец, подняла на него глаза.

— Я должна была услышать ради чувства собственного достоинства, чтобы я не презирала себя как тщеславного глупца, который придает словам большее значение, чем они на самом деле содержат. Я должна была услышать это, чтобы сказать вам о том, как я поняла эти слова — я говорю о словах, которые вы мне сказали в ночь перед вашим отъездом из Лондона в Тур. Я поняла так, что они были вашим обетом, и потому мое немое одобрение этих слов наложило обет и на меня. Бели вы останетесь в живых, сказали вы, то вы последуете за мной в Венецию. Вы помните?

— Могу ли я забыть?

— Я любила вас, Марк. Вы это знали, не так ли?

— Я надеялся на это. Как все мы надеемся на спасение.

— Ах, но я хочу знать это. Знать это. Быть уверенной в этом. Мне было девятнадцать, но не тщеславие или несознательность заставили принять в качестве трофея обет любви от мужчины. И я хочу, чтобы вы знали, что я была неизменна в своей любви. Итак, я люблю вас, Марк, и сердце мое разбито.

Он оказался на коленях перед ней.

— Милая! Вы не должны говорить мне этого.

Она провела рукой по его голове. Другой рукой в это время она, казалось, пыталась сломать свой веер.

— Выслушай, дорогой. Оно разбилось, я думаю — более того, я знаю, — когда пришло известие, что ты погиб. Гильотинирован. Отец с матерью знали, да и Доменико тоже. И потому они, тоже любившие тебя, были очень нежны со мной и сочувствовали мне; и они помогли мне вернуться к миру и покою. К смиренному покою. Внешне спокойные, мы храним в себе воспоминания, оживающие ежедневно сотню раз в кровоточащем втайне сердце. Вы погибли. Вы забрали с собой всю непорочную радость и веселье, которую жизнь могла доставить мне. О, я осмеливаюсь быть столь откровенной с вами. Но это помогает мне… Вы погибли. Но моя жизнь продолжалась; и с помощью дорогих мне близких я собрала все мужество, какое могла.

Она на мгновенье замолкла, а затем продолжила повествование ровным, почти безжизненным голосом.

— Потом появился Леонардо Вендрамин. Он полюбил меня. В другое время его положение представляло бы собой барьер, который мы даже не пытались бы преодолеть. Но он знал, что своим свадебным подарком он мог предложить приобретенное им влияние на людей, подобных ему по бедственному положению; он знал, как к этому отнесется человек столь пламенного патриотизма, каким является мой отец. Он знал также, как преподнести это, чтобы увлечь моего отца. Вы понимаете. Они объяснили мне, что я могу оказать услугу гибнущему государству, содействуя привлечению на сторону всех наших старинных священных институтов человека достаточно влиятельного, чтобы определить исход в борьбе между партиями. Сначала я противилась им, испытывая понятное отвращение. Я принадлежала вам. Я поддерживала себя мыслью, что жизнь не прошла, что существование на земле — лишь немногим большее, чем школа, послушничество ради последующей жизни; и потому, когда это послушничество окончится, я нашла бы вас и сказала: «Дорогой мой, хотя вы не смогли прийти ко мне на земле, я сохраняла себя вашей невестой, пока не пришла к вам сейчас». Понимаете ли вы, дорогой, какую силу придавала мне эта мечта в моем отказе? Не оставляя ему времени на ответ, она продолжала:

— Но даже тогда они не оставили меня. Это было подобно смерти, это было губительно для меня. Стойкость моя не выдерживала и, наконец, сломилась под их настойчивыми мольбами, перед аргументом — ох, очень мягко внушаемом, но неумолимом — что я отдам себя достойному и священному делу в этой жизни, которая в противном случае грозит оказаться бессмысленной. Это благовидно, не так ли? И потому, дорогой, я уступила. Не с легким сердцем, поверь мне. С более обильными тайными слезами, пожалуй, чем я проливала даже при известии о вашей гибели. Теперь моя душа и надежда моей души на вас была убита.

Она умолкла и позволила ему тоже молчать. С одной стороны, он не мог подобрать слов, чтобы выразить душившие его эмоции, с другой стороны, он чувствовал, что она еще не дошла да конца, что она пришла ради чего-то большего. Она не заставила себя долго ждать.

— Прошлой ночью после вашего ухода я обратилась к отцу. Я спросила, должна ли эта беда произойти. Он был очень нежен со мной, потому что он любит меня, Марк. Но Венецию он любит больше. Я не могу обижаться на это. Когда я узнала, что он любит Венецию больше, чем себя, стало понятно, что Венецию он будет любить больше, чем свою дочь. Он заставил меня понять, что теперь отказ был бы еще более худшим бедствием, чем если бы я не соглашалась вообще. Бели я откажусь сейчас, это может побудить Леонардо из мести повести свои силы в лагерь противников.

— Представляете себе, как я мучаюсь и как я беспомощна? Возможно, если бы я была действительно смелой, Марк, небрежной в отношении обязательств, чести и всего прочего, я бы сказала вам: «Дорогой, берите меня и владейте мной, и пусть случится то, что случится.» Но у меня нет смелости разбить сердце отца, быть вероломной в данном мною обете, который его так заботит. Совесть никогда не даст мне потом покоя и позор отравит нам жизни — вашу и мою, Марк. Вы понимаете?

По-прежнему коленопреклоненный, держа ее руки в своих, он привлек ее к себе. Она опустила голову ему на плечо.

— Скажите мне, что вы понимаете, — заклинала она.

— Очень хорошо понимаю, дорогая, — ответил он печально. — Так хорошо понимаю, что едва ли вам нужно было причинять себе страдание этим приездом сюда, чтобы рассказать мне это.

— В этом нет страдания. Страдание не увеличилось, а скорее облегчилось. Если вы не видите этого, значит, вы еще не поняли. Если я не могу отдать вам себя, дорогой, по крайней мере, я могу предложить все, что есть в моем разуме и душе, позволяя вам узнать, что вы для меня значите, кем вы стали для меня после нашего тайного обета. Мое утешение в том, что теперь вы знаете об этом, что между нами все выяснено, что не может быть ни колебаний, ни душевных метаний. Это как-то извиняет то, что я сделала, как-то оживляет мои надежды на то будущее, которое настанет, когда все это закончится. Ранее это знание было спрятано во мне, а теперь вы его разделяете со мной — знание о том, что, что бы они ни сделали со всем остальным, моя духовная часть всегда будет принадлежать вам — мое вечное Я, которое на время облачилось в эту плоть, как в одежду, и некоторое время обязано носить эту одежду.

Она позволила вееру, который прежде сгибала и скручивала, упасть на подол и подалась вперед, взяв его лицо в свои руки.

— Дорогой мой Марк, верите ли вы вместе со мной, что жизнь на земле — это еще не все для нас? Если я причинила вам боль, бог свидетель, что я причиняю боль и себе, следуя тем путем, для которого я предназначена. Найдете ли вы утешение в том же, в чем нашла его я?

— Если я буду вынужден, Изотта, — ответил он. — Но еще не все сделано. Мы еще не пришли к концу пути.

Ее глаза наполнились слезами, она покачала головой.

— Не пытайте ни себя, ни меня такими надеждами.

— Надежда — это не пытка, — ответил он ей. — Это болеутоляющее средство в нашей жизни.

— А когда она рассыпется? Какие страдания будут потом? Агония?

— Э-э, когда она еще рассыпется, и если она рассыпется. Но до этого я буду носить ее в своем сердце. Она необходима мне. Мне необходима храбрость. И вы дали ее мне, Изотта, с великодушием, какого нет ни у кого, кроме вас.

— Храбрость я хотела бы дать вам и получить от вас для собственных нужд. Но не храбрость надежды, которая ведет к мучительнейшему разочарованию. Успокойтесь, дорогой мой. Умоляю вас.

— Да, я успокоюсь, — тон его явно выровнялся. — Я успокоюсь в ожидании дальнейших событий. Это не мой путь — заказывать реквием, несмотря на то, что пациент еще жив.

Он поднялся и привлек ее к себе так, что ее грудь прижалась к его груди, его руки овладели ее руками. С ее колен упали на пол веер и маска…

Легкий стук в дверь — и прежде, чем Марк-Антуан успел ответить, она открылась.

Находясь прямо перед дверью, Марк-Антуан, как стоял — с Изоттой в объятиях, — заметил хозяина, возникшего на мгновение в проеме двери, и выражение его лица, испуганного от осознания несвоевременности этого вторжения. За его плечом в тот момент промелькнуло другое лицо, белое и напыщенное. Потом дверь захлопнулась столь же резко, как и открылась, поспешно попятившимся хозяином. Но густой глубокий смех из-за двери усилил растерянность Изотты, которой виделось в этом мгновенное разоблачение.

Они отстранились друг от друга и Марк-Антуан наклонился, чтобы поднять веер и маску. В панике Изотта едва не порвала белую маску и поспешно, непослушными пальцами привела ее в порядок.

— Там кто-то есть, — прошептала она. — Ждет за дверью. Как мне уйти?

— Кто бы это ни был, он не посмеет помешать вам, — заверил он ее и, направившись к двери, распахнул ее настежь.

На пороге ждал хозяин, за ним — Вендрамин.

— Здесь господин, которому не откажешь, сэр, — оправдывался Баттиста. — Он заявил, что он — ваш друг и что его ждут.

Вендрамин широко и неприятно улыбался с выражением безграничного понимания.

— Ах! Но, черт возьми, глупец не сказал, что у вас дама Да простит меня бог за то, что я помешал, что встал между мужчиной и наслаждением.

Марк-Антуан оставался невозмутимым, превосходно скрывая свое глубокое возмущение.

— Это неважно. Мадам собирается уходить.

Изотта, подчиняясь его взгляду, уже направлялась к двери. Но Вендрамин не отодвинулся, чтобы дать ей пройти. Он по-прежнему занимал проем двери, наблюдая за ее приближением лукавым взором.

— Не дайте мне стать причиной расставания, умоляю вас, — произнес он с вкрадчивой галантностью. — Я не намерен препятствовать красоте, мадам. Не снимете ли вы маску вновь, чтобы позволить мне извинениями исправить свое вторжение.

— Лучше исправление, которое вы можете сделать, сэр, — это позволить даме выйти.

— О, это поистине приказ, — убедился он и отошел.

Она пронеслась мимо него и исчезла, предоставив венецианцу лишь вдохнуть тонкий слабый аромат.

Когда хозяин удалился вслед за ней, Вендрамин закрыл дверь, весело подошел к Марку-Антуану и похлопал его по плечу-

— О, мой дорогой англичанин! Клянусь, вы не теряете времени даром. Какие-то жалкие двадцать четыре часа в Венеции — и вы уже проявили осведомленность в вещах, которая не всегда приобретается и за недели. Черт возьми, в вас больше французского, чем прекрасный язык.

И Марк-Антуан, чтобы обеспечить объяснение и избежать возникновения малейших подозрений об истине, вынужден был поддержать очевидную пошлость мыслей этого повесы, подтверждая приписанное ему легкомыслие.

— Это — единственное, что остается для мужчины из другой страны. Мы должны использовать то, что умеем делать.

Вендрамин игриво ткнул его в бок.

— Образец скромности, клянусь! А она выглядит изящно. Никогда не позволяйте ей так закутываться; мои глаза, мой друг, могут обнажить даже монахиню.

Марк-Антуан решил, что пора изменить тему. Вы сказали хозяину, что вас ждут?

— Вы ведь не станете прикидываться, что забыли меня? Вы, конечно, не раните моего сердца, утверждая, что забыли меня? Последнее, что я сказал вам прошедшей ночью, когда вы высаживались здесь, было предупреждение о том, что я заеду нынче утром, чтобы взять вас к Флориану. Но вы еще не одеты. Это неглиже… Ах да, конечно, эта дама-Марк-Антуан отвернулся, скрывая отвращение.

— Мне надо одеть костюм и туфли. Я сейчас вернусь к вам. Он уступил настояниям о поездке без спора, чтобы получить минуту для себя — минуту, чтобы справиться с чувствами, пробужденными в нем приходом Изотты, и эмоциями, вызванными этим несвоевременным вторжением. И потому он покинул гостиную, чтобы уединиться в спальне.

Мессер Вендрамин, улыбаясь и покачивая головой по поводу картин, вызванных в его воображении тем происшествием, которое он прервал, не спеша направился к балкону. Что-то скрипнуло у него под ногой. Он нагнулся и поднял предмет, размером и формой напоминающий половинку крупной горошины. Солнечный свет высек из этого предмета неясный отблеск, когда он оказался на ладони. Вендрамин оглянулся через плечо. Дверь в спальню была закрыта. Он продолжил свой путь к балкону. Там он остановился, разглядывая маленький камешек. Неприятная усмешка тронула его полные губы, когда он понял, что заполучил улику. Было бы забавно, если бы ему однажды выпал случай обнаружить неосторожного обладателя. Улыбка расширилась, едва он опустил кабошон[51] сапфира в карман своего жилета.

Глава IX. ЕГО СВЕТЛОСТЬ

Гондола Вендрамина несла их мимо величественного портала Санта-Мария делла Салуте, через бассейн Св. Марка. Снаружи это судно имело мрачного вида украшения, предписанные давними правилами, регулирующими расходы. Но изнутри вид фелцы — маленькой кабинки посередине лодки — обогащался искусной резьбой по дереву, маленькими раскрашенными щитами гербов и широкими мягкими сиденьями, покрытыми кожей с вышитыми на ней золотыми, красными и ультрамариновыми узорами. Почти пугающая роскошь, тем более для обедневшего патриция, показалась Марку-Антуану чрезмерной.

Сэр Леонардо представлял определенную загадку для него. Но в этом отношении, как он убедился в это утро, так делала вся Венеция. Повсюду жизнь казалась вдохновленной ярким солнечным светом, в котором она бурлила и утопала. В толпах, движущихся вдоль канала Чиавони, праздно шатающихся на Пьяцетта или фланирующих на главной площади, все было в веселом беззаботном оживлении. Настроение венецианцев — простого люда, бюргеров и патрициев — казалось таким же безоблачным, как голубой небосвод над головой, без какой-либо озабоченности или даже мысли об отдаленных раскатах бури, которая могла в любой момент погубить их.

Прошло чуть более недели со вторника вознесения, когда Дож в огромной красной с золотом лодке о сорока веслах с грандиозными пышностями, какие Светлейшая устраивала в пору своего зенита, вошел в порт Лидо во время ежегодной церемонии, посвященной морю.

Сегодня перед изумленным взором Марка-Антуана бурлящий человеческий поток катился вдоль Чиавони мимо угрюмой тюрьмы и неудачливых негодяев, которые заявляли о себе, гримасничая за внушительными решетками или просовывая руки за милостыней, чем вызывали сочувствие у некоторых и насмешки у большинства. Дальше на запад, за прекрасной готикой отделанного мрамором Дворца Дожей[52], соединенного с тюрьмой мраморным же украшением — мостом Вздохов[53], — этот поток терял свой порыв на просторе Пьяцетты, останавливаясь там или завихряясь вокруг колонн из западного гранита, одну из которых венчал Св. Теодор и дракон, другую — эмблема Св. Марка — лев с раскрытой книгой.

Марк-Антуан оказался на тротуаре из трахита и мрамора, выложенного в виде ковра, перед Триумфальными Византийскими арками Св. Марка. У него захватило дух при виде просторной площади с арками, чудом изящества — колокольней, вонзившейся, подобно гигантской стреле, своим острием в голубизну.

То было сердце великого города, и здесь биения пульса его пылкой жизни были сильнейшими.

Возле массивных бронзовых пьедесталов трех огромных флагштоков знахарь в фантастической шляпе с плюмажем из радужного петушиного оперенья хрипло хвалил свои мази, благовония и косметику. Странствующий кукольный театр развлекал возле Сан-Желинионо толпу, и взрывы хохота пугали кружащих над головой голубей.

Они подошли к столикам Флориана в тенистой части Пьяцца[54].

Здесь меж светских бездельников обоих полов крутились странствующие торговцы, предлагавшие картины, восточные ковры, безделушки из золота и серебра, стеклянные украшения с Мурано[55] и прочее. От оскудения, которое в упадке еще быстрее расточает ресурсы государства, не было и следа на представленной здесь ослепительной наружности. Одежда мужчин и женщин, расположившихся за этими маленькими столиками, как нигде в Европе переходила границы расточительности, а веселая праздная атмосфера не допускала и намека на мрачную озабоченность.

«Если, конечно, — подумал Марк-Антуан, — Светлейшая, по предсказаниям некоторых, и находится на смертном одре, то умирает она так же, как жила: среди наслаждений и смеха. Считается, что таков был удел и греческой республики».

Он маленькими глотками пил кофе и равнодушно внимал болтовне любезного Леонардо, свое внимание посвящая фасонам, сплетаемым перед его взором в причудливый узор порханием светских бездельников. Фланирующие кавалеры и дамы в шелках и атласе, порой скрывающие под ними свое лицо; более скромно одетые торговцы; здесь — черные ризы церковника; там — фиолетовые каноника или грубые коричневые одеяния монаха, торопливо опускающего взгляд к своим сандалиям; изредка промелькнет алая тога сенатора, важно следующего в Прегади, или белый мундир и шляпа с кокардой щеголеватого офицера; стайки юбок в складку албанцев или черногорцев в куртках и кушаках красного и зеленого цвета — солдаты из далматских провинций Светлейшей.

Время от времени Леонардо указывал кого-нибудь, известного в этих кругах. Но, пожалуй, лишь один в определенной степени вызвал удивление Марка-Антуана: крепкий, смуглый, маленького роста мужчина средних лет в черном парике и поношенном одеянии, с наблюдательными, требовательными глазами и налетом насмешки на плотно сжатых губах. Он не просто сидел один, но даже выделялся одиночеством, бросающимся в глаза свободными столиками вблизи него, будто он распространял вокруг себя тяжелую болезнь, которой остальные старались не заразиться. Как оказалось, это был Кристоферо Кристофоли — известный, можно сказать конфиденциальный, агент Совета Десяти, и Марк-Антуан подивился, как можно быть разоблаченным и оставаться шпионом.

Прошла парочка, с презрением проталкивающаяся через толпу, с готовностью уступающую им дорогу. Мужчина — важничающий коротышка — был смугл и безобразен, в костюме из поношенного камлота, одеть который в праздничный день и ремесленник посчитал бы ниже своего достоинства. Толстая, неопрятная женщина лет пятидесяти, шатаясь, висела у него на руке. За ними следовало двое мужчин в черном, у каждого из которых на груди висел золотой ключ — знак камергера. За ними вразвалку шел гондольер в изношенной ливрее.

— Это что за пугало? — спросил Марк-Антуан.

Всегда готовый пошутить, Леонардо не замедлил рассмеяться.

— Очень точно! Именно пугало: по сути — так же, как и внешне. Возможно, он внушает страх этой глупой напыщенной толпе, — он широким жестом указал на окружающих, — ибо являет собой странствующее предупреждение всей Италии, и, возможно, более всего это относится к Венеции. О, да! Пугало! Это кузен императора, Эрколь Ринальди д'Эсте, герцог Моденский, недавно изгнанный из своих владений якобинцами, образовавшими Циспаданскую Республику[56], объединив Модену и Реджо. Женщина — Чиара Марини — говорят, его вторая жена. Он являет собой пример того, как мало имперская защита может сейчас служить надежным убежищем.

Марк-Антуан без комментариев кивнул, как всегда подчеркнуто сдержанный и, как прежде, отклоняющий своими ответами попытки Вендрамина прощупать его. Он подавил отвращение, которое Вендрамин вызывал у него, потому что причиной тому было ревнивое возмущение, присущее каждому смертному и влюбленному.

Поэтому когда, наконец, они расстались, в изысканиях Вендрамина не произошло прогресса, но он с присущей ему экспансивностью обещал вскоре вновь разыскать Марка-Антуана.

Марк-Антуан окликнул гондолу со ступенек Пьяцетты и был доставлен на Сан-Даниэле к графу Пиццамано.

Он отобедал с графом, графиней и Доменико. Изотта осталась в своей комнате под предлогом недомогания. Уже к вечеру граф повез его в дом Пезаро, где устроил свою резиденцию Дож.

Людовико Манин, предупрежденный об их прибытии, принял в богато убранной комнате, которая служила ему кабинетом.

Марк-Антуан поклонился человеку лет семидесяти, склонному к полноте, чья мантия свидетельствовала о его изрядном выпуклом животе, охваченном поясом, украшенным драгоценными каменьями. На голове вместо парика красовалась черная вельветовая шапочка. У него было крупное и бледное лицо с обвисшими щеками и очень темными, тусклыми глазами под тяжелыми клочковатыми черными бровями. Орлиный нос растолстел с возрастом; верхняя из его толстых губ выдавалась вперед, придавая почти глупое выражение общей усталости его невыразительного лица.

Он принял посетителей с трогательной учтивостью, проявляя к графу Пиццамано явное уважение.

Марк-Антуан был представлен как мистер Мелвил, прибывший с поручением от Его Британского Величества. Граф знал его лично в Лондоне и готов был поручиться за него.

Очевидно, для Людовико Манина это было лучшей рекомендацией, и он, обратив к Мелвилу взгляд черных глаз, будто желая поглубже его понять, церемонно объявил себя польщенным и целиком к услугам мистера Мелвила.

— Возможно, для меня противозаконно принимать такое от джентльмена, частным образом прибывшего в Венецию в качестве чрезвычайного посланника. Но эти печальные, неспокойные времена и убеждения моего друга графа Пиццамано, возможно, оправдывают меня. Прямо-таки не знаю. В наши дни многое ставит нас в тупик. Однако, сэр, садитесь и давайте побеседуем.

Со спокойной выразительностью, указав, что это — слова мистера Питта, Марк-Антуан рассказал о французской угрозе, нависшей над всей Европой, и о настоятельной необходимости в интересах цивилизации объединиться всем против этого общего врага. Он коснулся существующей коалиции и выразил сожаление по поводу неучастия в ней тех, чьи интересы совершенно совпадают с интересами Англии, Австрии и прочих. На важнейшее место он отважился поставить Самую Светлую Республику, которой теперь непосредственно угрожало присутствие французских армий у ее границ. До настоящего времени Венеция находила оправдание своего пребывания в стороне от событий в том обоснованном предположении, что объединенных Пьемонтской и Австрийской армий более чем достаточно, чтобы сохранить Италию в неприкосновенности. Теперь данное оправдание утрачено. Пьемонтская армия разгромлена и Савой сдан Франции. Предупреждение о том, что может произойти, Его Светлость может видеть на примере якобинского восстания, при поддержке Франции вспыхнувшего в Модене и Реджо, которые объединились в Циспаданскую Республику и приняли анархистские принципы Свободы, Равенства и Братства. Его Светлость поднял руку, останавливая его.

— Что случилось в Модене — это одно, что может случиться с Венецией — это совершенно другое. То было государство, оскорбленное правлением чужеземного деспота и вследствие этого созревшее для восстания. Венеция управляется ее патрициями, и народ доволен их правлением.

Марк-Антуан набрался дерзости задать вопрос:

— Считает ли Венеция удовлетворенность ее народа достаточной гарантией того, что ее границы не будут нарушены?

— Безусловно, сэр. Наша гарантия основывается на дружеском соглашении Французской Директории и Венеции. Франция ведет войну против Австрии, а не против Италии. Только на прошлой неделе месье Лальмант, выступая от имени генерала Бонапарта, потребовал от Совета Десяти ясно определить линию нашей границы на суше, чтобы не нарушить ее. Следует ли из этого, что мы можем разделить опасения, которые, оказывая нам честь, ваш мистер Питт выразил в заботе о наших интересах?

Он говорил с торжествующим видом человека, одержавшего полную победу.

— Франция лишь заботится о приличиях, и, пока их планы не созреют, они будут лицемерно вводить вас в заблуждение.

Это обидело Дожа.

— Это предположение, сэр.

— Ваше Высочество, это — факт, который благодаря величайшей милости фортуны я заполучил, и могу привести тому исчерпывающее доказательство.

Он достал письмо Барраса Лебелю, развернул и вручил его Дожу.

Изредка раздавалось лишь тяжелое дыхание Манина и шелест документа в его холеных белых руках. Наконец, сильно встревоженный, с безрадостным и ошеломленным выражением лица, он вернул документ.

— Это подлинник? — спросил он охрипшим голосом, но вопрос этот был риторическим и едва ли требовал соответствующих заверений, представленных Марком-Антуаном.

— Но тогда… — тусклые глаза посмотрели пристально. Марк-Антуан был откровенен.

— То, что три месяца назад было бы любезным и великодушным жестом со стороны Самой Светлой Республики, сегодня стало настоятельной необходимостью, если она намерена избежать уничтожения.

Вздрогнув, Дож вскочил на ноги.

— Боже! О, боже! Не говорите таких слов! В разговор вступил граф:

— В данном случае слова правильные. Здесь не может быть недоразумений. Мы понимаем, в каком положении находимся. Нам осталось только вооружиться и объединиться с Австрией против общего врага.

— Оружие?! — Дож посмотрел на него в ужасе. — Оружие? А военные расходы? Вы подумали об этом?

Он, казалось, наконец-то совершенно ожил. Наверное богатейший человек в республике, обязанный своим избранием своему богатству, он был печально известным скрягой.

— Военные расходы! — бушевал он. — Пресвятая Дева! Как их оплатить?

Марк-Антуан заметил:

— Однако, вынужденные расходы окажутся меньшими, чем дань победоносному Бонапарту.

— Бонапарт! Бонапарт! Вы говорите так, будто Бонапарт уже здесь.

— Он почти у ворот, Ваше Величество.

— И, насколько вам известны истинные намерения французов, — проворчал граф, — вы не можете утверждать, что на пороге он появится, обнажив голову.

Его Светлость разъярился.

— Разве нет Империи? Хотя бы армия Болье была разнесена на атомы, ресурсы императора едва приоткрылись. Австрия уже оставила Бельгию. Вы полагаете, что она позволит, чтобы и итальянские провинции постигла та же участь?

— Однако она оставила Бельгию, несмотря на свои ресурсы, — ответил Марк-Антуан со сдержанным раздражением.

Нетерпеливый, поддавшийся своему неистовому патриотизму, граф вновь вступил в спор:

— И, в любом случае, разве не движемся мы так медленно, что вынуждены наблюдать, как другие ведут за нас сражения, сами оставаясь безучастными? Это, сэр, позиция женщин, а не мужчин.

— Это вовсе не наши сражения. Это — дело Австрии.

То было явное упрямство, и в тоне графа промелькнуло нетерпение:

— Но мы извлекаем выгоду из потерь австрийской крови и богатств и не платим ничего сами. Потерпит ли это Совет?

Дож отвернулся в страдании и гневе. Сгорбившись и дрожа, он потащился от них к окну.

Марк-Антуан, уже сказавший главное, отступил назад.

— С позволения Вашей Светлости, более важно и срочно, чем любые отвлеченные рассуждения, то, что, ожидая мер со стороны Империи, Венеция может оказаться под пятой завоевателя. Может ли она, ничего не сделав для Австрии, ничего не сделав даже для себя, ждать потом от Австрии освобождения?

Прошел долгий промежуток времени, пока Манин поворачивался и медленно приближался к ним, прежде чем он заговорил. Теперь он вновь обрел контроль над собой.

— Господа, я благодарен вам. Мы пока больше ничего не сможем сделать. Это — дело Совета. Не теряя времени, я созову его. А теперь, если вы мне позволите… — он провел рукой по влажному лбу и обвел их взглядом. — Как вы понимаете, я потрясен, глубоко потрясен всем этим.

На обратном пути граф был очень мрачен.

— Я уже говорил вам, что день избрания Фриулиана Дожем был гибельным для Венеции. Вы видели его. Он будет просить; он будет много говорить; он пережжет все свечи, прежде чем соберет людей и вооружит их. Он всегда будет надеяться на чью-либо помощь — Австрии или Небес. У нас в Венеции есть немногочисленные левые — такие, как Франческо Пезаро, который с самого начала требовал, чтобы мы вооружились. И барнаботти поддержат их. Это задача Вендрамина. Время действий пришло.

В целом, Марк-Антуан мог позволить себе успокоиться. Он мог, как он полагал, считать свою миссию выполненной. Но он решил пока не оставлять дела Поэтому-то следующий день вновь застал его ожидающего у Лальманта.

Лальманту он сказал, что был занят. Под фальшивым именем мистера Мелвила Марк-Антуан уже повидал посла Британии, который не доверял ему и потому ничем не помог бы. Лальмант сказал о сэре Ричарде:

— Этот человек способен подозревать собственную мать. Они посмеялись, и Марк-Антуан продолжил. Сенатор граф

Пиццамано, член Совета Десяти, был единственным, кто знал его достаточно хорошо, чтобы представить Дожу. Он встречался с Манином. Этот человек не должен доставить им беспокойства. Посол, пораженный смелостью этого Лебеля, всем сердцем согласился с ним. Он с пренебрежением относился к венецианскому правительству и венецианским патрициям. Они жили иллюзиями утраченного величия и отказывались видеть настоящее. Венецианская индустрия слабела, а ее торговля, сдавленная налогами, умирала. Как следствие, финансы ее были безнадежны.

— Подобно всем нациям на последней стадии упадка, она множит общественные службы и берет на себя все более и более тяжелое бремя поддержания своих обедневших слоев. Словно человек, стремящийся к разорению, надеется достичь этого обязательствами по поддержке своих нуждающихся родственников.

Естественно, это высказывание относилось к барнаботти и Вендрамину, которого посол охарактеризовал как человека огромного влияния в среде этих обедневших масс.

— В конце концов, это единственный из них, — заметил Марк-Антуан, — кто не проявляет признаков бедности.

Широкое лицо Лальманта превратилось в сплошное веселье.

— Как же иначе? Мы следим за этим. Дыхание Марка-Антуана участилось.

— Он на нашем содержании?

— Пока нет. Но это лишь вопрос времени, — его умные глаза искрились весельем. — Он важен для нас. Если дойдет до борьбы в Совете между нашими сторонниками и австрофилами, я знаю, что итог решит человек, контролирующий выбор барнаботти. Этот человек — Вендрамин. Впоследствии я куплю его.

— Это хорошо задумано. Но если он не продастся?

— Есть пути принуждения таких людей, и, клянусь, у меня нет жалости, — его губы искривила презрительная усмешка. — Эти порочные распутники, в прочих отношениях бесполезные для общества, существуют только потому, что они могут быть при необходимости использованы для поддержки достойных сторонников. За это дело отвечает виконтесса.

— Виконтесса? — спросил Марк-Антуан.

Лальмант от подобного непонимания потерял терпение:

— Ваша виконтесса, естественно. Или, если не ваша, то Бар-раса Из его гарема я полагаю. Но то, что она стала виконтессой — ваше изобретение. Вы умно направили ее сюда под видом эмигрантки. Маленькая ловкая плутовка!

— А, эта! — произнес Марк-Антуан, удивляясь, что же это за дьявольская женщина но поостерегаясь задавать вопросы. — О, да достаточно ловкая.

Глава Х. ФАРАОН[57]

Это произошло через несколько дней, когда Леонардо Вендрамин пришел, чтобы выполнить свое обещание — показать мистеру Мелвилу кое-что из жизни венецианского общества — и повез его в казино дель Леоне, находящееся возле Прокураций[58]. То было одно из маленьких прибежищ — нечто вроде клубов, — возникших на смену фешенебельному Ридотто, уничтоженному Советом Десяти около двадцати лет назад. Но азартные игры, которые были главной причиной существования тех салонов и связанных с ними скандалов, приведших к закрытию, стали главной причиной возникновения множества этих маленьких казино.

Мелвил очутился в изысканной передней с затянутыми парчой панелями, изящной мебелью, хрустальными канделябрами и зеркалами из венецианского стекла, наполненной фланирующими людьми. Атмосфера в помещении была душноватой, насыщенной смесью ароматов, мягко плывущей разноголосицей светской болтовни и журчащим смехом. Сэр Леонардо — несомненно, известная здесь личность — был знаком со всеми. Он представлял своего спутника то одному, то другому, и Мелвил отмечал, что встречаются и патрицианские фамилии, известные даже ему. Здесь — Мочениго или Кондулмер, там — дама из знаменитого дома Градениго или Морозини, которая исподволь рассматривала его поверх кромки веера или делала ему более откровенное приглашение, освобождая место около себя.

Лакеи в белых чулках, с густо напудренными головами, кружились с подносами прохладительных напитков и мороженого; плавные звуки мелодии медленно наплывали откуда-то со стороны прежней оперы, которая потом превратилась в Фенис — театр.

Мелвил чувствовал что-то неуловимо нездоровое и отталкивающее в этом прибежище сластолюбцев, в этом храме легкомыслия и непоследовательности, воздвигнутом, как он полагал, на вулкане, который в любой момент мог разразиться извержением.

От заигрываний донны Леоноры Долфин его избавил Вендрамин, и они улизнули в комнату для игры в фараон, названную сэром Леонардо святая святых в этом храме. На пороге дорогу им заградил сильный темноволосый молодой человек с бледным лицом и темными бегающими глазами, который экстравагантностью и роскошью костюма превосходил самого Вендрамина.

Сэр Леонардо представил его как «Самого настойчивого и дерзкого кавалера Фортуны», на что молодой человек, которого звали Рокко Терци, отозвался горьким смехом:

— Лучше представьте ему Фортуну, как самую упрямую и неподатливую из всех, кого я домогался.

— Чего же вам еще надо, Рокко? Вы знаете поговорку: «Если везет в любви…»? — он взял Терци под руку. — Вернемся, друг мой. Говорят, неудачники приносят удачу другим. Постойте возле меня минут пять, пока я буду понтировать. Вы позволите, мистер Мелвил?

Пять минут превратились в десять, в чем сэр Леонардо явно не отдавал себе отчета; затем они выросли до двадцати, а он, по-видимому, даже не думал о том, что заставляет гостя ждать.

Гость, время и весь мир были забыты в баталиях, которые он вел против неизменных потерь.

Рокко Терци утомленно зевнул. Вместе с Марком-Антуаном он устроился на обтянутой красной парчой скамье, откуда они хорошо видели сидевшего за карточным столом Вендрамина, уже побагровевшего от возбуждения.

— Видите, какую я принес ему удачу? — проворчал Терци. — У самого ничего не получается. Богиня ненавидит не только меня, она ненавидит и моих друзей.

Он встал, слегка растягивая губы в улыбке.

— Единственной компенсацией за разорение, которую я получил сегодня вечером, стало удовольствие познакомиться с вами, месье Мелвил.

Марк-Антуан поднялся, и они обменялись рукопожатием. Венецианец добавил:

— Надеюсь, мы еще увидимся. Обычно я провожу время здесь. Если вы спросите меня, то окажете мне честь. Рокко Терци, ваш скромный слуга, сэр.

Он не спеша вышел, по пути обмениваясь кивком или словечком, охватывая сразу все своими беспокойными, встревоженными, глубоко посаженными глазами.

Марк-Антуан вновь сел в ожидании.

Дюжина игроков, половину из которых составляли женщины, сидела вокруг овального зеленого стола. Многочисленные зрители стояли и ходили около играющих. Банк держал дородный мужчина, сидевший спиной к Марку-Антуану. Неподвижный, как истукан, он не издавал ни звука, кроме редкого присвиста или хихиканья, когда крупье делал свои объявления и усердно работал лопаточкой.

Вендрамин неизменно проигрывал, и, по мере того, как он проигрывал, его ходы неизменно становились все более опрометчивыми.

Марк-Антуан ни разу не видел, чтобы он взял выигрыш, когда выигрывал. Каждый раз голосом, который становился все более и более хриплым и агрессивным, он повышал ставки и, если вновь выигрывал, его «и семь дальше» звучало вызовом Фортуне. Только однажды, выиграв, он заявил: «и пятнадцать дальше», — и проклял судьбу, когда увидел, что весь его выигрыш исчез.

К моменту уменьшения ставок, что говорило о приближении его ресурсов к концу, Марк-Антуан оценивал его убытки в две-три сотни дукатов.

Наконец, Вендрамин отодвинул стул и устало поднялся. Через мгновение глаза его наткнулись на Марка-Антуана, и он, казалось, только теперь вспомнил о его присутствии. Сэр Леонардо направился к нему ленивой походкой. Сначала в его поведении не было привычного экспансивного оживления.

— Худшее в моей проклятой судьбе заключается в том, что я вынужден оставить игру в тот момент, когда, по всем законам случайностей, направление должно поменяться.

— У случайностей нет законов, — сказал Марк-Антуан.

То были пустейшие слова. Но сэр Леонардо предпочел усмотреть в них вызов.

— Ересь! Одолжите мне сотню дукатов, если они есть у вас при себе, и я докажу вам это.

Случилось так, что у Марка-Антуана были при себе деньги. Он был хорошо обеспечен. Его лондонские банкиры открыли ему в Венеции кредит у Виванти, а граф Пиццамано поручился за него перед этим знаменитым евреем-финансистом.

Вендрамин взял сверток с монетами, коротко отблагодарил и в мгновение ока оказался вновь за игровым столом.

Уже через десять минут — бледный, с лихорадочным блеском в глазах — он поставил последние десять цехинов. И еще раз проиграл, так что и деньги, взятые в долг, были израсходованы.

Но прежде чем была перевернута последняя карта, женщина в бледно-фиолетовом платье, легкая и тонкая, словно соломинка, с золотистыми, высоко подобранными и почти незаметно припудренными волосами, яркий натуральный колорит которых вызывал восхищение, подошла и встала за спиной у Вендрамина. Марк-Антуан не заметил, как она вошла, но он увидел ее теперь, ибо эта женщина привлекла к себе взгляды всех мужчин — изысканно утонченная, будто из дрезденского фарфора, и столь же хрупкая на вид.

Она посмотрела последнюю карту, слегка вытянув свою тонкую шею; ее веер плавно двигался, а лицо было совершенно спокойным. Она даже слегка улыбнулась ругательскому ворчанию, которым Вендрамин честил свой последний проигрыш. Затем ее рука легла ему на плечо, удерживая за столом.

Он поднял на нее глаза и встретил успокаивающую улыбку. Из своей маленькой парчовой сумочки она извлекла сверток и положила перед ним на зеленый стол.

— Какой смысл? — спросил он. — Моя удача исчезла.

— О, трус! — засмеялась она. — Ты признаешь свое поражение? Нынче побеждает стойкость.

Он продолжил игру, увеличивая ставки крупно и неистово, неизменно проигрывая, пока опять все деньги не вышли. Но и тогда эта дама не позволила ему встать.

— У меня при себе чек на две сотни в банке Виванти. Подпишите чек и возьмите деньги. Вернете мне их из своего выигрыша.

— Мой ангел! Мой ангел-хранитель! — обратился он к ней нежно, а затем рявкнул лакею, чтобы тот принес ручку и чернила.

Сначала он проигрывал. Но, наконец, направление Фортуны изменилось. Его выигрыши образовали перед ним кучу, похожую на крепостной вал, когда тучный банкир, наконец, объявил, чтос него достаточно. На этом Вендрамин сгреб свои выигрыши и вышел из игры. Но искусительница остановила его.

— Вы оскорбляете Фортуну, когда она улыбается вам так благосклонно? Друг мой, стыдно! Поставьте на банк все, что у вас есть.

Игрок колебался лишь мгновение.

Сделанный им банк неуклонно шел в пользу понтирующих. Сложенные столбики быстро убавились, и Вендрамин, побледневший от возбуждения, играл резко и грубо; учтивость вовсе покинула его.

Что касается дамы, которая подстрекала его к этой глупости, то Марк-Антуан почти не сомневался, что перед ним — таинственная виконтесса, о которой говорил Лальмант: дама, для которой Лебель добыл титул, чтобы облегчить ей деятельность в качестве тайного агента. Марк-Антуан исподволь наблюдал за ней. То ли от того, что она вызывала у него интерес, то ли движимая своим собственным интересом, но взглядом своих голубых, как незабудки, и ясных, как летнее небо, глаз она предоставила ему полное понимание того, каким образом могла она управлять мессером Вендрамином.

Если бы его не ждали в особняке Пиццамано и не нависла бы угроза опоздать, он бы задержался только ради того, чтобы познакомиться с ней. Но игра, похоже, затягивалась на часы. Он тихо встал и так же тихо удалился; его уход остался незамеченным.

Глава XI. БОЛЬШОЙ СОВЕТ[59]

Лальмант сразу же вручил Марку-Антуану запечатанное письмо от Барраса. Оно подтверждало для Камиля Лебеля инструкции сохранять дружественные отношения со Светлейшей, но указывало, что теперь было бы желательно намекнуть венецианцам, что под бархатной перчаткой скрыта железная рука. Баррас предлагал потребовать изгнания с венецианской территории бывшего графа де Прованс, который нынче именовал себя Людовиком XVIII. Гостеприимство, проявленное по отношению к нему Светлейшей, могло истолковываться как враждебное к Франции с тех пор, как в Вероне, которую он превратил во второй Кобленц, так называемый король Людовик XVIII стал активно плести интриги против Французской Республики. Баррас только выжидает, когда его взгляды будут разделять в правительстве, которое по-прежнему не решается замутить ту спокойную поверхность, какую Венеция представляет собой сейчас.

Марк-Антуан забеспокоился. Верность своему королю, которую он должен соблюдать как его верноподданный, заставляла испытывать мучения при мысли об этом несчастном правителе, который колесил из одного государства Европы в другое, пока не был принят здесь, и о том, что он вновь будет изгнан в эти бесконечные скитания.

В молчании он сложил и спрятал в конверт письмо и только тут заметил угрюмость, с которой облокотившийся на стол Лальмант наблюдал за ним.

— Здесь ничего нет для вас, Лальмант, — сказал он, отвечая на пытливый взгляд.

— Ах! — зашевелился посол. — Тогда у меня, пожалуй, найдется кое-что для вас.

Лальмант сразу стал строгим и официальным.

— Мне доложили, что, как было подслушано, посол Британии извещен о намерениях Бонапарта по поводу союза с Венецией.

Более всего в этом заявлении Марка-Антуана потрясла очевидная тщательность шпионской организации Лальманта.

— Вы говорили, что он глупец.

— Это вопрос не его ума, а его информированности. Как вы знаете, то, что он сказал, оказалось правдой. Можете ли вы объяснить, как он добрался до этого? Тон Лальманта стал жестким. Он бросал вызов. Пауза Марка-Антуана, улыбнувшегося в ответ, не выдала его секундного замешательства.

— Очень просто. Я рассказал ему.

Лальмант мог ожидать любого ответа, но только не этого. Он был обескуражен подтверждением того, что подозревал против собственной воли. От изумления его широкое крестьянское лицо побелело.

— Вы ему рассказали?

— Это было темой моего визита к нему. Разве я не упоминал об этом?

— Конечно, нет! Лальмант вспылил, но тотчас овладел собой, и из его поведения было видно, что его недоверие рассеялось. — Вы расскажете мне, с какими намерениями?

— Разве это не ясно? Чтобы он мог повторить их и таким образом успокоить тревоги венецианцев, что оставит их бездеятельными.

Прищурившись, Лальмант рассматривал его через стол. Потом он предпринял, как он полагал, решающий ход.

— Тогда почему, если вы придерживались такого мнения, вы инструктировали меня, чтобы я держал в тайне предложение Бонапарта? — с горячностью потребовал он. «Ответьте мне на это, Лебель!

— Что такое? — глаза Марка-Антуана посуровели. — Ладно, лучше я отвечу и уничтожу какие бы то ни было причуды в вашей голове. Но — боже мой! — ведь смысл очевиден даже для тупиц.

Он оперся руками о стол и наклонился к послу.

— Вы действительно неспособны постичь, что одно дело — формальное предложение, которое предположительно может быть принято, а совсем другое — извлечь такую выгоду, которую можно получить от распространения ни к чему не обязывающего слуха с тем же эффектом. Вижу, вы теперь понимаете. Что ж, это успокаивает. Я начал было терять надежду на вас, Лальмант.

Сопротивление посла ослабло. Он смущенно опустил глаза и заговорил нерешительно.

— Да. По-видимому, я должен был понимать это, — согласился он. — Я приношу вам свои извинения, Лебель.

— За что? — едко прозвучало требование признания, которого Лальмант до сих пор не сделал.

— За… За то, что приставал к вам с ненужными вопросами.

Этой же ночью Марк-Антуан написал длинное зашифрованное письмо мистеру Питту, в котором он не щадил сэра Ричарда Уортингтона, а на следующее утро он отправил его и письмо матери с нарочным капитану английского корабля, отплывающего из порта Лидс

В тот день он больше не писал официальных писем. Его постоянная переписка с Баррасом представляла собой самую трудную и искусную из всех операций, которые он выполнял в Венеции. В его обыкновении было писать депеши исключительно собственной рукой, будто секретарь был занят, присовокупляя к ним звания и подпись мертвого Лебеля, которую он натренировался в совершенстве воспроизводить.

Дни пролетали в напряженном ожидании Большого Совета, который Дож обещал созвать в скором времени. Наконец, этот день настал, и в тот же вечер Марк-Антуан узнал в особняке Пиццамано, что произошло на этом собрании.

Он встретил здесь Вендрамина, который чувствовал себя триумфатором. С трибуны огромного зала Большого Совета он красноречиво осудил небрежность Сената, поставившего страну в положение защищающейся стороны. Были назначены четыре Проведитора — Материка, Лагуны, Итальянских провинций и Долматских провинций, — увеличен штат чиновников, щедро выделены деньги, но, как теперь выяснилось, эффективные приготовления не были предприняты.

В конце пылкой речи он детально обосновал свои требования: собрать войска в провинциях и доставить их прямо в гарнизоны городов метрополии; обеспечить войска провиантом и обмундированием; должным образом вооружить и укомплектовать людьми порт Лидо; то же проделать с кораблями Светлейшей, — короче, немедленно осуществить все меры, необходимые для подготовки государства к войне, в которую Самая Светлая Республика в любой момент может оказаться втянутой, вопреки своему благородному и похвальному стремлению к миру.

Когда он спустился с трибуны, страх охватил толпу великих патрициев, собравшихся под этими легендарными сводами, покрытыми листами чистейшего золота и шедеврами, созданными кистью Тинторетто и Паоло Веронезе. С портретов, расположенных вдоль стен, глаза приблизительно семидесяти дожей, управлявших Венецией с восьмисотого года, смотрели на своих потомков, в чьих ослабевших руках находились теперь судьбы нации, которая некогда была в числе самых могущественных и богатых на земле.

Не имело смысла проводить голосование, ибо было ясно, что рукоплещущие барнаботти, составляющие три сотни из числа присутствовавших, настроены поддержать Вендрамина.

Людовико Манин, дрожавший над своим герцогским одеянием, с серым лицом под корно — усыпанным драгоценными камнями колпаком, свидетельствующим о его царственном положении, — объявил кротким и безжизненным голосом, который терялся в этом огромном пространстве, что Сенат немедленно предпримет шаги во исполнение желания Большого Совета, и, в заключение, обратился с просьбой к богу и Пресвятой Деве, умоляя их взять Венецию под свое покровительство.

С этой ночи ласковое отношение графа — Вендрамину; с этого момента — необычайная любезность к нему со стороны Доменико, который приехал из форта Сан-Андреа в Лидо, чтобы присутствовать на Совете; и с этих пор — возросшая тоска, которую Марк-Антуан замечал в Изотте.

После ужина, когда они отправились на лоджию, к прохладе летней ночи, Изотта встала и отошла к клавесину, стоявшему у окна в другом конце длинной комнаты. Напряжение очаровательной меланхолической мелодии Чимарозы с чувством вырывалось из-под ее пальцев, будто выражая ее настроение.

Марк-Антуан, всем сердцем желавший поддержать ее, тихо встал и, пока другие были поглощены своими разговорами о событиях дня и о том, что за ними последует, Направился к ней.

Она приветствовала его приближение улыбкой одновременно слабой и нежной. Ее пальцы сами находили знакомый порядок клавиш, и мелодия Чимарозы лилась, не прерываясь.

С того утра, когда она дерзко посетила Марка-Антуана в гостинице, они не обменялись и дюжиной слов, да и те были произнесены в присутствии других. Теперь ее шепот напомнил ему последнюю фразу в той тайной беседе.

— Вы можете заказывать реквием, мой Марк. Глядя через инструмент ей в глаза, он улыбнулся.

— Нет, пока тело живо. Я никогда не доверяю одной лишь видимости.

— Здесь больше, чем видимость. Леонардо сделал то, что от него требовалось. Теперь уже скоро он потребует уплаты.

— Скоро он может оказаться не в состоянии потребовать ее. Ее руки на мгновение застыли на клавишах, но она сразу же продолжила играть, чтобы заминка была незаметной. Скрывая мелодией слова, она спросила:

— Что вы имеете в виду?

Он объяснил, в порыве сказав больше, чем намеревался вначале. Как только он увидел, что нет причин из соображений чести скрывать схему Лальманта по обольщению лидера барнаботти, тут же он почувствовал, что сам он не должен способствовать этому. Его роль заключалась в том, чтобы пассивно ждать возможности собрать плоды после того, как дерево тряхнет кто-нибудь другой. Таким образом, и честь, и благоразумие требовали держать уста за семью печатями даже с Изоттой.

— Жизнь изменчива. Слишком часто мы забываем об этом, готовясь к радости, которая погибает в пути, или дрожа перед злом, которое так и не настигает нас.

— И это все, Марк? — он уловил разочарование в ее голосе. — Это зло, этот… ужас уже на пороге.

Часто простое высказывание мысли вслух как бы усиливает ее мучительность до пределов терпимого. Так сейчас произошло с Изоттой. Применив к себе этот оборот речи, она, охваченная ужасом, утратила ту толику храбрости, которая еще поддерживала ее.

Ее руки высекли из клавиши резкий диссонанс, голова поникла, и Изотта, всегда гордая и сдержанная, склонилась над инструментом и зарыдала, словно обиженный ребенок.

Это продолжалось не более нескольких секунд, но достаточно долго, чтобы сидевшие на лоджии, удивленные взрывом звуков, осознали происходящее.

Донна Леокадия поспешно пересекла комнату, охваченная материнским беспокойством и, несомненно, почти уверенная в источнике этого несчастья. Остальные следовали за ней.

— Что вы сказали ей? — гневно потребовал Вендрамин.

— Сказал ей?

— Я требую!

Доменико втиснулся между ними.

— Вы с ума сошли, Леонардо?

При виде этого Изотта, взяв себя в руки, встала:

— Мне стыдно за вас. Просто мне немного нехорошо. Мама, я пойду.

Вендрамин обратился к ней с участием:

— Дорогое дитя…

Но графиня мягко отстранила его.

— Не сейчас, — попросила она.

Мать и дочь удалились, а граф, объявивший, что вся суматоха вызвана недомоганием девочки, повел Вендрамина обратно на прохладу лоджии, предоставив двум другим следовать за ними.

Но Доменико задержал Марка-Антуана. Он явно колебался.

— Марк, друг мой, не проявляете ли вы неосторожность? Не поймите меня неправильно… Вы знаете, что если бы я мог изменить ход событий, я бы не пожалел сил…

— Я постараюсь быть осмотрительнее, Доменико, — коротко ответил Марк-Антуан.

— Надо подумать об Изотте, — продолжал венецианец. — Ее судьба достаточно тяжела.

— Вы действительно понимаете это?

— Не думаете ли вы, что я слепой? Что я не вижу, не понимаю вас обоих?

— Освободите меня от отчета. Если вы так сопереживаете Изотте, почему ничего не предпринимаете?

— Что здесь предпринять? Вы видите, как мой отец подлизывается к нему сегодня, потому что Вендрамин привел доказательства своего могущества. Это выражение любви моего отца к Венеции. Против этого самоотверженного взрыва патриотизма, когда он готов пожертвовать всем, что имеет, тщетно бороться. Разве вы не видите? Мы должны смириться, Марк.

— О, я смирился. Но в своем смирении я выжидаю.

— Чего?

— Подарка от богов.

Доменико по-прежнему удерживал его.

— Мне говорили, что вы всегда появляетесь вместе — вы и Вендрамин.

— Благодаря его стараниям.

— Так я и предполагал, — усмехнулся Доменико. — Для Вендрамина все путешествующие англичане — богачи. Он уже одалживал у вас деньги?

— Вы очень хорошо его знаете, — заметил Марк-Антуан.

Глава XII. ВИКОНТЕССА

Баттиста, хозяин гостиницы 'Шпаги», подобрал слугу для мистера Мелвила — француза по имени Филибер, превосходного парикмахера.

Сей Филибер — толстенький человечек лет сорока, с мягким голосом и неслышной походкой, — несколько лет служил у герцога де Линьера. Но гильотина забрала голову герцога, и Филибер оказался без работы. А когда другие аристократические головы Франции оказались столь же нестойкими, Филибер последовал примеру эмигрировавших из республики, в которой Национальный Брадобрей оставил без работы парикмахеров.

Марк-Антуан, который очень заботился о состоянии своей великолепной черной гривы, благодарил бога за это и принял француза на службу.

В тот день, в соответствии со своими обязанностями перед головой своего нового хозяина, Филибер его брил. Во время этой интимной операции ворвался мессер Вендрамин, очень нарядный в сиреневой тафте. Он бесцеремонно прошелся, помахивая тростью с золотым набалдашником, и устроился на стуле у туалетного столика, откуда и принялся рассматривать окаменевшее лицо мистера Мелвила.

Он развлекал англичанина беседой, пересыпая анекдотами, в основном скандальными, а иногда и непристойными, в которых он неизменно выступал героем. Присутствие Филибера не стесняло его. Сэр Леонардо тем самым продемонстрировал, что в Венеции сдержанность не была в почете.

Марк-Антуан, мысленно послав его к дьяволу, позволил ему болтать и напустил на себя сонный вид.

— Я повезу вас сегодня, — заявил Вендрамин, — в одно из самых изысканных и недоступных казино в Венеции — в казино восхитительной Изабеллы Теоточи. Вы слыхали о ней?

Мелвил не слыхал. Венецианец разболтался.

— Я беру вас туда по просьбе очаровательной дамы, которая обратила на вас внимание и желает с вами познакомиться. Это очень дорогой для меня друг — виконтесса де Сол.

Сжимая бритву в руке, Филибер отскочил с испуганным воплем:

— О боже! — голос его утратил мягкость. — За двадцать лет со мной такого не случалось. Я никогда не прощу себе этого, месье! Никогда!

Кровавое пятно, заливавшее пену на щеке Мелвила, красноречиво объясняло страдания слуги.

Вендрамин разразился бранью в адрес несчастного француза:

— Неуклюжая, неловкая деревенщина! За это ты будешь бит палкой! Что за черт! Ты слуга или мясник?

Марк-Антуан оставался бесстрастным.

— Погодите, сэр! Погодите, — он взял угол полотенца и занялся порезом. — Вопрос не в том, сумеете ли вы простить себя, Филибер; но сможете ли вы простить меня, испортившего рекорд ваших двадцати лет. Промах был мой, дружище. Я задремал под вашей нежной рукой.

— О, месье! О, месье! — тон Филибера выражал нечто невыразимое.

Вендрамин усмехнулся.

— Клянусь небесами, вы, англичане, непостижимы. Филибер лихорадочно засуетился, разыскивая свежее полотенце и смешивая что-то в тазу.

— У меня здесь вода, которая остановит кровотечение из пореза почти моментально, месье. Пока я уложу вам волосы, кровотечение прекратится, — и он приступил к оказанию помощи.

— Вы очень добры, сэр, — проговорил он с трогательной благодарностью в голосе.

Следующей фразой Марк-Антуан дал понять, что эта тема исчерпана:

— Вы говорили, сэр Леонардо, о даме… О даме, которой вы собираетесь представить меня. Вы назвали ее, не так ли?

— Ах, да. Виконтесса де Сол. Вы будете рады этой встрече.

— Не могу придумать никого, кто бы заинтересовал меня больше, — произнес Мелвил тоном, который вызвал острый взгляд Вендрамина.

— Вы слышали о ней?

— Это имя очень известно.

— Она в эмиграции. Вдова виконта де Сол, который был гильотинирован во времена Террора.

Вот оно что! Вне всякого сомнения, это — та самая виконтесса, которую Лальмант назвал творением Лебеля. Само по себе это в достаточной степени объясняло титул, добытый для нее Лебедем. Учитывая связь негодяя с Солом, можно понять, что это прежде всего и пришло ему на ум. Об опасности, которой грозит ему встреча с этой дамой в нынешней ситуации, Марк-Антуан мог только предполагать. Но, в любом случае, теперь его долг — разоблачить ее как шпионку, и она недолго будет представлять для него угрозу.

Они пришли в казино Изабеллы Теоточи — чувственной и прекрасной греческой жеманницы, которая после развода с ее первым мужем, Карло Марино, была теперь объектом немыслимых ухаживаний патриция Албрицци. Это частное казино, предоставленное ей французским Директором, не было похоже на казино дель Леоне. Здесь не играли. Эти комнаты были предназначены для интеллектуальных встреч. Это был храм художников и писателей, где Теоточи была верховной жрицей, где лучшие современные творения составляли предмет обсуждения в увлекательных беседах, где передовым идеалам, занесенным из Франции, был дозволен свободный полет. И столь серьезной была эта эпидемия, что британский и русский послы, видя в этих сборищах рассадники якобизма, убеждали государственных инквизиторов уделить им должное внимание.

Восхитительная Теоточи сделала Марку-Антуану небрежное приглашение, не проявив к нему особого интереса. В эту минуту она была увлечена и очарована худым, бледным юношей с семитическими чертами лица, склонившимся над ней в красноречивой и пылкой тираде.

Если он и сделал паузу, когда Вендрамин представлял своего англичанина, так единственно для того, чтобы свирепо посмотреть на него, разгневавшись на то, что его перебили. Он ответил коротким, пренебрежительным, несколько рассеянным кивком на горячее приветствие Вендрамина в свой адрес.

— Невоспитанный юный задавака, — осудил его Леонардо, едва они отошли.

Впоследствии Марк-Антуан узнал, что это был Уго Фосколо — студент из Цара, ставший драматургом, уже в восемнадцать лет удививший Италию своим рано раскрывшимся гением. Но в тот момент его внимание было занято совсем другим предметом.

Марк-Антуан нашел фарфоровую даму из казино дель Леоне восседающей на диване и принимающей ухаживания небольшой группы оживленных кавалеров, среди которых он узнал Рокко Терци по его беспокойным глазам. Рассматривая ее, он подумал, что мало кому довелось наслаждаться созерцанием своей собственной вдовы.

Ее быстрый взгляд сказал ему, что она заметила его появление. Тогда он подошел и склонился перед ней, и она лукаво сказала ему, что он пришел как раз вовремя, чтобы обуздать скандальные речи окружавших ее кавалеров, у которых нет ничего святого.

— Это слишком строго, — запротестовал Рокко Терци. — Мы не касались святого. А мадам Бонапарт едва ли святая, даже если толпа и считает ее божеством.

Он сослался на достигшие Венеции отчеты о преклонении перед мадам Жозефиной во время ее прибытия в Париж с захваченными австрийскими штандартами, отправленными Бонапартом в столицу Франции, и о титуле «Богини Нашей Победы», которым публика приветствовала ее при каждом ее появлении.

Вскоре Марк-Антуан счел своевременным разобраться в том, что он хотел выяснить.

— Я полагаю, что у нас есть общие знакомые, мадам. В Англии я знаю другую виконтессу де Сол.

Голубые глаза вспыхнули. Но движение медленно колеблющегося веера не задержалось и не сбилось.

— А-а… — протянула она. — Это моя вдовствующая виконтесса. Мать моего последнего мужа. Он гильотинирован в девяносто третьем году.

— Я слыхал об этом. Но есть и другие, — его скучающие глаза внимательно следили за ней. — Это Камиль Лебель, например.

— Лебель? — она в раздумье нахмурила брови и медленно покачала головой. — Среди моих друзей не числится такого имени.

— Не выдумал же я этого. Но вы должны были слышать о нем. Некоторое время Лебель был слугой виконта де Сол.

— Ах, да, — сказала она рассеянно. — Кажется, я что-то припоминаю. Но я никогда не была знакома с этим человеком.

— Странно. Помнится, он говорил о вас и рассказывал мне, что вы в Италии.

Он взглянул на нее и напоследок швырнул потрясающую бомбу:

— Несчастный товарищ! Он умер неделю или две назад. Ее ответу предшествовала лишь маленькая пауза:

— Тогда не будем беспокоиться о нем. Расскажите мне о живущих. Садитесь рядом со мной, мистер Мелвил, и расскажите о себе.

Полное отсутствие интереса к судьбе Лебеля успокоило Марка-Антуана. Слуга из Сола, заключил он, не был знаком с ней лично. Его связь с ней ограничивалась всего лишь подсказкой Баррасу о присвоении ей титула ради удобства в ее деятельности.

Интерес к Марку-Антуану рассеял ее аудиторию. Только Терци и Вендрамин задержались возле них. Леонардо сам увел его.

— Не будем мешать доверительной беседе, Рокко. Пойдемте и расстроим левантийца Фосколо, расхваливая ему Гоцци.

Оставшись наедине с дамой, претендовавшей на место его вдовы, Марк-Антуан оказался под частым огнем вопросов. Более всего она хотела узнать цель его приезда в Венецию и суть его отношений с Пиццамано. При этом она немного лукавила. Но он решил не подавать вида, что заметил это.

Он рассказал, что узнал семью Пиццамано в Лондоне, когда граф был там венецианским послом, и они подружились.

— Один из них определенно на военной службе? — она хитро наблюдала за ним поверх веера.

— О да. Доменико.

— Вы разочаровали меня. Леонардо напрасно беспокоится.

— Сэр Леонардо беспокоится? На мой счет?

— Вы, конечно, знаете, что он собирается жениться на Изотте Пиццамано. Он чувствует в вас соперника.

— И он оставил нас наедине, чтобы вы могли выяснить для него, есть ли основания считать меня таковым?

Она возмутилась.

— До чего вы прямолинейны! Боже мой! Но в этом есть и прелесть. А как строго вы смотрите на женщин! Под таким строгим взглядом я никогда не солгу. Мне этого не хочется. Вы умеете держать обещание?

— Испытайте меня, если сомневаетесь в этом.

— Вы угадали. Это очевидно для того, кто хорошо знает Вендрамина. Бели бы у него не было важной цели, он не оставил бы нас наедине с такой готовностью.

— Позвольте мне надеяться, что у него часто будут возникать такие цели. Но возможно ли, чтобы я поставил его в затруднение и относительно вас?

— Вы настолько невежливы, что еще и удивляетесь?

— Меня смущает количество объектов его ревности. Есть ли в Венеции дамы, с которыми я могу дружить, не опасаясь убийства от рук месье Вендрамина?

— Теперь вам угодно посмеяться, а я серьезна. О, очень серьезна. Он ревнив, как испанец, и опасен в своей ревности. Могу я успокоить его по поводу донны Изотты?

— Если вы не очень заинтересованы в моей смерти.

— Вовсе нет. Я хотела еще увидеться с вами.

— Несмотря на испанскую ревность этого ревнивого Вендрамина?

— Если вы так храбры, как кажетесь, навестите меня вскоре. Я поселилась в доме Гаццолы, это возле Риальто. Гондольер знает, где это. Вы придете?

— В своих мыслях я уже там.

Она улыбнулась. Приятная, пленительная улыбка, — отметил он, не упустив из вида и морщинки возле ее живых глаз, выдающие возраст больший, чем это показалось сначала.

— Для англичанина, — сказала она, — у вас, пожалуй, нет недостатка в предприимчивости. Наверное, вы освоили это одновременно с вашим превосходным французским.

Вендрамин и Терци вернулись. Марк-Антуан поднялся и склонился к ее руке.

— Я буду ждать вас, — сказала она. — Помните!

— Излишний приказ! — запротестовал Марк-Антуан.

Терци увел его представить другим присутствующим и подкрепиться. Потягивая рюмку мальвазии и прислушиваясь к возбужденному спору о сонете между двумя любителями поэзии, он увидел Вендрамина на том самом месте около маленькой лжевиконтессы, которое он только что освободил, очень занятого серьезной беседой.

Точно разобраться в запутанных отношениях между Вендрамином и этой женщиной было лишь частью — и менее важной частью — проблем, стоявших перед Марком-Антуаном. Зная, что она является активнейшим французским тайным агентом, занимающимся в настоящее время подкупом такого ценного для антиякобинского движения в Венеции человека, как Вендрамин, он считал своим долгом немедленно разоблачить ее. Обязанный поступить именно так, он превозмог бы угрызения совести. Но она была женщиной очень изящной и хрупкой, и вид этой стройной белой шейки в удушающей петле был бы просто ужасным. И рыцарский дух заставил отказаться от требования долга. Мысль о том, что подкуп Вендрамина, если состоится, откроет путь к спасению Изотты, он обязан был отвергнуть как неприемлемую, пусть даже это было для него невыгодно. Здесь он подчинился долгу.

В таком противоборстве целей личных и политических он отложил решение этой проблемы, пока грядущее не станет более понятным. Он мог держать эту вдову под скрытым наблюдением и видеть не менее скрытые меры, предпринимаемые для соблазнения Вендрамина.

Это и привело его через несколько дней во французскую миссию в то время, когда Венеция была встревожена известием о том, что, ссылаясь на военную необходимость, австрийцы заняли крепость Песчиера.

Лальмант потирал руки от удовольствия при таких новостях.

— Мне кажется, — сказал французский посол, — что после этого мы можем поступать как пожелаем. Допуская нарушение своих границ австрийцами, Венеция вряд ли решится выразить недовольство, если мы поступим так же. Невооруженные нейтралитеты, как я понимаю, бесправны.

Марк-Антуан съязвил:

— Было бы лучше избежать необходимости безрассудной растраты вами национальных средств.

Лальмант оторвался от депеши.

— Какая блоха вас укусила? В какой безрассудной растрате я повинен?

— Я подумал о Вендрамине, на подкуп которого вы тратите так много и так напрасно.

— Почему напрасно? А, это! Вы хорошо информированы.

— Достаточно хорошо. Я замечаю суету военных приготовлений там, где до настоящего времени было мирное безразличие, и я знаю, где искать причину — в красноречии Вендрамина на последнем собрании Совета, когда он был поддержан всей массой барнаботти. Затрачивая столько золота и трудов, вы могли совершенно избежать этого.

— Ба! — Лальмант вытянул руку медленно вверх и сжал пальцы в кулак. — Он будет у меня здесь, как только я этого захочу.

— Тогда почему вы позволяете ему блеять об обороне и вооружении? Сколько еще вы будете позволять ему работать на австрофилов?

— Всему свое время, гражданин депутат. Чем дальше мы его завлечем в трясину, тем труднее ему будет выбраться, — и он повернулся, чтобы взять два конверта со стола. — Письма для вас.

Одно из них было от Барраса. Директор писал о разных проблемах и особенно подчеркивал необходимость согласованного взаимодействия с Бонапартом, который обязан оказывать любую помощь. Марк-Антуан увидел в этом растущее влияние главнокомандующего Итальянской Армией.

Другое письмо было от самого Бонапарта Оно было бесстрастным, кратким, безапелляционным и удивительно плохим в смысле грамотности. Оно информировало депутата Лебеля о том, что генерал Бонапарт требует промеривания каналов, по которым можно подступиться к городу Венеции. Он добавил, что писал об этом Лальманту и приказывал ему провести эту работу еще до нынешней просьбы к депутату объединиться с послом.

Поскольку дело уже находилось в ведении Лальманта, Марк-Антуан тут же обратился с ним к послу, будто сообщал ему новость.

— Да, да, — перебили его. — Я тоже получил письмо от генерала. Он порядочно опоздал. Эти солдаты думают, что им одним дано увидеть очевидное. Мы работаем над этим уже несколько недель.

Марк-Антуан проявил соответствующую заинтересованность.

— Кто работает над этим?

— Наша бесценная виконтесса.

— Вы не рассказывали мне, что она сама занимается промериванием, не так ли?

— Не будьте глупцом. Она загружена делами. Она просто подкупила негодяя по имени Рокко Терци — еще одного заморыша-барнаботти, и он сам нанимает еще трех или четырех негодяев. Они работают для него по ночам и ежедневно предоставляют ему свои результаты, на основании которых он готовит карты. Я хотел сам проинформировать генерала о проделанной работе. Марк-Антуан равнодушно пожал плечами.

— Вы избавите меня от хлопот. Он скрывал свою тревогу, пока не уединился с графом Пиццамано.

Граф гневался на апатию правительства и народа к происходящему. Особенное отвращение вызывал у него Дож. Вдоль каналов и узких улочек города разносилась новая песня:

El Doge Manin

Dal cuor picenin

L'e streto de man

L'e nato furlan[60].

Но даже этот памфлет, в котором игрой слов происхождением Фриулиана насмешливо объяснялось его мелочное сердце и скупая рука, проявившиеся в отсутствии его вклада в дело обороны, не мог уязвить в графе дух патриотизма.

— Нынче у меня есть результаты, — сказал Марк-Антуан. — Я раздобыл для вас нечто такое, что должно заставить Людовико Манина почувствовать серьезность французской угрозы.

И он поделился сведениями о промеривании каналов. Трудно понять, что больше вызвал его рассказ: испуга или решимости. Но, безусловно, граф был в сильном возбуждении, когда повез Марка-Антуана в дом Пезаро к Дожу.

Две баржи стояли у ступеней крыльца а гора ящиков и коробок заполняла вестибюль, предвещая скорый отъезд Манина в его поместье Пассериано.

Правитель согласился принять их. Но приветствие его было нетерпеливым. Он был одет для поездки, а они задерживали и без того запоздалый отъезд, если он намечал добраться до Местре к наступлению ночи. Он надеялся, что важность сообщения оправдает задержку.

— Ваша Светлость сами составите свое мнение, — мрачно произнес граф. — Рассказывайте, Марк.

Выслушав рассказ, Дож страдальчески заломил руки. И все-таки он был склонен не придавать известию особого значения, что оставляло неприятный осадок. О, да. Он вполне это допускает. Но ведь в Светлейшей уже идут приготовления. Скорее всего Франция, как и сама Венеция, просто склонна готовиться к отдаленным случайностям. Он был убежден именно в этом, основываясь на полученных им заверениях, что мир между Францией и Империей теперь уже не за горами. Он положит конец всем мучительным вопросам.

— Но до подписания мира, — отозвался Марк с вызывающей твердостью в голосе, — мучительные вопросы останутся, и ответы на них должны быть найдены.

— Должны быть найдены?!

Дож уставился на него, глубоко оскорбленный тем, что чужеземец, даже не венецианец, взял такой тон с правителем Венеции.

— Ваша Светлость помнит, что я говорил от имени британского правительства. Можете считать, что говорил сам мистер Питт. Вспомнив это, возможно, Ваша Светлость извинит откровенность, к которой меня обязывает долг.

Дож сделал вид, будто ему дурно.

— В такой беспокойный момент… — прошептал он. — Как вы видите, Франческо, я у края жизни. Мое здоровье предупреждает об этом. Я слишком толст, чтобы перенести здешнюю жару. Я уезжаю в Пассериано. Я заболею, если останусь в Венеции.

— Венеция может заболеть, если уедете вы, — сказал граф.

— И вы туда же! Мне преувеличенно вменяют в обязанности все, что угодно, только не мои личные заботы. Боже мой! Похоже, граф, вы тоже считаете, что Дож — не человек, не из плоти и крови. Но, как и у других, у него есть пределы выносливости. Говорю вам, мне нехорошо. И вопреки этому я остаюсь в этой липкой жаре, чтобы изучать всякие слухи, которые вы и все прочие считаете нужным передать мне!

— Это не слух, Ваша Светлость, — сказал Марк-Антуан. — Это факт, и притом из тех, которые приводят к важнейшим выводам.

Дож прекратил свои бесцельные сварливые скитания по комнате. Он выпрямился перед посетителями, уперев руки в широкие бока.

— Ладно, как же я узнаю, что это факт? Где доказательства этой неправдоподобной истории? Это неправдоподобно. Крайне неправдоподобно. Кроме того, Венеция не имеет отношения к войне. Война идет между Францией и Империей. Действия Франции здесь имеют целью просто уменьшить давление на свои армии на Рейне. Если бы люди помнили это, было бы меньше этой панической чепухи, этого безумия вооружений. Вот что может доставить нам хлопоты, ибо может быть воспринято как провокация и тем самым принести нам бедствие, от которого, как полагают глупцы, можно будет защититься.

Невозможно было переубедить упрямство столь закоренелое, что находило себе подтверждение буквально во всем. Но Марк-Антуан был последователен в этом деле.

— Ваша Светлость справедливо требует подтверждений. Подтверждения можно найти в доме Рокко Терци.

Этим он вызвал лишь глубочайшее раздражение.

— Но вы выдвигаете обвинение! Поистине, Франческо, вам подобает лучше знать, с чем обращаться ко мне. Обвинение — для государственных инквизиторов. К ним и обращайтесь. Пройдет немало времени, прежде чем они найдут подтверждение этой неправдоподобной истории. Поэтому идите к инквизиторам, Франческо. Не теряйте зря времени.

Так он отделался от тех, кто хотел ему помочь в его главной заботе, чтобы отправиться в Местре.

Граф, в душе полный презрения к Дожу, провел Марка-Антуана через Пьяцетта к Дворцу Дожей. Они застали секретаря государственных инквизиторов здесь же, в конторе. И, по просьбе Мелвила, граф выдвинул обвинение против Рокко Терци.

Среди ночи мессер гранде[61], по званию — капитан юстиции, в сопровождении дюжины людей нагрянул к Рокко Терци в дом на канале Св. Моисея, где тот жил в роскоши, которая выдавала его сама по себе. Кристофоли, доверенный агент тайного трибунала, тщательно просмотрел имущество и бумаги подозреваемого — и среди них нашел аккуратно сложенные карты.

Брат Терци, узнав об аресте, через два дня предстал перед государственными инквизиторами, чтобы из братских чувств попытаться обеспечить все необходимое для комфорта заключенного.

Он получил от секретаря спокойный ответ, что заключенному уже ничего не понадобится.

Это было правдой, ибо Рокко Терци — человека с беспокойными глазами — признали виновным в величайшей измене и тихо задушили в тюрьме Пьомби.

Глава XIII. УЛЬТИМАТУМ

Марк-Антуан послал известить виконтессу де Сол о своем приезде. Ему пришлось подождать. Виконтесса была в отчаянии, из-за чего сначала хотела отказать в приеме. Однако, поразмыслив, она решила принять его.

Тщательно и элегантно одетого, в соответствии с требованиями визита вежливости, гостя провели в изысканный будуар, увешанный картинами и расшитыми золотом гобеленами, которые составляли фон для изящной мебели черного дерева с инкрустациями из слоновой кости. Виконтесса даже не попыталась успокоиться. И потому она прямо приступила к волновавшему ее вопросу, едва впустив его.

— Мой друг, вы пришли в горькую минуту. Вы видите меня безутешной.

Он склонился к ее тонкой белой руке.

— Позвольте мне попытаться вас утешить.

— Вы слышали новости?

— Что австрийские войска отброшены от Тироли к линии Мантуи?

— Я имею в виду бедного Рокко. Рокко Терци. Он исчез, и ходят слухи, что он арестован. Что говорят на Пьяцца?

— Ах, Рокко Терци, друг Вендрамина. По слухам, инквизиторы арестовали его.

— Но почему? Вы не слышали?

— Говорят, он подозревается в связях с генералом Бонапартом.

— Абсурд! Мой бедный Рокко! Бабочка, радостное создание, занятое в жизни лишь ее веселыми сторонами. И такой забавный. А известно, в чем состояли эти связи?

— Не думаю, чтобы это было известно. Инквизиторы работают очень скрытно.

Она вздрогнула.

— Уже это пугает.

— Вас? Но что вас пугает?

— То несчастье, которое может постичь этого бедного глупого Рокко.

— Столько участия! Ему можно позавидовать, этому Рокко.

Объявили приход Вендрамина, и он тут же вошел. Марк-Антуан чувствовал, что сэр Леонардо не желал бы, чтобы о его визитах сюда стало известно.

Вендрамин легко прошелся своей пружинистой, небрежно-развязной походкой. Его приветствие прозвучало язвительно:

— Сэр, я протестую! Вы обнаруживаете вкус в выборе.

— Пожалуй, — Марк-Антуан улыбнулся дружелюбно. — Я развиваю его, как умею.

Затем он вернулся к прерванному разговору.

— Я слышал печальное известие о вашем друге Терци.

— Не друг, ей-богу, сэр! Вероломный негодяй! Я осторожен в выборе друзей.

— Фи, Леонардо! — воскликнула виконтесса. — Бранить его в такое время… Это некрасиво.

— Время бросить его. Великое время. Вы знаете, в чем его обвиняют?

— В чем? Расскажите.

Ее пыл угас в разочаровании, когда выяснилось, что он лишь повторил известное.

— Мне противно думать, что такой человек свободно вращался в нашем кругу, — заявил Вендрамин.

— Все-таки, — возразил Марк-Антуан, — сейчас известно лишь то, что он арестован. Остальное — слухи.

— Я не хочу иметь друзей, о которых такие слухи возможны.

— Как можно сдержать слухи? Они возникают даже на очень зыбкой почве. О Рокко Терци, например, говорят, что жил в роскоши. А еще о нем известно, что он не имел соответствующего источника платежных средств. Разве необычно в подобных случаях, что слухи предполагают недостойный источник? Может быть, основанное на этом подозрение является единственной причиной его ареста?

Вендрамин полностью утратил добродушный вид. Его глаза стали почти злыми при упоминании о том, что Рокко Терци в этом отношении во многом схож с ним.

К этому выводу они с виконтессой пришли, едва Марк-Антуан удалился, ибо сэр Леонардо всем своим видом дал понять, что он предпочел бы остаться наедине с дамой.

— Вы слышали, что сказал этот проклятый англичанин, Анна? Что Рокко мог быть арестован из-за подозрительности имеющихся у него средств. Вы знаете, как он их получил?

— Откуда мне знать?

Он поднялся с кушетки, где сидел рядом с ней, и зашагал по комнате.

— Это мерзкий нелюдим. Должно быть, сказанное — правда. Ему платило французское правительство. Скорее всего, они пытали его, чтобы заставить говорить, — он вздрогнул. — Инквизиторы остались ни с чем.

Он замер и посмотрел на нее.

— Предположим теперь, что я…

Он не отважился, но продолжать не было необходимости; и, кроме того, она не дала ему продолжить.

— Вы пугаетесь теней, Леонардо.

— Тенью кажется мне все, что оказалось против Рокко; те же тени могут узнать, что я играю. Как у Рокко, у меня нищенские ресурсы; так же как Рокко, я живу в достатке и ни в чем не нуждаюсь. Предположим, они подвергнут меня пытке, чтобы раскрыть источник моих средств. Предположим, я сломался и сознался, что вы… что вы…

— Что я давала вам денег взаймы. Ну и что? Я — не французское правительство. Они могут презирать вас за сожительство с женщиной. Но они не могут повесить вас за это.

Фраза поставила его в неудобное положение. Он покраснел и с досадой посмотрел на нее.

— Вы знаете, что деньги взяты лишь на время. Я не сожительствую с вами, Анна Я рассчитаюсь с вами до последнего пенни.

— Когда женитесь на приданом, по-видимому.

— Вы насмехаетесь? Не ревнуете ли вы, Анна?

— Почему бы нет? Вы достаточно ревнивы ко мне. Может быть, у вас исключительное право на ревность? Вы ведете себя, будто это именно так и будто у других нет чувств.

— О, Анна! — он преклонил колено и взял ее за плечи. — Как вы можете говорить это мне? Вы же знаете, что на этот брак я иду, ибо так надо. Что все мое будущее зависит от него.

— О да я знаю. Я знаю, — сказала она устало.

Он поцеловал ее в щеку, что не вызвало у нее эмоций. И он понял, что вышел за границы допустимого.

— Вы сказали, что вы — не французское правительство. Но добрая часть денег на чеках Виванти выписана Лальмантом…

— Ну и что, — нетерпеливо перебила она. — Сколько раз я говорила вам, что Лальмант — мой кузен и ведет мои дела. Он дает мне деньги, когда я захочу.

— Я знаю, любовь моя. Но если это раскроется? Вы же видите, что эта неудача Рокко доставила мне изрядные мучения.

— Как это может раскрыться? Вы говорите чушь. И что значат деньги? Вы думаете, что меня волнует — расплатитесь вы со мной или нет?

Он скользнул на кушетку и обнял ее.

— Как я люблю вас за вашу ласковую опеку! Но дама оставалась бестрепетной.

— Однако, вы женитесь на Изотте.

— Зачем вы иронизируете, мой ангел? Вы же говорили, что больше не выйдете замуж.

— Только не за вас, Леонардо. Он нахмурился от досады.

— Почему? — спросил он.

Она нетерпеливо оттолкнула его.

— Боже! Был ли более пустой бездельник, чем этот? Вы любите там, где вам угодно, и женитесь там, где вам угодно, а те, кому раздаете святую печать своего поцелуя, удерживают себя в вечной верности вам. Клянусь, вы скромны в своих претензиях! Какая женщина сможет отказать вам? Вас раздражает, что я не изъявляю готовности выйти за вас, предоставив вам шанс, когда у вас нет возможности жениться на мне.

Она встала — легкая, как пушинка восхитительного, возвышенного гнева

— Знаете ли вы, Леонардо, что в некоторые моменты вы причиняете мне боль? И это — один из них.

Он был в смятении, полон раскаяния. И возразил, что, на самом деле, по воле судьбы он — бедный малый с благородным именем, поддержать и возвеличить которое он может только браком по расчету. Зная, как он любит ее (что она должна понимать из приведенных им доказательств), было бессердечно с ее стороны швырять такое ему в лицо. Он был на грани слез, когда она согласилась даровать ему прощение. В сладости этого примирения, он забыл судьбу Рокко Терци и свои собственные страхи, убеждая себя, что испугался теней.

Но были и такие, у кого под рукой не оказалось таких прелестных средств для подавления смятения перед участью Рокко Терци. И среди них был Лальмант.

Он встретил Марка-Антуана, глубоко взволнованный и встревоженный этим событием.

— Я прямо от виконтессы, — заявил мнимый депутат. — Я застал ее в отчаянии от известия об аресте ее друга Рокко Терци, — и понизил голос. — Не так ли звали того человека, который составлял карту каналов?

— Так, — необычайно сухо отозвался Лальмант.

Он сгорбившись сидел за своим письменным столом, глядя на Марка-Антуана глазами-буравчиками. Тон и взгляд были для Марка-Антуана достаточным предостережением. Он почувствовал опасность.

Он задумчиво погладил подбородок, на лице — маска угрюмости.

— Это очень серьезно, — произнес Мелвил. Француз вновь был до неприличия лаконичен.

— Это так, Лебель.

Марк-Антуан вплотную подошел к столу и понизил голос так, что он был чуть громче шепота — но шепота, свистящего яростью.

— Идиот! Разве я не предостерегал вас об употреблении этого имени? — его глаза метнулись на дверь и обратно на крупное лицо Лальманта. — Со шпионом в своем доме вы разговариваете без малейшей осмотрительности. Господи! Вы думаете, у меня есть желание кончить подобно Рокко Терци? Откуда вы знаете, не стоит ли Казотто в этот момент под дверью?

— Потому что его нет дома, — сказал Лальмант. Марк-Антуан выразил облегчение.

— Был ли он дома в тот день, когда вы рассказывали мне о Терци?

— Нет, насколько я знаю.

— О, вы даже не знаете, когда он приходит или уходит? — Марк-Антуан перевел схватку на территорию противника. — В любом случае, дома он или нет, я предпочту разговаривать с вами во внутренней комнате. Я не знаю почему, но в последнее время вы стали беззаботны.

— Я не беззаботен, друг мой. Я знаю, что делаю. Но поступайте как сочтете нужным, — с этими словами он встал, и они направились в заднюю комнату.

Это дало Марку-Антуану время подумать. А необходимость обдумать следующий шаг была поистине настоятельной. Он находился на грани разоблачения. И он будет висеть над пропастью, пока не подавит окончательно вполне обоснованные подозрения Лальманта. И достичь этого надо было любой ценой, любым шагом ультра-якобинской направленности.

Еще до того, как они пересекли заднюю комнату, воспоминание о последнем письме Барраса подсказало ему выход.

И пусть то был отвратительный и отталкивающий метод, но он вынужден был воспользоваться им, чтобы восстановить и укрепить свою пошатнувшуюся репутацию.

— Вы знаете, — атаковал его Лальмант, — я нахожу более чем странным, что после обсуждения между нами тайного дела следует почти немедленное разоблачение. Так было в истории с сэром Ричардом Уортингтоном. Вы объяснили это. Но объяснение кажется мне менее удовлетворительным сегодня, чем тогда.

— Почему? — Марк-Антуан был бесстрастен и высокомерен даже больше, чем при их первой встрече.

— Из-за этого случая с Терци. Четыре дня назад, пока я не рассказал этого вам, ни одна душа в Венеции не знала об этом, кроме Терци и меня. И вот, той же ночью Рокко арестован, его бумаги захвачены, и сейчас, если я разбираюсь в их правилах, он уже удавлен.

Обвинение вряд ли можно было опровергнуть. Но Марк-Антуан стоял перед послом непоколебимый и хладнокровный.

— Ни одна душа, кроме Терци и вас, да? А виконтесса, которой вы поручили подкупить его? Она ни о чем не догадывалась?

— Как смело! И ловко! Вы ее обвиняете?

— Я — нет. Я только указываю вам основные упущения в вашей организации.

— В моей организации нет упущений. Виконтесса не знача, для каких целей я использовал Терци. Она не знает, вы слышите? Вы думаете, что все свои замыслы я излагаю своим шпионам? Она не знает.

— Вы не испытываете сомнений? Вы — человек, который обязан контролировать ход дела. А откуда вы знаете, что Терци не рассказывал ей об этом?

— Это немыслимо.

— Почему? Потому что вы не хотели подумать об этом. Клянусь, это достаточная причина. А откуда вы знаете, что тот или другой из людей, работавших на Терци, не разболтал? Я полагаю, они-то знали, что делали.

Лальмант начал проявлять раздражение.

— Им хорошо платили. Откажется ли кто-нибудь из них от предложенных денег, которые можно так легко заработать?

— Один может испугаться. И это не было бы удивительным.

— Есть кто-то еще, кого вы можете поставить под подозрение?

— Кого желаете поставить под подозрение вы, Лальмант? — голос Марка-Антуана обрел твердость стали.

Лальмант задохнулся. Глаза его сверкали яростью. Но он колебался.

— Ну? — спросил Марк-Антуан. — Я жду.

Тот прошелся по комнате, сжимая в руке двойной подбородок. Вид посла был испуганным. Он беспомощно барахтался в сомнениях.

— Ответите ли вы откровенно на мой вопрос? — спросил он наконец.

— Я приветствую откровенность.

— Скажите, зачем вы ходили во Дворец Дожей в понедельник вечером вместе с графом Пиццамано? С кем вы хотели там встретиться?

— Вы приставили ко мне шпионов, Лальмант?

— Ответьте на мой вопрос. Потом я отвечу на ваш. Что вы делали во Дворце Дожей за несколько часов до ареста Терци?

— Я ходил на встречу с государственными инквизиторами. Резкая откровенность признания была подобна удару.

— С какой целью? — настойчиво потребовал Лальмант, приходя в себя и утрачивая половину своей уверенности.

— С целью, о которой я пришел сюда поговорить с вами. Садитесь, Лальмант, — неожиданно он стал властным, почти оскорбительным — чиновник, облеченный властью.

— Садитесь! — повторил он строже, и Лальмант почти машинально повиновался ему.

— Если вы прислушаетесь к своему разуму и подумаете об истинных интересах нации, а не будете разменивать по мелочам свою энергию и ресурсы, что я и вынужден теперь делать — то увидите то, что давно должно быть сделано. Вы должны были в свое время узнать — ибо они встречаются повсюду — законников с куриными мозгами, которые с кудахтаньем бегают за мелкими крупицами деталей столь усердно, что упускают из виду основные проблемы. Вы уподобляетесь им, Лальмант. Вы сидите здесь, так погрузившись в мелочные глупые паутины интриг, и плетете их с таким вдохновением, что вас не хватает для настоящего дела.

— Например? — проворчал Лальмант, чье лицо становилось багровым.

— Я подхожу к примеру. В Вероне есть жирный человек-слизень — бывший граф де Прованс, который именует себя нынче Людовиком XVIII, держит двор, который сам по себе — оскорбление Французской Республике, и ведет активную переписку со всеми деспотами Европы, плетущими подрывающие нашу репутацию интриги. Вы действительно не замечаете того ущерба, который он нам наносит? Кажется, должны были бы. Хотя бы с тех пор, как я взял в свои руки работу, которую должны были сделать вы.

Его спокойный пристальный взгляд был твердым, почти гипнотизирующим, в упор на посла которого он поверг в замешательство.

— Подвернулся шанс послужить одновременно двум целям: с одной стороны, положить конец недопустимому вмешательству; с другой, — устроить шумный повод для недовольства действиями Светлейшей, создать предлог для мер, которые наши армии могут посчитать желательными. Тщательно сформулировать этот ультиматум письменно не составит труда. Это после. Я пойду туда сегодня. Но было необходимо — по крайней мере я так считаю — сначала уделить внимание инквизиторам и проверить степень их осведомленности о монархистской деятельности этого самозванца Людовика XVIII.

Лальмант перебил его:

— Вы имеете в виду, что пошли как частное лицо? Как депутат Лебель?

— Раз я жив, можете быть уверены, что нет. Я пошел под видом дружеского посредника которого вы информировали о сути предложения и попросили сначала встретиться с инквизиторами, чтобы смягчить удар. Вот почему я заручился поддержкой графа Пиццамано. Вы понимаете?

— Нет. То есть — еще нет… Не совсем… Но продолжайте.

— Инквизиторы ответили мне тем, что джентльмен, которому они дали приют в Вероне, известен им лишь как граф де Лилль. Со всей возможной любезностью я указал на то, что изменение имени не означает изменения личности; я указал им, выступая как доброжелательный наблюдатель, обладающий определенными полномочиями от британского правительства, что своими интригами этот несчастный изгнанник ставит их в чрезвычайно щекотливое положение. Я поставил их в известность, что располагаю сведениями о том, что в ближайшем будущем им будет предъявлен ультиматум Франции по этому поводу. Я убеждал, что в их же собственных интересах умиротворить Францию и немедленно согласиться с требованиями этого ультиматума, когда он будет предъявлен.

Марк-Антуан сделал паузу. На его губах играла презрительная усмешка, пока он сочинял ошеломившую Лальманта историю.

— Теперь вы знаете, зачем я ходил во Дворец Дожей. Возможно, вы поняли, что кое-что вы должны были сделать несколькими месяцами раньше.

Замешательство посла увенчалось негодованием:

— Как я мог предпринять шаг такого значения без особого приказа из Парижа?

Марк-Антуан взял нравоучительный тон:

— Полномочный аккредитованный посол не испрашивает специальных приказов для выполнения того, что столь очевидно соответствует интересам его правительства.

— Я не согласен, что это так уж очевидно соответствует нашим интересам. Я не могу понять, как это вообще соответствует нашим интересам. Мы, несомненно, вызовем возмущение. Резкое возмущение. Венецианское правительство не может уступить нашим требованиям, не покрыв себя позором.

— Что ж с этим поделаешь?

— Мы должны будем что-нибудь с этим сделать, если они воспротивятся. В каком положении мы окажемся тогда?

— Цель этого моего предварительного шага и состояла в том, чтобы выяснить вероятность активного сопротивления. У меня нет оснований полагать, что оно будет оказано. Кроме того, я утвердился в своем мнении. Ультиматум должно отправить немедленно. Сегодня.

Лальмант поднялся. Его широкое крестьянское лицо было багровым. Он больше не думал о подозрениях, которые поначалу одолевали его. Он был уже далек от них, более чем убежденный в их полной необоснованности. Этот Лебель проявил себя экстремистом, революционером с непримиримой республиканской выучкой, берущей начало от Робеспьера. Сомневаться в революционном рвении человека, способного задумать такой ультиматум, было полной фантазией. Он все-таки не смог полностью понять объяснений Лебеля по поводу его визита к инквизиторам. Но он даже и не пытался понять этого, ибо ему уже были представлены результаты, что для него оказалось вполне достаточным.

— Вы просите меня направить этот ультиматум? — спросил он.

— Разве это непонятно?

Полная фигура посла стояла прямо перед Марком-Антуаном.

— Извините, гражданин депутат. Я не могу выполнить вашего приказа.

Мелвил стал чрезвычайно холоден и высокомерен.

— Вы осведомлены о полномочиях, данных мне Директорией.

— Да, я осведомлен. Но я не могу совершать такое насилие над моим мнением. Я считаю этот ультиматум опрометчивым и провокационным, противоречащим имеющимся у меня инструкциям, которые требуют поддерживать мир с Венецией. Он требует от венецианского правительства излишнего унижения. Без особого приказа от самой Директории я не могу взять на себя ответственность и поставить свою подпись под этим документом.

Марк-Антуан мгновение смотрел на него в упор. Затем пожал плечами.

— Отлично. Не буду насиловать ваши чувства. Я вынужден взять на себя ответственность, от которой вы увиливаете, — он начал снимать перчатки. — Извольте вызвать Жакоба.

От этого Лальмант вытаращил глаза. Он понял намерение Мелвила.

— Это, конечно, ваше личное дело, — наконец промолвил он. — Но скажу откровенно, будь у меня право запретить вам, я бы им воспользовался.

— Директория будет довольна тем, что у вас его нет. Жакоба, пожалуйста.

Смуглому маленькому секретарю, когда тот пришел, Марк-Антуан отрывисто продиктовал свое заявление, в то время как Лальмант, полный скрытого негодования, мерил комнату шагами.

Заявление было адресовано Дожу и Сенату Самой Светлой Республики Венеции и изложено следующим образом:

«Я имею честь поставить вас в известность, что Французская Директория с серьезнейшими опасениями относится к тому, что в Вероне так называемому графу де Лиллю — бывшему графу де Прованс — предоставлены убежище и условия для создания заговора и ведения интриг против Французской Республики, Единой и Неделимой, которые вышеупомянутым лицом активно используются. Для подтверждения этого мы готовы представить на рассмотрение Вашей Светлости письма вышеупомянутого графа де Прованс императрице России, которые были перехвачены нами не далее, как на прошлой неделе. В свете этой деятельности мы вынуждены рассматривать его пребывание в Вероне как нарушение дружеских отношений, существующих между двумя нашими республиками, и мы вынуждены требовать немедленного выдворения бывшего графа де Прованс с территории Самой Светлой Республики Венеции».

Когда Жакоб закончил, Марк-Антуан взял у него перо и подписал документ: «Камиль Лебель, депутат Директории Франции».

— Отправьте это во Дворец Дожей без малейшего промедления, — приказал он. — Вам понятно, Лальмант?

— О, конечно, — последовал недовольный ответ, и Лальмант вновь отметил:

— Ответственность ложится на вас.

Глава XIV. ОПРАВДЫВАЮЩИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Марк-Антуан вернулся в тот день домой с хорошо обоснованным убеждением, что он уничтожил все подозрения Лальманта о двурушнической деятельности того непримиримого республиканца, каким он себя показал, но на сердце у него была тяжесть.

Его объяснение своего визита во Дворец Дожей было бы сразу же отвергнуто, не подкрепи он его тем жестоким ультиматумом, который должен вызвать ряд мер по преследованию его несчастного принца. Но Марк-Антуан должен был спасаться от нависшего над ним разоблачения, и потому предпринял этот отвратительный шаг, поскольку тон последнего письма Барраса убеждал в том, что приказ Директории о предъявлении ультиматума был делом всего лишь нескольких дней.

Марк-Антуан желал бы, чтобы его цели не требовали таких жертв. Этот ультиматум был крайне оскорбительным поступком. И именно таким посчитало его правительство Светлейшей, когда этот документ был представлен ему.

Яростно кляня ультиматум, граф Пиццамано испугал Марка-Антуана, сообщив ему, что государственным инквизиторам известно о пребывании Камиля Лебеля в Венеции. Ультиматум, на котором стояла его подпись, считалось, был вызван событием предыдущей недели с Рокко Терци. Поскольку с тех пор прошло недостаточно времени, чтобы связаться с Парижем, стало ясно не только то, что Лебель находится в Венеции, но и то, что он действует по своей собственной инициативе. Его ультиматум был воспринят как злонамеренный жест представителя ярых якобинцев.

Такое толкование дало Марку-Антуану понять свой просчет, заключающийся в упоминании о перехваченном письме императрице России. Но он решил не придавать этому значения.

Светлейшая склонила в рабской покорности свою некогда гордую голову. Она проглотила обиду, подчинившись французскому ультиматуму, и Людовик XVIII отправился из Вероны в свои скитания.

Он уехал не без соответствующих гневных высказываний, которые были явно ниже достоинства принца. Этот случай является иллюстрацией того, что соотношение выгод может проявиться в выполнении взятых обязательств. Вместо благодарности за оказанное гостеприимство, он выразил лишь возмущение тем, что Венеция была орудием Бонапарта. Он потребовал, чтобы имя Бурбонов было вычеркнуто из Золотой Книги Светлейшей и чтобы комплект вооружений, подаренный Венеции его предшественником Генрихом IV, был возвращен ему. То были ребяческие требования, и так они были и восприняты. Однако, они увеличили чувство стыда и позора в Сенате.

Не прошло и недели, а Марк-Антуан был поддержан ясным приказом предъявить именно такой ультиматум, содержавшимся в депеше Лальманту от Директории; так что мнение посла о кристальном якобизме Лебеля было теперь подкреплено возросшим уважением за его проницательность и предвидение.

Некоторым облегчением Марку-Антуану было то, что проблема, связанная с виконтессой, решилась ходом событий. Во-первых, разоблачать ее сейчас было бы в конечном счете опрометчиво ввиду подозрения, которое уже пало на него в деле Терци. Во-вторых, предпочтительнее было оставить ее на свободе, потому что, подконтрольная ему, ее деятельность являлась каналом информации.

С началом лета равнодушие венецианских правых к обеим воюющим сторонам стало более заметным. Манин все-таки обуздал раздраженное общественное мнение известием о том, что свежая австрийская армия под командованием генерала Уормсера вот-вот обрушится на Италию. Она пришла в конце июля и, скатившись со склонов горы Балдо, нанесла французам поражение. После этого вера в Империю возросла и Венеция предалась веселью даже несмотря на то, что в середине августа Уормсер, потерпев поражение, в беспорядке отступал к Тиролю. Колеблющиеся говорили об австрийских победах на Рейне и о стойкой обороне Мантуи, не без основания утверждая, что Бонапарт скован ее упорством.

Таким образом, за исключением временных страхов и временных подъемов, жизнь в сладострастной Венеции текла обычным порядком, и Марку-Антуану в этом отводилась роль, немногим отличающаяся от взятой им на себя роли английского бездельника.

За эти месяцы его единственное действие в интересах дела, которому он служил, было связано с еще одним разоблачением. Он выпытал у Лальманта, что был найден преемник в деле Терци, который вновь составлял карту каналов. Когда Марк-Антуан попытался узнать что-нибудь о личности этого преемника, Лальмант покачал головой:

— Позвольте мне сохранить это в тайне. Если произойдет несчастье, я не смогу вновь совершить глупость, заподозрив вас в неосторожности.

Несчастье не заставило себя ждать. Государственные инквизиторы, в связи с информацией, сообщенной Марком-Антуаном через графа Пиццамано, поручили Стражам Ночи, как называли очную полицию Венеции, поддерживать пристальное наблюдение за всеми лодками, которые рыбачили в непригодных для ого водах между Венецией и материком, и старательно выследить и поймать злоумышленников. После недель терпеливой длительной работы Стражи Ночи, наконец, смогли выследить такую лодку. После операций, которые по-видимому имели противозаконную цель, это судно имело обыкновение отправляться к дому на Гиудессе. Человека, с которым общались лодочники, — благородного по происхождению, но с низким материальным положением, — звали Сатрони.

В это время не только Сатрони был взят по приказу инквизиторов — и удавлен по приговору, как и Терци — но и два лодочника были также пойманы и осуждены разделить его участь. Для Лальманта это печальное событие явилось доказательством опрометчивости его прежних подозрений в адрес Лебеля.

Глава XV. АЛЬТЕРНАТИВА

Марк-Антуан заполнил свой долгий вынужденный досуг развлечениями, которые царили в Венеции даже в те дни. Его видели в театрах и казино, частенько в сопровождении Вендрамина, который по-прежнему брал у него взаймы крупные суммы, когда он появлялся в его поле зрения.

Он был источником определенного беспокойства для Вендрамина, который не мог избавиться от ощущения, что между Марком-Антуаном и Изоттой существовало некое взаимопонимание. Марк-Антуан с чрезмерным постоянством бывал в доме Пиццамано, чтобы покой был на душе у Вендрамина, ничего не знавшего о его политической деятельности. Марк-Антуан непременно участвовал в поездках по воде на Маламокко и в редких к Доменико в форм Сан-Андреа. А как-то в сентябре, когда несколько английских военных кораблей стояли на рейде порта Лидо, Марк-Антуан взял Изоту и ее мать с собой навестить капитана, который, оказывается, был его другом.

Кроме того, он часто встречался Вендрамину в апартаментах виконтессы де Сол в доме Гаццолы. Это тоже становилось тревожным уже потому, что Марк-Антуан, полностью осведомленный теперь о связи Вендрамина с виконтессой, мог быть заинтересован в том, чтобы рассказать это Изотте. У Вендрамина было достаточно оснований опасаться его влияния на намерение венецианской девушки из патрицианской семьи, которая была столь уединенной и столь оберегаемой ее близкими от сведений о грязных сторонах этого мира.

Он очень тщательно рассчитывал свои карты в отношениях с Изоттой. Он поддерживал вид строгости и воздержанности, чтобы соответствовать понятиям ее девичьей души. Он старался, чтобы Пиццамано никогда не слышали даже имени виконтессы де Сол — понятно, насколько различались общественные миры, в которых они обитали. Общество Изотты было весьма ограниченным, и она не знала изнанку казино. Впрочем, как и ее родители и Доменико, который вот уже несколько месяцев отсутствовал по долгу службы.

Но страх того, что ему могут изменить с человеком, чье соперничество он ощущал так явственно, заставлял его предпринимать меры, чтобы довести дело до завершения.

С этими намерениями пришел он однажды в дом к Пиццамано. Портье сообщил ему, что его превосходительство граф наверху, а мадонна Изотта — в саду. Под влиянием естественного инстинкта влюбленный выбрал сад.

Там он нашел не только Изотту, но и прогуливающегося с ней Марка-Антуана.

Ревности свойственно находить себе подтверждение в каждом сопутствующем обстоятельстве. Небо было серым, осенний день пошел на убыль, и Вендрамину должно было показаться неестественным, что эти двое предпочли прогулку на воздухе; он должен был увидеть в этом очевидность непреодолимого желания уединиться вдвоем, избавиться от сковывающего надзора в стенах дома; забывая о том, что Марк-Антуан слыл старым знакомым семьи Пиццамано, он должен был увидеть в этом нарушение приличий.

В меньшей степени это могло поставить в затруднительное положение саму Изотту. Она вышла срезать несколько роз, которые задержались с цветением под прикрытием стены из высоких подрезанных самшитов. Марк-Антуан, заметив ее сверху, ускользнул, оставив графа и графиню за беседой с Доменико, которому выпало в тот день быть в отпуске.

Она приветствовала его взглядом столь робким, что, казалось, он был полон испуга. Они скованно поговорили о розах, о саде, о благоухании вербены, распустившейся повсюду, об угасшем лете и о прочих вещах, далеких от того, что было на душе у каждого. Держа букет белых и красных роз в руке, защищенной грубой перчаткой, она повернулась, чтобы вернуться в дом.

— Что за спешка, Изотта? — упрекнул он ее.

Она встретила его взгляд с той безмятежностью, в которой она была воспитана и которую она вновь обрела к этому времени.

— Это доброе намерение, Марк.

— Доброе? Сторониться меня? Когда мне редко, так чрезвычайно редко выпадает миг с вами?

— Сколько же нам еще беречь ненужную душевную боль? Видите! Вы вынуждаете меня произносить вещи, которые я никогда не сказала бы. Мы должны оставить это среди наших воспоминаний. Нет сил продолжать.

— Если бы у вас было хоть немного надежды, — вздохнул он.

— Чтобы увеличился мой, и без того предельный, страх? — улыбнулась она.

Он избрал новое направление.

— Как вы полагаете, почему я задерживаюсь в Венеции? В том деле, ради которого я сюда приехал, я сделал все, что мог. Собственно говоря, я ничего не достиг, да и достигать было нечего. У меня нет иллюзий на этот счет. Устоит Венеция или падет — сегодня уже зависит не от действий ее правительства, а от того, кто — французы или австрийцы — одолеют в борьбе. Поэтому мне кажется, что у Вендрамина мало оснований быть вознагражденным за службу, которую ему никогда не удастся исполнить.

Она с грустью покачала головой.

— Пустое, Марк. Он по-прежнему будет требовать выполнения обещания, не подлежащего отказу из соображений чести.

— Но обещание было сделкой. Я знаю, что и Доменико понимает это. Если Вендрамину не представится возможность выполнить свою часть, сделка разрушится. В конце концов, так это мне и представляется, и поэтому я остаюсь в Венеции и жду. Я сохраняю свои надежды. В последние дни вы такая бледная и поникшая, — его голос дрогнул от невыразимой нежности, охватившей его. — Еще не пришло время отчаяния, дорогая. Я искал случай сказать вам это — сказать вам, что я не бездействую, что я жду и наблюдаю. И это вызвано не только делом монархии, тайным агентом которой я являюсь.

Этот намек на действия остро взволновал ее. Ее рука неожиданно сжала его руку.

— Что вы делаете? Что вы можете сделать? Скажите мне. Уловил ли он в ее голосе трепет надежды, которая, по ее утверждению, умерла? Его рука ответила на ее пожатие.

— Я не могу сказать вам больше того, что уже сказано, дорогая. Но я горячо прошу вас не считать напрасной борьбу, которая еще не завершена.

В этот момент Вендрамин и наткнулся на них, такими их и застал: неотрывно смотрящими в глаза друг другу, сплетая руки, а холодную и величественную Изотту — вспыхнувшей в таком волнении, какого ему, несомненно, никогда не удавалось пробудить в ней.

Он сдержал свои эмоции. У него хватило здравого смысла понять, что здесь он не мог устроить скандал, как в салоне виконтессы. Изотта, перед которой он робел — и это придется терпеть, пока он не женится на ней, — не была человеком, по отношению к которому позволителен какой бы то ни было сарказм или косвенный намек. Поэтому он подавил гнев и страх и настроился по обыкновению доброжелательно.

— В саду хозяйничают осенние ветры! Разве это благоразумно? Нашему другу Марку это может не представлять опасности. Студеный климат его родной страны закалил его. Но для вас, моя дорогая Изотта! О чем думает ваша мать, что позволяет вам это?

Такими заботливыми упреками он поторопил их в дом: очень радостный внешне, но раздраженный в глубине души. А если беда, которой он опасался, уже случилась? А если этот подлый англичанин рассказал ей о его отношениях с француженкой? Его беспокойные глаза исподволь присматривались к ней, пока он говорил, и находили ее сверх обыкновения отчужденной и холодной.

Он принял решение. Должен быть положен конец этой неопределенности.

А поэтому он на сей раз дождался ухода Марка-Антуана и попросил графа побеседовать с ним наедине. Граф провел его в маленькую комнату, в которой он хранил свои архивы и текущие дела, и жестом пригласил с собою Доменико. Вендрамин предпочел бы остаться совершенно наедине с графом и напомнил ему, что просил именно об этом.

Но граф засмеялся:

— Что? И возложить на меня заботу повторять, что бы это ни было, для Доменико? Чепуха! У меня нет секретов от сына — ни семейных, ни политических. Пойдемте.

Закрыв дверь, отец и сын сели в этой слегка затхлой маленькой комнате: старший Пиццамано — сухопарый, властный, еще дружески настроенный; младший — очень элегантный в своем отлично сшитом мундире с желтыми кантами и плотным военным шарфом. Вид его был настороженный; он был полон того холодного достоинства, которое Вендрамину так неприятно напоминало сестру Доменико.

Несмотря на то, что Вендрамин обдумал начало, он чувствовал себя неловко.

Он взял предложенный стул и сел после приглашения графа. Но, едва начав говорить, он встал и продолжал, расхаживая по комнате, сосредоточив взгляд на рисунке паркетного пола.

Он упомянул о своем горячем патриотизме и, особенно, об энергии, проявленной им при борьбе за голоса упорствующих барнаботти, в результате чего теперь он поставил их под свой контроль и смог направить их в консервативное русло с тем замечательным эффектом, который проявился на последнем собрании Большого Совета, имевшем важное значение. Он поставил исключительно себе в заслугу, что его требования были приняты.

— Милый мой мальчик, — утешил его граф, ибо его утверждения становились абсурдными, — разве есть необходимость доказывать с таким пылом то, о чем мы уже знаем? Несомненно и то, что мы никогда не скупились на похвалы вашим усилиям или на восхищение вашим патриотическим настроем и мастерством.

— Нет! Не в этом моя жалоба, — сказал Вендрамин.

— Ах! У него жалоба…

Это было сдержанное восклицание Доменико. Граф взглядом остановил сына.

— Позвольте нам выслушать ее, Леонардо.

— Похвала и восхищение, милорд, — всего лишь слова. О, я не сомневаюсь в их искренности. Но слова — они остаются словами и не приносят пользы человеку. Вы хорошо знаете, что у меня есть определенные устремления, которые вы поддерживаете… Определенные очень дорогие мне надежды, на исполнение которых… словом, было бы слабым комплиментом, если бы я не был естественно нетерпеливым.

Граф, откинувшись в кресле, нога на ногу, любезно улыбнулся. Возможно, остановившись на этом, Вендрамин лучше бы послужил своим целям. Но ему надо было выговориться. Его недавние политические труды дали ему почувствовать свои риторические способности.

— Далее, — продолжил он, — я должен признать, что брак есть род контракта, в котором каждая сторона должна нечто предъявить. Как вам хорошо известно, милорд, я беден; так что я не могу предложить Изотте приличествующие дары. Но я, в конце концов, богат могуществом на службе своей страны; богат достаточно, чтобы быть достойным вашего расположения, и это вполне компенсирует то, чего недостает в другом отношении. Если бы не очевидность этого моего неявного богатства, предложенного в торжественном соглашении, у меня не возникло бы безрассудство… предстать перед вами с… с этой жалобой, — здесь он замялся, а затем продолжил решительно. — Но это подкреплено моими действиями, плоды которых уже возложены на алтарь нашей страны.

Он принял величественную позу, откинув светловолосую голову и прижав руку к сердцу.

Доменико кисло улыбнулся. Но граф остался милостив.

— Да, да. Вы проповедуете уже обращенным. Дальше!

Эта легкая капитуляция, казалось, вырвала почву из-под ног сэра Леонардо. Чтобы ощутить результат, ему необходимо было какое-то противодействие, которое он мог бы преодолеть. Отсутствие препятствия обескураживало его.

— Итак, — сказал он, — если это ясно и если вы, милорд, так великодушно соглашаетесь с тем, что моя часть контракта выполнена, вы не будете — я уверен, что вы не сможете — противиться моему требованию выполнить вашу часть.

Доменико напугал как отца, так и сэра Леонардо вопросом, взорвавшим паузу:

— Вы произнесли «требование», сэр?

Горделивая поза Вендрамина утратила некую долю величественности. Но, обидевшись, он не дал заставить себя замолчать.

— Требование. Да. Естественное, нетерпеливое требование, — защищая свое достоинство, он позволил себе сделать уступку. — Слово, может быть, не самое удачное, не лучшим образом подобранное, чтобы выразить то, что у меня на сердце. Однако…

— О, слово подобрано превосходно, — сказал Доменико. — Самое подходящее.

Граф повернул голову, чтобы взглянуть на сына. Он был немного озадачен. Доменико объяснился:

— Вы очень искренне сказали, Леонардо, что ваша помолвка с моей сестрой явилась особым видом контракта. Следовательно, если одна сторона контракта выполнила свои обязательства по нему, она вправе требовать выполнения от другой стороны. Так что не надо нам играть словами, столь точно выражающими суть ситуации.

Вендрамин чувствовал что-то угрожающее за этой шелковисто мягкой внешностью фразы. Так и случилось. Доменико обратился к графу:

— Что стоит принять во внимание, отец, так это собственно факты; можно ли оценивать сделанное им так, как он утверждает?

В своей доброте граф поднял брови и терпеливо улыбнулся сыну:

— Разве есть сомнения, Доменико?

— Я не уверен, что их нет. Но решать вам, милорд. Как видите, Леонардо весьма достойно расценил эту помолвку как выгодную сделку, и…

Вендрамин с негодованием перебил его:

— Сделка, сэр! Я не употреблял столь отвратительного слова Я говорил о контракте. Вполне пристойный термин.

— Разве контракт не подразумевает сделку? Разве контракт — это не официальная сделка?

— Вы искажаете слова. Я имел в виду…

— Мне ясно, что вы имели в виду, когда требовали выполнения нашей части как должного в ответ на выполнение вашей.

Вендрамин безо всякой любви посмотрел на своего будущего шурина. Яд своего ответа он постарался завуалировать смехом:

— Клянусь, Доменико, быть вам адвокатом.

Граф скинул ногу с ноги и, подавшись вперед, вмешался в разговор.

— Но что это за беспокойство о словах? Какая разница? Доменико твердо стоял на своем, ибо в этом сражении он боролся за свою сестру.

— Как вы полагаете, милорд, что случилось бы, если бы Леонардо был инертен в деле помолвки и не добился усиления своего влияния на своих последователей-барнаботти?

— Сэр, это слишком, — запротестовал Вендрамин. — Вы не имеете права оскорблять меня подобным предположением.

— Зачем воспринимать как оскорбление? Мы имеем дело с заключенной сделкой. Сделкой, в которой ваша часть не может считаться выполненной, пока мы не достигли конца этой печальной борьбы.

Вендрамин кисло улыбнулся.

— Слава богу, сэр, что отец ваш не разделяет ваших предвзятых и оскорбительных взглядов.

Это побудило графа вступиться за сына.

— Они не оскорбительны, Леонардо. Вы должны согласиться, что, кроме всего прочего, интересы патриотизма, конечно, требуют полнейших гарантий. Если бы вопрос был только в наших личных интересах, я бы мог быть снисходительным. Но затронуты интересы Венеции, а они требуют, чтобы мы увидели полное завершение ваших действий, прежде чем мы вознаградим их.

Гнев подтолкнул Вендрамина к полнейшему безрассудству.

— Вы хотите гарантий? Почему я не требую гарантий от вас? Гарантий того, что не напрасно направляю я мнение барнаботти в консервативное русло?

Подавшись вперед, упершись локтями в колени, граф искоса взглянул на высокую внушительную фигуру Вендрамина.

— Не считаете ли вы, что могли бы поступить иначе? — спросил он.

Вне себя от гнева, Вендрамин быстро ответил:

— Не могу ли я? Я могу позволить им идти их собственным — якобинским — курсом. Почему бы нет, если у меня нет гарантий, что данное мне обещание будет сдержано?

Доменико поднялся, скривив в усмешке губы.

— Это ваш патриотизм? Это все, что Венеция значит для вас — того, кто возмущался только что словом «сделка»? Что вы за человек, Вендрамин?

Вендрамин почувствовал, что попал в западню, и теперь, подобно пойманному зверю, вертелся и изворачивался в попытках выпутаться.

— Вы вновь неверно поняли. Умышленно! О, боже! Как можно извращать мои слова, Доменико, коли вы приводите меня в неистовство своей оппозицией?

— Эти слова — не извращенные, а самые разоблачительные.

— Но они не выражают моего мнения.

— Молю бога, чтобы не выражали, — сказал граф столь же холодный и непреклонный теперь, сколь миролюбивым был до сих пор.

— Не выражают, милорд! Не выражают. Возможно ли это? Я был так возбужден, что говорил, не обдумывая подтекста сказанного. Перед богом клянусь, что дал бы содрать с себя кожу ради Венеции, как это сделал Бригадин в Фамагосте. Мне были высказаны упреки за необдуманные слова, не выражающие моих намерений. В мои намерения входило лишь просить вас… просить вас обдумать, не достаточно ли говорит уже сделанное мною о моем усердии… не достаточно ли, чтобы дать мне право обладать величайшим счастьем, величайшим блаженством, к которому, как вы знаете, я стремлюсь.

Доменико ответил бы, но его остановил отец. Граф говорил спокойно, вежливо, но с подчеркнутой сдержанностью.

— Если бы вы ограничились просьбой, Леонардо, я счел бы трудным противоречить вам. Но употребленные вами выражения…

— Я уже сказал, сэр, что они не выражают моих намерений. Клянусь, что это так!

— Если бы я не поверил вам, с этой ночи вам было бы отказано в приеме. Но произнесенные слова поколебали мою веру в вас, и какой-то след от них все равно останется. Достаточно убедить меня, что ваш брак с Изоттой положит конец этой трудной борьбе, в которую мы втянуты. Я обязан сделать это как ради Венеции, так и ради себя.

У Вендрамина была причина злиться, ибо его собственная глупость и хитрость Доменико, о неприязни к себе которого он знал, привели его к поражению. Но, в конце концов, он был не в худшем положении, чем до этой попытки. Оставалось лишь подобающим способом удалиться. Он склонил голову.

— Конечно, я заслужил это и должен принять ваше решение, господин граф. Я представлю компенсацию за преждевременность моего нынешнего заявления по поводу отсрочки. Надеюсь, что заслужу определенное доверие в ваших глазах.

Граф подошел к нему и положил руку ему на плечо.

— Забудем все это, Леонардо. Пожалуй, я вас понимаю. Мы забудем это.

Но после ухода Вендрамина граф Пиццамано вовсе не выглядел забывшим. Вернувшись к своему креслу, он сел, охваченный мрачными раздумьями. Некоторое время Доменико молча наблюдал за ним. Затем офицер сказал:

— Я надеюсь, что теперь вы понимаете, сэр, за какого мошенника вы выдаете свою дочь.

В тоне графа сквозила усталость.

— Я считал, что все недостатки, которые я за ним знаю, компенсируются ревностным патриотизмом. Но вы принудили его к выражениям, разоблачившим его патриотизм, как притворный — как позу, ради выгоды принятую человеком без веры и без совести. О, да, Доменико, я понял. Но, как я сказал ему, я обязан забыть об этом. Он угрожал нам. Его извинения ничего не значат. Я не безумец. Он показал, что, если я расторгну его помолвку с Изоттой, он перейдет со своими отвратительными барнаботти к уже непомерно увеличившемуся отряду обструкционистов, франкофилов и якобинцев. Как и вы, Доменико, я знаю, что, если это случится, с таким слабовольным человеком, как Людовико Манин, в должности Дожа, судьба Самой Светлой Республики будет предрешена. Даже если Бонапарт будет разбит или пощадит нас, мы последуем путем Режжио и Модены. Наши традиции будут уничтожены, наша честь опорочена и все, что составляло славу Венеции, будет сметено. Появится демократическое правительство и Дерево Свободы будет установлено на площади Св. Марка. Такова альтернатива, которую этот негодяй предлагает нам. И мы не можем не страшиться этой альтернативы.

Глава XVI. ГЛАЗ ДРАКОНА

Посрамленный Вендрамин все последующие дни появлялся в доме Пиццамано: Вендрамин во власянице и пепле, выказывая смирение, чтобы возвратить ту благосклонность, которую оказывали ему прежде. Ему помогало то, что по велению воинского долга Доменико отсутствовал. Франческо Пиццамано, по природе своего философского склада ума, склонен был приукрашивать неизбежное. В его поведении не было и намека на ту неприятную тягостную сцену. Но, в то же время, теперь он проявлял холод учтивости в отношениях с Вендрамином. Чувствуя это, Вендрамин не мог быть совершенно успокоенным. Но это была наименьшая из его тревог. Финансовые трудности, которые он надеялся преодолеть при скорой женитьбе, становились с каждым днем все более гнетущими. Виконтесса, до сей поры столь великодушная, проявила растущее нежелание развязывать ремешки своего кошелька. Тревоги, увеличивавшиеся из-за отсрочки, усиливались в мыслях Вендрамина его постоянным опасением соперничества со стороны Марка-Антуана. А затем, совершенно неожиданно, ему стала очевидной не только реальность этого соперничества, но и то, что оно заходит так далеко, как он не мог и подозревать.

Однажды вечером случилось так, что Изотта по просьбе отца, играла для них арию Пайсиэлло, и сэр Леонардо пересек комнату и подошел к клавесину, чтобы оказать ей маленькую услугу: перевернуть лист, с которого она играла.

Встав сзади и склонившись над ней, Вендрамин непроизвольно поддался притягательной силе богатой массы ее черных волос. Тающий, неуловимый аромат, который распространялся от них, очаровывал его. Глазом знатока он оценил восхитительную колонну ее шеи и плавные плечи, что белее кружевной пены, из которой они выплывали. Он осознал и иную выгоду, кроме богатства и положения, извлекаемую им из получения ее в жены. По сравнению с красотой столь царственной, фарфоровая изящность виконтессы де Сол становилась обыденной и банальной.

Его мечтания наяву были прерваны, когда Изотта остановилась, ожидая, когда он перевернет лист с нотами. Наклонившись вперед, чтобы сделать это, он глазами наткнулся на веер, который она положила на крышку клавесина. Он много раз видел его у нее в руках или подвешенным к пояску; но никогда прежде у него не было случая убедиться в красоте искусной работы. Нижняя половинка рукоятки веера была из золота, с тонко выгравированной — по-видимому китайским мастером — фигуркой дракона. На хвосте у него были мелкие изумруды, а в ноздрях — мелкие рубины. Но глаз дракона отсутствовал: непропорционально широкое глазное углубление было пусто.

Из праздного любопытства он взял веер и повернул его. Вид с другой стороны был тот же и идентично украшен камнями, но глаз дракона был на месте — нелепо выпуклый кабошон сапфира.

Он вновь перевернул веер и ладони его стали влажными.

В его памяти всплыла картина: застигнутая врасплох дама в объятиях Марка-Антуана и ее последовавшее стремительное бегство из комнаты мистера Мелвила под прикрытием маски. Видение было вызвано отсутствием глаза у дракона. Точно такой же кабошон сапфира был теперь в его владении, и, при необходимости предъявить ей обвинение, он мог вставить его в это пустующее углубление.

Пока ее искусные изящные пальцы извлекали мелодии Пайсиэлло из клавесина, он стоял вплотную позади нее с бушующим пеклом в душе. Глаза, что совсем недавно излучали нежность и любовь при взгляде на нее, теперь жгли ненавистью. В этой утонченной светской даме, столь желанной, непорочной и неприступной, они видели законченную лицемерку, распутницу. И он, несчастный глупец, при всем его хваленом опыте по части женщин, был так легко введен в заблуждение ложной стыдливостью ее внешнего вида.

Он разъярился еще больше, когда тут же понял, что он не может призвать ее к ответу за распутство, не разрушив при этом окончательно все жизненные перспективы, которые уже оказались под угрозой. Он был чудовищно оскорблен и обманут. Она согласилась взять его в мужья, ибо его поддержка могла пригодиться намерениям Пиццамано. Но вероломная негодница благородной внешностью и монашеской сдержанностью обманывала его, заранее имея любовника.

Просто чудо, что он почувствовал существование связи между Мелвилом и этой распутницей, этой холодной штучкой, которую будущему ее мужу никогда нельзя будет оставить ни на мгновение одну, чтобы не допустить нарушение приличий. Он видел этот обман, но должен был подчиниться, притворяясь, будто ничего не замечает. Для темпераментного человека эта ситуация была невыносимой.

Но если он не посмел заявить об этом, то, по крайней мере, он мог отомстить Мелвилу. Это несколько удовлетворит его чувство собственного достоинства. Это не только положит конец бесчестию, которому он подвергается, но и позволит избежать другой опасности, которую он предчувствовал. Поняв это, он настолько восстановил самообладание, что ничем не выдал своих черных мыслей.

Удобный случай подвернулся ему двумя днями позже в казино дель Леоне, где — еще один повод для недовольства — он застал Мелвила в обществе виконтессы.

Вендрамин пришел в сопровождении молодого человека по имени Нани — племянника проведитора Лагуны — и без церемоний направился к маленькой группе, где был Марк-Антуан. При его приближении один или два человека покинули эту группу. Общество Вендрамина отнюдь не было тем обществом, которого горячо добивались бы все венецианские джентльмены. Молодой Балби и майор Андреа Санфермо, у которых с Марком-Антуаном за несколько месяцев возникла определенная взаимная привязанность, если не настоящая дружба, остались, хотя и напустили на себя чопорный вид.

Вендрамин обратился ко всем с сердечным приветствием и склонился поцеловать руку сидевшей виконтессе.

Когда он выпрямился, его улыбающиеся глаза встретились с глазами Марка-Антуана.

— А, месье англичанин! Вы тоже здесь. По-прежнему задерживаетесь в Венеции? Вы грозите стать постоянным поселенцем.

— Очарование Венеции — более чем достаточное тому оправдание. Но мне не нравится слово «грозит». Я не представляю угрозы, сэр Леонардо.

— Это же не всерьез. Нет, — сказал Вендрамин тоном, который заставил присутствующих насторожиться. — И я могу понять, какие могущественные чары накладывает наше очарование на человека, привыкшего к варварству северной страны.

То был вызов. Но Марк-Антуан, озадаченный, продолжал простодушно улыбаться.

— Увы, да! Мы там варвары. Поэтому мы приезжаем в Венецию совершенствовать наши манеры, учиться изящности осанки, учтивости в речах…

Майор Санфермо откровенно рассмеялся этому ловкому выпаду, и некоторые засмеялись вслед за ним, надеясь этим кончить дело.

— Следовательно, вы приехали, чтобы добиться невозможного: вырастить инжир на чертополохе.

Марк-Антуан уже не сомневался в намерениях Вендрамина, но не мог понять причины этого. Внешне спокойный, он уклонился от встревоженного, предостерегающего взгляда Санфермо.

— Вы судите нас строго, сэр Леонардо. По-видимому, вы знали немногих англичан.

— Сколько угодно. Я знаю вас.

— Понятно. По-видимому, для вас ex uno omnes[62], — ни тон, ни вид не могли быть более дружелюбными. — Но нет оснований полагать, что недостатки, характерные для одного недостойного англичанина, свойственны всем его соотечественникам. Даже если бы вы были единственным встреченным мною венецианцем, я не решился бы утверждать, что все венецианцы грубы и невоспитанны, бестолковы и вульгарны.

Воцарилось абсолютное молчание. Вендрамин побелел, вид его стал угрожающим. Он небрежно отбросил руку виконтессы, в смятении вскочившей со скамьи.

— Думаю, этого достаточно. Нельзя ожидать, что я и дальше буду терпеть. Мой друг, мессер Нани, будет иметь честь ждать вас у ваших апартаментов.

Марк-Антуан стоял с видом наивного удивления.

— С какой целью?

Вокруг уже стоял гул голосов, ибо теперь большинство присутствующих в гостиной были привлечены их ссорой. Виконтесса просила Санфермо вмешаться, заклинала Нани не придавать значения словам его друга.

Тогда Вендрамин, оттесненный назад окружавшими, вновь заставил себя услышать.

— Вы спрашиваете, с какой целью? Я полагаю, даже в Англии кое-что известно об удовлетворении между благородными людьми.

— Понимаю. Понимаю, — сказал Марк-Антуан с видом человека, наконец-то проникшегося пониманием. — Простите мою несообразительность. Это происходит из-за различия в наших правилах. Я не знаю, чем мог вызвать такую провокацию. Но я знаю, что есть определенные обстоятельства, которые, как мне кажется, делают невозможной встречу между нами из соображений чести. Она была бы совершенно невозможной в варварской Англии. И даже теперь я едва могу поверить, что в Венеции так выплачивают свои долги.

— Выплачивают долги? Что за чертовщина?

— Быть может, я неясно выразился?

Он по-прежнему был образцом учтивости и абсолютного спокойствия. Небрежно он сбил щелчком пылинку с кружева. Но под покровом этой безмятежности клокотала ярость. Было слишком много причин, которые не позволяли ему самому спровоцировать Вендрамина. Но если глупец сам лезет на рожон, то получит сполна. Марк-Антуан ни в чем его не пощадит. Он сотрет его в пыль, сорвет замечательные одежды с плеч этого мерзавца и разоблачит скрытое под ними зло.

— Тогда я должен объяснить. В последние три месяца, Вендрамин, вы занимали у меня различные суммы, составившие в итоге более тысячи дукатов. Меня не устраивает, что вы аннулируете долги, убив меня. Так же, как не устраивает и потерять свои деньги, если я убью вас. Человек чести не принуждал бы меня излагать это дело столь откровенно.

Лицо Вендрамина стало свинцово-серым. То был бесчестный, трусливый удар, которого он не ожидал.

Он пытался освободиться от Нани и виконтессы, которые удерживали его, как вдруг услышал взволнованное восклицание майора Санфермо:

— Ей-богу, вы правы! Человек чести так не поступил бы.

— Сейчас у меня дело к этому англичанину, майор Санфермо. Он — трус, прикрывающийся своими дукатами.

Но Марк-Антуан уж более не заботился о прикрытии. Его намерение было выполнено. Теперь Вендрамина окружали лишь презрительные взгляды и враждебное ворчание.

— О! Если вы ставите под сомнение мою храбрость, то это уже совсем другое дело. Независимо от дукатов, — он поклонился Нани. — Я буду иметь честь ожидать вас, сэр.

Но даже единственный проблеск удовлетворения, вспыхнувший было в глазах Вендрамина, угас от неожиданного ответа Нани:

— Я не выполняю поручений мессера Вендрамина.

— Как и ни один другой венецианский джентльмен, — добавил майор Санфермо.

Вендрамин огляделся, сбитый с толку и взбешенный, везде встречая осуждающие взоры. Теперь он полностью осознал, как обошелся с ним Мелвил. С минуту он стоял, потрясенный. Затем он вновь обрел самообладание и находчивость.

— Вы слишком поспешны на заключения и осуждения. В самом деле, столь же поспешны, как и мистер Мелвил. Это пришло на ум не вам, а мистеру Мелвилу, что человек чести должен ликвидировать долги до встречи с кредитором. Вы вынуждаете меня заявить вам, что ему будет выплачено все до последнего дуката, прежде, чем мы встретимся.

— Вы неопределенно откладываете встречу, — усмехнулся Балби.

Вендрамин резко обернулся к нему.

— Ваша ирония пропадает впустую, Балби. Я рассчитываю встретиться с мистером Мелвилом завтра, самое позднее — послезавтра. И мне не нужен джентльмен, чтобы он выполнил мое поручение. Не буду затруднять никого из вас.

Он повернулся на каблуках и вышел, более обычного вихляя бедрами при походке.

Марк-Антуан мягко рассмеялся.

— В конце концов, последнее слово осталось за ним.

Мужчины и женщины обступили его, осуждая Вендрамина. Один из мужчин из желания продемонстрировать венецианский характер предложил мистеру Мелвилу свои услуги в том, что могло последовать.

Виконтесса, явно встревоженная, держалась возле этой маленькой группки. Сначала она сделала было движение догнать Вендрамина. Но, поразмыслив, она вернулась обратно; и в ее глазах Марк-Антуан мог прочесть страстное желание, с которым она ждала возможности перемолвиться с ним.

Когда через некоторое время он выходил, она выбрала момент и попросила его проводить ее до гондолы, которая ожидала у ступеней Пьяцетты.

Когда они вышли под аркады площади, она с силой вцепилась в его руку. На ней была маска и вуаль, ибо теперь был октябрь, начиная с которого и до великого поста маска была обычным явлением для Венеции, потому что дама высокого положения едва ли показалась бы с неприкрытым лицом вне дома.

— Что вы сделали, месье? — причитала она. — Что вы сделали?

— Я мог бы ответить лучше, если бы знал, о ком из нас вы заботитесь?

— Я забочусь об обоих.

— Ну, успокойтесь. Мы не оба умрем.

— О, ради бога, не смейтесь над этим! Вы не должны встретиться на дуэли.

— Вы заставите его извиниться?

— Если необходимо, я постараюсь.

— Есть более очевидный путь, — сказал Марк-Антуан.

Они пересекали площадь уже в сумерках. Свет мерцал из лавок под Прокурациями. Цветные стекла мозаики на соборе Св. Марка сияли впереди, словно колоссальные драгоценные камни, а в воздухе плыл мерный звон колоколов, ибо был канун дня Св. Теодора.

— Есть условие, задерживающее эту дуэль. Сначала он должен заплатить мне тысячу дукатов. Если он придет занимать деньги у вас, откажите ему, и это устроит дело.

От удивления у нее перехватило дыхание.

— Почему… Почему вы полагаете, что он придет за деньгами ко мне?

— Ответ самый простой. Потому что ему больше некуда пойти. Больше никто — простите меня — не будет так глуп, чтобы давать ему взаймы.

Она задумалась.

— Вы сообразительны. Сообразительны и проницательны, — немного нервно засмеялась она, соглашаясь. — Обещаете ли вы мне, что если он не заплатит вам, то вы не встретитесь с ним?

— Клянусь в этом.

Казалось, она задышала свободнее. Со своей стороны, она поклялась, что Вендрамин не получит от нее ни цехина.

В соответствии с клятвой она и действовала, когда, придя домой, она застала поджидающего ее Вендрамина.

Ее отказ поразил его. Утверждение о том, что она не может достать денег, даже половину этой суммы, вызвало у него вспышку ярости. Он указал на нитку жемчуга на ее шее, на бриллианты, сверкающие на ее ленте. Она считает, что эти безделушки дороже его чести?

Это вызвало ответное возмущение с ее стороны. Неужели она должна раздеваться догола, чтобы он мог приодеться? Сколько денег он взял у нее за последние шесть месяцев? Известно ли ему, что он занял более пяти тысяч дукатов? Если он отрицает или сомневается в этом, она может принести ему чеки, отмеченные банком Виванти; и все они имеют его подпись — доказательство того, что он получил эти деньги.

Он уныло взглянул на нее.

— Если вы не поможете мне, Анна, то, ради бога, скажите, что же мне делать?

Он в отчаянии бросился на покрытую парчой кушетку. Она стояла над ним побелевшая, почти презирающая.

— Зачем вы дали выход своему озлоблению? Почему вы не подумали об этом, безумец, прежде чем намеренно затеяли с ним эту ссору?

Он не мог ей рассказать, чем он был так глубоко задет. Не в его интересах было пригвоздить к позорному столбу даму, на которой он собирался жениться. В конце концов, жалоба — не единственное, что может обеспечить расположение хозяйки.

— Мог ли я предположить, мог ли джентльмен предположить, что Мелвил откажется от дуэли, пока не будет уплачен долг? Только англичанин мог поступить так низко. Боже мой, Анна, я убью этого человека! — он поднялся, дрожа от ярости, пристально посмотрел на нее и резко привлек ее к себе. — У него с вами дело, из-за которого вы боитесь? Из-за этого вы и не ссужаете мне денег? Потому что хотите спасти этого пса?

Она вырвалась из его рук.

— О, вы — сумасшедший. Бог знает, почему я терплю вас.

Он вновь приблизился к ней, обхватил ее руками и прижал к себе.

— Вы терпите меня, потому что я вас люблю, Анна. Как я люблю вас, дорогая Анна! Дорогая моя Анна! Спасите меня еще раз. Я разорен, опозорен, обесчещен, если вы не придете мне на помощь. Вы не можете допустить, чтобы такое произошло с человеком, который поклоняется вам, который живет ради вас. Я дал вам столько доказательств моей любви, Анна!

— Вы забрали почти все, чем я обладала, — призналась она. — Вот почему вы видите меня теперь на грани моих ресурсов.

— Но есть ваш кузен — посол!

— Лальмант! — рассмеялась она невесело. — Если бы вы знали, какие сцены он мне устраивал потом за мои излишества! Мои излишества! Знал бы он правду… Сейчас я не смогу выжать из Лальманта ни одного дуката.

Он вернулся к разговору о ее драгоценностях и умолял, чтобы она позволила выручить за них деньги. Он заявил, что теперь уже скоро женится и тогда сможет выкупить безделушки и, вместе с ними, возместить все, что брал в долг.

Но ее не тронули его мольбы, даже когда слезы брызнули из его глаз. В конце концов, он выскочил из ее апартаментов, проклиная ее за жестокосердие Иезавели[63], так и не познавшей смысла любви.

Казалось, сама судьба против этой дуэли. Едва это неодолимое препятствие встало перед Вендрамином, как другое, и не менее прочное, выросло перед Марком-Антуаном.

Это случилось на следующий вечер — вечер праздника Св. Теодора — популярного праздника в Венеции, где этого святого почитали вторым после Св. Марка. Марк-Антуан сидел у себя в гостинице «Шпаги» и писал письма, когда, к его удивлению, перед ним неожиданно появился Доменико.

Маленькое происшествие в казино дель Леоне, вполне естественно, породило слухи, часть которых достигла и форта Сан-Андреа с одним из сослуживцев-офицеров Доменико. Этим, по словам молодого капитана, и объяснялся его приезд.

— Приятное свидетельство дружбы, — сказал Марк-Антуан. — Но у вас мало оснований выражать мне соболезнования.

— Вы говорите, Марк, будто исход не вызывает сомнений. Тут нечем гордиться.

Марк-Антуан пожал плечами.

— Когда мужчина связан обязательствами такого рода, какие на меня возложены в Венеции, и когда он знает, что его жизнь в любой момент может зависеть от его искусства владения оружием, он был бы безумцем, если бы не вел свои дела скрытно. Вы считаете меня безумцем, Доменико?

Доменико положил руку ему на плечо.

— Надеюсь, эта ссора была спровоцирована не вами. Я рассчитываю на это, но…

— Даю вам слово, что она была умышленно затеяна Вендрамином. К моему изумлению, он публично оскорбил меня.

— Именно такую историю я и слышал. Что же вы собираетесь делать?

— Не могу и думать о том, что эта встреча состоится. Я так связал Вендрамина, что дуэль невозможна, пока он не выплатит мне долг в тысячу дукатов, взятых им у меня взаймы. Представляется совершенно невозможным, чтобы ему удалось найти такую сумму.

— Надеюсь, вы окажетесь правы. Я искренне надеюсь на это. В душе, Марк, я могу желать, чтобы вы убили его. Но если это случится, мой отец никогда не простит вас. Вы умрете для нас, Марк. Против вас будет то, что вы убили единственный шанс, остающийся пока для нашего дела. Таково влияние, которое в определенных кругах приобрел этот негодяй. Бывали случаи… О, но что проку говорить об этом? Я не думаю, что мой отец питает излишние иллюзии в отношении Вендрамина. Однако, ради того, что Вендрамин может сделать для Венеции, нет жертвы, на которую для него отец не пошел бы.

— Включая Изотту, — сказал Марк-Антуан уныло. — Свою дочь и вашу сестру! Может ли дальше зайти фанатизм?

— Я пытался бороться с этим. Но тщетно. Мой отец свалил вину на меня. Он пристыдил меня за недостаток патриотизма.

— И еще, Доменико, скажу вам — у меня есть основания так считать — есть вероятность, что, в конце концов, этот пес предаст вас. Поэтому, если вы любите Изотту, тяните время. Откладывать и откладывать окончательное решение, пока мы не достигнем развязки.

Доменико взял его за плечо.

— Вам что-то известно против него?

— Мне неизвестно ничего, что говорило бы в его пользу. Ничего более.

— Нужно нечто большее, чтобы спасти Изотту.

— Я надеюсь добраться до этого. Но мне нужно время. Вот и все, что я могу сказать вам сейчас.

Доменико крепко пожал другу руку.

— Всегда рассчитывайте на меня, если я смогу что-либо сделать для вас. Ради Изотты.

— И ради меня, — сказал Марк-Антуан со своей задумчивой улыбкой.

Глава XVII. ВСТРЕЧА

Уверенность Марка-Антуана в том, что Вендрамин не сможет найти деньги, была неожиданно опровергнута уже на следующее утро.

В ранний час его уже ожидал полковник Андрович — средних лет офицер словенского полка, расквартированного у монастыря Сан-Джорджо. Полковник — невысокий поджарый мужчина, столь же крепкий телом, сколь резкий в манерах — положил на стол два увесистых мешочка. Проделав это, он щелкнул каблуками, с достоинством поклонился и заявил, что здесь — золото в количестве девятисот пятидесяти дукатов, составляющих долг мессера Леонардо Вендрамина.

Затем он заявил, что, как друг сэра Леонардо, он был бы счастлив услышать от мессера Мелвила, когда ему будет удобно доставить удовлетворение сэру Леонардо по поводу происшедшего между ними.

Вспомнив предупреждение Доменико, Мелвил с трудом сохранил внешнее спокойствие. Он, конечно же, предположил, что женщина, называющая себя виконтессой де Сол, в конце концов позволила себя уговорить и, охотно или нет, дала деньги.

Едва раздобыв необходимую сумму, Вендрамин нашел словенского офицера для выполнения своего поручения, о котором майор Андреа Санфермо сказал, что ни один джентльмен не возьмется за него для Вендрамина

Для Мелвила, несмотря на все его нежелание, не было нуги к отступлению.

Ему оставалось только принять уверения полковника Андровича, что участок земли позади школы верховой езды в ранний час будет подходящим местом для урегулирования их дела Когда Марк-Антуан согласился ожидать там на следующее утро в семь часов утра в сопровождении друга, полковник откланялся.

— Честь имею, — сказал Андрович. — Ваш покорный слуга мистер Мелвил.

На этом он вышел, поскрипывая высокими сапогами.

Позже, днем, встревоженный Марк-Антуан разыскивал майора Санфермо и застал его в игорной комнате казино дель Леоне. Он отвел майора в сторону.

— Вендрамин уплатил мне долг.

— Удивительно! Кого же он обчистил?

— Мы встречаемся завтра утром. Могу ли я рассчитывать на ваши услуги, Санфермо?

Санфермо церемонно поклонился:

— Глубоко тронут.

Его темные глаза посерьезнели.

— Этот Вендрамин, как все подлецы, что живут более или менее своими способностями, имеет репутацию фехтовальщика

— Полагаю, что я не помогу ему подтвердить эту репутацию, — сказал Марк-Антуан.

Той ночью он написал письмо Доменико Пиццамано:

«Я встречаюсь с Вендрамином завтра утром. Но не думайте, что я лгал Вам. Он уплатил деньги, и я не могу себе помочь. Я сделаю все, что смогу, но если произойдет несчастье, спасите Изотту от этого негодяя».

Он также написал письма матери и Изотте, которые с соответствующими инструкциями вручил Филиберу.

В том, что произошло утром, Вендрамин винил пасмурное небо и скользкую землю: утро было серое, ночью прошел небольшой дождь. Однако, то были лишь оправдания, призванные сохранить лицо. Свет был не только достаточным, но и выгодным, потому что не было слепящих бликов. И дерн на этой полоске земли, с ее единственным наводящим уныние платаном за длинным невысоким кирпичным зданием школы верховой езды, еще влажный, все-таки не был скользким.

Манера Марка-Антуана демонстрировала его величайшую подвижность, но ни Санфермо, ни Андрович, которые стояли настороже рядом, оба обученные в традициях итальянской школы, не могли одобрить его стиль. Санфермо был встревожен, а Андрович уверился в исходе. Ни один из них не придерживался высокого мнения о французской школе. Это происходило от того, что ни один из них еще не видел первоклассного исполнителя этого стиля. Выпрямленная рука в итальянской манере, хотя и очень ограничивает использование техники парирования ударов, из-за создания постоянной угрозы противнику казалась им более предпочтительной, к тому же, она требовала значительно меньших усилий, чем изогнутая рука французского способа, которая позволяла локтем защищать тело. Да и Марк-Антуан, которому еще никогда не противостоял итальянский фехтовальщик, сначала пришел в замешательство, наткнувшись на вытянутое и непреклонное острие, и не мог полностью проявить себя. Однако, он смог достаточно успешно проявить себя в отражении всякой попытки преодолеть его защиту. Некоторое время спустя, достаточно привыкнув к стилю противника и лучше приспособив свой собственный, он устроил поразившую присутствующих демонстрацию преимуществ французской школы. Ее замечательная гибкость, допускающая ложные маневры, и молниеносная быстрота этих маневров были невозможны для итальянской жесткости, которая ограничивала фехтовальщика в условиях активного обмена выпадами и парированиями. Непрерывно следующими атаками с использованием вращательных ложных финтов, Марк-Антуан через некоторое время уже оттеснил Вендрамина настолько, что это заставило секундантов пересмотреть свое мнение.

Венецианец разъярился, ибо раньше считал шутовством французскую классическую школу, которую использовал англичанин. В его понимании это не было фехтованием. Распалившись, он поклялся себе, что его не заставят плясать под этими атакующими выпадами. Он остановит следующий и одновременно нанесет свой удар, который положит конец комедии. Но, когда предоставилась возможность для его очередного выпада, этого выпада избежали легким наклоном, за которым последовал ответный укол, проведенный сбоку. Вендрамин стремительно изогнулся, чтобы отразить атаку. В невыгодном положении это движение было неуклюжим и неловким. Ему удалось уклониться от удара, но клинок прошел так близко, что от испуга у него на лбу проступил пот. Затем он вновь отскочил на недосягаемое расстояние, несмотря на свое решение не уступать пространства. Только здесь смог он вновь приготовиться физически и душевно.

Его изумление разделяли и секунданты. Но по-разному. Было мгновение, когда противник Марка-Антуана оказался совершенно неприкрытым. Но в эту секунду он, казалось, заколебался; и из-за этой нерешительности шанс был упущен.

Марк-Антуан не получил достойного противостояния в этой дуэли и имел своей целью только ранить, но не убить, в чем не было сомнений. Система его маневров была совершенной, и его клинок пронзил бок его противника, прежде чем Вендрамин успел отскочить. Когда Марк-Антуан остановил свой завершающий выпад, он уже понял, как и когда он выполнит свое намерение. Вот почему возникла непонятная заминка, которая спасла его противника.

Теперь Марк-Антуан знал путь к цели. Уверенность появилась в его действиях. Он фехтовал, как наставник с учеником. Что уже проделано однажды, можно повторить вновь. И не надо быть стратегом, чтобы создать такую ситуацию. Вендрамин сам создал ее, допустив опрометчивый ход под влиянием раздражения.

Восстановив позицию, он рванулся вперед в безжалостной атаке, чтобы поставить точку. На сей раз Марк-Антуан легко и проворно отступил перед его яростным натиском, расчетливо уклоняясь от разящих ужасных выпадов, тем самым заставляя противника почувствовать, что выходит за пределы его досягаемости. Этим он увлекал Вендрамина вновь вытягиваться в выпаде. Наконец, предоставилась удобная возможность. Вновь тем же неуловимым движением выпад был отведен. Но теперь не было колебаний, которые дали бы время на восстановление утраченной позиции. На этот раз Марк-Антуан нанес ответный удар с быстротой молнии, и оружие Вендрамина выпало из внезапно онемевшей руки. Шпага Мелвила пронзила мускулы его руки, державшей оружие.

— А-а… — вырвалось у Вендрамина от боли, когда клинок выходил из его тела; затем он пошатнулся и, прикусив губу, направился в сторону Андровича, который уже рванулся ему на помощь».

Не от одной лишь боли лицо его стало бледным и искаженным. То было разочарование, досада на свое поражение — поражение человека его мастерства. К тому же, он услышал слова Санфермо, обратившегося бодрым тоном к своему подопечному:

— Это самый великодушный поступок, которому я когда-либо был свидетелем, сэр. Я горжусь, что был с вами.

Только этого Вендрамину и не хватало — чтобы по Венеции расползлись слухи о том, что он обязан жизнью великодушию своего соперника. Он выпрямился. Санфермо, который держал в левой руке плащ своего подопечного, теперь протягивал его Марку-Антуану.

— Что они возомнили? — спросил Вендрамин Андровича. — Это еще не все. Это не борьба до первой крови. Я фехтую левой рукой так же, как и правой. Скажите им, что я намерен продолжить.

— Продолжить? Вы не способны продолжать! Вы ужасно истекаете кровью.

— Что из того? Разве вы не сможете на скорую руку перевязать меня? Вы не сможете наложить повязку? Разорвите мою сорочку.

Но тут вмешался Санфермо.

— Мы не продолжаем, полковник Андрович. Мой друг вышел лишь доказать свою храбрость, которую поставили под сомнение. Если мессер Вендрамин не лежит сейчас замертво, то лишь благодаря снисходительности мессера Мелвила, что вы и сами видели.

— Вы лжете, Санфермо, — вскричал Вендрамин. — И если у вас хватит наглости повторить это, доказательством будет ваш труп.

Санфермо слегка поклонился Андровичу.

— Позвольте мне предложить вам сдержать вашего друга У него нет повода для возмущения, и я не расположен воспринимать это всерьез. Но вежливость надо соблюдать. И, в любом случае, я забираю своего друга с поля поединка. Дело окончено.

Вендрамин, уже почувствовавший головокружение, ясно осознал, что дело, действительно, окончено. Он ослаб от потери крови и нуждался в неотложной помощи.

Восхищение майора Санфермо поведением своего подопечного привело к тому, что Марк-Антуан уже в тот же вечер обнаружил, что стал в казино дель Леоне знаменитостью, к чему он вовсе не стремился.

Но на некоторое время он оказался объектом расспросов. Оставшись на минутку наедине с виконтессой, он встретил необычную твердость в ее взгляде.

— Итак, вы нарушили свое обещание, — сказала она. — А я думала, что вы — тот единственный человек, которому можно доверять.

— У меня к вам тот же упрек, — ответил он.

— Что?! — ему показалось, что на ее лице отразилось нечто большее, чем удивление. — Вы говорите, что он заплатил вам? Тысячу дукатов?

— Иначе я бы с ним не встретился. Так вы говорите, что это не вы дали ему деньги?

— Конечно, не я!

Они смотрели друг на друга со взаимным недоверием.

Глава XVIII. МОСТ СВ. МОИСЕЯ

На бурном заседании Большого Совета в последний понедельник октября Леонардо Вендрамин еще раз прекраснейшим образом доказал, что, несмотря ни на что, включая и презрение в глазах почти всех влиятельных патрициев, по странной иронии, присущей олигархической системе, он все-таки обладает властью, которая обеспечивает ему контроль над судьбами государства.

Обсуждение открыл Франческо Пезаро — ведущий член Сената, который с самого начала боролся за вооруженный нейтралитет. Он сурово осудил пассивную политику, проводимую вопреки обещанию, данному Дожем на их последней ассамблее. К последствиям этого он причислил то пренебрежение к Венеции, с которым французские войска пересекли границы провинций, безнаказанно попирая все их права. От этого он перешел к страстному призыву, пусть и с запозданием, но вооружаться, чтобы заставить считаться с этим всех, кто осмелится нарушить объявленный Венецией нейтралитет.

В ответ ему прозвучали: хорошо обоснованные финансовые аргументы; старое утверждение, будто эта война никоим образом не затрагивает Венецию; призывы со смирением перенести невзгоды, из-за которых их провинции стали ареной боев этой войны, потому что это лучше, чем самим открыть источник величайшего бедствия в будущем из-за безрассудного расточительства истощенной казны государства.

Тем, кто из жадности и малодушия выдвигал эти аргументы, вышел ответить Вендрамин. Бледный от потери крови и из-за этой бледности приобретший аскетически утонченную внешность; с раненной рукой, незаметно подвешенной под патрицианской тогой так, что ее состояние невозможно было определить; он стоял на высокой трибуне, возвышаясь над своими собратьями-патрициями. Он начал с красноречивого заявления, что было бы фатальной ошибкой полагать, будто независимость Венеции не находится под угрозой. Хорошо известно многим, и он имеет основания полагать, что Его Светлость Дож входит в их число, что если Франция выйдет победителем в противоборстве с Империей, независимость Венеции вполне может быть поставлена под угрозу. Подробно остановившись на непримиримости республиканца Бонапарта, он спросил собравшихся, могут ли они на самом деле предположить, что покоривший Италию человек удержит свои разбойничьи руки перед соблазном сокровищ Светлейшей?

Далее, заявив, что в этом зале произнесено уже больше слов, чем того допускает ситуация, он потребовал проголосовать за предложение, представленное собранию сенатором Франческо Пезаро.

Барнаботти, явившиеся все до единого, голосовали согласно требованию их лидера По-видимому, выступление Вендрамина увлекло даже некоторых твердолобых патрициев из числа колеблющихся, потому что после подсчета голосов в пользу предложения о вооруженном нейтралитете было преимущество более чем в сто голосов. Итак, Сенату было приказано с величайшей расторопностью продолжать усиление вооруженных сил, чтобы Светлейшая была в состоянии объявить, что ввиду злоупотреблений, совершаемых над ее территориями и подданными, она вынуждена перейти от невооруженного нейтралитета к вооруженному, и потребовать вывода из ее провинций войск воюющих сторон.

Собрание разошлось с чувством, что теперь-то только на свой риск Сенат может пренебречь выполнением рекомендаций, которые были столь твердо поддержаны.

Вендрамин еще раз доказал свою способность, полностью управляя никчемными барнаботти, оказывать влияние на решения правительства.

После этого он обрел чувство высокой собственной значимости, омрачаемое лишь воспоминанием о поражении, нанесенном ему рукой Мелвила. Но и здесь он предпринимал свои меры. Вендрамин благодарил бога, что у него небыло недостатка в приятелях, даже несмотря на то, что его партнеры по казино дель Леоне и другим подобным злачным местам косо смотрели на него в эти дни.

Во вторник той же недели Марк-Антуан ожидал с Санфермо, Балби и другими своими венецианскими друзьями представления балета в Фенис-театре. Театр был наполнен тем весельем, что царило в театрах Венеции той зимой, ибо любящие удовольствия венецианцы не так уж тревожились из-за политической ситуации, чтобы отказать себе в развлечениях.

Виконтесса заказала ложу, и Вендрамин, облаченный в сиреневое с серебром платье, с рукой на сиреневой перевязи, сидел с ней вместе с двумя другими мужчинами, в одном из которых Балби признал барнаботто по имени Оттолино. Последний был известным мастером фехтования — одного из тех немногих занятий, которыми патриций мог заниматься, не унижая своего достоинства, — и пользовался дурной славой задиристого дуэлянта.

По окончании представления, хотя и холодной, но замечательной ночью, четверо друзей, игнорируя призывы гондольеров, доносящиеся со стороны маленького бассейна перед главным входом, отправились из театра пешком. В вестибюле они прошли мимо виконтессы, приветливо улыбнувшейся им, в отличие от хмурых взглядов ее кавалеров. Когда Марк-Антуан поклонился ей, то заметил, что Вендрамин повернул голову, чтобы сказать что-то Оттолино, лицо которого прикрывала треугольная шляпа.

Четверо друзей перешли по мосту через канал и проследовали вместе до церкви Санта-Мария Зобениго. Здесь их встретили звуки музыки, доносившейся из казино Ла Беата, где бал был в самом разгаре. Санфермо остановил их у самой двери, которая была увешана цветными фонариками и украшена гирляндами естественных и искусственных цветов. Он настаивал, чтобы вся компания присоединилась к веселящимся на часок-другой. Два других венецианца энергично поддержали его. Но Марк-Антуан извинился. Он немного устал и предпочел бы отправиться к себе.

Таким образом, компания разделилась, и Марк-Антуан один направился в сторону моста Св. Моисея. Еще когда Мелвил желал друзьям доброй ночи и приятного времяпровождения, он заметил промелькнувшие две темные фигуры, спускавшиеся по направлению к Ла Фелис. Он видел, что они пересекли освещенную полоску от открытой двери трактира, и в одной из них узнал Оттолино. Это напомнило ему о движении Вендрамина, полуобернувшегося, чтобы через плечо что-то сказать этому Оттолино.

На мгновение Марк-Антуан заколебался, не последовать ли ему за компаньонами в Ла Беата. Затем, раздосадовав на себя за само появление этой мысли о развлечениях, от которых он уже отказался, Марк-Антуан быстро двинулся вперед. Однако, не пройдя и дюжины шагов, он понял, что те прохожие вовсе не прогуливаются. Они также вдруг ускорили шаги, подобно ему. Он мог не сомневаться, что его преследуют и что беда неизбежна. Он был возле моста Св. Моисея и уже оставалось немного пройти до Пьяцца, где его спасло бы присутствие еще гуляющих людей. Но здесь Марк-Антуан был совершенно один против этих двоих, что следили за ним. Он развернул плащ, в который был плотно укутан этой холодной ночью, и позволил ему висеть на плечах совершенно свободно. Кроме того, он ослабил крепление шпаги, которую, к счастью, захватил. Все это было проделано не замедляя быстрой поступи. Участившиеся шаги его преследователей быстро стучали по тротуару узкой улочки. Они неумолимо приближались. Итак, если его подозрения верны, почему они не атаковали его сразу? Чего они ждут? Он понял ответ, когда достиг моста Св. Моисея, где, наконец, и произошел короткий быстрый бросок. Они предпочли поставить его в затруднительное положение там, где канал облегчал им задачу тотчас распорядиться его останками.

Он очень точно рассчитал момент, чтобы повернуться и встретить их. Он решил сделать это, стоя на нижней ступеньке моста — в позиции, которая давала ему незначительное преимущество над ними, если они бросятся в атаку. Повернувшись, Марк-Антуан одной рукой выхватил шпагу, а другой сорвал плащ с плеч. Он точно знал, что ему делать. Они увидят, что джентльмен, прошедший через сражения при Киброне и Савиньи, не станет легкой добычей для шпаги обидчика, будь он даже первоклассным фехтовальщиком.

На улице — кромешная темнота. Но здесь, у моста, свет луны, которая была в последней четверти, усиленный бликами на воде, делал окружающее смутно различимым.

Когда он повернулся встретить атаку, один из его противников, на целый ярд опередившей своего напарника, оказался слеза от него в пределах досягаемости, и Марк-Антуан уловил слабый блеск его шпага, отведенной для удара. На этот поднятый клинок Марк-Антуан швырнул свой плащ, чтобы отстранить его. Едва он опустился под тяжестью плаща и раскрыл человека, Марк-Антуан заставил его согнуться пополам ударом ноги в живот и в ту же секунду парировал выпад второго противника, которым оказался Оттолино. Прежде чем он успел ответить, первый клинок освободился от плаща. Оттолино проворно отскочил вправо, чтобы напасть сбоку, надеясь в темноте скрыть свое передвижение.

Но Марк-Антуан вертел своей шпагой так, что прикрывал себя со всех сторон. Он заметил выпад сбоку, отвел его дуговым движением и провел жесткий контрвыпад, пронзивший тело его противника.

Без паузы он повернулся налево, чтобы встретить очередную атаку другого бандита, который к этому времени уже совсем оправился. В спешке Марк-Антуан даже не посмотрел, что же случилось с Оттолино. Его клинок уже вновь ввязался в бой, когда громкий всплеск подсказал ему, куда свалился главный из нападавших. Это было также намеком другому противнику о несчастье его товарища. И должно быть из-за этого он резко отскочил за пределы досягаемости. Двинувшись вперед, Марк-Антуан заставил его отступить в темноту на три-четыре ярда[64]. Противник отступал не беспорядочно, умело защищаясь. Но так он отступал дальше и дальше, пока, наконец, отскочив на достаточное расстояние, он вдруг не выпрямился, после чего повернулся и побежал.

Марк-Антуан позволил ему уйти, вложил шпагу в ножны и накинул свой плащ. Он поднялся по ступенькам маленького мостика, — задержался наверху, чтобы, опершись на перила, перевести дыхание и осмотреть канал. Лунные блики плясали на успокаивающейся ряби от падения мессера Оттолино. Они были единственным свидетельством его пребывания где-то под этой кажущейся маслянистой поверхностью.

Призывный крик гондольера разорвал тишину и неожиданно появившийся фонарь возвестил о гондоле, выплывающей из-за угла, Марк-Антуан не спеша удалился и дошел домой без других приключений.

Глава XIX. ЗАЩИТА

На следующий день, зайдя в кафе Бертази, что стоит при входе на Пьяцца, где Марк-Антуан был известен и хорошо принят, он застал там оживленного майора Санфермо, который заставил его пожалеть о столь раннем расставании предыдущей ночью, развлекая его отчетом о веселых похождениях в Ла Беата Они танцевали до рассвета, а на пути домой их поджидали и другие развлечения. У моста Св. Моисея они встретили стражей ночи с телом человека, которое они выловили из канала под мостом.

— Как вы думаете, кто это был? — спросил его Санфермо.

— Этого задиристого фехтовальщика мы видели в ложе Ла Фенис с Леонардо Вендрамином. Думаю, вы назовете имя Оттолино.

Рот Санфермо нелепо растянулся в удивлении.

— Черт возьми! Откуда вы это знаете?

— Причина простая. Я сам его отправил туда.

Санфермо был ошеломлен этим сообщением, сделанным с самым невозмутимым видом. Затем гневный блеск догадки вспыхнул в его глазах.

— Силы небесные! Вы хотите сказать, что на вас напали? Марк-Антуан сделал краткий отчет о происшедшем и добавил:

— Я пришел сюда, разыскивая вас, чтобы рассказать вам об этом и спросить, что же мне теперь делать?

— Делать? Клянусь, вы сделали все, что требуется.

— Но стражи ночи будут искать убийцу.

— Они, скорее, будут удивлены тем, что нашли лишь одного. Таков конец всех подлецов, подобных Оттолино. Человек, которого кормит шпага… Сами знаете.

— Не забывайте, что один из них ушел.

— Понимаю. И вы ожидаете, что он выступит свидетелем? — улыбнулся Санфермо.

— Но есть еще Вендрамин. Он-то будет знать, чья рука убила Оттолино.

— И, конечно же, он пойдет и расскажет стражам ночи, объяснив им, когда они его спросят, что это он послал Оттолино и другого негодяя убить вас. Дорогой мой Мелвил! Вы волнуетесь без необходимости. Для вас это дело закончено, притом закончено удачно. Что на этом не закончилось — так это преступные намерения Вендрамина, — майор стал серьезен. — Этот безжалостный негодяй так просто дело не оставит. Дайте мне кое-что обдумать. А тем временем примите меры предосторожности, особенно по ночам.

— Вы можете рассчитывать на это, — сказал Марк-Антуан.

С этими намерениями Марк-Антуан и прибыл во французское представительство, где, ворвавшись в кабинет посла, выслал Жакоба из комнаты.

— Черт побери, в чем дело сейчас? — проворчал Лальмант.

— Дело в черте. Моя жизнь под угрозой. Лальмант вздрогнул.

— Тьфу ты, черт…

Затем на его широком лице появилась усмешка.

— Нам желателен предлог для враждебности в настоящий момент. Было бы здорово, если бы депутат Камиль Лебель был убит в Венеции.

— Премного вам обязан, Лальмант. Если Бонапарту нужен такой предлог, я предпочту выжить, чтобы добыть его. Мне же интересно узнать, сколько еще вы намереваетесь откладывать с принуждением Леонардо Вендрамина служить вам? Лальмант увидел в этом упрек.

— Вы полагаете, что настало время заставить его замолчать? Что он действует во вред нам своим бурным выступлением за вооруженный нейтралитет? Как видите, я информирован о происходящем в Большом Совете. Но вы ошибаетесь. Пройдет немало времени, прежде чем государство вооруженного нейтралитета сможет причинить нам беспокойство. А нам уже очень скоро понадобится предлог для агрессии, и в государстве вооруженного нейтралитета не составит труда найти таковой.

Его умные глаза смотрели на Марка-Антуана, ожидая возражений. Поскольку возражений со стороны этого предупредительно вежливого джентльмена не последовало, посол продолжал:

— Вот письма Бонапарта, которые вы еще прочитаете. Мантуя не сможет продержаться долго. Стоит ей капитулировать, и мы будем в совершенно ином положении.

Марк-Антуан бегло просмотрел письма. Они были короткими и точными, как и все депеши генерала Бонапарта.

— А новая австрийская армия под командованием Элвинзи? — спросил он.

— Вы же читали, что он утверждает. Силы Элвинзи преувеличивают в Венеции. Он будет разбит также легко, как и Уормсер до него или Болье до Уормсера. Единственное, чего мы опасаемся, так это того, что вооруженная в полном объеме Венеция объединится с Австрией. Это мечта англичан. Но это нам не грозит, пока Дожем Венеции является бесхарактерный Манин. Поэтому в любом случае нам выгодно, чтобы Вендрамин отстаивал вооруженный нейтралитет. Я буду молиться, чтобы Сенат послушался его.

Для Марка-Антуана тревожная ирония заключалась в том, что усилия, которые делали Вендрамина в глазах графа Пиццамано защитником и спасителем страны, теперь становились именно теми усилиями, которые приветствовались врагами Венеции, потому что делали ее уязвимой для их замыслов.

Лальмант прервал течение его мыслей.

— Но что вы говорили об угрозе вашей жизни?

— Я рад, что это вызвало у вас определенный интерес.

Он рассказал Лальманту о дуэли с Вендрамином и о последовавшем ночном продолжений этой истории.

Посол побагровел от негодования. Ярость его не была показной. Со времени дела Терци его отношения с мнимым Лебедем неизменно становились сердечнее.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? Чем я могу помочь вам? — спросил он.

— Ничем, пока политика не позволит вам сделать того, что я попрошу. Я буду предупреждать вас и делать все сам.

Отвечая на немой вопрос посла, он добавил:

— Я предполагаю воспользоваться средствами, которыми вы обладаете, чтобы связать Вендрамина.

Лальмант сразу понял.

— А, это! Но это может оказаться затруднительным.

— Для меня это не более затруднительно, чем оказаться жертвой убийства Проявите немного гуманности, Лальмант.

— Мой дорогой друг! О, мой друг! — охваченный участием, Лальмант вскочил на ноги. — Подумать, что я бессердечен!

И в самом деле, столь сильной и очевидной была его искренняя тревога за судьбу Лебеля, что он пришел в конце концов к вопросу о том, действительно ли гражданину депутату необходимо задерживаться в Венеции.

Марк-Антуан возмутился. Неужели Лальмант полагает, что он будет спасаться от опасностей бегством? А что касается его деятельности в Венеции, так его работа еще и не начиналась. Это произойдет, когда наступит кризис.

— В любом случае, как я могу уехать, пока меня не отозвали? — он взял свою треугольную шляпу со стола. — Есть только один путь. И я воспользуюсь им.

Его гондола несла его к дому в богатом районе Венеции, где квартировал Вендрамин. Последнего не устраивали дома в Сан-Барнабо, построенные государством для обедневших патрициев. Здесь, на втором этаже прекрасного дворца, он обитал в относительной роскоши, которая была необъяснима для тех, кто знал его истинные средства

Пожилой слуга в незамысловатой ливрее открыл на стук Марка-Антуана и подозрительно осмотрел его.

— Сэр Леонардо Вендрамин? — спросил Мелвил.

— Да, он живет здесь, — откликнулся человек с заметным акцентом. — Чего вы от него хотите?

— Удовольствия небольшой дружеской беседы.

Следя за входом, слуга сделал полоборота и позвал:

— Сэр Леонардо, здесь вас спрашивает какой-то господин.

Дверь распахнулась. Появилась высокая фигура в парчовом халате малинового цвета, домашних туфлях и с закутанной шарфом головой. Правый рукав халата висел безвольной пустотой.

Он двинулся вперед, вытягивая шею, чтобы увидеть пришедшего. При виде Марка-Антуана его лицо густо покраснело.

— Что вам угодно? Кто просил вас приходить сюда?

Марк-Антуан прошел в узкий коридор. Чтобы помешать захлопнуть перед своим носом дверь, он предусмотрительно уперся ногой в край двери.

— Мне надо поговорить с вами, Вендрамин. Это безотлагательно и очень важно для вас.

Он произнес это тоном джентльмена, разговаривающего с непослушным лакеем, и с соответствующим выражением лица.

— Вы можете поговорить со мной где-нибудь в другом месте. Я не принимаю…

— Нет. Я могу понять это, — твердый взгляд Марка-Антуана метнулся на слугу, чья поза была почти угрожающей. — Но вы примете меня.

Минуту Вендрамин стоял, сверля его свирепым взглядом. Затем он неожиданно уступил.

— Входите, если настаиваете. Дайте ему войти, Лука. Дайте войти.

Марк-Антуан прошел в дом. Вендрамин указал левой рукой на дверь, из которой он появился.

— Сюда, если угодно, — сказал он.

Они прошли в просторную залу, в обстановке которой не было излишней пышности, но и убожества тоже; развешенный во всю стену гобелен и позолота в отделке мебели говорили об определенной претенциозности.

Вендрамин вошел последним и закрыл дверь. Марк-Антуан повернулся. Не снимая перчаток, он держал свою шляпу в левой руке, а другой опирался на трость с золотым набалдашником.

— Не думаю, чтобы вы были рады меня видеть, — сказал он с ироничной любезностью.

— Что вам угодно, месье англичанин?

— Я хочу сказать вам, что возможны были самые серьезные последствия для вас, если бы я не смог из-за тех мер, которые вы предпринимаете по отношению ко мне, нанести вам этот короткий визит. Вы, конечно, слышали, что ваш друг был выловлен из канала Св. Моисея ранним утром. Вы догадываетесь, как он попал туда. Надеюсь, у вас есть чувство вины за безвременную кончину несчастного товарища.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— О том, дорогой мой мессер Леонардо, что при следующем покушении на мою жизнь вам будет лучше послать четверых ваших забияк для этой работы. Двоих вряд ли хватит.

Вендрамин зловеще усмехнулся.

— Я так и сделаю, дорогой мой мессер Мелвил.

— Вижу, мы поймем друг друга.

— Не последуете ли вы моему совету? Оставьте Венецию, пока еще вы можете это сделать. Здешний воздух не очень полезен для здоровья иностранцев, сующих нос не в свои дела.

— Ваше участие трогает меня. Но уверяю вас, здоровье у меня превосходное.

— Это может измениться.

— Я с удовольствием рискну. Но разве вас не беспокоит ваше собственное здоровье? Разве вы не подумали о том, как мало вам будет отведено, если государственные инквизиторы обнаружат, что в течение шести месяцев вы получили пять или шесть тысяч дукатов от французской миссии?

Губы Вендрамина побелели. Он сделал шаг вперед.

— Что означает эта ложь? Это грязная ложь, слышите вы?

— Если это ложь, то, конечно же, она не доставит вам беспокойства.

— Я не брал ни фартинга — ни фартинга! — из французской миссии!

— Строго говоря, вы, возможно, и не брали. Но имеются в наличии чеки на эту сумму, выданные миссией, подписанные вами и оплаченные банком Виванти. Как вы убедите инквизиторов, что вы даром получили все эти французские деньги? Как вы убедите их, что не получили их за содействие тем намерениям, осуществления которых добиваются французы.

Вендрамин, онемевший и трясущийся от гнева и страха, свирепо уставился на него. Марк-Антуан продолжал любезным тоном:

— Вас ожидает судьба Рокко Терци, о котором вспомнят, что он был вашим близким другом; который был таким же бездельником, как и вы; который, так же как и вы, не смог объяснить, на какие средства он жил в обстановке, подобной этой. Если вы не хотите, чтобы такое случилось и с вами, вы больше не будете вмешиваться в мои дела. Когда вы поймете то, ради чего я сюда пришел, вы не будете сильно обижаться на меня за этот визит. Меня также не устраивает оставаться под постоянной угрозой убийства. И меня не устраивает необходимость расхаживать с телохранителем, чтобы защититься от ваших драчливых фехтовальщиков. Поэтому я принял свои меры предосторожности; и это такие меры, что я рекомендую вам сделать все, что в ваших силах, чтобы содействовать моему доброму здоровью и моему благополучию, — он улыбался, но тон его теперь стал твердым. — Я устроил так, что какая бы неприятность ни случилась со мной, пусть даже не смертельная, информация немедленно попадет к государственным инквизиторам и заставит их задать вам ряд затруднительных вопросов. Надеюсь, вы все понимаете?

Вендрамин обнажил свои крепкие зубы в застывшем оскале.

— Вы думаете, что вам удастся так легко запугать меня? Где доказательства?

— Не надейтесь, что чеки были уничтожены. Они могут быть представлены в распоряжение государственных инквизиторов.

— Кем? Кем?

— Я предоставлю вам найти ответ на этот вопрос. Вы предупреждены, Вендрамин. Более я вас не задержу.

Вендрамин вытер капельки пота, выступившие над верхней губой.

— Вы — жалкий трус, если укрываетесь этой ложью! Так-то человек чести защищает себя в Англии? Перед богом клянусь, что ни одного пенни из этих денег не получено за изменническую службу.

— Но поверят ли вам инквизиторы? Вы обязаны считаться с их мнением. Его нетрудно предвидеть.

— Боже мой! Я уверен, что вы знаете правду. И все-таки вы, негодяй, посмели угрожать мне этим! Боже мой, это невероятно!

— Конечно, я мог использовать ваши методы и нанять головорезов, чтобы прикончить вас. Но я предпочитаю поступить по-своему. А теперь, если вы позволите мне уйти, я пожелаю вам удачного дня.

Разъяренный Вендрамин пинком распахнул дверь.

— Ступайте, сэр! Ступайте!

Марк-Антуан немедленно вышел.

Глава XX. УЯЗВЛЕННАЯ ВЕДЬМА

В тот же день Вендрамин яростно обрушился на виконтессу де Сол. Он застал ее, когда она устраивала прием в изумительном салоне, выдержанном в черных и золотых тонах, который так восхитительно сочетался с ее собственной утонченной элегантностью.

Царственная Изабелла Теоточи, сопровождаемая влюбленным маленькие Альбрицци с его рассеянным взором, была главенствующей фигурой в этом избранном обществе.

Лидер барнаботти встретил здесь тот же холодный прием, каким нынче его повсюду удостаивали. Он укрепился в своем презрении к ним, вполне искреннем. Лицемерно улыбающиеся, жеманные, но нахальные и самоуверенные, они образовывали шумное сборище всех возрастов и социальных положений.

Было великое множество речей о Свободе, о торжестве Разума и правах человека, и великое множество плохо усвоенных энциклопедических материй металось в этой среде псевдо-интеллектуалов; и все это — под мороженое, кофе и мальвазию. Имело место и определенное злословие. Но прикрыто оно было интеллектуальными лоскутами в устах тех, кто проповедовал широту взглядов столь же потрясающую, сколь и необоснованную никакими разумными критериями.

Нетерпение терзало Вендрамина, пока не ушел последний из них.

Тут она упрекнула его за дурное настроение и поведение, проявленное им по отношению к ее друзьям.

— Друзья? — переспросил он с огорченным видом. — Клянусь, если вы нашли себе друзей среди этих напыщенных сводников и этих духовно убогих проституток, то я знаю о вас все. Меня уже ничто не удивляет. Даже то, что вы опустились до предательства.

Она опустилась на черно-золотой диван, раскинув в стороны полы своего платья.

— О, понимаю, ваше дурное настроение вновь коренится в ревности, — она вздохнула. — Вы становитесь невыносимо скучным, Леонардо.

— Конечно, у меня нет повода Ваша верность удовлетворяет моей подозрительности, которая проистекает из несдержанности моих собственных мыслей. Вы это хотели сказать, не так ли?

— Что-то в этом духе.

— Вам было бы уместнее оставить легкомыслие. Я не шучу сейчас. И вам было бы лучше не провоцировать меня больше того, что уже сделано.

Но изящная маленькая дама рассмеялась в ответ.

— Во всяком случае, не угрожаете ли вы мне? Он злобно посмотрел на нее сверху вниз.

— Боже! Да вы совершенно бесстыдны!

— Нужно отметить, что я следую вашему примеру, Леонардо, хотя и с меньшим основанием для стыда

— Есть ли женщина, спрашиваю я, имеющая большие основания?

— Возможно, ваша мать, Леонардо.

Он наклонился и со злостью сжал ей запястье.

— Не попридержите ли вы свой дерзкий язык, пока я не причинил вам вреда? Я не потерплю имени моей матери у вас на устах! Вы, ведьма!

Она вскочила, внезапно побледневшая и ошеломленная — поистине, ведьма, уязвленная его оскорблениями. Она выдернула свое запястье из тисков его хватки.

— Думаю, вам лучше уйти! Вон из моего дома! Поскольку он стоял, язвительно усмехаясь над ней, она топнула своей изящно обутой ножкой.

— Вон из моего дома! Вы слышите?

Она повернулась к шнуру звонка, но он преградил ей путь.

— Сначала выслушайте меня. Вы предоставите мне отчет о вашем предательстве.

— Глупец! Я не обязана перед вами отчитываться! Если мы уж говорим об отчетах, вы лучше подумайте о том, что вы — мой должник.

— У меня есть основания полагать, что вы предали это огласке.

— Предала это огласке? — к ее озлобленному раздражению примешалось удивление. — Предала огласке, вы сказали?

— Да, предали это огласке, мадам. Проболтались вашему возлюбленному — этому проклятому англичанину, от которого у вас нет секретов. Я могу простить вашу неверность. В конце концов, я могу вернуть деньги вашему распутному семейству. Но я не могу простить это предательство. Знаете, что вы сделали? Вы отдали меня в руки этому человеку. Хотя, пожалуй, именно этого вы и хотели.

Теперь ее чистые голубые глаза застыли на нем скорее в испуге, чем в гневе. Она провела тонкой белой рукой по лбу, приведя в беспорядок золотистые кудряшки, что вились на висках.

— Боже мой! Это мне совершенно непонятно. Вы бредите, Леонардо. Все это ложь. Я никогда не говорила ни слова ни мистеру Мелвилу, ни кому-либо еще о деньгах, взятых вами у меня. Клянусь вам в этом! Что до остального… — она скривила губы и пожала плечами. — Этот Мелвил не имеет никакого отношения к моим любовным делам.

— Даже если бы не было других причин, вы рассказали бы ему об этом, доказывая тем свою любовь. Значит, вы лжете мне. Почему он постоянно бывает здесь? Почему он всегда увивается возле вас, когда вы где-нибудь встречаетесь?

— Оставьте это! — воскликнула она в нетерпения. — Придерживайтесь главного. Держитесь того, что действительно важно. Это — дело с деньгами. Я еще раз клянусь, что я никогда даже шепотом не говорила об этом.

— О да! Вы будете вновь и вновь давать клятвы. Клятвопреступление никогда не составляло проблемы для таких женщин, как вы, — и неистово приправляя свое повествование ругательствами, он пересказал ей с определенными сокращениями свою беседу с Мелвилом, состоявшуюся этим утром.

— Теперь, — спросил он в заключение, — вы по-прежнему считаете, что стоит тратить время, чтобы отрицать вашу низость?

Она была слишком напугана, чтобы выразить возмущение его оскорблениями. Бе гладкий белый лоб наморщился. Она оттолкнула его, и скорее под воздействием ее воли, чем руки, он отступил и выпустил ее. Она отошла и вновь села на диван, упершись локтями в колени и положив подбородок на ладони. Он наблюдал за ней с сомнением и ждал.

— Это гораздо серьезнее, чем вы полагаете, Леонардо. Я могу понять ваш гнев. Вы считаете, что это — праведный гнев. Ничего подобного. Но есть тут еще кое-что. Я полагаю, вы ничего не преувеличили в своем рассказе? В чем же ваши трудности? Вот что главное. Осведомленность Мелвила. Его невероятная осведомленность… Как ему стало известно, как он докопался до этого?

— Возможен иной способ, кроме предложенного мною? — спросил Вендрамин с прежней насмешкой в тоне.

— Я прошу вас быть серьезнее; как мне кажется, перед нами возникла настоящая опасность. Я официально заверяю вас, Леонардо, что единственный другой человек, который что-либо знал про меня, — мой кузен Лальмант, от которого шли ассигнования. Мелвил мог узнать об этом только от него.

— От Лальманта! Вы хотите сказать, что французский посол состоит в дружеских отношениях, в столь тесных отношениях, с этим человеком, с этим англичанином? — и почти бездумно добавил: — Если он в действительности англичанин.

Он опустил голову на грудь, уперев подбородок в галстук, и очень медленно, погруженный в раздумья, подошел к ней. Но гость не смотрел на нее. Его глаза замерли на полу. Если его златовласая маленькая ведьма действительно говорила правду, то напрашивался единственный вывод.

— Если то, что вы сказали — правда, Анна, и отношения этого человека с послом Французской Республики столь тесные, как мы думаем, то напрашивается тот единственный вывод, что он — презренный шпион.

Это было не просто его подозрение, каковым он его считал и которое было причиной испуга на его лице. Факт состоял в том, что такое подозрение было именно единственным, и сама она отлично это поняла, А, поняв это, в соответствии с характером службы, в которой она была задействована, ей оставалось сожалеть, что она так опрометчиво дала ключ к этой догадке.

— О, это совершенно невозможно! — воскликнула она. Он зловеще улыбнулся.

— В любом случае, это — дело расследования. Ныне у государственных инквизиторов есть быстрый в тихий способ обращения со шпионами в Венеции. И он имел безрассудство пугать меня инквизиторами!

Она вскочила.

— Вам не следует объявлять об этом на основании пустякового предположения. Не рискуйте, Леонардо.

— Ах, это тревожит вас, да?

— Конечно, тревожит. Из-за вас. Если вы ошибетесь, вы погубите себя, не причинив вреда ему. Не понимаете? Что вы скажете в его обвинение? В любом случае, что бы с ним ни случилось, сведения относительно этих чеков от Виванти попадут к государственным инквизиторам. Вы сами мне об этом говорили. И, если бы он в самом деле был шпионом, неужели это была бы единственная принятая им предосторожность?

Его возрастающее ликование было охлаждено. Он обхватил подбородок рукой.

— Боже! Как этот проклятый негодяй стреножил меня!

Она подошла к нему, совсем впавшему в уныние, и коснулась его рукой.

— Предоставьте действовать мне, — убеждала она его. — Давайте я расспрошу Лальманта и посмотрим, что я смогу узнать. Возможно еще какое-нибудь объяснение, совершенно отличное от того, что вы предполагаете и что может оказаться неверным. Предоставьте это мне, Леонардо.

Он мрачно взглянул на нее, положил здоровую левую руку ей на плечо и привлек ее к себе.

— Полагаю, что вы, мой прекрасный маленький белый чертенок, не обманете меня? Не ваш ли обман сбивает мое чутье, скрывает ваши собственные запутанные следы?

Она высвободилась от его руки.

— Вы — грубое животное. Порой я удивляюсь, почему я все еще терплю вас здесь. Бог свидетель, что я никогда не играла в дураков.

Этот тон заставил его повиноваться. Он унижался в извинениях за свою грубость, ссылаясь на проклятую ревность, которая изводит его, и страстно доказывая ей, что ревность — первенец любви.

Эту сцену они часто разыгрывали раньше и обычно она под занавес приводила к поцелуям. Но в этот вечер она оставалась холодна и надменна, Даже ради своих намерений ей было нелегко принять ласки от мужчины, который нанес ей смертельное оскорбление: «Я не потерплю имени своей матери на ваших устах, ведьма!»

Она никогда не любила его, никогда ничего от него не добивалась и в душе презирала этого никчемного человека, которого она заманила в сети. Но этой ночью испытывала к нему такое отвращение, что едва скрывала это.

— Я слишком часто прощала вам грубость, — ответила она ему. — Мне понадобится определенное время, чтобы забыть сказанное вами этой ночью. Вам следует прополоскать рот и исправить манеры, прежде чем вы приблизитесь ко мне вновь, или это — ваш последний визит ко мне. Теперь идите.

Хотя его глаза вспыхнули яростью, губы его сложились в глупую ухмылку.

— Но вы же не выгоняете меня, в самом-то деле?

Она одарила его взглядом, подобным пощечине. Затем виконтесса подошла к шнурку звонка и дернула его.

— Я сомневаюсь, что вы понимаете общепринятые правила приличия, — сказала она.

Он уставился на нее и застыл, совершенно пораженный, пока ее лакей-француз не открыл дверь.

— Мессер Вендрамин уходит, Поль, — сказала она слуге.

Глава ХXI. ДИПЛОМАТЫ

Виконтесса де Сол нанесла гражданину Лальманту визит, преследуя две вполне определенные цели.

Устроившись в позолоченном кресле, она распахнула роскошные меха, в которые куталась отчасти из жеманства, а отчасти — для защиты от установившейся суровой погоды. Обрамленное маленькой меховой шапочкой, которая была закреплена под ее подбородком лентой светло-голубого атласа, ее тонко очерченное, искусно украшенное лицо выглядело на диво обольстительно.

Лальмант, сидя за своим столом, разглядывая ее с улыбкой знатока на широком крестьянском лице, выразил желание узнать, чем он может ей служить.

— Я хочу знать, — сказала виконтесса, — сколько еще я должна держать на цепи этого человека — Вендрамина.

— Дорогое мое дитя, конечно, до тех пор, пока он мне не понадобится.

— Будете ли вы так добры ко мне, чтобы это случилось скорее? Я все больше устаю от него.

Лальмант вздохнул.

— Да поможет мне бог! Вы капризничаете — непостоянство, свойственное страстным темпераментам. Вспомните, однако, что я интересуюсь не вашими развлечениями, авашими служебными обязанностями.

— Мои служебные обязанности достаточно личные, чтобы быть полностью во власти служебных требований.

— Вы очень хорошо справляетесь с этим. Вам очень щедро платят. Помните об этом.

— О, я помню об этом. Но мы достигли точка, когда все золото в банке Франции, если там есть хоть какое-то золото, не компенсирует мне того, что я вынуждена терпеть. Этот глупец вызывает у меня тошноту. Не только от того, что он до нелепого придирчив. Но он может взбеситься.

— Итальянский темперамент, дорогая моя. Мы должны принимать это во внимание.

— Спасибо, Лальмант. Но мне тоже выпало быть темпераментной. И иметь чувства. Этот негодяй оскорбляет их. Он мне никогда не нравился. Тщеславный, важничающий, самодовольный павлин. Теперь я уже и ненавижу, и боюсь его. Я вынуждена полностью посвящать себя этой службе, не останавливаясь даже перед риском для собственной жизни. Вот почему я хочу знать, сколько еще я должна терпеть его. Когда же вы собираетесь забрать его из моих рук?

Лальмант прекратил улыбаться. Он думал.

— В данный момент он меня вполне удовлетворяет в своей роли. Сам того не подозревая, он оказывает нам именно ту услугу, которая нам требуется. Поэтому вы должны проявить еще немного терпения, дорогая моя. Это ненадолго. Обещаю, это не затянется ни на одно мгновение сверх необходимого.

Она не успокаивалась. Лальмант встал и не спеша обошел ее. Он похлопывал ее по плечу, уговаривал, хвалил проделанную ею работу, дул на угольки ее патриотизма, чем постепенно привел ее к смирению.

— Ладно, — наконец согласилась она. — Еще некоторое время я буду делать все от меня зависящее. Но теперь, поскольку вы знаете, что мне приходится терпеть, я рассчитываю, что вы постараетесь не испытывать мое терпение слишком долго.

Затем, поглаживая мех муфточки из крупного соболя, лежавшей у нее на коленях, она сказала небрежно:

— Но я хочу, чтобы вы были более искренни со мной, Лальмант. Держать меня в неведении относительно вещей, которым вы придаете серьезное значение! Давно ли мистер Мелвил служит делу Франции? — виконтесса пристально взглянула на него, когда задала этот вопрос.

Лальмант удивленно поднял брови.

— Странный вопрос, — засмеялся он. — Это женский способ выяснить подозрения? Разве это не выглядит довольно дико для такого проницательного ума, как ваш? Мистер Мелвил — очень близкий друг для меня. Вот и все, дитя мое. Выбросьте все это из головы.

— Я должна поверить тому, что французский посол в Венеции поддерживает тесные дружеские отношения с англичанином в такое время, как сейчас? Столь тесные, что посвящает его в дипломатические тайны?

— Дипломатические тайны? Какие дипломатические тайны?

Лальмант внезапно стал строг. Но в душе он немного встревожился. Как предусмотрительный человек, он никогда не допускал, чтобы один тайный агент знал о другом, пока такая осведомленность не становилась совершенно необходимой. В случае с Лебелем имелись очень веские причины, чтобы его истинное лицо оставалось тщательно скрываемым.

Ее ответ отчасти развеял его опасения. Потому что она была абсолютно искренней с ним относительно того, что прошлой ночью сообщил ей Вендрамин.

Тон и манеры Лальманта были пренебрежительными.

— Ах, это! Но это вовсе не дипломатическая тайна. В том, что я раскрыл Мелвилу, нет предательства наших намерений, касающихся вашего барнаботто. Мелвил сообщил мне, что на его жизнь покушались и что он находится под угрозой покушения со стороны этого негодяя Вендрамина.

— Что? — голос ее стал пронзительным, как лезвие ножа, а изящное маленькое личико вдруг исказилось и стало злым. — Вендрамин не говорил мне об этом. Он лишь сказал мне, что Мелвил действует с подозрительными намерениями. Но это действительно достоверно?

— Совершенно достоверно. Он послал пару драчливых фехтовальщиков за Мелвилом несколько ночей назад. От этих Мелвил отделался. Но он полагает, что появятся другие. Он рассказал мне об этом происшествии. В моей власти предоставить ему весьма действенную защиту. Вот и все. Но вы до странного взволнованы, дорогая моя.

— Почему вы решили использовать эту тайну в качестве защиты англичанина, который не имеет с вами официальных отношений?

— Кажется, мне приходится обороняться? Ладно, хорошо. Рассказать вам тайну? Хотя мистер Мелвил не находится сейчас в официальных отношениях со мной, я обрабатываю его, потому что собираюсь использовать его в ближайшие дни. Все пути хороши, чтобы немедленно завербовать его.

В этом, наконец, содержалось аргументированное объяснение. Ее осведомленность о методах Лальманта делала его ответ убедительным. Но усмешка ее была необъяснимо нервной.

— Знаете ли вы, Лальмант, что иногда вы мне противны — вы и ваша отвратительная служба Вы сидите здесь, в этой канцелярии, сплетая паутину подобно толстому грязному пауку. Зачем вам впутывать такого порядочного человека, как мистер Мелвил, в вашу грязь?

Лальмант рассмеялся без тени раздражения.

— Дорогая моя! Что за интерес к этому Мелвилу? Минуту назад казалось, что вы готовы убить Вендрамина А теперь вы как будто готовы убить меня. И вся эта ярость из-за того, что вы внушили себе, будто мы можем обидеть паиньку-англичанина? Осторожнее, Анна! Поберегите страстный темперамент!

— Не будьте скотиной, Лальмант!

Он лишь вновь рассмеялся и не спеша вернулся за стол. Но этот смех удивил ее.

— Я сказала, не будьте скотиной и выбросьте это скотское умозаключение, что мистер Мелвил — мой любовник. Я полагаю, что именно на это вы намекаете.

— Ну почему же скотское? Мистеру Мелвилу можно только позавидовать. Видит бог, будь я лет на десять помоложе, дорогая моя…

— Без разницы, будь вы хоть на двадцать лет моложе. Пусть это утверждение примирит вас с вашим возрастом. Вы — слизняк, Лальмант, злокозненный слизняк. И вы понапрасну тратите время, если думаете, что затянете мистера Мелвила в ваши сети. Вы не знаете этого человека

— Пожалуй, в этом вы определенно имеете преимущество надо мной — пауком и слизняком.

Его насмешка привела ее в такую ярость, что она вскочила со стула

— Да это так. Я знаю его как человека чести: учтивого, любезного, деликатного и смелого. Я горжусь, что могу считать его своим другом. И, видит бог, их у меня немного. Он не такой, как другие, которые преследуют меня лишь потому, что я — женщина, которые вызывают у меня тошноту своими ухаживаниями и отвращение — своей расчетливой лестью. Из-за того, что меня считают вдовой без покровительствующего мне мужчины, они смотрят на меня как на нечто такое, что можно преследовать и заманивать их отвратительным искусством соблазна Мистер Мелвил — единственный человек в Венеции, кто ищет моего общества и в то же время достоин моего уважения, потому что он воздерживается от любовных притязаний ко мне.

— Тем самым, насколько я понимаю, еще больше возбуждая ваш интерес. Это искуснейший метод.

Она посмотрела на него с неприязнью.

— Ваш мозг — это выгребная яма Лальмант. Я зря теряю с вами время. Я говорю о вещах, которые вам не понять.

— В конце концов, будьте благодарны мне за службу, которую я вам даю.

— Я буду благодарна если вы прекратите ее, избавив меня от этой свиньи, Вендрамина

— Этого недолго ждать, детка. Еще немного терпения. Это будет хорошо вознаграждено. Я это знаю. Вы никак не сочтете нас скупыми.

Но она по-прежнему злилась на него, когда уходила.

Глава XXII. АРКОЛА И РИВОЛИ

Предупрежденный Марком-Антуаном о нынешнем отношении Франции к вооруженному нейтралитету Венеции и о том, что он может дать предлог для объявления войны, граф Пиццамано взялся за дело с энергией отчаяния. В результате, в том числе и стараниями Людовико Манина, через неделю состоялась ассамблея в доме Пезаро. Семь достойных патрициев пришли туда обсудить с Дожем ситуацию, в которой оказалась Светлейшая, и меры, которые необходимо предпринять. Франческо Пезаро — ведущий сторонник вооружений; Джованни Балбо и Марко Барбаро — члены Совета Десяти; Катарин Корнер — государственный инквизитор; Джакомо Нани — проведитор Лагуны. К ним, составлявшим его делегацию, граф добавил Леонардо Вендрамина, как лидера барнаботти.

То были плохие дни для Вендрамина. Он действовал рискованно, его преследовали угрозы: опасность потерять Изотту и великую удачу вместе с ней, опасность потерять саму жизнь по ложному обвинению от рук государственных инквизиторов.

Негодяй Мелвил занес клинок над его головой, от которого он был бессилен защититься. Ярость, порожденная его жгучим чувством обиды, сдерживалась только страхом.

Тем временем он делал что мог, показывая графу Пиццамано более чем достаточно свое патриотическое рвение, и пришел на это собрание, чтобы оказать страстную поддержку требованию графа.

Это требование заключалось в наступательном и оборонительном союзе с Австрией.

Дож настраивался услышать все, что угодно, но он явно не рассчитывал на такое. Бледный и взволнованный, он объявил это предложение совершенно безумным.

Но Франческо Пезаро, этот подчеркнуто учтивый джентльмен, который был, пожалуй, влиятельнейшим человеком в Венеции в эти бедственные дни, вынудил нерешительного Дожа прислушаться к действительности.

Австрийские войска сосредоточились в Тироле и Пиаве. Скоро Элвинзи выставит армию приблизительно в сорок тысяч человек против армии такой же численности под командованием Бонапарта. Несмотря на то, что французы стояли уже перед стойко державшейся против них Мантуей, чаши весов однозначно склонялись в сторону победы австрийцев, на которую и должна быть возложена единственная надежда Венеции на спасение.

Здесь Манин попытался прервать его, но Пезаро невозмутимо продолжал.

Он неопровержимо доказал, что за существующее в Италии положение вещей ответственность должна быть отнесена на счет нерешительности, проявленной венецианскими правителями. Если с самого начала, благородно отозвавшись на призыв о помощи, Венеция встала бы на сторону союза, выставив армию в» сорок или пятьдесят тысяч человек, которую она способна была выставить на поле боя, вторжение Бонапарта в Италию было бы определенно сорвано, Савой никогда не перешел бы в руки французов, а французский солдат не добрался бы до Ломбардии. Но, из-за презренной скупости и эгоизма, время для смягчающих условий упущено, и он должен откровенно заявить, что Венеция находила для себя оправдания лишь в том, что эти раздоры ее якобы не касаются.

После поражения Болье император направил вторую армию, под командованием Уормсера. Союз с Австрией, который прежде был долгом благородства, теперь становился делом целесообразности. Недавние события в провинциях Венеции, оскверненных во всех отношениях, стали красноречивым свидетельством того, сколь ошибочным было их позорное равнодушие. Бесчинства, чинимые французскими войсками, множились с каждым днем. К Светлейшей относились с презрением, которое она заслужила своей нерешительностью. Грабеж, преподносимый как возмездие, был вседозволен; поджоги, насилие и убийства опустошали провинции Террафермы[65], а если их правители или эмиссары отваживались протестовать, их оскорбляли, дурно с ними обращались и угрожали им.

Согласны ли венецианцы наблюдать такое развитие событий, неуклонно идущее к худшему, пока их законные земли не будут захвачены французами, как был захвачен Савой, как была захвачена Ломбардия?

Присутствующие знают, что граф Пиццамано их созвал из-за того, что французы уже ищут предлог для агрессии и теперь приветствовали бы вооруженный нейтралитет, который мог бы эффективно воспрепятствовать им.

Но даже теперь, благодаря божьей милости, Венеции в третий раз предоставляется шанс, несмотря на то, что дважды она такой шанс упускала. Вполне возможно, что это — последний шанс, которым удостаивает ее Провидение, уставшее от ее малодушия. Стратегически Венеция удобно расположена для объединения с Элвинзи. Пока он проводил свое фронтальное наступление, они могли напасть на французов с фланга. Мог ли кто-нибудь сомневаться в итоге такого непобедимого объединения? Оно освободило бы Италию от французов, честь Венеции была бы защищена, а ее престиж — восстановлен.

Прежде чем Дож, потрясенный и разгромленный, смог найти ответные слова, Вендрамин подхватил дискуссию в том месте, где ее оставил Пезаро. Со времени последнего заседания Большого Совета уже были набраны войска; корабли были переустроены и улучшены; в арсенале трудились день и ночь, так что теперь Венеция в состоянии выставить полностью экипированную армию в тридцать тысяч человек в течение недели, и это количество могло быть увеличено дополнительным набором рекрутов в далматских провинциях. Эта армия, предназначенная для запоздалой защиты достояния Венеции, могла быть с равным успехом использована против врага и в союзе с австрийскими войсками.

Когда дрожащий Дож потребовал привести основания для объявления войны Франции, граф Пиццамано колко ответил ему, что основания для враждебности, вызвать которую никогда не было трудным делом, существуют в изобилии в разоренных венецианских провинциях. Он напомнил Дожу, что его Светлость — защитник венецианской чести и что потомки будут проклинать его, если он упустит этот, возможно, последний удобный случай защитить ее.

На этом Манин не выдержал. Он оперся в колени локтями и обхватил руками свою крупную голову. Рыдания сотрясали его, когда он поносил день, в который ему были навязаны высокое звание и корона Дожа

— Нет чести в том, чего желаю я. Славно лишь то, чего я, как вам известно, старался избежать.

— Но согласитесь с тем, — спокойно произнес Пиццамано, — что вы не можете уклониться от ответственности за это.

— Разве я пытаюсь уклониться от нее? Но неужели я — самодержец? Неужели нет Большого Совета, Сената Коллегии, Совета Десяти, чтобы управлять судьбами этой Республики? Вы — представители этих органов, и вы знаете, что на один голос, отстаивающий ваше мнение, приходится три голоса которые проповедуют нейтралитет, как единственно верный путь. Вы обращаетесь ко мне, будто я один противостою вам. Это несправедливо! Это бесчестно!

Они напомнили ему, что в исполнительных органах много тех, кто колеблется в нерешительности, рассчитывая на распоряжение Дожа.

— Я вынужден был принять на себя ответственность лишь за руководство ими исключительно в соответствии с курсом, который я лично не считаю единственно благоразумным.

Вендрамин вставил дерзкую фразу:

— Будучи добродетелью, благоразумие может стать преступлением в такой ситуации, в которой требуются сила и мужество.

— Разве не справедливо обратное? Взять хотя бы воинственный дух, с которым вы стараетесь внушить мне веру в обрывки слухов о том, что французы, якобы, подыскивают предлоги.

Он вернулся к своим прежним аргументам. Зачем французам искать предлоги? Это не итальянская война Это — широко развернувшееся движение в грандиозной кампании, главный театр действий которой находится на Рейне. Если французы совершают злоупотребления на венецианской территории, то это ведь не акты преднамеренной враждебности, а лишь выражение жестокости, от которой армии никогда не были избавлены; и они должны понять, что если французы и вторглись на территорию Венеции, то лишь из-за продиктованной войной необходимости ответить на то, что австрийцы первыми вступили на эту территорию, заняв Песчиеру.

— Оккупации, — сказал Пезаро, — никогда бы не было, если бы мы были государством вооруженного нейтралитета, который вы и те, кто разделял ваши пассивные взгляды, отказались признать необходимым.

— Но такого не предвидели! — воскликнул Дож.

— Нужно было предвидеть, — ответил Пезаро. — К тому же, я предупреждал об этом.

Затем инквизитор Катарин Корнер добавил еще один аргумент. Он говорил со сдержанной язвительностью, его бледное аскетическое лицо оставалось таким же безмятежным, как и тон. Он объявил ошибкой приписываемую ему дружбу с французской стороной. Он отметил фанатизм, с которым французы распространяют свою религию якобизма. Он сослался на пример Циспаданской республики, учрежденной в Италии под покровительством французского якобизма и недавно расширившейся за счет присоединения Болоньи и Феррары. Он подробно остановился на подпольной работе по обращению в свою веру, которую якобинцы вели в Венеции, и на их угрожающие успехи, которые подрывали фундамент олигархии. Как один из инквизиторов, он по роду своей службы хорошо знал, что говорил. Его сыщики работали усердно, выслеживали и, при необходимости, преследовали вездесущих французских агентов, которые не все были французами. Он сообщил им спокойно, ровным голосом, что было больше тайных агентов, чем они могут предположить, и, вслед за обвинением в связях с французами, следовало немало тайных казней. Вендрамин почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, когда он услышал об этом.

Но, хотя дискуссия тянулась несколько часов, они не смогли заставить слабовольного и нерешительного старого Дожа отказаться от ошибочного курса, которого он так упорно придерживался.

Дело закончилось, подобно всем делам, к которым имел отношение Манин, компромиссом. Проведитор Лагуны должен был продолжать свои подготовительные действия и дальнейшую вербовку следовало немедленно возобновить, чтобы Венеция была готова к любому развитию событий. Кроме того, он обещал, что сам он будет обдумывать те предложения, на которых настаивали депутаты и которыми он будет руководствоваться.

Он все еще раздумывал, когда в первых числах ноября армия Элвиязи выступила в поход. А затем внезапно Венецию захлестнули слухи об успехах австрийцев. Массена был разбит под Брентой; Огеро, потерпев тяжелое поражение под Бассано, отступил к Вероне.

Вдохновленный этим, граф Пиццамано я его решительные союзники вновь ринулись в наступление. Пока французы были потрясены, пусть Венеция нанесет удар, который наверняка положит конец угрозам Бонапарта Они по-прежнему настаивали на этом, когда в конце месяца положение французов стало столь отчаянным, что каждый, кто старался оттянуть время — от Людовико Манина до последнего нейтрально настроенного сенатора — теперь считал свою политику оправданной событиями. Бездействием экономя кровь и богатства, пока война продолжала грохотать, они сохранили в неприкосновенности мощь Самой Светлой Республики.

Подстрекатели, подобные Пиццамано и Пезаро, обвинялись в поспешности, которая, если восторжествует, должна разорить Венецию и вынудить льва Св. Марка долго зализывать раны.

Против этого не было аргументов. Люди, предупреждениями которых пренебрегали, могли только наблюдать в молчании за событиями и молиться, как истинные патриоты, чтобы те, кто пренебрег ими, оказались правы.

Сейчас казалось, что именно так и есть.

Безнадежное положение Бонапарта подтверждалось просьбой, которую он высказал в своей депеше от тринадцатого ноября в Директорию: «Итальянская армия сократилась до горсточки истощенных людей… Мы покинуты во внутренних районах Италии. Считая гибель неизбежной, храбрецы стойко обороняются, хотя столь сильно уступают в численности».

А потом, когда казалось, что все закончено, когда шумное ликование в Венеции свидетельствовало об освобождении от всех тревог, которые скрывались под праздничной внешностью, гений корсиканца блеснул силой более ужасной, чем ранее. Через четыре дня после написания упомянутой депеши он нанес тяжелое поражение армии Элвинзи на залитом кровью поле Арколы и бросился преследовать их остатки.

Но вызванное этим беспокойство продолжалось недолго. Вскоре стало ясно, что французы вырвали победу такой ценой, которую они не могли себе позволить. Они отвоевали глоток воздуха, не более. К Элвинзи спешило сильное подкрепление. Мантуя стойко держалась, осажденная Серрьером. Аркола, по мнению венецианцев, лишь отсрочила исход, который был неотвратимым. Французов ожидал разгром.

Напрасно сторонники участия в союзе осуждали этот оптимизм, который вовсе не следовал из предыдущего опыта. Им самодовольно отвечали, что бог и австрийцы скоро уладят дело. Зачем же правительству Венеции брать на себя эту ношу?

Сам Марк-Антуан готов был согласиться с оптимистами, видя пессимизм, который царил во французской миссии. Более чем истощенная, Итальянская Армия очень встревожила Францию своим положением. Бе армии на Рейне тоже терпели неудачи, и, действительно, было похоже, что теперь-то Европа должна избавиться от французского кошмара

Чтобы эффективно играть роль Лебеля, Марк-Антуан решительно написал Баррасу, настаивая на необходимости пополнения Бонапарта, чтобы не утратить все то, что было завоевано. Он писал это без всяких сомнений, ибо знал, что его требования ничем не могут помочь Бонапарту. И было ясно, что если Директория не нашла возможности соответствующим образом отреагировать на подобные запросы раньше, то теперь события на Рейне делали это еще менее возможным.

Его письма, однако, дали один непредвиденный результат, о котором ему сообщил Лальмант, которого он застал однажды взволнованным более обычного.

— Я удивляюсь, — сказал посол, — неужели еще есть причины, оправдывающие вашу задержку здесь. У меня есть точная информация, что в данный момент полиция рыщет по Венеции, разыскивая вас.

— Меня?

— Гражданина депутата Лебеля. Они уверены в его присутствии. Они, конечно же, осведомлены об этом из вашего ультиматума по поводу бывшего графа де Прованс. Эти венецианцы осмелели теперь, ибо считают наши когти обрезанными. Мой последний курьер был задержан генералом Салибмени в Падуе. Ему в конечном итоге позволили продолжить путь с моими депешами в Директорию. Но я узнал, что ваше письмо Баррасу было арестовано на том основании, что оно не официальное, а личное. Теперь оно в руках государственных инквизиторов и мессер гранде получил приказ найти и арестовать вас.

Но что из всего этого действительно поразило Марка-Антуана, так это умение, проявленное тайной службой, организованной Лальмантом.

— Не может быть, чтобы они смогли опознать во мне Лебеля, — сказал он.

— Я того же мнения. Но если они смогут, то очень тяжело придется человеку, которого они считают виновным в том, что он подверг их позору, заставив выслать так называемого Людовика ХVIII из пределов Венеции. Я не дам и шанса в вашу пользу. Инквизиторы действуют очень скрытно и не оставляют следов. Только на этой неделе я потерял одного из моих самых полезных агентов, венецианца. Вроде бы без причин. Он просто исчез, но я не сомневаюсь, что он был тихо удавлен после тайного судебного разбирательства Поскольку он не был французским подданным, я не могу даже подать запрос о нем.

— Слава богу, что я-то, в конце концов, французский подданный, и…

— Вы забываете, — перебил его Лальмант, — что вы приехали под видом англичанина. Я не могу предъявить права на вас, не признав этого мошенничества. Но и это не улучшит ваших шансов, — здесь он сделал паузу. — Я и в самом деле думаю, что вам было бы благоразумнее уехать.

Но Марк-Антуан отклонил это предложение.

— Нет, пока служба народу может потребовать моего присутствия здесь.

В тот же вечер он получил подтверждение этих новостей от графа Пиццамано. Граф признал перехват писем Лебеля свидетельством того, что, в конце концов, Светлейшей необходимо отстаивать свои права. Присутствие Лебеля в Венеции — еще один признак зловещих намерений Франции, и будет очень плохо этому тайному агенту, когда он будет обнаружен.

Это вовсе не обеспокоило Марка-Антуана. Мессер гранде — венецианский капитан юстиции — тщетно охотился за Камилем Лебелем. Что его тревожило, так это перспектива французского поражения, которая не только не вдохновляла его, но и невероятно удручала из-за опасности, грозящей Изотте.

Между тем, хотя ненависть Вендрамина к Марку-Антуану, который, по его мнению, так возмутительно оскорбил его, ничуть не ослабла, Леонардо умел, по крайней мере, скрывать ее в тех сравнительно редких случаях, когда они встречались в доме Пиццамано.

В таком застое прошло Рождество. Его праздновали в Венеции с развлечениями, как всегда, неудержимыми, а если и сдерживаемыми, то лишь сильным холодом зимы, которая устроила небывалые картины из снега на куполах домов и плавающих в каналах Фузины и Маргеры льдин. Результатом явилось то, что люди предавались развлечениям, укрывшись От холода за стенами домов. Театры были полны, как никогда; кафе вели бурную торговлю; а в казино толпились те, кто пришел поиграть в азартные игры, потанцевать или просто пофлиртовать и посплетничать.

На Новый год город был склонен провести карнавал, будто серьезных дел не было.

Марк-Антуан убивал время как мог. С группой друзей он ждал первого представления «Тиесты» Уго Фосколо и, согласно карнавальному обычаю, ужинал в ложе, которую они арендовали. Он позволил себе участвовать в балах масок, состоявшихся в филармонии и в зале Орфеи и представлявших собой сцены беззаботного веселья, подобных которым он никогда не видывал. Присутствие на этих торжествах многочисленных офицеров, которые стекались в город из своих казарм в Маламокко и пр., — весельчаков, далеких от воспоминаний о тучах войны, которые по-прежнему маячили над горизонтом, — было данью всеобщему веселью.

Пока жизнь в Венеции текла все также беззаботно, австрийцы выступили освободить Мантую и нанести решающий удар, который должен был завершить эту кампанию. Их поражение на заснеженных полях Риволи, с захватом в плен семи тысяч человек и тридцати пушек, на мгновение прервало карнавальное веселье в Венеции. Но и сейчас смятение было отнюдь не таким глубоким и всеобщим, как должно было следовать из обстоятельств. Чтобы предотвратить панику, правительство умышленно распространило заверения, что предпримет все, что может оказаться необходимым. После этого развлечения возобновились.

Повсюду от Чиавони до Пьяцца, когда, с наступлением февраля, погода стала мягче, ходили толпы бездельников и веселящихся и небольшие группки, собиравшиеся возле странствующих актеров, выступавших для веселья прохожих: марионетки, акробаты, знахари, исполнители баллад, астрологи, предсказывающие судьбу канарейки, танцоры — мастера фурланы, цирк на Пьяцца. Патриции и патрицианки в масках и вуалях, чье высокое положение возвещалось их шелками и бархатами и их расшитыми золотом шляпами, свободно смешивались с шумной толпой, разделяя ее жажду смеха, пренебрегая неумолимо надвигающейся на Венецию угрозой.

Теперь ход событий ускорился. За поражением Элвинзи последовало падение Мантуи. Продвигаясь дальше, Бонапарт дошел до Рима и принудил папу римского подписать договор в Толентино. Одним из результатов этого договора стали три больших каравана, в составе которого были запряженные волами повозки, нагруженные бронзой, картинами и другими сокровищами искусства, награбленными в Ватикане, которые держали путь во Францию.

Но Венеция, которая, казалось, неспособна была позволить себе ни малейшего уныния, через несколько дней после падения Мантуи вновь развеселилась при известии, что эрцгерцог Чарльз приближается с подкреплениями с Рейна, чтобы принять командование остатками армии Элвинзи.

Те, кто обладал соответствующим положением и обладал реальным видением и истинной осведомленностью, находили мало оснований для надежды на успех этой четвертой австрийской попытки, предпринятой против Бонапарта. Бонапарт тоже, наконец, получил уже давно затребованные подкрепления. Во главе армии в шестьдесят тысяч человек, более чем достаточно обеспеченной артиллерией, на которую он так рассчитывал, избавленный от кошмара Мантуи, он стал несравненно более грозен, чем когда бы то ни было в этой кампании.

Он был так грозен, что Дож и его советники, в словопрениях даже более пылкие, чем в бездействии, совершенно отказались от своих прежних аргументов. До настоящего времени австрийская сила служила им более чем достаточной защитой. Теперь дело обернулось так, что сила французов делала бесполезным все, что Венеция могла бы предпринять.

Сам город и прилегающие острова кишели набираемыми войсками. Четыре тысячи человек было расквартировано на острове Кьоджа; три далматских полка — на Маламокко, один — в Кертозе и батальон — в Гуидессе. Словенский полк был на острове Сан-Джорджо Маджоре, а итальянский батальон под командованием Доменико Пиццамано — в форте Сан-Андреа. Шестнадцать рот было размещено на Мурано; хорватская рота с полковником Радничем во главе стояла на Фузяне; остальные войска размещались в Сан-Франческо делла Виджна и Сан-Джордже на Алдже. В общей сложности около шестидесяти тысяч человек, не считая приблизительно десяти тысяч в составе гарнизонов на материке. Кроме того, было семь военно-морских дивизионов, размещенных на Фузине, Бурано, на канале Марани и пр. Однако, даже по мнению неустрашимого графа Пиццамано, эти силы были недостаточны для наступательного союза.

Манин был вынужден признать, по крайней мере, конфиденциально, почти со слезами на глазах, ошибкой упущение удобного для действий момента, который представлялся еще до Риволи. Предпринимать такие действия теперь было бы неоправданным риском, риском игрока. Но если кости выпадут неблагоприятно для них, то независимость Светлейшей будет потеряна

Австрия покинула их, и Манин решил, что последняя надежда теперь оставалась на милость небес. По его распоряжению были проведены специальные молебны, службы, процессии и торжественный вынос чудотворной иконы Св. Марка. Единственным результатом этого было смятение народа, что привело к демонстрациям против правителей из-за непринятия своевременных мер.

Глава XXIII. ГРАЖДАНИН ВИЛЛЕТАРД

В первое воскресенье Великого поста Марк-Антуан был разбужен утром безапелляционным вызовом Лальманта.

Маски и маскарадные костюмы исчезли с улиц и каналов Венеции, и церковные колокола призывали угомонившихся граждан к молитвам. Солнце сияло со слепящей яркостью, в воздухе носился запах весны.

Закрывшись с Лальмантом, Марк-Антуан увидел здесь средних лет мужчину среднего роста, чье бледное, худое, покрытое морщинами лицо, хитроватое, но бесстрастное, казалось слишком старым для его гибкого, подвижного тела. Его худые мускулистые ноги были обтянуты белыми штанами из оленьей кожи и черными высокими сапогами с загнутым желтым верхом. Одет он был в длинный редингот из грубого коричневого сукна с серебристыми пуговицами и очень широкими лацканами. А на конической коричневой шляпе, которую он держал в руках, красовалась трехцветная кокарда. При нем не было видно оружия.

Лальмант, не проявлявший наилучшего расположения духа, представил его как гражданина Виллетарда, посланца генерала Бонапарта.

Пронизывающий взгляд маленьких, глубоко рассоложенных глаз этого человека тщательно ощупывал Марка-Антуана. Его кивок был коротким, его голос — резким и скрипучим.

— Я слышал о вас, гражданин Лебель. Вы несколько месяцев в Венеции. Но вы не добились больших достижений.

Его агрессивность Марк-Антуан встретил агрессивностью.

— Я направляю свои отчеты Директории, приказам которой и подчиняюсь.

— Генерал Бонапарт находит необходимым дополнить их. Вот почему я здесь. Маленький Капрал устал от ожидания. Наступил час действий.

— Когда его желания, — сказал Марк-Антуан, — совпадут с желаниями Директории, мы выполним их для него наилучшим образом. Если уж он решил, что имеет смысл послать вас в Венецию, я жду, что вы представите какие-нибудь полезные предложения.

Виллетард был заметно ошеломлен высокомерием собеседника, которое, казалось, лишило его всех полномочий. Лальмант, который считал оскорбительным для себя поведение посланника, позволил себе легкую тень улыбки.

Виллетард нахмурился.

— Вы не понимаете, кажется, гражданин Лебель, что я послан сюда сотрудничать с вами. С вами и с гражданином послом.

— Это другое дело. Ваш тон заставил меня предположить, что вы приехали сюда распоряжаться. Вы должны понять, что это неприемлемо, пока Директория не освободит меня от моих полномочий.

— Мой дорогой гражданин Лебель… — запротестовал тот, но был прерван не допускающим возражений жестом поднятой руки Марка-Антуана.

— Здесь, в Венеции, гражданин Виллетард, я известен как мистер Мелюл, английский бездельник.

— Ба! — с ироническим пренебрежением воскликнул Виллетард. — Сейчас, когда мы близки к тому, чтобы проткнуть этот мыльный пузырь, мы можем себе позволить сбросить наши маски.

— Я предпочитаю, чтобы вы прежде дождались, пока этот пузырь лопнет. Теперь перейдем к делу.

Выяснилось, что первым заданием Виллетарда было получить и отправить прямо к Бонапарту карты промеров каналов, ведущих от Венеции к материку. Лальмант вынужден был признать, что они не завершены. После ареста и казни Терци и Сартони он отказался от этого дела, как слишком опасного.

Виллетард был полон сарказма.

— Я полагаю, вы думали, что Бонапарт вторгнется в Венецию с армией уток?

Марк-Антуан вновь хладнокровно построил защиту.

— Не будет ли обсуждение способов выполнения задания более полезным, чем оскорбительные шутки? Это сохранит время. Вы сами сказали, гражданин Виллетард, что времени терять нельзя.

— Я лишь сказал, что слишком много времени упущено, — последовал резкий ответ. — Но нам, конечно, лучше обсудить, какие меры нам доступны. Есть ли у вас кто-нибудь, кто способен взять на себя эту работу? В конце концов, это не требует значительного ума.

— Нет, — сказал Лальмант. — Дело в том, что это требует значительного риска. Это наверняка смерть, если такого человека поймают.

— Следовательно, используемый человек должен быть из тех, кто не является полезным в других отношениях, — последовал циничный ответ.

— Конечно. Я не использовал бы француза Но уж так удачно получилось, что у меня под рукой есть венецианец, которого мы, пожалуй, сможем заставить.

Он имел в виду Вендрамина и метод принуждения. Марк-Антуан заволновался.

— Вендрамин? — сказал Виллетард. — О да, я слышал о нем. Один из проповедников франкофобии, — проявил он хорошую осведомленность. — Было бы забавно заставить его выполнить наше задание. Если вы действительно можете сделать это, пусть так и будет без промедления. Где можно найти этого барнаботто?

Они нашли его вечером того же дня в апартаментах виконтессы де Сол. А застали они его там потому, что Лальмант так это устроил, проинструктировав виконтессу пригласить Вендрамина на ужин. В сопровождении Виллетарда посол объявился в доме Гаццола в девять часов, когда, но его расчетам, ужин уже должен был завершиться.

Так и было. Но Вендрамин и виконтесса были еще за столом. Вендрамин принял приглашение с готовностью, как знак благосклонности, подобные которому у него уже бывали. На свою беду, он все более и более настойчиво нуждался в ее благосклонности. У него разгорелись надежды, что виконтесса проявит щедрость большую, чем прежде; и он был очень близок к тому, чтобы добиться ее сочувствия к его просьбам, когда, к его досаде, доложили о Лальманте.

Посол стал обезоруживающе учтив, когда виконтесса представила сэра Леонардо. Конечно, он слышал о месье Вендрамине от своей кузины Анны и давно мечтал о счастье встречи с ним. Признательность Виллетарда за представление могла быть принята лишь с натяжкой из-за презрительной усмешки на его сером волчьем лице.

— Имя месье Вендрамина хорошо известно и мне, хотя я новичок в Венеции, — широко известное имя патриция, обладающего выдающимся положением в Совете Самой Светлой Республики, Правда, вы отнюдь не франкофил. Но я из тех, кто может восхищаться силой, даже если это сила врага

Вендрамин, покрасневший от досады и неловкости, пробормотал обычные любезности. Великолепно нарядившийся ради этого случая в мерцающий атласный костюм в полоску двух оттенков голубого цвета он с отвращением рассматривал обыденный редингот, штаны и свободно повязанный галстук, в которых этот откровенный якобинец посмел заявиться к знатной даме.

Лальмант вел себя как дома. Он даже исполнил роль хозяина предложив стул своему спутнику, подав ему бокал и поставив перед ним графин с мальвазией. Затем он пододвинул стул себе и сел к столу.

— Знаете, кузен Франсуа вы пришли очень своевременно, — сказала виконтесса с милейшей улыбкой.

— Полагаю, вы имеете в виду, — сказал тучный Лальмант, — что вы в чем-то нуждаетесь. Давно прошел тот день, когда восхитительная дама еще могла счесть меня подходящим по другим причинам.

— Друг мой, вы несправедливы к себе!

— Так поступает всякий. Но в чем же вы нуждаетесь?

— Как вы думаете, не могли бы вы мне ссудить две или три сотни дукатов?

Вендрамин ощутил приятное тепло, побежавшее по его жилам. В конце концов, его досада за этот приход была преждевременной.

Посол раздул свои красные щеки и поднял брови.

— Боже, Анна! Вы говорите о двух или трех сотнях, будто нет разницы между одним числом и другим.

— Какая, в конце концов, разница? — она положила свою ослепительной белизны руку, длинную и тонкую, на черный атлас его рукава — Ну, Франсуа! Будь паинькой и дай мне две сотни и пятьдесят.

Лальмант строго посмотрел на нее.

— Вы, кажется, не понимаете, сколь велика эта сумма Для чего она вам нужна?

— Вам это необходимо знать?

— Очень! Вы такой суммой не располагаете, и если я ссужу ее вам, то имею определенное право узнать, на что она будет израсходована В конце концов, я несу чувство ответственности за вас, — он взглянул на Вендрамина и его глаза обычно доброжелательные, немного похолодели. — Если, например, вы намерены добавить ее или какую-то ее часть к деньгам, которые этот джентльмен уже занял у вас…

— Месье! — воскликнул Вендрамин.

Его лицо вспыхнуло и стало пунцовым. Он сделал попытку встать, но затем вновь опустился на стул, когда виконтесса воскликнула:

— Франсуа! Как вы можете? Это означает предать мое доверие!

Виллетард спокойно прихлебывал вино, будто был единственным, кто оставался в тени.

— Предать ваше доверие, дорогая! Что вы еще скажете? Мог ли месье Вендрамин полагать, что в течение нескольких месяцев я ссужаю вам суммы, в итоге составившие около шести или семи тысяч дукатов, не осведомляясь о том, что станет с этими деньгами? Я был бы странным опекуном, если бы так поступил, не так ли, месье Вендрамин?

Из красного, каким оно было, лицо Вендрамина стало бледным. Он тяжело дышал.

— Действительно! — воскликнул он. — Я понятия об этом не имел… Дело столь личного свойства… — он в мрачной досаде кивнул виконтессе. — Вы никогда не говорили мне, Анна что…

— Дорогой мой Леонардо, — перебила она и легкая улыбка смягчила ее обеспокоенное лицо, — надо ли расстраиваться? И, в конце концов, разве это важно? — она вновь обратилась к послу. — Вы поставили моего бедного Леонардо в неловкое положение, к тому же — перед месье Виллетардом. Это некрасиво. Вы понесете наказание, дав мне те две с половиной сотни завтра же утром.

Совершенно раздосадованный, Вендрамин смотрел исподлобья на посла. Лальмант медленно качал своей крупной головой. Медленно он перевел взгляд на венецианца.

— Вы понимаете, сэр, что взятая вами взаймы у виконтессы сумма очень велика. Я не дам ей в долг, если мне придется увеличить ее долг без каких-либо определенных гарантий в том, как и когда эти деньги будут выплачены.

Виконтесса вспыхнула, в голосе ее звучало раздражение.

— Почему вы надоедаете ему такими замечаниями? Я уже говорила вам, что месье Вендрамин собирается выгодно жениться.

Лальмант сделал вид, что пытается вспомнить.

— Ах, да! Теперь я вспомнил, — он улыбнулся осуждающе. — Но свадьбы порой терпят неудачу. Что будет, например, если в конце концов месье Вендрамин не добьется этой богатой женитьбы? Вы потеряете свои деньги. Как ваш кузен и, в некотором роде, ваш опекун, я не хочу увидеть вас потерявшей такую сумму, как эта. Это гораздо больше, чем вы можете позволить себе потерять. Я хочу, чтобы вы поняли это, месье Вендрамин.

Его манеры стали непреклонными.

И теперь, увеличивая почти нестерпимое безмолвное неудобство, испытываемое Вендрамином, в дело вмешался угрюмый спутник Лальманта.

— Нет причин, почему бы гражданину не расплатиться прямо сейчас.

— А? — Вендрамин повернулся на стуле и пристально посмотрел на говорящего.

— Перенесите долг с гражданина на Французскую Республику, будто деньги выплачены этому венецианскому джентльмену из фондов секретной службы в уплату за задания, которые надо будет выполнить.

— Это идея, — сказал Лальмант и в последовавшей мертвой тишине его глаза вопросительно остановились на Вендрамине.

Венецианец выглядел беспомощным, растерявшимся.

— Полагаю, я не понял. Виллетард вновь вмешался.

— Боже всевышний! Ведь это достаточно просто. Вы получаете из фондов французской секретной службы аванс в шесть тысяч дукатов или несколько большую сумму в качестве оплаты за выполнение заданий, которые будут перед вами поставлены. Придет время — и вы выполните их.

— Выполню их? — переспросил Вендрамин. — Какие задания? Отвечая ему, Виллетард подался вперед.

— Характер заданий не важен. Вы получите об этом полные разъяснения. Можем ли мы рассчитывать, что вы примете этот способ расплатиться со своими долгами?

— Ни на что подобное не рассчитывайте, — последовал гневный ответ. — Это западня, сэр?

— Анна! — гневно потребовал Вендрамин. — Это западня?

— Если это так, — произнес скрипучим голосом Виллетард, — то эту западню устроили вы сами.

Вендрамин оттолкнул стул и встал.

— Сэр, — заявил он в неожиданном приступе достоинства, — честь имею пожелать вам доброй ночи.

— Это будет очень скверная ночь для вас, если вы так поступите, — усмехнулся Виллетард. — Садитесь.

Высокий, выпрямившийся, Вендрамин с пренебрежением посмотрел сверху вниз на француза, сидевшего по другую сторону стола

— Что касается вас, сэр, кто набрался наглости таким предложением поставить под сомнение мою честь, я буду рад узнать, где мой друг сможет найти вас.

Виллетард откинулся и, прищурившись, взглянул на него с улыбкой плотно сжатых губ на вытянутом пепельно-сером лице.

— Это вы-то блеете о чести? Вы вымогаете у женщины и занимаете у нее огромные суммы денег, которые вы в состоянии уплатить не иначе, как в результате предполагаемого брака; вы совершаете действие, которое являет собой даже более вопиющее бесчестие! И вы еще хвастаетесь честью, в которой можно усомниться! Вы даже не замечаете, что смешны?

С отвратительными ругательствами Вендрамин схватил со стола графин. Ему воспрепятствовала осуществить убийство виконтесса. Вскочив, она вцепилась в его руку. Бокал упал на пол и разбился вдребезги. Почти эхом этого звука раздался трескучий голос Виллетарда который даже не шелохнулся:

— Сядьте!

Однако, тяжело дыша и шатаясь, Вендрамин продолжал стоять. Виконтесса, по-прежнему прильнувшая к нему, шептала:

— Леонардо! Леонардо! — и музыка ее голоса срывалась от волнения.

Она взяла графин из его руки и поставила его обратно на стол. Его вспышка гнева прошла и дама вернулась обратно.

Виллетард, продолжая сидеть и небрежно раскачиваться на стуле, глядя на него с тем же выражением презрения, заговорил вновь:

— Садитесь, глупец, и слушайте. И ради бога, успокойтесь. Сгоряча ничего не добьешься. Тщательно обдумайте свое положение. Вы получили эти деньги из фондов французской секретной службы. Они выплачены вам чеками Византи, помеченными французской миссией и скрепленными вашей подписью при получении денег. Вы полагаете, что вам будет позволено обмануть французское правительство нынешним отказом выполнить работу, за которую вам заплатили?

— Это бесчестно! — вскричал мертвенно-бледный венецианец. — Бесчестно! Вы сказали — «обмануть»? Это вы пытаетесь обмануть. Чудовищный, бесстыдный обман! Но вы торгуетесь не с тем человеком, скажу я вам. Можете забирать свое предательские предложения к черту! Что касается меня, вы можете сделать любую пакость. Мой вам ответ — нет! Нет, и будьте вы прокляты!

— Очень красиво и по-геройски, — сказал Виллетард. — Но я не тот человек, который приемлет «нет» в качестве ответа. Вы сказали, что мы можем сделать любую пакость. Вы представляете себе, что это будет? Вы даже обдумали, как отклонить естественные предположения государственных инквизиторов относительно целей, на которые вам были отпущены эти деньги французским посольством?

Вендрамин застыл с таким ощущением, будто кровь вытекает из его сердца Дух непримиримости, минуту назад горевший в нем, постепенно угасал. Мало-помалу полнейший ужас наполнил его выпученные голубые глаза.

— О, боже! — молвил он.

— Боже мой! — он сглотнул и с трудом взял себя в руки. — Вы хотите сказать, что так и поступите? Что вы используете этот лживый донос на меня?

— Случилось так, что вы необходимы для нас, — тихо сказал Лальмант. — Так же как эти деньги были необходимы для вас. Вы не постеснялись брать их у моей кузины. Вы не потрудились узнать, откуда они исходят или как она может собрать их. Почему мы должны быть менее беспринципными по отношению к вам?

— Вы стараетесь создать доводы, говорящие против меня, чтобы оправдать совершаемую вами подлость. Вы — просто пара негодяев, низких якобинских негодяев, а эта женщина была вашей… приманкой. Пресвятая дева! Какое знакомство я поддерживал?

— Весьма прибыльное знакомство, — произнес Виллетард. — А теперь мы требуем расплаты.

— А оскорбления вам не помогут, — добавил Лальмант. — В конце концов, Венеция пострадает от того, что вы сделаете, не более того, что все равно неизбежно. Если вы будете упорствовать в отказе, найдется кто-нибудь еще для выполнения необходимых для нас работ. Мы лишь не будем тратить денег нации. Вам заплачено авансом.

Виллетард встал и нетерпеливо прошелся.

— Не достаточно ли слов? Наше предложение месье Вендрамину сделано. Если он настолько глуп, что предпочтет тюрьму для особых преступников и гарроту[66], пусть он так и скажет — и кончим дело.

Вендрамин грузно оперся на спинку стула В душе он проклинал день, когда впервые увидел виконтессу, проклинал каждый дукат, который взял у нее взаймы. Этот подлец Мелвил имел наглость шантажировать его, угрожая чеками Виванти в качестве мести, а теперь их же использовали вновь, чтобы принудить его к предательству. Ему все стало ясно, но то было не более чем ясное осознание опасной ситуации, в которой он оказался. Подозрения относительно Мелвила, которые эта маленькая Далила[67] некогда рассеяла, теперь стали сильнее, чем раньше. Слишком серьезное совпадение, что и он, и эти явные французские агенты выбрали один и тот же метод навязывания ему своей воли.

Вследствие этого вдруг родилась мысль, которая стала решающей в его агонии колебаний.

Он посмотрел на них, внезапно прищурив глаза

— Если я подчинюсь вам… Если я соглашусь сделать то, что вы хотите, какую гарантию я буду иметь в том, что вы сдержите свое обещание?

— Гарантию? — спросил Виллетард, взметнув брови.

— Откуда я знаю, не выдадите ли вы меня?

— Мы даем вам слово, — сказал Лальмант.

Но Вендрамин со всей возможной язвительностью покачал головой.

— Мне нужно нечто большее в столь важном деле.

— Боюсь, это — все, что мы можем вам дать.

— Вы можете дать мне чеки, которые вы держите, как доказательство того, что вы называете моим долгом вам.

Открыв было рот, Лальмант вдруг остановился. Он сидел молчаливо и задумчиво, уставившись на бокал с вином, который он вращал, придерживая за тонкую ножку. Наконец, нетерпеливо вмешался Виллетард:

— Почему бы нет? У него будут на них определенные права, если долг будет оплачен.

— Если он будет оплачен, то — да — медленно согласился посол.

Затем, приняв какое-то решение, он заговорил быстрее:

— Приходите ко мне в посольство завтра до полудня, и мы с вами уладим условия.

— Это означает, что вы согласны? — нетерпеливо спросил Вендрамин.

— Это означает, что я дам вам ответ завтра утром.

— Других условий я не выдвигаю, — бросил ему Вендрамин.

— Ладно, ладно. Мы поговорим об этом завтра

После того, как венецианец ушел. Виллетард выказал нетерпение по поводу откладывания на день, которому он не находил объяснений. Но Лальмант воздержался от объяснений, пока они не оказались вдвоем в своей гондоле на обратном пути к Мадонна дель Орто. Тогда-то он, наконец, ответил посланнику Бонапарта

— Конечно, у меня есть свои причины. Естественно, я не могу изложить их в присутствии этого венецианца Также естественно и то, что я предпочел не излагать этого и после его ухода.

— Но почему нет, ведь мадам виконтесса..

Лальмант перебил его, перейдя на тон, которым мастер разговаривает с дилетантом.

— Дорогой мой Виллетард, опыт, накопленный при таком, как у меня, управлении важными тайными делами, научил меня никогда за исключением чрезвычайно серьезных к тому причин, не допускать, чтобы один тайный агент знал о другом. В случае с Лебелем имеются веские причины, из-за которых никто из моих людей не должен догадываться о его подлинном имени. Было недопустимо обсуждать это дело и не разоблачить его перед виконтессой. Вот почему я предпочел дождаться, пока мы останемся одни.

— Я лично не вижу, что здесь обсуждать. Этот жалкий барнаботто готов пойти на соглашение и…

Его опять прервали.

— Если вы проявите немного терпения, дорогой мой Виллетард, вы узнаете, что предстоит обсудить.

И он поведал, как, чтобы обезопасить себя от угрозы убийства Лебель использовал эти чеки Виванти, которые теперь Вендрамин просил ему уступить.

— Если теперь с Лебелем приключится беда из-за моего пренебрежения необходимыми предосторожностями, это было бы весьма серьезным событием. Я говорю не об ответственности, а о сути.

Виллетард был нетерпелив.

— Если Маленький Капрал не получит того, чего хочет, последствия могут быть более серьезными. Я не забочусь об ответственности за это. Но Лебель должен использовать свои возможности. Он производит впечатление человека который может хорошо позаботиться о себе.

— Но я обязан посоветоваться с ним, прежде чем приму условия Вендрамина

— Зачем? — взорвался Виллетард. — Предположим, что он воспротивится этому. Что тогда? Разве генерал Бонапарт… Разве Франция не превыше риска потерять гражданина Лебеля? — и он процитировал: — «Salus populi supreme lex» [68].

— Да, да. Но если Вендрамин не захочет внимать уговорам, я же могу найти другого человека для этой работы.

— Когда? — рявкнул Виллетард.

— О, скоро. Я должен осмотреться.

— А Итальянская Армия будет ждать, пока вы будете осматриваться? Боже милостивый! Я начинаю думать, что меня весьма удачно прислали в Венецию! Нужно сделать единственное. Долг указывает на это совершенно однозначно, — голос его был тверд. — Завтра вы согласитесь на условия Вендрамина. И вам будет лучше запамятовать оповестить об этом деле Лебеля или кого-нибудь еще. Надеюсь, это понятно?

— Это понятно, — откликнулся Лальмант, сдерживая свое возмущение столь оскорбительным тоном. — Но пусть будет понятным также для вас, что я не сделаю этого, пока не испробую все возможности принудить Вендрамина к согласию, не заходя столь далеко.

— Это разумно, — согласился Виллетард. — Но это самое большее, что я разрешаю.

Глава XXIV. ОСВОБОЖДЕНИЕ

На следующее утро Лальмант решительно настаивал на том, что дозволил ему Виллетард. А Виллетард присутствовал, чтобы лично проследить, чтобы посол не зашел дальше. Что до остального, то Виллетард верно поддерживал его в попытках сохранить чеки в своих руках и уговорить Вендрамина довольствоваться их обещанием не променять чеки ему во вред, если он сам не принудит их к этому отказом.

Вендрамин, со своей стороны, был не менее тверд. Ночные раздумья укрепили его в этих намерениях. Если бы этим поступком, связанным с предательством интересов Венеции, он мог разорвать невыносимые нуты, в которых держал его Мелвил, он пошел бы на это.

Вендрамин сказал Лальманту, что без верной гарантии он не возьмется за дело, а такой гарантией ему послужила бы немедленная передача ему подлинных чеков после выполнения им задания, о чем он уже просил.

Он уже готов был уходить, когда Виллетард объявил капитуляцию.

— Если он придает этому такое значение, Лальмант, пусть поступает по-своему.

И Лальмант, выражая свое несогласие взглядом, был вынужден подчиниться.

Когда в этот же день Марк-Антуан явился в посольство узнать, завербован ли Вендрамин, испытывающий некоторое неудобство Лальмант хитро увел разговор в сторону.

— Я не сомневаюсь, что он придет к этому, — сказал посол и сменил тему беседы.

Посол смог упростить стоявшую перед Вендрамином задачу, дав ему связь с уцелевшим сообщником Сартони. Этот человек нашел еще двоих, которые согласились работать с ним. Но с тех пор, как участь их предшественников показала, каким ужасным риском это сопровождается, эти негодяи требовали очень значительных вознаграждений.

Вендрамин счел посольство достаточно щедрым. Лальмант не скупился на предложения. Он не только предоставил необходимые средства на оплату предательства, но и без колебаний добавил пятьдесят дукатов в качестве чаевых, чтобы выручить из временного затруднения Вендрамина, в котором тот не постеснялся признаться ему.

Из-за этого, а также из-за страстного желания заполучить обличающие его чеки, Вендрамин взялся за дело с рьяным и неутомимым усердием.

Каждое утро, когда Джанетто — главный из нанятых людей — приносил ему истрепанные листки с записями ночных трудов, он проводил несколько часов за тщательным нанесением чертежей на карту, приготовленную им для этого.

Это, однако, не мешало ему продолжать поистине парад патриотического усердия во дворце Пиццамано, где он бывал почти ежедневно. Однако теперь мало что можно было поделать. Надежду тешили лишь упорные слухи, что, хотя Бонапарт и обладал сейчас огромной силой, хотя эрцгерцог Чарльз в Удине не прекращал своих воинственных приготовлении, переговоры о мире уже активно готовились.

Вендрамин проявил проницательность, когда думал о предстоящих событиях, отказываясь разделить этот оптимизм. Он заявил, что ощутимая подпольная деятельность французов опровергает эти слухи. Венеция, напоминал он, полна французских агентов и французских пропагандистов, наносящих неисчислимый ущерб.

Однажды, встретив в доме Пиццамано Катарина Корнера, он выразил определенное сожаление по поводу относительной нерасторопности инквизиторов.

— Эта опасность, — заявил он, — возможно, даже более ужасна, чем пушки Бонапарта. Это — вторжение идей, незаметно разъедающих фундамент государства. Расчет проповедников Свободы, Равенства и Братства состоит в том, что, если венецианская олигархия не будет уничтожена силой оружия, она все равно падет жертвой якобинских интриг.

Корнер заверил его, что инквизиторы отнюдь не безучастны или нерасторопны. Из отсутствия видимых свидетельств их деятельности вовсе не следует, что инквизиторы бездействуют. Но не в правилах Тройки оставлять отпечатки. Если бы те, кто несет ответственность за военные приготовления, были бы наполовину столь же деятельны, то республика сегодня была бы избавлена от угрозы.

Вендрамин осудил такую скрытность в нынешних условиях. Предание широкой огласке деятельности инквизиторов должно оказаться действенным средством устрашения вражеских агентов.

Пиццамано выслушал и одобрил его мысль, и тем самым сэр Леонардо улучшил свою репутацию в глазах графа и, в то же время, увеличил отчаяние Изотты.

Она стала бледнее и апатичнее за эти дни, а отношение к ней Вендрамина не предвещало облегчения ее участи. Внешне сама галантность, он вносил оттенок необъяснимой иронии в свои ухаживания, и этот оттенок, еще такой легкий и неуловимый, что невозможно было его распознать, был, однако, замечен ее тонкой натурой.

Иногда, когда одновременно с ним присутствовал Марк-Антуан, она замечала на губах Вендрамина слабую кривую усмешку, которая не была лишь той скрытой насмешкой, коей он обычно удостаивал поверженного противника; в его взгляде она порой чувствовала злорадство, почти пугавшее ее. О дуэли этих двух мужчин она ничего не знала, а что касается скрытой вражды между ними, то они по молчаливому согласию не допускали, чтобы здесь что-либо стало известным. Тот факт, что они недолюбливали друг друга, вовсе не составлял тайны, но они проявляли во взаимных отношениях холодную и сдержанную вежливость.

Порой, когда Вендрамин наклонился к ней со словами лести, улыбка на его губах заставляла ее вздрагивать в душе. У него достало хитрости намекнуть ей на ее невинность в смертных грехах и на чистоту ее непорочности в выражениях столь выспренных, что невозможно было усомниться в их сарказме, хотя она и не могла понять причин этого. Она не могла догадаться о желчи, гноящейся в его душе, и ненависти, иногда поднимавшейся в нем по отношению к этой женщине, на которой он собирался жениться и которой он считал себя столь подло обманутым. Он сделает ее своей женой, чтобы достичь прочного положений и избавиться от той жизни приспособленца, которую он до настоящего времени вел. Но он никак не мог забыть, что, хотя она могла принести удовлетворение его амбициям, она обманула его в том, на что право было за ним; она обманывала его даже в общении, ибо он узнал, что ее величественное спокойствие, ее сдержанность и девичья строгость — лишь бессовестная маска, за которой она скрывала свою порочность. Однажды ему уже предоставился случай получить удовлетворение: ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, была радость нанести ей удар через ее любовника и так — одним ударом — отомстить за себя им обоим. Пожалуй, это было для него утешением.

С этой целью он работал так усердно, что, посвятив своему заданию две недели, смог тайно посетить французское посольство однажды ночью и расстелить перед Лальмантом карту, составление которой он уже закончил.

Оба француза тщательно проверили ее. В распоряжении Лальманта имелись некоторые данные, доставленные ему Рокко Терци до ареста. Используя их, он проверил, насколько это было возможно, работу Вендрамина и убедился в ее точности.

Они были щедры. Лальмант извлек из сейфа чеки, оплаченные банком Виванти, и отдал их. После этого он отсчитал сотню дукатов золотом, обещанную им венецианцу в качестве заключительного вознаграждения по завершении работ.

Вендрамин сначала опустил в карман тяжелый сверток с золотом, а затем, тщательно их проверив, — изобличающие его чеки.

Виллетард, наблюдавший за ним со своей обычной циничной усмешкой, наконец произнес:

— Теперь вы знаете, где зарабатываются золотые, и можете посчитать выгодным для себя продолжить эту службу.

Вендрамин посмотрел на него и ответил с негодованием:

— Я более не окажусь в вашей власти. Улыбка Виллетарда стала еще циничнее:

— Вы — не первый встреченный мною прохвост, который горд лишь на словах. Это составляет лишь часть арсенала средств подобных вам людей, юноша, и мы не заблуждаемся в этом. Вы еще вспомните о моем предложении.

Вендрамин ушел, разъяренный наглостью такого заявления. Но это чувство быстро прошло, потому что его затмило радостное возбуждение, вызванное возвращением чеков банка Виванти. Он словно скинул оковы. Он освободился и был, по крайней мере, волен свести счеты с Мелвилом, не опасаясь за последствия. Теперь-то, как Леонардо себе это представлял, он был в состоянии постоять за свою честь.

Не теряя времени, он сразу этим и занялся, направившись к площади у собора Сан-Марко с одним лишь намерением.

Возмещение его долгов потребовало бы всю сотню дукатов, что лежала у него в кармане. Но Вендрамин не собирался выплачивать долги. Он даже не подумал попытать на эти деньги удачу в казино дель Леоне, но не потому, что поступил бы вопреки желаниям своих кредиторов, а потому, что знал, как их лучше использовать.

Он прошел корпус Прокураций, разглядывая сидевших за столиками Флориана, приветствуемый здесь кивком, там — взмахом руки. Все, кто приветствовал его, были его собратьями-барнаботти, наслаждавшимися весенним ароматом, а некоторые — вином за чей-то счет. Некоторое время он не мог найти того, что разыскивал. Пройдя до конца, Вендрамин вновь направился к центру Пьяцца, возвратившись к Св. Марку. Едва повернувшись, он встретился взглядом с сильным мужчиной средних лет, одетым в поношенный костюм с потемневшими кружевами, который прогуливался медленным шагом в сопровождении компании, с тростью в руке и шпагой, продетой через карман его камзола.

Сэр Леонардо преградил путь этому человеку. Они обменялись приветствиями, и Вендрамин, повернувшись, пошел рядом с ним.

— Мне нужна одна услуга, Контарини, — сказал он. — Если вы сможете оказать ее, то для вас найдется пятьдесят дукатов, а другие тридцать — чтобы разделить их между двумя подходящими парнями, которые знакомы с вами и готовы предложить свои руки.

Выражение желтоватого, словно голодного, лица Контарини несколько изменилось.

— А нужны ли трое? — спросил он.

— Я действую наверняка. Я хочу обойтись без случайностей. И нас будет четверо. Потому что и я приму участие.

Глава XXV. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Изотта устроилась на диване с высокой спинкой возле застекленной двери на лоджию в той стороне гостиной, которая была обращена к саду. Слуга установил диван так, чтобы, занимаясь рукоделием, она сидела лицом к свету. Она работала механически, а мысли ее были омрачены меланхолией безнадежного ожидания. Было далеко за полдень и, когда мартовский день начал угасать, Изотта отложила работу и откинулась на спинку дивана, смежив веки и поддавшись дремоте, охватившей ее уставшие глаза.

Неожиданно она очнулась от звуков голосов в другом конце комнаты. Из этого и из-за наступивших глубоких сумерек она поняла, что заснула. Голос, разбудивший ее, громкий и страстный, принадлежал ее отцу; а теперь отвечал спокойный, ровный голос Катарина Корнера. Изотта собиралась уже встать и обнаружить свое присутствие, когда обжигающие слова инквизитора отбросили ее, вмиг затаившую дыхание, обратно.

— Камиль Лебель и ваш друг, мессер Мелвил, — одно и то же лицо, и это, уверяю вас, не оставляет сомнений. Он будет арестован нынче ночью, а его комнаты подвергнутся тщательному обыску. Но независимо от того, откроет он что-нибудь или нет, имеющегося вполне достаточно инквизиторам, чтобы определить его судьбу.

— А я уверяю вас, что это — полное безумие, — заговорил граф взволнованно. — Я знаком с ним не со вчерашнего дня. А британский посол может высказаться о нем совершенно определенно.

— К несчастью для него, наши шпионы могут высказаться о нем более точно. Этот человек скрывал свои следы весьма искусно, прикрываясь несомненно похвальным прошлым, чтобы укрепить доверие к себе. Кем бы он ни был в действительности, во французской миссии он известен под именем Камиля Лебеля, а деятельность этого неуловимого Камиля Лебеля, которого мы почти отчаялись обнаружить, выставляет ему тяжелый счет.

— Но это нелепо, Катарин! Его приезды и отъезды из французской миссии ничего не доказывают. Если бы он не наладил отношений с Лальмантом, выдавая себя за французского агента, он никогда бы не добыл той ценной информации, которую время от времени сообщал нам. Я расскажу вам об этом, а вы можете получить подтверждение об этом у сэра Ричарда Уортингтона: Мелвил прибыл в Венецию прежде всего с заданием от мистера Питта, и его труды здесь были исключительно антиякобинскими.

— Если бы вы когда-нибудь занимали мой пост, дорогой Франческо, вы бы знали, что никогда не было тайного агента любого уровня, который не старался бы служить обеим сторонам. Это — единственный путь, на котором он может добиться настоящего успеха в своем деле.

— Однако, зная это и вспомнив все, что он для нас сделал, не следует ли считать это достаточным ответом на глупые подозрения?

— Это не подозрения, Франческо. Это — факты, и очень хорошо проверенные. Что он — Лебель, мы знаем из сведений Казотто.

— Все равно…

— В данном случае — не все равно. Нет, нет. Мелкие услуги, которые этот Лебель так хитро подбрасывал, пуская пыль вам в глаза, — ничто по сравнению с ущербом, который Республика потерпела от его рук. В том его письме, которое мы перехватили, он сообщал Баррасу о нашем положении.

— Информация, не имеющая какой бы то ни было ценности, — вставил граф.

— Сама по себе — возможно. Но содержание письма свидетельствует о постоянной переписке, Вся отправления информация может оказаться не такой уж безобидной.

— Чем вы можете доказать это?

— Тем, что мы знаем о его истинном лице. Вы не забыли, что подлый ультиматум, которым Венеция была опозорена и оскорблена, потому что осквернила свое же гостеприимство изгнанием короля Франции из Вероны, был подписан этим человеком?

Изотта, сжавшаяся в комок в углу дивана, дрожащая и охваченная ужасом, услышала тяжелое дыхание отца.

Когда Корнер продолжил, в его голосе, обычно таком спокойном и ровном, прорывалась горячность негодования.

— Из самого ультиматума, как вы помните, очевидно следовало, что Лебель действовал в том деле по собственной инициативе, что он даже не выполнял при этом приказа Директории. В противном случае ультиматум был бы предъявлен Лальмантом. В этой акции была открытая враждебность к нам, которую ничто не может скрыть. Намерение состояло в том, чтобы дискредитировать нас в глазах мира с целью подготовки к какому-то дальнейшему замыслу французов. Из-за этого, даже если больше против него ничего нет, нашим желанием всегда будет принятие таких же мер к этому шпиону, когда его обнаружат и схватят, как и ко всем шпионам, — он сделал паузу, и на мгновение воцарилась тишина

Затем Корнер продолжал:

— Вот, Франческо. Зная ваш интерес к этому молодому человеку…

— Это больше, чем интерес, — граф грустно прервал его. — Марк — очень близкий друг.

И в гневном протесте он воскликнул:

— Я полностью отказываюсь поверить в эту чепуху!

— Могу понять, — вежливо отозвался Корнер. — Если вы пожелаете, я вызову вас в качестве свидетеля на его суд, чтобы вы могли выступить в его защиту. Но, возможно, вы сочтете, что невмешательство будет более полезным для него.

— Я далек от того, чтобы так думать, — граф заговорил с новой вспышкой уверенности. — Что бы он ни сделал, я совершенно уверен, что как человек, сражавшийся при Киброне и Савяньи и прошедший через опасности, Марк, состоя на службе принца, никогда не мог стать автором этого ультиматума. Вместо того чтобы обвинять его, я считаю совершенно однозначным, что он — не Лебель. Если вы хотите другого доказательства, вы найдете это в его настоящем имени. Его зовут не Мелвил, а Меллевиль, и он — виконт де Сол. Правда, это разрушает его прикрытие.

— Вы говорите, что он — виконт де Сол? — в голосе Корнера звучало глубочайшее изумление. — Но виконт де Сол был гильотинирован во Франции два или три года назад.

— Так все считают. Но это не так.

— Вы совершенно уверены?

— Дорогой мой Катарин, я узнал его и его мать в Англии, до его поездки во Францию, в ходе которой он, как говорят, был гильотинирован.

— И вы говорите, что это тот же человек?

— Что же еще я говорю? Видите сами, Катарин. Раскрытие одного этого факта разносит в пыль все ваши предположения.

— Наоборот, — прозвучал ответ. — Это дает еще один, причем весьма существенный, пункт обвинительных данных против него. Вы никогда не слышали о виконтессе де Сол?

— Его мать. Я ее хорошо знаю.

— Нет. Не мать. Светская дама здесь, в Венеции, часто посещающая модные казино.

— Я не часто посещаю казино, — сказал граф с оттенком презрения.

Инквизитор продолжал:

— Она считается кузиной Лальманта и известна нам как шпионка, но защищена своим родством — настоящим или мнимым — с послом. Она также прикидывается вдовой — вдовой виконта де Сол, который был гильотинирован, но о котором вы сказали мне, что он не был гильотинирован. Вы чувствуете подтекст?

— Я чувствую натянутость. Вы говорите, что он женат, и его жена в Венеции?

— Я говорю, что эта дама утверждает, будто является вдовой гильотинированного виконта де Сол. Так же как и я, Франческо, вы должны сделать выводы.

— Она, должно быть, самозванка! Вы сказали, что она известна инквизиторам, как шпионка

— Если она — самозванка, то ваш виконт де Сол необычайно терпим. Он в хороших отношениях с этой дамой. Считая ее такой, какой она нам известна, вы действительно думаете, что разоблачение его истинной личности поможет этому несчастному молодому человеку?

— Боже! Вы совсем запутали меня. Это все невероятно. Противоречит всему, что я знаю о Марке. Я должен увидеться с ним.

— Вам будет трудно получить удобную возможность, чтобы сделать это, — раздался скрип стула. — Я должен идти, Франческо. Меня ждут дома. Для меня было ударом обнаружить, что и мои собственные убеждения относительно этого молодого человека вдребезги разбиты разоблачениями Казотто. Обдумайте этой ночью, пожелаете ли вы быть его свидетелем утром. Пошлите мне известие, и, если пожелаете, я устрою это.

— Конечно, пожелаю. Они направились к двери.

— Ладно, ладно. Подумайте об этом. Обдумайте все, что я сказал.

Они вышли, и дверь закрылась за ними.

Изотта сидела, сжавшись от страха. Это было столь же ужасно, сколь и нелепо. Ни на одно мгновение, ни под одним из выдвинутых Корнером аргументов ее уверенность в Марке-Антуане ничуть не поколебалась. Вопрос о существовании виконтессы де Сол, не совсем понятный для нее, она отогнала как надуманный (подобно своему отцу, который так об этом и заявил), презрев то, что могло бы в этих поспешных выводах вселить ей ужас перед именем Марка-Антуана В своей поспешности, в своем нынешнем состоянии озлобленности по отношению к французским агентам, два черных инквизитора вполне могут разделить убеждение Корнера в виновности Марка-Антуана, а в таком случае, и она это знала, казнь последовала бы очень скоро.

Но завтра, если что-нибудь за это время не сделать, может быть слишком поздно делать что бы то ни было. Она осознала необходимость безотлагательных действий. Из того, что говорил Корнер, даже теперь может оказаться уже слишком поздно предупреждать его. А что еще могла она сделать?

Внезапно она оказалась на ногах. Руки и ноги у нее оцепенели, зубы стучали. Она прижала руку ко лбу, словно ухватила мысль. Затем, сделав свой выбор так быстро, как того требовали обстоятельства, она выпорхнула из комнаты и направилась в свою спальню. Ее горничная, ожидавшая в спальне, вскрикнула, испугавшись мертвенной бледности ее лица

— Ничего. Ничего, — сказала Изотта нетерпеливо.

Еще не переведя дыхания, она приказала девушке вызвать Ренцо — слугу своего брата, который в отсутствие Доменико старался услужить всем.

Пока горничная ходила с этим поручением, она быстро набросала записку, хотя пальцы ее едва могли держать перо.

Наскоро запечатав эту записку, она вручила ее молодому человеку, которого привела Тесса Едва слышные, наставления Изотты были, тем не менее, точны.

— Слушайте, Ренцо. Вы возьмете гондолу, двух гребцов для большей скорости и отправитесь прямо в гостиницу «Шпаги» по улице Беччери. Вы спросите мессера Мелвила и вручите эту записку ему самому. Ему самому, вы поняли?

— Вполне, госпожа

— Слушайте дальше. Если случайно его там не окажется, постарайтесь узнать, где он. У него есть слуга француз. Найдите его. Спросите его. Скажите ему, что дело великой срочности и заставьте его помочь вам, если он может, найти его господина чтобы вы могли вручить записку как можно раньше. Это очень, очень важно. Ренцо, вы понимаете? И я рассчитываю, что вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы найти мистера Мелвила не тратя времени попусту.

— Понимаю, госпожа Если я понадоблюсь здесь…

— Не беспокойтесь об этом, — перебила она — Никому не говорите о том, куда вы идете, и даже о том, что вы вообще уходите. Я отвечу за вас, если ваше отсутствие заметят. Теперь идите, юноша Да поможет вам бог, чтобы вы сделали все очень быстро. Известите меня сразу же по возвращении.

Она дала ему горсть серебра и с тем отпустила его.

Испытав некоторое облегчение от того, что хоть что-то сделано, Изотта опустилась на скамеечку перед туалетным столиком и увидела свое, словно у привидения, лицо в вытянутом зеркале венецианского стекла

Прошел час с тех пор, как прозвонили ангелов, и уже опустилась ночь, когда Ренцо добрался до гостиницы «Шпаги» и был встречен ее хозяином с известием, что мессер Мелвил отсутствует. Поскольку хозяин ничего прибавить к этому не мог, Ренцо попросил прислать слугу мессера Мелвила. Хозяин провел его по лестнице наверх.

Предусмотрительный Филибер пожелал узнать, зачем молодой человек хочет видеть его господина Ренцо откровенно рассказал, в чем состоит его поручение.

— Черт возьми, — сказал Филибер, — кажется, вся Венеция охотится сегодня за месье Мелвилом. Полчаса назад был месье Вендрамин, столь же нетерпеливо разыскивавший его. К счастью, я слышал его приказание гондольеру, иначе вы оба были бы разочарованы. Он отправился в дом Гаццола, если вы знаете, где это.

— У Риальто. Я знаю, — запыхавшийся Ренцо вышел бы, но Филибер ухватил его за руку.

— Не так поспешно, мой юноша. В Италии есть пословица, что благополучно добирается тот, кто идет медленно. Помните это. Когда придете в дом Гаццола, спросите мадам виконтессу де Сол. Мадам виконтессу де Сол, — повторил он. — Там вы его найдете.

Ренцо скатился по ступенькам и вернулся в ожидавшую гондолу. Через десять минут он был в доме Гаццола.

Портье сказал, что виконтессы нет. Она вышла приблизительно час назад.

— Я ищу не виконтессу, а джентльмена, которого мне посоветовали искать у нее. Мессер Мелвил. Вы его знаете? Он здесь?

— Он отправился с мадам. Если у вас срочное дело, вы можете найти его во французской миссии. По крайней мере, туда они отправились, когда были здесь. Вы знаете, где это? На Корте дель Кавалло, со стороны церкви Мадонны дель Орто. Дворец Вечиа. Там вам любой покажет.

Ренцо вновь сел в гондолу, и черная лодка заскользила от берега и вскоре вышла из просторных вод Большого Канала, освещенного огнями моста Риальто, в темноту узких каналов, ведущих на север. До Мадонны дель Орто был долгий путь, и Ренцо молился, чтобы не проделать этот маршрут лишь затем, чтобы быть отправленным куда-нибудь еще.

Глава XXVI. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

В то утро Марка-Антуана в его апартаментах посетил секретарь Жакоб, который доставил ему письмо, адресованное Камилю Лебелю и привезенное во французскую миссию два дня назад. Оно сопровождалось запиской Лальманта, приглашавшего его отужинать во дворце Вечиа этим же вечером и просившего его прибыть в сопровождении виконтессы де Сол, которую тоже ожидали.

Теперь, поскольку он отдал чеки Вендрамину, Лальмант не был спокоен за Марка-Антуана. Во всяком случае, работа была сделана, Виллетард овладел своими картами, и ничто не удерживало посла от исполнения того, что он считал своим долгом: проинформировать Лебеля о происшедшем. Если он сделает это в присутствии виконтессы, это избавит его от обвинений, которых он побаивался. Поэтому он пригласил на ужин их обоих.

Марк-Антуан передал с Жакобом, что рад будет прийти, а затем вскрыл письмо. Оно было от Барраса и содержало, возможно, самое поразительное сообщение из всех, которые Директория адресовала своему уполномоченному Лебедю.

Письмо Барраса, написанное от имени Директории, начиналось со сравнения силы Итальянской Армии с армией Империи под командованием эрцгерцога. Принимая во внимание значительное превосходство французских сил, поражение австрийцев Директор считал неизбежным. Когда это случится, то, если управлять ситуацией должным образом, это положит конец не только кампании в Италии, но, возможно, и самой войне. Австрия, если правильно действовать, будет готова заключить мир. В условия мира план Директоров включал то, что Австрии будут предложены обе венецианские провинции з Италии, Истрия и Далматия в качестве компенсации за потерю Ломбардии. По мнению Директоров, мало сомнений было в том, что австрийцы сочтут для себя удачей возможность заключить мир на таких условиях.

Баррас упомянул, что те же инструкции на этот раз посланы Бонапарту, а Лебелю желательно при возможности взаимодействовать с ним и разрешено принять все меры, которые он сочтет желательными для приближения конца, теперь уже недалекого. Особенно было бы желательно, чтобы он понял, что Венеция должна дать соответствующий предлог для военных действий. До сих пор Светлейшая безропотно уступала всем требованиям, даже суровым. Если она будет продолжать в том же духе, она может лишить Францию всякого повода для применения сильной руки. Лебель на месте должен разобраться, каким образом можно создать такую провокацию, которая помогла бы побудить Венецию к враждебным действиям, которые открыли бы возможность для объявления войны.

Письмо лежало перед Марком-Антуаном, сидевшим, обхватив голову руками и уперевшись локтями в письменный стол. За эти месяцы в Венеции он не раз испытывал горечь неудачи, но никогда еще не было столь полного фиаско, как теперь. Это определенно был конец. Судьба древней, великой и прославленной Республики Венеция была дописана Светлейшая должна поплатиться своей независимостью за бесхарактерность своего Дожа и убожество покорных патрициев, правящих ею. Ему казалось также, что это свидетельство о крушении его личных надежд, с которыми он приехал в Венецию и которые он сумел так долго поддерживать в себе, несмотря на ту ситуацию, с которой он здесь столкнулся.

Это чувство провала парализовало его разум, и под влиянием этого приводящего в отчаяние признания поражения он оставался весь день. Механически выполняя повседневные действия, он позволил вечером Филиберу одеть себя, когда вдруг понял, что это еще не неизбежный крах. Иногда те, кого чрезмерная осторожность погубила, оказавшись перед лицом гибели, рискуют всем, подобно игроку.

Ленивый, нерешительный Дож до сих пор больше полагался на свою веру в то, что Венеция будет спасена не своими, а чужими руками. Этот план Директории, в конце концов, должен поставить его перед фактом, что Венеция может быть спасена только ее собственными усилиями, если она вообще может быть спасена теперь. Союз с Австрией в последнюю минуту уже не оставлял уверенности в победе, которая непременно была бы до Риволи; но, как бы то ни было, недостатком такого союза была бы только неизбежность гибели. Возможно, когда это станет очевидным, запоздалые чрезвычайные меры будут приняты.

Было слишком поздно действовать этой ночью. Но завтра он пораньше доставит графу Пиццамано известие об этом дерзком французском плане закончить войну и предоставит графу призывать Светлейшую ответить на требование времени.

Немного отвлекшись от своего прежнего отчаяния, он уже в сумерках отправился к дому Гаццола, чтобы отсюда сопровождать даму, которую он мысленно в шутку всегда называл своей вдовой.

Она приняла его с упреками.

— Более двух недель прошло с тех пор, как вы последний раз навестили меня. Фи! Разве так обращаются с другом?

Он принес ей извинения, которые были отвергнуты, как слишком неопределенные, чтобы быть искренними.

Но в гондоле ее настроение смягчилось и она неожиданно проявила заботу, которая сильно удивила его.

— Я хочу, Марк, чтобы вы были настороже с Лальмантом, а особенно — с его другом по имени Виллетард, которого вы, может быть, встретите сегодня. Я даже не знаю, сколь неосторожны вы были, завязав столь близкую дружбу с послом Франции в такое время. Но, ради бога поступайте осмотрительно. Я не хочу, чтобы вас впутали в какую-нибудь махинацию.

Марк-Антуан тихо засмеялся, чем заслужил ее порицание.

— Это не повод для смеха. Я прошу вас быть осторожным, Марк, — она нежно сжимала его руку, пока говорила.

Не впервые маленькая озорница пускала в ход одно из тех маленьких приглашений к большей близости, и каждый раз он испытывал некоторое затруднение. Это вызывало в нем чувство совершаемого по отношению к ней предательства при мысли о том, что на свободе она лишь из-за его любезности и что при определенных обстоятельствах он мог оказаться перед необходимостью дать показания, которые должны были привести к ее аресту.

Он сказал беспечно:

— Вы боитесь, что он завербует меня в армию своих шпионов? Мало вещей менее вероятных.

— Надеюсь, что так. Но порой я боюсь, что он сможет обнаружить что-нибудь такое, что вы окажетесь весь в его власти. Он совершенно беспринципен в способах вербовки, Марк. Я хочу вас заранее предупредить об этом.

— Эта забота означает, что вы сомневаетесь во мне.

Она пододвинулась поближе к нему, и его обоняние было атаковано ароматом роз, доносившимся до него от ее мантильи.

— Это в самом деле искренняя забота, Марк.

Он отделался от этого полупризнания легкомысленным замечанием:

— Благодарю небеса, что Вендрамин не может подслушать это, иначе я бы ожидал к утру обнаружить свое горло перерезанным.

— Вендрамин! О, этот! — произнесла она с презрением, будто было упомянуто что-то неприятное. — Я наконец-то избавилась от него, слава богу. Этот кошмар закончился.

Для Марка-Антуана, достаточно осведомленного, это могло означать только одно: Лальмант принял Вендрамина из ее рук. Но это был вовсе не тот вопрос, который он мог бы задать ей.

Марк-Антуан вздохнул.

— Любовные мечты иногда превращаются в кошмар. Печально слышать, что такое произошло с вами.

Воцарилось молчание, прервавшееся, когда она повернулась к нему. В свете фонарей он мог смутно различить ее утонченное маленькое лицо.

— Вы полагаете, что для меня это была даже любовная мечта? — спросила она с оттенком горечи.

А затем виконтесса вдруг стала оправдываться:

— Марк! Не презирайте меня более, чем следует, дорогой мой. Если бы вы знали… Если бы вы знали все обо мне и все, что сделало меня тем, что я есть, вы бы нашли для меня оправдания.

Ваш разум великодушен, Марк. Если бы я узнала такого мужчину, как вы, раньше… — она внезапно оборвала речь, будто голос покинул ее.

Он сидел по-прежнему молча, глубоко встревоженный, желая оказаться где угодно, но не в уединенной близости, к которой вынуждала его фелца. В какой-то момент он спросил себя, не притворяется ли она, но отмел это подозрение, как неблагородное. Она заговорила вновь — более твердо, но неожиданно унылым голосом:

— Я не хочу предстать перед вами в ложном свете, Марк. Вы были так искренни и откровенны со мной. Рассказать вам о себе? Рассказать вам, как я узнала, что у Лальманта могут быть намерения относительно вас?

— Дорогая моя Анна, — в страхе, тихо сказал он. — Я не желаю быть отцом-исповедником кающейся красавицы.

— Марк, не шутите! Я очень серьезна. Очень серьезна и очень печальна. Я должна взять вас в исповедники, хотя вы можете счесть мою исповедь ужасной выдумкой. Но для меня менее ужасно то, что вы узнаете истинную правду, чем то, что вы полагаете, будто я могла быть движима любовью к такому мужчине, как Вендрамин. Выслушайте теперь, мой дорогой, и выслушайте с сочувствием. Позвольте мне начать с начала.

— Ни с начала, ни с конца, — вскричал он. — Гондола — не исповедальня, тем более — в этот час, тем более, что я не позволю вам поддаться минутным эмоциям, — он ухватился за это, как за вдохновляющую мысль, чтобы остановить признание, которое грозило последовать. — Завтра вы можете пожалеть об этом отступлении перед минутным настроением.

— Ни завтра, ни потом.

— Ради меня, давайте подождем. Давайте подождем, пока вы спокойно обдумаете. Если завтра вы пожалеете, что я заставил промолчать вас сейчас, то завтра у вас будет время рассказать, если сочтете это необходимым.

— Но почему же ради вас?

Было нелегко ответить ей, но после краткого раздумья он нашелся.

— Чтобы впоследствии вы не испытывали ко мне ненависти за ту осведомленность, которую вы дали бы мне сами.

— Никогда Я хочу, чтобы вы знали. Возможно, именно вы возненавидите меня, когда узнаете. Но, по крайней мере, я буду честна с вами. Этого я хочу больше всего. Быть честной с вами, Марк.

Он не больше сомневался в ее честности, чем в том, что именно она хотела рассказать ему. Его охватила жалость к ней и горькое сознание, что в его отношении к ней было что-то от Иуды. Он был предателем, который проник как раз настолько, насколько это соответствовало его намерениям. Между тем, он притворялся другом, чтобы побудить ее быть честной с ним до самоотречения. Он чувствовал то же, что и в тот момент, когда ради своей собственной безопасности ему было необходимо бросить Людовика XVIII львам, потому что, чтобы быть действующим тайным агентом, необходимо было слишком близко подойти к разделительной черте между честью и бесчестием.

— Дорогая моя, — сказал он тихо, — вы не должны делать мне признаний себе же во вред. И какие бы признания ни были у вас на уме, давайте с ними подождем, пока вы все не обдумаете.

— Вы не помогаете мне, — пожаловалась она.

— Может быть, помогаю, — сказал он. — Вы узнаете завтра. Она уступила его воле, и это показало ему, насколько она считается с его желаниями.

Лальмант принял их в своем кабинете и оказал им очень сердечный прием. Он заверил Марка-Антуана, что мадам Лальмант тоже будет рада. Ее чувства были задеты тем, что мистер Мелвил отобедал у них лишь один раз за все месяцы, которые он провел в Венеции. Это заставило ее усомниться в своем мастерстве, с которым она старалась приготовить свой стол.

А затем мадам Лальмант заговорила сама и похитила виконтессу, оставив вместо нее Виллетарда, который сопровождал хозяйку.

Лишь когда трое мужчин остались одни, Марк-Антуан задал вопрос, который занимал его мысли прежде всего.

— Лальмант, вы так и не проинформировали меня о том, что произошло в деле с Вендрамином.

— А-а, это, — посол, вдруг смутившись, заговорил с наигранным равнодушием. — Все сделано и закончено. В конечном итоге, он сделал все, что требовалось, да так быстро, что Виллетард уже имеет на руках свою карту.

Марк-Антуан, нахмурившись, посмотрел на одного, потом — на другого.

— Почему меня не поставили в известность? Посол обернулся к посланнику Бонапарта:

— Это ваша затея, Виллетард. Вам и рассказывать. Виллетард, усмехнувшись малодушию Лальманта, рассказал бесстрастно, кратко и точно о том, что произошло.

— И вы передали ему эти чеки!

Месяцами он терпеливо ждал, когда негодяй попадет в такое положение, что с ним можно будет поступить так, как он того заслуживает. И теперь, когда он дождался этого, он узнает, что этому человеку удалось не только выскользнуть из его западни, но и прихватить с собой единственную улику, которая могла изобличить его.

— Как вы думаете, для чего я здесь? — спросил он их, внезапно побелев от ярости. — Вы заставляете меня удивляться вашему безрассудству игнорировать меня в таком деле.

Ответить взялся Виллетард. Он, конечно, вообразил, что в основе раздражения уполномоченного лежала забота о собственной шкуре. И, поскольку он мог оправдать это, он не был расположен подчиниться этому.

— Черт возьми! А что бы вы могли сделать? Была ли какая-нибудь альтернатива? Парень согласился работать только на определенных условиях. Вы бы отказались от них?

Более примирительно настроенный Лальмант пришел на выручку. Словно от внезапного озарения, он воскликнул:

— Помнится, вы держали этого негодяя в узде с помощью этих чеков! Честное слово, я сожалею…

— Не в этом дело, — сказал Марк-Антуан, и это было правдой, хотя ни один из них не поверил ему. — Я думаю не об этом, а о вашей самонадеянности принимать решения в деле такого значения, даже не поставив меня в известность.

— За это дело отвечаю я, — сказал Виллетард с дерзким равнодушием.

— Вот как? Тогда позвольте мне вам сообщить, что когда в следующий раз вы возьмете на себя подобную ответственность, последствия будут серьезными. Сейчас я больше не буду говорить об этом. Но если мы должны работать слаженно, гражданин Виллетард, вбейте сейчас себе в голову, что я — уполномоченный представитель Директории, что шаги любого политического значения за моей спиной недопустимы; они возможны лишь после консультации со мной.

Слабое движение появилось на худых серых щеках Виллетарда. Но Марк-Антуан не дал ему времени выразить негодование. Решив, по крайней мере, извлечь какую возможно выгоду из этой ситуации, в которой он так много потерял, он ринулся в бой.

— Мне предстоит другое дело — дело чрезвычайно важного значения, в котором мне может потребоваться ваше содействие, которое, я полагаю, будет верным и безоговорочным, — он извлек из кармана письмо Барраса. — Если вы прочитаете это, то будете точно информированы. Я оставлю письмо здесь, Лальмант, чтобы вы могли подшить его к другим моим документам.

Лальмант взял лист, а Виллетард, умолкнувший под напором Марка-Антуана и подстрекаемый любопытством, подошел и встал за послом, чтобы читать одновременно с ним.

Выражения, в которых писал Баррас, были чувствительным и своевременным напоминанием властолюбивому посланнику Бонапарта, что полномочия Лебеля он должен признать более высокими. Он был даже немного испуган словами, в которых Баррас уполномочил Лебеля «принять все меры, какие он сочтет желательными для приближения конца, теперь уже недалекого».

Прочитав их, он, насколько это позволял его самонадеянный характер, принес свои извинения, которые Марк-Антуан нелюбезно оборвал.

Чувство обиды на эти полномочия угнетало как Лальманта, так и Виллетарда. В течение всего обеда сам Марк-Антуан, удрученный мыслью, что Вендрамин совершенно ускользнул от него, также мало содействовал оживлению за столом, как и они. Пришлось шпиону Казотто, который тоже принимал в нем участие, лезть из кожи, чтобы занимать восхитительную маленькую виконтессу де Сол, чье присутствие на этом обеде будет отмечено завтра в его доносе государственным инквизиторам.

Едва обед закончился, Марк-Антуан под предлогом, совершенно понятным послу и Виллетарду, что ему необходимо написать письма, откланялся хозяйке. При этом виконтесса попросила позволить ей воспользоваться сопровождением месье Мелвила для возвращения в дом Гаццола, и они вместе приготовились к отъезду и отправились.

Именно в ту минуту, когда они вставали из-за стола, слуга Ренцо добрался до дворца Вечиа.

Но он не был единственным, кто спешил в эту сторону той ночью в поисках мессера Мелвила.

Вскоре после появления Ренцо в гостинице «Шпаги», Филибера вызвали вновь, чтобы получить от него отчет об отъезде его господина; и на сей раз — производящему сильное впечатление джентльмену в красной накидке, в котором Филибер сразу узнал капитана правосудия, известного всей Венеции как мессер гранде. Рядом с ним стояли два стрелка и плотного сложения человек в гражданской одежде. Испуганный хозяин гостиницы вертелся сзади.

— Месье Мелвила здесь нет, — сказал Филибер в некотором смятении.

Капитан обернулся и обратился к спутнику в гражданском:

— Проходите, Кристофоли. Вы, по крайней мере, можете заниматься своим делом.

Кристофоли оживился.

— Отойдите, любезный. Мне надо войти. Филибер посторонился. Не ему спорить с законом.

— Итак, любезный, — спросил его мессер гранде, — вы случайно не знаете, где находится мессер Мелвил?

Уже дважды за этот вечер Филибер правдиво отвечал на этот вопрос. Но на этот раз ему показалось, что правда, наверное, не лучшим образом соответствует интересам его господина

— О, да. Думаю, что знаю, — сказал он. — Он говорил мне, что собирается на Сан-Даниэле, во дворец Пиццамано.

— Во дворец Пиццамано, да? — мессер гранде повернулся.

— Пойдем, — рявкнул он своим людям, и они протопали за ним, оставив Кристофоли заниматься своим делом.

Филибер проводил их до дверей. С непокрытой головой, он стоял на ступеньках гостиницы, следя за фонарем большого барка мессера гранде, пока он не свернул за угол, направляясь к востоку. Затем он окликнул проплывавшую гондолу и пожелал поехать в западном направлении до дома Гаццола. Он настаивал, чтобы гондольер греб изо всех сил, ибо хотел увеличить преимущество, которое он получил, отправив мессера гранде в ложном направлении.

Глава XXVII. ЗАЩИЩЕННАЯ ЧЕСТЬ

Запыхавшийся Ренцо стоял в широком каменном вестибюле дворца Вечиа, спрашивая мессера Мелвила. Дородный портье-француз, появившийся из своей комнаты, положил конец волнениям юноши, ответив, что месье Мелвил наверху, и послал свою жену сообщить джентльмену об этом посыльном, который просит переговорить с ним. Ренцо отказался кому-либо говорить что бы то ни было о письме или о том, кто его послал.

Женщина вернулась с сообщением, что джентльмен спускается, и в этот момент мистер Мелвил в сопровождении дамы в плаще и капюшоне появился перед Ренцо и узнал его в свете большого позолоченного фонаря над головой.

Мелвил тут же прочитал торопливую, полную тревоги записку Изотты.

«Вы в великой опасности. Государственные инквизиторы верят, что у них есть доказательства того, что Вы — некто по имени Лабелль (или что-то похожее) и что Вы — шпион, и они собираются арестовать Вас этой ночью. Я умру от страха, если Вы попадете в их ужасные лапы.

Внемлите этому предостережению, дорогой мой, если Вы любите меня, и оставьте Венецию, едва оно достигнет Вас. Молю бога и Пречистую Деву, чтобы я успела. На Ренцо, который несет письмо, можно положиться. Распоряжайтесь им по своему усмотрению. Храни Вас бог, дорогой мой. Если сможете, пошлите мне известие с Ренцо, чтобы успокоить меня. Изотта.»

Испуг возлюбленной, проявившийся в этом письме и пробудивший в нем нежность, все-таки ободрил его. Здесь не было и мысли о том, что подозрения инквизиторов обоснованы; не было сомнений в нем; не было какого-либо беспокойства о том, был он этим шпионом «Лабеллем» или нет. Эти торопливые строки дышали только любовью, усиленной страхом. На его губах была очень нежная улыбка, когда он читал письмо во второй раз. Затем, сложив его, он опустил письмо во внутренний карман на груди своего камзола.

Он был готов к этому и не растерялся. Ему представлялось простым делом при поддержке графа Пиццамано и сэра Ричарда Уортингтона — последний уже давно был строго предупрежден мистером Питтом по поводу его отношения к мистеру Мелвилу — доказать свою настоящую личность и задание, которое было поручено ему в Венеции. Обстоятельства принятия им роли Лебеля и видимости предательства, которое он вынужден был взять на себя в роли уполномоченного представителя, будут выяснены и доказаны.

Он зашел в комнату портье, попросил ручку и чернила и набросал три строчки: «Ваше мнение обо мне для моей души подобно глотку вина для моего тела. Прогоните ваши страхи. Арест не подвергает меня риску. Я в полной безопасности и завтра же приду к Вам, чтобы уверить Вас в этом.»

— Это — вашей госпоже, Ренцо, а это за ваши услуги.

Он положил золотой цехин в руку юноши и с тем отправил его.

Когда Мелвил вышел под руку с виконтессой, Ренцо, смутно различимый в наступившей ночи, исчезал в узком проходе, который вел от Корте дель Кавалло к тротуару вдоль канала, где его ждала гондола.

Виконтесса, следуя взглядом за его призрачной фигурой, увидела в этот момент другую призрачную фигуру, отделившуюся от тени здания у начала аллеи через мгновение после Ренцо, а затем вновь растворившуюся в темноте. Но она не придала значения увиденному, потому что было поглощена размышлениями.

— Вы долго пробыли внизу с Лальмантом и Виллетардом, — сказала она осторожно. — А за обедом вы были необыкновенно молчаливы и задумчивы. Что-то тревожит вас. Я надеюсь, вы помните мое предупреждение, Марк? Ах, этот Виллетард внушает мне ужас. Он отвратителен.

— Не огорчайтесь, — ответил он. — Но вы правы, полагая, что меня нечто тревожит.

Про себя он поразился, каково было ее расположение к нему, если она решила помочь ему, когда поняла, насколько беззащитным сделал его перед Вендрамином поступок Лальманта.

— Мы поговорим об этом в доме Гаццола. Мне может понадобиться ваша помощь.

Он почувствовал, как она оперлась на его руку.

— Я предоставлю ее вам с удовольствием, — заверила она его. Они вошли в узкий проход, ведущий к каналу. В дальнем его конце они могли различить слабый блеск воды.

— Было бы счастьем… — начала она, но, внезапно запнувшись, быстро оглянулась через плечо и вдруг закричала в страхе:

— Кто здесь?

Сзади раздались быстрые шаги. Две фигуры бегом приближались со стороны Корте дель Кавалло, и в какой-то момент блеснуло что-то, похожее на клинок. Их замысел не вызывал сомнений.

У виконтессы вырвался пронзительный крик о помощи еще до того, как эти двое настигли их.

Первая мысль Марка-Антуана было о том, что ему предстоит иметь дело со сбирами инквизиторов. Но зловещее молчание их атаки поставило это предположение под такое сомнение, что Марк-Антуан выхватил свою шпагу. И как раз вовремя. При крике виконтессы один из этой пары выскочил вперед своего спутника в жестоком выпаде в ее сторону, а второй, что следовал за ним, бросил в ее адрес такой непристойный эпитет, какой не выдумать даже последнему бродяге. Его лицо скрывала белая повязка. Из-за этого ли, или из-за предусмотрительности голос его звучал низко и приглушенно.

В следующую секунду клинок Марка-Антуана взлетел, чтобы оттеснить убийцу, напавшего на виконтессу. Тот был еще удивлен отражением своего удара, когда ответный выпад, ставший продолжением того же движения клинка, пронзил ему мускулы у основания шеи. Он, вскрикнув, отшатнулся и, смертельно раненный, осел на своего компаньона, который был стеснен в этом узком проходе.

По приглушенным проклятиям другого, сопровождавшимся восклицанием: «Прочь с пути, болван!» — было легко догадаться, что он был в затруднительном положении. Метнувшись вперед и пригнувшись, чтобы, по возможности, что-нибудь разглядеть в этой темноте, Марк-Антуан вполне смог различить ту группу, которую они собой представляли. Пронзенный им человек рухнул спиной на грудь двигавшегося вперед напарника, который пытался отпихнуть его в сторону. Над плечом раненного человека Марк-Антуан мгновенно нанес удар на звук голоса и увидел, как группа осела черной массой.

Больше он не выжидал. Он нащупал руку виконтессы, схватил ее в темноте и потянул за собой по направлению к каналу.

— Идемте, — сказал он, но, едва они двинулись, у него перехватило дыхание, потому что он оказался перед другой парой, которая двигалась навстречу им.

Это было слишком много. Марк-Антуан по-настоящему рассвирепел. Он не мог надеяться на такую же удачу во второй раз. Замерев в нерешительности, он механически обернул свой плащ вокруг левой руки. Тут виконтесса дернула его за фалду камзола.

— Сюда, — прошептала она, — укройтесь здесь.

Она заметила проем двери слева от себя — глубокую террасу склада товаров — и показала ему.

Он втолкнул ее, последовал за ней и в этом укрытии стал поджидать вновь прибывших, тогда как виконтесса раздирала ночную тишину криками о помощи.

Шпаги, словно длинные стальные языки, блеснули в темноту, которая плотно обволакивала Марка-Антуана, Невидимый для нападавших, он мог достаточно различать их, чтобы не давать им передышки своими жалящими выпадами. А затем, к своему негодованию и ужасу, он услышал тот же приглушенный голос, который он слышал прежде, — голос человека в белой повязке, подбадривающего своих собратьев, — и он понял, что теперь ему противостоят три клинка. В спешке и темноте он действовал плохо против этого парня и лишь оцарапал его.

Из-под белой повязки донеслось свирепое быстрое бормотание:

— Мы терзаем наши уши уже четверть часа. Если вы не можете дотянуться до этого парня, ради бога, прекратите вопли этой чертовки.

В стремлении покончить с этим, говоривший двинулся вперед почти безрассудно.

Марк-Антуан, в ком гнев затмил осмотрительность, уступил соблазну. Встречая колющий выпад, он парировал его вращательным движением шпаги и, отбившись, подался вперед слишком смело. Один из вновь прибывших, плотного телосложения, осторожный и опытный, который больше наблюдал, чем действовал, быстро использовал предоставившийся ему шанс и с незащищенного Марком-Антуаном фланга пронзил его шпагой.

— Пожалуй, этого ему хватит, — проворчал он.

Оружие выпало из вытянутой руки пораженного человека. На мгновение он возник во весь рост в их поле зрения, качнувшись вперед и судорожно выпрямившись на пороге. Потом он согнулся и рухнул вперед, на аллею, тогда как позади него раздался крик виконтессы, причем совсем на иной ноте, нежели предыдущие.

Поразивший Марка-Антуана убийца потрогал его, неподвижно лежавшего ничком, ногой.

— Да, он скончался, — прокаркал он. Предводитель в белой повязке не успокаивался:

— Он мертв?

— Так же мертв, как Иуда, после того, как я проткнул его. Пойдемте, нам надо осмотреть себя.

Говоря это, он быстро огляделся по сторонам. Крики виконтессы были не напрасны. Свет приближался по Корте дель Кавалло, а с ним — и шум голосов, тогда как со стороны моста приближались три темные фигуры, одна из которых размахивала веслом.

Убийцы оказались между двумя группами. Но головорез, рассматривавший Марка-Антуана, — а это был Кантарини — слыл человеком многоопытным. Он быстро оценил ситуацию.

— Сюда, за мной, — скомандовал он своему соседу.

Вместо повиновения человек в белой повязке повернулся и нырнул в проем. Его нога была уже на пороге, а клинок ощупывал темноту, когда тяжелая рука Кантарини легла на его плечо и вышвырнула его обратно.

— Черт бы вас побрал, идиот! — гневно выругался тот.

— Поберегите ваше дыхание для бега, мой господин, — зарычал Кантарини и потащил его.

— Вот так. Плечом к плечу. За мной, плотнее! — прокаркал он команды тем двоим.

Они бросились к воде, отбросив тех троих, что оказались перед ними. Перед их грозными клинками даже парень с веслом — единственный, обладавший хоть каким-то оружием, — бессильно отступил в сторону.

Так они достигли набережной, и человек в маске почти свалился в гондолу, ожидавшую их, уставший и ослабевший от раны, которую он не замечал в пылу схватки. Едва гондола тронулась, он повалился на подушки фелцы, сдернул повязку с лица и, разорвав на груди костюм, обнажил в свете фонаря белье, потемневшее от крови.

Кантарини, склонившись над ним, тихо выругался при виде этого.

— Святой Марк! Он достал вас, Вендрамин?

Он встал на колено, чтобы обнажить рану, тогда как его компаньон занялся потерями другого, конец мучений которого был уже близок.

— Ничего, — сказал Вендрамин. — Я потерял немного крови. Только и всего. Но осмотрите.

— Клянусь, — сказал Кантарини, — этот парень должен был заниматься моим ремеслом. Он бы добился больших успехов. Убить человека, который сумел пронзить двух нападавших из четырех — это заставляет меня чувствовать себя убийцей.

Если Вендрамин и испытывал сожаление, что не осуществил свое намерение расправиться с этой лживой Далилой таким же образом, то это сожаление не могло испортить полученного им удовольствия даже в его полуобморочном состоянии. Он рассчитался с этим подлым англичанином и устранил всякую угрозу препятствий в будущем. Его переполняло вдохновляющее чувство защищенной чести.

Глава XXVIII. ВОПРОСЫ

Те трое, что шли на помощь со стороны набережной со столь добрыми намерениями, но оказались так беспомощны, были Ренцо, его гондольер и Филибер, который спешил сюда со своими предостережениями, побывав ранее в доме Гаццола.

Они достигли места схватки на мгновение раньше группы с фонарем, пришедшей в аллею с другой стороны — группы, состоявшей из портье посольства, его сына и секретаря Жакоба. Портье держал бландебас[69], а Жакоб размахивал безобразного вида саблей.

Стоя на коленях в грязи аллеи, виконтесса жалобно всхлипывала над телом Марка-Антуана, умоляя его сказать ей хотя бы что-нибудь. Она не осознавала появления Жакоба, пока он не опустился на колено с другой стороны тела. Жак, сын портье, светил ему фонарем.

Потом она почувствовала руки, взявшие ее за плечи и руки, — сильные руки, которые помогли ей подняться, — и Конри, портье посольства, нежно увещевал ее:

— Мадам! Мадам! Мадам виконтесса!

— Оставьте, оставьте меня, — прозвучал ответ, прерываемый рыданиями.

Все ее внимание в эту минуту было приковано к выражению лица Жакоба, руки которого были заняты делом.

Он аккуратно перевернул Марка-Антуана, открыв образовавшуюся под телом кровавую лужу. Когда она поняла природу этого темного пятна, поблескивающего в свете фонаря, протяжный крик ужаса вырвался у нее.

Жакоб вглядывался в губы Марка-Антуана, рукой нащупывая его сердце.

Понизив голос, она спросила:

— Он… он? — она не осмеливалась закончить вопрос.

— Он не умер, гражданка, — сказал мрачный секретарь.

В ответ она не издала ни звука. Ее всхлипывания прекратились, и она словно не смела выразить благодарность за то, что еще могло не иметь под собой оснований.

Жакоб поднялся и тихо отдал необходимые распоряжения.

Они перенесли Марка-Антуана на расстеленный плащ. Затем Конри и его сын, Филибер и Ренцо взялись за углы. Так они бережно пронесли раненого по аллее и через Корте дель Кавалло обратно в посольство. Следом, поддерживаемая Жакобом, шла виконтесса, едва переставлявшая отяжелевшие ноги.

Когда Марка-Антуана положили в комнате портье. Ренцо и его гондольер ушли, предупрежденные Жакобом о том, что никому нельзя рассказывать о случившемся. Молодой еврей понимал, что к чему, и понимал, что молчание — лучшая мера предосторожности при любых обстоятельствах.

Ренцо, однако, решил, что к его госпоже это предупреждение не относится. Проведенный к ней ее горничной, он передал записку Марка-Антуана и, когда она прочитала ее, он рассказал ей о том, что произошло. Она стояла перед ним взволнованная, выпрямившаяся, не издавшая ни звука, но глаза на ее мраморно-белом лице были словно две темные блестящие лужицы. При виде горя на этом лице, Ренцо поспешно заявил, что мессер Мелвил не только жив, но и, несомненно, выздоровеет.

Слегка покачнувшись, она оперлась на стол и так застыла, пока охватившее ее состояние, близкое к обмороку, не прошло. Она взяла себя в руки. Они были твердого склада характера, эти Пиццамано, и Изотта, при всей ее утонченности, унаследовала свою долю этой несгибаемости. С высохшими глазами, с пугающим спокойствием она расспросила Ренцо, но не смогла вытянуть у него ничего о личностях напавших на Марка-Антуана людей. Было так темно в этой проклятой аллее.

Несмотря на великое свое мужество, она не могла вытерпеть неопределенности, которая обязательно сопутствует бездеятельности. Приняв решение, отметая все возможные сдерживающие соображения, она приказала своей горничной принести плащ и капюшон. Не обращая внимания на то, что она может понадобиться матери и что мать, еще не удалившаяся к себе, может обнаружить ее отсутствие, она выскользнула из дома в сопровождении Ренцо. Они прошли через сад, чтобы портье не мог видеть ее ухода, и открыли замок калитки, которая выходила на маленькую площадь, после чего по мостику над узкой протокой вышли на открытое пространство, прилегающее к широкому каналу Св. Георгия. Отсюда в нанятой гондоле они проделали путь до Мадонны дель Орто.

К Лальманту, которого этот визит чрезвычайно удивил, ее пропустили без малейших колебаний. В приемной, служившей ему кабинетом, он встретил ее с глубочайшим почтением.

Он был не один. На заднем плаке, возле письменного стола стояли двое мужчин, с которыми он беседовал, когда она вошла.

Одним из них был Виллетард, чьи пресыщенные глаза быстро оценили грацию и красоту этой женщины; другой был коренастый, средних лет мужчина в форменного покроя одежде черного цвета, лицо которого было одновременно властным и доброжелательным.

— Месье Мелвил? — нерешительно спросила она Лальманта. Затем она успокоилась и стала последовательной.

— Я узнала о том, что с ним произошло. Он наш друг. Близкий друг…

— Я знаю об этом, — он доброжелательно избавил ее от объяснений. — В это самое мгновение я понял, насколько велика ваша дружба к нему.

Он шагнул к столу и взял оттуда клочок бумаги.

— Вот что доктор Делакосте передал мне. Полагаю, это от вас. Он протянул ей записку, которую вечером она написала Марку-Антуану. Поняв причину красно-коричневого пятна, испачкавшего бумагу, она на мгновение закрыла глаза.

— К несчастью, — со вздохом сказал Лальмант, — он не уделил достаточного внимания этому предостережению.

— Как… Как он себя чувствует? — спросила она, с тревогой ожидая ответа.

Посол обернулся:

— Не расскажете ли вы, доктор?

Коренастый мужчина заговорил, медленно направляясь к ней.

— Состояние серьезное, но не дает оснований для опасения. Для какого-либо опасения. Он заставил меня поверить в чудо. Шпагу, должно быть, отвел его ангел-хранитель. Главная опасность для него — большая потеря крови. Но я полагаю, что он потерял не столько крови, чтобы не суметь выкарабкаться.

Ее глаза всматривались в это строгое доброжелательное лицо, и оттенок безжизненности исчезал с ее черт. Вновь заговорил Лальмант.

— Мы хорошо позаботимся о нем и продержим его здесь, пока он не будет огражден от всяких покушений против него.

— Кто это сделал? Это известно? — спросила она. Резкий голос Виллетарда тут же раздался в ответ:

— Ваше письмо с предупреждением, полагаю, говорит именно об этом.

Он не спеша присоединился к группе разговаривавших. Она сразу поняла смысл сказанного.

— Инквизиторы? О, нет.

Но Виллетард продолжал настаивать.

— Разве не поступают они так с теми, кого, возможно, невыгодно подвергать аресту?

— Все же, я так не думаю. И, так или иначе, я точно знаю, что планировался только арест месье Мелвила. Я узнала это от мессера Корнера — одного из инквизиторов. Кроме того, месье, инквизиторы — не наемные убийцы.

— Я придерживаюсь своего мнения, — сказал Виллетард.

— О, но я знаю, что вы заблуждаетесь. Инквизитор Корнер приходил повидаться с моим отцом сегодня вечером не только для того, чтобы сообщить, что будет произведен этот арест, но и для того, чтобы пригласить его присутствовать завтра на допросе мистера Мелвила, чтобы отец мог заявить то, что ему известно в пользу месье Мелвила.

— Видите, — сказал Лальмант Виллетарду. — Он даже, как будто, не противился аресту, и потому теперь мы знаем, что это не была попытка арестовать его. Я возвращаюсь к своему первому предположению, что это — работа того подлого барнаботто Вендрамина. Этот пес не терял времени даром.

— Кого вы назвали?

Она задала вопрос столь быстрым и встревоженным тоном, что Лальмант на мгновение удивленно воззрился на нее, прежде чем ответил:

— Вендрамин. Леонардо Вендрамин. Вероятно, вы знаете это имя?

Недоверие отразилось на ее бледном лице.

— О, нет! Это так же невозможно, как и первое.

— Вот! — вдруг не вытерпел Виллетард. — Я говорю то же самое. Вендрамин никогда не осмелился бы.

— Он уже однажды осмелился.

— Да, но изменились обстоятельства…

— Именно изменившиеся обстоятельства позволили ему вновь осмелиться, — сказал проницательный Лальмант.

— О чем вы? — спросила она.

И тут она узнала от Лальманта не только о предыдущей попытке убийства, но также и о дуэли, в результате которой Вендрамин был ранен.

Намеренно или нет, но Лальмант не рассказал ничего определенного о предлоге ссоры, однако не оставил сомнения в том, что ее затеял Вендрамин.

— Дело в том, что этот барнаботто был должен месье Мелвилу около тысячи дукатов, которые он брал взаймы, и я не могу отогнать подозрение, что Вендрамин пытался избавиться от долга с помощью удара шпаги. Как вы понимаете, мадемуазель, я не придерживаюсь высокого мнения о месье Вендрамине.

Изотта стояла перед ним, переменившаяся в лице, и непроизвольно терзала в руках перчатки тем нервным движением, которое некогда причинило такой ущерб ее вееру.

Наконец последовало:

— Могу я… Могу я увидеть его? Это возможно? Лальмант взглянул на Делакосте, и тот сложил губы в глубоком сомнении.

— Я бы предпочел, чтобы этого не делали… — начал он, но выражение ее лица разжалобило его. — Я не хочу его беспокоить, мадемуазель. Но если вы обещаете пробыть не более минуты и не разговаривать…

— О, я обещаю.

Она горела нетерпением.

Делакосте открыл ей дверь и они вышли.

— Существование этой женщины, — сказал Виллетард тоном знатока, — объясняет дружбу Лебеля с Пиццамано гораздо лучше, чем долг службы. Ее беспокойство о нем дает право предположить, что, как и его господин — Баррас, он знает толк в искусстве сочетания дела и удовольствия.

Лальмант проигнорировал это предположение.

— Как поступить с Вендрамином? — спросил он. Но Виллетард был настроен цинично.

— Удобнее предположить, что ваши подозрения беспочвенны; но крайней мере, пока у нас есть кое-какие основания считать, что это не так.

— Нам может быть выставлен очень строгий счет за это, если Лебель умрет.

— Неужели я этого не понимаю? — вспылил Виллетард. — Но, черт возьми, что мне оставалось делать, если надо было подчиниться Бонапарту? Нам обоим было бы мудрее придерживаться того мнения, что это дело рук инквизиторов. Такое объяснение освобождает нас от ответственности. Бог знает, зачем вам понадобилось столь откровенно разговаривать с Пиццамано. Я счел за благо воспрепятствовать вам.

Наверху Делакосте провел свою спутницу в просторную комнату, едва освещенную одной догорающей свечой, стоявшей на столе в ногах кровати с пологом.

Доктор прикрыл дверь и бесшумно подвел ее к кровати.

При виде лица на фоне белоснежной подушки она едва смогла подавить крик, потому что казалось, будто от него веяло застывшим спокойствием мертвеца. Глаза были закрыты, а глубокие тени заполнили впадины щек и висков. Черные волосы беспорядочно спутались на лбу, блестевшем от влаги. В ужасе она перевела взгляд с этого лица на доктора. Делакосте ответил ей слабой улыбкой утешения и кивнул.

В стороне от кровати раздался шорох, и Изотта вдруг поняла, что в комнате присутствует кто-то еще. Из темноты появилась женщина и встала у кровати напротив нее.

От шума, произведенного этой дамой при вставании, глаза мужчины удивленно заморгали, и затем Изотта поняла, что он внимательно рассматривает ее. В печальной рассеянности этих глаз появилось нечто, подобное теплу раздуваемых угольков. Вопреки быстрому предупреждающему жесту доктора, он приподнялся.

— Изотта! — Марк-Антуан с удивлением произнес ее имя.

— Изотта! — его голос постепенно слабел. — Я получил ваше письмо… Ваше предупреждение… Но все хорошо. Все отлично… — речь его стала едва слышимой. — Я приму меры. Я…

Губы его еще шевелились, но с них не слетало ни единого звука. Когда она склонилась поближе, его глаза медленно закрылись, будто под тяжестью неодолимой усталости.

Доктор дотронулся до нее рукой и тихо вывел ее из комнаты. Уже за дверью он вновь утешал ее, отгоняя тревогу.

— Он очень слаб. Это естественно. Огромная потеря крови. Но у него большие жизненные силы. С божьей помощью, мы вылечим его. Тем временем он будет здесь в преданных ему руках.

Изотта вспомнила ту хрупкую златовласую женщину с привлекательным лицом, стоявшую возле постели больного.

— Кто эта дама? — спросила она

— Мадам виконтесса де Сол.

— Виконтесса де Сол? — и доктор подивился тому, что этот вопрос содержал столь глубокое недоверие.

— Виконтесса де Сол, — повторил он. — Она останется этой ночью присматривать и ухаживать за ним.

Только теперь Изотта вспомнила ту часть подслушанной беседы между ее отцом и Корнером, в которой это имя упоминалось. Она считала что этот инквизитор лишь повторил ложный слух. Но теперь оказалось, что такая женщина действительно существует. Это сбивало с толку. Когда она постаралась точно припомнить произнесенные слова она вновь услышала уверенное утверждение своего отца что виконтесса де Сол, должно быть, самозванка А она обнаружила эту женщину водворившейся здесь, у постели раненного человека Это было тревожно, непонятно. Ее по-прежнему одолевали мрачные думы, когда Лальмант провожал ее до вестибюля, где ее поджидал слуга Посол уверил ее не только в том, что за ее другом будет хороший уход, но также и в том, что здесь он будет в безопасности.

— Здесь, в посольстве, по крайней мере, не действуют полномочия инквизиторов. Так что, даже если они узнают о его пребывании здесь, они будут не в силах причинить ему вред.

Но, когда она в конце концов заговорила то все-таки повела речь о другом.

— Так эта дама возле него — виконтесса де Сол? — спросила она

— Да. Ее отношение к нему вполне естественно. Она была с ним, когда на него напали. Они оба обедали здесь.

Она колебалась, подбирая форму следующего вопроса, и произнесла наконец, то лучшее, что смогла придумать:

— А виконт де Сол? Он в Венеции? Лальмант вежливо улыбнулся.

— О нет Будем надеяться, что он в раю, мадемуазель. Виконт де Сол гильотинирован в девяносто третьем году. Виконтесса вдовствует.

— Понимаю, — медленно ответила Изотта и Лальманту почудилось, будто тучи рассеялись с ее лица.

Глава XXIX. ГРОЗОВАЯ ТУЧА

Шесть дней жизнь Марка-Антуана висела на тоненькой, но мало-помалу крепнущей ниточке. Еще через три дня наступило утро, когда Делакосте, сидя перед своим пациентом, объявил ему, что на сей раз Мелвил одурачил сатану.

— Но признаюсь вам, что он чуть не схватил вас. Мое искусство не смогло бы победить его без того ангела, который оставался у вашей постели, чтобы отогнать его. Она не жалела себя. Она едва ли спала всю неделю. Еще немного, друг мой, и она ради спасения вашей жизни лишилась бы своей, — доктор печально вздохнул. — Мы слишком легкомысленно относимся к женщинам, мой друг. Нет самопожертвования, равного тому, на которое способна добрая женщина; так же нет предела несчастьям, вызываемым плохой. Когда мы становимся объектом такой привязанности, что-то заставляет нас преклонить колени в знак признательности.

Он поднялся и подозвал Филибера, который в ожидании стоял у окна, и дал ему пояснения относительно принесенного им лекарства, после чего вышел. По истечении двух или трех дней, когда его сознание уже обрело полную ясность, Марка-Антуана стали беспокоить мысли о тех жизненно важных сведениях, по поводу которых он намеревался связаться с графом Пиццамано, но был тогда ранен. о тревожило, что положение должно было обостриться из-за этой задержки, но, по крайней мере, отсутствие виконтессы у его постели давало ему шанс исправить дело.

— Поддержите меня, Филибер, — приказал он. Филибер воспротивился. Но Марк-Антуан продолжал настаивать.

— Вы больше истощите меня спорами, чем согласием. Сделайте то, о чем я вас прошу. Это важно…

— Ваше выздоровление важнее, месье.

— Вы заблуждаетесь. Вовсе нет. Не теряйте времени.

— Но, месье, если доктор узнает, что я сделал это…

— Не узнает. Обещаю вам. Если вы будете верны мне, то и я буду верен вам. Заприте дверь и дайте мне перо, чернила и бумагу.

Сначала все поплыло у него перед глазами, и он потратил несколько минут, ожидая, пока это пройдет. Затем, едва придя в себя, он быстро набросал следующие строки:

«Бонапарт в такой силе, что поражение эрцгерцога кажется неизбежным. Если это случится, ожидается, что Австрия будет склонна заключить мир. Для этого принятый французами план предусматривает захват Венеции и обмен ее на Ломбардию при заключении договора с Австрией. Вы предупреждены. Венеция должна решить, возьмется ли она за руки с Австрией в эту самую последнюю минуту, чтобы сделать последнее усилие ради сохранения независимости, которая в противном случае будет утеряна ею».

Он перечитал записку, сложил ее и вручил Филиберу.

— Спрячьте это где-нибудь у себя как следует. Теперь уберите эти вещи и опустите меня обратно. Затем отоприте дверь.

Вытянувшись, Марк-Антуан несколько мгновений пролежал молча, истощив свои силы. Но укоризненный взгляд слуги вызвал у него улыбку.

— Не смотрите на меня так мрачно, Филибер. Это необходимо было сделать. Теперь слушайте. Спрячьте это письмо хорошенько, ибо оно опасное. Когда вы сегодня уйдете, отправляйтесь в дом Пиццамано на Сан-Даниэле. Спросите графа. Встретьтесь с ним лично и вручите ему эту записку. Ему и никому другому. Если его не будет, дождитесь его. Это понятно?

— Совершенно понятно, месье.

— Вы подробно расскажете ему о моем состоянии и можете свободно отвечать на любой вопрос, который он вам задаст.

Прилежный Филибер доставил это письмо уже после полудня, и оно было сразу же прочитано не только графом, но также и Доменико, который в этот момент был у него.

Капитан Пиццамано приехал из Форта при первой возможности из-за вызова посланного ему два дня назад его сестрой. К этому времени Изотта которая через Ренцо ежедневно осведомлялась о состоянии Марка-Антуана несла бремя большее, чем она могла выдержать в одиночку. Сегодня, когда Доменико наконец-то приехал и она посоветовалась с ним, тревога уже улеглась благодаря добрым вестям, которые доставил ей Ренцо. Марк-Антуан определенно был вне опасности.

Но негодование ее осталось и рассказ об этом она поведала своему брату. Потрясенный, Доменико, при всей его неприязни к Вендрамину, не решался поверить, что этот человек опустился до убийства. Наверное, именно эта неприязнь заставляла его проявлять благородную осторожность в предположениях. Изотта пролила свет на эти события.

— Они поссорились до этого, в прошлом октябре; и я узнала что состоялась дуэль, в ходе которой Вендрамин был ранен. Вы помните, что он болел тогда и не выходил из дома пару недель? Ранение было тому причиной.

— Я знаю о дуэли, — сказал Доменико. — Но между дуэлью и предательским убийством — огромная дистанция. Я могу понять, как одно могло породить подозрения о другом. Но необходимо нечто большее, чтобы мы были уверены.

— Думаю, у меня есть и нечто большее. Покушение на Марка имело место на прошлой неделе, в ночь на понедельник. С тех пор мы не видели Леонардо, а не в его обыкновении провести целую неделю без визита в Сан-Даниэле, особенно такую неделю, как эта когда ежедневно новости заставляют моего отца беспокоиться и удивляться его отсутствию.

— Ах, — теперь Доменико забеспокоился. — Но отчего же… Она прервала его реплику, чтобы закончить самой.

— Из четверых, напавших на Марка он ранил двоих, один из которых, как я уже говорила — главарь. Если обнаружится, что Леонардо ранен — ранен в левое плечо, — то не будет ли это полным доказательством?

— Думаю, будет,

— Вот почему я и послала за вами, Доменико. Разыщете ли вы Леонардо, чтобы выяснить это?

— Я сделаю больше… Мне требуется кое-что разузнать об этой дуэли, происшедшей в прошлом октябре. Кроме прочих, истинные причины… — он внезапно замолк, пристально посмотрев на нее. — Нет ли у вас подозрений, каковы они могут быть?

— Иногда я думаю… — она запнулась, сделав какой-то беспомощный жест. — Нет, нет. Ничего определенного. Ничего, Доменико.

— Но что-то неопределенное, — сказал он тихо, с сочувствием. — Так. Так. Посмотрим, что мне удастся разузнать обо всем этом.

В мыслях у него было совсем иное, но он подумал, что можно отложить разговор об этом, пока не выяснится данная проблема. Поэтому он вышел из ее будуара где происходила эта беседа и спустился переговорить перед уходом с отцом.

Он застал графа в библиотеке с Филибером. Рассказ слуги ничего не добавил к тому, что капитан узнал от своей сестры, тогда как письмо, которое он прочитал после ухода Филибера усилило серьезные опасения, уже взволновавшие умы всех верных венецианцев. Пока Марк-Антуан лежал беспомощный во французском посольстве, зловещие происшествия сотрясали Венецию и, наконец, стали достаточными для самых беспечных, чтобы заставить их заметить грозовые тучи на политическом горизонте.

Бессильная небрежность Светлейшей относительно того, чтобы обеспечить должную защиту своим провинциям на материке, наконец, принесла тревожные плоды в Бергамо. Никем не сдерживаемые, якобинцы, опираясь на поддержку Франции, прибрали к рукам упущенную правительством власть. Город восстал против Венеции, поддержал якобизм, поставил Дерево Свободы и учредил свое собственное независимое правительство.

Известия об этом жесте предательского отречения достигли Венеции шесть дней назад и вызвали ужас в каждом уме — от Дожа до последнего нищего.

Доменико еще не начал обсуждать со своим глубоко обеспокоенным отцом это последнее свидетельство вероломства французов, приведенное в письме Марка-Антуана когда объявили приход мессера Катарина Корнера.

Он вошел, и бедствие было написано на тонких чертах его лица и в каждом движении его стройной изящной фигуры. Он принес дурную весть о том, что еще один город последовал примеру Бергамо.

Подеста из Брешиа, бежавший, переодевшись крестьянином, чтобы спасти свою жизнь, только что добрался до Венеции и разыскал Дожа с печальным рассказом, что Брешиа, подобно Бергамо, провозгласила нынче свою независимость и установила Дерево Свободы, у подножия которого, в насмешку над Венецией, склонился лев Св. Марка, посаженный на цепь.

— Мы начали платить ужасную цену за слабоволие Манина, — заключил Корнер. — Республика распадается.

Граф сидел потрясенный, уставившись в пространство, тогда как инквизитор напрягал свой слабый голос в ужасающем описании. Порядок должен быть наведен без промедления, пока якобинская зараза не распространилась на другие подвластные города. Если сам Сенат не возьмется за это дело, то нужно созвать Большой Совет, чтобы он взял на себя всю полноту ответственности и власти.

Затем, наконец, граф пробудился. Он заговорил с гневной горечью:

— После допущенных нами ошибок, упущенных нами возможностей, последовательной скупости и эгоистичности политики, проводимой нами, можем ли мы рассчитывать на героизм? Если мы не можем, то ничего не остается, кроме как покориться расколу этой Республики, которая была столь величественна в течение тысячи лет. Взгляните на это.

Он протянул Корнеру письмо, полученное им от Марка-Антуана.

Когда инквизитор прочитал его, он дрожащим голосом спросил, откуда это письмо.

— Из того же источника. От Мелвила, — улыбнулся граф печально. — Вы очень поторопились предположить, что он бежал, прознав об аресте, а я на мгновение так растерялся, что готов был поверить, что вы правы. Но теперь я знаю правду. Была попытка убить его в ту самую ночь, когда вы послали арестовать его; и это покушение почти достигло цели. С тех пор он висел между жизнью и смертью. Его первым действием, когда он достаточно окреп, чтобы совершить какое-то усилие, было отправить мне это ценное сообщение — нечто, сделанное с величайшим риском для него самого. Я верю, что это убедит вас, ибо в ваших интересах он и работает. Но давайте немедленно передадим письмо.

Эти сведения должны быть сообщены Дожу. То решающее усилие, необходимость которого диктуется временем, должно быть предпринято, или мы непоправимо опоздаем, обреченные стать австрийской провинцией, живущей под той властью, которая является уделом покоренного народа.

Корнер позволил себе несвойственную ему злость в высказываниях.

— Разве эта баба Манин пойдет на такое? Или он покорится этому с тем же спокойствием, с каким он позволил нашим провинциям быть растоптанными каблуком иноземных солдат-головорезов?

Пиццамано поднялся.

— Большой Совет должен заставить его; необходимо принудить Сенат к решительным и незамедлительным действиям. Больше не должно быть пустых обещаний о проведении приготовлений к случайностям — обещаний, которые впоследствии ни к чему не приводят. Вендрамин должен распорядиться своими барнаботти в этой заключительной схватке против сил инерции.

Эмоции овладели им, и в своей взволнованности и энергичной жестикуляции он стал почти театрален.

— Если мы должны погибнуть, так давайте, по крайней мере, погибнем как достойные люди — потомки тех, кто добыл славу Венеции, а не как слабые уступчивые женщины, в которых Манин нас уже почти превратил.

Глава XXX. ПРИНУЖДЕНИЕ

Большая потеря крови в авантюре с убийством на Корте дель Кавалло так ослабила Вендрамина что в течение десяти дней после этого он вынужден был сидеть дома. Хотя благоразумные размышления о здоровье диктовали ему оставаться там подольше, тем не менее, соображения о происходящем требовали, в свете политических событий, продолжать действовать.

Поэтому в тот же день, который застал Марка-Антуана пишущим свое предупреждение графу Пиццамано, Вендрамин отважился выйти, вопреки своей слабости и недостаточно излеченной ране.

Погода стояла мягкая и ласковая, и солнечный свет оживлял дома отражающиеся в темной синеве вод. По ним он несся, развалившись на подушках фелцы, кожаные занавески которой были раздвинуты. Он был тщательно одет в сиреневый с серебром костюм, который, по его мнению, очень шел ему, а его блестящие золотистые волосы были заботливо подстрижены и уложены. Уход за его раной, которая была на стыке плеча и шеи, требовал повязки для его левой руки. Но, учитывая необходимость скрыть свое ранение, ему пришлось держать руку перед собой, зацепившись большим пальцем за пуговицу жилета Он надеялся, что это не покажется неестественным и не привлечет особого внимания.

Его гондола плавно скользила к западному концу Большого Канала мимо освещенного солнцем купола церкви Санта-Мария де Салуте и дальше, пока не свернула в канал Сан-Даниэле. В тесных водах этого канала она разминулась с другой гондолой, усердно разгоняемой двумя гондольерами, в которой мессер Корнер уезжал из дома Пиццамано.

Вендрамин приехал как раз вовремя, чтобы предупредить желание графа послать за ним.

Пиццамано высказывал это намерение, когда снизу плеск воды под челном и протяжный зовущий крик приближающегося гондольера привлек внимание Доменико. Высокое окно балкона около которого он стоял, было открыто. Он подошел и наклонился через перила

— Вы избавлены от хлопот, — объявил он. — Вендрамин здесь. Лицо графа немного просветлело. Отметив своевременность его приезда он вновь обратился к необычному факту недельного отсутствия Вендрамина.

— В самом деле, точно с момента покушения на Марка-Антуана — сказал Доменико.

Его тон стал столь холоден, что отец окинул его быстрым взглядом.

— Вы усматриваете связь?

— Она может существовать. Во всяком случае, вероятно, было бы благоразумно не давать Вендрамину заподозрить источник важных сведений об этом французском плане.

— На что вы намекаете?

— Марк лежит в постели во французской миссии. Для него может быть очень опасным распространение известия о том, что он там находится. Будет лучше сказать лишь о том, что у вас есть веские причины быть уверенным, что именно в этом и состоят намерения Франции. Если вы упомянете, что мессер Корнер только что был здесь, вы оставите Леонардо в уверенности, что поставщиком этих сведений был мессер Корнер.

Граф мрачно кивнул.

— Прекрасно.

Мессер Вендрамин вошел с веселостью, которая стоила ему больших усилий. Он ощущал, что глаза Доменико, в котором он

всегда чувствовал врага, исследовали его с головы до пят, примечая его бледность и темные пятна под глазами, и долго оставались на его руке, которую он старался держать перед собой с естественным видом.

Он ответил на вопрос графа о причинах своего отсутствия утверждением, что болел. Сославшись на свою слабость, Вендрамин попросил позволить ему сесть и выбрал себе стул. Граф и его сын оставались стоять: капитан у окна, спиной к свету и лицом к гостю; а граф расхаживал по маленькой комнате, объясняя ситуацию, раскрытую письмом Марка-Антуана.

Затем он подробно остановился на отступничестве Бергамо, о чем Вендрамин уже знал, и Брешиа, что было для него новостью.

— Вы понимаете, — сказал Пиццамано, — что надо сделать, причем сделать немедленно, чтобы Республика продолжала существовать. Можете ли вы сейчас так же, как и прежде, положиться на барнаботти?

— До последнего человека. Они сплоченно пойдут за мной.

Вендрамин говорил без колебаний. У него не было ни малейших сомнений в том, что его нынешнее положение то же, что и до того, как он согласился на задание, навязанное ему французами. То было особое и отдельное задание. Это не было предложением пресечь его политическую деятельность или изменить приверженности его курса.

Граф стоял прямо перед ним.

— Могу я полностью рассчитывать на вас или нет? Пиццамано, умоляя голосом и глазами, выдал, сколь сильно он зависит от ответа, открыл Вендрамину возросшую выгоду, которую ситуация предоставила ему.

— Полностью, — ответил Вендрамин.

С заметным облегчением граф возобновил расхаживание.

— В таком случае, нам, по-видимому, нельзя более тянуть с созывом Большого Совета. Вместе мы можем тотчас принудить Манина к действиям, которые потребует решение Большого Совета.

— Я готов пойти к нему, как только вы прикажете, — сказал Вендрамин. — Вы можете рассчитывать на меня и располагать полностью мною — тем, кто никогда не жалел своих сил.

— Я уверен в этом и благословляю вас, — сказал Пиццамано.

— Вы благословляете меня на это? — медленно проговорил Вендрамин, глядя на графа. — Благословите ли вы меня, желаю я узнать, чем-то большим, нежели словами? Благословите ли вы меня, милорд, доказательством доверия, которого я так желаю, в ответ на все доказательства моего усердия, представленные мною?

Граф прекратил расхаживать и посмотрел на него, нахмурив брови. Смысл сказанного Вендрамином был достаточно ясен обоим — отцу и сыну. От Доменико он ожидал немедленного противодействия. Но Доменико ничего не сказал.

После паузы Вендрамин продолжил.

— Момент самый подходящий. Если вновь дойдет до борьбы в Совете, в качестве вашего зятя, господин граф, я приобрету больший вес и тем смогу привлечь много колеблющихся на нашу сторону.

Поскольку они ничего не говорили, он заключил свои выводы:

— Признаюсь, я столь же настойчив по личным причинам, как и по политическим.

Хотя граф не питал иллюзий и понимал, что противник полностью извлекает выгоду из ситуации, в то же время, из-за бесстрастной терпимости, с которой он мог принять любые лишения, не затрагивающие его фанатичного патриотизма, он не мог упрекнуть Вендрамина.

Он сказал спокойно:

— Вы имеете в виду скорую свадьбу. Вендрамин столь же спокойно ответил:

— Согласитесь, милорд, что не быть нетерпеливым было бы скверным комплиментом Изотте и что я стараюсь быть сдержанным в этом отношении.

Подбородок графа утонул в кружевах его воротника.

— Это очень неожиданно, — пожаловался он.

— Потому что ситуация этого требует.

— И, к тому же, сейчас — пост.

— Естественно, я должен подождать до пасхи. Это около месяца. Самое подходящее время.

Пиццамано повернулся к сыну. Молчание капитана казалось необычным.

— Что вы скажете, Доменико?

— Что Изотта — именно та, кому вы должны адресовать этот вопрос.

— О, да. Решение, конечно, должно оставаться за ней. Но представьте, пожелает ли она выйти замуж так скоро — на пасху?

Когда он говорил, дверь открылась и Изотта появилась на пороге.

— Вы уединились, или я могу войти? — спросила она.

— Входите, дитя, входите, — ответил ей отец. — Вы можете уладить дело.

Вендрамин вскочил и повернулся поприветствовать ее. Она прошла в комнату, окруженная миром и спокойствием, с грацией в каждом движении.

— А, Леонардо, — сказала она. — Мне сказали, что вы здесь. Нам не хватало вас в эти дни.

Он склонился к ее руке.

— Тогда я вознагражден, ибо и мне было вовсе не так уж хорошо.

— Мы хотим узнать, что с вами случилось. С вами, а также с Марком. Вы оба исчезли одновременно.

Он быстро взглянул на нее. Но лицо ее было совершенно искренним, она слегка улыбалась. Из этого он заключил, что невозможно, чтобы она слышала, что Мелвил умер.

Но тут его внимание занял Доменико.

— Я отмечал необычность этого совпадения за несколько минут до прихода Леонардо, — сказал он.

При этом лицо капитана оставалось любезным, как и у его сестры.

Вендрамин вздохнул.

— Боюсь, мы должны отказаться в дальнейшем скучать по нему, — произнес он печально. — Обратившись в гостиницу «Шпаги» на своем пути сюда, я услышал, что он исчез. И я не знаю, был ли он арестован или сбежал из Венеции, чтобы избежать ареста.

— Я могу сказать вам, что он не был арестован, — сказал граф. То, что добавил Доменико, было более неожиданным:

— Я могу сказать вам, что он не сбежал.

Изотта, вслед за братом, добавила нечто еще более неожиданное:

— А я могу сказать вам, что он даже не убит, как вы на самом-то деле полагаете.

Граф, в изумлении, переводил взгляд с одного из своих детей на другого. Он чувствовал какой-то тревожный подтекст в этих словах, что-то такое, чего он не понимал. Что касается Вендрамина, то утверждение, что Мелвил жив, нанесло ему такое же ужасное потрясение, как и выражения, в которых это утверждение было высказано. Но пока он еще не узнал, что под этим скрывается, он не собирался отступать. Поэтому он задал вопрос, который соответствовал ситуации:

— Но почему я должен предполагать такое?

— Разве не это вы предположили, когда вы и ваши наемники оставили его на Корте дель Кавалло на прошлой неделе во вторник ночью?

Его округлившиеся глаза выражали крайнее удивление. Но не большее, чем естественное для любого, кто окажется вдруг перед таким обвинением. Не большее, чем удивление графа, пораженного услышанным.

— Дорогая Изотта! Что за сплетни вы пересказываете? Я не считаю необходимым для себя подвергаться опасности из-за таких уловок. Я вполне способен позаботиться о своей чести, о чем, я думаю, хорошо известно.

Он намекал на репутацию хорошего фехтовальщика, которой он пользовался в Венеции. Но на Изотту это не произвело впечатления. Брови ее взметнулись.

— Все-таки вы оказались неспособным защитить свою честь — или, по крайней мере, самого себя — в случае вашей предыдущей встречи с мистером Мелвилом.

В эту минуту Доменико вдруг взбрело в голову проявить небывалую заботу об их госте.

— Я протестую, — воскликнул он, — против того, что вы заставляете этого несчастного Леонардо стоять, несмотря на его слабость.

С этими словами он бросился вперед и, спеша предложить стул Вендрамину, неловко натолкнулся на него. Застигнутый врасплох, Вендрамин коротко вскрикнул, и его правая рука инстинктивно дернулась к больному месту на левом плече.

Лицо Доменико находилось в каком-то футе от его лица, и Доменико смотрел ему прямо в глаза, сочувственно улыбаясь.

— Ах! Конечно же, ваша рана! Простите меня. Я буду более внимателен.

— О, я ранен? Клянусь, сегодня вы обрушиваете на меня новость за новостью.

Но усилие дорого стоило ему. Он опустился на стул и извлек носовой платок, чтобы вытереть покрытый холодной испариной лоб.

Наконец, граф заговорил в полном недоумении.

— Что все это значит, Доменико? Вы расскажете мне откровенно?

— Позвольте это сделать мне, сэр, — воскликнул Вендрамин. — Из-за того, что несколько месяцев назад я дрался на дуэли с мессером Мелвилом…

— О, по крайней мере, вы признали это, — вмешался Доменико. — Но, естественно, едва ли стоило труда отрицать.

— Почему я должен отрицать это? У нас было разногласие, которое не допускало урегулирования другим путем.

— В чем суть его? — спросил граф. Вендрамин заколебался с ответом.

— Суть, господин граф, очень личная.

Но непреклонные старомодные представления графа Пиццамано о чести делали его настойчивым.

— Она не может быть настолько личной, что мне недопустимо узнать о ней. Честь одной из сторон должна быть поставлена под сомнение. Принимая во внимание родство со мной, к которому вы стремитесь, думаю, я имею право знать обстоятельства.

Вендрамин казался встревоженным.

— Я признаю это право. Но я не могу открыть причину моей ссоры с Мелвилом, не причиняя несчастья там, где я меньше всего хотел бы его причинить. Если вы, сэр, позволите Изотте быть вашим представителем, я откровенно расскажу ей все. И когда я сообщу это непосредственно ей, на ее усмотрении будет то, что вы желаете узнать.

Граф Пиццамано раздумывал. Он решил, что понял. В отношении чувства, существовавшего между его дочерью и Марком-Антуаном, Изотта была однажды очень откровенна с ним. Сдержанность, которую, как он был убежден, они оба проявляли, он уважал и хвалил. Но он понял, что у человека в положении Вендрамина обнаружение этого чувства могло привести к вспышке ревности, что вполне могло быть причиной ссоры. Обдумав все, он решил, что лучше уступить просьбе Вендрамина. Объяснение между ним и Изоттой могло разрядить атмосферу и облегчить дальнейшее.

Он кивнул.

— Пусть так. Пойдем, Доменико, и позволим Леонардо объясниться с Изоттой. Если она будет удовлетворена, то не будет причин быть неудовлетворенным и мне.

Доменико без возражений вышел. Но едва они вышли, он обратился к отцу.

— Леонардо должен объяснить нечто более существенное, чем дуэль. Вы видели, сэр, как он страдает от боли в левом плече? Вы видели его движение, вы слышали его вскрик, когда я умышленно толкнул его?

— Я видел, — сказал граф, удивляя своего сына быстротой и мрачностью этого ответа.

— Тогда не забывайте подробности, услышанные нами от слуги. Нападавших было четверо. Двое из них были ранены, причем один из них — в плечо; и это был главарь шайки. Такое совпадение! Не сделаете ли вы выводы из этого?

Высокий и худощавый, но против обыкновения менее выпрямившийся, граф остановился перед своим сыном. И Доменико вдруг осознал, что его отец, пожалуй, сильно постарел за последнее время. Темные глаза по сторонам этого с горбинкой носа не имели прежней твердости взгляда. Он вздохнул.

— Доменико, я не желаю делать выводы. Он предпочел изложить суть его ссоры с Мелвилом Изотте. Я полагаю, что он расскажет все. Она разберется с этим. Пусть она примет решение и возьмет ответственность на себя.

Капитан понял, что впервые в своей жизни его отец увиливает от проблемы. Она была слишком великадля него. И Доменико заговорил с возмущением:

— А если Изотта, как я вас предупреждал, не будет удовлетворена этим объяснением? Что тогда?

Граф положил руку на плечо своего сына.

— Разве я не сказал, что решение принимать ей? Я имею в виду это со всеми вытекающими последствиями. А единственное, о чем я молюсь, учитывая, как много этим затронуто — что для вас также ясно, как и для меня, — чтобы она сумела принять решение милосердно. Еще более горячо я молюсь, чтобы у нее не было оснований принять строгое решение.

Доменико склонил голову.

— Я прошу вас простить мою самонадеянность, сэр, — сказал он.

Изотте же в библиотеке предоставился не самый удобный случай для вынесения приговора. Объяснения, которые Вендрамин предложил ее вниманию, были скорее обвинением, чем защитой.

— Не сядете ли вы, Изотта, чтобы я мог по-прежнему сидеть? — попросил он ее. — Я все еще слаб.

— Из-за вашей раны, — сдержанно сказала она, усаживаясь напротив него.

— О, да, из-за моей раны, — признал он немного высокомерно. — Но это — рана после моей дуэли с мессером Мелвилом, о которой я собираюсь рассказать. Когда я расскажу вам об этом, думаю, вряд ли вы пожелаете ворошить ход нашей ссоры. Совершенно справедливо, что я пытался убить его в поединке. Не было человека, более оправданного в таком желании. Ибо я обнаружил, что этот негодяй обесчестил меня. Надо ли рассказывать вам, как?

— Вы предлагаете мне догадываться об этом?

В молчании он пристально посмотрел на нее, шокированный ее спокойствием. Он был близок к тому, чтобы ненавидеть ее за этот дух холодной, невинной чистоты, который витал вокруг нее, словно ореол над львом Св. Марка, и который он считал уловкой распутницы. Он удивлялся, что она посмела противостоять ему с таким насмешливым самообладанием, несмотря на то, что было у нее на сердце. Он должен был убедиться, что может сокрушить это самообладание.

— Я обнаружил, — сказал он, — что ваш мессер Мелвил был соблазнителем дамы, которую я надеялся сделать своей женой.

Она напряглась и выпрямилась; румянец медленно заливал ее щеки.

— Вы не можете сказать этого обо мне, — произнесла она Он вскочил, в накале страсти забыв рану и слабость.

— Я должен выдвинуть доказательства, чтобы вы прекратили свое тошнотворное лицемерие? Я должен рассказать вам, что я узнал вас даже под маской, которая столь стремительно промелькнула передо мной, убегая из жилища Мелвила однажды утром несколько месяцев назад? Я должен вам рассказать, как я узнал об этом? Я скажу вам, что у меня есть улика, которой я могу убедить и других. Я…

— Прекратите! — воскликнула она и тоже оказалась на ногах, лицом к лицу с ним. — Как посмели вы пачкать меня своими низкими предположениями? Совершенно верно, той дамой была я. Можете ли вы предположить, что я когда-нибудь откажусь от чего-нибудь, что я когда-либо сделала? Но между тем, для чего я туда пошла, и тем, что вы столь бесстыдно предположили — сама такая мысль безумна — та же разница, что между снегом и грязью.

Теперь он не мог пожаловаться, что она была холодным и бесчувственным шедевром, неспособным испытывать страстей. То было страстное чувство — уничтожающее, испепеляющее чувство гнева, — перед которым он дрогнул.

— О, моя мысль безумна? Сравните ее с любой другой мыслью здесь, в Венеции! Сравните, если посмеете, с мыслью вашего собственного отца! Спросите, каково будет его предположение, если он застанет знатную даму, таким вот образом закрывшуюся в доме мужчины, если он видел ее фактически в его объятиях.

Если хотите, чтобы сердце вашего отца разорвалось от позора, спросите его об этом.

Эта тирада была для ее гнева как вода для огня. Но осознание ею правоты того, что он отстаивал, привело не более чем к обычному ее спокойствию.

Почти успокоившись, она вновь села и, подавив эмоции, заговорила ровным бесстрастным голосом. Если в том, что она сказала, и были оправдания, то лишь в словах, но вовсе не в ее тоне.

— Слушайте, Леонардо, — и она хладнокровно рассказала ему обстоятельства и цель того визита к Марку-Антуану. У нее получился довольно длинный рассказ, и слабость вынудила его вновь сесть, пока шло повествование. Если оно и убедило его, он не показал этого. Напротив, его ответная реплика касалась главным образом неправдоподобности рассказа.

— И кроме этого отречения, как вы это назвали, не было другой причины для визита? Однако, хотя этот мужчина был здесь постоянным посетителем и вам часто выпадали случаи побеседовать с ним, вы предпочли путь, который всякая венецианская дама, дорожащая своей репутацией, должна отвергнуть с отвращением?

Она знала, что было бесполезно объяснять это ее настоятельной потребностью оправдаться в глазах Марка-Антуана — потребностью, которая не терпела отлагательства. Это было нечто такое, чего он никогда бы не понял. Такое объяснение лишь подвергло бы ее оскорбительной недоверчивости. Поэтому она сказала просто, но очень твердо:

— Именно это я и предпочла. Я не могла понять неосторожности этого поступка Но ничего, кроме неосторожности, в этом, конечно, не было.

— Разве кто-нибудь поверит этому, Изотта?

— Вы не верите? — бросила она ему вызов.

Он задумался над ответом. Когда же он заговорил, манеры его неуловимо изменились.

— Теперь я верю вам, ибо вы все объяснили. Но, может быть, я верю вам лишь потому, что должен поверить ради собственного спокойствия. Без этого объяснения я мог верить только тому, чему поверили бы все. Так как я любил вас, мне было необходимо убить единственного человека, осведомленного о том, что я узнал. Я полагал, что, убив его, я уничтожу хотя бы часть позора, который вызвал у вас недовольство мною.

Мгновение он ждал, что она заговорит. Затем, видя ее молчание и задумчивость, он вновь поднялся, подошел и встал рядом, склонившись над ней.

— Теперь, когда мы исповедались друг другу, простим ли мы друг друга?

— Так вы можете быть великодушным? — сказала она, и он не знал, не с сарказмом ли она говорила.

— Мучительный вопрос! Гораздо более мучительный, чем вы думаете, Изотта!

Он понизил голос до уговаривающего тона, который, как он знал, женщина не может слышать без трепета. Предметом его гордости — по-видимому, опыт давал ему на это право — было то, что женщина являлась именно тем инструментом, по которому он был виртуозом.

— Давайте заключим мир, дорогая. Я на коленях умоляю об этом в великом стремлении, которое мое почтение к вам пробуждает во мне. Я говорил о нашей свадьбе с вашим отцом. Он дал согласие, чтобы это произошло после окончания Великого поста, предполагая, что таким будет ваше желание.

— Мое желание? — ее губы искривила горькая усмешка. — Это не может быть моим желанием.

Он встретил эту отповедь жалобой:

— Вы разбиваете мне сердце, Изотта, своей холодностью.

— После всего, что я сейчас рассказала вам — вы вынудили меня рассказать это, — можно ли было ожидать, что я буду иной?

— Понимаю. Этому я уступил. Уступил в уверенности, что преодолею это деликатностью. Когда о помолвке объявлено, Изотта, венецианские патриции и патрицианки должны вступать в брак. Вы не можете отрицать, что я был очень терпеливым исполнителем вашей воли, каким буду и впредь. Что мне сказать вашему отцу?

Она сидела совершенно неподвижно, молча глядя перед собой, испытывая только отвращение к происходящему. Нависшая угроза этого шага заставила ее остро ощутить необходимость не допустить его.

Но если бы она отказалась, ее можно было бы считать лгуньей, обманывающей Вендрамина в том вознаграждении, за которое он был нанят ее отцом, — в вознаграждении, которым однажды она согласилась стать, не видя для себя иного предназначения в жизни.

Видимо угадав что-то из происходящего в ее душе, он попробовал хитроумно помочь ее решению.

— Если вы согласитесь, то ваш отец придет к выводу, что мое объяснение было для вас удовлетворительным, и больше не будет нужды говорить об этом деле. Если вы не согласитесь, я окажусь перед отвратительной необходимостью объясняться с ним, защищая себя, и мое объяснение должно быть таким же полным, каким было с вами.

— О, это смело! Это смело! — вскричала она. — Это достойно мужчины, который нанимает головорезов для убийства соперника. Какой прочный фундамент для уважения вы закладываете, чтобы на нем строить наш брак!

— Ради того, чтобы построить его, я готов не обращать внимания на то, на чем мы его построим. Вот как я люблю вас, Изотта. С безрассудством, свойственным настоящей любви.

Она сравнивала несчастья, которые стояли перед ней и из которых она должна была выбирать; и выбор становился тем более невозможным, чем дольше она взвешивала.

У нее уже было меньше мужества противостоять гневу своего отца из-за того предположения, которое неизбежно возникнет у него, и из-за позора, который, как он сочтет, она навлекла на их дом, чем мужества выбрать себе в мужья этого мужчину, который с каждым днем становился все более отвратительным, в котором с каждым днем обнаруживаюсь все больше низости.

Принять решение было невозможно, но оставалось добиться отсрочки.

— Вы сказали, после Великого поста? — спросила она.

— Так вы согласны, Изотта?

— Да, — сказала она и покраснела от своей неискренности. — Когда пройдет Великий пост. Вы можете сказать моему отцу, что я назначу дату во время Пасхи.

На это он нахмурился. Затем издал короткий смешок человека, который заметил западню и не собирается попадать в нее.

— Так не годится. Вы должны назначить дату сейчас.

Ее душевное волнение выдавал лишь прежний жест стиснутых тонких белых рук, лежавших у нее на коленях. Зная, в чем состоят его интересы, она действовала смело. Она поднялась, чтобы ответить ему, и никогда не была столь величественной.

— И так мне будут грубить даже до свадьбы? — вскинула она подбородок. — Я назначу дату во время Пасхи или никогда не назначу ее. Выбирайте.

Его беспомощные глаза пробежали по ее лицу и обнаружили лишь решимость. В пойманном им взгляде не было колебаний.

Мгновение спустя он склонил голову, принимая поражение в малом.

— Пусть так. Я буду ждать до Пасхи.

Чтобы скрепить сделку, подчеркнув свое право, он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Она стерпела это с тем бесстрастием статуи, которое доводило его до бешенства.

Глава XXXI. ДОЗНАНИЕ

Изотта вновь уединилась в своем будуаре с братом. Отчаяние лишило ее присущего ей самообладания. Она была в слезах.

Доменико сидел на расписанном сундуке: локти в колени, подбородок в руке, на лице — сострадание. Он услышал от нее все, что произошло во время ее разговора с Вендрамином, и его оцепенение было вызвано главным образом неблагоразумием ее визита к Марку-Антуану.

— То, что вы предприняли такой безрассудный шаг, — еще бы ничего. То, что у Вендрамина об этом имеются сведения и доказательства, — вот что ужасно. Они ставят вас в зависимость от этого поклонника. Если он разгласит это… Боже мой!

Он встал и прошелся по комнате.

— Я боюсь этого гораздо меньше, чем альтернативы свадьбы с ним, с этим распутником, мошенником и убийцей. Отец навязывает этого человека мне в мужья в обмен на его верность Венеции. Когда я поняла, что являюсь взяткой, приманкой для привлечения этого негодяя к патриотическому делу, я спросила себя, разве это менее постыдно, чем быть опозоренной из-за распутства? Как по-вашему, какой репутацией должна пользоваться его жена? Будет ли она выше, чем бесчестие, которым он угрожает мне, если я откажусь от брака?

Доменико опустился перед ней на одно колено и обнял ее в порыве сочувствия.

— Моя бедная Изотта! Несчастное дитя! Мужайся, мужайся! Мы еще не вступили в этот брак и, если будет угодно богу, не вступим никогда. Ты думаешь, мне хочется иметь зятем этого отвратительного негодяя? Ты — умница, что добилась отсрочки решения. У нас есть месяц. А за месяц… Чего не случается за месяц?

Он нежно поцеловал ее и, поскольку она прильнула к нему доверчиво и благодарно, он продолжил свои утешения.

— Я не буду терять времени. Я начну с попытки разузнать что-нибудь еще о его ссоре с Марком и, кроме того, о том, как она происходила. Это можно узнать. Предоставь разузнать это мне. Затем, по-видимому, мы сможем на что-нибудь решиться.

Несмотря на серьезность своих братских намерений, Доменико, подобно своему отцу сторонившемуся наиболее фривольных кругов венецианского общества, где Вендрамин и Марк-Антуан частенько бывали до дуэли, оказалось теперь непросто войти в них. Кроме того, его возможности были ограничены возросшими воинскими обязанностями. Ужас, вызванный мятежами Бергамо и Брешиа, не уменьшился от известий, достигших Венеции на исходе марта.

Бонапарт, преодолевший перевал через Тоглименто, неизменно теснил австрийскую армию дальше и дальше, пока в конце месяца эрцгерцог Чарльз не собрал ее разрозненные остатки в Клагенфурте, когда Итальянская армия вступила уже на вражескую территорию и взяла курс на Вену.

Людовико Манину даже не пришлось оказаться перед агонией официального заявления об альянсе с австрийцами в последний момент, а Большой Совет так и не собрался для обсуждения этого вопроса. В то время, когда граф Пиццамано представил Дожу свои сведения относительно французского плана, Итальянская Армия уже выступила. Было слишком поздно для каких бы то ни было мер, кроме укрепления самого города Венеции в призрачной надежде сохранить от осквернения хотя бы ее.

Для этого Совет Десяти издал необходимые указы. К тому же, учитывая недовольство жителей действиями правительства, неумелость которого казалась теперь полностью установленной, можно было использовать собранные в столице войска если не для защиты города от французов, то для защиты правительства от народа.

А тем временем, в качестве способа успокоения, усердно распускались слухи. Говорилось — конечно же, неискренне, — будто Империя посылает еще одну армию в семьдесят тысяч человек. Менее неправдоподобным, хотя и он не получил признания у народа, был слух о том, что мир уже почти заключен.

Предпринимаемые шаги не ограничились действиями в военной сфере. Агенты государственных инквизиторов были теперь чрезвычайно усердны и аресты уличенных в якобизме, шпионаже или других формах измены происходили повсюду. Исчезновения людей в эти панические дни стали обычным делом.

Когда Марк-Антуан после выздоровления, наконец, вышел из французской миссии, вряд ли в Венеции было известно, что он вернулся. Это произошло в первых числах апреля, сразу после битвы под Юденбургом, в которой австрийцы потерпели заключительное поражение в этой кампании.

Хотя в Венеции об этом еще не подозревали, война закончилась, и в течение недели было подписано соглашение о прекращении военных действий.

Виконтесса оставалась в миссии, чтобы ухаживать за Марком-Антуаном, до тех пор, пока не осталось ни малейшего оправдания ее пренебрежению той коварной пропагандистской работой, которую Лальмант требовал от нее, — осторожной последовательной подготовкой общественного мнения Венеции к грядущему. Этой работой он занял отныне маленькую армию своих агентов, многие из которых были на самом деле венецианцами.

Ее уход случился сразу, как только Марк-Антуан позволил себе покинуть постель и просидел несколько часов у окна, осматривая сверху Корте дель Кавалло. Это был неинтересный вид, но он сидел на солнышке, которое вместе с бодрящим воздухом ранней весны способствовало его выздоровлению.

В тот день, когда он впервые после болезни сидел там — в ночной рубашке и комнатных туфлях, с подвязанными густыми черными волосами, с накинутым на колени пледом, — он выразил виконтессе свою беспредельную признательность и чувство долга перед ней, которое втайне беспокоило, ибо связывало его. — Я бы не выжил, Анна, если бы не ваша забота обо мне.

Она улыбнулась ему с печальной нежностью. Она не щадила себя, и битва со смертью, в которой она победила ради него, оставила на ней свои шрамы. Маленькое привлекательное личико осунулось и ее истинный возраст, который при хорошем самочувствии она скрывала под почти детской свежестью, проявился полностью.

— Это слишком сильно сказано. Но если я помогла сохранить вашу жизнь, то это хотя бы как-то делает мне честь, в отличие от всего остального.

— Всего остального?

Она отвернулась и занялась приведением в порядок нескольких ранних фиалок в вазе из майолики, стоявшей на столе.

Когда она заговорила вновь, то в речи ее был легкий оттенок сдерживаемой горячности и сожаления, что не в ее власти отомстить.

— Я не сомневаюсь в том, кому вы обязаны раной, которая была сочтена смертельной. Я сразу заподозрила это. С тех пор у меня появилось доказательство. Одним из раненных вами людей был главарь банды. А Вендрамин из-за ранения оставался дома в течение десяти дней после этой истории.

— Это весьма интересно, — сказал Марк-Антуан.

— Интересно? — отозвалась она — Было бы интересно, если бы я могла привлечь этого убийцу к ответу. Во-первых, я считаю себя ответственной за это. Но только отчасти. У него, кажется, есть причина для ревности и по другому поводу.

Виконтесса замолчала Затем она подошла, встала рядом с ним, и в волнении стала теребить угол подушки, на которую он опирался.

— Интерес мадонны Пиццамано к вам продемонстрировал мне это. Кажется, нам суждено быть соперницами — ей и мне.

Она произнесла это беспечно, слегка улыбаясь при этом, будто желая под видом шутки скрыть признание, дерзость которого она ясно осознавала

Он не ответил ей. Это напоминание об Изотте направило его мысли быстро и мучительно к безнадежности положения, сложившегося теперь, — положения, которое для него в любом случае означало поражение.

Некоторое время виконтесса скрытно наблюдала его задумчивость. Затем она нарушила ее.

— Я сочувствовала даме, которая вынуждена выйти замуж за Вендрамина, еще до того, как заподозрила, что для этой жалости существуют такие основания. Что теперь поделаешь?

Она сделала паузу, подошла и положила руку ему на плечо.

— Если вы любите мадемуазель Изотту, то почему вы позволяете Вендрамину жениться на ней?

Некоторое время он изучал свои руки, ставшие столь худыми, бледными и просвечивающимися. Затем он поднял глаза и поймал на себе ее внимательный взгляд.

— Если вы мне расскажете, как предотвратить это, вы ответите на вопрос, на который я не могу найти ответа.

Ее взгляд покинул его, а рука — плечо. Будто его ответ оттолкнул ее. Она слегка отшатнулась и вздохнула.

— Понятно, — сказала она — Я так и предполагала.

А затем, словно вдруг осознав, что выдала себя, она вновь склонилась к нему и заговорила со страстью, высекшей румянец на ее щеках.

— Не думайте, что я завидую ей в этом. Я так далека от зависти к ней, что нет ничего, в чем я не помогла бы в ваших с ней отношениях. Вот как я люблю вас, Марк.

— Дорогая моя! — воскликнул он и импульсивно притянул одну из ее исхудавших рук,

— Мне не стыдно признаться в том, что вы уже должны были понять, к чему — как мне показывает то, что вы мне сейчас сказали — нет возврата. Нет нужды вам смотреть так испуганно, мой дорогой, ибо я об этом не жалею.

Она нежно пожала ему руку, которую держала Неизбежно и глубоко взволнованный этим заявлением от той, которая дала столь обильные доказательства своей преданности, он еще осознал и необычность такого заявления от женщины, которая самовольно присвоила себе его имя и объявила себя его вдовой.

Единственные слова, которые он сумел найти, показались ему тривиальными и банальными.

— Дорогая Анна, я буду хранить очень нежно и благодарно память о моем великом долге перед вами.

— Я не прошу большего. Если вы выполните это, вы расплатитесь со мной, — она вновь заколебалась. — В будущем вы можете услышать обо мне… нелестные вещи. Может быть, кое-что вы уже знаете или, по крайней мере, о чем-то догадываетесь. Постараетесь ли вы помнить, что какой бы я ни была, с вами я всегда бываю настоящей и искренней?

— Это единственное мнение, которого я о вас всегда придерживался, — заверил он ее.

— Тогда я довольна.

Но в ее голубых глазах не было удовлетворения. Они были печальны, на грани слез.

— Сегодня я покидаю вас, Марк. У меня нет никакого повода оставаться здесь. Филибер может сделать все, что теперь необходимо. Но вы будете иногда заходить в дом Гаццола, как и прежде, чтобы повидать меня? И помните, если возникнет ситуация, в которой я смогу помочь вам в ваших заветных стремлениях, вам достаточно приказать мне.

Голос ее совсем затих при последних словах. Она резко наклонилась и быстро поцеловала его в щеку. Затем она вылетела из комнаты прежде, чем он понял, что произошло.

Марк-Антуан сидел там, где она оставила его, в мрачной задумчивости, и все его существо наполняла странная нежность к той женщине, разоблачить которую в любой момент могло стать его долгом. Из всего того, что было сделано им за проведенные в Венеции месяцы бесплодных усилий, его снисходительность к этой псевдо-виконтессе была единственным поступком, при мысли о котором он мог теперь получить удовлетворение.

Впоследствии уход за ним осуществляли Филибер и, временами, расторопный юноша по имени Доменико Казотто, который при случае приходил помочь слуге. Казотто садился рядом и занимал мессера Мелвила новостями о событиях в Венеции. Он был более занимательным для Марка-Антуана, чем предполагал, потому что тот знал об истинной его службе и его забавляли попытки юного плута вызвать его на самообличительную откровенность. Он бы меньше веселился, если бы знал, что государственные инквизиторы с особой тщательностью следят за ним простодушными глазами этого проворного паренька.

Однако ничто так мало не занимало мысли Марка-Антуана, как предчувствие опасности, о которой Изотта послала ему предупреждение той ночью, когда на него напали. Несмотря на то, что инквизиторы смогли догадаться, что он и Лебель — одно и то же лицо, не было недостатка в доказательствах его преданности той стороне, которая противостояла якобизму, а услуги, оказанные им Самой Светлой Республике через графа Пиццамано, достигали высшей точки в предупреждении, посланном им графу с больничной постели.

И теперь, когда в первую неделю апреля он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы заявить о своем существовании, он без колебаний решил вернуться в свое прежнее жилье в гостинице «Шпаги». Он самонадеянно отмахнулся от опасений, осторожно высказанных Лальмантом.

— Оставаться здесь дольше, чем необходимо для излечения моей раны, на самом деле означало бы навлечь на себя подозрение, которое непросто будет отвести. Чтобы быть при деле, я должен иметь полную свободу перемещений, а если таковой у меня не будет, мне лучше покинуть Венецию прямо сейчас.

Виллетард собирался отправиться в Клагенфурт по вызову Бонапарта. Марк-Антуан полагал, что причиной тому послужили достигшие Бонапарта инструкции Директории, аналогичные тем, что были адресованы и Лебелю.

Кампания почти завершилась. Лальмант ожидал, что известия об окончании войны могут прибыть с часу на час.

— А затем, — сказал он, — придет черед этих венецианцев. Но скандальный предлог, друг мой, по-прежнему еще подыскивается.

Марк-Антуан предпочел в этот момент повести себя подобно истинному Лебелю.

— В чем необходимость быть до отвратительного привередливым? Предлог заключается уже в самом гостеприимстве, оказанном Венецией бывшему графу де Прованс. Я доказал это, когда потребовал его изгнания. Теперь я бы вновь выставил этот счет, если бы это зависело от меня.

— Сие от вас не зависит, — ехидно вставил Виллетард. — Как вы знаете, Директорам требуется нечто большее.

— Как знаете и вы сами, Виллетард, — прозвучал ответ с резкостью, призванной напомнить посланцу Бонапарта, что его еще не простили за вмешательство, которое едва не стоило мнимому Лебелю жизни. — Чего вы достигли за то время, пока я был недееспособен? Вам представился удобный случай совершить некоторые из замечательных дел, обещанных вами, когда вы только приехали в Венецию. Что мы получили взамен? — Марк-Антуан посмотрел на него более чем прохладно. — По-видимому, вы стали замечать, что критиковать проще, чем действовать!

— Ах, вот что! Боже всемогущий! В моих инструкциях не было указано, чтобы я действовал в качестве агента-провокатора!

Взгляд Марка-Антуана стал столь тяжелым и непримиримым, что самонадеянность Виллетарда спасовала перед ним и презрительная ухмылка растаяла на его губах.

— Должен ли я сообщить эту речь Директорам? Должен ли я рассказать им, каким именно образом вы определяете границы исполняемых вами указаний, которые вы получили персонально? Тогда они могут напомнить вам, что в ваших инструкциях — делать все, что может оказаться необходимым для блага Франции.

Однако за все это время не заслуживают ни малейшего внимания ваши успехи в практических провокационных действиях…

Виллетард был почти напуган. Он страстно вступил в спор:

— Я никогда этого не говорил! Будьте мне свидетелем, Лальмант, в том, что я этого не говорил!

Марк-Антуан оставался непреклонен:

— И то, что ваши успехи не заслуживают внимания, является главной причиной того, что я вынужден отправиться, чтобы разобраться, что я смогу предпринять сам.

Глава XXXII. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

Марк-Антуан высадился у моста Риальто. Он послал Филибера в гостиницу «Шпаги» известить хозяина гостиницы Баттиста, что вскоре придет и он сам.

Его естественным желанием было сразу же отправиться в дом на Сан-Даниэле, но колебания удерживали его. Он отчаялся найти предлог для визита. Ему, как он полагал, оставалось лишь попрощаться с семьей графа и уехать, пока он еще мог это сделать, из этой обреченной столицы, где всякая его попытка терпела неудачу.

Марк-Антуан принадлежал к числу тех, кому легче думается в движении, и поэтому, несмотря на утомительную слабость после длительного заключения, он решил выйти у Риальто и прогуляться до собора Сан-Марко, где рассчитывал вновь взять гондолу и завершить поездку. Марк-Антуан надеялся, что за то время, пока он доберется до Пьяцца, он сможет решить занимавшую его проблему.

Все еще тяжело опираясь на трость, он направился через торговые ряды, где все бурлило и суетилось, где торговцы расхваливали свои товары, разложенные на узких улочках, и толпились приценивающиеся покупатели. Вряд ли все они были менее шумными, чем обычно, поддавшись общему веселью и хорошему настроению под этим чистым весенним небом. Несмотря на свою слабость, он уже чувствовал себя лучше. Его элегантная фигура привлекала взгляды. Но к тому времени, когда он добрался до Пьяцца, усталость все-таки дала о себе знать и его лоб увлажнился под треугольной шляпой.

В этот час огромная площадь была наиболее многолюдной, однако сейчас толпа бездельников казалась ему не только более плотной, чем обычно, но и гораздо менее радостной, чем он привык ее видеть.

Шеренга словенских солдат охраняла подступы к Дворцу Дожей.

Уже прошли одна-две демонстрации против правительства, и во дворце страшились возгорания того материала, который вместо привычной покорности теперь подавал признаки своего превращения в чрезвычайно легковоспламеняющийся.

Офицеры различных полков, расквартированных около города, на которых красовались голубые с золотом кокарды Венеции, составляли заметную часть гуляющих. Они смешивались с праздничными группками мужчин и женщин, привлеченных на открытый воздух ранним мягким теплом погоды и стремлением узнать новости, которых здесь был целый базар. Это была толпа, протрезвевшая из-за тревожной неопределенности.

Почувствовав усталость и так и не решив своей проблемы, Марк-Антуан нашел себе под открытым небом столик у Флориана и присел, чтобы снять шляпу и промокнуть разгоряченный лоб. Он заказал баварское и потягивал его мелкими глотками, когда ощутил чье-то присутствие. Он повернул голову и увидел плотную фигуру в поношенной черной одежде. Пара глаз-бусинок взирала на него с желтого хищного лица Кристоферо Кристофоли — представителя государственных инквизиторов.

Венецианцы, высмеивавшие его между собой с откровенной жестокостью, на улице приветствовали его в выражениях, показывавших, что его страшатся.

— Я рад опять видеть вас в добром здравии и вне стен дома. Примите мои поздравления. Мы беспокоились о вас. Можно мне присесть? — он пододвинул стул и плюхнулся на него, не дожидаясь приглашения. — Так мы будем меньше привлекать внимание. Я страдаю от чрезвычайной известности.

— В настоящее время, — отозвался Марк-Антуан, — вы страдаете также и от неприязни к вам. Я польщен вашим отношением к моему здоровью. Но я не думаю, что ваше присутствие пойдет на пользу моей репутации.

Кристофоли вздохнул.

— Против меня существует общее предубеждение. Но вы ко мне несправедливы. Зная, сколь мало приветствуется мое общество, я не навязывал бы его, если бы у меня не было дела.

Марк-Антуан подавил раздражение.

— Может быть, ваше дело принесет мне несчастье?

— Давайте не будем рассматривать его как несчастье, — пока.

— Я смогу об этом судить, когда узнаю, в чем состоит это дело, — и Марк-Антуан отпил баварского.

Глаза-бусинки бесстрастно рассматривали его.

— Вы придерживаетесь вашего традиционного питья даже здесь, в Венеции, — заметил агент. — Привычку трудно подавить.

Марк-Антуан отставил свой бокал.

— Вы ошибаетесь, баварское — это не английское питье.

— О, это я знаю. Не то, что вы — англичанин, а то, что привело меня к вам с моим делом.

Он наклонился через маленький столик и понизил голос в излишней и чисто инстинктивной предосторожности — ведь в непосредственной близости от них никого не было:

— Мессер, государственные инквизиторы желают разрешить свои сомнения по поводу вашей национальной принадлежности.

Досада Марка-Антуана усилилась. Это была глупая, обременительная потеря времени и сил. Она соответствовала всему тому, что он видел от этого венецианского правительства, которое истощилось в своей бесполезности, ничего не сделав, чтобы защититься от тех сил, которые подтачивали фундамент государства. Но он сохранял внешнее спокойствие.

— Буду счастлив содействовать им, когда бы они этого ни пожелали.

Человек одобрительно улыбнулся.

— Именно в настоящую минуту. Если вы составите мне компанию, я буду иметь честь проводить вас.

Марк-Антуан пристально посмотрел на него. Кристофоли вновь оскалился.

— Поблизости еще три моих человека, а, если они вынуждены будут применить силу, то получится скандал. Я уверен, что вы предпочли бы избежать этого, — он поднялся. — Пойдемте, сэр?

Марк-Антуан не колебался. Он кивнул официанту, заплатил за свое баварское и с безупречно спокойным видом, под поверхностью которого душа его поистине бушевала, медленно пошел с помощниками инквизиторов.

Мимо солдат они прошли во внутренний двор Дворца Дожей, где вокруг больших фонтанов из бронзы расположилось около половины батальона словенцев. Затем они поднялись по лестнице, на вершине которой возвышались гиганты Сансовино, а затем по прекрасной наружной галерее дошли до другой лестницы, у подножия которой стоял часовой. Здесь они стали вновь подниматься и подниматься до тех пор, пока задыхающийся Марк-Антуан не оказался на самом верхнем этаже Дворца Дожей, где находилась тюрьма для особых преступников.

Здесь, в комнате, которая представляла собой что-то среднее между караульным помещением и конторой, представитель инквизиторов передал его толстому чиновнику, который пожелал узнать его имя, возраст, происхождение, национальность и место проживания.

Кристофоли задержался, пока Марк-Антуан смиренно называл имя Мелвила и все прочие подробности, которые последовали за этим. Его ответы заносились в реестр. Затем два стрелка, действовавшие по распоряжению чиновника, обыскали его. Но, за исключением его шпаги, они не нашли у него ничего, чего они посчитали бы своим долгом лишить его.

Когда эта процедура закончилась, те же стрелки вслед за тюремщиком проводили его в комнату, предназначенную для него. То была средних размеров комната, обстановку которой составляли стол, стул, табурет, на котором стояли кувшин и таз, и низкая кровать.

Ему сообщили, что ему будет доставлено все, что он готов оплатить, а тюремщик предложил ему заказать ужин.

После этого ему оставалось, насколько он мог по-философски обдумать тот бесспорный факт, что он — узник инквизиторов. Подобная ситуация, обычно считающаяся вселяющей ужас, была для него лишь досадной. Страха ничуть не бывало.

Он написал одну записку сэру Ричарду Уортингтону, а другую — графу Пиццамано. Он потребовал содействия первого, как своего права, и просил об этом второго, как об одолжении.

Он мог бы не причинять себе этого беспокойства. Ибо Катарин Корнер, в тот момент более чем наполовину убежденный в его виновности, был все-таки глубоко озабочен тем, что считал своим долгом: учесть любой довод, доказывающий невиновность заключенного. Вследствие этого на следующее утро он призвал предстать перед страшным трибуналом Тройки британского посла и графа Пиццамано в качестве свидетелей.

За ним пришел Кристофоли и сопроводил его вниз, на второй этаж огромного дворца Его провели вдоль широкой галереи с окнами на внутренний двор, в котором тени отступали перед потоком лучей апрельского солнца и откуда доносились болтовня и смех свободных от службы солдат.

Кристофоли остановил своего подопечного перед высокой красивой дверью, которую охраняли два стрелка. На стене рядом с дверью была установлена высеченная из камня голова льва в натуральную величину. Разинутая пасть служила ящиком для доносов.

Дверь открылась, и Марк-Антуан прошел в роскошную прихожую с очень высоким потолком. Два стрелка в красной форме, вооруженные короткими алебардами, стояли в карауле по сторонам двери, а еще двое охраняли другую, поменьше, дверь справа. Перед этой дверью медленно расхаживал офицер. Великолепие красок геральдических ветвей на высоком окне в восточной стороне помещения выплескивалось солнечным светом на мозаичный паркет пола. Под этим окном стояли две высокие фигуры. То были сэр Ричард и граф Пиццамано.

Быстро обернувшись при появлении Марка-Антуана, Фран-ческо Пиццамано, облаченный в сенаторскую тогу поверх выходного костюма, направился было переговорить с ним, но был вежливо удержан офицером.

Этот офицер сразу принял узника под свою опеку и вместе с Кристофоли, следовавшим за ним как охранник, провел его к инквизиторам.

Марк-Антуан очутился в комнате маленькой и тесной, но так же богато украшенной фресками, позолотой и цветным витражным стеклом, как и любая другая комната в этом дворце роскоши. Его провели за деревянную ограду, откуда он с достоинством поклонился инквизиторам. Тройка занимала широкую скамью на небольшом возвышении, и перед каждым из них стояла кафедра для письма. Катарин Корнер — в красном, как представитель Совета Дожа — занимал место в середине между двумя коллегами в черном, которые были членами Совета Десяти. Позади них во всю стену висел гобелен, на котором был изображен окруженный ореолом лев Св. Марка, водрузивший лапу на раскрытое Евангелие.

За еще одной кафедрой для письма, расположенной возле возвышения, стоял человек в патрицианской тоге, который являлся секретарем трибунала.

Офицер удалился, оставив узника под присмотром одного Кристофоли.

Марк-Антуан, непринужденный и самоуверенный как в тоне, так и в манерах, сообщил инквизиторам, что он болел и еще слаб, и попросил позволения сидеть.

Ему был предложен табурет, и секретарь открыл рассмотрение дела, зачитав многословный обвинительный акт. При подведении итогов дошло до обвинений в шпионаже и обмане; в передаче французскому правительству информации, наносящей ущерб интересам Самой Светлой Республики, — информации, полученной путем ложного заявления о стремлении работать в интересах Светлейшей и принятием вымышленного имени «Мел-вил» и вымышленного английского подданства; на самом же деле он был подданным французской Республики, членом Совета Пятисот и тайным агентом Директории, чье настоящее имя — Камиль Лебель.

Секретарь выполнил свою обязанность, и любезным тоном Катарин Корнер обратился к узнику:

— Итак, вы слышали. И нет сомнений, что вы полностью отдаете себе отчет о наказаниях, предписываемых нашими законами для столь тяжких преступлений. Вам остается, сэр, настаивать на любых причинах, из-за которых эти наказания не могут быть наложены на вас.

Марк-Антуан поднялся и оперся на перила.

— Так как эти вопросы целиком или почти целиком упираются в вопрос о моей личности и так как мои личные утверждения по этому поводу могут не иметь достаточного веса, я бы с почтением предложил Вашим Превосходительствам выслушать посла Британии и моего друга, сенатора графа Пиццамано, которые присутствуют здесь.

Анжело Мария Габриэль — инквизитор, сидевший справа от Корнера, — человек с продолговатым скорбным лицом, мрачно заговоривший в нос, одобрил предложение как единственно правильное. Другой, Агостино Барбериго, — сморщенный, трясущийся, наполовину парализованный старик — кивнул в молчаливом надменном согласии.

Первым пригласили сэра Ричарда. Он был напыщен и эмоционален. Однажды он уже совершил ошибку, когда дело касалось мистера Мелвила, из-за чего, после жалобы мистера Мелвила, он получил строгий выговор из Уайтхолла. До сей поры мистер Мелвил наказывал его — как считал сам сэр Ричард — игнорируя его и отказывая ему в предоставлении возможности исправиться. Но вот такая возможность, наконец-то, представилась ему, и он был намерен реабилитировать себя перед своим правительством, использовав ее наилучшим образом.

Отсюда неистовство — никак не меньше — той речи, которую он теперь произносил в защиту Марка-Антуана. Однако, исчерпав эффектность риторики, которая выжила даже в использованном сэром Ричардом французском языке, его утверждения выглядели в итоге недостаточно убедительными. Они основывались на письмах мистера Питта, одно из которых виконт де Сол доставил лично, а другие пришли впоследствии.

Сэр Ричард оказался перед необходимостью признать, что, не будучи знакомым с заключенным до встречи в Венеции, он не мог на основе личного знакомства засвидетельствовать личность человека, представшего теперь перед трибуналом. Он решил добавить, что, тем не менее, после рассмотрения переписки с мистером Питтом у него не осталось ни грана сомнений, когда скорбный голос инквизитора Габриэля — еще более гнусавый и скорбный на французском, чем|на итальянском — оборвал его:

— Вы ведь не рискнете, сэр Ричард, исключить возможность того, что обвиняемый мог неправедным путем раздобыть то письмо, которое он вручил вам. Последующие послания вам от месье Питта могли быть написаны по причине недоразумения, возникшего из-за подделок, сделанных обвиняемым.

— Должен сказать, — с горячностью заявил сэр Ричард, — что это настолько неправдоподобно, что делает такое предположение… фантастическим.

— Спасибо, сэр Ричард, — прогудел гнусавый голос. Марк-Антуан знал, что подобное предположение далеко не фантастично, что оно точно описывало его действия в роли Лебеля.

Мессер Корнер снисходительно добавил и свою благодарность к той, которую выразил его коллега, тогда как старый Барбериго поклонился в молчаливом прощании.

Кристофоли предложил выйти шумно дышавшему сэру Ричарду, который взмахом руки и дружеской улыбкой узнику думал произвести на суд соответствующее впечатление.

Вслед за ним зашел граф Пиццамано, и с его приходом разбирательство стало более серьезным. В силу его сенаторского звания графу было предложено сиденье возле кафедры секретаря, откуда поворотом головы он мог обратиться к инквизиторам или к обвиняемому.

Граф был четок в аргументации и относительно краток. Он прочитал обвинительный акт и у него не возникло сомнений в том, что трибунал был введен в заблуждение. Для него это было совершенно очевидным.

Да, узник действительно ложно присвоил себе национальность и переиначил свою фамилию, чтобы воспользоваться этим. Но он сделал это в интересах дела восстановления монархии и чтобы бороться против зла якобизма, которое было наихудшим злом, когда-либо угрожавшим Самой Светлой Республике. Чтобы доказать это — настоящую личность обвиняемого и его характеристику до приезда в Венецию — было достаточно свидетельства любого знавшего его человека. Однако, были свидетельства гораздо большего. Были реальные поручения, которые он выполнял в Светлейшей во время своего пребывания среди них, — поручений, связанных с большим риском для него самого.

Граф принялся рассказывать суду, что его знакомство с заключенным завязалось не вчера.)Что он — Марк-Антуан де Мелевиль, виконт де Сол, граф Пиццамано мог утверждать, основываясь на прочном знакомстве, возникшем в то время, когда он был венецианским министром в Лондоне. Затем он подробно рассказал об отзывах о действиях виконта в деле при Вандее.

— Но ничто в столь прекрасной характеристике, как эта, — заключил он, — не может сравниться по героизму с теми опасностями, которым он подвергался здесь, служа лишь из побуждения, которое разделяет каждый венецианец, дорожащий благосостоянием своей страны.

Таким образом, его показания были показаниями защиты, и, словно он был адвокатом Марка-Антуана, граф теперь остался; и это ему позволили из уважения к его сенаторскому званию. Это, пожалуй, было необычным, потому что для него в любом случае были недопустимы такие поступки, даже как для члена Совета Десяти.

Длинный красный указательный палец Габриэля поглаживал столь же красный и очень длинный нос, который выделялся на его в прочих отношениях незапоминающемся лице.

— Обвиняемый присвоил себе столько ролей, что разум человеческий путается в них. По одной он — виконт де Сол, французский эмигрант; по другой — мистер Марк Мелвил, агент британского правительства; а еще по одной — Камиль Лебель, тайный агент Директории.

— Если вы рассмотрите мои действия, — сказал Марк-Антуан, — вы поймете, что я не мог осуществить их иным способом.

— Трибунал хорошо осведомлен, — любезно отозвался Корнер, — с помощью своих тайных агентов. Мы знаем, что для того, чтобы быть действительно эффективным на службе одной стороне, такой агент обычно оказывается перед необходимостью разыгрывать помощь другой стороне. Опираясь на это, мы можем принять ваше объяснение, что иногда вам необходимо было принимать вид Мелвила, а иногда — Лебеля. На самом деле вопрос для нас стоит так: в какой из этих ипостасей, присвоенных вами, вы были действительно искренним?

— На этот вопрос, Ваше Превосходительство, достаточно ясно отвечает мое истинное имя, о котором вы услышали от графа Пиццамано. Стал бы виконт де Сол, который испытал то, что, как известно, виконт де Сол претерпел в руках якобинцев, наверняка ставить свою жизнь под удар, способствуя интересам якобинцев?

— Полагаю, ответ достаточен, — заметил граф.

Изящные, почти капризные черты лица Корнера сложились в мрачную задумчивость. Возразить взялся старый Барбериго, чью речь, произнесенную дрожащим голосом, пронизала тонкая нить сарказма.

— Внешне ответ кажется убедительным. Но мы не в состоянии утверждать, что под внешность о нет другого определяющего мотива. Я могу представить себе обстоятельства, — пробормотал он, — в которых виконт де Сол может счесть выгодным для себя служить Директории. Кроме того, мы должны помнить, что Директория — не совсем то же самое, что правительство, которое лишило виконта собственности.

Граф немедленно и аргументировано вступил в дискуссию. Он подробно остановился на ценных сведениях, которые время от времени виконт де Сол доставлял ему и которые сам он передавал Его Светлости Дожу. В частности, он коснулся разоблачения Рокко Терци и Сартони, дала которых расследовал этот самый трибунал.

— Что еще надобно? — спросил граф.

— Ничего не понадобилось бы, — сказал упорствующий в своей недоброжелательности старик, — если бы это не было вызвано тем фактом, что услуги, оказанные Светлейшей под видом мессера Мелвила, бледнеют перед вредом, нанесенным ей под видом Камиля Лебеля.

Это вызвало у графа вопрос, который беспокоил его с самого начала

— Но достаточно ли очевидно установлено, что он и Камиль Лебель — одно лицо?

— Мы не слышали, чтобы обвиняемый отрицал это, — сказал Корнер. — Молчанием он по крайней мере допускает это.

— Определенно допускает, — тотчас сказал Марк-Антуан, чем, казалось, сбил с толку графа. — Вашим Превосходительствам должно быть понятно, что я не мог бы пользоваться доверием французской миссии, если бы я не смог предстать там под видом полномочного представителя Директории. Позвольте мне рассказать вам о случае, который сделал это возможным.

Так кратко, как только можно было рассказать эту длинную историю, он рассказал о своем приключении в гостинице «Белый крест» в Турине.

Барбериго издал старческое хихиканье.

— Сюжет из тысячи и одной ночи. Мрачность Габриэля еще более усилилась.

— Вы просите нас поверить, что вы были способны все эти месяцы успешно играть роль этого человека во французском посольстве?

— Да, этому я прошу поверить. Хотя это может показаться вам невероятным, я прошу об этом выверенности что это достаточно подкреплено сведениями, которые я время от времени передавал вам.

Тем, кто подхватил спор, оказался Корнер.

— Мы не отрицаем, что кое-какие из этих сведений были действительно ценными. Но мы обязаны остерегаться того, чтобы позволить слишком быстро убедить себя или позволить себе довериться вам.

— Можете ли вы опровергнуть ценность разоблачения разрушительных планов французон в деле Рокко Терци или Сарто-ни? — уверенно спросил обвиняемый.

— Или, — добавил граф Пиццамано, — более возмутительные данные о французском плана объявить войну Венеции, чтобы использовать ее в качестве заклада на мирных переговорах с Австрией?

Старый Барбериго покачал на это указательным пальцем.

— Только будущее может доказать, верно ли это, а мы пытаем заключенного о том, что находится в прошлом.

Корнер сел на свое сиденье, обхватил рукой подбородок и обратился к графу:

— Наше первое затруднение в том, что мы узнали из перехваченных писем, что узник отправлял в Директорию сведения о венецианских мерах.

Ответ Марка-Антуана был немедленным и доказательным.

— Вы сами определили необходимость, перед которой оказывается тайный агент. Чтобы укрепиться в принятой на себя роли Лебеля, было необходимо, чтобы я что-нибудь сообщал. Я не знаю, какие письма вы смогли перехватить, но я без малейших сомнений призываю вас представить хотя бы одно-единственное, содержащее что-нибудь, что при ближайшем рассмотрении могло бы стать пагубным для Республики Венеция или не было бы общеизвестным к тому времени, когда мое письмо могло достигнуть Директории.

Корнер молча кивнул, показывая, что склонен принять это объяснение. Но тут Габриэль хлопнул рукой по кафедре.

— Есть кое-что и посерьезнее этого! — воскликнул он.

— Я перехожу к этому, — спокойно сказал Корнер, будто упрекая коллегу за эту горячность. Он подался вперед и оперся руками на свою кафедру.

— Несколько месяцев назад, — медленно начал он, — еще до того, как французы нарушили наши границы, Сенат получил бессовестное оскорбительное требование изгнать с венецианской территории несчастного принца-эмигранта, который под именем графа де Лилль воспользовался нашим гостеприимством в Вероне. Под этим требованием, сформулированным в ультимативных выражениях, стояла подпись Камиля Лебеля. Позже нам стало известно, что это требование было нам предъявлено безо всякой на то инструкции и? Парижа. Оно было сделано исключительно по вашей собственной инициативе и содержит именно вашу подпись в роли Лебеля. И это — из-за того, что французский посол отказался подписать по вашему распоряжению столь оскорбительный документ. Если вы отрицаете это, я представлю вам доказательства.

— Я не отрицаю ни этого, ни чего-нибудь еще, что является правдой.

Ответ, казалось, поразил не только инквизиторов, но и графа Пиццамано.

— Вы не отрицаете этого? — переспросил Корнер. — Тогда сможете ли вы, кто проповедует служение в монархистских и антиякобинских интересах, найти побуждающие мотивы для действия столь недоброжелательного как по отношению к Светлейшей, так и по отношению к вашему королю?

— Эй, сэр! — взвыл Габриэль. — Как согласовывается с вашей исповедью ультиматум, который причинил такое неудобство вашему принцу и принудил Светлейшую к шагу, который — и вы это знали — должен был опозорить ее в глазах всей нации?

— Отвечайте, — закудахтал старый Барбериго. — Отвечайте, сэр! Вам потребуется расшевелить свою изобретательность и плодовитый разум. Хи, хи!

Корнер поднял одну из своих изящных рук, чтобы прекратить злобные выпады своих коллег.

Марк-Антуан метнул в серое старческое лицо презрительный взгляд и спокойно ответил:

— Мне понадобится, пожалуй, расшевелить лишь память Ваших Превосходительств.

Он сделал паузу, стоя под перекрестным огнем их требовательных взглядов, чтобы овладеть собой, и заметил, что в эту минуту даже граф Пиццамано смотрел на него неодобрительно.

— Когда я согласился с тем, что предпринял эти действия без специальных распоряжений из Парижа, я согласился лишь с тем, что это верно буквально — но только буквально. На самом деле распоряжению предшествовало письмо, которое я получил лично от Барраса, а официальное распоряжение предъявить это требование пришло через несколько дней после того, как я это сделал.

— Но почему вы обнаружили столь страстное желание совершить поступок, который, если вы — тот, за кого себя выдаете, должен вызывать у вас отвращение?

— Вероятно, сохранился в памяти Ваших Превосходительств или, по крайней мере, в ваших протоколах тот факт, что ультиматум поступил в Сенат в течение пары дней после ареста Рокко Терци. Этот арест поставил меня в положение чрезвычайно трудное и опасное. Я был единственным человеком, за исключением Лальманта и партнеров [Герци по предательству, которому было известно об их деятельности. Арест Терци навлек на меня серьезные подозрения. Чтобы спасти свою жизнь и продолжить антиякобинскую работу, которой я посвятил себя, было необходимо восстановить доверие Лальманта ко мне. Это не было простым делом. Я добился этого выдающимся доказательством своего якобизма. На самом же деле, я лишь предвосхитил распоряжение, которое вот-вот должно было достигнуть посла. Но даже без него мне вернули доверие. Если я принес в жертву принца и достоинство Светлейшей на алтарь необходимости, то я пожертвовал обоими, чтобы ускорить их триумф в конечном итоге.

Этот ответ, столь откровенно изложенный, был исчерпывающим. Граф Пиццамано, пришедший было в замешательство, теперь испустил вздох облегчения. Инквизиторы заколебались, обмениваясь вопросительными взглядами. Затем Корнер, спокойный и любезный, продолжил допрос.

— Если я правильно вас понял, вы утверждаете, что во французской миссии вас считают Камилем Лебелем и что месье Лаль-мант далек от подозрений, что вы — виконт де Сол?

— Именно это я утверждаю.

Прекрасные, аскетические черты инквизитора в красном впервые утратили свое любезное выражение; глаза под изящными седыми бровями посуровели.

— И это, — сказал он, — несмотря на тот факт, что мадам ваша супруга, которая приходится кузиной месье Лальманту, которая постоянно составляет вам общество, которая оставалась при вас во французском посольстве, чтобы ухаживать за вами во время вашей болезни, не делает тайны из того, что она является виконтессой де Сол.

Неожиданность этого выпада была для Марка-Антуана сокрушительным ударом. Дыхание его участилось и стало почти шумным. После едва заметной паузы Корнер продолжил:

— Вы действительно полагаете, что мы поверим, будто месье Лальмант, зная ее — свою кузину — как виконтессу де Сол, не ведал, что вы — виконт де Сол? Вы настаиваете на том, чтобы мы поверили в такое?

Колебания Марка-Антуана продолжались, наверное, не более пары секунд. Но за эти мгновения его мысли охватили широкие горизонты.

Он сразу заметил, что граф Пиццамано медленно повернулся на своем табурете лицом к нему, io-видимому, столь же ошеломленный, как и сам Марк-Антуай, этим убийственным вопросом.

При определенных обстоятельствах ответ был бы очень прост и при последующей проверке его правдивость была бы установлена. Но в этом случае он должен был разоблачить так называемую виконтессу де Сол как самозванку, которой она на самом деле и являлась. Он должен был дать показания, что она присвоила титул по предложению настоящего Лебеля. Он мог поведать, что из необходимости представить эту женщину эмигрировавшей аристократкой Лебель использовал первое, что могло прийти на ум человеку, который овладел землями семейства де Сол и который верил, что настоящий виконт был гильотинирован.

Марк-Антуан мог пойти еще дальше и разъяснить, что одной из причин его промедления с разоблачением этой дамы как якобинского агента и французской шпионки, каковой, как он убедился, она была, послужила опрометчивость такого шага вскоре вслед за арестом Рокко Терци. Впоследствии, пока он откладывал ее разоблачение, он наладил с ней такие отношения, которые позволяли ему держать ее под контролем, а также использовать как канал информации.

В его силах было не только рассказать им все это, но и подсказать им, как можно запросто получить доказательства этому, чем он очистил бы себя от последнего и тяжелейшего подозрения. Лишь таким образом он мог оправдать свои отношения с этим хрупким созданием, в тоскливое одиночество и безысходность души которого ему было позволено мельком заглянуть. Но обличение должно означать для нее неизбежный арест и возможную смерть — тайную смерть от руки гарротера.

Перед его мысленным взором промелькнуло видение этого ужасного стального приспособления, изготовленного в форме подковы. Оно охватывало шею сзади, тогда как спереди шелковый шнурок был привязан к винту, который постепенно затягивался и затягивался. И в хватке этого стального воротника из стали и шелка ему виделась стройная белая шея, а выше — маленькое лицо, по-детски светлое и утонченное, с глазами влажными и нежными (какими они были, когда в последний раз смотрели на него) и губами, которые признались в любви, способной все простить.

Оправдать себя такой ценой — значит до конца дней своих быть преследуемым этим видением, презирать себя, помня о спасении, купленном ценой жизни несчастной женщины, которой он, к тому же, обязан самим своим существованием.

Это с одной стороны.

С другой — мысль об Изотте, отец которой строгими глазами вопрошал его о причинах этого необъяснимого колебания. И несмотря на то, что Изотта, возможно, была уже потеряна для него, все-таки мысль о том, какого мнения о нем она должна придерживаться теперь, когда отец расскажет ей об увиденном, была невыносимым мучением.

Не впервые в своей жизни ему приходилось выбирать из двух зол, но никогда прежде выбор не был столь ужасен. Конечно, ему следует выбрать меньшее — то единственное, в котором страдание выпадало только ему, ибо сердцу всякого благородного человека легче самому стерпеть боль, чем причинить ее другому. Было недопустимо оставить на растерзание львам несчастную женщину, которой он был обязан жизнью.

И потому все, что он сказал — и сказал очень веско, — было:

— В этом деле я прошу вас доверять мне.

Мессер Корнер томительную минуту вглядывался в него, не произнося ни слова. В этом взгляде было и некоторое удивление. Словно инквизитор ожидал другого ответа и был разочарован. Вздохнув, он опустился на свою скамью и предоставил своим собратьям продолжить испытание.

Но Габриэль лишь тер свой длинный нос в задумчивом молчании, а дряхлый Барбериго зевнул и стал отирать слезы со своих затуманенных глаз.

Граф Пиццамано с прежним непониманием пристально смотрел на узника.

Оставалось не только признать, что сказанное Корнером — правда, какой бы фантастической она ему ни казалась, но и то, что подразумеваемым согласием с этим Марк-Антуан признавал также свою виновность — ибо существование виконтессы де Сол, учитывая изложенные инквизитором обстоятельства, казалось явным доказательством того, что истинное лицо Марка-Антуана должно быть известным французскому послу. А если это так, возможно лишь единственное умозаключение. И все-таки, в отличие от инквизиторов, граф Пиццамано испытывал слишком серьезные затруднения, чтобы принять такой вывод. Он был крайне смущен.

Его мысли вернулись к его дочери и разговору с ней в ту ночь, когда Марк-Антуан впервые после приезда посетил их. Как же обманутое несчастное дитя было убеждено в своем предположении, что поездку в Венецию Марк-Антуан предпринял прежде всего из-за нее! Какое беспощадное унижение выпало ей теперь в деле ее помолвки! Правда, возможно, сведения об этом допросе помогли бы ей примириться с приближающейся свадьбой с Вендрамином, а это дело тревожило графа Пиццамано более серьезно, чем он позволял этому проявляться.

Из всего этого он мог предположить, что происходящее, по-видимому, к лучшему. Но так ли на самом деле? Чем больше вопросов он задавал себе, тем меньше ответов ему удавалось найти.

Наконец раздался любезный голос Корнера и прервал его размышления. Инквизитор обращался к Кристофоли.

— Проводите заключенного в комнату, предназначенную для него. Ему должны оказывать всякое уважение, укладывающееся в рамки строгого заключения, пока мы не объявим нашу волю.

Зловещие слова обдали холодом сердце Марка-Антуана. Он встал, стиснул руками перила и на мгновение заколебался. Затем, осознав, что открытый протест или притязания оказались бы тщетными, он поклонился Тройке и молча позволил выпроводить себя из комнаты.

Когда дверь закрылась за ним, мессер Корнер спросил, есть ли у графа Пиццамано какие-либо советы, которые могли бы содействовать их обсуждению. Утомившийся Барбериго вновь зевнул.

Граф встал.

— Я бы лишь напомнил Вашим Превосходительствам, что все, что свидетельствует против виконта де Сола, основывается на предположениях, а то, что говорит в его пользу, покоится на твердых фактах.

— Будьте уверены, что мы будем помнить об этом. Для нас, как вы понимаете, препятствием к выгодному для него мнению является виконтесса де Сол.

Подбородок графа утонул в кружевах.

— Я сбит с толку, — признался граф. — Главным образом потому, что я не могу понять, зачем он скрывал свой брак.

— Разве нет более или менее очевидной причины? Признать его означало бы открыть свое истинное лицо. Он мог надеяться по крайней мере убедить нас, что обманул французскую миссию, представившись там Камилем Лебелем. Но мог ли он надеяться убедить нас, что его связь с французским правительством была притворством, если они знали его как виконта де Сола?

— Как я уже отмечал, — вставил Барбериго, — я могу представить себе обстоятельства, в которых виконт де Сол мог посчитать выгодной службу на благо Директории. Мне ясно, что такие обстоятельства есть. Перспектива реставрации в конфискованных имениях, к примеру, могла быть взяткой, которой трудно сопротивляться.

— Я хорошо его знаю и никогда не смогу поверить в это, — сказал граф решительно. — Но с другой стороны, перед вами — известные факты услуг, оказанных им Венеции, каждая из которых противоречит выводу, к которому вы склоняетесь.

— Будьте уверены, — сказал Корнер, — что факты будут иметь должный вес.

Затем он весьма учтиво склонил голову.

— Мы благодарны вам, господин граф, за ваше содействие. Усмотрев в этом прощание, граф Пиццамано степенно поклонился Тройке и вышел, глубоко обеспокоенный в душе.

Барбериго заерзал на скамье.

— Надо ли расточать слова по этому поводу? По-моему, дело ясное.

Корнер обратился к нему с любезной, почти капризной улыбкой.

— Я завидую вашей проницательности. Мои же несчастные глаза пытаются пробиться сквозь завесу тумана. А каково ваше положение, мессер Габриэль?

Габриэль пожал узкими плечами.

— Совершенно запутался в тех догадках, которые мы затронули.

— Конечно, — проворчал Барбериго, — вам не по вкусу дальнейшее разбирательство.

— Это было бы бессмысленно, мы лишь ходили бы по кругу.

— И я говорю то же самое, — разгневался старик. Он пронзительно прочистил горло и заявил:

— Итак, к наказанию. Корнер задумался.

— Ваше Превосходительство решили назначить кару в качестве решения в деле столь затруднительном, как это?

— Я? А разве не в этом моя обязанность? Для колебаний нет времени. Когда мы окружены шпионами и врагами, наш долг — приносить государству несомненную пользу.

— Наш первый долг — быть справедливыми, — сказал Корнер. Габриэль повернулся лицом к красному инквизитору, желая разобраться.

— Но если мы не готовы ни обсуждать этот случай дальше, ни объявить кару за это, то что же делать?

— Отложить, — сказал Корнер и плотно сжал губы. — Весы правосудия в этом деле столь уравновешены, с чем вы должны согласиться, что остается единственное — ждать, пока какое-то новое открытие не нарушит этот баланс. К такому мнению я пришел в итоге размышлений. Если вы не сможете с ним согласиться, нам придется направить это дело в Совет Десяти.

— Вы успокоили меня, — сказал меланхоличный Габриэль. — Я согласен всем сердцем.

Вместе они смотрели теперь на Барбериго и ждали. Старик поморгал на них своими слезящимися глазами. От досады его голова тряслась сейчас более обычного.

— Я не стану противоречить вам, — сказал он наконец. — Но эта отсрочка — пустая трата времени. Этот молодой джентльмен был нахальным, что у меня всегда ассоциируется с виновностью. Но я не хочу экспериментировать. Было бы более милосердно не держать его в томительной неопределенности, ибо предопределено, что он в конце концов должен попасть к душителю. Тем не менее, раз уж вы настаиваете на этом, давайте отложим приговор.

Глава XXXIII. УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ

— Изотта, дорогая, Марк уже говорил тебе, что он женат?

Граф сидел за столом с графиней и дочерью. Ужин закончился и слуги покинули комнату.

Изотта посмотрела с улыбкой, хотя она, казалось, в последнее время совсем утратила прежнюю способность улыбаться.

— Он, должно быть, забыл сделать это, — сказала она, и ее отец посчитал, что она шутит с ним.

— Именно это я и предполагал. Он посерьезнел, но улыбнулся вслед за ней. Графиня, переводившая взгляд со своего мужа на свою дочь, предположила, что то было шуткой, которую она не поняла. Она попросила объяснить. Граф отозвался, ясно и определенно изложив суть дела, напугав обеих — мать и дочь. Изотта, оправившись, вскинула свою темноволосую голову и уверенно сказала:

— Где-то в ваши сведения вкралась ошибка. Франческо Пиццамано со всей серьезностью отверг возможность ошибки. Он разъяснил, откуда получена эта информация, и теперь, наконец, уверенность Изотты покинула ее.

— О! Но это невероятно!

Глаза ее округлились и чернели на фоне лица, побледневшего от испуга.

— Истина зачастую такова, — сказал ее отец. — Я и сам сначала не мог в это поверить, пока это не было подтверждено самим Марком. Вот тогда, учитывая это, я понял, что у него должна быть серьезная причина для такой скрытности.

— Какая же это может быть причина? — голос ее дрогнул. Он ссутулился и всплеснул руками.

— Когда мужчина берет на себя тяжесть бремени, возложенного на себя Марком, в причинах не бывает недостатка Инквизиторы предположили причину — и весьма правдоподобную причину, — которая отнюдь не лестна для него. Зная его, можно довольно точно догадаться об истинной причине, представляющей все это в совершенно ином свете. Что я нахожу более всего достойным уважения в Марке-Антуане, так это то, что он — человек, который пожертвует всем ради дела которому служит.

— Но если инквизиторы… — начала Изотта и замолкла. Неожиданно она спросила:

— Ему грозит опасность?

Граф медленно покачал головой.

— Главным образом, я надеюсь в данном случае на то, что, как бы там ни было, Катарин не глуп.

Волнуясь, она подробно расспросила его о точных фразах, прозвучавших в беседе между инквизиторами и узником. Когда он со скрупулезной точностью ответил, она некоторое время сидела словно одурманенная, а затем, сославшись на слабость, встала из-за стола и попросила извинить ее.

Когда она вышла Франческо Пиццамано озабоченно посмотрел на графиню.

— Вы полагаете, что она глубоко огорчена этим? Прекрасная графиня ответила печально:

— Бедное дитя! Она выглядела так, будто ее смертельно ранили. Я зайду к ней.

Она встала.

— Минуточку, дорогая!

Она приблизилась к нему. Обняв ее за талию, он привлек ее к себе.

— Может быть, лучше оставить ее? Боюсь, что она плохо воспримет это. Бог знает из-за чего.

— Пожалуй, я знаю из-за чего. Граф задумчиво кивнул.

— Если все взвесить, дорогая, то наверное так будет лучше всего. Смирение приходит легче, если желаемое представляется более несуществующим.

— Вы не очень тверды, Франческо. Я никогда не видела вас таким. И все-таки даже там, где затронут ваш собственный ребенок, вы не принимаете в расчет ничего, кроме целесообразности. Подумайте о ее сердце, дорогой.

— О нем-то я и думаю. Я не хочу, чтобы оно страдало больше, чем это должно быть. Я не хочу, чтобы ему выпало страданий больше, чем я причинил ему. Вот почему я почти обрадовался тому положению вещей, которое ведет к смирению.

— Едва ли я понимаю вас, дорогой.

— Возможно, из-за того, что, если по совести, вы не доверяете мне. Я спекулировал собственной дочерью. Использовал ее как заклад в игре за Венецию. Игра проиграна. Я пожертвовал ею напрасно. Именно промотал ее. Иллюзий не осталось. Солнце Венеции зашло. Мы уже в сумерках. Скоро, очень скоро наступит темнота.

Граф был полон отчаяния.

— Но я хочу, чтобы вы поняли вот что: я бы никогда не просил Изотту об этой жертве, если бы мы оба — она и я — не верили, что Марк мертв. Иначе она не согласилась бы на это. Известие, что он выжил, было трагедией. Теперь, как и раньше, он вновь будет для нее умершим, и она сможет еще раз примирить себя с этой бесполезной жертвой, к которой нас принуждает обещание. Вот почему я говорю, что, возможно, так будет лучше. Они любили друг друга — она и Марк, — и он был достоин ее.

— Вы можете так говорить после этого разоблачения?

Он кивнул.

— Ибо я верю, что он отдал себя приблизительно в того же рода брак, в какой я отдаю ее. Чтобы послужить великому делу, которому подчинено все, что может дать человек. Когда он сегодня делал отчет по этому поводу, у него был вид одного из тех мучеников, которые приходят к самопожертвованию. Если это окажется не так, значит, я ничего не смыслю в человеческой природе, — он тяжело поднялся. — Теперь ступайте к ней, дорогая. Расскажите ей это. Она может обрести в этом утешение и силу. Бог да поможет ей. Бог да поможет всем нам, дорогая!

Но страдания Изотты были мучительнее, чем они думали или чем она позволила своей матери хотя бы заподозрить. Когда она все-таки смогла поверить в то, что отнюдь не заставило ее смириться, как надеялся ее отец, это лишило ее всего, что она уже завоевала. Обстоятельства навсегда запретили Марку и ей быть мужем и женой; но она по крайней мере находила утешение в душевной близости с ним, которая сделала бы их навсегда едиными. И теперь эта связь оборвалась, оставив ее ужасно одинокой, брошенной и испуганной.

Она выслушала теорию своего отца, переданную ей графиней. Это не убедило ее. Единственное найденное ею объяснение подвергало ее унижению. Когда она разыскала его в то утро в его апартаментах, она действовала, исходя из опрометчивого предположения, что именно ради нее он приехал в Венецию. Однако, как теперь оказалось, он приехал исключительно ради своего политического поручения. Чтобы не ранить ее гордости, он воздержался от разрушения ее иллюзий. И это тоже может быть причиной его дальнейшего молчания по поводу его брака. Мимолетные фразы о нежности и надежде, которые он тогда произнес, она теперь объясняла лишь как означавшие его надежду на избавление ее от этого обручения, которое, он чувствовал, было отвратительно для нее. Это обручение не стало для нее менее отвратительным и после того, что теперь выяснилось. Эта стена, выросшая между ней и Марком, отгораживая ее, лишила ее той маленькой толики мужества, что еще оставалась.

И если величайшая душевная апатия, которая охватила ее, в конце концов подавила бы ее гордость, она бы теперь покорилась браку с Вендрамином.

В эти дни она стала замечать в себе склонность к набожности. Испытывая отвращение к миру и бессмысленной постоянной борьбе, которой люди наполнили его, она стремилась к покою монастыря, чувствуя в нем убежище, святилище, которое не посмеет отринуть ее. Вендрамин мог оспаривать ее у мужчин, но не посмел бы оспаривать ее у бога.

При таком размышлении к ней вернулось мужество и только Доменико удержал ее от немедленного заявления об этом намерении.

Он узнал от отца то немногое, что было известно о браке Марка-Антуана, то есть лишь то, что выяснилось во время расследования инквизиторов. По случайному совпадению, он узнал об этом вечером того же дня, когда познакомился с виконтессой де Сол.

В ходе своего расследования причин ссоры между Марком и Вендрамином он разыскал майора Санфермо, с которым и прежде был в дружеских отношениях, и Санфермо привел его на поиски Андровича в казино дель Леоне, где Доменико побывал впервые в своей аскетической жизни.

Он заполучил сведения о деле с долгом, на выплате которого Марк-Антуан настаивал, прежде чем скрестил шпаги с Вендрамином, и об источнике, из которого Вендрамин мог заполучить такую сумму. Майор Санфермо подсказал, что предположительно деньги были даны ему виконтессой де Сол. Андрович определенно отрицал это. Но Доменико вряд ли прислушался к этому отрицанию.

— О ком вы говорите? — переспросил он, словно человек, веривший, будто слух обманывает его.

— Виконтесса де Сол. Вон она.

Санфермо указал на маленькую даму, которая собрала вокруг себя модно наряженную, оживленную группу.

Смутившегося капитана подвели к ней и представили, и он, хотя сам и не подозревал этого, стал почти столь же значительным объектом интереса маленькой француженки, каким она сама была для него. Когда Доменико покидал ее после получасовой беседы, он был смущен еще больше, чем прежде, но впоследствии отец успешно разрешил его сомнения.

— Она поддерживает вымысел о его гибели на гильотине, — объяснил граф, — чтобы обеспечить сокрытие его личности.

— Это вас удовлетворяет? — промолвил Доменико.

— Это кажется очевидным по размышлении.

Все, что он еще добавил из созданной им благородной версии, было теперь передано капитаном своей сестре.

— Должно быть, Изотта, подобно вам, Марк — жертва потребностей его страны и его партии. Но вы-то еще не у алтаря. Я кое-что разузнал и могу разузнать еще больше.

По требованию своего брата она отложила объявление о решении искать душевного убежища в монастыре, которое должно быть ее последним резервом.

Между тем шли дни. Наступила страстная неделя, затянувшая мрачными тучами отчаяния как небо Изотты, так и небо Венеции.

Война завершилась. Это теперь понимали в Венеции, как и то, что этот мир, к которому она весь год так стремилась, вовсе не означал обязательного прекращения враждебных действий по отношению к ней. То, что было на самом деле уготовано Светлейшей, было жестоко намечено на страстную субботу.

Революции в Бергамо и Брешиа привели к вооружению крестьян, которые стремились поддержать милицию в подавлении дальнейших революционных вспышек. Они также создали повсюду в венецианских владениях сильный эмоциональный настрой против французов, которые были в долгу перед ними.

Франкофобию развязал наглый грабеж, в котором французы были повинны перед крестьянами, захватывая их урожай, их скот, их жен. Повсюду на вербовочные пункты стекались крестьяне и вскоре под ружьем их оказалось около тридцати тысяч. Они вооружились для подавления революционеров. Но единственным известным им врагом были французы, и где бы ни были обнаружены мелкие группы французов, они расплачивались своими жизнями за причиненное насилие.

Чтобы положить конец такому положению вещей, в Венецию был направлен Андрош Юнот.

Для людей, представляющих новый французский режим, были характерны дурные манеры. Установленное ими равенство освобождало от вежливости и выражалось прежде всего в наглой и грубой прямоте и отрицании всякой церемонности. Именно строгое соблюдение этих правил позволило Марку-Антуану так успешно играть роль Лебеля. Дурные манеры Бонапарта затмевались бесспорным величием этого человека; его надменность происходила, скорее всего, от осознания своего собственного могущества, нежели от веса его должности. Дурные манеры тех, кто его окружал, каждый из которых играл перед остальной публикой роль маленького Бонапарта, были непреклонными, ужасающими и открыто оскорбительными.

Чтобы принять этого эмиссара, Коллегия собралась в роскошной палате, в росписях которой Веронезе и Тинторетто увековечили силу и славу Венеции. Наверху, на потолке, расписанном с чувственной красотой Веронезе, Венеция была возведена на престол земного шара, поддерживаемая Правосудием и Миром. Над троном Дожа красовалась великая картина того же мастера о битве при Леканто, тогда как справа вытянулась галерея портретов работы Тинторетто — портретов таких великих дожей, как Дома, да-Понте, Элвис Мочениго.

Облаченные в свои патрицианские мантии, члены Коллегии под председательством восседавшего на троне Дожа ожидали здесь солдата

Когда он появился перед ними на пороге, обутый в сапоги со шпорами и со шляпой на голове, это словно было встречей старого порядка с новым: строгого, церемонного и предупредительно любезного с откровенно прямым, грубым и непристойным. Церемониймейстер, рыцарь дожеского сословия, шествовал впереди с жезлом в руке, чтобы ввести и представить эмиссара, как того требовал этикет. Но грубый солдат, отпихнув его в сторону, протопал через залу, не обнажив головы, лязгая саблей по полу позади себя. Не ожидая приглашения, он поднялся по ступенькам к трону и плюхнулся на сиденье справа от Дожа, предназначенное для иностранных послов.

Сенаторы неодобрительно переглядывались, онемев от столь пренебрежительного отношения. Солнце Венеции и вправду зашло, коли наглый иностранный выскочка позволяет себе быть столь небрежным и неуважительным по отношению к столь представительной ассамблее. Людовико Манин, бледный и взволнованный, настолько утратил чувство собственного достоинства и своего высокого положения, что все-таки произнес учтивые слова приветствия, которые предписывались формой.

Полное равнодушие Юнота к этим словам было пощечиной каждому присутствовавшему патрицию. Француз вытащил из-за пояса документ. Громким и грубым голосом посланец зачитал собравшимся его содержание, которое было под стать его поведению. Оно было проникнуто той же отвратительной агрессивной прямотой. Командующий Итальянской Армией выражал недовольство вооружением крестьян и убийствами французских солдат. О возмутительном бандитизме этих самых французских солдат, грабеже, насилии и убийствах подданных государства, находящегося в состоянии мира с Францией, он умалчивал.

«Вы напрасно пытаетесь, — писал Бонапарт, — уклониться от ответственности за ваш указ. Вы думаете, что я не могу заставить относиться с уважением к первому народу во Вселенной? Сенат Венеции ответил предательством на великодушие, которое мы всегда проявляли. Мой адъютант, которого я направляю к вам, предложит вам выбор мира или войны. Если вы не разоружите и не разгоните немедленно враждебных к нам крестьян, а также не арестуете и не передадите нам виновников убийств, война будет считаться объявленной…»

И далее шло в том же духе.

Прочитав его до конца, Юнот вскочил на ноги так же резко, как и сел, и с тем же оскорбительным игнорированием правил этикета побряцал вон.

— Теперь мы видим, — сказал граф Пиццамано, ни к кому конкретно не обращаясь, — куда наша скверная политика пассивности, наше малодушие и наша жадность завели нас. Из первого народа в Европе мы стали самым жалким.

И теперь они униженно послали Бонапарту свои извинения, свои заверения в уважении и верности и свое обещание немедленно выполнить его требования.

С этим ответом, предотвращающим войну, Юнот уехал из Венеции в пасхальный понедельник, и в тот же день в Вероне с криками «Святой Марк!» и «Смерть французам!» ярость долго терпевшего народа с ужасной силой вырвалась наружу.

Французы бежали под защиту крепостных стен, но прежде несколько сотен их были убиты. В этих крепостях их осадили далматские отряды и вооруженные крестьяне, поднявшиеся на восстание, а граф Франческо Элшли был направлен в Венецию просить Сенат о разрыве отношений с Францией и высылке подкреплений в поддержку патриотов Вероны.

Но Светлейшая, не пошедшая на разрыв с Францией в тот момент, когда она могла успешно сделать это, была в ужасе от предложения порвать сейчас. Разлагающаяся из-за восстания, известного как Веронезская Пасха, она еще раз заявила о своем нейтралитете и своей дружбе с Францией, бросив тех, кто поднялся на борьбу из своей преданности Венеции, готовый к смерти, как к награде.

Тем временем Бонапарт направил Огнера в Верону и мир был восстановлен там в течение нескольких дней.

В резне Веронезской Пасхи содержался достаточный предлог, который был необходим французам для объявления войны. Но, словно этого было недостаточно, в самой Венеции в тот самый день, когда было подавлено восстание в Вероне, произошла военная стычка, героем которой стал Доменико Пиццамано.

В пасхальный понедельник Совет Десяти обнародовал декрет, соответствующий венецианскому нейтралитету, запрещающий заход в гавань любым иностранным кораблям.

На следующий день французский фрегат «Освободитель Италии» под командованием Жана Батиста Логера в сопровождении двух люггеров, взяв на борт в качестве лоцмана местного рыбака, пытался войти в порт Лидо.

Доменико Пиццамано, который командовал фортом Св. Андрее, разделял отчаяние и унижение, которые такие патриоты, как его отец, видели в неизбежном и позорном конце Самой Светлой Республики. Может быть, он приветствовал этот удобный случай, предоставивший шанс доказать, что в Венеции еще сохранились последние тлеющие угольки того великого огня, который в иные дни составлял ее славу; в любом случае, приказы Совета Десяти подтверждали его обязанности.

Когда ему доложили о появлении этих вражеских кораблей, он немедленно направился на укрепления, чтобы самому изучить обстановку.

Корабли не выбрасывали флагов, но они определенно были не венецианскими, и как бы ни обстояло дело с двумя кораблями сопровождения, «Освободитель» был серьезно вооружен.

Доменико моментально принял решение. Он приказал выпустить два снаряда в качестве предупреждения, преграждая путь кораблям.

Для люггеров этого было достаточно. Без дальнейших раздумий они развернулись и удалились от берега. Однако капитан Логер неуклонно следовал своим курсом, выкинув французский трехцветный флаг.

Теперь Доменико благодарил бога, что ему, как и тем мученикам в Вероне, выпала возможность нанести удар за венецианскую честь, невзирая на последствия. Он открыл огонь всерьез. «Освободитель» отвечал, пока, пораженный ядром в наиболее уязвимое место, он не выбросился на мель, чтобы не утонуть.

Доменико отправился с двумя вооруженными баркасами, чтобы овладеть кораблем, в сопровождении галлиота под командованием капитана Висковича с ротой словенских солдат.

Они взяли французский корабль на абордаж и после короткой горячей схватки, в которой Логер был убит, овладели им к наступлению ночи.

Среди документов, которыми он овладел, Доменико обнаружил обильные свидетельства связи между Логером и французскими резидентами в Венеции. Эти документы он передал Совету Десяти, чтобы против шпионов были предприняты необходимые действия. Но на следующее утро по строжайшему приказу Лальманта все агенты собрались у посла.

На следующий после этого день Доменико получил приказ предстать перед Советом Десяти. Его встретили с энтузиазмом, официально поблагодарили и пожелали с таким же усердием исполнять свои обязанности и впредь. Людям, участвовавшим в этом деле, Совет учредил доплату сверх месячной выплаты.

В глазах самого Доменико не было великим подвигом то, что он сделал. Но в глазах венецианцев, разгневанных на французскую наглость, он оказался героем дня, что очень печалило его. Это лишь показало ему, как далека Венеция от того, чтобы хотя бы надеяться услышать рев льва Св. Марка, который некогда был столь сильным и столь гордым.

Глава XXXIV. ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА ВЕНДРАМИНА

Неделя, последовавшая за событием в Лидо, была тревожной. Венеция была полна слухами, и теперь днем и ночью ее патрулировали вооруженные отряды. Солдаты, первоначально собранные сюда для защиты государства, ныне использовались для подавления беспорядков среди своенравных горожан. Лев Св. Марка превратился в зверя, прижавшегося к земле в ожидании удара кнута.

В доме Пиццамано вопреки гордости за Доменико, за его бесстрашие при исполнении своего долга это была неделя траура. Граф понял, что Республика находится в состоянии умирающего, что ее часы сочтены.

Чувствуя его мрачное настроение, Вендрамин не решался напомнить ему, что Пасха уже наступила, а дата свадьбы остается неопределенной. Он колебался еще больше, потому что события лишили его значительной доли свойственной ему настойчивости. У него более не было никакого влияния. Его определенно бесило это, а также недостаток его собственной предусмотрительности. Ему следовало безжалостно отмести все сомнения, пока в его власти было сделать это. Он был деликатен до глупости. Вероятно, он был даже слишком доверчив. А если этот упрямый граф и эта холодная, надменная штучка — его дочь — теперь откажутся оплатить вексель, который они подписали?

Такая мысль терзала его больше, чем боязнь ареста. Он никогда не был так избавлен от долгов, ибо доверие к нему кредиторов никогда не было столь ничтожным. Он уже не позволял себе таких расходов — даже приблизительно — как во времена, когда предательница-виконтесса так привольно содержала его, неограниченно ссужая его деньгами к его же погибели. В казино никогда не вернуть ему прежнего престижа из-за удара, полученного от мистера Мелвила. Не было никого, у кого бы сегодня он мог одолжить хотя бы цехин. В отчаянии он даже тайно отправился к Лальманту с перечнем предлагаемых им услуг. Но Лальмант не очень вежливо указал ему на дверь. Он заложил или продал большинство своих драгоценностей и теперь у него оставалось совсем немного сверх его великолепной одежды. Положение его было затруднительным. Он не знал, что с ним станет, если Пиццамано играют с ним нечестно.

Неизвестность в этом вопросе становилась невыносимой. Несмотря на то, что настойчивость в сугубо личном деле могла вызвать негодование в грозные для страны времена, Вендрамин не мог позволить каким-либо колебаниям удержать себя.

Поэтому он отправился на поиски Изотты и застал ее в тот вечер на лоджии, выходящей в сад, где все вновь было зеленым и ароматным, где ранние розы уже выпустили бутоны под теплыми лучами солнца.

Она приняла его стой холодной любезностью, которая всегда так раздражала его и раздражала даже больше, чем открытая неприязнь. С неприязнью он мог бороться. Но это равнодушие не оставляло ему ничего, за что можно было бы ухватиться.

Слегка склонившись, высокий и грациозный, опираясь на перила лоджии, придав своему богатому голосу тон просителя, он напомнил ей, что больше недели прошло с той Пасхи, в которую она обещала ему счастье — назначить день их свадьбы.

Ни тени нервозности не проявила Изотта. Она посмотрела на него в упор глазами, полными меланхолии.

— Если бы я сказала вам, Леонардо, что намереваюсь постричься в монахини, вы бы противились такому желанию?

Ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, что она имеет в виду. Затем он вспыхнул.

— Был бы я мужчиной, если бы не воспротивился? Вы с ума сошли, Изотта!

— Разве разочарование в земном существовании — это сумасшествие? Осознать суетность мира? Сосредоточить все надежды на будущей жизни?

— Для такой, как вы, это не меньше, чем сумасшествие. Оставьте это женщинам, которые простодушны, безобразны или немощны. Пусть им достанется эта компенсация за великолепие жизни, в котором им отказано. Сумасшедшая или здравомыслящая, вы должны помнить, что это — не та жизнь, для которой вы предназначены.

— Но если я желаю посвятить себя богу, разве это не превыше любого предназначения человека?

Он боролся с закипающей в нем яростью — как отчаянно он стремился к тому, чтобы ухватить эту удачу, которая теперь, как он почувствовал, ускользает от него!

— Допустит ли бог посвящение, основанное на вашем заблуждении? Вы полагаете, что на Небесах не обладают чувством чести?

И тут он неожиданно задал ей еще один вопрос:

— Вы говорили своему отцу об этих безумных намерениях? Она нахмурилась при этом намеке на скандал, который он способен был устроить.

— Я намерена сказать ему сегодня.

— Боже мой! Так вы серьезно утвердились в этой обманчивой мысли, в этом… в этом мошенничестве? Силы небесные! И вы могли подумать, что ваш отец будет участвовать в этом? Ваш отец, слава богу, — человек чести, человек, который верен данному слову. Не питайте иллюзий на этот счет, Изотта. Я честно выполнил свою часть того, о чем мы договорились между собой, и он не сможет обмануть меня с… с заслуженным вознаграждением.

Она отпрянула от него.

— Вы сочли бы наградой взять в жены нерасположенную к вам девушку?

У него было такое чувство, будто он ударился головой о холодную твердую стену из мошеннического упорства. Ярость ослепила его. Она почти душила его.

— Девушка! — съязвил он хриплым голосом. — Это вы девушка? Вы?

Этот выпад привлек к нему ее взгляд, и он грубо, отвратительно захохотал ей в лицо.

— Вы даже настроены постричься в монахини? Вступить в мошеннический брак? О, я понимаю вас. Вы хотели обмануть меня сейчас таким же образом, как обманули меня до этого, когда солгали, убеждая меня в невинности вашего визита в жилище этого пса. Так ли просто будет вам убедить в этом вашего отца?

— Вы намерены рассказать ему?

Вопрос навел его на мысль о том, где еще можно сохранить его влияние.

— Бог тому свидетель, если вы не возобладаете над своими чувствами и не выполните своего обещания.

Он думал, что этим сокрушит ее. Но она смотрела на него со своим неиссякаемым, приводящим в замешательство спокойствием.

— И такую вот — испорченную, как вы думаете, мошенничающую, лицемерную и лживую, как вы говорите, — вы по-прежнему желаете взять меня в жены ради моего приданого? Это благоразумно!

— Смейтесь сколько угодно! Я заработал вас, и мне заплатят.

— Даже если вы оспариваете меня у бога?

— Хоть у бога, хоть у дьявола, мадам.

— Не позвоните ли вы, Леонардо, и не распорядитесь попросить моего отца и брата прийти сюда?

Он не сделал движения повиноваться.

— Зачем? Что вы собираетесь сделать?

— Если вы позвоните, вы сможете все раскрыть. Я буду разговаривать с вами только в присутствии моего отца.

Он гневно посмотрел на нее. Какой неуступчивой и настойчивой она могла быть в этом проклятом спокойствии, которое он никак не мог смутить.

— Запомните, что я сказал. Вы предупреждены. Или вы исполните данное мне вами клятвенное обещание, или граф Пиццамано узнает, что его дочь — распутница.

Впервые у нее вырвалась вспышка негодования.

— Вам бы хорошо помнить, что у меня есть брат.

Но эту завуалированную угрозу он встретил презрительным смехом.

— Непременно! Героический Доменико! Вы пошлете его добиваться от меня удовлетворения за пятно на репутации его сестры? Он может решить, что это — дело совсем иного свойства, чем палить из пушек по французскому кораблю с безопасного расстояния. — Он выпрямился. — Пришлите вашего маленького героя Лидо ко мне во что бы то ни стало. Возможно, вам доводилось слышать, что я-то могу постоять за себя.

— Когда вас поддерживают три головореза. Да, я слышала об этом. Вы будете звонить? Чем дольше вы медлите, тем большее отвращение я к вам испытываю. Судите сами, как эта беседа примиряет меня с нашей свадьбой.

— Ба! — отпарировал он. — Ваше лицемерие вызывает у меня тошноту. Вы цепляетесь за это, чтобы подкрепить свои лживые отговорки.

Произнося эту тираду, он направился вдоль лоджии, чтобы выполнить, наконец, ее требование, и обнаружил, что в этом уже нет необходимости. Он медлил слишком долго. Граф Пиццамано и Доменико уже были в прилегающей к лоджии комнате.

Завидев их, он вдруг испугался. Сколько они подслушали? Сколько нужно рассказать им для объяснения?

Положение Вендрамина было таким же, как и у всякого шантажиста. Его сила действовала до тех пор, пока не было сделано разоблачение, которого страшилась жертва. Так и здесь. Страх Изотты перед разоблачением мог быть средством для достижения его желания. Само разоблачение, позорящее ее, не могло принести ему никакой пользы.

И теперь он стоял в некотором замешательстве перед строгим, требовательным взглядом графа. Напряжение нескольких последних недель тяжело отразилось на графе Пиццамано. Большая часть обычной человеческой любезной вежливости покинула его.

Он прошел вперед, Доменико следовал за ним на шаг сзади — так они дошли до порога лоджии. Граф был подчеркнуто холоден и строг.

— Я не знаю, Леонардо, когда слова, подобные тем, что я сейчас слышал от вас, произносились под этой крышей в последний раз. Я полагаю — никогда. Расскажете ли вы мне о причинах, вызвавших выражения, столь лестные и уважительные по отношению к моей дочери и столь угрожающие моему сыну?

— Относительно его угроз в мой адрес… — начал было Доменико, но поднятая рука отца заставила его замолчать.

— Вендрамин не мог найти ничего лучшего, как начать с места, на котором, как он надеялся, его не застигли.

— Я сожалею, если вы подслушали меня, господин граф. Но раз уж так случилось, вы должны стать судьей, имел ли я право горячиться. После всего того терпения, которое я проявил, после столь честного выполнения моей части, Изотта угрожает обманом уклониться от своего обязательства. Я призываю вас, сэр, образумить свою дочь.

— Странно, что вы употребили слово «обман», — сказал граф. — Потому что именно об этом я пришел побеседовать с вами. Доменико рассказал мне кое-что об обстоятельствах вашей дуэли с Мелвилом — нечто, что он недавно узнал.

— Моя дуэль с Мелвилом? — забеспокоился Вендрамин. — При чем тут моя дуэль с Мелвилом? Это обождет, сэр. Давайте сначала уладим с выполнением обета. После этого я готов вволю обсуждать с вами этот вопрос о дуэли.

— Что? Полагаю, вы взяли необычный тон.

Но Вендрамин был возбужден и раздражен из-за безвыходности своего положения.

— Извините, сэр, это из-за моего беспокойства — беспокойства за мои права, которые, кажется, в опасности.

— Ваши права?

— Они еще спрашивают? Этого не может быть! Как человек чести, милорд, вы не можете колебаться там, где было дано ваше слово.

Граф язвительно улыбнулся.

— Ах! Теперь мы взываем к чести! Это своевременно. Ладно, ладно! Тогда, чтобы перейти к этой дуэли…

— Силы небесные! — вскричал разъяренный Вендрамин. — Если вам нужно узнать причины той дуэли, вы узнаете их…

Но граф не дал ему продолжить.

— Не причины, сэр. Об этом можно и после. Мы можем и не заходить столь далеко. А вот об обстоятельствах я желаю с вами поговорить.

— Об обстоятельствах? — не понял Вендрамин.

— Расскажите ему, Доменико. Доменико не заставил себя ждать.

— В казино, которое вы часто посещаете, общеизвестно, что вы были должны мистеру Мелвилу тысячу дукатов, которые вы взяли у него в долг. Далее говорят, что, полагаясь на свои достоинства фехтовальщика, вы умышленно спровоцировали его, надеясь таким образом ликвидировать долг.

— Если вы скажете мне, кем рассказана эта отвратительная ложь…

— В казино дель Леоне это было на устах у каждого, с кем я заводил речь об этом деле.

— С кем вы заводили речь об этом деле? В казино дель Леоне? Вы имеете в виду, что отправились туда шпионить за мной?

— Навести справки. Да. Удостовериться, что тут не могло быть ничего против чести человека, который намеревается жениться на моей сестре. Я узнал, что вы публично были обвинены мессером Мелвилом в том самом, что вы объявили отвратительной ложью.

— Разве это делает обвинение справедливым? Факт состоит в том, если вам необходимо это знать, что трус прикрывался долгом. Он выставил его напоказ, чтобы суметь отказаться от встречи со мной, пока я не заплачу. Потому что он был уверен, что я не смогу расплатиться.

— Тогда из того, что вы встретились с ним, следует, что вы уплатили ему.

— Конечно. Что еще?

Внешне Вендрамин неистовствовал в праведном негодовании, но в душе был напуган, внезапно охваченный предчувствием того, к чему это приведет.

Доменико взглянул на своего отца с кривой усмешкой, после чего ответил:

— Ваша дуэль произошла через два дня после праздника Святого Теодора, не так ли?

— Возможно. Разве это важно?

— Думаю, да. Не расскажете ли вы моему отцу, где вы раздобыли такую значительную сумму денег?

Это был губительный вопрос, которого Вендрамин боялся. Но он приготовил ответ — хитрый способ защититься. Он скрестил руки на груди, чтобы подчеркнуть полное самообладание, которое старался продемонстрировать.

— Понимаю, — произнес он с горечью. — Вы рассчитываете смутить меня перед своей сестрой. Чтобы у нее сложилось предубеждение против меня. Пусть так. Да и имеет ли это значение теперь? Я получил деньги от дамы; от дамы, с которой, следовательно, я очень дружен. Должен ли я назвать ее? Но почему бы нет? Я одолжил эти деньги у виконтессы де Сол.

Ответ Доменико был подобен удару в переносицу.

— Она говорила мне, что вы не получили от нее этих денег. В полной растерянности Вендрамин развел сложенные на груди руки, и они безвольно упали по бокам. Он огляделся вокруг с глупо раскрытым ртом, обводя взглядом поочередно Доменико, графа и Изотту, которые с непроницаемым видом наблюдали за ним. Наконец он обрел дар речи.

— Она сказала вам… Она так вам сказала? Вы спросили ее, и она так вам сказала?

Он запнулся и с внезапной яростью добавил:

— Тогда она лжет! Граф покачал головой.

— Получается, что она лжет, чтобы аннулировать долг в тысячу дукатов. Мне никогда не приходилось слышать более странной причины для фальши. Однако мы вынуждены принять ваши слова. Скажите мне вот что: знает ли эта дама, для какой цели она ссужала вам деньги?

— Я не знаю. Не помню.

— Тогда позвольте мне помочь вашей памяти, — сказал Доменико. — Она должна была знать, потому что присутствовала в тот момент, когда Марк-Антуан выдвинул свое условие о том, что не встретится с вами до тех пор, пока вы не выплатите свой долг, вы не потрудитесь отрицать это?

— Нет. Зачем же?

Ответить ему взялся граф.

— Если бы вы больше знали о виконтессе де Сол, вам было бы известно, что для каких бы целей она ни ссужала вам деньги, на определенно не ссудила бы их, чтобы сделать возможной дуэль между вами и … между вами и мессером Мелвилом. Затем крайне сурово граф закончил:

— Ваша ложь подтверждает подозрения, к которым меня приводят сведения, добытые моим сыном.

— Ложь, сэр! Это слово относится ко мне? Мне в лицо? Тон графа стал сухим и презрительным.

— Я не знаю, какое еще слово относится к вам. Ваша дуэль с мессером Мелвилом состоялась через два дня после праздника Святого Теодора. В день Святого Теодора вы пришли сюда ко мне с басней о том, что на нужды нашей патриотической кампании вам требуется тысяча дукатов. Вы требовали их для раздачи среди некоторых из наиболее необходимых ваших сторонников барнаботти, чтобы обеспечить нам их голоса на заседании Большого Совета, который должен был тогда состояться. Что можно сказать человеку — венецианскому патрицию! — который может унизиться до столь отвратительного обмана?

Вендрамин сцепил руки.

— Погодите выносить приговор! Подождите, пока не разберетесь в том, что служит мне оправданием…

— Ничто не может оправдать джентльмена, если он занимается воровством и обманом, — последовал ответ. — Я не буду слушать вас ни сейчас, ни когда-либо еще. Вон дверь, сэр. Я прошу вас уйти.

Но у Вендрамина еще оставалась карта в этой игре — последняя карта между ним и гибелью, между ним и нуждой и долговой тюрьмой. Повсюду мгновенно разлетится молва, что он не женится на Изотте Пиццамано, и его кредиторы набросятся на него, словно коршуны на тушу.

Он мог еще преуспеть в том, чтобы так взорвать пузырь их надутой гордости, что они были бы рады выдать девчонку за него — за вора и лжеца, как они его назвали.

Но судьба решила вмешаться, чтобы помешать ему разыграть эту грязную карту.

— Вы думаете, что меня можно прогнать таким образом? — театрально начал он.

Доменико резко оборвал его.

— Слуги могут вышвырнуть вас, если вы это предпочитаете. В этот момент дверь отворилась и вошел лакей. Он пришел доложить о приезде майора Санфермо. Но, к их удивлению, майор появился непосредственно вслед за докладом, не ожидая приглашения.

Он обнажил голову и почтительно поклонился графу, который был изумлен и, нахмурившись, взирал на него с непониманием, недовольный таким вторжением. Выпрямившись, офицер, облаченный в красный костюм со стоячим воротником, официально обратился к Доменико:

— Капитан Пиццамано, я прибыл сюда, чтобы выполнить приказ Совета Десяти о вашем аресте.

Глава XXXV. ГЕРОЙ ЛИДО

Этот приказ об аресте героя Лидо, который несколько дней назад принимал благодарности Сената за свою храбрость, был одной из последних уступок, которую потребовали от умирающей Республики.

Это произошло из-за нерешительного поведения руководителей Венеции, которые, с одной стороны, превозносили патриотическую преданность и верность долгу Доменико Пиццамано, а с другой — униженно приносили французскому главнокомандующему свои извинения за действия, в которых выражалась эта верность.

Чтобы успокоить Бонапарта, были отправлены инструкции двум посланникам, которые уже находились в пути к генералу с покорным ответом Сената на его ультиматум, представленный Юнотом. Эти посланники нашли генерала в Пальма-Нуова и испросили аудиенции. Ответом на просьбу было письмо, в котором Бонапарт характеризовал гибель Логера как убийство и далее писал напыщенным слогом, что революционеры воспринимают это как «событие, не имеющее аналогов в истории современных наций». В том же духе было выдержано и обращение к посланникам:

«Вы и ваш Сенат забрызганы французской кровью».

В конце письма было согласие принять их только в том случае, если им есть что сообщить по поводу Логера.

Эти два делегата — мужчины средних лет из старых патрицианских династий — смиренно предстали перед молодым несдержанным гениальным выскочкой, который командовал Итальянской Армией.

Они увидели худого молодого коротышку, выглядевшего достаточно утомленным. Его черные слипшиеся волосы свисали к путались на выпуклом бледном лбу, а ореховые глаза, широкие и блестящие, пристально и враждебно рассматривали вошедших.

Он грубо оборвал традиционную речь, в которой один из них пытался выразить дружеское отношение Венеции. Он обрушился с пылкой обличительной речью на вероломство Самой Светлой Республики. Французская кровь пролита! Армия требует мести!

Он непрестанно расхаживал по комнате, произнося свою речь с южно-итальянским акцентом, распаляясь не то в действительности, не то притворно, и энергично жестикулируя руками.

Он говорил о жестоком убийстве Логера и требовал арестовать и передать ему офицера, который приказал открыть огонь по «Освободителю Италии». От этого он перешел к требованию о немедленном освобождении всех, кто был заключен в венецианские тюрьмы за политические преступления, среди которых, как ему было известно, немалую часть составляли французы. На напыщенном театральном жаргоне, принятом в среде политиканов его страны, он призвал души убитых солдат объявить о мести. Кульминацией его тирады стало объявление им своей воли.

— У меня не будет инквизиторов. У меня не будет Сената. Я буду Аттилой для государства Венеции.

Так гласил отчет, который посланники доставили домой.

В то же время Виллетард вернулся с письмом от Бонапарта Лальманту, в котором французскому послу было приказано уехать, оставив Виллетарда в качестве поверенного в делах.

«В Венеции пролилась французская кровь, — писал генерал, — а вы все еще там. Вы ждете, когда вас вышибут? Напишите короткую записку, соответствующую обстоятельствам, и немедленно оставьте город».

Отчет посланников был столь ужасающим, а уверенность в скором объявлении войны столь очевидной, что Совет Десяти, не теряя времени, согласился с этими требованиями непримиримого республиканца.

Политическим заключенным тюрьмы для особых преступников была возвращена свобода, государственные инквизиторы были арестованы, а на долю майора Санфермо выпало привести в исполнение приказ о заключении под стражу человека по имени Доменико Пиццамано.

Для графа Пиццамано, который не был на своем месте в Совете Десяти, когда был принят декрет об этих мерах, арест его сына был последним испытанием мужества. Когда майор Санфермо сообщил ему, что, насколько он понял, этот приказ стал результатом требования французского главнокомандующего, граф не сомневался, что жизнь Доменико потеряна, что его сын должен стать козлом отпущения за трусость и слабость правительства.

Он стоял пораженный, трясущийся, смутно сознавая, что рядом с ним оказалась Изотта, вцепившаяся в его руку. Затем, едва овладев собой, он огляделся вокруг и взгляд его упал на Вендрамина, стоявшего в недоумении, ошеломленного причиной этого препятствия.

— Чего вы ждете, сэр? — спросил его граф.

И подавленный Вендрамин, который понимал, что он потерял все, что он не оправдался даже в последней отчаянной попытке спастись из-за молнии, ударившей в этот дом, молча выскочил, не скрывая своей ярости. В глубине души у него было злобное намерение вернуться, чтобы из мести швырнуть пригоршню грязи в гербовый щит этих гордых Пиццамано, которые, как он считал, бесчестно обманули его.

Доменико подождал, пока он выйдет, а затем спокойно обратился к офицеру.

— Если вы позволите нам минутку поговорить с отцом, майор, я тут же буду к вашим услугам.

Но Санфермо, чей вид был мрачен, удивил их.

— Теперь, когда мы остались одни, я могу высказаться. Я вряд ли мог сделать это при Вендрамине. Я не испытываю к нему доверия, достаточного для этого. Я выполняю приказы, которые, скажу вам честно, в высшей степени отвратительны для меня. Когда я получил это назначение, я подумал, не сломать ли мне свою шпагу, чтобы швырнуть ее вместе с моей службой к ногам дожа. Но … — он пожал плечами. — Это место займут другие.

Затем он продолжал уже другим тоном.

— Господин граф, звучит траурный звон по Венеции. Послы, вернувшиеся от Бонапарта, привезли требование, состоящее в том, что патрицианское правительство должно быть смещено, если Венеция хочет предотвратить войну. Бонапарт требует отменить нашу олигархию, а взамен ее установить якобинскую демократию. Лев Святого Марка должен быть сброшен со своего пьедестала, а на Пьяцца должно возвышаться Дерево Свободы. Он требует не меньше этого.

— Демократия! — то было восклицание графа, полное горя и презрения. — «Правительство народа»! Правительство для всех, кто составляет низы общества. Управление государством его простолюдинами, его низшими элементами. Поистине, отрицание всего, что представляет собой государство. Это для Венеции даже хуже, чем я ожидал, а именно — стать провинцией Империи.

— Кажется, так и будет. Демократическое правительство — только шаг к этому, уловка. Вести из Клагенфурта говорят о том, что Договор в Любене, в котором провозглашается мир, предусматривает передачу венецианских территорий Австрии в обмен на Ломбардию. Ясно, милорд, что здесь уже ничего не поделаешь.

Он помолчал и, инстинктивно понизив голос, более откровенно выразил свое намерение.

— Из Вероны пришло сообщение, что граф Эмили и еще семеро других, стремившихся отстоять честь Венеции, расстреляны французами. Честный венецианец не может допустить, чтобы капитану Пиццамано была отведена роль мученика.

Он повернулся к Доменико.

— Вот почему я намеренно пришел произвести ваш арест один. Я не взял с собой людей. Я скажу, что меня просто одолели. Гондола доставит вас до Сан-Джорджо на Алдже, где стоят галеры вашего друга адмирала Коррера. На одной из них вы сможете добраться до Триеста и направиться в Вену.

Когда они оправились от своего изумления, вызванного проявлением такого великодушия, возглас облегчения вырвался у графа, благословившего этого верного друга и честного венецианца.

Но у Доменико еще было, что сказать.

— Сэр, вы подумали о последствиях? О последствиях для Венеции? И, по-видимому, для майора Санфермо? Мой арест станет политической мерой. Это неотъемлемая часть требований французского командующего, одно из условий тоге, чтобы он не направлял свои орудия на Венецию. Разве допустимо, чтобы майора Санфермо французы расстреляли вместо меня в отместку за невыполнение порученного задания взять меня под стражу? Разве это не соответствовало бы французским методам?

— У меня все-таки есть шанс, — сказал Санфермо, громко и беззаботно засмеявшись. — В конце концов, есть надежда. Для вас, капитан Пиццамано, говорю вам честно, надежды нет вообще.

Но Доменико покачал головой.

— Даже если бы я мог воспользоваться вашим великодушием, я был бы обязан учесть и другие последствия, а именно — что французские бандиты могут нагрянуть в Венецию, используя мое бегство как предлог.

Он расстегнул ремень своей шпаги, пока говорил это.

— Мое сердце полно благодарности и восхищения. Но я не могу воспользоваться вашим великодушием. Вот моя шпага, сэр.

Граф стоял с посеревшим лицом, но сохранял непреклонное железное самообладание, к чему его обязывали происхождение и честь. Дрожащая Изотта уцепилась за него, ища поддержки своему телу и духу.

Доменико подошел к ним.

— Если Венеция требует от вас жертвы сына, то ведь жертва — это единственное, что делает нам честь. И я могу благодарить бога, что по своей милости он позволил мне напоследок содействовать избавлению нашего дома от необходимости принести в жертву также и дочь, жертвовать которой было бы недостойно.

Не полагаясь на речи, граф заключил его в объятия и почти судорожно прижал его к груди.

Глава XXXVI. ИЗБАВЛЕНИЕ

Государственные инквизиторы, которые прежде швыряли в пасть львам любую затребованную у них жертву, арестованные по приказу Дожа и Совета Десяти, были переправлены в тюремное заключение в монастырь Сан-Джорджо Маджоре. Тот же указ, обнародованный в ответ на щелканье французского хлыста, открыл тюрьмы одним, в отличие от других, чья судьба до этого момента находилась в руках Тройки.

Многим из них освобождение было подобно внезапному переходу из тьмы к яркому свету, который делал их ослепленными и неуверенными. И более всего это относилось к Марку-Антуану.

Спускаясь уже в сумерках вместе с другими по лестнице Гигантов[70] к выходу, он заметил два установленных артиллерийских орудия. Затем он оказался в бурлящей, любопытной, горластой толпе на Пьяцетта и минуту стоял в нерешительности, не зная, куда направить свои стопы.

Первым делом ему надо было сориентироваться в ситуации: он должен узнать, что произошло за недели его заключения, когда он был оторван от всех новостей. В его глазах орудия у выхода Дворца Дожей и двойная шеренга вооруженных солдат, вытянувшаяся вдоль всего периметра дворца были свидетельством каких-то перемен.

После некоторых сомнений он заключил, что единственным местом, где можно раздобыть необходимую информацию, был дом Пиццамано. Он был в неопрятном виде и не брился два дня. Белье его испачкалось, а туалет был в совершенно плачевном состоянии. Но это не имело значения, хотя он был признателен сумеркам, милосердно скрывавшим все это. В его карманах оставалось еще немного денег, большую часть которых тюремщик уже выудил у него.

Он проложил себе дорогу через бурлящую толпу и, окликнув гондолу со ступеней Пьяцетта, понесся к Сан-Даниэле.

Прошло несколько часов после ухода арестованного Доменико, когда Марк-Антуан входил в этот скорбящий дом. Он почувствовал это в тот же момент, когда ступил ногой на широкие мраморные ступени и вошел в величественный вестибюль, где, хотя ночь уже наступила, портье только сейчас разжигал огонь в огромном золоченом корабельном фонаре, которым это помещение освещалось.

Мужчина безразлично посмотрел на Марка-Антуана, не сразу узнав его, затем он вызвал помощника, столь же печального как и он сам, чтобы проводить Его Превосходительство.

Лакеи наверху двигались молча и бесшумно, словно в доме умершего.

Тревожно удивленный, Марк-Антуан ждал среди блеска салона, пока бледный, угрюмый и изможденный граф не предстал перед ним в свете свечей.

— Я рад наконец увидеть вас освобожденным, Марк. Таково условие, за которое вы должны благодарить французов.

С горечью он добавил:

— Руководители той самой Венеции, ради которой вы кропотливо трудились, никогда не отнеслись бы к вам столь великодушно. Они по-другому относятся к тем, кто им служит. Вот и Доменико отправился за наградой, которой удостоена его преданная служба. Они забрали его на Мурано. Он заключен там в тюрьму крепости Сан-Мишель.

— Доменико! — испугался Марк-Антуан. — Но почему?

— Чтобы он мог вскоре предстать перед командой для расстрела.

— Я имею в виду, по какой причине? Что он сделал?

— Он имел безрассудство выполнять приказы правительства, которому он служил, и открыл огонь по французскому военному кораблю, который стремился силой пробиться в порт Лидо. Французы потребовали его голову во искупление, и храбрый Манин швыряет ее им.

Марк-Антуан вглядывался в эти утомленные, покрасневшие глаза с немым сочувствием горю и гневу графа.

Граф предложил ему сесть и, с трудом передвигаясь на волочащихся ногах, бросился — человек ослабевший и измученный — в кресло. Марк-Антуан, игнорируя это предложение, лишь повернулся к нему лицом.

— Несчастная мать мальчика почти обезумела, и Изотта немногим лучше. Я хвастал, что готов без малейшего колебания отказаться от всего ради Республики. Не думайте, что я хвастал больше, чем, как доказал этот случай, мог выполнить. Чтобы спасти Венецию, я отдал бы и сына и дочь, и жизнь, и богатство. Но это… Это — совершенно напрасное и бесполезное жертвоприношение, а такое никогда не входило в мои планы.

Он уронил голову на руки со слабым стоном бессилия и страдания и сидел так, а Марк-Антуан стоял с поникшей головой и смотрел на него. Воцарилось молчание. Затем, резко поднявшись, граф Пиццамано заговорил вновь.

— Простите меня, Марк. Я не вправе беспокоить вас всем этим.

— Мой дорогой граф! Вы думаете, я не разделяю вашу печаль? Вы забыли, что я тоже люблю Доменико?

— Спасибо, друг мой. Теперь, когда вы освобождены, расскажите мне, чем я могу служить вам, если в моих силах помочь кому-нибудь. Теперь, когда мы пришли к концу, ничто не удерживает вас в Венеции. И в самом деле, пожалуй, вам даже небезопасно мешкать.

Марк-Антуан ответил ему почти механически:

— Это несомненно так, раз французы уже идут. Никому не будет пользы от того, что я закончу свои дни перед командой для расстрела.

— Я слышал этим утром, что в Пуле стоит английская эскадра, — сказал граф. — Адмирал Коррер находится в Сан-Джорджо на Алдже и по моему распоряжению отправит вас туда на самой быстрой из своих галер.

— Ах! — взгляд Марка-Антуана в этот момент блеснул воодушевлением.

С минуту он стоял, погруженный в раздумья, обхватив рукой подбородок. Затем он, наконец, устроился в кресле и попросил графа рассказать вкратце все, что произошло за эти последние недели. Граф рассказал ему, но не вкратце, потому что сам Марк-Антуан нарушал краткость, о которой просил. На каждом этапе повествования он перебивал графа вопросами о подробностях.

Но к исходу получаса повествование было закончено и Марк-Антуан вновь встал, теперь уже полностью проинформированный о всех событиях последних недель.

Граф поднялся вместе с ним и сказал:

— Попробуйте найти во всей истории более прискорбную страницу.

Затем, предупреждая вопрос, который Марк-Антуан более всего хотел задать, граф заговорил об Изотте.

— В обстановке этого краха я, по крайней мере, могу благодарить бога, что моя дочь избавлена от брака с этим бесчестным негодяем.

Глаза Марка-Антуана внезапно загорелись. И все-таки его единственным замечанием, на самом деле вовсе не отражавшим его душевного подъема, было:

— Так! Вы разобрались в нем.

Он не стал углубляться в детали. В данную минуту уже сам чудесный этот факт удовлетворял его. Его голос дрогнул.

— В таком случае еще может оказаться, что моя поездка в Венецию будет не совсем бесполезной.

Он продолжил, не давая графу вставить даже слово:

— Возможно, спасение вашего сына еще состоится. Тогда я еще смогу взять его с собой на эти британские корабли в Пуле.

Граф широко открыл глаза от неожиданности.

— Взять Доменико? Вы с ума сошли!

— Возможно. Но разве вы не замечали, что сумасшедшие часто одерживают победу в этом мире?

Он протянул руку на прощание.

— Если я не подведу вас, вы очень скоро получите от меня известие.

— Подведете? Но что вы задумали? Марк-Антуан улыбнулся этим уставшим глазам.

— Отложите ваше отчаяние на завтра до такого же часа, что и сейчас, сэр. Если вы не услышите объявления о моем нриходе к этому времени, можете оплакивать меня вместе с Доменико. Вот пока и все. Бесполезно говорить о том, что, может быть, никогда не свершится. Я отправляюсь разобраться в том, что можно предпринять.

Он быстро вышел.

Получасом позже Баттиста, хозяин гостиницы «Шпаги», удивленно глазел на потрепанную небритую личность, которая появилась перед ним и спросила Филибера

— Пресвятая дева! — воскликнул маленький человечек с брюшком. — Это же наш англичанин вернулся с того света.

— Вовсе не из такой дали, Баттиста Где мой плут и где мой багаж?

И то и другое было предоставлено. Филибер оставался служить в гостинице. При виде своего хозяина он едва не упал на колени в пылу благодарностей, посылаемых Небесам. Марк-Антуан торопливо оборвал эти восторги и прошел с Филибером в свои прежние комнаты, которые оставались незанятыми.

К исходу часа с ним произошла очередная метаморфоза Выбритый, с аккуратно уложенной прической, он облачился в якобинском стиле, насколько позволял его гардероб: штаны из оленьей кожи и ботфорты; длинный коричневый редингот с серебряными пуговицами; белый шарф, весьма нарядный и броский; и коническая шляпа на которую, словно в противоречие всему остальному, он прицепил желто-голубую венецианскую кокарду.

Из оружия он положил в каждый из просторных карманов своего долгополого костюма по пистолету и прихватил в руку трость.

Гондола, перевозившая его в темноте ночи, неслась сквозь нежный благоуханный аромат раннего мая. Темными маслянистыми каналами, в которых мерцали отблески освещенных окон, он добрался до Мадонна дель Орто, откуда по узкой аллее, где два месяца назад он едва не лишился жизни, прошел на Корте дель Кавалло к французской миссии.

Глава ХХХVII. ПРИКАЗ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ

Привратник делла Вечиа, которого поразило внезапное появление Марка-Антуана, в свою очередь поразил прибывшего сообщением, что гражданина Лальманта уже нет в миссии. Марк-Антуан некоторое время не мог прийти в себя, когда услышал, что обязанности посла исполняет гражданин Виллетард. У него было предчувствие, что в лице Виллетарда, который являлся ставленником Бонапарта, он встретит более жесткое противодействие, чем то, которое мог оказать Лальмант.

Поэтому, когда вскоре под изумленными взорами поверенного в делах и секретаря Жакоба, которые работали в этот час вместе, он прошел, не снимая шляпы, в комнату, которая раньше принадлежала Лальманту, вид его выражал всю агрессивность якобинского деятеля, какую только он смог напустить на себя.

Пораженный Виллетард вскочил на ноги.

— Лебель! Где, черт возьми, вы были эти недели?

Никакой иной вопрос не мог так вдохновить Марка-Антуана. Он отмел последние сомнения в своей душе, решив, что единственная опасность, с которой он мог столкнуться в этом волчьем логове, отсутствует.

Он холодно взглянул на спросившего и отвел взгляд, словно вопрос был слишком дерзким.

— Разумеется, там, где мне было необходимо быть, — сухо ответил он.

— Где вам было необходимо быть! А вы не подумали, что нужны были здесь?

Он бросился открывать сумку для официальных бумаг и извлек пачку депеш.

— Взгляните на эти письма, пришедшие к вам из Директории и ожидающие вашего внимания. Лальмант говорил мне, что вас не было видно с того самого дня, когда я отбыл в Клагенфурт. Он начал опасаться, что вас убили.

Виллетард недовольным жестом бросил пачку на стол перед Марком-Антуаном.

— Вы объяснитесь?

Марк-Антуан вяло пересчитал письма. Их было пять, все были запечатаны и все адресованы гражданину уполномоченному представителю Камилю Лебелю. При последних словах его брови взметнулись над холодными светлыми глазами, остановившимися на Виллетарде.

— Мне объясниться? Кому вы это говорите, Виллетард?

— А, проклятье! Что делает эта кокарда на вашей шляпе?

— Если при исполнении своих функций я сочту необходимым украсить ее цветами венецианского флага — так же, как я предпочел назваться мистером Мелвилом — какое вам до этого дело? Вы знаете, что я нахожу вас дерзким?

— Я думаю, вы заважничали.

— Это положение поверенного в делах, кажется, ударило вам в голову. Я спросил вас только о том, с кем, по-вашему, вы разговариваете? Я был бы рад услышать ответ.

— Тысяча чертей! Я знаю, с кем разговариваю.

— Рад слышать это. Я бы удивился, если бы мне пришлось показывать свои бумаги, чтобы ответить вам, что в Венеции я — полномочный представитель Директории Французской Республики.

Испугавшись, наглец изменил тон. Он решил теперь мягко настаивать.

— И все же, Лебель, что же это за необходимость?

— Вот чему я удивляюсь: почему мне необходимо напоминать вам, что я здесь для того, чтобы отдавать приказы, а не получать их.

— Отдавать приказы?

— При необходимости. Вот почему я и пришел этой ночью. Он огляделся в поисках стула, пододвинул один из них к столу и сел нога на ногу.

— Садитесь, Виллетард.

Виллетард механически подчинился ему. Марк-Антуан взял из пачки одно из писем, сломал печать и развернул лист. Прочитав, он прокомментировал:

— Баррас запоздал. Здесь он приказывает мне сделать то, что уже сделано.

Он вскрыл второе письмо и пробежал его глазами.

— Те же самые инструкции. Ей-ей, они, должно быть, капризничают в Париже в выборе предлога для объявления войны. Я уже говорил Лальманту, что в качестве предлога считаю достаточным вновь использовать дело бывшего графа де Прованс. Надо сказать, что я придаю важное значение этому предлогу. Мы становимся так сентиментальны, словно представляем надменный аристократический режим. Мы чрезвычайно предупредительно относимся к мнению деспотов, которые продолжают править в Европе. К черту всех деспотов, говорю я. Когда я умру, Виллетард, это чувство будет запечатлено в моем сердце.

Так он декламировал, пока вскрывал одно за другим остальные письма. Вдруг он нашел нечто, заставившее его на мгновение умолкнуть. Затем, фыркнув от удовлетворения, он прочитал вслух отрывок, который привлек его внимание:

'Генерал Бонапарт склонен к неосмотрительным и своевольным действиям. В этом деле о поводе для объявления войны вы увидите, что его нетерпение нужно сдерживать, и вы должны позаботиться, чтобы не было непродуманных поступков. Все должно делаться в корректной форме. Чтобы обеспечить это, вы должны при необходимости использовать власть, которой вас наделили».

Прочитав, он сложил это письмо с остальными и засунул сверток во внутренний нагрудный карман, чтобы Виллетард не смог ознакомиться с этим письмом, ибо отрывок, который вслух зачитал Марк-Антуан, был в значительной мере приукрашен его собственными импровизациями.

— Там нет ничего, — прокомментировал Марк-Антуан, — что оправдало бы ваше волнение об отсрочке моего ознакомления с ними. Они не говорят мне ничего, чего бы я не знал, и не дают мне указаний, которые бы я не выполнил к этому времени.

Он посмотрел на Виллетарда в упор и сардонически усмехнулся.

— Вы желаете знать, где я был, да?

Под впечатлением услышанного Виллетард, даже не обращая внимания на явную насмешку, поспешил уверить его:

— О, но если важное дело…

Жакоб делал вид, будто с головой ушел в бумаги, разложенные перед ним.

В поведении Марка-Антуана убавилось высокомерия, но усилился сарказм.

— Как уполномоченный от Директории, я занимался тем, что вы сочли ниже достоинства вашего поста: выполнением функций агента-провокатора. Бели быть более точным, я был с моим другом, капитаном Пиццамано, в форте Сан-Андреа. Теперь, по-видимому, вы понимаете, как случилось, что один из этих венецианских мякишей имел безрассудство открыть огонь по французскому военному кораблю.

Виллетард подался вперед, округлив глаза.

— Боже мой! — только произнес он.

— Именно так. Как агент-провокатор, я имею полное праве считать, что добился успеха.

Виллетард стукнул кулаком по столу.

— Это же все объясняет! Когда это произошло, мне было трудно поверить. Казалось невозможным, чтобы кто-либо из этих изнеженных аристократов имел в себе такую смелость. Но зачем липшие потери, когда в деле Вероны мы получили именно тот предлог для объявления войны, которой нам был нужен.

— Да. Но предлоги вряд ли могут быть излишне многочисленными. Кроме того, известия о событиях в Вероне не достигли форта Святого Андреа, когда «Освободитель Италии» предоставил, наконец, мне шанс, которого я ждал. Я дергал за нити, а Пиццамано плясал подобно марионетке, в результате чего теперь сложилось совершенно законное состояние войны.

— И вы сделали это? — Виллетард растерялся от удивления.

— Я сделал это. Но я не хочу козлов отпущения за свой поступок, Виллетард.

— Что?

— Я прервал другую важную работу, чтобы прийти сюда этой ночью и спросить вас, какой болван виновен в приказе об аресте Пиццамано?

— Болван?!

Наконец, привычная презрительная усмешка вернулась на лицо Виллетарда.

— Вероятно, вы подберете несколько иное выражение, когда я скажу вам, что приказ исходит от генерала Бонапарта.

Но на Марка-Антуана это не произвело впечатления.

— Болван есть болван, командует он Итальянской Армией или сжигает уголь в арденнских лесах. Генерал Бонапарт проявил себя великим полководцем; величайшим полководцем Европы на сей день…

— Ваша похвала ободрит его.

— Надеюсь. Но меня не ободряет ваш сарказм и мне не нравится, когда меня перебивают. Генерал Бонапарт может быть гением в военных делах, но это — не военное дело. Это — дело политическое! Исключительно политическое! Политически арест капитана Пиццамано — грубый просчет первой величины. Когда я делал его героем, у меня не было планов сделать его к тому же и мучеником. Это не только не является необходимым, но даже может оказаться опасным. Это может вызвать здесь большие волнения.

— Кого это волнует? — спросил Виллетард.

— Каждого, у кого сохранились рудименты рассудка. Мне выпало быть одним из них. И я подозреваю, что члены Директории встревожатся. Очень сильно встревожатся. Глупо вызывать волнения, которых можно избежать. Поэтому, Виллетард, вы должны будете немедленно издать приказ об освобождении капитана Пиццамано.

— Освободить капитана Пиццамано! — Виллетард был в шоке. — Освободить убийцу французов?

Марк-Антуан подчеркнуто пренебрежительно махнул рукой.

— Вы можете оставить этот жаргон для официальных речей. Между мною и вами это не произведет впечатления. Я требую немедленного и безусловного освобождения этого человека.

— Вы требуете его освобождения? А Бонапарт требует его ареста! Вот занятный конфликт великих сил. Вы бросите вызов Маленькому Капралу?

— Как уполномоченный представитель Директории, а целях осуществления мер, которые от меня, я уверен, потребует Директория, я брошу вызов самому дьяволу, Виллетард, и не побоюсь этого.

Поверенный в делах уставился на него еще более тяжелым взглядом, чем прежде. Наконец, он пожал плечами и издал некое фырканье.

— В таком случае, клянусь честью, вам лучше самому издать такой приказ.

— Я бы уже так и сделал, если бы мою подпись признавало венецианское правительство. К несчастью, я аккредитован только здесь, в миссии. Мы теряем время впустую, Виллетард.

— Мы будем терять его до тех пор, пока вы будете требовать чего-либо столь же нелепого. Я не посмею отдать такой приказ. Я буду отвечать за это перед Бонапартом.

— Если вы не издадите его, вам придется отвечать перед Директорами за неповиновение их уполномоченному, а для вас это может оказаться даже более серьезным.

Они смотрели друг на друга: Марк-Антуан — с налетом легкого развлечения, Виллетард — с мрачностью человека, оказавшегося в безвыходном положении.

Жакоб из-под бровей с интересом наблюдал эту дуэль силы воли, стараясь не выдать своего присутствия.

Наконец, поверенный в делах оттолкнул стул и поднялся.

— Это бесполезно. Я не сделаю этого. Говорю вам, я не смею. Бонапарт способен укоротить меня на голову.

— Что? Даже если это делается по моему приказу? С учетом моих полномочий? Вы спятили?

— Спасут ли меня ваша власть и ваши полномочия от Бонапарта?

— Вы постоянно будете тыкать своего Бонапарта мне в зубы? — Марк-Антуан тоже вскочил в нетерпении и гневе. — Вы признаете за мной голос французского правительства или нет?

Перепуганный, Виллетард был в отчаянии. Он сжал кулаки, стиснул зубы и, наконец, отступил.

— Прикажите мне в письменной форме, — потребовал он.

— В письменной форме? Почему бы нет? Гражданин Жакоб, будьте добры написать для меня.

И он продиктовал:

«От имени Директории Французской Республики я приказываю Шарлю Виллетарду, поверенному в делах Франции в Венеции, сейчас же издать приказ Дожу и Сенату Самой Светлой Республики о немедленном и безусловном освобождении капитана Пиццамано, в настоящее время содержащегося в крепости Сен-Мишель на острове Мурано».

Он взял со стола перо.

— Поставьте дату, и я подпишу приказ, — распорядился Марк-Антуан.

Скрип пера Жакоба прекратился. Он поднялся и положил документ перед Марком-Антуаном. Марк-Антуан быстро поставил в конце листа безупречно отработанную в результате долгих тренировок подпись Лебеля и указал полномочия:

«Камиль Лебель, уполномоченный представитель Директории Французской Республики, Единой и Неделимой».

С оттенком пренебрежения он вручил документ Виллетарду:

— Вот ваше прикрытие.

Виллетард нахмурился; он стоял в нерешительности, покусывая губу, и наконец пожал плечами в мрачном смирении.

— Так тому и быть, — сказал он. — Ответственность лежит на вас. Утром я отправлю приказ в Сенат.

Но это не устраивало Марка-Антуана.

— Вы передадите его мне сейчас же, едва он будет написан. Я хочу забрать капитана Пиццамано из тюрьмы прежде, чем венецианцам станет известно, что его туда поместили. Вы должны помнить, что для венецианцев он — герой Лидо. Я не желаю волнений, которые могут последовать за известием о его аресте.

Виллетард плюхнулся в свое кресло, схватил перо и быстро написал приказ. Он подписал его и поставил печать посольства.

Посыпав лист порошком, он протянул оформленный документ Марку-Антуану.

— Не хотел бы я оказаться в ваших туфлях[71], когда Маленькому Капралу станет известно об этом.

— Ах! И все-таки, дорогой мой Виллетард, это — довольно прочные туфли, скроенные по модели Директории. Думаю, они выдержат мой вес, если я буду ходить аккуратно.

Глава XXXVIII. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Маленькая дама, называвшая себя виконтессой де Сол, была брошенной и несчастной.

Каким бы досадным ни было для Лальманта исчезновение мистера Мелвила и накопление в миссии невостребованных писем, адресованных Лебелю Директорией, для нее оно было источником гораздо более глубокого беспокойства. Ее постоянно преследовал страх при мысли, что он мог вновь, но на сей раз окончательно, пасть жертвой Вендрамина. Сама она не могла заниматься этим делом, потому что Вендрамин из-за опасений, возникших после случившегося, держался теперь на расстоянии. К тому же, его кошелек истощился, и, не имея способов пополнить его, он уже не мог появляться в казино, которое прежде часто посещал.

Она донимала Лальманта требованиями организовать травлю Вендрамина, но Лальмант, чувствуя, что не может принять соответствующие меры без возможной серьезной компрометации мнимого Лебеля, был обречен на бездействие.

Для нее стало обыкновением ежедневное посещение миссии в поисках известий об исчезнувшем человеке. Следуя этому обыкновению, она пришла к Виллетарду наутро после визита Марка-Антуана.

Поверенный в делах был в это время один и в чрезвычайно дурном настроении. Он вовсе не был спокоен относительно дела этого Пиццамано. В отличие от Лебеля, он не располагал мандатом правительства. Он был ставленником Бонапарта. И, насколько он знал маленького корсиканского полководца, тот становился отнюдь не самым разборчивым из людей, когда ему перечили. Проведя ночь в размышлениях о приказе об освобождении, Виллетард был глубоко обеспокоен. Он отчаянно метался между предчувствием, что поступил неблагоразумно, и убеждением, что, ввиду полномочий Лебеля, он не мог поступить иначе. Он чувствовал, что оказался в неудачном положении, поставленный в силу обстоятельств между военной и гражданской властью. Ему казалось неизбежным, что при любом конфликте между ними его раздавят, если он не будет действовать осторожно.

Он вновь перечитал оставленную Лебедем записку, защищающую его, и думал, что скажет обо всем этом Бонапарт, когда виконтесса вошла в его комнату без предварительного доклада и, бесшумно стукая, направилась к нему с мягким приветствием:

— Доброе утро, Виллетард!

По темпераменту он относился к тем мужчинам, которые приходят в восхищение при виде хорошеньких женщин, и обычно созерцание виконтессы было для него истинным удовольствием. В это утро, однако, он отнесся к ней почти недоброжелательно. Ворчливым тоном он предупредил ее ежедневный вопрос:

— Вы можете быть довольны тем фактом, что ваш месье Мел-вил, наконец, вновь объявился.

Вспыхнув, с сияющими глазами она подбежала к нему. Положив руку ему на плечо, она стала его расспрашивать. Виллетард отвечал ей мрачно, возмущенный ее радостью, которой он вовсе не разделял. Их друг был в полном порядке и совершенно выздоровел. По поводу причин его отсутствия Виллетард не сказал ничего определенного. Инструкции Лебеля о том, что его истинное лицо должно оставаться тайной, были чрезвычайно твердыми. Припертый расспросами настойчивой дамы, поверенный в делах прибег к утверждению, что месье Мелвил выздоравливал в доме Пиццамано.

Это поуменыпило радости в глазах виконтессы. Ее лоб наморщился в раздумий, она по-прежнему опиралась рукой на плечо Виллетарда. Ее блуждающий взгляд упал на документ, лежавший перед ним на столе. Подпись привлекла ее внимание.

Другой не смог бы так быстро осознать то, что тотчас стало очевидным для виконтессы. Занятие, которому она посвящала себя уже долгое время, развило ее наблюдательность и отточило ее способность быстро строить умозаключения. Заметив подпись и прочитав и дату, она сразу высказала вслух результат сопоставления этих фактов:

— Камиль Лебель здесь, в Венеции?

Ее изумленное восклицание сразу породило ряд выводов у не менее сообразительного поверенного в делах. Он откинулся в кресле и поднял голову, чтобы хорошо видеть ее.

— Вы знаете Камиля Лебеля?

При всем его вопросительном тоне, то было скорее утверждение, полное изумления, чем вопрос.

— Знаю ли я его?

Смысл ее взгляда был очевиден. Легкая, печальная улыбка искривила ее губы:

— Если честно, то у меня есть основания знать его, Виллетард. Знать его очень хорошо. В известной степени, я — его ставленница Он — тот, кто сделал меня виконтессой де Сол.

Она увидела что удивление сменяется ужасом на его бледном злобном лице.

— И вы спрашиваете меня, в Венеции ли он? Это вы-то меня спрашиваете? Боже!

Он внезапно вскочил на ноги, сбросив ее руку и отшвырнув кресло, с грохотом упавшее позади него.

— Тогда кто, черт побери, этот негодяй, который выдает себя за него? Кто этот ваш месье Мелвил?

Она отпрянула перед яростью этого человека.

— Мистер Мелвил? Мистер Мелвил — Лебель? Вы спятили, Виллетард!

— Спятил! — прорычал он. — Я полагаю, туг все спятили! Что это? Миссия или сумасшедший дом? Чем занимался этот идиот Лальмант, если он даже не заподозрил его? И — боже мой! — чем занимались вы, если не раскрыли этого раньше?

Он в бешенстве наступал на нее, вне себя от гнева и ужаса. Она продолжала отступать.

— Я? Что я должна была делать? Как я могла раскрыть это? Не было и в помине, чтобы Мелвил называл себя Лебедем.

— Не было…

Виллетард вспомнил, с каким особым старанием этот мошенник, кем бы он ни оказался на самом деле, настаивал на сохранении в тайне его предполагаемой личности. Он обуздал свой гнев из-за настоятельной необходимости сейчас же все обдумать. Он стоял, обхватив голову руками, и бормотал:

— Бонапарт всегда считал Лальманта идиотом. Боже мой! Тут дело до судей не дойдет. Этот человек был здесь все эти месяцы! Ему открыты все тайны миссии. Он мог произвести чудовищные опустошения. Становится понятным конец Рокко Терци и Сартони. Бог знает, кого он еще может выдать.

Он взглянул на нее свирепыми, налившимися кровью глазами.

— Я удивляюсь, что он пощадил вас!

Затем у него возникло внезапное подозрение, вновь возбудившее его ярость, и он еще раз угрожающе двинулся на нее. Он грубо схватил ее за плечо.

— Видит бог, вы расскажете, почему он вас пожалел! Не были ли вы каким-то образом заодно с ним, маленькая распутница? Отвечайте! Вы брали плату с обеих сторон, как всякий треклятый шпион?

Он оттолкнул ее от себя.

— Ба! Не имеет смысла сворачивать вам шею. У меня же есть другое дело — этот приказ об освобождении. Проклятье! Что я скажу Маленькому Капралу? Он разорвет меня за это, если… О! Ей-богу, я поставлю этого мошенника перед командой для расстрела чего бы это ни стоило!

Забыв о ней, он бросился из комнаты. Она слышала как он в бешенстве орал на лестнице, вызывая Жакоба. Затем он влетел обратно, яростно сверкая глазами, оставив дверь распахнутой, и отмахнулся от нее.

— Убирайтесь! Вон! Я занят!

Она не стала дожидаться повторного предложения. Не только потому, что испугалась его. Она больше испугалась другого. Его угроза поставить к стенке лже-Лебеля заставила виконтессу понять, что нечаянно она выдала Марка-Антуана и что она подвергает его огромной опасности. Она убежала кляня себя за глупость столь неосторожного разговора. Уже самое первое восклицание Виллетарда должно было насторожить ее.

Она пересекла Корте дель Кавалло почти бегом. Ее не тревожило, кем мог быть на самом деле Марк-Антуан; она не думала о долге перед той стороной, которой она служила. Ее занимало лишь то, что она навлекла на него огромную опасность. В ее голове громовым раскатом раздавались слова Виллетарда: «Я удивляюсь, что он пощадил вас. Видит бог, вы расскажете мне, почему он вас пожалел!»

Этот же вопрос она теперь задавала себе. Будучи тем, кем он на самом деле был, Марк должен был знать, кем была она. Тогда почему он не выдал ее государственным инквизиторам?

Его жалость по отношению к ней не явилась единственной причиной того, что теперь она должна была сделать все возможное, чтобы предупредить и спасти его, несмотря на грозящие ей самой последствия, — в конце концов, это стало лишь дополнительным стимулом к тому единственному, что, в любом случае, должно было соответствовать зову ее сердца…

Когда одиннадцать часов пробило на Мадонна дель Орто и прозвенело над Венецией с других колоколен, она стояла в нерешительности на набережной, где ее ждала гондола. Где он был? Как ей разыскать его? Из бурной сцены у Виллетарда ей вспомнились слова поверенного в делах о том, что во время своего исчезновения Мелвил был в доме Пиццамано. Если это было правдой, то, даже если его там сейчас нет, Пиццамано будут знать, где его можно найти.

Именно в ту минуту, когда она сошла в гондолу и приказала своему гондольеру везти ее к Сан-Даниэле, Марк-Антуан высаживался вместе с Доменико на ступенях дома Пиццамано.

Он не терял времени, едва приказ об освобождении оказался в его руках, потому что понимал опасность задержки. Поэтому, чтобы быть готовым к действиям, едва настанет день, он той же ночью добился у Дожа в обмен на приказ из миссии предписания, которое должно было открыть перед Доменико двери тюрьмы на Мурано.

Весть о возвращении капитана домой неслась по дворцу подобно подожженному бикфордову шнуру, ярко вспыхнувшему в трескучем порыве. От портье — к управляющему, от управляющего — к лакеям, от лакеев — к горничным пробежала эта весть, и потому прежде, чем они достигли гостиной, дом наполнился аккомпанементом быстрых шагов, хлопающих дверей и взволнованных голосов.

Франческо Пиццамано вместе с графиней и Изоттой вышел к двум мужчинам в гостиную, где те их ожидали. Графиня спешила впереди, а отец и сестра уступили радость первенства матери, которая се слезами счастья на глазах прижала к своей груди сына, которого еще вчера она считала обреченным. Она тихо напевала ему, как в детстве, когда он был ребенком, и он сам оказался на граня слез.

Слезы стояли в глазах Изотты, когда она целовала его, и в глазах графа, который прижал сына к сердцу. Затем, несколько успокоившись, все разом стали спрашивать его, каким чудом он оказался на свободе.

— Вот чудотворец, — ответил Доменико, тем самым наконец-то привлекая внимание к Марку-Антуану, который до сей поры оставался в тени в роли сдержанного наблюдателя.

Граф подошел к нему и обнял. Вслед за ним то же самое сделала и графиня. Последней подошла Изотта, стройная и величественная, с задумчивым взором, и пожала ему руку. Затем, на мгновение заколебавшись, она заставила его трепетать нежным поцелуем в щеку.

Франческо Пиццамано был явно смущен, что позволил слезам появиться у него на глазах. Но голос его по-прежнему дрожал и прерывался, когда он воскликнул:

— У меня нет ничего, сэр, что не было бы вашим — стоит лишь попросить.

— Он может забрать и вас самого под такое обещание, — сказал Доменико со скрытым юмором, пытаясь остудить эмоции.

Марк-Антуан перешел к делу.

— Господин граф, это меньше похоже на освобождение, чем на бегство.

Он поднял руку, чтобы остановить возражение.

— Не пугайтесь. Это не такое бегство, за которое Венеция будет держать ответ. Оно предусмотрено приказом из французской миссии, подписанным поверенным в делах. Я выкал из него этот приказ благодаря высокому положению уполномоченного представителя Директории Камиля Лебеля.

Он слегка улыбнулся.

— Еще вчера в такой же час я был убежден, что играл роль Лебеля впустую целый год. Теперь я обнаружил достаточную причину для этого.

Затем Марк-Антуан вернулся к прежнему деловому тону:

— Поскольку какая-нибудь случайность может в любой момент раскрыть обман, Доменико не должен терять времени. Гондола, которая доставила нас из Мурано, отвезет его в Сан-Джорджо на Алдже к адмиралу, чтобы его могли отправить в Триест, откуда — в Вену, чтобы переждать там, пока ситуация не станет вновь безопасной.

Радость спасения все равно перевешивала боль скорого расставания. Последовало немедленное согласие с этим и немедленная суета приготовлений. Изотта взялась руководить укладыванием той части багажа, которую составляли предметы первой необходимости. Она вышла с этим поручением почти с облегчением, избавившись от присутствия Марка-Антуана — присутствия, которое сегодня было для нее подобно распахнутым настежь вратам к счастью и осуществлению мечтаний.

Когда через полчаса она вернулась, чтобы сообщить им, что все готово и что вещи Доменико погружены в гондолу, лакей, открывший перед ней дверь, последовал за ней в комнату и тут же объявил, что мадам виконтесса де Сол внизу и хочет видеть мессера Мелвила немедленно. От себя слуга добавил, что дама выглядит чрезвычайно взволнованной.

Это объявление произвело в комнате странную тишину — тишину, которая не была непонятной для Марка-Антуана. Он не столь задумывался над тем, ради чего она его разыскала, сколь был доволен ее появлением.

Он попросил позволения ей войти и в полной тишине, в которой чувствовалась натянутость, они ждали ее прихода.

Она вошла, с трудом переводя дыхание. На мгновение виконтесса приостановилась на пороге, ее встревоженные глаза скользили по лицам, пока не остановились на Марке-Антуане. Тогда она подобрала украшенные цветами полы платья и порхнула к нему через всю комнату.

— Марк! О, слава господу!

В своем возбуждении она вцепилась в него руками, полностью игнорируя других, присутствовавших в этой комнате.

— Дорогой мой, я сделала ужасную, ужасную вещь. Это было случайностью. Глупой случайностью. Вы никогда не должны допускать мысли о том, что я могу сознательно предать вас, что бы мне ни открылось. Вы знаете, что я не способна на это. Я не знала, что вы играли воль Камиля Лебедя. Как я могла? И я сказала Виллетарду… Нет, я не говорила ему. Это произошло случайно. Я не помню точно, что я говорила ему. Но я дала ему возможность догадаться, что вы — не Лебель.

Так, задыхаясь, смущенная в своей тревоге, она извергла это в стремлении сообщить и объяснить.

Марк-Антуан поймал ее запястье. Встревоженный, он отрывисто спросил:

— Что именно вы ему рассказали?

Она ему подробно объяснила все о документе, увиденном ею, и о том, как внезапно открывшаяся истина застала ее врасплох. Марку-Антуану все сразу стало понятным. Для других же это по-прежнему оставалось совершенно таинственным. Далее последовало ее вполне определенное предупреждение, сообщавшее об открыто объявленных намерениях Виллетарда.

— Вы должны бежать, Марк! Я не знаю как. Но бегите! Не теряйте ни минуты!

Но теперь он вновь сохранял свое спокойствие, на мгновение поколебленное ее известием.

— У нас еще есть немного времени. Виллетард сначала должен получить соответствующий приказ у Дожа, затем — найти людей, чтобы исполнить его и, наконец, им надо найти меня. Я говорил Виллетарду, что меня можно найти в гостинице 'Шпаги». Поэтому сначала они отправятся туда, и это должно создать задержку. Не теряя времени, мы не должны суетиться. Ваше предупреждение, мадам, стало поистине благородным исправлением ошибки, которой вам не удалось избежать.

— Если так, я лишь уплатила долг. Я понимаю теперь, что вы пощадили меня, и я в долгу перед вами.

Она сказала бы гораздо больше, если бы могла повиноваться своим побуждениям. Она вложила бы в слова часть той нежности, что светилась в ее глазах, когда они смотрели на него. Но присутствие других, которое она, казалось, начала осознавать, обязывало ее к сдержанности. Он не попытался представить ее им. Теперь, когда она обратила внимание на их присутствие, она поняла это упущение и попросила его исправить положение.

— Ах, да!

Для него такая забывчивость была необычной. Он посмотрел на графа Пиццамано и других, особенно на Изотту, которая разделяла общее непонимание.

— Простите, — извинился он перед ними и затем обратился к виконтессе.

— Каким именем должен я вас представить моим добрым друзьям?

— Каким именем? — смутилась она. Он улыбнулся.

— Также как вы знаете, что я — не Лебель, так и я знаю, что вы — не виконтесса де Сол.

У Изотты вырвался слабый стен. Она судорожно схватилась за руку своего брата, который хорошо понимал, что происходит в ее душе.

Виконтесса отпрянула на шаг, удивление и ужас смешались на ее утонченном лице. Инстинктивно она насторожилась и сразу перевоплотилась в тайного агента. Инстинктивно она собралась с силами. Поведение ее изменилась. Трогательный, нежный ребенок провал, уступив место искушенней светской женщине. Ее глаза сузились.

— И давно вы придерживаетесь такого мнения? — спросила она его.

— Я убежден в этом с первой встречи с вами. Даже раньше — с того момента, когда я услышал ваше имя.

Твердый, недрогнувший пристальный взгляд прищуренных глаз свидетельствовал о ее выдержке, как и жесткий смех, который, казалось, заклеймил наглость его слов. В ее слегка насмешливом голосе не было ни малейшего изъяна.

— Я даже не знаю, с чего начать исправление столь экстравагантного заблуждения. Я могу лишь утверждать, что я, несомненно, вдова виконта де Сол.

— Вдова? — вставил вопрос граф Пиццамано.

Это замечание она не удостоила даже взглядом. Отвечая, она по-прежнему держала свой взгляд на Марке-Антуане:

— Он был гильотинирован в Туре в девяносто третьем году. Вежливо улыбаясь, Марк-Антуан покачал головой.

— У меня есть наилучшее из оснований полагать, что этого не случилось, хотя ваш друг Лебель верил в это.

Страх ее усилился перед его необычно пристальным взглядом — взглядом полушутливым, полупечальным. Но она решительно стояла на своем. Она слегка вскинула голову.

— Даже если бы было правдой, что виконт де Сол не гильотинирован, разве это доказывало бы, что он — не муж мне?

— О нет, мадам.

Он подошел к ней, взял за руку, которую, несмотря на свой страх и гнев, она уступила ему, ибо было что-то непреодолимо нежное в его манерах и сочувственное в его глазах, будто выражающее сожаление и просящее извинения за те, что он делал.

— Но если бы он был женат на женщине хотя бы наполовину столь очаровательной, он не мог бы забыть об этом. А я могу однозначно заверить вас, что у него нет воспоминаний о браке. Может быть, как и вы, он страдает плохой памятью? Ведь вы совершенно забыли, как он выглядит.

Она выдернула свою руку из его руки. Ее губы дрожали. Его слова, бессмысленные для нее, внушали ей такое чувство, будто она попала в западню. Она растерялась. Оглядевшись, она встретила лишь любопытные улыбки на лицах трех зрителей. Единственной, кто не улыбался, чей взгляд словно отражал некую нежную задумчивость Марка-Антуана, была Изотта. Изотта, утратившая в последние минуты свою апатичность, чьи глаза, прежде такие унылые, светились теперь каким-то внутренним светом.

Затем несчастная, ошеломленная виконтесса обнаружила, что Марк-Антуан вновь овладел ее рукой. Очень стройный, с высоко поднятой головой, он вдруг показался ей защитником. Это чувство так глубоко охватило ее, что побудило ее спрятать лицо на его груди и в этом убежище уступить слабости одинокой и напуганной женщины.

Он обратился к остальным со спокойной решительностью.

— Довольно терзать и унижать ее.

Граф и Доменико склонились в знак понимания и согласия.

— Пойдемте, мадам. Позвольте мне проводить вас.

По-прежнему растерянная, нетвердыми шагами она шла, повинуясь его руке. Ей было радостно повиноваться этой руке, помогающей ее бегству, хотя она так до конца и не знала, от чего бежит. Все, что она вынесла из этого — это ощущение его заступничества, под прикрытием которого она вышла с ним и спустилась по лестнице.

В вестибюле он обратился к портье, облаченному в ливрею:

— Гондолу мадам виконтессе де Сол.

Она нежно смотрела на него, пока в ожидании стояла рядом с ним.

— Что это, Марк? Вы же знаете, что я не понимаю.

— Поймите, что в моем лице вы имеете друга, который навсегда сохранит память о долге, в котором он находится перед вами. Мы расстаемся здесь, Анна, и, быть может, никогда больше не встретимся. Но если я еще могу помочь вам, пошлите мне весточку в Авонфорд в Уилтшире. Я запишу для вас адрес.

Он прошел в комнату портье и на листе бумаги, поданном помощником портье, быстро написал карандашом, после чего вручил ей этот лист. При виде написанного на ее лице не осталось ни кровинки. Она смотрела на него почти с ужасом.

— Это невероятно. Вы смеетесь надо мной. Почему?

— Разве я смеюсь над вами? Это еще более невероятно, чем может показаться, если подумать, как судьба свела нас через Лебеля. О да, я — Марк-Антуан де Сол, дорогая моя. Я не был гильотинирован и никогда не был женат. Теперь вы понимаете…

— И все эти месяцы…

— Моей привилегией было созерцать свою вдову. Уникальный случай. Идемте, ваша гондола ждет.

Он провел ее по мраморным ступеням.

— Давайте по крайней мере расстанемся друзьями, моя виконтесса.

Он склонился и поцеловал ей руку и поддержал спутницу, когда она вступала в лодку.

Когда гондола заскользила от ступеней, он с минуту смотрел вслед маленькой съежившейся фигурке в шелках и кружевах подушек фелцы.

Только теперь ему пришло в голову, что даже сейчас он не знает ее имени.

Глава XXXIX. ОТЪЕЗД

Когда он вернулся в гостиную, Изотта, предупрежденная о появлении Марка-Антуана его проворными шагами, уже стояла возле двери. Со смехом, который был похож на рыдания, она шагнула прямо ему в объятия и искренне, не скрываясь от остальных, поцеловала его в губы.

— Это за милосердие, которое вы проявили, Марк.

В свою очередь и он поцеловал ее.

— А это в знак любви, которую я предлагаю вам. Со всей серьезностью к тому, что должно за этим следовать.

Граф возразил, улыбаясь их естественному нетерпению:

— На сегодня этого достаточно, если вы хотите добиться желаемого, — сказал он. — Вам нельзя терять времени, Марк.

— Я не потеряю ничего. Жизнь только что приобрела огромную ценность. Я должен сохранить ее, чтобы насладиться плодами венецианского года, которые еще вчера я считал такими невзрачными. Граф вздохнул.

— Плоды эти сорваны в сумерках, спустившихся над нашей Венецией.

— Но с дерева, которое процветало, когда солнце стояло высоко, и которое богато благоуханием и питательными соками, распространяемыми Венецией на свои плоды. Это не исчезнет, господин граф, пока у людей существует память.

За дверью раздались быстрые шаги. Лакей открыл ее, и в комнату ворвался Филибер, пухлый и запыхавшийся.

— Месье! Месье!

Он подбежал к Марку-Антуану и затараторил.

— Спасайтесь, месье! Месье майор Санфермо находится в гостинице «Шпаги» с шестью сопровождающими, которые ждут вас, чтобы арестовать.

— Когда вы отправились?

— Он сам отправил меня, месье.

— Отправил сам?

— Чтобы рассказать вам, что ему приказано разыскать вас в гостинице «Шпаги», и что если вас там не будет, он должен ждать вашего возвращения. Верный этому приказу, он ждет вашего возвращения. Поэтому он просит вас не возвращаться, а уезжать немедленно из Венеции, ибо он будет не в силах долго ждать в гостинице. Таковы точные слова майора. Поэтому спасайтесь, месье, пока есть время. Я привез чемодан с кое-какой одеждой для вас.

— О, самый заботливый из слуг! Вы видите, Доменико? Нам лучше поторопиться с отъездом.

— Куда мы едем, месье? — спросил Филибер.

— Мы? Ты едешь со мной, Филибер?

— Конечно, месье. Куда угодно, если только вы бросите свою привычку исчезать.

— Отлично, юноша. Я думаю, это будет Англия. Он вернулся к Доменико.

— Теперь я в ваших руках. Вы будете моим покровителем перед вашим другом адмиралом. Затем, если он отправит нас на галере к британской эскадре в Пуле, я буду вашим покровителем там и увезу вас с собой в Авонфорд.

— Это более заманчиво, чем Вена, если вы можете стерпеть мое общество.

Обняв одной рукой Доменико за плечи, другой он обвил талию Изотты и привлек ее к себе.

— Терпеть ваше общество! Вы — заложник и будете выкуплены вашими родителями, когда они приедут, чтобы обменять вас на свою дочь.

Доменико посмотрел на отца.

— Я предупреждал вас, сэр, что он может забрать и вас под ваше слово, когда вы пообещали ему, что у вас нет ничего, что не принадлежало бы ему, стоит лишь спросить.

В эти волнующие мгновения расставания Изотта, казалось, совершенно забыла, что однажды ей пришло на ум надеть маску и вуаль.

Примечания

1

Мессер (messere итал.) — господин.

2

Герцогство и город Баббьяно выдуманы автором романа.

3

Папа Александр VI, отец Чезаре Борджа.

4

Урбино — город в Центральной Италии.

5

Пресвятая Дева! (лат.)

6

Итальянское слово «мадонна» имеет два значения: 1) госпожа (в этом смысле употребляется в форме «монна»); 2) Богоматерь.

7

Апулей — римский писатель II в., автор знаменитого романа «Метаморфозы, или Золотой осёл», герой которого был превращён в осла.

8

Мальвазия — сладкое вино из винограда.

9

Гонфалоньер — высший чиновник управления или главнокомандующий в средневековых итальянских городах-республиках.

10

Аникино из Феррары — знаменитый камнерез.

11

Мантенья, Андреа (1431–1506) — выдающийся живописец и гравёр раннего Возрождения.

12

Пиччинино, Никколо (1386–1444) — знаменитый итальянский кондотьер. Речь идёт о его жизнеописании.

13

Джулиано делла Ровере (1443–1513) — крупный церковный деятель, в 1503 г. был избран папой под именем Юлия II.

14

Никколо да Корреджо (1450–1508) — итальянский дворянин и дипломат.

15

Кондотьер — командир пешего или конного отряда наёмников в Италии XIV–XVI веков.

16

Фортемани (итал.) — сильные руки.

17

Аркебуза — один из ранних образцов ручного огнестрельного оружия.

18

Морион — лёгкая каска.

19

Итальянская миля составляла 1,5–1,9 км (в зависимости от области).

20

Освободи меня от дурного, Господи (лат.)

21

Святая Лючия — одна из итальянских святых; за приверженность христианской общине после позора и пыток была заколота шпагой.

22

Итак (итал.)

23

Речь идёт о «Декамероне», произведении великого итальянского писателя Джованни Боккаччо (1313–1375).

24

Святой Лоренцо — дьякон римской церкви, казнённый после жестоких пыток в 258 г.

25

Чичибей, кавалер, постоянный спутник дамы (итал.)

26

Пизанелло — итальянский живописец раннего Возрождения.

27

Мастиф — распространённая в Англии порода крупных догообразных собак.

28

Полицейский агент, сыщик (итал.)

29

Калабрия — историческая область на юге Италии; Пьемонт — историческая область и государство на северо-западе Италии.

30

Кто идёт? (итал.)

31

Ошибка автора: праздник тела Христова, торжественно отмечаемый католиками, всегда приходится на четверг первой недели после Троицы, одного из важнейших христианских праздников.

32

Потерна — замаскированная дверь на выходе из подземного хода замка или крепости.

33

Баррас (1755–1829) — бывший виконт и офицер, известен как свирепый проводник террора. В 1792 г. избран в Конвент. Сыграл решающую роль в событиях 9 термидора (27 июля 1794 г. — контрреволюционный переворот, отмена Коммуны, установление буржуазной республики). То, что при избрании состава Директории по количеству голосов он был лишь пятым (последним), объясняют его дурной репутацией и несомненной продажностью (во времена Коммуны подозревался в хищениях на уровне государственного преступления). В составе Директории — Директор Юга

34

Карно (1753–1823) — один из членов Директории, Директор Севера.

35

Совет Пятисот — один из двух законодательных органов времен Директории (второй — Совет Старейшин из 250 человек в возрасте не менее 40 лет) из лиц в возрасте не менее 30 лет. Треть обоих Советов обновлялась ежегодно.

36

Директория — верховный орган исполнительной власти из 5 человек, избираемых Советом Старейшин из списка в 50 человек, подготовленного Советом Пятисот. Ежегодно подлежал замене один член Директории. Под контролем каждого Директора находился определенный район страны (Юг, Север, Запад, Восток, Центр).

37

noirs — черные (франц.)

38

gris — серые (франц.)

39

pales — бледные, бесцветные (франц.)

40

22 июля 1795 г. был подписан Базельский договор между Францией и Испанией, по которому Франция возвращала захваченные территории в обмен на испанскую часть острова Сан-Доминго на Антильском архипелаге. 18 августа 1796 г. это соглашение было дополнено договором об оборонительном и наступательном союзе, подписанном в г. Сан-Ильдеаонсо.

41

Итальянская Армия — французская армия, действовавшая на итальянском театре военных действий. Кроме нее у Франции были также Рейнская Армия и Самбро-Маасская Армия.

42

Дож — глава правительства, избираемый пожизненно.

43

Сенат — законодательный орган, занимавшийся делами провинции и вопросами внешней политики.

44

Ка д'Оро — один из красивейших дворцов Венеции, расположен у Большого Канала. Построен в 1422–1440 гг. Архитекторы — Дж. и Б. Бон. Исторический и архитектурный памятник.

45

Мост Риальто — архитектурный памятник, построен в 1588–1592 гг. Архитектор — А. да Понте.

46

Фелца — установленная на гондоле кабинка для пассажиров.

47

Совет Десяти (Малый Совет, Коллегия, Синьория) — правительство Венеции

48

Киброн — 27 июля 1795 г. на полуострове Киброн (Фр.) с английских кораблей была произведена высадка десанта, состоявшего из двух дивизий французских эмигрантов.

49

Цехин — золотая монета в Италии и Турции.

50

Достопримечательность Венеции (1631-81). Арх. — Б. Лонге.

51

Кабошон — неограненный драгоценный камень.

52

Дворец Дожей — правительственное здание, 1484–1501, архитекторы — А. Риццо и др.

53

Мост Вздохов (1600) соединяет Дворец Дожей со зданием тюрьмы.

54

Пьяцца — центральная площадь Венеции.

55

Мурано — один из островов Лагуны, центр производства изделий из венецианского стекла.

56

Циспаданская Республика — основана Бонапартом 15 окт. 1796 г. В ее состав вошли территории Модекы и отобранных у Папы легатств. В дальнейшем вместе с Ломбардией, Вальтеллиной и частью венецианских территорий на материке вошла в состав Цизальпинской Республики.

57

Фараон — карточная игра.

58

Прокураций — Старые (1480–1514) и Новые (1584–1640) — арочные сооружения, окружающие площадь Пьяцца с собором Св. Марка.

59

Большой Совет — высший орган власти, принимающий решения по любым государственным вопросам на собственное усмотрение или в апелляционном порядке.

60

Мелочен сердцем\\И скуп рукой\\Дож Манин,\\Рожденный фурланой. Фурлана — стремительный веселый народный танец.

61

Гранде — начальник сыскной полиции.

62

Ex uno omnes — все как один (лат.).

63

Иезавель — (библейск., Ветхий Завет) супруга израильского царя Ахава, насаждавшая одну из языческих сатанинских религий (вера в Валаама), жестоко преследовавшая пророков (проповедников) веры в бога Яхве.

64

Ярд — англ. мера длины, равная 91.44 см.

65

Терраферма — территория Венеции на материке, к северу от лагун.

66

Гаррота — орудие казни удушением, состоящее из металлического — и шелкового шнурка, постепенным затягиванием которого (с помощьювахта) производится медленное удушение осужденного.

67

Далила (Далида) — (библейск.) филистимлянка, возлюбленнаяСамсона — заклятого врага филистимлян. После нескольких попыток узнала секрет непобедимости Самсона, заключавшийся в ни разу не стриженных его волосах. Усыпив героя, она остригла семь прядей с его головы и выдалаего, обессилевшего, на расправу филистимлянам.

68

— Последний час жителей Солуса.

69

Бландебас — короткоствольное ружье с раструбом.

70

Лестница Гигантов — величественное сооружение в комплексе Дворца Дожей (постр. 1484–1501 г., арх. — А. Риццо и др.)

71

«Оказаться в чьих-либо туфлях» — устойчивое выражение, означающее «оказаться в чьей-либо шкуре» (англ.)

Content

Сабатини Рафаэль Любовь и оружие. Венецианская маска

Рафаэль САБАТИНИ Собрание сочинений в трех томах Том 3

Любовь и оружие

Глава 1. ГЛАС НАРОДА

Глава 2. НА ГОРНОЙ ТРОПЕ

Глава 3. ВЛАСЯНИЦА И ШУТОВСКОЙ КОЛПАК

Глава 4. МОННА ВАЛЕНТИНА

Глава 5. ДЖАН-МАРИЯ

Глава 6. ВЛЮБЛЁННЫЙ ГЕРЦОГ

Глава 7. КОВАРСТВО ГОНЗАГИ

Глава 8. НАХОДКА В ТАВЕРНЕ

Глава 9. ДОПРОС

Глава 10. КРИК ОСЛА

Глава 11. СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ

Глава 12. ЛЮБОПЫТСТВО ШУТА

Глава 13. ДЖАН-МАРИЯ ДАЁТ ОБЕТ

Глава 14. ФОРТЕМАНИ ПЬЁТ ВОДУ

Глава 15. МИЛОСЕРДИЕ ФРАНЧЕСКО

Глава 16. ГОНЗАГА СБРАСЫВАЕТ МАСКУ

Глава 17. ВРАГ

Глава 18. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Глава 19. ЗАГОВОР И КОНТРЗАГОВОР

Глава 20. ВЛЮБЛЁННЫЕ

Глава 21. КАЮЩИЙСЯ ГРЕШНИК

Глава 22. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Глава 23. АРСЕНАЛЬНАЯ БАШНЯ

Глава 24. ПРЕРВАННАЯ МЕССА

Глава 25. КАПИТУЛЯЦИЯ РОККАЛЕОНЕ

Венецианская маска

Глава I. «БЕЛЫЙ КРЕСТ»

Глава II. ПОЛНОМОЧИЯ МЕРТВЕЦА

Глава III. КУРЬЕРСКАЯ СУМКА

Глава IV. ПОСОЛ ФРАНЦИИ

Глава V. ПОСОЛ БРИТАНИИ

Глава VI. ДОМ ПИЦЦАМАНО

Глава VII. ЛЕОНАРДО ВЕНДРАМИН

Глава VIII. МАСКА

Глава IX. ЕГО СВЕТЛОСТЬ

Глава Х. ФАРАОН

Глава XI. БОЛЬШОЙ СОВЕТ

Глава XII. ВИКОНТЕССА

Глава XIII. УЛЬТИМАТУМ

Глава XIV. ОПРАВДЫВАЮЩИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Глава XV. АЛЬТЕРНАТИВА

Глава XVI. ГЛАЗ ДРАКОНА

Глава XVII. ВСТРЕЧА

Глава XVIII. МОСТ СВ. МОИСЕЯ

Глава XIX. ЗАЩИТА

Глава XX. УЯЗВЛЕННАЯ ВЕДЬМА

Глава ХXI. ДИПЛОМАТЫ

Глава XXII. АРКОЛА И РИВОЛИ

Глава XXIII. ГРАЖДАНИН ВИЛЛЕТАРД

Глава XXIV. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава XXV. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Глава XXVI. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

Глава XXVII. ЗАЩИЩЕННАЯ ЧЕСТЬ

Глава XXVIII. ВОПРОСЫ

Глава XXIX. ГРОЗОВАЯ ТУЧА

Глава XXX. ПРИНУЖДЕНИЕ

Глава XXXI. ДОЗНАНИЕ

Глава XXXII. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

Глава XXXIII. УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ

Глава XXXIV. ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА ВЕНДРАМИНА

Глава XXXV. ГЕРОЙ ЛИДО

Глава XXXVI. ИЗБАВЛЕНИЕ

Глава ХХХVII. ПРИКАЗ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ

Глава XXXVIII. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Глава XXXIX. ОТЪЕЗД

Примечания