Ирвин Шоу

Молодые львы

Моей жене

«Вот Я – на тебя, говорит Господь Саваоф, и сожгу в дыму колесницы твои, и меч пожрет львенков твоих, и истреблю с земли добычу твою, и не будет более слышен голос послов твоих».

Книга пророка Наума: 2, 13

Irwin Shaw

THE YOUNG LIONS

© Irwin Shaw, 1948

© Перевод. В. Вебер, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Глава 1

В предвечернем свете засыпанный снегом городок с веселыми фонариками вдоль железной дороги, проложенной у подножия укрытых белым зимним одеялом холмов Тироля, сиял, как рождественская витрина. Люди, и местные, и приехавшие покататься на лыжах, все в яркой, нарядной одежде, широко улыбались друг другу, встречаясь на заснеженных улицах; на дверях и окнах бело-коричневых домов висели венки из хвои, потому что завтра начинался новый, сулящий столько надежд 1938 год.

Поднимаясь по склону холма, Маргарет Фриментл прислушивалась к хрусту снега под лыжными ботинками. Она улыбалась и прозрачному предвечернему свету, и голосам поющих детей, доносившимся откуда-то снизу. Сегодня утром Вена провожала Маргарет дождем, и мимо нее спешили мрачные, понурые люди, ведь дождь в большом городе всем портит настроение. Поэтому горы, синее безоблачное небо, белый снег и царящее в городке веселье она восприняла как подарок. Почему нет? Она молода, красива, у нее каникулы. Вот ей его и преподнесли.

Ноги Маргарет приятно гудели от усталости. При каждом шаге она взбивала маленькие фонтанчики снега. Две рюмки вишневого ликера, выпитые после того, как Маргарет провела вторую половину дня на лыжном склоне, согрели горло, и она чувствовала, как под толстым свитером тепло волнами разливается по плечам и рукам.

– Dort oben am Berge, – пели дети, – da wettert der Wind…[1] – Их голоса далеко разносились в разреженном воздухе.

– Da sitzet Maria, – подпела им Маргарет, – und weiget ihr Kind[2].

Ее лающий немецкий, конечно же, оставлял желать лучшего. Однако Маргарет радовала не столько мелодичность песни, сколько то, что она могла пропеть ее по-немецки.

Девушка она была высокая, стройная, с тонкими чертами лица, большими зелеными глазами и россыпью, как говорил Иосиф, «американских» веснушек на переносице. Иосиф приезжал завтра, первым утренним поездом, и, подумав о нем, Маргарет вновь заулыбалась.

Перед дверью отеля она остановилась, еще раз оглядела живописный городок, величественные горы, поблескивающие огоньки. Полной грудью вдохнула чистейший воздух. Открыла дверь и переступила порог.

Обеденный зал маленького отеля встретил ее яркими лампами, венками из сосновых ветвей и остролиста, густым, дразнящим запахом выпечки. Стены, забранные дубовыми панелями, массивная мебель, кожаные кресла и чистота, удивительная, абсолютная чистота, присущая многим, если не всем, отелям альпийских городков, столь осязаемая, что она становится таким же реальным предметом обстановки, как стул или стол.

Фрау Лангерман шла навстречу Маргарет с огромной хрустальной чашей для пунша. Ее широкое раскрасневшееся лицо, мгновением раньше такое сосредоточенное, расплылось в улыбке, как только она увидела Маргарет. Фрау Лангерман остановилась и поставила чашу на ближайший столик.

– Добрый вечер, – проворковала она. – Как покатались?

– Отлично, – ответила Маргарет.

– Надеюсь, вы не очень устали. – Фрау Лангерман чуть прищурилась. – Сегодня у нас будет маленькая вечеринка. С танцами. Много молодых людей. На такую вечеринку негоже приходить усталой.

Маргарет рассмеялась:

– На танцы у меня сил хватит. Если меня научат вашим танцам.

– О! – Фрау Лангерман даже всплеснула руками. – Беспокоиться не о чем. Молодые люди знают все танцы. И будут вам очень рады. – Она оценивающе оглядела Маргарет. – Правда, вы очень уж худенькая, но такие фигурки как раз входят в моду. Американские фильмы, вы понимаете. Скоро популярностью будут пользоваться только больные туберкулезом. – На ее раскрасневшемся лице, добродушном и гостеприимном, как огонь в камине, расцвела улыбка. Фрау Лангерман вновь подняла чашу и направилась к кухне. – Остерегайтесь моего сына Фредерика. Святой Боже, как же он любит девушек! – Она хохотнула и скрылась за дверью кухни.

Маргарет с наслаждением вдохнула аромат пряностей и растопленного масла, идущий из кухни. По лестнице она поднималась, что-то напевая себе под нос.

Поначалу особого веселья на вечеринке не чувствовалось. Люди постарше жались по углам, молодежь собиралась в группы, все отдавали должное щедро сдобренному пряностями крепкому пуншу. Девушки, в основном крупные, ширококостные, с сильными руками, нарядившись по-праздничному, явно чувствовали себя не в своей тарелке. Аккордеонист попытался расшевелить народ, сыграл две мелодии, но танцевать под них никто не стал, и он сдался, устроившись рядом с чашей пунша, дав возможность собравшимся развлекаться под граммофон с американскими пластинками.

Большинство гостей составляли местные жители, фермеры, лавочники, родственники Лангерманов. Все загоревшие (а горное солнце давало очень красивый, отливающий бронзой загар), пышущие здоровьем. Казалось, они овладели секретом бессмертия, и ни один микроб не мог существовать в крепкой, прокаленной солнцем плоти горцев, никакая болезнь не могла проникнуть под их кожу. Приезжие, занимавшие несколько номеров гостиницы Лангерманов, из вежливости выпили по одной кружке пунша и отправились на более веселые вечеринки в крупных отелях. Наконец, кроме Маргарет, в обеденном зале остались только местные. Маргарет пила мало, твердо решив, что ляжет спать пораньше и хорошенько выспится. Поезд Иосифа прибывал в половине девятого, и она хотела встретить его свежей и отдохнувшей.

Но со временем вечеринка начала набирать обороты. Маргарет танцевала как вальсы, так и американские фокстроты практически со всеми молодыми парнями. Около одиннадцати, когда хрустальную чашу в третий раз наполнили пуншем, в зале было уже жарко и шумно, а лица гостей блестели не столько от загара, сколько от пота, она взялась учить Фредерика танцевать румбу. Остальные сгрудились вокруг, смотрели и аплодировали, а когда танец закончился, старый Лангерман настоял на том, чтобы Маргарет станцевала этот танец с ним. Круглый, приземистый старичок с обширной розовой лысиной весь взмок, пока Маргарет на своем ломаном немецком под взрывы смеха окружающих пыталась объяснить ему особенности карибского танца.

– Господи, – покачал головой старый Лангерман, когда музыка смолкла, – вся жизнь прожита зря.

Маргарет рассмеялась и поцеловала его. Гости, окружившие их плотным кольцом, одобрительно захлопали, а Фредерик, широко улыбаясь, вошел в круг и протянул к ней руки.

– Поучите меня еще раз.

Пластинку поставили снова, но, прежде чем зазвучала музыка, Маргарет уговорили выпить еще одну кружку пунша. Фредерик путал шаги, но зато его руки держали Маргарет крепко и уверенно.

Танец закончился, и аккордеонист, зарядившись дюжиной кружек пунша, напомнил о своем существовании. Он не только играл, но и пел, и вскоре один за другим к нему присоединились все гости, встав плотным кружком. В отблесках полыхающего в большом камине огня их голоса и звуки аккордеона поднимались к высокому потолку. Пела и Маргарет, стоявшая рядом с Фредериком, который обнимал ее за талию. С раскрасневшимся лицом, она пела тихим голосом, для себя, думая о том, какие это добрые, милые люди, какие дружелюбные, совсем как дети, как тепло принимают они приезжих, которых знать не знают, как славно эти люди поют, встречая Новый год, какими нежными под влиянием музыки становятся их грубые голоса.

– Roslein, Roslein, Roslein rot, Roslein auf der Heide[3], – пели они, и громкий голос старика Лангермана поднимался над общим хором. Маргарет пела вместе с ними. А когда она оглядела поющие лица, то увидела, что во всем зале только один человек не раскрывает рта.

Этот человек – Кристиан Дистль, лыжный инструктор. Высокий, сухощавый, с очень серьезным лицом, короткой стрижкой, загорелой до черноты кожей и светлыми, отливающими золотом глазами; их радужки усеивали желтые точки, какие часто видишь в глазах животных. Маргарет высмотрела его на склонах, где Кристиан учил кататься новичков, и восхищенно провожала взглядом, когда он красивыми, широкими дугами несся вниз. Теперь же он стоял чуть позади поющих, белая рубашка с отложным воротничком еще больше подчеркивала великолепный загар. Дистль держал в руке почти полную кружку и задумчиво наблюдал за певцами.

Маргарет поймала его взгляд. Улыбнулась.

– Пой, – шевельнулись ее губы.

Он улыбнулся в ответ, поднял кружку и вроде бы послушно запел, хотя в звучащем хоре Маргарет не удалось выделить его голоса.

С приближением Нового года вечеринка благодаря крепкому пуншу утратила свою чопорность. В темных углах уже целовались и обжимались парочки, голоса становились все громче. Маргарет все меньше понимала слова песен из-за сленга и двусмысленных выражений, от которых женщины постарше хихикали в кулачок, а мужчины радостно гоготали.

А когда до полуночи оставалось совсем ничего, старик Лангерман взобрался на стул и дал знак аккордеонисту, требуя тишины.

– Как ветеран Западного фронта, воевавший там с тысяча девятьсот пятнадцатого по тысяча девятьсот восемнадцатый год, – заговорил он торжественно, хотя язык его слегка заплетался от выпитого пунша, – четырежды раненный, я хочу, чтобы вы все вместе со мной исполнили дорогую мне песню.

Он махнул рукой аккордеонисту, и в зале зазвучали начальные аккорды «Deutschland, Deutschland uber Alles»[4]. Впервые Маргарет слышала, как эту песню пели в Австрии, но она выучила ее в пятилетнем возрасте, спасибо няне-немке. Слова она помнила и пела вместе со всеми, пьяная, мудрая и настоящая интернационалистка. Фредерик крепче обнял ее и поцеловал в лоб, радуясь тому, что она знает песню, а старик Лангерман, по-прежнему стоявший на стуле, поднял кружку и предложил тост: «За Америку! За молодых женщин Америки!» Маргарет выпила свою кружку до дна и поклонилась.

– От имени всех молодых женщин Америки позвольте сказать, что я вам очень признательна.

Фредерик поцеловал ее в шею, но, прежде чем Маргарет успела решить, как ей на это реагировать, аккордеонист заиграл вновь. Зазвучала какая-то резкая, примитивная, будоражащая мелодия, и все разом запели, гордо и торжествующе. Поначалу Маргарет не поняла, что это за песня. Вроде бы она слышала ее раз или два, хотя не всю, лишь отдельные куплеты. Но сейчас, поскольку языки у всех уже заплетались, ревущие мужские голоса не позволяли разобрать немецкие слова.

Фредерик прижимал ее к себе, и Маргарет чувствовала, как страстность песни заставляет бугриться его мышцы. Она попыталась сосредоточиться на его голосе, а когда ей это удалось, Маргарет узнала песню.

– Die Fahne hoch, die Reihen fest geschlossen, – пел он, надрывая голосовые связки. – S.A. marschiert in ruhig festen Schritt. Kameraden die Rotfront und Reaktion erschossen…[5]

Маргарет слушала, ее лицо каменело. Она закрыла глаза, почувствовала, как подкашиваются ноги. Долбящая по голове музыка оглушала ее. Она попыталась отстраниться от Фредерика, но его рука обвилась вокруг ее талии, словно стальная удавка. Маргарет стояла и слушала, а потом, открыв глаза, посмотрела на лыжного инструктора. Он не пел, но наблюдал за ней, и в его взгляде смешивались тревога и понимание.

Голоса звучали все громче, и к последнему куплету песни Хорста Весселя[6] они гремели, как гром. А потом мужчины вытянулись в струнку, расправив плечи, с горящими глазами, гордые и страшные. Женщины не отставали от них, словно оперные монахини, славящие оперного бога. Только Маргарет и молодой мужчина с золотистыми глазами молчали, когда от завершающей строки Marschienren mit uns in ihrem Geiste mit[7] едва не рухнул потолок.

Маргарет заплакала, молча, бессильно, коря себя за мягкость, не решаясь вырваться из объятий Фредерика, и в этот момент по всему городку в морозном ночном воздухе зазвенели церковные колокола.

Старик Лангерман поднял кружку. Красный как свекла, с катящимися по лысине каплями пота, он сверкал глазами так же, наверное, как в 1915 году, когда только что прибыл на Западный фронт.

– За фюрера! – В голосе Лангермана звучал благоговейный трепет.

– За фюрера! – Кружки взлетели вверх, все жадно выпили.

– С Новым годом! С Новым годом! Господь, благослови этот год!

Патриотические чары рухнули, гости смеялись, хлопали друг друга по плечам, целовались, такие уютные, домашние, мирные.

Фредерик развернул Маргарет лицом к себе и попытался поцеловать, но ей удалось уклониться. Слезы перешли в рыдания, она вырвалась и убежала в свою комнату наверху.

– Американские девушки, – донесся до нее голос Фредерика, потом его смех. – Они думают, что умеют пить!

Слезы высохли. Бессилие осталось. Вкупе с осознанием того, что вела она себя глупо. Маргарет пыталась игнорировать и первое, и второе, пока чистила зубы, расчесывала волосы и промывала холодной водой покрасневшие глаза: незачем Иосифу знать, что накануне вечером она плакала.

Маргарет разделась в чистенькой комнатке с выбеленными стенами и коричневым деревянным распятием над кроватью. Выключила свет, открыла окно и забралась в большую кровать. А комнату заполнили ветер и лунный свет, слетевшие с высоких, запорошенных снегом гор. Пару раз по ее телу пробежала дрожь от холодных простыней, но мгновение спустя она уже согрелась под пуховым одеялом, на мягчайшей перине. Свежевыстиранное белье пахло точь-в-точь как в доме бабушки, белые тюлевые занавески чуть шуршали, касаясь подоконника. Аккордеонист играл внизу что-то грустное, осеннее, о любви и близкой разлуке, звуки музыки едва долетали до ее комнаты. Вскоре Маргарет заснула, и лицо ее во сне было серьезным и умиротворенным, детским и беззащитным.

Такое снилось ей часто. Пальцы, поглаживающие кожу, темное тело, лежащее рядом, чье-то дыхание у щеки, крепкие руки, сжимающие…

И тут Маргарет проснулась.

– Тихо, – произнес мужчина по-немецки. – Я не причиню тебе вреда.

Он пил бренди, невольно подумала Маргарет. От него пахнет бренди.

На какое-то мгновение она замерла, всматриваясь в глаза мужчины, маленькие блестки в глубине черных глазниц. Его опытная рука прошлась по животу, соскользнула ниже, на ногу. Он не разделся, и грубая, жесткая материя царапала кожу. Рывком Маргарет отпрянула к краю кровати и села, но мужчина не уступал ей в скорости и превосходил ее в силе, а потому мгновением позже она вновь лежала на кровати. Его рука накрыла ей рот. Он хохотнул:

– Маленькая зверушка, маленькая шустрая белочка.

Теперь она узнала голос.

– Это же я, – продолжал Фредерик. – Решил заглянуть в гости. Бояться тебе нечего. – Его рука оторвалась ото рта Маргарет. – Ты же не будешь кричать, – со смешком сказал Фредерик, словно ее поведение в немалой степени позабавило его. – Кричать нет смысла. Во-первых, все напились. Во-вторых, я скажу, что ты сама пригласила меня, а потом вдруг передумала. И мне поверят, потому что я девушкам нравлюсь, а ты иностранка, так что…

– Пожалуйста, уходи, – прошептала Маргарет. – Пожалуйста. Я никому не скажу.

Фредерик рассмеялся. Он, конечно, крепко выпил, но не до такой степени, чтобы не соображать, что делает.

– Ты очень красивая девушка. Самая красивая из всех, кто приезжал сюда в этот сезон…

– С чего тебя потянуло ко мне? – Маргарет пыталась отвлечь его разговорами, напрягала мышцы, чтобы тело стало каменным и его рука натыкалась на твердые, острые углы. – Есть же много других, кого только порадует твое внимание.

– Я хочу тебя. – Фредерик поцеловал ее в шею – как он полагал, с обезоруживающей нежностью. – Ты мне очень нравишься.

– Но я-то тебя не хочу, – ответила Маргарет. Какое-то безумие: глубокой ночью, обнаружив в своей постели здоровенного незнакомца, она волновалась из-за того, что ее может подвести знание немецкого, что она может забыть слова, построение предложений, идиомы, и ею овладеют лишь потому, что она не смогла достаточно ясно выразиться. – Я тебя не хочу.

– Приятно, знаешь ли, когда сначала девушка притворяется, будто никаких желаний у нее и нет. Это так женственно, так утонченно. – Она чувствовала, что Фредерик абсолютно уверен в себе и насмехается над ней. – Многие ведут себя именно так.

– Я расскажу твоей матери, – попыталась припугнуть его Маргарет. – Клянусь.

Фредерик опять рассмеялся, всем своим видом показывая, что с этой стороны ему ничего не грозит.

– Расскажешь, значит, матери? А почему, по-твоему, она поселила тебя в комнате с окном над сараем, крыша которого словно предназначена для того, чтобы в эту комнату забраться?

Такое просто невозможно, подумала Маргарет. Эта маленькая, кругленькая, сияющая женщина, которая вешает распятия во всех номерах, поддерживает в отеле идеальную чистоту, трудится от зари до зари, ходит в церковь… Внезапно Маргарет вспомнила, как выглядела фрау Лангерман в этот вечер, в зале, когда вместе с остальными пела ту отвратительную песню: дикий, безумный взгляд, капли пота, проступившая в лице жестокость. К сожалению, это возможно, сделала она неутешительный для себя вывод, – восемнадцатилетнему сосунку такого не выдумать…

– И сколько раз, – спросила она, оттягивая неминуемую развязку, – сколько раз ты забирался сюда?

Фредерик усмехнулся, и Маргарет увидела блеснувшие в темноте зубы. Рука его застыла, и он ответил, раздуваясь от самодовольства:

– Много. Но теперь я стал очень разборчивым. Залезать в окно нелегко, крыша сарая скользкая, можно и сверзиться на землю. Девушка должна быть очень красивой, как ты, чтобы я решился на такой подвиг.

Его рука двинулась дальше, нежная, умелая, настойчивая. Второй он, как в тисках, зажал обе ее руки. Маргарет злило собственное бессилие. Она замотала головой, попыталась сдвинуть ноги, но не смогла. Фредерик крепко держал ее, улыбался, ее слабенькое сопротивление явно доставляло ему удовольствие.

– Ты очень красивая, – шептал Фредерик. – И так хорошо сложена.

– Предупреждаю: я закричу.

– Это будет ужасно. Для тебя, – уточнил Фредерик. – Просто ужасно. Моя мать будет по-всякому обзывать тебя на глазах у других гостей и потребует, чтобы ты немедленно убралась из ее дома. Ты же посмела затащить в свою постель ее маленького сыночка, из-за чего у него могут быть неприятности. К тому же твой кавалер приедет сюда завтра утром, а весь город только и будет говорить о… – В голосе Фредерика звучали уверенность и насмешка. – Нет, кричать я бы не советовал.

Маргарет закрыла глаза и застыла. На мгновение перед ее мысленным взором возникли лица людей, с которыми она встречала Новый год. Теперь она видела в них ухмыляющихся, похотливых заговорщиков, скрывающих свою сущность под личиной деревенского здоровья и чистоты, плетущих паутину, в которую она и угодила, оставшись в их снежной крепости.

Внезапно одним движением Фредерик перекатился на нее. Он уже успел расстегнуть одежду, и его гладкая, теплая грудь прижалась к груди Маргарет. И какой же он был огромный. Ее буквально расплющило. Маргарет чувствовала, как глаза наполняются слезами, но сумела остановить их поток.

Медленно, методично Фредерик раздвигал ей ноги. Зато он отпустил руки, и Маргарет тут же пустила в ход ногти, ощутив, услышав, как они с резким, неприятным скрипом вспарывают кожу. Снова и снова, пока Фредерик не сумел схватить ее за руки, ногти Маргарет впивались в его лицо.

– Сучка! – выдохнул Фредерик, зажав оба ее запястья в своем огромном кулаке. Размахнувшись свободной рукой, он ударил ее по губам. Брызнула кровь. – Паршивая американская сучка!

Он сидел на ней верхом. Маргарет застыла, глядя на него снизу вверх, торжествующая, окровавленная, непокоренная, а луна продолжала заливать комнату серебряным светом.

Фредерик ударил ее вновь, теперь тыльной стороной ладони. От костяшек пальцев исходил отвратительный запах кухни.

– Если ты не уйдешь, – Маргарет чеканила каждое слово, хоть голова у нее шла кругом, а к горлу подкатывала тошнота, – завтра я тебя убью. Мой друг и я убьем тебя завтра. Я тебе обещаю.

Фредерик по-прежнему сидел на ней, сжимая обе ее руки одной своей. Царапины на его лице сочились кровью, длинные светлые волосы падали на глаза, дыхание шумно вырывалось изо рта, взгляд жег огнем. Но мгновение спустя он отвел глаза.

– Ладно. Не нужны мне девушки, которые меня не хотят. Связываться с такими смысла нет. Одна маета, никакого удовольствия.

Он отпустил ее руки. Ребром ладони двинул по скуле, вылез из кровати, зацепив коленом. Сознательно, чтобы причинить боль. Постоял у окна, поправляя одежду, зализывая разодранную ногтем губу. Спокойный свет луны превратил Фредерика в маленького обиженного мальчика, которого лишили сладкого.

Наконец он застегнул последнюю пуговицу и широкими шагами пересек комнату.

– Я уйду через дверь. Имею право.

Маргарет молчала, уставившись в потолок.

Фредерик остановился у двери. Ну не мог он уйти побежденным, ему ужасно хотелось хоть чем-то поддеть Маргарет. Она буквально ощущала, как ворочаются медлительные мозги в его крестьянской голове.

– Хрен с тобой, возвращайся к своим жидам в Вену!

Фредерик распахнул дверь и ушел, не закрыв ее за собой. Маргарет встала и тихонько затворила дверь. С лестницы доносились тяжелые шаги, гулким эхом отдававшиеся от старых деревянных стен спящего дома.

Ветер стих, комнату заполнял морозный воздух. Маргарет начала бить дрожь. Она подошла к окну и закрыла его. Луна скатилась к самому горизонту, ночь готовилась уступить место дню, силуэты мертвых гор темнели на фоне сереющего неба.

Маргарет посмотрела на кровать. Простыня порвана, на подушке капли крови, темные и таинственные, мятые, сбитые покрывала. Дрожа, она оделась. Болело все тело, особенно тоненькие косточки запястий. Маргарет натянула на себя все свитера, две пары шерстяных носков, сверху надела пальто, но никак не могла согреться и продолжала дрожать. Так и не уняв дрожь, она села в маленькое кресло-качалку у окна и уставилась на горы, наблюдая, как они выплывают из ночи, как на их уже побелевшие вершины нисходит первый зеленый свет зари.

Зеленое уступило место розовому. Свет распространялся все ниже, наконец заблестел снег на склонах, сигнализируя о наступлении утра. Маргарет поднялась и покинула комнату, не взглянув на кровать. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, прошла через дом, в углах которого еще царствовала ночь, а на первом этаже в воздухе висели запахи вчерашнего торжества, открыла тяжелую дверь и ступила в еще сонный, белоснежный и индиговый новый год.

Она бесцельно бродила по пустынным улицам, меж сугробов, обрамляющих тротуары, чувствуя, как холодит легкие разреженный утренний воздух. Открылась дверь, на пороге появилась кругленькая маленькая женщина в фартуке, с совком в руке, розовощекая, улыбающаяся.

– Доброе утро, фрейлейн, – поздоровалась она. – Прекрасное утро, не так ли?

Маргарет бросила на нее взгляд и торопливо прошла мимо. Женщина посмотрела ей вслед. Недоумение на ее лице сменилось злобой, и она с треском захлопнула дверь.

С улицы Маргарет свернула на дорогу к горным склонам, поблескивающим в ожидании гостей. Шла она ровным шагом, глядя себе под ноги, поднимаясь все выше и выше. Сойдя с дороги, по утоптанному снегу направилась к лыжной хижине, словно сошедшей со страниц книги сказок, сложенной из громадных стволов, с высокой крышей, накрытой снеговой шапкой.

Перед хижиной стояла скамейка, и Маргарет плюхнулась на нее, внезапно почувствовав, что силы иссякли и больше ей не сделать ни шагу. Она смотрела на горный склон, сначала пологий, а потом все круче забирающий к вершине, которая пыталась пронзить синее небо черными остриями скал.

«Я не буду об этом думать, – сказала себе Маргарет. – Не буду». И она тупо смотрела на горный склон, стараясь прочертить на нем оптимальную траекторию спуска. «Я не буду думать об этом. – Языком она слизнула запекшуюся кровь с разбитой губы. – Потом, возможно, я подумаю об этом, потом, когда успокоюсь, когда пройдет шок… Самый опасный участок внизу справа, на глубоком снегу у самого обрыва, потому что выскакиваешь туда на большой скорости из-за холмика. Надо описать широкий полукруг, чтобы избежать торчащих камней… и, если вдруг отвлечешься, можно потерять ориентацию, запаниковать…»

– Доброе утро, фрейлейн Фриментл, – раздался мужской голос у нее за спиной.

Маргарет резко обернулась. Сзади стоял лыжный инструктор, худощавый, дочерна загорелый молодой человек, которому она улыбалась и которого попросила петь под аккордеон. Повинуясь импульсу, Маргарет встала и двинулась прочь.

Дистль шагнул следом.

– Что-то случилось?

Низкий, вежливый, участливый голос. Она вспомнила, что прошлым вечером, среди орущей толпы, когда Фредерик обнимал ее за талию, только лыжный инструктор не раскрывал рта. Она вспомнила, как он смотрел на нее, когда она заплакала, сочувственно, застенчиво, пытаясь показать, что она не одинока.

Маргарет повернулась к нему.

– Извините. – Ей даже удалось изобразить улыбку. – Я глубоко задумалась, и, должно быть, вы меня напугали.

– Вы уверены, что все в порядке? – Он стоял без шапки, такой молоденький, еще более застенчивый, чем на вчерашней вечеринке.

– Да, – кивнула Маргарет. – Я просто сидела и любовалась горами.

– Может, вы хотите остаться одна? – Он даже отступил на шаг.

– Нет, – торопливо ответила Маргарет и села на скамейку. – Пожалуй, нет. – Она внезапно осознала, что должна выговориться, рассказать о том, что произошло, понять, что же все это означает. Иосиф на роль исповедника не подходил, а вот лыжный инструктор внушал доверие. Он и внешне чем-то напоминал Иосифа. Темноволосый, умный, степенный. – Пожалуйста, останьтесь.

Дистль стоял, чуть раздвинув ноги, с расстегнутым воротником, голыми руками, словно его не брали ни ветер, ни мороз. Такой красивый в подогнанном по фигуре лыжном костюме. Загорелый, с пятнами здорового румянца на щеках.

Он вытащил из кармана пачку сигарет, предложил Маргарет. Она взяла сигарету, и Дистль дал ей прикурить; его сложенные ковшиком ладони надежно закрыли горящую спичку от ветра. А загорелое лицо лыжного инструктора в этот момент оказалось совсем близко от лица Маргарет.

– Благодарю вас.

Он кивнул, закурил сам, сел рядом. Так они и сидели, привалившись к спинке скамьи, чуть откинув головы назад, щурясь от блеска залитого солнцем снега. Сигаретный дым струйками поднимался к небу. Сигарета показалась Маргарет очень уж крепкой, обычно она не курила на пустой желудок.

– Как красиво! – вырвалось у нее.

– Вы о чем?

– О горах.

Он пожал плечами.

– Это враг.

– Что?

– Враг, – повторил Дистль.

Маргарет повернулась к нему. Его глаза превратились в щелочки, губы были плотно сжаты. Она перевела взгляд на горы.

– Чем они вам так досадили?

– Это тюрьма. – Он положил ногу на ногу. Маргарет отметила, какие у него добротные горнолыжные ботинки. – Моя тюрьма.

– Что вы такое говорите? – удивленно воскликнула Маргарет.

– Разве вы не понимаете, что здесь мужчине не место? Провести всю жизнь в этих горах – идиотизм, иначе и не скажешь. – Он горько улыбнулся. – Мир рушится, человечество борется за выживание, а я трачу все свое время на то, чтобы научить толстых девочек спуститься на лыжах с холма и при этом не зарыться носом в снег.

Удивительная все-таки страна, помимо своей воли подумала Маргарет. Даже спортсменам небезразличны Welts-chmerz[8].

– Если вы чувствуете в себе такую силу, почему бы вам не помочь человечеству?

Дистль рассмеялся, но очень уж безрадостно.

– Я пытался. Семь месяцев провел в Вене. Не мог больше выносить здешнюю жизнь и уехал в Вену. Собирался найти нужную, полезную работу, даже если она будет выжимать из меня все соки. Примите совет: не пытайтесь сейчас искать в Вене нужную, полезную работу. В конце концов работу я нашел. Меня взяли в ресторан. Убирать за туристами грязную посуду. Я вернулся домой. Здесь по крайней мере платят приличные деньги. В этом вся Австрия. За ерунду тебе платят на полную катушку. – Он покачал головой. – Извините меня.

– За что?

– За болтовню. За жалобы. Мне стыдно за себя. – Он отбросил сигарету, сунул руки в карманы, чуть ссутулился. – Не знаю, что это на меня нашло. Может, все потому, что еще раннее утро и на горе, кроме нас двоих, никого нет. Не знаю. Почему-то… мне кажется, что вы можете меня понять. Посочувствовать мне. А местные… – Он пожал плечами. – Волы. Есть, спать, зарабатывать деньги. Вчера вечером я хотел с вами поговорить…

– Жаль, что не поговорили, – вырвалось у Маргарет. Сидя рядом с ним, слушая его мелодичный голос, четко произносимые немецкие слова, она заметно успокоилась, ужасы ночи начали потихоньку забываться.

– Вы так внезапно ушли. Расплакались.

– Я вела себя глупо, – промямлила она. – Слезы – знак того, что я еще не стала взрослой.

– Взрослые тоже плачут. Сильно и часто. – Ему хотелось, Маргарет это почувствовала, дать ей понять, что и он время от времени плачет. – Сколько вам лет? – неожиданно спросил Дистль.

– Двадцать один.

Он кивнул, словно она сообщила ему очень важные сведения, которые следовало учесть на будущее.

– И что вы делаете в Австрии?

– Даже не знаю… – Маргарет замялась. – Мой отец умер и оставил мне немного денег. Не то чтобы целое состояние, но достаточно крупную сумму. И я решила повидать свет, прежде чем выйти замуж…

– Почему вы выбрали Австрию?

– Не знаю. В Нью-Йорке я училась на художника-декоратора. Кто-то из побывавших в Вене сказал, что там прекрасная школа, вот я и решила поехать туда. В конце концов, Вена – далеко не худший выбор. И она уж точно отличается от Америки. А это для меня было основным критерием.

– Так вы учитесь в Вене?

– Да.

– Вам нравится?

– Нет. – Она рассмеялась. – Школы везде одинаковые. Они идут на пользу кому угодно, но только не тебе.

– Однако, – тут он повернулся, пристально посмотрел на Маргарет, – вам здесь нравится?

– Да. Я влюбилась в Вену. И в Австрию.

– Вчера вечером вы не были в восторге от Австрии, – сухо заметил Дистль.

– Не была, – признала Маргарет, но тут же добавила: – Дело не в Австрии, а в этих людях. Они меня разочаровали.

– Песня, – кивнул он. – Песня Хорста Весселя.

После короткой заминки Маргарет произнесла:

– Да. Я такого не ожидала. Чтобы здесь, в этом тихом уголке, вдали от…

– Мы не вдали. Отнюдь. Вы еврейка?

– Нет, – ответила Маргарет и подумала: это сейчас главный вопрос – вопрос, разрывающий Европу надвое.

– Разумеется, нет. Я знал, что нет. – Дистль задумчиво пожевал нижнюю губу и оглядел склон, словно что-то там искал. – Ваш друг – еврей?

– Кто?

– Господин, который приезжает сегодня утром.

– С чего вы это взяли?

– Я только спросил.

Последовала короткая пауза. Интересный он все-таки человек, подумала Маргарет. Смелый и застенчивый, сухой и суровый, но при этом деликатный и понимающий.

– Полагаю, он еврей. – Ни осуждения, ни злобы в ровном, вежливом голосе.

– Ну… – Маргарет запнулась, подбирая слова. – Если рассуждать по-вашему, получается, что да. Он католик, но мать у него еврейка, так что…

– Как он выглядит?

– Он врач, – говорила Маргарет медленно. – Естественно, старше меня. Очень красивый. Чем-то похож на вас. Очень остроумный, душа компании. Но может быть и серьезным, дрался с солдатами у дома Карла Маркса[9]. Уходил одним из последних… – Она замолчала. – Считайте, что я ничего этого не говорила. Нелепо рассказывать такие истории. Это чревато большими неприятностями.

– Да, – кивнул лыжный инструктор. – Больше мне ничего не рассказывайте. Однако он, похоже, хороший человек. Вы собираетесь за него замуж?

Маргарет пожала плечами:

– Мы говорили об этом. Но… Еще ничего не решено. Поживем – увидим.

– Вы собираетесь рассказать ему о прошедшей ночи?

– Да.

– И о том, как вам разбили губу?

Рука Маргарет непроизвольно взлетела к синяку. Она покосилась на лыжного инструктора. Тот разглядывал горы.

– Фредерик заглянул к вам этой ночью, не так ли?

– Да, – прошептала Маргарет. – Вы знаете о Фредерике?

– Все знают о Фредерике, – отрезал лыжный инструктор. – Вы не первая, кто выходит из той комнаты с синяками.

– Так почему никто не поставит на этом точку?

Дистль невесело рассмеялся:

– Красивый, горячий парень. По всеобщему разумению, большинству девушек его ночные визиты по душе, даже тем, кто поначалу кочевряжится. Маленький такой штришок, присущий только отелю фрау Лангерман. Деревенская достопримечательность. Лыжникам – все самое лучшее. Фуникулер, пять подъемников, пятиметровый слой снега и даже изнасилование. Как бы изнасилование, в разумных пределах. Полагаю, он не усердствует. Если дама очень уж возражает, Фредерик дает задний ход. С вами он дал задний ход, не так ли?

– Да, – кивнула Маргарет.

– У вас выдалась ужасная ночь. Новый год с веселыми забавами и песнями старой доброй Австрии.

– К сожалению, тут полная гармония. Одно к одному.

– Вы о чем?

– Песня Хорста Весселя, нацисты, врывающиеся в комнаты к женщинам и поднимающие на них руку…

– Ерунда! – громко, со злобой оборвал ее Дистль. – Не надо так говорить.

– А что такого я сказала? – Резкая перемена в поведении лыжного инструктора удивила Маргарет. Ее вновь охватил безотчетный страх.

– Фредерик залез в вашу комнату не потому, что он нацист. – Теперь лыжный инструктор вновь говорил ровно, спокойно, терпеливо, как и положено учителю, объясняющему что-то не слишком сметливой ученице. – Фредерик полез к вам, потому что он свинья. А то обстоятельство, что он еще и нацист, – чистая случайность. Более того, хорошим нацистом ему не быть.

– А как насчет вас? – Маргарет замерла, уставившись на свои ноги.

– Естественно, – ответил Дистль. – Естественно, я нацист. И нечего изумляться. Просто вы начитались ваших идиотских американских газет. Мы едим детей, мы сжигаем церкви, мы гоняем голых монашек по улицам и помадой и человеческой кровью рисуем на их спинах непристойные картинки, мы на специальных фермах выводим особую породу людей и так далее, и так далее… Вроде бы ваши журналисты – серьезные люди, а пишут такую чушь.

Он замолчал. Маргарет хотела уйти, но на нее накатила такая слабость, что она не решалась встать, боясь, что ноги не удержат ее и она тут же упадет. Глаза жгло огнем, словно в них попал песок. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как смотреть на засыпанные снегом склоны.

И эти великолепные, мирные склоны, залитые лучами восходящего солнца, – тоже ложь, думала она.

– Я бы хотел, чтобы вы поняли… – В голосе лыжного инструктора слышались печаль и мольба. – Америке так легко презирать всех и вся. Вы очень богаты и можете позволить себе многие излишества, недоступные остальным. Терпимость, которую вы называете демократией, моральные принципы. Здесь, в Австрии, нам не до моральных принципов. – Он замолчал, словно ожидая возражений, но Маргарет не произнесла ни слова, и Дистль продолжил, понизив голос, отчего Маргарет с трудом разбирала слова. Они словно растворялись в пронизанном солнечными лучами воздухе. – Конечно, у вас уже сложилось определенное мнение. Иначе и быть не могло. Ваш молодой человек – еврей, и вы боитесь за него. Вот вы за деревьями и не увидели леса. Не увидели леса… – повторил он, словно ему нравилось, как звучат эти слова, словно они служили еще одним доказательством его правоты. – А лес – это Австрия. Немецкий народ. Нелепо притворяться, что мы не немцы. Это американцы, живущие в пяти тысячах миль отсюда, могут говорить, что немцы и мы – две большие разницы. Мы такого сказать не можем. Потому что в этом случае мы становимся нацией нищих. Семью миллионами людей, которым некуда идти, у которых нет будущего, которые живут по чьей-то милости, прислуживая иностранным туристам и выклянчивая чаевые. Американцы не способны этого осознать. Но люди не могут постоянно жить в унижении. Они обязательно поднимутся с колен, чтобы вернуть уважение к себе. У Австрии есть для этого только один путь – стать нацистской и войти в состав Великой Германии. – Голос его вновь набрал силу, зазвучал громче, увереннее.

– Это не единственный путь, – против воли заспорила с ним Маргарет. Но он казался таким рассудительным, приятным в общении, не чуждым логике. – Есть и другие пути, которые позволяют обойтись без лжи, убийств, мошенничества.

– Милая моя, – инструктор печально вздохнул, – проживите в Европе десять лет, а потом приходите, чтобы повторить эти слова. Если вы по-прежнему будете в них верить. А я скажу вам следующее. До прошлого года я был коммунистом. Пролетарии всех стран, соединяйтесь, мир для всех, каждому по потребностям, победа разума, равенство, братство и так далее, и так далее. – Он горько рассмеялся. – Ерунда! Я ничего не знаю об Америке, но насчет Европы у меня полная ясность. По уму в Европе ничего не делалось. Братство… дешевая шутка, разменная монета для политиков средней руки в промежутках между войнами. И у меня есть ощущение, что Америка недалеко ушла от Европы. Вы вот говорите – ложь, убийства, мошенничество. Возможно. Но в Европе это необходимые элементы. Лишь благодаря им она и живет. Думаете, мне это нравится? Но таковы реалии жизни, и только круглый идиот может это отрицать. Потом, когда будет наведен порядок, мы сможем отказаться и от лжи, и от убийств. Когда у людей будет еда, когда они будут работать, когда они будут знать, что завтра их деньги будут стоить столько же, сколько сегодня, а не подешевеют в десять раз, когда государство будет представлять их, а не кого-то еще, когда правительство не будет плясать под чью-то дудку… тогда они перестанут чувствовать себя побежденными. Из слабости не вырастет ничего путного. Только стыд и голод. И все. А вот силой можно добиться всего. Что же касается евреев… – Он пожал плечами. – К сожалению, так получилось. Кто-то решил, что это единственный способ прийти к власти. Не могу сказать, что мне это нравится. Я прекрасно понимаю, нелепо возлагать вину на весь народ. Я знаю, что есть евреи, ничем не отличающиеся от Фредерика, и есть евреи, такие же, как я. Но если навести порядок в Европе возможно, лишь избавившись от евреев, мы должны это сделать. Маленькая несправедливость ради всеобщего блага. Это единственное, чему коммунисты научили Европу, – цель оправдывает средства. Это трудный урок, но, думаю, со временем его усвоят и американцы.

– Это ужасно, – сказала Маргарет.

– Дорогая моя. – Дистль повернулся к ней, взял за руки, заговорил с жаром; чувствовалось, что слова идут от самого сердца, лицо его разом ожило, раскраснелось. – Это же общие рассуждения, поэтому у вас и могло создаться такое впечатление. Пожалуйста, простите меня. Я обещаю, до этого никогда не дойдет. Можете так и сказать своему другу. Год или два ему придется терпеть некоторые неудобства. Вероятно, оставить свою работу. Возможно, отдать свой дом. Но как только все образуется, как только мы достигнем желаемого, все вернется на круги своя. Евреи – средство, а не цель. Когда мы установим в Европе порядок, ваш приятель вновь займет свое место. Даю в этом абсолютную гарантию. И не верьте американским газетам. В прошлом году я побывал в Германии и могу вам сказать, что на улицах Берлина все обстоит гораздо лучше, чем в головах журналистов.

– Я их ненавижу, – ответила Маргарет. – Я их всех ненавижу.

Лыжный инструктор заглянул ей в глаза, снова пожал плечами, признавая свое поражение, и отвернулся от Маргарет, уставился на белый склон.

– Жаль. Мне показалось, что вы такая здравомыслящая, такая интеллигентная. Я думал, судьба свела меня с американкой, которая, вернувшись домой, сможет сказать о нас доброе слово, которая поймет… – Дистль встал. – Наверное, я требовал от вас слишком многого. – Он посмотрел на Маргарет и мило улыбнулся, улыбка так шла к его лицу. – Позвольте дать вам совет. Возвращайтесь в Америку. Боюсь, в Европе вам счастья не видать. – Он взбил снег носком ботинка. – Подморозило. Если вы и ваш друг захотите покататься на лыжах, я готов спуститься с вами по западному склону. Сегодня там лучшее скольжение, но без инструктора спускаться по нему не стоит.

– Благодарю вас. – Маргарет тоже поднялась. – Не думаю, что мы здесь останемся.

– Он приезжает на утреннем поезде?

– Да.

– Тогда вам придется задержаться до трех часов дня. Других поездов нет. – Дистль всмотрелся в нее из-под выгоревших по краям густых бровей. – Так вы не желаете провести здесь все каникулы?

– Нет.

– Причина – прошлая ночь?

– Да.

– Я понимаю. – Он достал из кармана листок бумаги, карандаш и что-то написал. – Возьмите. Это адрес, которым вы можете воспользоваться. Местечко в двадцати километрах отсюда. Трехчасовой поезд там останавливается. Очаровательная гостиница, отличный склон, прекрасные люди. Далекие от политики. – Он улыбнулся. – Не такие ужасные, как мы. И никаких фредериков. Вас примут с распростертыми объятиями. И вашего друга тоже.

Маргарет взяла листок, положила его в карман.

– Спасибо. – Она не могла не подумать, что Дистль, несмотря ни на что, достойный и хороший человек. – Скорее всего мы поедем туда.

– Отлично. Приятного вам отдыха. А потом… – Он улыбнулся, протянул ей руку. – А потом возвращайтесь в Америку.

Маргарет пожала ему руку, повернулась и зашагала вниз, к городку. У подножия холма она посмотрела на склон. У лыжного инструктора уже начался первый урок. Присев, он со смехом поднимал семилетнюю девочку в красной шерстяной шапочке, которая упала в снег, не проехав и пяти метров.

Сошедший с поезда Иосиф был весел и энергичен. Он поцеловал Маргарет, протянул ей коробку пирожных, которую привез из Вены, и новую светло-синюю лыжную шапочку. Эта шапочка так ему понравилась, что он не смог пройти мимо магазина. Иосиф вновь поцеловал Маргарет и затараторил:

– С Новым годом, дорогая. Господи, сколько же у тебя веснушек! Я люблю тебя, люблю. Ты самая прекрасная американка на свете. Я умираю от голода. Где завтрак? – Потом он оглядел окрестные горы и с гордостью, по-хозяйски изрек: – Ты только посмотри! Посмотри! И не говори мне, что в Америке можно найти такую красотищу!

Но когда Маргарет начала плакать, потому что ничего не могла с собой поделать, он сразу стал серьезным, обнял ее, губами осушил слезы, а потом спросил:

– Что? Что случилось, дорогая?

Они стояли за углом маленького железнодорожного вокзала, скрытые от большинства людей на платформе, и Маргарет, всхлипывая, рассказала Иосифу практически обо всем. Лишь ночной визит Фредерика остался за кадром, но она упомянула и про песни, и про нацистские тосты и заявила, что не желает оставаться здесь даже на день. Иосиф поцеловал ее в лоб, погладил по щеке. Его скулы и подбородок внезапно заострились, а темные глаза глубже ушли в глазницы.

– И здесь, значит, тоже. На улице, в доме, в городе, в деревне… – Он покачал головой. – Маргарет, крошка, я думаю, тебе надо уезжать из Европы. Возвращайся домой. В Америку.

– Нет! – вырвалось у нее, и она продолжила без малейшей запинки: – Я хочу остаться здесь. Я хочу выйти за тебя замуж и остаться здесь.

Иосиф вновь покачал головой. На его коротко стриженых, уже тронутых сединой волосах поблескивали капельки воды, в которые превратились упавшие с неба снежинки.

– Мне необходимо побывать в Америке. Я должен увидеть страну, в которой рождаются такие женщины, как ты.

– Я сказала, что хочу выйти за тебя замуж. – Маргарет схватила его за руки.

– В другой раз, сладенькая, – нежно ответил Иосиф. – Мы обсудим это в другой раз.

Но больше о женитьбе они не говорили.

Они вернулись к Лангерманам, плотно позавтракали, сидя у большого окна, за которым раскинулись Альпы. Съели яичницу с ветчиной, картофель, булочки, запили кофе по-венски с целой горой взбитых сливок. Обслуживал их Фредерик. Вел он себя скромно, был предельно вежлив. Пододвинул стул Маргарет, когда она садилась, наполнял чашку Иосифа, когда та пустела.

После завтрака Маргарет собрала вещи и сказала фрау Лангерман, что она и ее друг уезжают. Фрау Лангерман всплеснула руками, воскликнула: «Какая жалость!» – и подала счет.

Среди прочего в счете значились девять шиллингов.

– Я не понимаю, что это, – указала на эту строчку Маргарет. Она стояла у полированного дубового стола в холле. Фрау Лангерман, близоруко щурясь, перегнулась через стол, всмотрелась в листок бумаги.

– А-а. – Она подняла голову и бесстрастно уставилась на Маргарет. – Это за порванные простыни, Liebchen[10].

Маргарет заплатила. Фредерик помог ей вынести чемоданы. Поклонился, когда она усаживалась в такси, и сказал: «Надеюсь, вам у нас понравилось».

На станции Маргарет и Иосиф сдали чемоданы в камеру хранения и погуляли по улицам, разглядывая витрины магазинов, пока не подошло время отъезда.

Когда поезд тронулся, Маргарет показалось, что она увидела темноволосого красавца Дистля, который стоял на платформе. Она помахала ему рукой, но ответа не дождалась. Однако Маргарет решила, что это все же был лыжный инструктор. Он мог прийти на станцию для того, чтобы посмотреть, с кем она уезжает.

Дистль порекомендовал им маленькую, уютную гостиницу. Их встретили милые, очаровательные люди. Маргарет и Иосиф провели в гостинице три ночи, и в течение двух из них шел снег, так что утром склон встречал их девственной белизной. Иосиф просто светился от счастья. Маргарет крепко спала в его объятиях на огромной перине, предназначенной для молодоженов. Они не говорили ни о чем серьезном, не заикались о перспективах создать семью. Каждый день с утра и до вечера с синего неба светило яркое солнце, а чистейший воздух пьянил, как крепкое вино. По вечерам у камина Иосиф пел для других гостей песни Шуберта. Голос у него был сильный и очень мелодичный. В доме всегда пахло корицей. Маргарет и Иосиф загорели до черноты, но веснушек на переносице Маргарет только прибавилось. На четвертый день, когда по крутой улочке они спускались к станции, Маргарет чуть не заплакала, потому что пришла пора возвращаться в Вену. Каникулы закончились.

Глава 2

И в Нью-Йорке новый, 1938 год встречали с распростертыми объятиями. По мокрым улицам бампер к бамперу катили такси, надрываясь, ревели клаксоны, словно это были не автомобили, а вновь выведенная порода стеклянно-жестяных животных, которых загнали в клетку из темного камня и бетона. В центре города, выхваченные из темноты отблесками рекламных щитов, словно заключенные, попавшие под луч фонаря надзирателя в момент побега, сотни тысяч людей, спрессованных в толпу, медленно, безо всякой цели брели по тротуарам, держа путь кто к Нижнему, кто к Верхнему Манхэттену. Бегущая строка нервно огибала Таймс-билдинг, извещая зевак о том, что ураган на Среднем Западе унес семь жизней, а Мадрид в новогоднюю ночь двенадцать раз подвергался артиллерийскому обстрелу. Для удобства читателей «Таймс» ночь в Мадриде наступала на несколько часов раньше, чем в Нью-Йорке.

Полицейские, для которых Новый год означал лишь увеличение числа грабежей, изнасилований и дорожных происшествий, пытались изобразить веселье, стоя на перекрестках, но глаза их, когда им приходилось останавливать транспорт, чтобы пропустить праздношатающихся, оставались холодными и циничными.

Люди, напоминавшие неудержимый поток лавы, месили ногами грязь, забрасывали друг друга конфетти, выдыхали миллионы микробов, дули в рожки, чтобы показать всему миру, какие они счастливые и бесстрашные, громкими криками приветствовали Новый год, но веселья их хватало только на одну ночь. Они приехали в Америку из английских туманов, с зеленых ирландских пастбищ, с песчаных холмов Сирии и Ирака, из гетто России и Польши, над которыми нависала тень погромов, с виноградников Италии, с богатого сельдью побережья Норвегии, со всех островов, городов, континентов, которые только значились на карте Земли. Эти люди приезжали на Манхэттен из Бруклина и Бронкса, из восточного Сент-Луиса и Тексарканы, из городков с такими названиями, как Бимиджи, Джеффри и Спирит. Выглядели они так, словно не бывали на солнце и никогда не высыпались, словно одежду, в которой они ходили, покупали для себя совсем другие люди, словно их бросили в холодную асфальтовую клетку и они были чужими на этом празднике жизни, словно в глубине души знали, что зима продлится до скончания веков и, несмотря на рожки, смех и ритуальный променад, 1938 год будет хуже, чем предыдущий.

Карманники, проститутки, шулеры, сутенеры, мошенники, таксисты, бармены и владельцы отелей зарабатывали в эту ночь приличные деньги, как и театральные продюсеры, оптовые торговцы шампанским, нищие и швейцары ночных клубов. Тут и там слышался звон бьющегося стекла: бутылки из-под виски вылетали из окон номеров отелей в узкие проулки, обеспечивающие доступ света и воздуха и вид на стену противоположного дома тем, кто решил снять двухдолларовый номер (в новогоднюю ночь, ночь радостного прощания с годом старым, такой номер стоил уже пять баксов). Из приоткрытых окон, желтых, ярко освещенных, доносился мелодичный смех женщин, какой можно услышать только за полночь, это визитная карточка субботнего или праздничного вечера.

Позже, когда до первого январского утра останется совсем ничего, толпа, разделившись на маленькие ручейки, хлынет в затхлый воздух подземки, и люди, рассевшись по грохочущим вагонам, обдавая друг друга запахом гардений, чеснока, лука, пота, сапожного крема и дешевых духов, разъедутся по своим домам. Но пока все они фланировали по сверкающим неоном улицам, дули в рожки, размахивали трещотками, свистели – короче, праздновали без устали и без остановки, потому что, даже если не находилось более веских причин, приход нового года означал, что они по крайней мере пережили год прошедший и на своих ногах вступали в следующий за ним.

Майкл Уайтэкр пробирался сквозь толпу. Он чувствовал, как механическая лицемерная улыбка появлялась у него на губах всякий раз, когда кто-то задевал его плечом или он натыкался на кого-то. Майкл опаздывал, ему не удалось поймать такси, он не смог избежать выпивки в одной из гримерных. От спиртного, проглоченного натощак, у него гудела голова и жгло в желудке.

Театр напоминал сумасшедший дом. Шумящих, занятых собой зрителей не интересовало происходящее на сцене. На роль бабушки пришлось ставить дублершу, потому что Патриция Ферри слишком много выпила и едва ворочала языком, и весь вечер Майкл выскакивал из штанов, чтобы удержать ситуацию под контролем. Он был менеджером сцены в постановке пьесы «Последняя весна». В спектакле были заняты тридцать семь актеров, в том числе трое детей, которые постоянно простужались, а на смену декораций (менялись они по ходу спектакля пять раз) отводилось ровно двадцать секунд. И когда спектакль закончился, у Майкла осталось только одно желание – пойти домой и лечь спать. Но его ждала эта чертова вечеринка на Шестьдесят седьмой улице, куда пошла Лаура. К тому же никому не положено ложиться спать в новогоднюю ночь.

Наконец Майкл продрался сквозь самую плотную толпу и быстрым шагом направился к Пятой авеню. Дойдя до угла, он повернул на север. Народу на Пятой авеню было меньше, и порывы ветра приносили из парка свежий воздух. Небо потемнело настолько, что Майкл мог разглядеть звезды, пусть бледные и маленькие и только в узком коридоре непосредственно над улицей.

«Я должен купить домик в деревне, – подумал он, – недорогой домик неподалеку от города за шесть или семь тысяч (банк скорее всего даст ссуду), домик, где можно провести несколько дней, где царят тишина и покой, где ночью на небе видны звезды, где можно лечь спать в восемь часов, если вдруг возникает такое желание. Я должен это сделать, – решил он, – не строить планы, а взять и купить».

В тускло освещенной витрине он поймал свое отражение, нечеткое, расплывчатое, но, как обычно, ему не понравилось то, что он увидел. Автоматически Майкл распрямил плечи. «Мне нельзя сутулиться, – напомнил он себе, – и я должен сбросить пятнадцать фунтов. Я выгляжу как толстый бакалейщик».

Рядом остановилось такси, но Майкл лишь отмахнулся. Занятия физкультурой, думал он, и как минимум месяц ни капли спиртного. Это основное условие. Не пить. Ни пива, ни мартини, ни всего остального. Опять же не придется просыпаться по утрам с больной головой. После выпивки до полудня ты никакой, потом подходит время ланча, и у тебя в руке вновь стакан. А тут начало нового года, прекрасный момент для того, чтобы круто все поменять. Возможность проверить, есть ли у тебя характер. Сегодня и надо начать. На вечеринке. Ненавязчиво. Просто не пить. И в домике в деревне не будет бара.

Настроение у Майкла сразу улучшилось. Он принял решение, окончательное и бесповоротное. А потому не стоило обращать внимание на такие мелочи, как жавшие в шагу брюки. Мимо роскошных витрин Майкл Уайтэкр спешил к Шестьдесят седьмой улице.

В переполненную комнату он вошел в начале первого. Люди пели и обнимались, а та девушка, которая отключалась на всех вечеринках, уже лежала в углу. Уайтэкр увидел, как его жена целует низенького человечка, внешность которого однозначно указывала на то, что он из Голливуда. Кто-то сунул в руку Майкла стакан, высокая девушка вывалила полтарелки картофельного салата ему на плечо и сказала: «Прекрасный салат», – а потом долго оттирала лацкан длинными, тонкими пальцами. Ногти, по полтора дюйма каждый, она красила в ярко-розовый цвет. Подошла Кэтрин. Грудь, выпирающая над декольте, напоминала наполненные ветром паруса фрегата.

– Майк, дорогой! – Она поцеловала его за ухом. – Что ты сегодня делаешь?

– Моя жена вчера приехала из Калифорнии, – ответил Майкл.

– Жаль, – вздохнула Кэтрин. – С Новым годом тебя.

Она поплыла дальше. Ее грудь заворожила трех студентов Гарвардского университета, которые приходились родственниками хозяйке дома и приехали в Нью-Йорк на каникулы.

Майкл поднес стакан ко рту и сделал большой глоток. Вроде бы виски с лимонным соком и содовой. Здоровый образ жизни можно начать и завтра, подумал он. В конце концов, он уже пропустил три стаканчика, так что ночь все равно потеряна.

Майкл подождал, пока его жена закончит целоваться с лысым недомерком с длинными казацкими усами, потом пересек комнату и остановился у Лауры за спиной. Она держала недомерка за руку.

– Только никому не говори, Гарри, но сценарий – дерьмо.

– Ты меня знаешь, Лаура, – ответил лысый недомерок. – Разве я из болтунов?

– С Новым годом, дорогая. – Майкл поцеловал жену в щеку.

Лаура обернулась, не выпуская из своей руки руку лысого недомерка. Ее лицо осветила улыбка, такая теплая, нежная и, несмотря на толпу, шум и всеобщее веселье, предназначенная только ему. Конечно же, у него растаяло сердце. Свободной рукой Лаура притянула Майкла к себе, чтобы поцеловать. А когда их лица сблизились, она, прежде чем поцеловать его, на мгновение застыла и втянула носом воздух. Его это, естественно, задело. И во время поцелуя он уже дулся. Впрочем, подумал он, Лаура это делает всегда. И в Новый год, и в любой другой день.

– Перед тем как уйти из театра, я подушился. – Майкл отпрянул от жены и выпрямился. – Вылил на себя два флакона «Шанель № 5».

Он увидел, как ресницы Лауры чуть дрогнули от обиды.

– Я не хочу, чтобы ты злился на меня в 1938 году. Почему ты так припозднился?

– Пришлось выпить пару стаканчиков.

– С кем? – Когда Лаура допрашивала Майкла, ее искреннее, открытое лицо очень портил подозрительный взгляд.

– С несколькими актерами.

– И только? – Голос звучал игриво – именно таким тоном жене в присутствии посторонних положено узнавать некоторые подробности поведения мужа в те часы, что они провели порознь.

– Нет. Как-то вылетело из головы. Нас развлекали шесть полинезийских девушек, но я бросил их ради тебя.

– Какой ты у меня юморист! – Лаура повернулась к лысому недомерку: – Он юморист, не так ли?

– Эти проблемы лучше решать наедине, по-домашнему, – ответил тот. – Поэтому разрешите откланяться. Третий лишний. – Он помахал рукой Уайтэкру. – С Новым годом, Лаура, удачи тебе. – И недомерок растворился в толпе.

– У меня отличная идея. – Лаура пристально смотрела на мужа. – Давай в эту ночь не злиться на жен.

Допив содержимое стакана, Майкл поставил его на столик.

– Кто этот усатый?

– Ты про Гарри?

– Про того, с кем ты целовалась.

– Гарри. Я с ним знакома много лет. Его приглашают на все вечеринки. – Лаура нежно коснулась волос мужа. – И здесь, и в Калифорнии. Не знаю, правда, чем он занимается. Возможно, он агент. Гарри подошел и сказал, что, по его мнению, в моем последнем фильме я заворожила зрителей.

– Так и сказал – заворожила?

– Совершенно верно.

– Нынче, значит, в Голливуде в ходу такие эпитеты?

– Похоже на то. – Лаура улыбалась мужу, но глазками стреляла по комнате. Такое происходило всегда, даже если они устраивали вечеринку у себя дома. – А что ты можешь сказать о моем последнем фильме?

– Ты заворожила зрителей, – ответил Майкл. – Давай выпьем.

Лаура взяла его за руку, потерлась щекой о плечо.

– Ты рад, что я здесь?

Майкл широко улыбнулся:

– Я заворожен.

Они рассмеялись и направились к бару сквозь толпу, образовавшуюся в центре комнаты.

Находился бар в другой комнате, под абстрактной картиной, изображавшей женщину с тремя внушительными грудями, сидящую на параллелепипеде.

В баре уже обосновался Уоллес Арни, поседевший, одутловатый, с чашкой в руке. Компанию ему составлял широкоплечий здоровяк в костюме из синей саржи. По загорелому, иссеченному ветром лицу здоровяка чувствовалось, что в домах он бывает редко и большую часть времени проводит на свежем воздухе. Рядом с ними пили виски две тощие, как селедки, модели.

– Он подкатился к тебе? – услышал Майкл вопрос одной из них, когда он и Лаура подошли к бару.

– Нет. – Вторая, с белокурыми волосами, мотнула головой.

– Почему? – спросила первая.

– Потому что сейчас он – йог, – ответила блондинка.

Обе девушки одновременно заглянули в свои стаканы, потом допили то, что в них оставалось, и отбыли вместе, грациозные, как две пантеры, прогуливающиеся в джунглях.

– Ты слышала? – спросил Майкл Лауру.

– Да. – Она рассмеялась.

Майкл заказал бармену два виски и улыбнулся Арни, автору «Последней весны». Арни продолжал молча сверлить их взглядом, изредка поднося чашку ко рту. Получалось у него очень элегантно, хотя рука и дрожала.

– Если его сбивают, – говорил мужчина в костюме из синей саржи, – если его сбивают с ног, рефери должен остановить бой, чтобы избежать лишних травм.

Арни огляделся, улыбнулся, протянул бармену чашку и блюдце:

– Пожалуйста, еще чаю.

Бармен наполнил чашку ржаным виски. Арни вновь огляделся, прежде чем взять чашку.

– Привет, Уайтэкр. С Новым годом, миссис Уайтэкр. Майкл, ведь ты не скажешь Фелис, не так ли?

– Нет, – ответил Майкл. – Не скажу.

– Слава Богу. У Фелис несварение желудка. Она в сортире уже час. Она не разрешает мне пить даже пиво. – Драматург говорил осипшим голосом, язык у него уже заплетался от выпитого, но он продолжал жаловаться на судьбу. – Даже пиво. Можешь себе такое представить? Поэтому я ношу с собой эту чашку. С расстояния в три фута невозможно понять, что я из нее пью – чай или что-нибудь покрепче. В конце концов, – он поднес чашку ко рту, – я взрослый человек. Фелис хочет, чтобы я написал еще одну пьесу. – Тут в голосе Арни прибавилось воинственности. – Только потому, что она – жена моего продюсера, Фелис полагает себя вправе выбивать стакан из моей руки. Это унизительно. Нельзя так унижать мужчину моего возраста. – Он повернулся к здоровяку в костюме из синей саржи. – Вот мистер Пэрриш пьет, как рыба, и никто его не унижает. Все только говорят: «Как это трогательно: Фелис отдает себя всю без остатка этому пьянице Уоллесу Арни». Меня это не трогает. Мистер Пэрриш и я знаем, почему она это делает. Не так ли, мистер Пэрриш?

– Конечно, дружище, – ответил здоровяк в синем костюме.

– Причина в экономике. Как и везде. – Арни вскинул руку с чашкой, пролив виски на рукав Майкла. – Мистер Пэрриш – коммунист, и он знает. Базис любого человеческого деяния – жадность. Откровенная жадность. Если б они не надеялись, что могут получить от меня еще одну пьесу, они бы не сказали ни слова, поселись я на винокурне. Я мог бы купаться в текиле или абсенте, но услышал бы от них: «Поцелуй меня в задницу, Уоллес Арни». Извините меня, миссис Уайтэкр.

– Все нормально, – улыбнулась Лаура.

– У тебя очень красивая жена, – продолжил Арни. – Очень красивая. Здесь о ней сегодня говорили. Я слышал. Очень хвалили. Очень. На этой вечеринке у нее есть несколько старых друзей. Не так ли, миссис Уайтэкр?

– Так.

– У каждого среди гостей найдется несколько старых друзей. Такие уж нынче вечеринки. Современное общество. Змеиное гнездо в зимней спячке, все переплелись друг с другом. Вот он – сюжет моей следующей пьесы. Только я ее не напишу. – Он сделал большой глоток. – Прекрасный чай. Не говорите Фелис. – Майкл взял Лауру за руку, собираясь уйти. – Не уходи, Уайтэкр, – повернулся к нему Арни. – Я знаю, тебе со мной скучно, но не уходи. Я хочу поговорить с тобой. О чем ты хочешь поговорить? Хочешь поговорить об искусстве?

– Как-нибудь в другой раз, – ответил Майкл.

– Я понимаю, ты очень серьезный молодой человек. – Арни упрямо гнул свое. – Давай поговорим об искусстве. Как прошла сегодня моя пьеса?

– Нормально.

– Нет, я не хочу говорить о своей пьесе. Я же сказал: искусство, и я знаю, что ты думаешь о моей пьесе. Весь Нью-Йорк знает, что ты думаешь о моей пьесе. Ты слишком часто разеваешь рот, и, будь моя воля, я бы давно тебя уволил. Я хорошо к тебе отношусь, но я бы тебя уволил.

– Ты пьян, Уолли.

– Я недостаточно глубок для тебя. – Светло-синие глаза Арни слезились, нижняя губа, полная и влажная, дрожала. – Доживи до моих лет, Уайтэкр, и попытайся не всплыть на поверхность.

– Я уверена, что ваша пьеса очень нравится Майклу, – попыталась Лаура успокоить Арни, но нарвалась на грубость.

– Вы восхитительно красивая женщина, миссис Уайтэкр, и у вас много друзей, но, пожалуйста, заткните пасть.

– Почему бы тебе где-нибудь не полежать? – предложил Майкл.

– Давай вернемся к теме. – Арни с воинственным видом обратился к Майклу. – Я знаю, что ты говоришь на вечеринках. «Арни – глупый и старый, отработанный материал. Арни пишет о людях, которые жили в 1929 году, языком 1829 года». Это не смешно. Критиков мне и так хватает. Почему я должен платить им из своих денег? Не люблю я молодых снобов, Уайтэкр. Ты уже не так молод, чтобы ходить в молодых снобах.

– Послушай, дружище… – подал голос здоровяк в синем саржевом костюме.

– Вот ты с ним поговори. – Арни ткнул пальцем в грудь здоровяка. – Он тоже коммунист. Поэтому я недостаточно глубок для него. Для того чтобы набраться глубоких мыслей, ему достаточно платить по пятнадцать центов в неделю за «Нью массес»[11]. – Он с любовью обнял Пэрриша за плечо. – Вот каких коммунистов я люблю, Уайтэкр. Как мистер Пэрриш. Мистер Загорелый Пэрриш. Он загорел в солнечной Испании. Он поехал в Испанию, в него стреляли в Мадриде, он собирается вернуться в Испанию и готов там умереть. Не так ли, мистер Пэрриш?

– Конечно, дружище.

– Таких коммунистов я люблю, – повторил Арни. – Мистер Пэрриш сейчас в Америке, чтобы добыть денег и найти добровольцев, которые согласны на то, чтобы в них стреляли в Испании. Вместо того чтобы ходить с глубокомысленным видом на все эти идиотские вечеринки в Нью-Йорке, почему бы тебе не отправиться в Испанию с мистером Пэрришем, а, Уайтэкр?

– Если ты не замолчишь… – начал Майкл, но тут высокая седая женщина с властным лицом вклинилась между ними и без единого слова выбила чашку из руки Арни. Драматург бросил на нее злобный взгляд, но тут же нервно улыбнулся, втянул голову в плечи и уставился в пол.

– Привет, Фелис, – промямлил он.

– Уйди от стойки! – приказала Фелис.

– Мне захотелось выпить чаю. – Арни, волоча ноги, двинулся прочь, толстый, старый, с всклокоченными седыми волосами.

– Мистер Арни не пьет, – сурово бросила Фелис бармену.

– Да, мэм, – кивнул тот.

– Господи! – Фелис повернулась к Майклу. – Я готова его убить. Страсть Арни к спиртному сводит меня с ума. А в принципе он очень хороший человек.

– Очаровательный, – согласился Майкл.

– Он вел себя ужасно? – озабоченно спросила Фелис.

– Да нет же.

– Скоро его никуда не станут приглашать, все будут сторониться его…

– С чего вы это взяли?

– Даже если до этого не дойдет, пьянство его губит, – грустно вздохнула Фелис. – Он сидит в своей комнате, как бирюк, и говорит всем, кто его слушает, что он – отработанный материал. Я думала, вечеринка пойдет ему на пользу, я смогу приглядывать за ним. – Она пожала плечами, глядя вслед удаляющемуся Арни. – Некоторым людям надо отрубать кисти рук, когда они тянутся к первому стакану. – Фелис подобрала юбки, как было принято в стародавние времена при королевском дворе, и, шурша тафтой, последовала за драматургом.

– Думаю, мне надо выпить, – изрек Майкл.

– Мне тоже, – поддержала его Лаура.

– Дружище, – добавил мистер Пэрриш.

Они молчали, пока бармен наполнял стаканы.

– Злоупотребление алкоголем, – заговорил мистер Пэрриш хорошо поставленным голосом проповедника, изучая содержимое своего стакана, – главное и единственное отличие, возносящее человека над животными.

Все рассмеялись. Майкл, прежде чем поднести стакан к губам, поднял его, салютуя Пэрришу.

– За Мадрид, – предложил тост Пэрриш; правда, тон его был очень уж будничным.

– За Мадрид, – с придыханием, хрипловато повторила Лаура.

Майкл замялся, поскольку иной раз действительно спрашивал себя, а почему он не в Испании, но присоединился к остальным.

– За Мадрид.

Они выпили.

– Когда вы вернулись? – спросил Майкл, пересиливая себя. Ему было неловко задавать такие вопросы.

– Четыре дня назад. – Пэрриш вновь отпил из стакана. – В этой стране отличное спиртное. – Он улыбнулся. Пил Пэрриш без перерыва, каждые пять минут наполняя стакан; лицо его все больше наливалось краской, но в остальном количество выпитого никак не сказывалось.

– А когда вы уехали из Испании?

– Две недели назад.

Две недели назад, подумал Майкл, этот человек был там, на замерзших дорогах, с холодной винтовкой в руках, под проносящимися на бреющем полете самолетами, среди новых могил. А теперь вот он стоит рядом, в синем саржевом костюме, словно водитель грузовика на собственной свадьбе, в стакане дребезжат кубики льда, люди вокруг говорят о последнем фильме, высказывают свое мнение и ссылаются на критиков, обсуждают, чем объясняется привычка ребенка спать с кулачком, прижатым к глазам, а мужчина с гитарой наигрывает псевдоюжные баллады в углу большой комнаты, устланной толстым ковром, в квартире, принадлежащей очень богатым людям и расположенной на двенадцатом этаже хорошо охраняемого здания. Человек в синем саржевом костюме стоит под женщиной с тремя грудями, а из окон квартиры открывается прекрасный вид на парк. И вскоре этому человеку предстоит отправиться в доки, которые тоже видны из окна, чтобы сесть на корабль и отплыть в Европу. Не было на этом человеке отметин тех трудностей, которые он уже пережил, а его добродушная, дружелюбная манера поведения никоим образом не указывала на другие трудности, которые ожидали его впереди.

Человечество на удивление многолико, думал Майкл. Ведь этот мужчина значительно старше, чем он, Майкл, жизнь у него, несомненно, была куда труднее, однако он побывал там, знает, что такое длинные марши и пропитанная кровью земля. Он убивал и рисковал своей жизнью, а вернулся в Америку для того, чтобы вновь пойти навстречу опасности… Майкл мотнул головой, презирая себя за нерешительность, сожалея о том, что оказался на одной вечеринке с таким вот Пэрришем, который служит ему живым укором.

– …Деньги – это важно, – тем временем говорил Пэрриш Лауре. – Деньги и политическое давление. У нас много людей, которые готовы сражаться. Но британское правительство конфисковало все золото республиканцев, находящееся в Лондоне, и Вашингтон, по существу, встал на сторону Франко. Нам приходится тайком пробираться в Испанию, поэтому деньги нужны на взятки и на переезд в Европу. Вот почему как-то раз, когда мы лежали в окопах у Университетского городка и было так холодно, что пальцы едва не превращались в сосульки, ко мне подошли и сказали: «Пэрриш, дружище, ты тратишь патроны впустую и еще не убил ни одного фашиста. Вот мы и решили, поскольку красноречия тебе не занимать, ты должен вернуться в Штаты и рассказывать там захватывающие дух, выбивающие слезу истории о героях бессмертной Интернациональной бригады, находящейся на переднем крае борьбы с фашизмом. А назад возвращайся с набитыми деньгами карманами». Теперь я встречаюсь с американцами и даю волю воображению и языку. Не проходит и нескольких минут, как людей переполняют эмоции, а их щедрость не знает границ. Поскольку деньги льются рекой, а все женщины готовы лечь под героя-интернационалиста, я, должно быть, нашел свое истинное место в борьбе за свободу. – Он улыбнулся, сверкнув вставными зубами, и протянул бармену пустой стакан. – Хотите послушать какую-нибудь кровавую историю об этой ужасной войне за свободу, раздирающей Испанию?

– Нет, – ответил Майкл, – особенно после такого вступления.

– Правда, – Пэрриш разом протрезвел, улыбка исчезла с его лица, – страшнее любой из этих историй. – Он отвернулся от Майкла, оглядел комнату. И впервые в этих холодных, оценивающих глазах Майкл смог разглядеть малую толику того, что пришлось пережить Пэрришу. – Молодые парни, приехавшие за пять тысяч миль, с изумлением осознают, что умирают, прямо здесь, взаправду, с пулей в животе. Французы закрыли границу и только за взятки разрешают людям пешком, с кровавыми мозолями на ногах, пересечь Пиренеи в разгар зимы. Везде взяточники, мошенники, предатели. В порту. В штабах. В батальоне и в роте. На передовой. Хорошие парни видят, как после взрыва снаряда от их приятелей остаются одни ошметки, и говорят: «Должно быть, я допустил ошибку. Из Дартмута война виделась иначе».

Невысокая пухленькая женщина лет сорока, в розовом, как у школьницы, платье, подошла к бару и взяла Лауру за руку.

– Лаура, дорогая, я тебя повсюду ищу. Твоя очередь.

– Ой, – Лаура повернулась к блондинке, – извини, что заставила ждать, но мистер Пэрриш такой интересный человек.

Майкла от слова «интересный» слегка передернуло. Мистер Пэрриш лишь плотоядно улыбнулся обеим дамам.

– Я вернусь через несколько минут, – пообещала Лаура Майклу. – Синтия предсказывает судьбу женщинам, и теперь моя очередь.

– Посмотрите, нет ли в вашем будущем сорокалетнего ирландца со вставными зубами, – обратился к ней Пэрриш.

– Я обязательно спрошу об этом, – со смехом ответила Лаура и ушла под руку с гадалкой. Майкл наблюдал, как она с подчеркнуто прямой спиной, сексуально покачивая бедрами, пересекает комнату, и заметил, что еще двое мужчин не менее пристально смотрят ей вслед. Высокий, симпатичный Дональд Уэйд и некий Толбот. Обоих Лаура называла своими экс-боями. Их постоянно приглашали на те же вечеринки, что и Уайтэкров. Майкл знал наверняка, что раньше у Лауры с каждым из них был роман, теперь же Лаура пыталась убедить мужа, что она больше не имеет с ними никаких дел. Внезапно эта идиотская ситуация вызвала у Майкла приступ злобы, но он прекрасно понимал, что ничего поделать не может.

– Женщины Америки, – говорил Пэрриш, – бальзам для мужской мошонки.

Майкл не мог не рассмеяться, а Пэрриш позволил себе сухо улыбнуться.

– Давай выпьем, – предложил Майкл.

– Дружище, – откликнулся Пэрриш.

И оба поставили свои стаканы перед барменом.

– Когда вы возвращаетесь? – спросил Майкл.

Пэрриш огляделся, на его открытом лице появилось тревожное выражение.

– Трудно сказать, дружище, – прошептал он. – Не стоит об этом говорить. Государственный департамент, знаете ли… И у фашистов везде шпионы. Мне вот пришлось скрывать, что я американец, и в Интернациональную бригаду я завербовался как представитель другой страны. Держи это при себе, дружище, но, думаю, через месяц-полтора…

– Вы поедете один?

– Не думаю, дружище. Возьму с собой маленький отряд парней. – Улыбка его стала шире. – Интернациональная бригада – быстро растущий концерн. – Пэрриш задумчиво оглядел Майкла, и тот понял, что ирландец оценивает его, пытается понять, что делает Майкл на этой вечеринке, зачем в сшитом по последней моде костюме толчется в этой роскошной квартире, почему в руках у него полный стакан, а не автомат.

– Вы рассчитываете на меня? – спросил Майкл.

– Нет, дружище. – Пэрриш потер щеку.

– Вы возьмете мои деньги?

– Деньги я возьму даже у папы римского, – с ухмылкой ответил Пэрриш.

Майкл достал бумажник. Ему недавно заплатили, и у него еще оставались деньги от бонуса. Он сунул купюры в руку Пэрриша. Семьдесят пять долларов.

– Надеюсь, вам осталось на такси, дружище. – Пэрриш небрежно сунул деньги в боковой карман пиджака и похлопал Майкла по плечу. – С вашей помощью мы убьем пару мерзавцев.

– Спасибо. – Майкл убрал бумажник. Больше говорить с Пэрришем ему не хотелось. – Вы еще побудете в баре?

– Есть в этом доме приличный бордель? – спросил Пэрриш.

– Нет.

– Тогда побуду здесь.

– Еще увидимся. – Майкл взмахнул рукой. – Пойду поброжу.

– Конечно, дружище. Спасибо за бабки.

– Используйте их по назначению, дружище.

– Конечно, дружище. – И Пэрриш вернулся к своему стакану; его широкие, обтянутые синей саржей плечи резко выделялись среди обнаженных плеч женщин и шелковых лацканов смокингов мужчин.

Майкл направился к группе гостей в углу комнаты. Еще до того, как он добрался туда, Майкл поймал обращенный на него взгляд Луизы и ее улыбку. Если следовать терминологии Лауры, Луиза была его экс-герл, только отношения между ними не прерывались. Луиза уже вышла замуж, но они продолжали встречаться, иногда часто, иногда реже. Майкл, конечно, понимал, что ведет себя аморально, не желая рвать давнюю связь, но Луиза, миниатюрная, темноволосая, умненькая, очень нежная и нетребовательная, по праву считалась одной из первых красавиц Нью-Йорка. Иногда зимними вечерами, когда они лежали рядом в чужой кровати в квартире, которую на день-другой уступили им какие-нибудь друзья, Луиза вздыхала, глядя в потолок, и говорила: «Как же хорошо! Но, наверное, придется ставить точку». Однако ни она, ни Майкл не воспринимали эту идею всерьез.

Луиза стояла рядом с Дональдом Уэйдом. На мгновение перед мысленным взором Майкла возникли слившиеся воедино Лаура и Уэйд, но видение это исчезло, как только он поцеловал Луизу и поздравил ее с Новым годом.

Уэйду он пожал руку, в который уж раз задавшись вопросом, отчего мужчина должен демонстрировать дружеские чувства в отношении бывших любовников своей жены.

– Привет. – Луиза заглянула ему в глаза. – Давно тебя не видела. Ты отлично смотришься в новом костюме. А где миссис Уайтэкр?

– Ей предсказывают судьбу, – ответил Майкл. – Прошлое у нее не из плохих. Но теперь ее волнует будущее. А где твой муж?

– Не знаю. – Луиза неопределенно взмахнула рукой и одарила Майкла только ему понятной улыбкой. – Где-то здесь.

Уэйд поклонился и отошел. Луиза проводила его взглядом.

– Раньше он встречался с Лаурой?

– Не сыпь мне соль на рану.

– Просто хотела узнать.

– В этой комнате полно мужчин, которые раньше встречались с Лаурой. – Майкл оглядел гостей. Уэйд, Толбот, долговязый актер по фамилии Морен, который снимался в одном из фильмов Лауры. Их имена как-то появились рядом в колонке светской хроники одной крупной лос-анджелесской газеты, и Лаура позвонила в Нью-Йорк ранним утром, чтобы заверить Майкла, что это была официальная вечеринка, устроенная студией. При желании он мог продолжить список.

– В этой комнате, – глаза Луизы затуманились, – полно женщин, которые раньше встречались с тобой, Майкл. Или «раньше» лучше опустить?

– На нынешних вечеринках слишком много народу. Я больше не буду на них ходить. Есть здесь место, где мы могли бы посидеть в тишине, держась за руки?

– Скорее да, чем нет. – Луиза взяла его за руку и повела через холл, где тоже толпились гости, в другой конец квартиры. Открыв одну из дверей, заглянула в комнату. Свет в ней не горел, и Луиза знаком предложила Майклу последовать за ней.

Они переступили порог, тихонько закрыли за собой дверь и сели на маленький диванчик. После яркого света других комнат Майкл поначалу ничего не видел. Он закрыл глаза, удовлетворенно вздохнул и почувствовал, как Луиза прижалась к нему и нежно поцеловала в щеку.

– Тут тебе больше нравится? – спросила она.

В другом конце комнаты заскрипела кровать, и теперь, когда его глаза привыкли к сумраку спальни, Майкл увидел, как какой-то человек привстал на постели и потянулся к столику, стоящему между двумя кроватями. Послышалось характерное позвякивание чашки о блюдце. Человек взял чашку и поднес ко рту.

– Унижение. – Это единственное слово человек произнес в промежутке между двумя длинными глотками, но и одного слова хватило, чтобы Майкл узнал усевшегося на кровати Арни. Тот наклонился вперед, едва не свалившись на пол, и уставился на вторую кровать.

– Томми, – позвал Арни. – Томми, ты проснулся?

– Да, мистер Арни, – сонно ответил десятилетний мальчик, сын Джонсонов, которые принимали у себя гостей.

– С Новым годом, Томми.

– С Новым годом, мистер Арни.

– Не хотел беспокоить тебя, Томми, но мне приелось общество взрослых, вот я и пришел сюда, чтобы поздравить с Новым годом новое поколение.

– Премного вам благодарен, мистер Арни.

– Томми…

– Да, мистер Арни? – Томми уже окончательно проснулся.

Майкл чувствовал, что Луиза едва сдерживает смех. Он понимал, что ситуация действительно презабавная, но его злило, что нужно сидеть в темноте и молчать.

– Томми, рассказать тебе историю?

– С удовольствием послушаю, мистер Арни.

– Тогда попробую… – Арни вновь отпил из чашки, звякнул фарфор. – Попробую… Я не знаю историй для детей.

– Расскажите любую. На прошлой неделе я прочитал «Тощего человека».

– Хорошо, – с пафосом заявил Арни. – Я расскажу тебе историю, не предназначенную для ушей ребенка. Историю моей жизни.

– Вас когда-нибудь били по голове рукояткой револьвера сорок пятого калибра? – спросил Томми.

– Не перебивай меня, Томми, – раздраженно бросил драматург. – Если меня и били по голове рукояткой револьвера сорок пятого калибра, ты узнаешь об этом в должное время.

– Извините, мистер Арни. – В вежливом голосе Томми слышалась обида.

– Пока мне не исполнилось двадцать восемь лет, я считался подающим надежды… – начал Арни.

Майкла передернуло. Не хватало еще услышать исповедь драматурга. Но Луиза нежно сжала его руку, и Майкл смирился.

– Я получил образование в хороших школах, Томми, как нынче принято писать в романах. Учился прилежно и узнавал цитаты из всех английских поэтов. Хочешь выпить, Томми?

– Нет, благодарю вас. – Томми уже сидел, не сводя глаз с Арни.

– Ты, должно быть, слишком молод, чтобы помнить рецензии на мою первую пьесу, Томми. «Жердь и коротышка». Сколько тебе лет, Томми?

– Десять.

– Слишком молод. – Чашка в очередной раз звякнула о блюдце. – Я бы мог процитировать некоторые из этих рецензий, но едва ли тебе это интересно. Однако упомяну, что меня сравнивали со Стриндбергом и О’Нилом. Ты слышал о Стриндберге, Томми?

– Нет, сэр.

– И чему только в наши дни учат детей в школе? – сердито воскликнул Арни, глотнув виски. – Итак, история моей жизни, – продолжил он уже более спокойно. – Меня принимали в лучших домах. Я подписывал чеки в четырех самых дорогих ресторанах Нью-Йорка. Мои фотографии неоднократно публиковали в газетах. Меня приглашали выступить на торжественных приемах и обедах. Я перестал разговаривать со всеми своими прежними друзьями, и у меня словно гора с плеч упала. Я поехал в Голливуд и долгое время зарабатывал по три с половиной тысячи долларов в неделю, и было это до введения подоходного налога. Там я пристрастился к бутылке, Томми, и женился на женщине, у которой был дом в Антибе, это во Франции, и пивоварня в Милуоки. В 1931 году я бросил эту женщину ради ее лучшей подруги и в этом ошибся, потому что дама была костлява, как горная форель…

Арни шумно отхлебнул виски. Майкл понимал, ему не остается ничего другого, как сидеть в темноте и надеяться, что драматург не заметит его присутствия.

– Люди говорят, – в голосе Арни зазвучали ностальгические нотки, – что я оставил свой талант в Голливуде, Томми. И вот что я тебе скажу: если уж талант придется оставить, то лучше всего оставлять его именно там. Но я им не верю, Томми. Я отработанный материал, и все меня избегают. Я не иду к врачу. Зачем? Я и так знаю диагноз. Врач только подтвердит, что жить мне осталось шесть месяцев. Мою последнюю пьесу запретили бы к постановке в штате с достаточно строгими законами, но причина не в Голливуде. Я слабый, интеллигентный человек, Томми, а наш век не приспособлен для слабых, интеллигентных людей. Вот тебе мой совет, Томми. Вырастай глупым. Глупым и сильным.

Арни тяжело поднялся с кровати, его силуэт, который Майкл видел в тусклом свете, падающем из окна, качался из стороны в сторону.

– Только не подумай, что я жалуюсь, Томми. – Голос Арни стал громким, а тон – сварливым. – Я старый пьяница, и все надо мной смеются. Я разочаровал всех, кто меня знал. Но я не жалуюсь. Если бы мне дали шанс прожить жизнь заново, я бы прожил ее точно так же. – Арни взмахнул руками, чашка и блюдце полетели на ковер и разбились, но он этого не заметил. – Только в одном, Томми, только в одном я бы поступил иначе. – Арни выдержал театральную паузу. – Я бы… – Он замолчал. – Нет, Томми, ты слишком молод.

Арни повернулся и, давя ботинками осколки блюдца, направился к двери. Томми снова лег. Арни прошествовал мимо Майкла и Луизы, распахнул дверь. Свет залил спальню, и Арни их увидел.

– Уайтэкр, – проворковал он. – Уайтэкр, старина, как насчет того, чтобы оказать мне маленькую услугу? Сходи на кухню, Уайтэкр, старина, возьми чашку и блюдце и принеси мне. Какой-то сукин сын разбил мои.

– Конечно. – Майкл встал, Луиза поднялась вслед за ним. – Томми, – он повернулся к мальчику, – а ты спи.

– Да, сэр, – сонно ответил Томми.

Майкл вздохнул, закрыл за собой дверь и отправился на поиски чашки и блюдца.

Остаток ночи навсегда впечатался в память Майкла. Правда, потом он не мог вспомнить, когда договорился встретиться с Луизой, то ли во вторник, то ли в среду, забыл, что нагадали Лауре: распадется их брак или нет. Но он запомнил, как Арни появился в другом конце комнаты, улыбающийся, с текущим изо рта на подбородок виски. Чуть склонив голову, словно у него болела шея, Арни достаточно твердой походкой пересек комнату и остановился рядом с Майклом, перед высоким французским окном. А потом внезапно открыл окно и уже шагнул вперед, но его пиджак зацепился за торшер. Арни освободил пиджак и вновь повернулся к распахнутому окну. Майкл смотрел на него, понимая, что должен рвануться к нему, схватить за плечи, оттащить от окна. Он уже двинулся к драматургу, но очень медленно, словно сопротивление воздуха возросло в тысячу раз. Майкл знал, что надо прибавить скорость, иначе ему не успеть – Арни шагнет из окна и полетит вниз, на асфальт.

Тут Майкл услышал быстрые шаги. Мужчина проскочил мимо него и схватил драматурга в охапку. Две фигуры на мгновение застыли на фоне ночных огней Нью-Йорка и облаков, подсвеченных красным неоном рекламы. Потом кто-то захлопнул окно, и опасность миновала. Только тут Майкл увидел, что Арни держит за плечи Пэрриш. Он стоял у стойки, но успел пробежать полкомнаты и спасти драматурга от неминуемой смерти.

Лаура бросилась в объятия Майкла, и из ее глаз хлынули слезы. Его злило, что в такой момент она выставляет напоказ свою беспомощность, показывает всем, как нуждается в опоре, но он радовался, что может злиться на нее, поскольку эта злость отвлекала от более неприятных мыслей. О том, что он потерпел неудачу, продемонстрировал свою полную несостоятельность. Но Майкл понимал, что эти мысли еще вернутся, никуда ему от них не уйти.

Скоро все разошлись, изображая веселье и притворяясь, что Арни выкинул отличную шутку. Арни уже спал на полу. Лечь в кровать он категорически отказался и скатывался с дивана всякий раз, когда его туда укладывали. Пэрриш, улыбающийся, счастливый, вновь обосновался в баре и спрашивал бармена, в каком профсоюзе тот состоит.

Майкл хотел поехать домой, но Лаура заявила, что она голодна, и каким-то образом они оказались в битком набитой машине, где все друг друга знали и сидели друг у друга на коленях, так что Майкл облегченно вздохнул, когда они выгрузились у большого, ослепительно освещенного ресторана.

Уселись они в зале с оранжевыми стенами, разрисованными индейцами, где неопытные официанты, вызванные на подмогу по случаю праздника, метались среди столиков, за которыми теснились те, кому хотелось продлить встречу Нового года. Майкл больше молчал, так как начинал заикаться, когда уставал. Зато он смотрел по сторонам, и рот его кривился в презрении к окружающему миру. Внезапно Майкл обнаружил, что за одним столом с ним сидят Луиза с мужем. И Кэтрин с тремя гарвардскими студентами. И Уэйд, как выяснил Майкл, сидел рядом с Лаурой и держал ее за руку. Пьяный туман по большей части рассеялся, но разболелась голова. Майкл заказал гамбургер и бутылку пива.

Это непристойно, думал он, непристойно. Экс-девочки, экс-мальчики, экс-всякие и разные. Во вторник он встречается с Луизой или в среду? А в какой день Уэйд встречается с Лаурой? Змеиное гнездо в зимней спячке, сказал Арни. Конечно, Арни – спившийся, несчастный человек, но ведь он сказал правду. Понятие чести забыто… Мартини, пиво, бренди, виски, и в алкоголе тонут порядочность, верность, мужество, решительность. Пэрриш – единственный, кто метнулся через всю комнату. Автоматически среагировал на опасность. Майкл стоял рядом, у самого окна, но успел подойти разве что на шаг. Не на шаг – на шажок. Так и остался стоять, слишком толстый, слишком много выпивший, слишком занятый собой, с женой, которая стала для него незнакомкой, изредка приезжающей на неделю из Голливуда, которая говорит только о себе и занимается бог знает чем с другими мужчинами в теплые калифорнийские вечера, напоенные ароматом апельсиновых деревьев, тогда как его самого все дальше и дальше уносит от юности, он выбирает легкие пути, зарабатывает легкие деньги, всем доволен, не способен на решительный шаг… Ему уже тридцать лет, и наступил 1938 год. Надо что-то делать, если только он не хочет, как Арни, шагнуть в окно.

Майкл поднялся, пробормотал: «Извините», – вылез из-за стола и направился в мужской туалет. Надо что-то делать, говорил он себе, надо что-то делать. Развестись с Лаурой, вернуться к здоровому образу жизни, какой он вел в двадцать лет, всего десять лет назад, когда честь была в чести, а встречая новый год, не надо было мучительно стыдиться года уходящего.

По лестнице из нескольких ступенек Майкл спустился к мужскому туалету. Начинать надо прямо сейчас. На десять минут подставить голову под ледяную струю, смыть пот, пьяный румянец. Мозги прочистятся, и он сможет взглянуть на новый год ясными глазами.

Майкл открыл дверь в туалет, подошел к ряду раковин, с отвращением взглянул на свое отражение в зеркале: помятое лицо, бегающие глаза, слабый, нерешительный рот. Он вспомнил, как выглядел в двадцать лет. Крепкий, сухощавый, энергичный, не признающий компромиссов… Он чувствовал, что то лицо никуда не делось, оно осталось, только спрятано под этой неприятной маской, которая смотрит на него из зеркала. Он найдет свое прежнее лицо, очистит его от того дурного, что накопилось за последние десять лет.

Майкл нагнулся над раковиной, плеснул ледяной водой в глаза и на щеки. Вытерся, кожу приятно пощипывало. Освежившись, он твердым шагом вышел из туалета, чтобы присоединиться к тем, кто сидел за большим столом в центре шумного зала.

Глава 3

На западной оконечности Америки, в приморском городе Санта-Моника, среди широких улиц и разлапистых пальм старый год уходил в плотной пелене серого тумана, клубящегося над маслянистой поверхностью воды, над волнами, которые бились о мокрый берег. Туман обволакивал ларьки для продажи хот-догов, закрытые на зиму, укутывал особняки кинозвезд и прибрежное шоссе, ведущее к Мексике и в штат Орегон.

Люди покинули улицы, оставив их туману, словно канун Нового года нес с собой страшные беды, которых местное население пыталось избежать, оставаясь в своих домах, пока опасность не минует их город. Тут и там сквозь мглу влажно поблескивали фонари, на некоторых улицах туман подсвечивался красным неоном. Цвет этот стал неотъемлемой частью ночной Америки. Мерцающие красные трубки рекламировали рестораны, кафе, кинотеатры, отели, закусочные, но в тихую, печальную ночь они предвещали трагедию, беду, словно человеческим существам давалась возможность заглянуть в будущее и там, сквозь серые покачивающиеся занавеси, они видели кровь и смерть.

Неоновая вывеска отеля «Вид на море», из окон которого никогда, даже в самые ясные дни, не представлялось возможным увидеть океан, добавляла ядовитой красноты в туман, повисший у окна Ноя. Свет этот проникал в номер, касался влажной штукатурки стен, литографии с изображением Йосемитских водопадов, висевшей над кроватью. Отблески красного падали на лежащую на высокой подушке голову спящего отца Ноя, на крупный нос с хищно изогнутыми ноздрями, глубоко запавшие глаза, высокий лоб, усы и вандейковскую бородку. Такая бородка в фильме была бы очень к лицу какому-нибудь полковнику из Кентукки, но казалась нелепой и совершенно неуместной здесь, в дешевом номере отеля, где умирал старый еврей.

Ной с удовольствием бы почитал, но он не решался зажечь свет, не хотелось будить отца. Он попытался заснуть, сидя на обитом жесткой материей стуле, но тяжелое дыхание отца, неровное, с хрипами, не позволяло сомкнуть глаз. Доктор сказал Ною, что Яков умирает. Это же говорила и та женщина, которую его отец отослал прочь в новогоднюю ночь, вдова… какая же у нее фамилия?.. ага, Мортон… но Ной им не поверил. По просьбе отца миссис Мортон отправила ему телеграмму в Чикаго с просьбой прибыть немедленно. Ной продал свое пальто, пишущую машинку и большой чемодан, чтобы купить билет на автобус. Он просидел всю дорогу и приехал в Санта-Монику сам не свой от усталости, чтобы присутствовать при великой сцене.

Яков расчесал волосы и бороду и восседал на кровати, словно Иов, спорящий с Богом. Он поцеловал миссис Мортон, которой уже перевалило за пятьдесят, и отослал ее, пророкотав хорошо поставленным актерским голосом: «Я хочу умереть на руках своего сына. Я хочу умереть среди евреев. Поэтому давай попрощаемся».

Так Ной впервые услышал, что миссис Мортон – не еврейка. Она плакала, и все происходящее напоминало Ною второй акт еврейской пьесы, какие ставят в Нью-Йорке на Второй авеню. Но Якова не тронули вдовьи слезы, и миссис Мортон ушла. Ее замужняя дочь увезла плачущую вдову в Сан-Франциско, к себе домой. Ной остался с отцом один в маленьком номере с единственной кроватью, в отеле «Вид на море», расположенном на узкой улочке в полумиле от зимнего океана.

Каждое утро на несколько минут заходил врач. Кроме него, Ной не видел ни единой души. В городе он никого не знал. Отец настаивал на том, чтобы сын не отходил от его кровати ни днем, ни ночью, и Ной спал на полу у окна на комковатом матрасе, который с неохотой дал ему управляющий отелем.

Глубоко вдохнув пропитанный запахами лекарств воздух, Ной прислушался к тяжелому, прерывистому дыханию отца. Он решил, что отец проснулся и специально так дышит, натужно, с превеликим трудом.

Не потому, что иначе дышать отец не может. Просто он полагал, что, если человек при смерти, каждый вздох должен служить тому доказательством. Ной пристально вгляделся в величественную, совсем как у библейского пророка, голову отца, возлежащую на темной подушке рядом с целой армией поблескивающих пузырьков с лекарствами. И вновь не смог подавить раздражение, поднимающееся при виде этих кустистых бровей, этой густой волнистой гривы волос, которые отец, по твердому убеждению Ноя, тайком обесцвечивал, добиваясь благородной седины, этой седой бородки на худых челюстях аскета. Ну почему, спрашивал себя Ной, почему этот человек изо всех сил старается выглядеть как иудейский царь, прибывший с визитом в Калифорнию? Все было бы по-другому, если бы и образ жизни соответствовал облику… Но со всеми женщинами, которые прошли через руки Якова за его долгую и бурную жизнь, со всеми банкротствами, деньгами, которые он занимал, но не возвращал, кредиторами, разбросанными по всему свету от Одессы до Гонолулу… Должно быть, кто-то решил сыграть с человечеством злую шутку, даровав отцу Ноя внешность Моисея, спускающегося с горы Синай с каменными скрижалями в руках.

– Поспеши, – Яков открыл глаза, – поспеши, о Боже, и прими меня к себе. Поспеши и помоги мне, о Господи.

Эта привычка раздражала Ноя ничуть не меньше. Хотя Яков был атеистом, он знал Библию наизусть, как на древнееврейском, так и на английском, и постоянно пересыпал свою речь длинными цитатами.

– Прими меня, о мой Бог, из руки злобной, из руки неправедного и жестокого человека. – Яков повернул голову к стене, его глаза закрылись.

Ной поднялся со стула, подошел к кровати, подтянул одеяло к шее отца. Яков никак не отреагировал. Ной постоял, глядя на отца, прислушиваясь к его дыханию, потом повернулся и отошел к окну. Открыв его, Ной втянул в себя влажный воздух, насыщенный соленым запахом океана. По улице, меж растущих вдоль мостовой пальм, на большой скорости пронесся автомобиль. Водитель нажал на клаксон, празднуя Новый год. И звук, и сам автомобиль растворились в тумане.

Хорошенькое местечко, помимо своей воли подумал Ной. Просто роскошное местечко, лучшего для празднования Нового года не придумать! От порыва холодного ветра по его телу пробежала дрожь, но окно он закрывать не стал. В Чикаго Ной работал делопроизводителем в фирме «Товары – почтой» и, откровенно говоря, порадовался возможности уехать в Калифорнию, пусть и для того, чтобы проводить отца в последний путь. В Калифорнии сейчас, должно быть, яркое солнце, теплый песок, деревья в садах, лениво сбрасывающие листву, красивые девушки… Ной мрачно усмехнулся, оглядев пустынную улицу.

Дождь лил всю неделю. И его отец растягивал сцену прощания до бесконечности. У Ноя осталось только семь долларов, и он выяснил, что кредиторы наложили арест на фотостудию отца. Даже при самом хорошем раскладе, если бы все ушло по самым высоким ценам, они надеялись получить тридцать центов на каждый одолженный Якову доллар. Ной прогулялся к этой маленькой, убогой студии на берегу океана, заглянул в нее сквозь пыльную стеклянную панель запертой двери. Его отец специализировался на высокохудожественных, мастерски отретушированных портретах молодых женщин. Местные красавицы, задрапированные в темный бархат, смотрели на Ноя сверкающими, как звезды, глазами. Этот бизнес его отец возрождал вновь и вновь, то в одном конце страны, то в другом. Этот бизнес доконал мать Ноя. Такие фотостудии появляются на летний сезон, несколько месяцев процветают, а потом исчезают бесследно, оставляя после себя бухгалтерские книги с многочисленными подчистками, шлейф долгов и кипы фотографий и рекламных объявлений, которые первым делом сжигает в переулке за домом следующий арендатор.

За свою жизнь Якову также довелось продавать участки на кладбище, противозачаточные средства, недвижимость, церковное вино, подержанную мебель, свадебные наряды. Однажды (каким образом – так и осталось загадкой) Яков стал судовым поставщиком в Балтиморе, штат Мэриленд. Ни одно из этих занятий прибыли не принесло. Но всегда – спасибо его раскатистому голосу, архаичной риторике, библейским цитатам, благообразному лицу и бьющей через край энергии – находились женщины, которые компенсировали разницу между тем, что Яков зарабатывал, и тем, что ему в действительности требовалось на жизнь. Детство и юность Ноя, который был единственным ребенком Якова, прошли в бесконечных переездах. Часто его оставляли одного, часто на долгое время отправляли к дальним родственникам или, того хуже, в третьесортные военные школы.

– Они сжигают моего брата Израиля в небесной печи.

Ной вздохнул и закрыл окно. Яков лежал на спине, оцепенев, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами. Ной зажег единственную лампочку, прикрытую абажуром из розовой бумаги. Бумага покрылась подпалинами и при зажженной лампочке добавляла свою ноту в букет запахов, которыми благоухала комната больного.

– Ты что-то хочешь, папа? – спросил Ной.

– Я вижу языки пламени, – вещал Яков. – Я чувствую запах горелой плоти. Я вижу кости моего брата, лопающиеся в огне. Я оставил его, и сегодня он умирает среди иноверцев.

Раздражение горячей волной захлестнуло Ноя. Яков не видел брата тридцать пять лет, он действительно оставил его в России поддерживать отца и мать, когда сам уезжал в Америку. Из всего слышанного Ноем выходило, что Яков презирал брата и они расстались врагами. Но два года назад Якова нашло письмо брата, отправленное из Гамбурга, куда Израиль перебрался в 1919 году. Письмо, полное отчаяния и мольбы. Ной знал, что Яков сделал все что мог: писал бесчисленные прошения в Иммиграционную службу, поехал в Вашингтон и там обивал порог Государственного департамента.

Ной представлял себе этого бородатого пророка, то ли раввина, то ли шулера, среди сладкоголосых молодых чиновников с дипломами Принстона и Гарварда, перекладывающих бумажки и пренебрежительно взирающих на просителей из-за полированных столов. Но усилия Якова не дали результата, и единственный отчаянный крик о помощи сменился зловещим молчанием властей Германии. Яков вернулся в Санта-Монику, к солнечным пляжам, фотостудии и пухлой овдовевшей миссис Мортон и более не упоминал о брате. Но сегодня, когда за окном сгустился туман, подсвеченный красным неоном вывески отеля, на пороге Нового года, в последние несколько часов жизни (если верить врачу), покинутый брат, не сумевший выбраться из стоящей на пороге войны Европы, вновь возник в помутившемся от болезни сознании Якова.

– Плоть, – рокотал Яков, лежа на смертном одре, – плоть от плоти моей, кость от кости моей, тебя наказывают за грехи тела моего и грехи души моей.

О Боже, думал Ной, глядя сверху вниз на отца, ну почему он не может говорить как обычный человек? Он вещает, словно пастырь на холмах Иудеи, надиктовывающий свои видения секретарю.

– Не улыбайся. – Яков прострелил сына взглядом, его глубоко запавшие глаза ярко сверкнули. – Не улыбайся, сын мой, – брат мой горит и за тебя.

– Я не улыбаюсь, папа. – Ной коснулся ладонью отцовского лба. Кожа была горячей, сухой, шершавой. Ной едва не отдернул руку, такие она вызывала неприятные ощущения.

Но Яков продолжил словесное бичевание:

– Ты стоишь передо мной в дешевой американской одежде, и ты думаешь: «Какое он имеет ко мне отношение? Для меня он незнакомец. Я никогда его не видел, и если он умрет в печах Европы, что в этом особенного, люди умирают каждую минуту, везде и всюду». Насчет незнакомца ты не прав. Он еврей, и весь мир охотится за ним, и ты еврей, и весь мир охотится за тобой.

Обессилев, Яков закрыл глаза, и Ной подумал, что слова отца тронули бы его, говори тот простым, обычным языком. В конце концов, это так трогательно и трагично: отец, умирая, мучается мыслями о брате, которого, возможно, убивают в пяти тысячах миль от него. Человек, готовый предстать перед Господом, знающий наверняка, что отмеренный ему на земле срок подходит к концу, скорбит о судьбе своего народа, разбросанного по всей планете. И хотя Ной не чувствовал, что происходящее в Европе самым непосредственным образом касается его самого, логика подсказывала, что слова Якова не лишены здравого смысла. Но долгие годы отцовской риторики, его страсть к театральным жестам привели к тому, что монологи Якова не вызывали у сына никаких эмоций. Вот и теперь он смотрел на отца, вслушивался в его тяжелое дыхание и думал: «Святой Боже, старик будет вещать до последнего вздоха».

– Когда я оставил его, – заговорил Яков, не открывая глаз, – когда я покинул Одессу в 1903 году, Израиль дал мне восемнадцать рублей и сказал: «Толку от тебя никакого. Прислушайся к моему совету: используй женщин. Не может Америка так отличаться от остального мира. Женщины там такие же идиотки. Они будут содержать тебя». Мы не пожали друг другу руки, и я отбыл. Он должен был пожать мне руку независимо от наших взаимоотношений, не так ли, Ной? – Внезапно голос отца изменился, стал тихим, смиренным, сценические интонации исчезли. – Ной…

– Да, папа?

– Ты думаешь, ему следовало пожать мне руку?

– Да, папа.

– Пожми мне руку, Ной.

Ной на мгновение замялся, потом наклонился, взял широкую сухую руку отца. Кожа шелушилась, ногти, обычно такие ухоженные, отросли, под них забилась грязь. Отец и сын обменялись рукопожатием. Какие же слабые стали у него пальцы, печально подумал Ной.

– Хорошо, хорошо… – забормотал Яков и отдернул руку, словно поняв абсурдность своей просьбы. – Хватит, достаточно. – Он вздохнул и уставился в потолок. – Ной…

– Что?

– У тебя есть карандаш и бумага?

– Да.

– Тогда запиши.

Ной подошел к столу, взял карандаш, положил перед собой лист дешевой бумаги с изображением отеля «Вид на море». На бумаге, в отличие от жизни, отель стоял средь лужаек и высоких деревьев.

– Израилю Аккерману, – произнес Яков ровным, спокойным голосом бизнесмена, диктующего деловое письмо. – Дом двадцать девять, Клостерштрассе, Гамбург, Германия.

– Но, папа…

– Пиши на иврите, если не можешь писать на немецком. Образование у него не очень хорошее, но он поймет.

– Да, папа. – Ной не умел писать ни на иврите, ни на немецком, но подумал, что незачем говорить об этом отцу.

– Мне стыдно за то, что я не ответил тебе раньше, но ты можешь себе представить, сколько у меня дел. Вскоре после приезда в Америку… Ты это написал, Ной?

– Да, папа, – ответил Ной, разрисовывая бумагу черточками и кружочками. – Написал.

– Вскоре после приезда в Америку… – Голос Якова вновь набрал силу, зарокотал, до самых углов заполнив маленькую комнату. – …я поступил на работу в крупную компанию. Трудился, не жалея сил, хотя я знаю, ты этому не поверишь, и меня постоянно повышали, переводя с одной должности на другую. Через восемнадцать месяцев я стал самым ценным работником. Меня сделали партнером, и я женился на дочери владельца компании, мистера ван Крамера, который ведет свой род чуть ли не от первых колонистов Америки. Тебя, я знаю, порадует известие о том, что у нас пятеро сыновей и две дочери, которыми их родители могут только гордиться. Я уже на пенсии, и мы с женой живем в богатом пригороде Лос-Анджелеса, большого города на берегу Тихого океана, где всегда солнечно и тепло. Дом у нас из четырнадцати комнат, утром я встаю не раньше десяти часов, а во второй половине дня еду в клуб и играю там в гольф. Я знаю, тебе будет интересно…

Ной почувствовал, как у него перехватило горло. Он был убежден, что расхохочется, если только откроет рот, а его отец… его отец умрет от этого безумного смеха.

– Ной, ты это записал? – сварливо спросил Яков.

– Да, папа. – Каким-то чудом Ной сумел ответить и не расхохотаться.

– Да, конечно, ты старший сын, а потому постоянно давал мне советы. Но теперь, пожалуй, нет разницы, кто из нас старший, а кто нет. Я много путешествовал, и мои советы могли бы пойти тебе на пользу. Очень важно помнить о том, как должен вести себя еврей. В мире много людей, которых распирает зависть. Они видят еврея и говорят: «Вы только посмотрите, как он ест», или «Бриллианты его жены – на самом деле стразы», или «Сколько же от него шума в театре», или «Весы у него неправильные. В его магазине вас обязательно обвесят». Времена наступают трудные, и каждый еврей должен постоянно помнить, что от его поведения зависит жизнь всех евреев. Поэтому за столом надо есть не спеша, пользуясь ножом и вилкой. Жена не должна носить бриллианты, особенно фальшивые. Весы в магазине, где хозяин – еврей, должны быть самыми точными в городе. Жить следует с достоинством, ни перед кем не пресмыкаться… Нет! – воскликнул Яков. – Это вычеркни. Брат только обидится?

Он глубоко вздохнул и надолго замолчал. Лежал не шевелясь, и Ной озабоченно всмотрелся в отца: не умер ли тот?

– Дорогой брат, – заговорил Яков хриплым, едва слышным шепотом, – все, что я написал тебе, ложь. Жизнь свою я прожил в нищете, обманывал всех, кого только мог, свел жену в могилу, у меня лишь один сын, из которого едва ли выйдет толк, я банкрот, и все, что ты мне предсказывал, сбылось…

Яков замолк. В его горле забулькало. Он попытался сказать что-то еще и умер.

Ной метнулся к кровати, положил руку на грудь отца, чтобы уловить биение сердца. Морщинистая кожа, тонкие, хрупкие кости, а под ними – тишина. Сердце больше не билось.

Ной сложил руки отца на груди, закрыл яростно сверкавшие глаза – из кинофильмов он знал, что именно так принято поступать. Рот Якова остался открытым, словно он что-то не договорил. Ной не знал, что делать со ртом, и прикасаться к нему не стал. Глядя на мертвое лицо отца, Ной не мог не признать, что ощущает безмерное облегчение. Наконец-то все закончилось. Требовательный, признающий только повелительное наклонение голос замолк навсегда. Не будет больше и театральных жестов.

Ной прошелся по комнате, прикидывая стоимость оставшихся от отца вещей. Деньгами тут и не пахло. Два потрепанных, когда-то модных двубортных костюма, Библия в кожаном переплете, серебряная рамка с фотографией семилетнего Ноя на шотландском пони, жестянка с запонками и зажимом для галстука (из железа и стекла), конверт из плотной бумаги, перевязанный бечевкой. Ной открыл конверт, вытащил бумаги: двадцать акций корпорации, производившей радиоприемники, которая обанкротилась в 1927 году.

В глубине стенного шкафа стояла картонная коробка. Ной вытащил ее, снял крышку. Внутри лежала большая портретная фотокамера, аккуратно упакованная в мягкую фланель. Из всех вещей, принадлежавших отцу, только она получала должные заботу и уход, и Ной мысленно поблагодарил отца за то, что ему хватило ума спрятать камеру от кредиторов. Вырученных за нее денег, возможно, хватит на то, чтобы оплатить похороны. Поглаживая потрескавшуюся кожу и полированную линзу камеры, Ной подумал, неплохо было бы сохранить ее у себя в память об отце, но он знал, что не может позволить себе такой роскоши. Ной вернул камеру в коробку, предварительно завернув во фланель, и спрятал в углу стенного шкафа под ворохом старой одежды.

Ной направился к выходу. Уже взявшись за ручку двери, он оглянулся. В свете единственной лампочки отец казался таким одиноким. И его, похоже, не отпускала боль. Ной выключил свет и вышел в коридор.

Медленно зашагал вдоль улицы. До чего приятно пройтись по свежему воздуху, проведя целую неделю в душной комнатушке. Ной глубоко вдохнул, набрав полную грудь воздуха, вновь почувствовал себя молодым и здоровым и двинулся дальше, прислушиваясь к мягкому постукиванию собственных каблуков об асфальт. Соленый привкус в воздухе усиливался по мере того, как Ной приближался к океану, и достиг максимума, когда он вышел к обрыву, о который разбивались волны.

Сквозь сумрак до Ноя доносилась музыка. Она то пропадала, то внезапно усиливалась, подхваченная порывом ветра. Ной пошел на звук и, завернув за угол, понял, что музыка играет в баре на другой стороне улицы, над дверью которого красовалась надпись: «В ПРАЗДНИК ЦЕНЫ ТЕ ЖЕ. ВСТРЕЧАЙТЕ НОВЫЙ ГОД В БАРЕ “У О’ДЭЯ”». Мелодия изменилась: в музыкальный автомат вставили другую пластинку. Низкий женский голос запел о мужчине, равного которому нет ни под луной, ни под солнцем. Сильный, хорошо поставленный голос заполнял пустынную улицу.

Ной пересек мостовую, открыл дверь и вошел в бар.

Двое матросов и блондинка сидели у дальнего края стойки, глядя на мужчину, который спал, уткнувшись лицом в полированное дерево. Бармен вскинул глаза на Ноя.

– Есть у вас телефон? – спросил Ной.

– Вон там. – Бармен ткнул пальцем в глубь бара.

Ной направился к телефонной будке.

– Будьте с ним повежливее, парни, – говорила блондинка матросам, когда Ной проходил мимо. – Потрите ему шею кубиком льда.

Она широко улыбнулась Ною. В отсвете музыкального автомата кожа у нее позеленела. Ной кивнул блондинке и нырнул в телефонную будку.

Достав визитную карточку, которую оставил ему врач, с телефоном похоронного бюро, работающего двадцать четыре часа в сутки, Ной набрал номер. Держа трубку у уха, вслушиваясь в гудки, он представил себе телефонный аппарат на темном столе, рядом включенная настольная лампа, и звонки, разносящиеся по пустому похоронному бюро в новогоднюю ночь. Ной уже собрался повесить трубку, когда услышал мужской голос:

– Привет. Похоронное бюро Грейди.

– Я бы хотел узнать насчет похорон. Мой отец только что умер.

– Как зовут усопшего?

– Меня интересует диапазон цен. У меня мало денег и…

– Я должен знать фамилию усопшего. – Голос звучал очень строго. Мужчина боролся с опьянением, а потому старался предельно четко выговаривать каждое слово.

– Аккерман.

– Уотерфилд, – представился мужчина на другом конце провода. – Имя, пожалуйста… – Потом, уже шепотом: – Глэдис, перестань, Глэдис! – И снова в трубку, с трудом подавляя смешок: – Имя, пожалуйста.

– Аккерман, – повторил Ной. – Аккерман.

– Это имя?

– Нет, это фамилия. А имя – Яков.

– Я очень прошу вас точно отвечать на вопросы. – В голосе на том конце провода чувствовалась все та же пьяная строгость.

– Мне нужно знать, сколько вы берете за кремацию.

– Кремация, значит? Да, мы предоставляем эту услугу всем желающим.

– Сколько это стоит?

– Сколько автомобилей вы будете заказывать?

– Что?

– Сколько автомобилей вы будете заказывать? Сколько родственников и знакомых усопшего будут присутствовать на похоронах?

– Один, – ответил Ной. – Один родственник.

Песня закончилась грохотом барабанов, и Ной не расслышал последней фразы мужчины на другом конце провода.

– Я хочу, чтобы расходы были минимальными, – сказал он. – У меня мало денег.

– Понятно, понятно, – ответил мужчина из похоронного бюро. – Позвольте еще один вопрос. Усопший оставил страховку?

– Нет.

– Тогда придется платить наличными, вы понимаете? Авансом.

– Сколько?

– Вы хотите картонную коробку или урну с серебряной пластинкой?

– Картонную коробку.

– Минимальная цена, которую я могу вам предложить, молодой человек… семьдесят шесть долларов и пятьдесят центов.

– Доплатите пять центов за пять минут разговора, – раздался голос телефонистки.

– Хорошо. – Ной бросил в щель пятицентовик. Телефонистка поблагодарила его и отключилась. – Хорошо. Семьдесят шесть долларов и пятьдесят центов. – Он решил, что как-нибудь наскребет эту сумму. – Хоронить будем послезавтра. Во второй половине дня. – В этом случае у него появлялась возможность продать второго января камеру и другие вещи отца. – Адрес – отель «Вид на море». Вы знаете, где он находится?

– Да. – Язык у мужчины заплетался все сильнее. – Да, конечно. Отель «Вид на море». Завтра я пошлю человека, и вы сможете подписать контракт.

– Хорошо. – Ной, весь потный, уже собрался повесить трубку.

– И последнее, мой дорогой. Насчет ритуалов.

– Каких ритуалов?

– Какую религию исповедовал усопший?

Яков не исповедовал никакой религии, но Ною не хотелось говорить об этом мужчине из похоронного бюро.

– Он был евреем.

– Ага. – На другом конце провода помолчали, потом раздался веселый, пьяный женский голос: «Хватит болтать, Джордж, давай лучше выпьем». – Я очень сожалею, но у нас нет возможности хоронить евреев.

– Да в чем разница?! – заорал Ной. – Он не ходил в синагогу. И никакой похоронной службы ему не нужно.

– Невозможно. – К голосу на том конце провода вернулась прежняя суровость. – Мы не хороним евреев. Я уверен, вы сможете найти другие похоронные бюро… у которых есть все необходимое для кремации евреев.

– Но доктор Ферстборн рекомендовал вас. – Ной чуть не выл от отчаяния. Он чувствовал, что не выдержит еще одного разговора с похоронным бюро. – Вы же хороните людей, не так ли?

– Примите наши соболезнования в столь горький для вас час, – ответили ему, – но у нас нет никакой возможности…

На другом конце провода что-то зашуршало. «Дай мне поговорить с ним», – произнес женский голос. Трубка перекочевала к даме.

– Слушай, почему бы тебе не отстать от нас? – На Ноя, казалось, пахнуло виски. – Мы заняты. Ты слышал, что сказал Джордж? Мы не хороним кайков[12]. С Новым годом. – В трубке раздались гудки отбоя.

У Ноя дрожали руки, пот ручьями тек по телу. С трудом ему удалось положить трубку на рычаг. Он открыл дверь будки и медленно побрел к выходу мимо музыкального автомата, в котором крутилась пластинка Лоша Ломонда, мимо блондинки и пьяных матросов у стойки. Блондинка вновь улыбнулась ему.

– Что случилось? – спросила она. – Ее нет дома?

Ной не ответил. Силы покинули его, усталость придавливала к земле. Ему удалось дотащиться до стойки и залезть на высокий стул у самой двери.

– Виски.

Бармен поставил перед ним стакан. Первую порцию Ной выпил залпом и тут же заказал вторую. Виски подействовало мгновенно. Зал поплыл в приятном тумане, музыка перестала бить по барабанным перепонкам, люди, сидевшие у стойки, стали ближе. И когда блондинка в обтягивающем платье с цветами на желтом фоне, красных туфельках и маленькой шляпке с лиловой вуалеткой подошла к нему, нарочито покачивая полными бедрами, он встретил ее улыбкой.

– Так-то лучше. – Блондинка коснулась его руки.

– С Новым годом, – поздравил ее Ной.

– Сладенький… – Блондинка взгромоздилась на соседний стул, поерзала ягодицами по сиденью из красной кожи и потерлась коленом о бедро Ноя. – Сладенький, у меня беда. Я вот оглядела бар и решила, что положиться можно только на тебя. «Апельсиновый цветок», – бросила она бармену, переместившемуся на их край стойки. – А в час беды… – Она положила руку на локоть Ноя, пристально всматриваясь в его лицо сквозь вуалетку. Взгляд маленьких, синих, густо накрашенных глаз блондинки не оставлял сомнений в ее намерениях. – В час беды мне нравятся итальянцы. У них сильный характер. Они возбуждают, они сочувствуют. И сказать по правде, сладенький, мне нравятся мужчины, которые могут возбудить женщину. С другими просто не стоит иметь дело. Толку все равно не будет. Знаешь, что я ищу в мужчине? Доброжелательный характер и полные губы.

– Что? – переспросил Ной.

– Полные губы, – с придыханием повторила блондинка. – Меня зовут Джорджия. А тебя, сладенький?

– Рональд Бивербрук, – ответил Ной. – И должен сказать тебе… я не итальянец.

– О! – На лице женщины отразилось разочарование, одним глотком она ополовинила бокал с «Апельсиновым цветком». – Я бы поклялась, что ты итальянец. Так кто же ты?

– Индеец. Индеец сиу.

– Пусть так. Я все равно готова спорить, что ты знаешь, как порадовать женщину.

– Давай выпьем.

– Сладенький, – позвала блондинка бармена. – Два «Апельсиновых цветка». Двойных. – Она вновь повернулась к Ною. – Индейцы мне тоже нравятся. Кого я не люблю, так это обычных американцев. Они не знают, как ублажить женщину. Прыг-скок, ой-ой-ой – и они уже вылезают из кровати, натягивают штаны и бегут к своим женам. Сладенький, – она допила первый «Апельсиновый цветок», – сладенький, почему бы тебе не подойти к тем двум парням в синей форме и не сказать им, что ты проводишь меня домой? Возьми с собой пивную бутылку на случай, если они будут возражать.

– Ты пришла с ними? – спросил Ной. Настроение его заметно улучшилось, все тревоги куда-то подевались, он поглаживал руку блондинки и, улыбаясь, заглядывал ей в глаза. Ладони ее были в мозолях, кожа грубая, и она этого очень стыдилась.

– Это все от работы в прачечной, – печально вздохнула блондинка. – Никогда не работай в прачечной, сладенький.

– Хорошо, не буду, – охотно согласился Ной.

– Я пришла вон с тем. – Она мотнула головой в сторону пьяного, который спал, уткнувшись лицом в стойку. Вуалетка блеснула в зеленовато-лиловом отсвете музыкального автомата. – Выбыл из игры в первом иннинге. Вот что я тебе скажу. – Она наклонилась к Ною и прошептала, обдав его запахами лука, джина и фиалковых духов: – Эти матросы готовят против него заговор. Даже не стесняются того, что они в форме. Собираются ограбить его, а потом пойти следом за мной, затащить в темный переулок и обчистить мой кошелек. Возьми пивную бутылку, Рональд, и разберись с ними.

Бармен поставил на стойку два высоких стакана. Женщина достала десятку, отдала ему.

– Плачу я. Этот мальчик совсем один в новогоднюю ночь.

– Тебе незачем платить за меня.

– За нас, сладенький. – Она подняла стакан и кокетливо посмотрела на Ноя сквозь вуалетку. – Деньги, сладенький, нужны только для того, чтобы тратить их на своих друзей. – Они выпили, и блондинка погладила Ноя по колену. – Ты ужасно колючий, сладенький. С этим надо что-то делать. Давай смотаемся отсюда. Мне этот бар больше не нравится. Пойдем в мою маленькую квартирку. У меня есть бутылка «Четыре розы», только для тебя и меня, и мы сможем отпраздновать без посторонних. Поцелуй меня, сладенький. – Она вновь наклонилась к нему и решительно закрыла глаза. Ной поцеловал ее в мягкие, податливые губы. Помада блондинки пахла малиной, запахи джина и лука тоже никуда не делись. – Я больше не могу ждать, сладенький. – Она соскользнула на пол, одернула платье, взяла Ноя за руку, и, прихватив стаканы, они направились к другому концу стойки.

Двое матросов наблюдали за их приближением. Парнишки были очень молоденькие, в их глазах читалось горькое разочарование.

– Будьте повежливее с моим другом, – предупредила их блондинка. – Он индеец сиу. – Она поцеловала Ноя в шею за ухом. – Я сейчас приду, сладенький. Только подправлю марафет, чтобы ты еще больше полюбил меня. – Блондинка хихикнула, сжала руку Ноя влажной от пота ладонью и зашагала, нарочито покачивая бедрами, к женскому туалету.

– Что она тебе наболтала? – спросил младший из матросов. Его бескозырка лежала на стойке. Волосы этот парень стриг так коротко, что они напоминали пушок на голове младенца.

– Она говорит, – Ной чувствовал себя суперменом, – она говорит, что вы хотите ограбить ее.

Матрос в бескозырке фыркнул:

– Ограбить ее? Это круто. На самом деле все наоборот, братишка.

– Двадцать пять баксов, – пояснил короткостриженый. – Она запросила двадцать пять баксов с каждого. Сказала, что никогда этого не делала, что она замужем и готова рискнуть только ради хороших денег.

– Что она о себе возомнила? – пробурчал матрос в бескозырке. – А сколько она запросила с тебя?

– Ничего. – Ноя аж распирало от гордости. – И она хочет выставить бутылку вина «Четыре розы».

– Как тебе это нравится? – с горечью спросил матрос в бескозырке у своего дружка.

– Ты с ней пойдешь? – В голосе короткостриженого слышалась зависть.

Ной покачал головой:

– Нет.

– Почему нет?

Ной пожал плечами:

– Не знаю.

– Парень, тебя, похоже, здесь хорошо обслуживают.

– В Санта-Монике нам делать нечего, – решительно заявил матрос в бескозырке и с укором посмотрел на своего дружка. – С тем же успехом мы могли остаться на базе.

– А где ваша база? – спросил Ной.

– В Сан-Диего. Но он… – матрос в бескозырке указал на короткостриженого, – пообещал нам райскую ночь в Санта-Монике. Все, мол, обговорено. Две вдовы в частном доме. Нет уж, теперь организацию нашего досуга я буду брать на себя.

– Я не виноват, – оправдывался тот. – Откуда мне знать, что они разыгрывают меня, что дома с таким адресом в Санта-Монике нет?

– Мы три часа бродили в этом чертовом тумане, – продолжал матрос в бескозырке. – Искали дом, которого нет. В новогоднюю ночь! Да на своей ферме в Оклахоме я куда лучше встречал Новый год! Пошли… Нечего нам тут ловить.

– А как же этот? – Ной указал на сладко посапывающего пьяницу.

– Это не наша забота.

Короткостриженый надел белую бескозырку, и оба матроса направились к двери.

– Двадцать пять баксов! – донеслось до Ноя, перед тем как за матросами с грохотом захлопнулась дверь.

Ной выждал с минуту, по-дружески похлопал пьяницу по плечу и последовал за ними. Постоял на улице, вдохнул влажный воздух, почувствовал, как он холодит его разгоряченное лицо. В качающемся свете уличного фонаря разглядел две фигуры в синем, растворяющиеся в тумане. Повернулся и зашагал в противоположную сторону. Выпитое виски приятным теплом разлилось по всему телу.

Ной осторожно открыл дверь и тихонько вошел в темную комнату. Запах никуда не делся. А он уже успел забыть этот запах. Алкоголь, лекарства, что-то сладкое, приторное… Надо зажечь свет, подумал Ной и почувствовал, что руки у него дрожат. Он наткнулся на стул, прежде чем нашел лампу.

Его отец, закаменев, лежал на кровати. Рот так и остался открытым, словно он собрался что-то сказать. Ноя качнуло, когда он наклонился над отцом. Глупый, несносный старик с идиотской бородкой, обесцвеченными волосами и Библией в кожаном переплете.

Поспеши, поспеши, Господи, и прими… Какую религию исповедовал усопший? Голова у Ноя шла кругом. Он ни на чем не мог сосредоточиться, мысли наскакивали друг на друга, несвязные, абсурдные. Полные губы. Двадцать пять долларов для матросов и бесплатно для него. А ведь ему никогда не везло с женщинами, никогда на него так не западали. Возможно, попавший в беду мужчина становится более привлекательным, и блондинка это почувствовала. Разумеется, она сильно напилась… Рональд Бивербрук. А как покачивались ее бедра, когда она шла к женскому туалету. Если бы он остался в баре, то сейчас лежал бы с ней в постели, под теплым одеялом, наслаждаясь мягкой, жирной, белой плотью, запахами лука, джина, малины. На мгновение Ной горько пожалел о том, что стоит сейчас в обшарпанном номере отеля, рядом с умершим стариком… Если б все было наоборот, подумал он, если бы он лежал на кровати, а блондинка подкатилась к старику, то Яков наверняка отправился бы в ее уютную квартирку, распил бы с женщиной бутылку вина и ублажил бы ее по полной программе. В этом Ной нисколько не сомневался. Самое время сейчас думать об этом. Ной покачал головой. Его отец, семя которого дало ему жизнь. Господи, неужели с годами голос у него станет как у отца?

С минуту Ной всматривался в мертвое лицо. Попытался плакать. Уходя так, на исходе года, в зимнюю ночь, человек – любой человек – вправе рассчитывать, что его единственный сын прольет по нему хоть одну слезу.

Сколько Ной себя помнил, он никогда не думал об отце. Он злился на отца, но не более того. А сейчас, вглядываясь в бледное, изрезанное морщинами лицо, смотревшее на него с подушки, гордое и благородное, похожее на каменное изваяние (Яков всегда знал, что именно так он будет выглядеть после смерти), Ной заставил себя подумать об отце. О том пути, который прошел Яков, прежде чем добрался до маленькой комнатушки на берегу Тихого океана. Начался этот путь на зеленых улицах Одессы, пролег через Россию, Балтийское море и Атлантический океан в кипящий котел Нью-Йорка.

Ной закрыл глаза и попытался представить себе Якова молодым человеком, быстрым и гибким, с высоким лбом, хищным носом. Он говорит по-английски еще с акцентом, но уже с интонациями библейского пророка. Вот он шагает по улицам Нью-Йорка, взгляд его красивых глаз впитывает каждую мелочь, он всегда готов улыбнуться девушке, партнеру, покупателю… Яков, бесстрашный и бесчестный, блуждающий по Югу, вот он в Атланте, в Тузкалузе, у него ловкие руки, к деньгам особого интереса нет, но ради них он готов и обмануть, однако у него эти деньги не задерживаются. Путь его лежит дальше, в Миннесоту и Монтану, он смеется, курит черные сигары, его знают в салунах и игорных домах, он рассказывает похабные анекдоты и одновременно цитирует Исайю. Наконец, Чикаго, где он женится на матери Ноя, серьезной и ответственной, хрупкой и нежной; возможно, Яков решает даже осесть, стать добропорядочным гражданином. Все-таки уже не мальчик, волосы тронула седина. Ной же помнил, как после обеда отец пел ему в гостиной о веселом месяце мае, когда так хорошо гулять по парку…

Ной покачал головой. Где-то в глубинах памяти до сих пор звучал этот молодой, сильный баритон. «Веселый, веселый месяц май».

Шли годы, и перед Яковом, как того и следовало ожидать, разверзлась пропасть. Бизнес, и без того не слишком прибыльный, стал приносить одни убытки, обаяние поблекло, враги множились, весь мир ополчился против него. За неудачами в Чикаго последовали неудачи в Сиэтле, Балтиморе и, наконец, в Санта-Монике… «Жизнь свою я прожил в нищете, обманывал всех, кого только мог, свел жену в могилу, у меня лишь один сын, из которого едва ли выйдет толк, я банкрот, и все, что ты мне предсказывал, сбылось…» И брошенный брат, горящий в печи крематория, образ которого преследовал Якова все эти годы, до самого последнего вздоха…

Ной продолжал смотреть на отца, на глазах его не выступило ни слезинки. Яков умер, но вот открытый рот оставался на удивление живым. Ной попытался закрыть этот рот. Жесткая, колючая борода так и впилась в ладонь, клацнули зубы. Но губы разошлись, готовые заговорить, как только Ной убрал руку. Вновь и вновь, прилагая все большую силу, Ной закрывал рот отца. Челюстные суставы похрустывали, нижняя челюсть болталась все свободнее, но всякий раз, когда Ной убирал руку, рот раскрывался и зубы блестели в желтом свете единственной лампочки. Ной уперся коленями в край кровати и буквально вдавил нижнюю челюсть в верхнюю. Но его отец, который всю жизнь был упрямцем, всегда и все делал по-своему, не слушая ни родителей, ни учителей, ни брата, ни жену, ни партнеров, ни своих женщин, ни сына, нисколько не изменился и после смерти.

Ной отступил на шаг. Жалкий бледный рот под ухоженными седыми усами так и остался полураскрытым.

И тут в первый и последний раз Ной заплакал.

Глава 4

Сидя в открытом разведывательном автомобиле, с каской на голове, Кристиан чувствовал себя незваным гостем. Они мчались по обсаженной деревьями дороге. Положив автомат на колени, Кристиан ел вишни, которые они собрали в саду под Мо. Париж лежал впереди, за зелеными холмами. Французы, которые, должно быть, рассматривали его из-за закрытых ставен своих каменных домов, видели в нем – тут у Кристиана сомнений не было – поработителя, сурового солдата, вешателя. Между тем он еще не слышал ни единого выстрела, а война здесь уже закончилась.

Кристиан повернулся, чтобы перекинуться парой слов с Брандтом, фотографом одной из рекламных компаний. Его еще в Меце приписали к разведывательному отряду Кристиана. До войны этот хрупкий человек с внешностью учителя был довольно посредственным художником. Кристиан познакомился и подружился с ним в Австрии, куда Брандт ранней весной приезжал покататься на лыжах. Сейчас лицо Брандта по цвету соперничало с помидором, от ветра у него воспалились глаза, а в каске он напоминал мальчика, вышедшего во двор поиграть в солдатиков. Кристиан улыбнулся Брандту, зажатому на узком сиденье между огромным ефрейтором из Силезии и фотографическим оборудованием.

– Над чем смеешься, сержант? – спросил Брандт.

– А разве можно без смеха смотреть на твой нос? – ответил Кристиан.

Брандт осторожно коснулся пальцами шелушащейся, обожженной кожи.

– Седьмой слой сходит. С таким носом надо сидеть дома. Прибавь скорости, сержант, и доставь меня в Париж как на крыльях. Очень хочется выпить.

– Терпение, немного терпения. Или ты не знаешь, что идет война?

Ефрейтор из Силезии оглушительно загоготал. Этот парень, простой и глупый, постоянно пребывал в отличном настроении. Он изо всех сил старался выслужиться перед начальством, а путешествие по Франции доставляло ему безмерное удовольствие. Прошлой ночью, когда они бок о бок лежали под одеялами у дороги, ефрейтор на полном серьезе сказал Кристиану, что не хочет, чтобы война слишком быстро закончилась. Он должен убить хотя бы одного француза. Его отец потерял ногу под Верденом в 1916 году, и ефрейтор (фамилия его была Краус) помнил, как в семь лет, стоя навытяжку перед отцом после рождественской мессы в церкви, сказал: «Я умру счастливым после того, как убью хотя бы одного француза». Произошло это пятнадцать лет назад. И ефрейтор все еще с надеждой оглядывал каждый новый город: а вдруг в нем найдутся французы, которые помогут ему реализовать мечту детства? Поэтому в Шанли его лицо разочарованно вытянулось, когда лейтенант французской армии вышел из кафе с белым флагом, лишив Крауса удовольствия выстрелить как в него, так и в тех солдат, вместе с которыми лейтенант сдался в плен.

Кристиан бросил взгляд за спину Брандта, на два других автомобиля их патруля, кативших по прямой дороге с интервалом в семьдесят пять метров. Лейтенант ехал по параллельному шоссе с основными силами разведывательного отряда, а три автомобиля отдал под команду Кристиана. Они быстро продвигались к Парижу в полной уверенности, что город сдастся без боя. Кристиан улыбался, чувствуя, как его распирает гордость. В первый раз он командует отдельным подразделением. Три автомобиля, одиннадцать солдат, вооруженных десятью винтовками и автоматами и одним крупнокалиберным пулеметом.

Он посмотрел вперед, на стелющуюся под колесами дорогу. Ну до чего красивая страна! Какая ухоженная, какие трудолюбивые тут живут люди, как аккуратно обсажены поля тополями, какими ровными рядами зеленеют всходы!

Просто удивительно, до чего организованно прошла вся кампания, сонно думал он. Долгое зимнее ожидание, внезапный бросок через Европу – и враг сметен могучим ураганом. Командование все продумало до мелочей, вплоть до таблеток соли и тюбиков сальварсана[13] (каждому солдату перед отправкой на передовую выдали по три тюбика – неотъемлемую часть неприкосновенного запаса). Кристиан улыбнулся: в Медицинском управлении скептически оценивали эффективность сопротивления французов. И ведь все сработало как часы. Припасы, карты, воду они получали там, где и намечалось, сила вражеской армии и потенциал ее сопротивления оказались точно такими, как и было предсказано. Дорожное покрытие в точности соответствовало пометкам на картах. Только немцы, с гордостью говорил себе Кристиан, вспоминая лавину людей и военной техники, накрывшую Францию, – только немцы могли столь идеально провести такую сложную операцию.

Гудение мотора разведывательного автомобиля заглушил шум самолета. Кристиан, обернувшись, вскинул голову и улыбнулся. «Штукас» медленно летел метрах в двадцати над дорогой, настигая передовой автомобиль. Какой грациозный самолет, и какая при этом в нем чувствуется мощь. А шасси под фюзеляжем напоминает когтистые лапы ястреба, нацелившегося на добычу. Кристиан пожалел, что не пошел в авиацию. Что там говорить, летчики – любимцы и армии, и народа. А условия для жизни им создавали роскошные, совсем как в первоклассных курортных отелях. Брали в летчики лучших из лучших, цвет нации, молодых, бесстрашных, уверенных в себе. Кристиан видел их в барах, слышал их разговоры. Они всегда держались особняком и говорили на своем особом языке, сорили деньгами, рассказывали о воздушных боях над Мадридом, о бомбардировках Варшавы, о девушках Барселоны, делились впечатлениями о новом «мессершмитте». О смерти или поражении никто не упоминал, словно их не существовало в этом замкнутом, аристократическом, опасном и веселом мирке.

Самолет поравнялся с автомобилем Кристиана, и он увидел улыбающееся лицо пилота, который выглянул из кабины. Кристиан улыбнулся в ответ, приветственно помахал рукой, а пилот, молодой и бесшабашный, покачал крыльями самолета и полетел дальше над обсаженной деревьями дорогой, которая вела их к Парижу.

Мерно урчал мотор разведывательного автомобиля. Напоенный ароматом трав ветерок играл волосами Кристиана, непринужденно развалившегося на переднем сиденье. В его голове звучала музыка, которую он слышал на концерте в Берлине, где побывал в краткосрочном отпуске. Квинтет с кларнетом Моцарта – печальная, хватающая за сердце мелодия, навевающая мысли о юной деве, которая в летний день оплакивает утрату возлюбленного на берегу реки, медленно несущей вдаль свои воды. Кристиан вслушивался в музыку, полузакрыв глаза, лишь изредка в них вспыхивали золотистые искорки. Ему вспомнился кларнетист, лысый, плюгавый мужичонка с кислой физиономией и обвислыми пшеничными усами, такими карикатуристы обычно изображают мужей-подкаблучников.

«Ну право же, – с иронией подумал Кристиан, – сейчас не время для Моцарта. Мне следовало напевать Вагнера. Тех, кто не напевает сегодня арию Зигфрида, можно смело зачислять в предатели Великого Третьего Рейха». Кристиан не любил Вагнера, но наказал себе вспомнить и о нем, как только закончит с квинтетом. По крайней мере Вагнер поможет ему в борьбе со сном. Но голова Кристиана упала на грудь, и он уснул, ровно дыша, с легкой улыбкой на губах. Водитель покосился на сержанта и с дружеской насмешкой указал на него большим пальцем фотографу и ефрейтору-силезцу. Силезец зашелся от смеха, словно Кристиан специально для него отмочил какую-то особо удачную шутку.

Три автомобиля, один за другим, соблюдая установленную приказом дистанцию, мчались по мирной, залитой солнцем сельской местности, совершенно пустынной, если не считать редких коров, кур да уток, словно все местные жители решили устроить себе в этот день выходной и отправились на ярмарку в соседний город.

Первый выстрел органически влился в мелодию, которая по-прежнему звучала в голове Кристиана.

Разбудили его пять следующих выстрелов, визг тормозов и ощущение падения, когда автомобиль занесло и он, накренившись, застыл в придорожном кювете. Кристиан выпрыгнул из машины и спрятался за ней, прижавшись к земле. Остальные плюхнулись в пыль рядом с ним. Кристиан замешкался в надежде, что кто-нибудь объяснит ему, что случилось, подскажет, как поступать дальше. Однако все трое солдат с тревогой, вопрошающе смотрели на него. Он вспомнил положения устава, где говорилось, что, оставшись за командира, сержант должен немедленно оценить обстановку и отдать ясный и четкий приказ. Никаких сомнений в успехе, поведение уверенное и смелое.

– Все целы? – прошептал он.

– Да, – ответил Краус. Указательный палец его правой руки лежал на спусковом крючке винтовки, он то и дело выглядывал из-за переднего колеса.

– Господи, – пролепетал Брандт. – Господи Иисусе. – Его пальцы нервно дергали предохранитель пистолета, словно он впервые держал в руках оружие.

– Прекрати! – бросил Кристиан. – Оставь предохранитель в покое, а не то попадешь в кого-нибудь из нас.

– Давайте выбираться отсюда. – Каска свалилась с головы Брандта, волосы обсыпало пылью. – Нас всех убьют.

– Заткнись! – осадил его Кристиан.

Вновь загремели выстрелы. Несколько пуль попало в автомобиль, лопнуло одно колесо.

– Господи, – бормотал Брандт, – Господи…

Кристиан попятился к багажнику автомобиля. Для этого ему пришлось переползти через водителя. Ну и вонища, машинально отметил Кристиан. Должно быть, этот парень не мылся с начала вторжения в Польшу.

– Слушай, почему бы тебе иногда не вспоминать о существовании ванны? – раздраженно прошептал Кристиан.

– Виноват, сержант, – только и ответил водитель.

Защищенный задним колесом, Кристиан приподнял голову. Кустик маргариток чуть покачивался перед ним. Со столь близкого расстояния эти цветы казались рощей доисторических деревьев. Поблескивающая от жары дорога лежала перед Кристианом как на ладони.

Метрах в пяти от него на шоссе опустилась какая-то пичужка и запрыгала по асфальту, попутно занимаясь своими делами: чистила перышки, время от времени издавала пронзительные крики – прямо-таки нетерпеливый покупатель у прилавка, от которого на минутку отошел продавец.

Кристиан внимательно оглядел баррикаду. Она перегораживала дорогу метрах в ста от них в таком месте, где земля по обе стороны от асфальта поднималась довольно-таки крутыми склонами. Не баррикада, а плотина через ручей. Оттуда не доносилось ни звука. Не уловил Кристиан на баррикаде и никакого движения. Казалось, ее защитники ретировались после первых залпов. Баррикада стояла в глубокой тени деревьев, растущих по обе стороны дороги. Их кроны смыкались, образуя арку. Кристиан оглянулся. Изгиб шоссе отсек от него две другие машины. Он не сомневался, что они остановились, как только прозвучали выстрелы. Но ему оставалось только гадать, что там сейчас происходит, да ругать себя за то, что заснул и попался в ловушку.

По всей видимости, баррикаду возводили наспех. Свалили два дерева, на них по-прежнему зеленела листва, перевернули телегу, набросали матрасов да железных кроватей, добавили камней, вывороченных из ближайшего забора. А вот место для нее выбрали удачно. Густые кроны деревьев укрывали баррикаду от наблюдения с воздуха. Обнаружить заграждение можно было, лишь наткнувшись на него, что, собственно, и произошло сейчас.

Им еще повезло, что французы так рано открыли огонь. Во рту у Кристиана пересохло. Ужасно хотелось пить. От съеденных вишен внезапно защипало язык в том месте, где его всегда обжигал сигаретный дым.

«Будь у французов хоть капля ума, – думал Кристиан, – они бы сейчас обходили нас с флангов, чтобы расстрелять, словно в тире. Как я мог такое допустить? – Он мрачно смотрел на сваленные деревья, застывшие в зловещей тишине в сотне метров впереди. – Как я мог заснуть? Если бы у французов был миномет или крупнокалиберный пулемет, установленный на холме в лесу, они бы покончили с нами в пять секунд». Но со стороны баррикады по-прежнему не доносилось ни звука, лишь на асфальте, за маргаритками, прыгала птичка, издавая пронзительные крики.

Сзади послышался шорох. Кристиан обернулся и увидел Мейшена, солдата с третьего разведывательного автомобиля, который полз к ним сквозь кустарник. Полз по всем правилам, как учили на занятиях, положив винтовку на сгиб локтя.

– Как там у вас? – спросил Кристиан. – Никто не ранен?

– Нет, – ответил Мейшен. – Автомобили отведены на проселочную дорогу. Все в полном порядке. Сержант Гиммлер послал меня, чтобы узнать, живы ли вы.

– Мы живы, – мрачно ответил Кристиан.

– Сержант Гиммлер приказал передать, что возвращается в штаб роты, чтобы доложить о стычке с противником и вызвать на подмогу два легких танка, – четко отрапортовал Мейшен, как его и учили на занятиях по боевой подготовке.

Кристиан, прищурившись, вновь всмотрелся в баррикаду, низкую, зловещую, затаившуюся в глубокой тени деревьев. «Ну почему это случилось со мной? – с горечью думал он. – Если начальство узнает, что я заснул, пойду под трибунал». Перед мысленным взором Кристиана внезапно возникли суровые лица офицеров, сидящих за длинным столом. Он услышал шелест официальных бумаг, увидел себя, стоящего навытяжку в ожидании неминуемого приговора.

«И Гиммлер хорош, – невесело усмехнулся Кристиан. – Предлагает отправиться за подмогой. А что же я? Буду лежать здесь и ждать, когда мне отстрелят яйца?» Гиммлер, круглолицый, шумливый, жизнерадостный мужчина, лишь посмеивался да напускал на себя загадочный вид, когда кто-то спрашивал, а не родственник ли он Генриха Гиммлера. В разведотряде полагали, что родственник, вроде бы племянник, и сержанта Гиммлера предпочитали не задирать. Но скорее всего ближе к концу войны, когда Гиммлер дорос бы до полковника (благодаря этому загадочному родству, но не личным заслугам, потому что солдат он был никакой), им предстояло выяснить, что с Генрихом Гиммлером толстяка связывает лишь фамилия.

Кристиан тряхнул головой. Отвлекаться нельзя, надо принимать решение. Задача стояла архитрудная. На карту поставлена жизнь, а у него в голове черт знает что: Гиммлер, чин полковника, идущая от водителя вонь, прыгающая по асфальту пичуга, бледность, проступившая сквозь красный загар Брандта, он сам, раскорячившийся на земле, словно собрался рыть окоп зубами.

Баррикада по-прежнему казалась вымершей. Ее словно соорудили и бросили. Лишь ветерок шелестел листвой срубленных деревьев.

– Из-за автомобиля не высовываться, – прошептал Кристиан.

– Мне остаться? – озабоченно спросил Мейшен.

– Если тебя это не затруднит. Мы подаем чай ровно в четыре.

На лице Мейшена отразилось недоумение, и он стер пыль с казенника винтовки.

Кристиан положил автомат на маргаритки. Поймал баррикаду в прорезь прицела. Глубоко вдохнул. Первый выстрел, подумал он, первый выстрел на этой войне. И выпустил две короткие очереди. Под деревьями выстрелы прозвучали очень уж громко и резко, маргаритки, не придавленные стволом автомата, бешено закачались у Кристиана перед глазами. За спиной кто-то заскулил. Брандт, сразу догадался Кристиан. Военный фотограф.

Поначалу автоматные очереди ничего не изменили. Разве что птичку как ветром сдуло. Маргаритки успокоились, затихло и эхо выстрелов. Естественно, подумал Кристиан, французы не дураки. За баррикадой их давно нет. С такой легкостью можно победить только в сказке.

Однако, продолжая наблюдать за баррикадой, Кристиан увидел, как сквозь ветви над стволами деревьев просунулись дула винтовок. Загремели выстрелы, над его головой послышался злобный посвист пуль.

– Нет, нет, пожалуйста, нет… – услышал он голос Брандта. А что еще следовало ожидать от средних лет пейзажиста?

Кристиан не нырнул за колесо, он считал стволы винтовок. Шесть, максимум семь. Вот и все защитники. Выстрелы прекратились так же внезапно, как и начались.

Действительно, все как в сказке, подумал Кристиан. Скорее всего с ними нет ни одного офицера. Горстка парней, оставленных командиром защищать безнадежную позицию. Они наверняка испуганы и не способны оказать серьезного сопротивления. Так что не составит труда взять их в плен.

– Мейшен!

– Слушаю, сержант!

– Возвращайся к сержанту Гиммлеру. Пусть выведет автомобили на шоссе. С баррикады их не увидят. Так что они будут в полной безопасности.

– Будет исполнено, сержант!

– Брандт! – Кристиан не обернулся, но голос его переполняло презрение. – Ты мне это прекрати!

– Конечно, – ответил Брандт. – Обязательно. Не обращай на меня внимания. Я выполню свой долг. Поверь мне. Можешь на меня положиться.

– Мейшен!

– Слушаю, сержант!

– Скажешь Гиммлеру, что я попытаюсь обойти баррикаду справа, через лес, и выйти им в тыл. Его задача – сделать то же самое слева. Пусть возьмет с собой пять человек. Я думаю, баррикаду защищают шесть или семь солдат и вооружены они только винтовками. Офицера с ними скорее всего нет. Ты сможешь все это запомнить?

– Да, сержант.

– Я выстрелю по французам один раз через пятнадцать минут, – продолжал Кристиан, – а потом прикажу им сдаться. Не думаю, что они окажут сопротивление, зная, что их спины у кого-то на мушке. Если же они все-таки не сдадутся, стреляйте на поражение. Одного человека я оставлю здесь на случай, если французы попытаются перебраться через баррикаду. Ты все понял?

– Так точно, сержант!

– Отлично. Исполняй.

– Слушаюсь! – Мейшен пополз назад, полный решимости в точности передать Гиммлеру полученный приказ.

– Дистль, – позвал Брандт.

– Да, – холодно отозвался Кристиан, не удостоив фотографа взглядом. – Если хочешь, можешь отправляться следом за Мейшеном. Ты мне не подчиняешься.

– Я хочу пойти с тобой. – Брандт уже взял себя в руки, из его голоса исчезли панические нотки. – Я в полном порядке. Что было, то прошло. – Он даже выдавил из себя смешок. – К тому, что в тебя стреляют, надо привыкнуть. Ты сказал, что хочешь предложить французам сдаться в плен. Тогда тебе лучше взять меня с собой. Ни один француз не поймет твоего французского.

Кристиан наконец-то посмотрел на Брандта, оба заулыбались. Брандт в порядке, подумал Кристиан, действительно в порядке.

– Тогда пошли. Беру тебя в компанию.

Приминая заросли папоротника, они поползли втроем. Кристиан и Брандт ползли впереди, причем фотограф держал в одной руке «лейку», а в другой – пистолет, благоразумно поставленный на предохранитель. Краус держался чуть сзади, прикрывая им спины. От мягкого папоротника пахло сыростью. Болотистая почва пятнала зеленью обмундирование. Метров через тридцать, добравшись до небольшого пригорка, они смогли встать и дальше идти, пригнувшись, под его прикрытием.

Ветерок шуршал листвой. Белки внезапно подняли дикий шум, перепрыгивая с одного дерева на другое. Ветки кустов то и дело цеплялись за сапоги и одежду. Не останавливаясь ни на секунду, с предельной осторожностью они продолжали двигаться параллельно дороге.

«Ничего не получится, – думал Кристиан, – все закончится весьма плачевно. Не могут французы быть такими глупыми. Это идеальная западня, и я полез в нее по своей воле. Армия войдет в Париж, но я этого не увижу. Наши трупы могут пролежать здесь десять лет, и их никто не найдет, кроме сов да лесных животных». Кристиан начал потеть еще на дороге, потел и когда полз, а теперь его начал бить озноб, и горячий пот стал ледяным и таким липким, что пропитавшаяся им одежда буквально срослась с кожей. Кристиан стиснул зубы – не хватало еще, чтобы они отбивали дробь. В лесу небось полным-полно французов, отчаянных, полных ненависти, которые знают этот лес, как мебель в собственной квартире. И им наверняка хочется убить еще одного немца, прежде чем их страна окончательно капитулирует. Да еще от Брандта, который всю жизнь шагал только по мостовым, сейчас, когда он продирается сквозь кустарник, шума, как от стада скота.

Ну почему все так получилось? Именно теперь. Когда вся ответственность легла на него, Кристиана. Впервые лейтенант пустил его в свободное плавание. Война-то началась не вчера, и всякий раз лейтенант был рядом, смотрел на него сверху вниз, пренебрежительно фыркал, говоря: «Сержант, разве так вас учили отдавать приказ?», или «Сержант, вы полагаете, что это правильный способ заполнения бланка требований?», или «Сержант, если я говорю, что мне нужны десять человек в четыре часа, это означает, что они должны прибыть в указанное мной место ровно в четыре, а не в четыре ноль две, четыре десять или четыре пятнадцать. РОВНО В ЧЕТЫРЕ, СЕРЖАНТ. Это ясно?» А теперь лейтенант радостно мчит в бронеавтомобиле по совершенно безопасной дороге. Вот уж в кого добросовестно вдалбливали всю эту тактическую премудрость. Тут тебе и Клаузевиц, и диспозиция войск, и обход с фланга, и секторы обстрела, и марш-броски по незнакомой местности. А в итоге лейтенанту потребовались лишь дорожная карта да несколько литров бензина. А он, Кристиан, в недавнем прошлом штатский, пробирается по полному опасностей лесу, чтобы атаковать хорошо укрепленную вражескую позицию. Атаковать в компании двух солдат, ни разу в жизни ни в кого не стрелявших… Это же чистое безумие. Как можно в таких условиях рассчитывать на успех? Ему вспомнился оптимизм, переполнявший его совсем недавно, на дороге, когда он выглядывал из-за заднего колеса разведывательного автомобиля.

– Самоубийство, – пробормотал Кристиан. – Настоящее самоубийство.

– Что? – спросил Брандт, и голос его разнесся по лесу, как гонг, зовущий на обед. – Что ты сказал?

– Ничего, – ответил Кристиан. – Помолчи.

Он всматривался в каждый листок, в каждую травинку. От напряжения болели глаза.

– Берегись! – вдруг выкрикнул Краус. – Берегись!

Кристиан нырнул за дерево. Брандт врезался в него, и в грохоте выстрела пуля вонзилась в ствол над их головами. Кристиан развернулся, отбросив Брандта. Военный фотограф, быстро мигая, вновь боролся с предохранителем своего пистолета. Краус, согнувшись, дергал винтовку, ремень которой зацепился за куст. Вновь прогремел выстрел, и Кристиан почувствовал, как голову словно ожгло огнем. Он упал, но тут же вскочил и выпустил очередь по прятавшейся за валуном фигуре, которую внезапно заметил среди колышущейся листвы. Кристиан увидел, как брызнули во все стороны осколки камня. А потом ему пришлось сменить магазин. Он сел на землю, дергая новый, тугой затвор. Выстрел прогремел слева от него. И тут же раздался дикий крик Крауса: «Я его уложил! Я его уложил!» Силезец радовался, словно мальчишка на своей первой охоте на фазанов. Француза повело вбок, он упал лицом в траву и застыл. Краус побежал к французу, будто опасаясь, что другой охотник предъявит свои права на добычу. Прогремели еще два выстрела, и Краус ничком рухнул на куст. Гибкие ветки спружинили и еще некоторое время подрагивали, а вместе с ними вибрировали и ягодицы Крауса. Брандт наконец-то справился с предохранителем и теперь беспорядочно палил по зарослям кустов. Он сидел на земле, очки съехали на кончик носа, он кусал побелевшие губы и пытался поддержать правый локоть левой рукой. К этому времени Кристиан сменил магазин и тоже открыл огонь по кустам. Внезапно из них вылетела винтовка, а следом вышел мужчина с поднятыми руками. Кристиан убрал палец со спускового крючка. В лесу вновь воцарилась тишина, и в нос Кристиану ударил резкий, сухой, неприятный запах сгоревшего пороха.

– Venez! – крикнул он. – Venez ici![14] – И пусть от выстрелов гудело в голове и звенело в ушах, Кристиан не без гордости отметил про себя, что с французским у него полный порядок.

Человек в грязной, порванной у воротника форме, с серо-зеленым от страха лицом и трехдневной щетиной на подбородке и щеках, держа руки над головой, медленно направился к ним. Губы его никак не могли сомкнуться, язык то и дело облизывал уголки рта.

– Возьми его на мушку, – приказал Кристиан Брандту, который, забыв про все страхи, уже фотографировал француза.

Брандт поднялся, угрожающе нацелив пистолет на француза. Тот остановился. Казалось, ноги вот-вот откажутся ему служить и он упадет. Когда Кристиан проходил мимо него, направляясь к кусту, на котором повис Краус, глаза француза наполнились отчаянием и мольбой. Куст уже не вибрировал, и у Кристиана отпали последние сомнения в том, что Краус мертв. Кристиан уложил его на землю. На лице Крауса застыло изумление.

С трудом переставляя ноги, чувствуя, как саднит голову в том месте, где ее задела пуля, а на ухо стекают капли крови, Кристиан направился к убитому французу. Француз лежал на животе, с пулей между глаз. Очень молодой, не старше Крауса. Выстрел обезобразил его лицо. Кристиан торопливо опустил француза на землю. Сколько же вреда от этих молокососов, думал он. И выстрелили-то они всего четыре раза за всю войну, а двое уже убиты.

Кристиан коснулся царапины над виском. Она уже не кровоточила. Он вернулся к Брандту, приказал ему объяснить пленному, что тот должен вернуться к баррикаде и сказать ее защитникам, что они окружены и будут уничтожены, если окажут сопротивление. «Мой первый день на войне, – думал Кристиан, пока Брандт переводил его слова, – а я уже выставляю ультиматум, словно какой-нибудь генерал-майор». Он заулыбался. У него кружилась голова, тело если и слушалось, то с трудом, его то разбирал смех, то хотелось плакать.

Француз энергично кивал, потом что-то затараторил так быстро, что Кристиан не смог разобрать ни слова.

– Он говорит, что все сделает, – перевел Брандт.

– Скажи ему, мы пойдем следом и пристрелим его, если заметим подвох.

Выслушав Брандта, француз вновь энергично кивнул, словно ему сообщили безусловную истину, оспаривать которую бессмысленно. Они двинулись к баррикаде на шоссе мимо тела Крауса. Он лежал на траве, молодой, крепкий парень, и в лучиках солнца, пробившихся сквозь листву, его каска отливала тусклым золотом.

Француза они не отпускали больше чем на десять шагов. Он остановился у границы леса. От дороги деревья отделяли трехметровый откос и низкий каменный забор.

– Эмиль! – крикнул француз. – Эмиль! Это я, Морель!

Он перелез через забор и скрылся из виду. Кристиан и Брандт медленно приблизились к забору, укрылись за ним и осторожно выглянули. Их пленный уже стоял на асфальте и в чем-то горячо убеждал семерых солдат, которые защищали свою баррикаду. Изредка кто-то из них нервно поглядывал на лес. Слов Кристиан и Брандт не могли разобрать, поскольку говорили французы шепотом. Даже в военной форме, даже с винтовками в руках выглядели они, как крестьяне, собравшиеся в мэрии, чтобы обсудить какие-то местные проблемы. Кристиану оставалось лишь гадать, какова причина той необъяснимой вспышки патриотизма, которая толкнула этих брошенных командирами людей на столь отчаянное, бесполезное и кровавое сопротивление. Он надеялся, что они сдадутся. Не хотелось ему убивать этих шепчущихся, донельзя уставших солдат в измятой форме.

Пленный повернулся, помахал рукой Кристиану.

– C’est fait! – прокричал он. – Nous sommes finis.

– Он говорит, все хорошо, – перевел Брандт. – Они сдаются.

Кристиан встал, знаками показал французам, что те должны сложить оружие. И в этот момент с другой стороны дороги прогремели три очереди. Француз, который вел переговоры, упал, остальные бросились бежать по дороге, беспорядочно стреляя, и один за другим скрылись в лесу.

Гиммлер, с горечью подумал Кристиан. Явился не запылился. В самый неподходящий момент. Когда он нужен, его днем с огнем…

Кристиан перепрыгнул через забор, спустился по откосу к баррикаде. С другой стороны дороги все еще стреляли – по существу, попусту тратили патроны. Французы давно исчезли, а преследовать их Гиммлер и его люди не собирались.

Когда Кристиан вышел на асфальт, лежавший там француз зашевелился, сел и посмотрел на Кристиана. Затем привалился к лежащему в основании баррикады древесному стволу, у которого стоял ящик с гранатами. Из последних сил француз достал одну и попытался выдернуть чеку слабеющей рукой. Кристиан повернулся и, увидев, что француз, не отрывая от него ненавидящего взгляда, старается вытащить чеку зубами, выстрелил. Француз откинулся на спину. Граната покатилась в сторону. Кристиан подскочил к ней и зашвырнул в лес. В ожидании взрыва он присел на корточки за баррикадой рядом с убитым, но граната не взорвалась: чеку французу вытащить так и не удалось.

Кристиан поднялся.

– Все хорошо! – крикнул он. – Гиммлер, ко мне!

Он смотрел на человека, которого только что убил, когда Гиммлер и его солдаты, ломая кусты, вышли на дорогу. Брандт сфотографировал труп, потому что фотографии убитых французов в Берлин попадали очень редко.

«Я убил человека, – подумал Кристиан. – Наконец-то». Никаких особых эмоций он не испытывал.

– Как тебе это понравилось? – радостно воскликнул Гиммлер. – Здорово мы все проделали. Готов спорить, что за это могут дать Железный крест.

– Ты бы лучше помолчал, – осадил его Кристиан.

Он приподнял убитого за плечи и оттащил с дороги. Потом приказал солдатам разобрать баррикаду, а сам вместе с Брандтом отправился за Краусом.

К тому времени, когда он и Брандт вынесли Крауса на шоссе, Гиммлер и его люди уже освободили дорогу. Убитого в лесу француза Кристиан оставил лежать там, где тот упал. Кристиану не терпелось двинуться дальше. Заботиться о павших врагах – не его дело.

Они осторожно опустили Крауса на землю. Он по-прежнему выглядел молодым и цветущим, в уголках губ запекся вишневый сок. С этими красными пятнами Краус напоминал маленького мальчика, который крадучись выходит из кладовой, где он тайком лакомился вареньем. Что ж, думал Кристиан, глядя на этого простодушного здоровяка, который так заразительно смеялся над его шутками, ты убил своего француза. Кристиан решил, что из Парижа напишет отцу Крауса, расскажет, как погиб его сын. Бесстрашный, напишет он, жизнерадостный, отважный, образцовый немецкий солдат, которым можно только гордиться. Принявший смерть с гордо поднятой головой. Нет, надо придумать что-нибудь получше, а не то его послание ничем не будет отличаться от тех идиотских писем, что приходили с прошлой войны. И чего уж там говорить, теперь они вызывают разве что усмешку. Для Крауса надо найти что-то более оригинальное, что-то личное. «Когда мы хоронили его, нам всем запомнились пятна вишневого сока, оставшиеся у его губ. Он всегда смеялся над моими шутками и погиб только потому, что забыл об осторожности…» Нет, этого тоже писать не следует. Но все равно что-то написать придется.

Кристиан отвернулся от мертвого паренька, услышав шум медленно приближающихся автомобилей. В его взгляде, брошенном на них, сквозило легкое пренебрежение.

– Можете заходить, дамочки! – крикнул он. – Мышка уже убежала.

Автомобили послушно прибавили ходу и остановились у остатков баррикады, урча моторами. В одном уже сидел водитель Кристиана. Их машину можно отправлять на свалку, доложил он. Радиатор пробит, покрышки лопнули. Лицо у водителя побагровело, хотя во время стычки он не вылезал из кювета. Говорил он короткими, отрывистыми фразами, дыхания хватало лишь на несколько слов, а потом у него перехватывало горло. Кристиан понимал, что происходит с водителем: есть люди, которые в момент опасности сохраняют полное спокойствие, зато потом, когда самое страшное уже позади, дают волю страху и буквально теряют контроль над собой.

– Мейшен, – отдавая приказ, Кристиан вслушивался в собственный голос, – ты и Тауб остаетесь здесь до подхода следующей за нами части. – Голос ровный, спокойный, радостно отметил Кристиан, каждое слово звучит четко и ясно. «Я с честью выдержал испытание и теперь точно знаю, что смогу воевать». – Мейшен, пойдешь в лес. – Кристиан рукой указал направление. – В шестидесяти метрах отсюда найдешь мертвого француза. Притащи сюда и положи рядом с этими двумя… – он посмотрел на Крауса и второго француза, которого убил сам, лежащих рядышком у обочины шоссе, – чтобы их похоронили как положено. – Кристиан повернулся к остальным: – По машинам!

Они расселись по автомобилям. Водители включили первую передачу и осторожно проехали по участку асфальта, на котором недавно лежали стволы срубленных деревьев. Теперь о баррикаде напоминали лишь пятна крови, клочки матрасов да оборванные листья. И все равно даже в этом месте шоссе выглядело таким же мирным, как и везде, а два мертвых солдата, лежащих в высокой траве, напоминали садовников, которые решили вздремнуть после обеда.

Разведывательные автомобили набрали скорость и выскочили из-под сени деревьев. Теперь они ехали меж широких, зеленеющих молодыми побегами полей и могли не опасаться снайперов. Теплые лучи солнца согревали кожу, все немножко вспотели, но никто не жаловался. После лесной прохлады погреться – самое милое дело. «Я справился, – думал Кристиан, немного стыдясь самодовольной улыбки, которая кривила уголки его рта. – Я справился. Повел людей в бой и победил. Я не зря ем свой хлеб».

Впереди, у подножия пологого склона, протянувшегося на добрых три километра, лежал небольшой городок. Россыпь маленьких каменных домов и плывущие над ними изящные шпили двух средневековых церквей. Изъеденные временем стены дышали древностью. Уютный, не ведающий опасности городок, обитателям которого с незапамятных времен никто не мешал жить. По мере того как сокращалось расстояние до первых домов, водитель Кристиана все сбрасывал скорость. И раз за разом нервно поглядывал на сержанта.

– Не тормози! – нетерпеливо бросил Кристиан. – Там никого нет.

Водитель послушно нажал на педаль газа.

С близкого расстояния дома не казались такими уж уютными. Облупившаяся краска, пыльные окна, резкий, неприятный запах. Все-таки эти иностранцы, подумал Кристиан, – такие грязнули.

Поворот улицы вывел их на городскую площадь. Какие-то люди стояли на ступенях церкви, другие – перед кафе, которое, к изумлению солдат, работало, как в обычные дни. «Chasseur et Рecheur», прочитал Кристиан на вывеске над дверью. «Охотник и рыболов». Пять или шесть мужчин сидели за столиками. Официант как раз принес двоим по рюмке на этих маленьких подставках-блюдечках. Кристиан усмехнулся. Ну и война!..

На ступенях церкви их внимание привлекли три молоденькие девушки в ярких юбках и блузках с большим вырезом.

– О-о-о! – закатил глаза водитель. – О-ля-ля!

– Остановись здесь, – приказал Кристиан.

– Avec plaisir, mon colonel[15], – ответил водитель, и Кристиан бросил на него короткий взгляд, удивленный познаниями солдата во французском языке.

Водитель подкатил к церкви, остановил автомобиль и уставился на девушек. Одна из них, черноволосая, полнотелая, с букетом садовых цветов в руке, захихикала. К ней присоединились и ее подружки. Все трое с неприкрытым интересом разглядывали сидящих в автомобилях солдат.

Кристиан вылез из машины и повернулся к Брандту.

– Пошли со мной, переводчик.

Брандт последовал за ним с фотоаппаратом в руках.

По ступеням Кристиан поднялся к девушкам.

– Bonjour Mesdemoiselles[16], – поздоровался он, осторожно снимая каску.

Девушки вновь захихикали. Полнотелая прокомментировала его приветствие: «Как хорошо он говорит». Кристиан ее понял и, окрыленный, решил пренебречь услугами Брандта, который, конечно же, знал язык гораздо лучше, чем он.

– Скажите мне, красавицы, в последнее время через ваш город не проходили части вашей армии? – Несколько раз он запнулся, но фразу построил правильно.

– Нет, месье, – ответила пышногрудая девица, кокетливо улыбаясь. – Нас все бросили. Вы не сделаете нам ничего дурного?

– Мы никого не собираемся обижать, – заверил ее Кристиан, – особенно таких красивых юных дев.

– Нет, вы только послушайте! – по-немецки воскликнул Брандт.

Кристиан широко улыбнулся. До чего же приятно вот так стоять в древнем городке на лестнице, ведущей в церковь, смотреть на пышный бюст черноволосой девушки, выпирающий над вырезом ее блузки, флиртовать с ней на чужом языке. Милый такой пустячок, об этом как-то не думается, когда идешь на войну.

– Ну и ну! – Черноволосая девушка улыбалась все шире. – Неужели вас этому учат в военных училищах?

– Война закончена, – торжественно заявил Кристиан, – и теперь вы поймете, что мы истинные друзья Франции.

– О, да вы прекрасный пропагандист! – Улыбка ее стала уж совсем откровенной, и на мгновение Кристиан подумал, а не задержаться ли им на часок в этом городе. – И много за вами придет таких же, как вы?

– Десять миллионов, – без запинки ответил Кристиан.

Девушка всплеснула руками в притворном отчаянии.

– Что же мы с ними будем делать? Это вам, – она протянула ему цветы, – потому что вы первый.

Кристиан изумленно глянул на букет, потом осторожно взял его из рук девушки. Как это благородно с ее стороны. И сколько в этом поступке надежды на то, что все закончится хорошо.

– Mademoiselle… – Тут его французский дал сбой. – Не знаю, как сказать… но… Брандт!

– Сержант хочет сказать, – защебетал Брандт на безупречном французском, – что он очень тронут и воспринимает этот букет как символ нерушимой дружбы, которая свяжет два наших великих народа.

– Да, – подтвердил Кристиан, завидуя бойкости, с которой изъяснялся на французском Брандт. – Именно так.

– Так он сержант. Офицер! – Черноволосая расплылась в улыбке, и Кристиан подумал, что здешние девушки ничем не отличаются от немецких.

За его спиной послышались чьи-то гулкие шаги по булыжной мостовой. Кристиан повернулся с букетом в руке, почувствовал удар по пальцам, легкий, но резкий, и в следующее мгновение цветы выпали из его руки и рассыпались по грязным ступеням.

Перед Кристианом стоял старик француз в черном костюме, зеленоватой фетровой шляпе и с тростью в руке. Петлицу украшала орденская ленточка. Изрезанное морщинами, иссеченное ветром свирепое лицо, полный ненависти взгляд.

– Это вы сделали? – спросил Кристиан.

– Я не разговариваю с немцами, – ответил старик.

По его выправке Кристиан понял, что перед ним вышедший в отставку кадровый военный, привыкший командовать. Старик повернулся к девушкам.

– Шлюхи! – прошипел он. – Почему бы вам не улечься прямо здесь? Задирайте юбки, и пусть они приступают к делу.

– Успокойтесь, капитан. – В голосе черноволосой слышалась обида. – Это не ваша война.

Кристиан понимал весь идиотизм положения, но не знал, что предпринять. Он не на поле боя, а применять силу по отношению к семидесятилетнему старику – абсурд.

– Француженки! – Старик сплюнул. – Цветы для немцев! Они убивали ваших братьев, а вы дарите им букеты!

– Они всего лишь солдаты, – сказала девушка. – Они далеко от дома и такие молоденькие и красивые в военной форме. – Черноволосая бесстыдно улыбнулась Кристиану и Брандту, и Кристиан не мог не рассмеяться: вот она, женская логика.

– Успокойся, старик, – сказал он. – Цветов у нас больше нет. Возвращайся к своей рюмке. – Кристиан дружелюбно положил руку на плечо старика.

Тот яростно сбросил его руку.

– Не прикасайся ко мне, бош! – выкрикнул он и зашагал через площадь. Его каблуки яростно стучали по булыжникам мостовой.

– О-ля-ля! – Водитель Кристиана укоризненно покачал головой, когда старик поравнялся с автомобилем.

Старик не обратил на него ни малейшего внимания.

– Французы! Француженки! – кричал он, обращаясь ко всем и ни к кому. – Неудивительно, что боши уже здесь. Ни храбрости, ни мужества. Один выстрел – и они разбегаются по лесам, словно кролики. Одна улыбка – и они уже в постели со всей немецкой армией! Они не работают, они не молятся, они не сражаются, единственное, что они умеют, – так это сдаваться. Двадцать лет Франция упражнялась в этом занятии и наконец довела его до совершенства.

– О-ля-ля! – повторил водитель Кристиана, который понимал по-французски. Он наклонился, поднял камень и небрежно швырнул его в старика. Камень пролетел мимо и угодил в широкое окно-витрину кафе. Послышался звон стекла, а потом над площадью повисла тишина. Старик француз даже не оглянулся, не посмотрел на разбитое стекло. Он молча сел за свой столик и оперся на трость. Поражение Франции в этой короткой войне рвало его сердце, но старика оно не сломило, и взгляд, которым он сверлил немцев, переполняла ненависть.

Кристиан спустился по ступеням к водителю.

– Зачем ты это сделал?

– Слишком много он себе позволяет, – ответил водитель, здоровенный, безобразный, наглый детина, истинный берлинский таксист. Кристиан невзлюбил его с первого взгляда. – Надо научить их уважать немецкую армию.

– Чтобы больше этого не было! – отчеканил Кристиан. – Ясно?

Водитель чуть расправил плечи, но не ответил. Просто стоял, тупо уставившись на Кристиана. Однако по глазам чувствовалось, что он остался при своем мнении.

Кристиан отвернулся от него.

– Ладно. По машинам! – скомандовал он.

Девицы заметно присмирели. Автомобили, которые пересекли площадь и свернули на дорогу в Париж, они лишь проводили взглядами. Ни одна не решилась помахать вслед рукой.

Кристиана охватило легкое разочарование, когда они подъехали к огромной, побуревшей от времени, украшенной скульптурами арке ворот Сен-Дени и он увидел, что просторная площадь забита бронеавтомобилями и солдатами в серой форме. Солдаты лежали и сидели на асфальте, завтракали, благо полевые кухни дымились тут же, точь-в-точь как в каком-нибудь баварском городке, гарнизон которого готовится к параду по случаю национального праздника. Кристиан никогда не бывал в Париже, и ему хотелось завершить эту войну на высокой ноте, проехав по дышащим историей улицам в авангарде армии, вступающей в древнюю столицу вражеского государства.

Автомобили Кристиана медленно проползли между отдыхающими солдатами и составленными в козлы винтовками к основанию монумента. Кристиан дал сигнал Гиммлеру остановиться. Именно сюда было приказано привести вверенное ему подразделение и дожидаться здесь прибытия основного отряда. Кристиан снял каску, потянулся и глубоко вдохнул. Задание выполнено.

Брандт выпрыгнул из машины и уже щелкал солдат, которые ели, привалившись к основанию арки. Даже в форме и с черной кожаной кобурой на ремне Брандт выглядел как банковский клерк в отпуске, делающий снимки для семейного альбома. Фотографировал он далеко не всех. На этот счет у него была своя теория. Он выбирал самых молодых и симпатичных, отдавая предпочтение светловолосым солдатам, ефрейторам, сержантам. «Моя задача, – как-то объяснил он Кристиану, – показывать тем, кто остался дома, не ужасы, а привлекательную сторону войны». Судя по всему, такой подход находил понимание у руководства. Брандта представили к офицерскому званию, и он постоянно получал благодарности из министерства пропаганды в Берлине.

Среди солдат застенчиво бродили двое маленьких детей – единственные представители гражданского населения Франции среди импровизированного военного лагеря. Брандт подвел их к Кристиану, который чистил автомат на капоте разведывательного автомобиля.

– Слушай, окажи мне услугу. Попозируй с этими малютками.

– Найди кого-нибудь еще, – запротестовал Кристиан. – Я не артист.

– А я хочу сделать тебя знаменитым. Наклонись и предложи им конфетку.

– Нет у меня конфеток! – отрезал Кристиан.

Дети – мальчик и девочка лет пяти – стояли у машины, не сводя с Кристиана больших, черных, печальных глаз.

– Держи. – Брандт достал из кармана два шоколадных батончика. – Хороший солдат должен быть готов к любым неожиданностям.

Кристиан вздохнул, положил на капот снятый с автомата ствол и наклонился к двум симпатичным крохам.

– Потрясающая фактура! – Брандт уже сидел на корточках, уставившись в окуляр. Искал наилучший ракурс. – Юность Франции, красивая, голодная, грустная, доверчивая. И добродушный, сердобольный, щедрый немецкий сержант, атлетически сложенный, дружелюбный, симпатичный, фотогеничный…

– Когда же ты от меня отстанешь?

– Продолжай улыбаться, красавчик. – Брандт все щелкал и щелкал затвором. – Не давай им конфеты без моей команды. Просто показывай их, чтобы дети к ним тянулись.

– Я хотел бы напомнить тебе, солдат, – Кристиан улыбался, глядя сверху вниз на серьезные мордашки детишек, – что я по-прежнему твой командир.

– Искусство превыше всего, – отпарировал Брандт. – Какая жалость, что ты не блондин! Если б не цвет волос, ты являл бы собой идеальный тип немецкого солдата. Выглядишь ты так, словно в голове у тебя когда-то была одна мысль, да только и она куда-то подевалась.

– Полагаю, мне следует подать рапорт и доложить о твоих высказываниях. Никому не дозволено оскорблять честь сержанта немецкой армии.

– Художника не пронять такими булавочными уколами.

Еще несколько снимков – и Брандт закончил съемку.

– Готово.

Кристиан отдал конфеты детям, которые так ничего ему и не сказали. Еще раз вскинули на него глаза, сунули батончики в карманы и, взявшись за руки, пошли дальше меж железных гусениц, сапог и винтовочных прикладов.

Бронеавтомобиль, сопровождаемый тремя легкими разведывательными автомобилями, въехал на площадь и медленно покатил к арке. Кристиан чуть опечалился, увидев лейтенанта. С самостоятельностью покончено, с этого момента он больше не командир. Кристиан отдал лейтенанту честь, тот ответил тем же. Уж кто умел отдавать честь – так это лейтенант. Вроде бы и сделать надо совсем ничего – вскинуть руку, но у лейтенанта этот жест наполнялся звоном мечей и звяканьем шпор всех военных кампаний со времен Ахилла и Аякса. Даже теперь, проделав долгий путь по территории Франции, лейтенант выглядел так, словно только что успешно сдал выпускные экзамены в Шпандау и вышел с дипломом в затянутой в белую перчатку руке. Кристиан недолюбливал лейтенанта, теряясь рядом с таким совершенством. Лейтенант был очень молод – двадцать три, максимум двадцать четыре года, – но надменный взгляд его холодных светло-серых глаз, казалось, видел насквозь этот несовершенный мир жалких штатских. Лишь очень немногие люди вызывали у Кристиана ощущение собственной неполноценности, и лейтенант входил в их число. Стоя навытяжку, наблюдая, как лейтенант резво выпрыгивает из бронеавтомобиля, Кристиан торопливо повторял про себя слова рапорта, вновь в который уж раз испытывая чувство вины за случившееся в лесу – ведь его халатное отношение к своим обязанностям привело к тому, что они угодили в западню.

– Слушаю, сержант. – Тон лейтенанта был язвительным. Так мог бы говорить Бисмарк, когда учился в военной академии. Лейтенант не смотрел по сторонам. Не проявлял никакого интереса к старинным парижским зданиям. С тем же успехом он мог принимать рапорт Кристиана на громадном учебном плацу около Кенигсберга, а не в центре столицы Франции в первый после 1871 года день ее оккупации иностранными войсками.

– В десять ноль-ноль на дороге Мо – Париж мы вошли в соприкосновение с противником. Укрывшись за тщательно замаскированной баррикадой, противник открыл огонь по головному автомобилю нашей подвижной группы. Мы атаковали силами девяти человек. Убили двоих, вышибли остальных с занимаемой ими позиции и разобрали баррикаду. – Кристиан на мгновение запнулся.

– Слушаю, сержант, – сухо поторопил его лейтенант.

– Мы понесли потери. – «Вот теперь я получу по заслугам», – подумал Кристиан. – Погиб ефрейтор Краус.

– Ефрейтор Краус, – повторил лейтенант. – Он выполнил свой долг?

– Так точно. – Кристиан вспомнил, с каким щенячьим восторгом этот деревенский парень кричал: «Я его уложил! Я его уложил!» – Первыми же выстрелами он убил одного из вражеских солдат.

– Отлично, – вынес свой вердикт лейтенант. Ледяная улыбка скользнула по его лицу, чуть дернулся длинный крючковатый нос. – Отлично.

Он доволен, изумленно отметил Кристиан.

– Я уверен, что ефрейтор Краус будет удостоен награды, – продолжал лейтенант.

– Я думал о том, чтобы написать письмо его…

– Нет! – отрезал лейтенант. – Писать письма – не ваше дело. Это обязанность командира роты. Письмо напишет капитан Мюллер. Факты я ему изложу. Такое письмо – вопрос очень деликатный, важно найти нужные слова, выразить соответствующие чувства. Капитан Мюллер знает, как это делается.

Наверное, подумал Кристиан, в военном училище читают курс «Письма родственникам». Целый семестр. Один час в неделю.

– Сержант, я доволен вашим поведением и поведением солдат, которыми вы командовали.

– Рад стараться, господин лейтенант! – гаркнул Кристиан. Почему-то похвала лейтенанта несказанно его обрадовала.

Подошел Брандт, отдал честь. Лейтенант холодно козырнул в ответ. Брандта он ни в грош не ставил, фотограф ничем не напоминал солдата. А лейтенант и не пытался скрывать свое отношение к людям, которые шли на войну с фотоаппаратом, а не с винтовкой в руках. Но из штаба поступило прямое указание оказывать фотографам всяческое содействие. Игнорировать приказ лейтенант не мог.

– Господин лейтенант! – В голосе Брандта не было никакого металла, сразу ясно: говорит штатский. – Мне приказано как можно быстрее доставить отснятые пленки на площадь Оперы. Там собирают пленки всех военных фотографов, а потом самолетом отправляют их в Берлин. Вас не затруднит выделить мне автомобиль? Я сразу вернусь.

– Я дам вам знать об этом через несколько минут, Брандт. – Лейтенант отвернулся и зашагал через площадь к капитану Мюллеру, который только что подъехал на амфибии.

– Он от меня просто без ума, – вздохнул Брандт. – Ну и лейтенант нам достался…

– Но машину он тебе даст, – заверил его Кристиан. – Сейчас у него отличное настроение.

– Я от него тоже без ума! – кипятился Брандт. – Я без ума от всех лейтенантов. – Он оглядел возвышающиеся вокруг площади каменные здания, окрашенные в мягкие тона, слоняющихся без дела рослых вооруженных людей в касках и серой форме. Среди вывесок на французском и закрытых кафе они выглядели чем-то абсолютно инородным. – Не прошло и года, как я побывал здесь в последний раз. Тогда на мне был синий пиджак и фланелевые брюки. Меня принимали за англичанина, поэтому все были со мной очень милы. Вон там, за углом, есть очаровательный маленький ресторанчик, и я приехал туда на такси теплым летним вечером с черноволосой красавицей, с которой в тот день мы впервые легли в постель… – Брандт мечтательно закрыл глаза, прислонился головой к бронированному боку гусеничного транспортера. – Она считала, что предназначение женщины – ублажать мужчин. Голос у нее был удивительный: все вставало, стоило услышать его даже за квартал. И по эту сторону Дуная, пожалуй, второй такой груди не найти. Перед обедом мы выпили шампанского. В темно-синем платье она выглядела юной скромницей, и мне с трудом верилось, что часом раньше она лежала в моих объятиях. Мы сидели, держась за руки, и, как мне показалось, на глазах у нее выступили слезы. Мы съели отменный омлет, выпили бутылку шабли. Тогда я еще не слышал о лейтенанте Гарденбурге, зато знал наверняка, что через час-полтора мы вновь вернемся в ее постель и она подарит мне ни с чем не сравнимое блаженство.

– Прекрати, – усмехнулся Кристиан. – Мои моральные устои вот-вот рухнут.

– Я говорю о далеком прошлом, – Брандт по-прежнему не открывал глаз, – когда я был паршивым штатским. Все это происходило в далеком прошлом, до того как на меня надели военную форму.

– Открой глаза и вылези из той постели. Сюда идет лейтенант.

Лейтенанта, который направлялся к ним широким шагом, они встретили, вытянувшись по стойке «смирно».

– Все улажено. – Лейтенант посмотрел на Брандта. – Вы можете взять машину.

– Благодарю вас, господин лейтенант.

– Я поеду с вами, – продолжал лейтенант. – И возьму с собой Гиммлера и Дистля. Поговаривают, что нашу часть расквартируют в том районе. Капитан предложил разведать обстановку. – Лейтенант улыбнулся, как ему казалось, тепло и дружелюбно. – К тому же мы заработали право на осмотр достопримечательностей. Поехали.

Он двинулся к одному из автомобилей, Кристиан и Брандт последовали за ним. Гиммлер уже сидел за рулем. Кристиан и Брандт залезли на заднее сиденье. Лейтенант расположился впереди, прямой как жердь, – блестящий представитель немецкой армии и немецкого государства на парижских бульварах.

Едва автомобиль тронулся с места, как Брандт поморщился и пожал плечами. Дорогу Гиммлер знал. Он не раз бывал в Париже во время отпусков и даже достаточно бегло говорил на ломаном французском. Взяв на себя роль развеселого гида, Гиммлер обращал внимание своих пассажиров на местные достопримечательности: кафе, в которых он бывал, театр-кабаре, в котором видел чернокожую американку, танцевавшую голой, улицу, на которой располагался лучший, по его твердому убеждению, публичный дом Парижа. Гиммлер относился к тем солдатам, которые никогда не лезут за словом в карман и умеют вовремя сказанной шуткой разрядить напряжение. Такие есть во всех армиях, и они неизменно пользуются расположением офицеров. Им дозволяются вольности, за которые другие тут же получают наряды вне очереди, а то и отправляются на гауптвахту. Лейтенант гордо восседал рядом с Гиммлером, пожирая взглядом пустынные улицы. И даже дважды рассмеялся над его шутками.

Площадь перед знаменитым оперным театром заполонили солдаты. Они были везде: на самой площади, на широких ступенях, ведущих к величественным колоннам, между колоннами. Их было так много, что отсутствие штатских и женщин в самом центре города далеко не сразу бросалось в глаза.

Брандт скрылся в одном из зданий, выходящих фасадом на площадь, важный, деловой, с фотоаппаратом и пленками. Кристиан и лейтенант вылезли из автомобиля, оглядывая величественный, увенчанный куполом парижский оперный театр.

– Мне следовало побывать здесь раньше. – Из голоса лейтенанта напрочь исчезли металлические нотки. – В мирное время. Это удивительное место.

Кристиан рассмеялся:

– Господин лейтенант, я уже открыл рот, чтобы сказать то же самое.

Гарденбург дружелюбно хмыкнул. И Кристиан поневоле задался вопросом: а чего это он так боялся лейтенанта? Парень-то, оказывается, свой в доску.

К ним торопливо подошел Брандт.

– На сегодня с делами покончено, – доложил он. – Приказано прибыть завтра во второй половине дня. Они страшно довольны. Я рассказал им, какие у меня фотографии, и они чуть не произвели меня в полковники.

– Я вот подумал… – В голосе лейтенанта, похоже, впервые с 1935 года слышалась некоторая неуверенность. – Я вот подумал, а не могли бы вы сфотографировать меня на фоне оперного театра? Я бы послал фотографию жене.

– С превеликим удовольствием, – без тени улыбки ответил Брандт.

– Гиммлер. Дистль. Сфотографируемся вместе.

– Господин лейтенант, почему бы вам не сфотографироваться одному? Чего вашей жене лицезреть наши физиономии? – Под началом лейтенанта Кристиан служил уже больше года и вот впервые позволил себе в чем-то с ним не согласиться.

– О нет! – Лейтенант обнял Кристиана за плечи, и тому показалось, что его командир уже успел приложиться к бутылке. – Ты не прав. Я много писал жене о тебе. Так что ей будет интересно увидеть, каков ты на самом деле.

Брандт долго суетился, выбирая правильный ракурс, ему хотелось запечатлеть возможно большую часть здания оперного театра. Гиммлер глуповато лыбился в объектив, а лейтенант и Кристиан сохраняли серьезность, воспринимая происходящее как важное историческое событие.

Когда же Брандт наконец их сфотографировал, они сели в машину и направились к воротам Сен-Дени. День близился к вечеру, и уютные, зеленые улицы опустели еще больше: случалось, что они ехали минуту-другую, не встречая ни солдат, ни армейских автомобилей. И впервые после прибытия в Париж Кристиану стало как-то не по себе.

– Великий день, – задумчиво изрек лейтенант, – день, которому суждено навечно остаться в истории. Пройдут годы, а мы будем оглядываться на этот день и говорить: «Мы были там на заре новой эры!»

Кристиан чувствовал, что сидящий рядом с ним Брандт скорчил пренебрежительную гримасу, но этот человек прожил во Франции не один год и, возможно, поэтому очень уж цинично и насмешливо воспринимал высокопарные словеса.

– Мой отец, – продолжал лейтенант, – в 1914 году добрался лишь до Марны. Марна… Она так близко. Но моему отцу не довелось увидеть Париж. Сегодня мы переправились через Марну за пять минут. Исторический день… – Гарденбург вгляделся в зев боковой улочки. Кристиан автоматически повернулся, чтобы посмотреть, что углядел там лейтенант. – Гиммлер, это та самая улица?

– Какая улица, господин лейтенант?

– Где расположен тот дом, о котором ты говорил… очень известный.

Ну и память у него, подумал Кристиан. Фиксирует все. Схемы расположения артиллерийских орудий, устав военно-полевого суда, инструкции по обеззараживанию материальной части, подвергшейся воздействию отравляющих газов, местоположение парижского борделя, упомянутого мимоходом пару часов назад.

– Мне представляется… – Лейтенант тщательно подбирал слова, а Гиммлер тем временем сбросил скорость чуть ли не до нуля. – Мне представляется, что такой день, день сражения и победы… Короче, мы имеем полное право расслабиться… Солдат, который сторонится женщин, – никудышный солдат… Брандт, ты ведь жил в Париже, ты слышал об этом заведении?

– Да, господин лейтенант. Высший класс.

– Развернуть машину, сержант, – приказал лейтенант.

– Будет исполнено, господин лейтенант. – Гиммлер, широко улыбаясь, круто вывернул руль, и маленький разведывательный автомобиль, описав круг, нырнул в боковую улочку.

– Я могу положиться на вас, не так ли? – Лейтенант оглядел всех троих. – Болтливых среди вас нет?

– Так точно, господин лейтенант! – в унисон гаркнули они.

– Всему свое время. И дисциплине, и дружеским пирушкам. Нам нужен этот дом, Гиммлер?

– Да, господин лейтенант. Но тут, похоже, все закрыто.

– Пойдешь со мной. – Лейтенант спрыгнул на мостовую и маршевым шагом пересек тротуар, держа курс на массивную дубовую дверь. Каблуки его с силой впечатывались в каменные плиты. Громкое эхо покатилось по узенькой улице, словно по ней шел не один человек, а целая рота.

Гарденбург постучал в дверь, а Брандт и Кристиан с улыбкой переглянулись.

– Скоро он начнет продавать нам порнографические открытки, – прошептал Брандт.

– Ш-ш-ш, – предостерег его от излишних вольностей Кристиан.

Дверь приоткрылась. Пусть не силой, но не без нажима лейтенант и Гиммлер заставили хозяев пустить их в дом. Едва они переступили порог, как дверь захлопнулась, и Брандт с Кристианом остались одни на пустынной, укрытой тенью домов улице. Ночь уже коснулось неба: оно начало медленно темнеть. Стояла мертвая тишина, не было видно ни одного открытого окна.

– У меня создалось впечатление, что повеселиться лейтенант приглашал и нас, – пробурчал Брандт.

– Терпение, – успокоил его Кристиан. – Лейтенант наводит мосты.

– К женщинам я предпочитаю наводить мосты сам, – гнул свое фотограф.

– Хороший офицер, – назидательно произнес Кристиан, – не ляжет спать, пока не убедится, что его солдаты обеспечены всем необходимым.

– Поднимись на второй этаж и напомни об этом нашему лейтенанту, – отпарировал Брандт.

Дверь открылась, и Гиммлер призывно помахал им рукой. Брандт с Кристианом вылезли из автомобиля и вошли в дом. Мавританский фонарь заливал пурпурным светом лестницу и украшавшие стены гобелены.

– Мадам меня узнала. – Гиммлер поднимался по лестнице первым. – Поцелуи, mon cher garçon[17] и все такое. Как вам здесь нравится?

– Сержант Гиммлер, – усмехнулся Брандт. – Завсегдатай борделей пяти стран. Вклад Германии в создание Соединенных Штатов Европы.

– Я, во всяком случае, – улыбка не сходила с лица Гиммлера, – времени в Париже зря не терял. Сюда, пожалуйста, в бар. Девочки еще не готовы. Сначала мы немного выпьем. Отвлечемся от ужасов войны.

Гиммлер распахнул дверь, и они увидели лейтенанта. Сняв каску и перчатки, Гарденбург сидел на стуле, положив ногу на ногу, и осторожно обдирал золотистую фольгу с бутылки шампанского. Бар был совсем крошечный. Оштукатуренные лавандового цвета стены, полукруглые окна, портьеры с кисточками. За стойкой восседала крупная женщина, как нельзя лучше дополнявшая обстановку бара. Завитые волосы, накинутая на плечи шаль с бахромой, сильно накрашенные глаза. Она что-то без умолку говорила по-французски, обращаясь к лейтенанту. Тот с важным видом кивал, не понимая ни слова.

– Amis. – Гиммлер обнял за плечи Брандта и Кристиана. – Brave Soldaten[18].

Женщина выплыла из-за стойки, пожала каждому руку, сказала, что им тут очень рады, извинилась за задержку (сами понимаете, день выдался очень уж суматошный), пообещала, что девочки скоро появятся, очень, очень скоро, а пока почему бы дорогим гостям не присесть и не выпить шампанского. Это так демократично – солдаты и офицеры, распивающие одну и ту же бутылку. Во французской армии такого не увидишь; возможно, поэтому Германия и одержала победу.

Девочки не появились и когда опустела третья бутылка, но к этому времени о них, можно сказать, позабыли.

– Французы, – вещал лейтенант. Он сидел на стуле все так же прямо, словно аршин проглотил, а вот глаза стали темно-зелеными, тусклыми, как истертое морскими волнами бутылочное стекло. – Я презираю французов. У них нет желания умирать. Вот почему мы здесь, пьем их вино, спим с их женщинами. Все потому, что они предпочитают жить. Смешно… – Он взмахнул рукой, в которой держал полный бокал. В этом жесте и в голосе Гарденбурга чувствовалась злость. – Эта военная кампания – жалкая комедия. С восемнадцати лет я изучаю войну. Искусство войны. Я знаю его как свои пять пальцев. Снабжение. Связь. Поддержание морального духа солдат. Выбор и маскировка командного пункта. Наступательная тактика при использовании противником автоматического оружия. Важность элемента внезапности. Могу командовать армией. Пять лет жизни. И вот решающий момент. – Он горько рассмеялся. – Великий момент. Всей своей мощью Германия обрушивается на противника. Ну и что же? – Лейтенант смотрел на мадам, которая не понимала ни слова по-немецки, но радостно кивала, со всем соглашаясь. – Я не слышу ни единого выстрела. Я сажусь в автомобиль, проезжаю шестьсот километров и заканчиваю свой путь в борделе. Паршивая французская армия превратила меня в туриста! Никакой войны. Пять лет псу под хвост. Никакой карьеры. В лейтенантах мне ходить до пятидесяти лет. В Берлине я никого не знаю. Нет связей, нет друзей, нет и продвижения по службе. Все зря. Моему отцу повезло куда больше. Он дошел только до Марны, но сражался четыре года и еще в двадцать шесть лет стал майором. А на Сомме уже командовал батальоном, потому что за первые два дня сражения были убиты все офицеры. Гиммлер!

– Да, господин лейтенант! – Гиммлер вскочил. Шампанское не ударило ему в голову, и он слушал лейтенанта с хитроватой усмешкой.

– Гиммлер! Сержант Гиммлер! Где моя женщина? Я хочу французскую женщину!

– Мадам говорит, что женщина будет у вас через десять минут.

– Я их презираю. – Нетвердой рукой лейтенант поднял бокал и выпил. Что-то попало в рот, что-то вылилось на подбородок. – Я презираю всех французов.

В бар вошли две женщины. Крупная, полная, улыбчивая блондинка с пухлыми губами и маленькая, хрупкая брюнетка со смуглым, арабского типа, грустным лицом, сильно накрашенная, с ярко-красной помадой на губах.

– А вот и они, – проворковала мадам. Она одобрительно похлопала блондинку по заду, словно барышник, продающий племенную кобылу. – Это Жанет. То что надо, не так ли? Я уверена, у немцев Жанет будет пользоваться бешеным успехом.

– Я беру эту. – Лейтенант встал, выпрямился во весь рост, расправил плечи и указал на брюнетку. Она одарила Гарденбурга профессиональной улыбкой, подошла к нему и взяла за руку.

Гиммлер тоже приглядывался к брюнетке, но, естественно, безропотно предоставил право выбора старшему по званию, а потому обнял за талию блондинку.

– Chеrie[19], как насчет того, чтобы отдаться красивому, здоровому немецкому солдату?

– Где тут подходящая комната? – спросил по-немецки Гарденбург. – Брандт, переведи.

Брандт перевел, и брюнетка, улыбнувшись всей честной компании, увела за собой лейтенанта, который в отличие от Гиммлера держался очень чопорно.

– А теперь, – Гиммлер с довольным видом тискал блондинку, – моя очередь. Если вы, конечно, не возражаете. – Он посмотрел на Брандта и на Кристиана.

– Отнюдь, – ответил Кристиан. – И можешь не торопиться.

Гиммлер заулыбался и увел блондинку, обращаясь к ней на своем чудовищном французском: «Chеrie, мне очень нравится твое платье…»

Извинившись, отбыла и мадам, выставив на стойку еще одну бутылку шампанского. Кристиан и Брандт, оставшись одни в залитом оранжевым светом мавританском баре, молча смотрели на торчащую из ведерка со льдом запотевшую бутылку.

Так же молча они допили свои бокалы. Открывать шампанское взялся Кристиан. Борьба с пробкой закончилась громким хлопком, от которого он даже подпрыгнул. Ледяная пена выплеснулась ему на руку.

– Ты никогда не бывал в таких местах? – наконец спросил Брандт.

– Нет.

– Хочешь женщину?

– Скорее нет, чем да.

– Если бы ты захотел женщину, но на нее положил бы глаз лейтенант Гарденбург, как бы ты поступил?

Кристиан отпил шампанского.

– Я бы не хотел отвечать на этот вопрос.

– Я тоже. – Брандт покрутил в руке пустой бокал. – И какие чувства ты сейчас испытываешь?

– Даже не знаю, что и сказать. Но никакой радости нет, это точно.

– А мне грустно. Очень грустно. Как там говорил лейтенант?

– Сегодня взошла заря новой эры.

– Мне очень грустно на заре новой эры. – Брандт налил себе шампанского. – Знаешь, десять месяцев назад я чуть не стал гражданином Франции.

– Неужели?

– Я прожил во Франции десять лет, разумеется, с перерывами. Как-нибудь покажу тебе местечко в Нормандии, куда я ездил каждое лето. Я рисовал с утра до вечера, иногда по сорок картин за лето. Во Франции меня признали. Мы обязательно зайдем в галерею, где выставлялись мои полотна. Возможно, некоторые висят там до сих пор, и ты сможешь на них взглянуть.

– С удовольствием.

– Я не мог показывать свои картины в Германии. Я абстракционист. Говорят, это нерепрезентативное искусство. Нацисты считают его декадентским. – Брандт пожал плечами. – Наверное, где-то я декадент. Не в такой степени, как лейтенант, но декадент. А ты?

– Я – декадент-лыжник.

– Видать, везде есть свои декаденты, – вздохнул Брандт.

Открылась дверь, и в бар вошла смуглолицая брюнетка. На ней был розовый пеньюар, отделанный перьями. Девушка загадочно улыбалась.

– Где мадам? – спросила она.

– Куда-то вышла, – ответил Брандт. – Может, я помогу?

– Ваш лейтенант… – Брюнетка замялась. – Мне нужно перевести. Он чего-то требует, но я не уверена, что правильно поняла его. Мне кажется, он хочет, чтобы я отстегала его плетью, но я боюсь начинать. Вдруг он просит чего-то еще? Я должна знать наверняка.

– Начинай, – твердо заявил Брандт. – Именно этого ему и не хватает. Я знаю, он мой давний друг.

– Вы уверены? – Брюнетка с сомнением переводила взгляд с одного на другого.

– Абсолютно, – заверил ее Брандт.

– Хорошо. – Брюнетка пожала плечами. – Выполню его просьбу. – Она повернулась к двери. – Странно все это. – В голосе девушки слышалась насмешка. – Солдат-победитель… в день победы… Необычные у него вкусы, не так ли?

– Мы все необычные люди, – усмехнулся Брандт. – Ты в этом скоро убедишься. А теперь займись делом.

Брюнетка ответила ему коротким злым взглядом и вышла из бара.

– Ты все понял? – спросил Брандт Кристиана.

– Достаточно.

– Давай выпьем. – Брандт разлил шампанское по бокалам. – Я откликнулся на зов родины.

– Что? – Кристиан в недоумении воззрился на него.

– Мир стоял на грани войны, а я рисовал декадентские, абстрактные пейзажи французского побережья в ожидании французского гражданства. – Брандт прищурил глаза, вспоминая тревожные, полные неопределенности дни августа 1939 года. – Французы – самый удивительный народ на всем белом свете. Они любят хорошо поесть; они независимы; во Франции можно рисовать все, что только вздумается, – порицать не будут; у них блестящее боевое прошлое, но они знают, что таких вершин им больше не покорить. Они благоразумны и скуповаты. Такая среда благоприятна для искусства. Однако в последнюю минуту я стал ефрейтором Брандтом, чьи картины невозможно выставить в немецкой галерее. Если кровь не вода, тогда… что? И вот мы здесь, в Париже, проститутки встречают нас с распростертыми объятиями. Вот что я тебе скажу, Кристиан: в конце концов мы обязательно проиграем. Это же просто безнравственно… варвары с Эльбы жрут сосиски на Елисейских полях…

– Брандт, – попытался остановить его Кристиан. – Брандт…

– Заря новой эры. Вермахт встречает ее, принимая порку в публичном доме. Завтра пойду с куском колбасы на площадь Звезды.

Открылась дверь, и в бар вошел Гиммлер. Он был без кителя, в расстегнутой сорочке. Улыбаясь во весь рот, он держал в руках зеленое платье блондинки.

– Кто следующий? Дама ждет.

– Хочешь последовать по стопам сержанта Гиммлера? – спросил Брандт.

– Нет, – ответил Кристиан. – Не хочу.

– Ты уж не обижайся, сержант, но мы лучше добьем эту бутылку.

Гиммлер обвел их обоих угрюмым взглядом, с его лица на мгновение слетела маска хитроватого добряка.

– Я торопился. – В голосе слышалась обида. – Не хотел задерживать друзей.

– Мы очень ценим твою заботу, сержант. Очень ценим. Даже получая удовольствие, ты помнил о нас.

– Она очень хороша. – На лице Гиммлера вновь заиграла широкая улыбка. – Большая, мягкая. Вы точно не хотите ее?

– Точно, – ответил Кристиан.

– Хорошо, – кивнул Гиммлер. – Тогда пойду на второй заход.

– А что ты с ней делал? – спросил Брандт. – Сдирал с нее платье?

Гиммлер хохотнул.

– Платье я у нее купил. За девятьсот франков. Она просила полторы тысячи. Я пошлю его жене. У нее тот же размер. Пощупай… – Он протянул платье Кристиану. – Настоящий шелк.

Кристиан с важным видом помял материю пальцами:

– Настоящий шелк.

У двери Гиммлер обернулся:

– Даю вам последний шанс.

– Премного тебе благодарны, но решение уже принято, – за обоих ответил Брандт.

– Хорошо, – пожал плечами Гиммлер. – Ваше право.

– Гиммлер, мы уходим, – добавил Кристиан. – Дождись лейтенанта и отвези его в часть. Мы пойдем пешком.

– Тебе не кажется, что следует получить разрешение лейтенанта? – спросил Гиммлер.

– Я полагаю, сейчас обстановка далека от боевой. Мы прогуляемся.

Гиммлер пожал плечами.

– На этих пустынных улицах вы рискуете получить пулю в спину.

– Не сегодня, – ответил Брандт. – Потом – да, но не сегодня.

Они поднялись и вышли на улицу.

За дверью их встретила ночь. Приказ о затемнении никто не отменял, и нигде не было видно ни единого огонька. Но над крышами плыла луна, которая превращала каждую улицу в зебру: темные полосы (тени от домов) чередовались со светлыми (промежутки между домами). Теплый воздух застыл над городом, хотя хрупкую тишину то и дело нарушал лязг металлических гусениц: где-то вдалеке ворочались стальные чудовища. Но среди темной массы домов этот резкий, неприятный звук быстро затихал, сходил на нет.

Дорогу показывал Брандт. От выпитого его качало, но Париж он знал достаточно хорошо и уверенно вел Кристиана в Сен-Дени.

Они не разговаривали. Шли бок о бок, иногда соприкасаясь плечами, их подбитые гвоздями сапоги гулко стучали по брусчатке мостовой. Где-то в темноте с треском закрылось окно, в какой-то момент Кристиану показалось, что он слышит плач младенца. Они повернули на широкий безлюдный бульвар, двинулись мимо спрятавшихся за жалюзи витрин, мимо сложенных у стены столиков и стульев уличных кафе. Далеко впереди светились огни, свидетельствующие о том, что в этот вечер армия, расположившаяся в сердце Франции, не опасается атаки противника. От огней этих, спасибо шампанскому, веяло уютом и крепкой мужской дружбой. Кристиан мечтательно улыбался, неспешно шагая к ним рядом с Брандтом.

Сквозь пьяную дымку лежащий под молодой луной Париж казался нежным, элегантным. Кристиан влюбился в него. Влюбился в истертую брусчатку мостовых. В узенькие, извилистые улочки, которые начинались от бульваров и уводили в другие столетия. В церкви, окруженные магазинчиками, барами, публичными домами. В стулья с тонкими ножками, поставленные на столы сиденьями вниз под тентами кафе. В людей, попрятавшихся за опущенными шторами. В реку, которой еще не видел, но которая пересекала город и определяла его облик. В рестораны, в которых еще не ел, и в девушек, с которыми еще не встретился. Он знал, что завтра, когда настанет солнечное утро и рассеется ночной страх, эти девушки обязательно появятся на бульварах в туфельках на высоком каблуке и вызывающе красивых платьях.

Кристиан не раз слышал рассказы об этом городе, много о нем читал и теперь понимал, что Париж – единственный город на свете, живущий в полном соответствии с теми легендами, которые складывали о нем люди. Он с гордостью думал о том, что прорвался в Париж с боем, что в этом бою ему пришлось убить человека. Кристиану казалось, что он любит и застреленного им француза, и лежащего рядом с французом – так далеко от фермы в Силезии – ефрейтора Крауса с запекшимися пятнами вишневого сока на губах. Он радовался, что выдержал испытание боем, что смерть обошла его стороной. Ему нравилась война, потому что только там проверяется истинный характер человека, и ему нравилось, что война эта так быстро закончилась, потому что ему не хотелось умирать. Кристиан верил, что грядущие дни принесут с собой мир и благоденствие, все идеи, ради которых он готов был отдать жизнь, станут законами и эра процветания и порядка воцарится на века. Он любил Брандта, который, чуть пошатываясь, шагал с ним плечом к плечу. Ведь Брандт, скуливший от страха в придорожном кювете, сумел побороть этот страх и сражался рядом с Кристианом, поддерживая ходивший ходуном локоть одной руки другой рукой, чтобы сквозь листву попасть в человека, который мог убить Кристиана. Ему нравилась эта ночь, тихая лунная ночь, и их прогулка по пустынным, прекрасным улицам. Они были новыми хозяевами города, и Кристиан окончательно утвердился в мысли, что жизнь его не растрачена зря, что родился он не для того, чтобы обучать катанию на лыжах детей и отпускников. Он мог принести пользу и приносил ее. А чего еще требовать человеку от жизни?

– Ты только посмотри. – Брандт остановился, вытянув руку вперед.

Кристиан проследил взглядом за его рукой. На подсвеченной луной каменной стене церкви белело четырехзначное, выведенное мелом число «1918». Кристиан тряхнул головой. Он понимал, что это число имеет какое-то значение, только не мог сообразить, какое именно.

– Тысяча девятьсот восемнадцатый, – произнес Брандт. – Они знают, чем все закончится. Французы знают.

Кристиан вновь посмотрел на стену. На него внезапно навалились тоска и усталость. Еще бы, он на ногах с четырех утра, а день выдался очень уж утомительный. Тяжело ступая, он подошел к стене и медленно, методично начал стирать рукавом нарисованные мелом цифры.

Глава 5

В доме сейчас главенствовало радио. И пусть ярко светило июньское солнце, свежая зелень покрывала холмы Пенсильвании, а из маленького радиоприемника, прорываясь сквозь помехи, доносились одни и те же новости, Майкл практически не выходил из гостиной, оклеенной обоями и обставленной мебелью в колониальном стиле. Вокруг его кресла валялись газеты. Время от времени Лаура заглядывала в гостиную, с громким мученическим вздохом наклонялась, подбирала их и складывала в аккуратную стопку. Но Майкл не замечал ее усилий. Прильнув к радиоприемнику, он крутил ручки настройки, вслушиваясь в сочные, обволакивающие, напыщенные голоса дикторов, которые повторяли как заведенные: «Покупайте «Лайф-бой», средство, избавляющее от неприятного запаха»; «Две чайные ложки на стакан воды до завтрака – и вам гарантировано опорожнение кишечника»; «Ходят слухи, что Париж сдадут без боя. Немецкое верховное командование не дает никакой информации о местонахождении наступающих ударных колонн. Сопротивление французов слабеет с каждым часом».

– Мы обещали Тони, что поиграем сегодня в бадминтон, – стоя в дверях, кротким голосом напомнила Лаура.

Майкл еще ближе придвинулся к радиоприемнику.

– Майкл! – В голосе Лауры появился металл.

– Да? – Он не обернулся.

– Бадминтон. Тони.

– И что? – Майкл от напряжения сморщил лоб, пытаясь одновременно слушать и Лауру, и диктора.

– Сетка не натянута.

– Натяну позже.

– Когда позже?

– Ради Бога, Лаура! – рявкнул Майкл. – Я же сказал: позже!

– Мне надоело слушать о том, что ты это сделаешь позже! – На глазах Лауры выступили слезы.

– Хватит меня доставать!

– Не кричи на меня! – Слезы покатились по щекам Лауры, и Майкла охватила жалость к жене. Покидая город, они надеялись, пусть разговора об этом и не было, использовать эту поездку, чтобы наладить прежние отношения, попытаться вернуть дружбу и любовь, которые они утратили за годы, прошедшие с их женитьбы. Контракт Лауры в Голливуде истек, киностудия решила не продлевать его, поэтому работы у Лауры не было. Она старалась держаться уверенно, излучала веселье и не жаловалась, но Майкл знал, что Лаура глубоко уязвлена и очень переживает случившееся. Он дал себе слово использовать этот месяц, который они решили провести в загородном доме приятеля, для того, чтобы успокоить жену и помочь ей вернуть уверенность в себе. Они прожили здесь только неделю, но какой ужасной оказалась эта неделя. Майкл целыми днями слушал радио и не мог спать по ночам. Он мерил шагами гостиную, читал газеты или погружался в глубокое раздумье. Глаза его покраснели от бессонницы, он забывал бриться, не помогал Лауре поддерживать порядок в уютном домике, предоставленном в их полное распоряжение.

– Прости меня, дорогая. – Майкл подошел к жене, обнял ее и поцеловал.

Она улыбнулась, хотя слезы продолжали катиться по щекам.

– Я понимаю, что надоела тебе со своими просьбами, но кое-что все-таки нужно делать.

– Разумеется.

Лаура рассмеялась:

– Ну наконец-то ты обратил на меня внимание! Мне нравится, когда ты обращаешь на меня внимание.

Майкл тоже рассмеялся, хотя был раздражен тем, что его оторвали от такого важного дела.

– Теперь тебе придется заплатить за то, что ты меня заметил, – промурлыкала Лаура, приникнув к его груди.

– Что я должен сделать?

– Только давай обойдемся без этой безысходности в голосе. Не нравится мне, когда ты говоришь таким тоном.

Майкл едва удержался от резкой реплики.

– Так что мне нужно сделать? – любезно спросил он, прислушиваясь к звуку собственного голоса, чтобы не дать прорваться раздражению.

– Прежде всего выключи это чертово радио.

Майкл собрался было запротестовать, но передумал. Диктор в это время вещал: «Ситуация по-прежнему остается крайне запутанной, но англичане, похоже, сумели благополучно эвакуировать большую часть своей армии. В ближайшее время ожидается контрнаступление Вейгана[20]…»

– Майкл, дорогой!

В воздухе запахло грозой. Майкл выключил радио.

– Ради тебя я готов на все.

– Спасибо. – Слезы Лауры высохли, глаза сияли. – А теперь еще одна просьба.

– Внимательно тебя слушаю.

– Тебе надо побриться.

Майкл вздохнул и провел ладонью по щетине на подбородке.

– Думаешь, надо?

– У тебя такой вид, будто ты вышел из ночлежки на Третьей авеню.

– Ты меня убедила.

– И у тебя сразу поднимется настроение. – Лаура подобрала газеты, устилавшие пол у кресла Майкла.

– Естественно. – Он повернулся к радиоприемнику и потянулся к ручкам настройки.

– Подари мне час тишины. – Лаура прикрыла ручки настройки ладонью. – Один час. Радио сводит меня с ума. Все время передают одно и то же.

– Лаура, дорогая, это самая важная неделя в жизни каждого из нас.

– Неделя, конечно, важная, но стоит ли нам сходить с ума? Французам это не поможет, не так ли?

С ее логикой трудно спорить, не мог не признать Майкл.

– А когда спустишься вниз, – продолжала Лаура, – пожалуйста, натяни сетку для бадминтона.

Майкл пожал плечами:

– Хорошо.

Лаура поцеловала мужа в щеку, взъерошила ему волосы, и Майкл направился к лестнице на второй этаж.

Он еще брился, когда прибыли первые гости. Мелодичные и нежные женские голоса, доносившиеся из сада, иногда заглушал шум бегущей воды. Лаура пригласила двух учительниц-француженок из расположенной по соседству школы для девочек, в которой она училась, когда ей было четырнадцать лет. У Лауры сохранились об этих учительницах самые приятные воспоминания. Прислушиваясь к долетавшим из сада голосам, Майкл подумал о том, что мягкие интонации француженок ему гораздо милее самоуверенной металлической трескотни большинства американок. «Но едва ли я решусь озвучить эту мысль», – с улыбкой подумал он.

И тут же порезался. Раздражение вновь охватило Майкла, кровоточащая царапинка на подбородке выбила его из колеи.

С большого дерева в дальнем конце сада донеслось карканье ворон. Целая колония свила там гнезда, и иногда на дереве вспыхивали нешуточные скандалы, во время которых карканье заглушало все остальные звуки.

Майкл спустился вниз, проскользнул в гостиную и включил радио, убавив звук. Несколько мгновений приемник прогревался, потом из динамика полилась музыка. На одной волне пела женщина: «Нет у меня ничего, но и этого слишком много…» Другая станция транслировала увертюру из «Тангейзера» в исполнении военного оркестра. Радиоприемник был слабым и ловил только две станции. Майкл выключил его и направился в сад, к гостям.

Джонсон в желтой тенниске с коричневыми полосами привез с собой высокую красивую девушку с очень серьезным, интеллигентным лицом. Пожимая ей руку, Майкл не мог не задаться вопросом, а что делает в этот летний день миссис Джонсон.

– Мисс Маргарет Фриментл… – представила девушку Лаура.

Мисс Фриментл сдержанно улыбнулась, а Майкл не без зависти подумал: «И где только Джонсон выискивает таких красоток?»

Майкл пожал руки и обеим хрупким, словно цветы, француженкам. Как выяснилось, они были сестрами. Их изящные черные платья когда-то наверняка были очень модными, но с тех давних пор моды переменились. Сестрам уже было за пятьдесят. Свои блестящие, словно покрытые лаком, волосы они зачесывали назад. Майкл отметил белоснежную кожу и потрясающе стройные ноги сестер. Француженок отличали безупречные, утонченные манеры, а долгие годы преподавательской работы в школе для девочек вооружили их безграничным терпением по отношению ко всему, что творится вокруг. Майкл воспринимал их как пришельцев из девятнадцатого столетия – очень воспитанных, вежливых, независимых, но про себя осуждающих и время, и страну, в которой они оказались волею судеб. Хотя сегодня сестры тщательно подготовились к визиту, нарумянились и подвели глаза, на их лицах застыло какое-то отрешенное, мученическое выражение. Чувствовалось, что думают они о чем-то своем и им с трудом удается следить за ходом беседы.

Бросая на сестер осторожные взгляды, Майкл неожиданно осознал, каково сейчас этим француженкам, в тот самый момент, когда немецкая армия наступает на Париж и город, замерев, прислушивается к нарастающему грохоту орудий, когда американские дикторы прерывают джазовые программы и радиосериалы экстренными выпусками новостей, ясно и отчетливо, но на американский лад произнося столь близкие этим женщинам названия: Реймс, Суассон, Марна, Компьен…

«Не хватает мне деликатности, – думал Майкл, – да и здравомыслия тоже. Не будь я таким толстым глупым волом, я бы отвел их в сторону и сумел найти нужные слова утешения». Однако он прекрасно понимал, что ничего путного из этого не выйдет, он обязательно ляпнет что-то не то и только еще больше испортит француженкам настроение. Жизнь многому учит, но только не такту, не отзывчивости, не умению помочь человеку в трудную минуту.

– …Мне неприятно об этом говорить, – ворвался в размышления Майкла сочный и рассудительный голос Джонсона, – но я думаю, что все это – гигантский фарс.

– Что? – переспросил Майкл, потерявший нить разговора.

Джонсон сидел на траве, по-мальчишески подтянув колени к груди, и улыбался мисс Фриментл, явно стараясь произвести на нее впечатление. И Майкл почувствовал, как его это раздражает, тем более что усилия Джонсона не пропадали даром.

– Сговор! – отчеканил Джонсон. – Не будешь же ты уверять меня в том, что две сильнейшие армии мира от одного удара рассыпались, словно карточный домик? Все подстроено.

– Ты хочешь сказать, что Париж намеренно сдают немцам? – спросил Майкл.

– Естественно.

– В новостях ничего не сообщали? – чуть ли не шепотом спросила младшая из сестер, мисс Буллар. – О Париже?

– Нет, – как можно мягче ответил Майкл. – Ничего.

Обе дамы кивнули и тепло улыбнулись ему, словно он преподнес им по букету.

– Город падет, – гнул свое Джонсон. – Тут двух мнений быть не может.

«Какого черта мы пригласили его сюда?» – со злостью подумал Майкл.

– Все уже обговорено, подписано и скреплено печатями, – вещал Джонсон. – А информационные выпуски, заявления генералов и политиков – не более чем дымовая завеса. И нужна она для того, чтобы обмануть и французский, и английский народы. Через две недели немцы войдут в Лондон, а через месяц нападут на Советский Союз, – торжествующе и зло заключил он.

– Я думаю, ты не прав, – возразил Майкл. Уж очень не хотелось ему соглашаться с Джонсоном. – Такого не может быть. Все будет по-другому.

– Как именно?

– Не знаю. – Майкл чувствовал, что выглядит круглым дураком в глазах мисс Фриментл; это тоже его раздражало, но он стоял на своем. – Как-нибудь.

– Мистическая вера в Отца Всевышнего, который позаботится обо всем, – голос Джонсона сочился насмешкой, – и не пустит бяку-буку в детскую?

– Послушайте, а не поговорить ли нам о чем-нибудь другом? – вмешалась Лаура. – Мы можем поиграть в бадминтон. Мисс Фриментл, вы играете в бадминтон?

– Да, – ответила Маргарет. Майкл механически отметил, что у нее низкий, хрипловатый голос.

– Когда же люди проснутся? – с пафосом вопросил Джонсон. – Когда они взглянут в лицо суровой действительности? Ведь речь идет о новом мироустройстве. Эфиопия, Китай, Испания, Австрия, Чехословакия, Польша…

Названия стран, теперь это всего лишь названия, подумал Майкл. От частого упоминания они затерлись, утратили эмоциональную окраску.

– Правящий класс мира укрепляет свою мощь, – продолжал вещать Джонсон, и Майклу вспомнились брошюрки на эту тему, которые ему доводилось читать. – А как это делается, вы видите сами. Пара орудийных залпов, чтобы пустить пыль в глаза достопочтенной публике, несколько патриотических речей, произнесенных стариками генералами, а потом сделка с подписями и печатями.

Наверное, он прав, с тоской подумал Майкл. Возможно, все, что он говорит, в той или иной степени соответствует действительности, да только человек не может позволить себе в такое поверить, если, конечно, он не собирается прыгнуть с моста в реку. Есть же некий минимум веры в добро, который надобно сохранять, если ты не хочешь расстаться с жизнью. И потому Джонсон с его хорошо поставленным голосом (такие голоса можно часто слышать на театральных премьерах, в дорогих ресторанах, на вечеринках) вызывал у Майкла внутренний протест. Интересно, а где сейчас этот пьяница ирландец, этот Пэрриш, с которым он, Майкл, встречал Новый год? Пэрриш, возможно, повторил бы многое из того, что сейчас они услышали от Джонсона. В конце концов, эти высказывания совпадают с партийной линией, но уж лучше послушать Пэрриша. Хотя он скорее всего убит, гниет где-нибудь на берегу Эбро… «Но какой бы оборот ни приняли события, – злорадно подумал Майкл, взглянув на Джонсона в шоколадно-коричневых брюках и желтой тенниске, – в любом случае этого молодца в чужой земле не похоронят, даю голову на отсечение».

– Пожалуйста, – Лаура коснулась руки Майкла, – мне очень хочется поиграть в бадминтон. Стойки и сетка на заднем крыльце.

Майкл тяжело вздохнул и поднялся с травы. Лаура, пожалуй, права: лучше бадминтон, чем болтовня Джонсона.

– Я помогу. – Мисс Фриментл, поднявшись, последовала за Майклом.

– Джонсон… – Майкл хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. – Джонсон, а у тебя не возникала мысль, что ты все-таки ошибаешься?

– Разумеется, возникала, – с достоинством ответствовал Джонсон. – Но по всему выходит, что я все-таки прав.

– Но ведь должна оставаться хоть капелька надежды?

Джонсон рассмеялся.

– И где ты черпаешь надежду в эти дни? – спросил он. – Может, ты поделишься ею с нами?

– Могу.

– И на что же ты надеешься?

– Я надеюсь, что Америка вступит в войну и… – Он заметил, что француженки пристально смотрят на него.

– Ракетки в зеленом деревянном ящике, Майкл, – нервно бросила Лаура.

– Ты хочешь, чтобы американцы расплачивались жизнями за чьи-то делишки?

– Если потребуется.

– Ты меня удивил. Выходит, ты у нас милитарист.

– Я впервые подумал об этом, – холодно ответил Майкл, стоя над Джонсоном. – В эту самую минуту.

– Я все понял. Ты, видать, начитался «Нью-Йорк таймс». И теперь тебе неймется спасти цивилизацию, какой мы ее себе представляем, и все такое.

– Да, – кивнул Майкл. – Мне неймется спасти цивилизацию, какой мы ее себе представляем, и все такое.

– Ну хватит, – взмолилась Лаура. – Только ссоры нам не хватало.

– Если уж тебе хочется воевать, почему бы не поехать в Англию и не завербоваться в армию? Чего ты ждешь?

– Может, я и поеду, – ответил Майкл. – Может, и поеду.

– О нет!

Майкл удивленно обернулся. Слова эти сорвались с губ мисс Фриментл, и теперь она стояла, прижав руку ко рту, словно и для нее они стали сюрпризом.

– Вы хотели что-то сказать? – полюбопытствовал Майкл.

– Я… Не следовало мне… Я не хотела вмешиваться, но… – Тут ее прорвало. – Вы не должны говорить, что нам надо принять участие в этой войне.

Тоже коммунистка, подумал Майкл; наверное, Джонсон подцепил ее на одном из собраний. И такая хорошенькая, ни за что не догадаешься.

– Полагаю, если Россия вступит в войну, вы измените свое мнение.

– Нет, для меня это ничего не изменит, – ответила мисс Фриментл.

Опять ошибся, подумал Майкл, пора отвыкать от поспешных суждений. До добра они не доведут.

– От войны пользы не будет. И никогда не было. А все молодые мужчины уплывут за океан и погибнут. Все мои друзья, двоюродные братья… Возможно, во мне говорит эгоизм, но… Я ненавижу такие разговоры. Я жила в Европе, и там говорили именно так. А теперь многие парни, с которыми я танцевала, каталась на лыжах… Возможно, они уже погибли. За что? Они говорили и говорили, пока им не осталось ничего другого, как убивать друг друга. Простите меня. – Лицо у мисс Фриментл было серьезное, без тени улыбки. – Не следовало мне вмешиваться в разговор. Наверное, это глупый, женский взгляд на происходящее в мире.

– Мисс Боллар… – Майкл повернулся к француженкам. – Какова ваша женская позиция?

– Майкл! – раздраженно воскликнула Лаура.

– Наша позиция… – Младшая из сестер говорила сдержанно и вежливо. – Боюсь, мы не можем позволить себе такую роскошь, как выбор позиции.

– Майкл, ради Бога, займись сеткой для бадминтона.

– Будет исполнено.

– Рой, – Лаура повернулась к Джонсону, – и ты, пожалуйста, замолчи.

– Да, мэм, – улыбнулся Джонсон. – Желаете выслушать самую свежую сплетню?

– С удовольствием. – Лаура изобразила живую заинтересованность: где еще сплетничать, как не на пикнике. Майкл и мисс Фриментл направились к заднему крыльцу.

– У Джозефины появился новый любовник. Высокий блондин с загадочным лицом. Киноактер, его фамилия Морен. – Майкл остановился, услышав знакомую фамилию, и мисс Фриментл едва не натолкнулась на него. – По ее словам, она встретила его на каком-то вернисаже. Лаура, в прошлом году ты вроде бы снималась с ним в одном фильме?

– Да, – ответила она. Майкл внимательно смотрел на жену: интересно, изменится ли выражение лица Лауры, когда разговор пойдет о Морене? Не изменилось. – Парень легковесный, но далеко не глупый.

С этими женщинами всегда надо быть начеку, думал Майкл. Лгут не моргнув глазом.

– Этот Морен вскоре будет здесь. Он приехал на премьеру своего нового фильма, и я пригласил его. Надеюсь, вы не возражаете?

– Да нет же, – ответила Лаура, – разумеется, нет.

Майкл не сводил с нее глаз и заметил, как по лицу Лауры пробежала мгновенная тень. Потом она повернула голову, и Майкл ничего больше не смог увидеть.

Вот они, семейные страдания, подумал Майкл.

– Мистер Джон Морен? – сразу оживилась младшая из сестер Боллар. – Вот здорово! Я думаю, он прекрасный актер. У него такой мужественный облик. Для киноактера это очень важно.

– Я слышал, он гей, – едко заметил Майкл.

Святой Боже, подумал он, с этими женщинами просто беда. То они чуть не плачут, потому что их родина терпит самое постыдное поражение в своей истории, а мгновение спустя кудахчут от радости, предвкушая встречу со смазливым, пустоголовым киноактером. «У него такой мужественный облик!»

– Не может он быть геем, – возразил Джонсон. – Я часто с ним встречаюсь, и всякий раз он с новой девушкой.

– Возможно, ему без разницы, мальчик с ним или девочка, – гнул свое Майкл. – Спросите мою жену. – Он уставился на Лауру, понимая, что ведет себя глупо, но не в силах оторвать глаз от ее лица. – Она с ним работала.

– Мне ничего такого не известно, – беспечно ответила Лаура. – Кстати, Морен – выпускник Гарварда.

– Так я его спрошу, когда он появится, – усмехнулся Майкл. – Пойдемте, мисс Фриментл. Нас ждут великие дела.

И они направились к дому. Майклу сразу понравился нежный аромат ее духов, походка у нее была удивительно легкая, свободная, и до Майкла вдруг дошло, что мисс Фриментл очень молода.

– Когда вы были в Европе? – спросил он. Его это, по правде говоря, нисколько не интересовало, но ему хотелось услышать ее голос.

– Год тому назад. Чуть больше года.

– И как там?

– Великолепно, – ответила она. – И страшно. Мы не сможем им помочь. Что бы мы ни делали.

– Вы полностью согласны с Джонсоном, не так ли?

– Нет. Джонсон лишь повторяет то, что ему велено сказать. Своих мыслей у него нет.

Майкл не мог не улыбнуться.

– Он очень милый человек, – поспешно добавила мисс Фриментл извиняющимся тоном. Пребывание в Европе не прошло для нее даром, подумал Майкл. У нее нет той безапелляционности, с которой говорит большинство американок. – Порядочный, благородный, и намерения у него самые лучшие… Но для него все очень уж просто. А вот тому, кто побывал в Европе, абсолютно ясно, что простотой там и не пахнет. Европа похожа на человека, страдающего от двух тяжелых болезней. Лекарство, помогающее от одной, вызывает резкое обострение другой. – Майкл вновь отметил определенное сомнение в ее голосе. Мисс Фриментл давала понять, что не изрекает истин в последней инстанции. – Джонсон думает, что пациенту достаточно прописать свежий воздух, перевести детские сады на содержание государства, организовать сильные профсоюзы, и больной автоматически пойдет на поправку. – Она запнулась. – Джонсон говорит, что у меня каша в голове.

– У всех, кто не согласен с коммунистами, в голове каша, – заверил ее Майкл. – В этом их великая сила. Они так уверены в себе. И всегда знают, чего хотят. Возможно, они ошибаются, но не рассуждают, а действуют.

– Я не сторонница поспешных действий. В Австрии я видела, к чему это приводит.

– Вы рождены не для этой эпохи, мисс Фриментл. И вы, и я. – Они уже поднялись за заднее крыльцо; мисс Фриментл взяла сетку и ракетки, Майкл взвалил на плечо стойки. Спустившись со ступенек, они неторопливо зашагали к саду. Майкл внезапно ощутил, что ему очень хорошо сейчас вдвоем с этой девушкой, в тени дома, когда они отделены от остального мира густой, шелестящей от легкого ветерка листвой высоких кленов. – У меня есть идея. Хочу организовать новую политическую партию, которая излечит все болячки мира.

– Что же это будет за партия? – серьезно, без намека на улыбку спросила девушка.

– Партия абсолютной правды, – ответил Майкл. – Как только возникнет вопрос… какой угодно вопрос… Мюнхен… надо ли переучивать ребенка-левшу… свобода Мадагаскара… цена на билеты в нью-йоркских театрах… лидеры партии будут говорить все, что думают по этому поводу. Не так, как сейчас, когда все знают, что политики говорят одно, а думают совсем другое.

– И сколько членов будет в этой партии?

– Один. Я.

– Два больше одного.

– Желаете вступить?

– Если примете, – улыбнулась Маргарет.

– С удовольствием. Вы думаете, партию ждет успех?

– Ни в коем случае.

– И я того же мнения. Может, мне лучше подождать пару лет?

Они подходили к углу дома, и Майкл с отвращением подумал о том, что через несколько мгновений ему придется, расставшись с этой девушкой, вести пустопорожние разговоры с гостями.

– Маргарет…

– Да? – Она остановилась и повернулась к нему.

«Она знает, что я собираюсь сказать, – мелькнуло в голове у Майкла. – Вот и хорошо».

– Маргарет, мы сможем увидеться в Нью-Йорке?

Их взгляды встретились. У нее весь нос в веснушках, подумал Майкл.

– Да.

– Больше я ни о чем просить не буду. Сейчас.

– Номер моего телефона вы найдете в справочнике. И адрес.

Она повернулась и обогнула угол дома, двигаясь легко и грациозно с сеткой и ракетками в руках. Майкл отметил, какие у нее стройные и загорелые ноги, во всяком случае, та их часть, что виднелась из-под широкой юбки. Майкл немного постоял, чтобы понадежнее упрятать все эмоции под маску равнодушия, а потом последовал за девушкой.

За время их отсутствия успели подъехать новые гости – Тони, Морен и незнакомая Майклу девушка в красных брючках и соломенной шляпке с полями шириной в добрых два фута.

Морен, высокий, стройный, загорелый, в темно-синей рубашке с отложным воротничком, улыбаясь, пожал руку Майклу. При этом прядь волос упала ему на глаза, и он стал похож на озорного мальчугана. «Почему я не могу держаться так же, как он? – с тоской подумал Майкл, отвечая на крепкое, мужское рукопожатие Морена. – Актеры!»

– Да, – услышал он собственный голос, – мы встречались. Я помню. На новогодней вечеринке, когда Арни едва не выпрыгнул в окно.

Тони держался как-то странно. Когда Майкл представлял его мисс Фриментл, он коротко ей улыбнулся, а потом вновь сел, скрючившись, словно его совсем замучила боль. На бледном лице читалась тревога, к гладким черным волосам расческа в этот день, похоже, не прикасалась. Тони преподавал французскую литературу в университете Ратджерса[21]. Итальянец по рождению, Тони отличался от большинства своих соотечественников более светлой кожей и суровым выражением лица. Майкл учился с ним в школе и за долгие годы знакомства очень привязался к нему. Говорил Тони застенчиво, тихо, как принято говорить в библиотеках, правильным, книжным языком. С сестрами Боллар его связывали теплые, дружеские отношения, два-три раза в неделю он пил с ними чай, весело болтая как по-французски, так и по-итальянски, но сегодня они даже не взглянули друг на друга.

Майкл начал устанавливать одну из стоек.

Втыкая острый конец в дерн, он услышал пронзительный, картинный голос девицы в красных брючках: «Отель просто отвратительный. Одна ванная комната на этаж, кровати – чуть ли не голые доски, обитые кретоном, и полчища – именно полчища! – клопов. А цены!»

Майкл искоса взглянул на Маргарет, чуть качнув головой. Девушка быстро ему улыбнулась и тут же опустила глаза. Майкл посмотрел на Лауру. Она сверлила его ледяным взглядом. Как ей это удается, подумал Майкл. Ничего не упускает. Такой талант заслуживает лучшего применения.

– Ты не там устанавливаешь стойку, – сквозь зубы процедила Лаура. – Дерево будет мешать игре.

– Давай обойдемся без советов. Я знаю, что делаю.

– Ты устанавливаешь ее не в том месте, – упорствовала Лаура.

Майкл пропустил ее слова мимо ушей и продолжил работу.

Внезапно сестры Боллар поднялись и деловито, синхронными жестами стали натягивать перчатки.

– Мы очень хорошо провели время, – заговорила младшая. – Премного вам благодарны. Но к нашему огромному сожалению, мы должны откланяться.

Майкл от изумления выпустил из рук стойку.

– Но вы ведь только что пришли.

– Дело в том, что у моей сестры дико разболелась голова, – сухо пояснила младшая мисс Боллар.

Сестры начали обходить гостей и прощаться.

Тони они руки не подали. Даже не посмотрели на него, прошли как мимо пустого места. В глазах Тони застыли растерянность и детская обида.

– Ладно, ладно. – Он поднял с травы старомодную соломенную шляпу. – Незачем вам уходить, уйду я.

В саду повисла нервная тишина. Гости и хозяева старательно отводили взгляды и от сестер Боллар, и от Тони.

– Мы так рады, что познакомились с вами, – холодно говорила младшая мисс Боллар Морену. – Каждый фильм с вашим участием вызывает у нас безмерное восхищение.

– Спасибо вам. – Морен расплылся в обаятельной улыбке. – Ваша похвала мне осо…

Актеры, вновь подумал Майкл.

– Прекратите! – крикнул Тони, его лицо побелело как полотно. – Ради Бога, Элен, сколько же можно!

– Провожать нас до ворот не нужно. – Младшая мисс Боллар и бровью не повела. – Дорогу мы знаем.

– Как же вам не стыдно! – Голос Тони дрожал. – Нельзя так обходиться с друзьями. – Он повернулся к Майклу, застывшему со стойкой для бадминтонной сетки в руках. – Я и представить себе такого не мог. Две женщины, которых я знаю десять лет. Две, как мне казалось, благоразумные, интеллигентные женщины… – Обе сестры наконец-то удостоили Тони взгляда, полного презрения и ненависти. – А во всем виновата война, эта чертова война. Элен, Рашель, пожалуйста, проявите благоразумие. Я-то здесь при чем? Я не захватываю Париж, не убиваю французов. Я американец и люблю Францию. Я ненавижу Муссолини, и я вам друг…

– Мы не желаем разговаривать ни с вами, ни с другими итальянцами, – отрезала младшая мисс Боллар. Она взяла старшую сестру за руку. Обе чуть поклонились остальным и ушли, строгие и элегантные, в перчатках, летних шляпках и шуршащих при каждом шаге черных платьях.

На большом дереве в пятидесяти футах от них вороны учинили очередной скандал, и их громкое карканье заглушило все звуки летнего дня.

– Пошли, Тони. – Майкл направился к дому. – Я дам тебе выпить.

Тони молча, стиснув зубы, последовал за ним. Он по-прежнему сжимал в руке соломенную шляпу с яркой полосатой лентой.

Майкл достал два стакана, в оба щедро плеснул виски и протянул один стакан Тони. В саду возобновилась светская болтовня. Карканье поутихло, и до Майкла донесся голос Морена: «Какие женщины! Словно из французского фильма двадцать пятого года!»

Тони с застывшей в глазах печалью пил виски, по-прежнему не выпуская из руки свою шляпу. Майклу хотелось подойти к нему, обнять, как обнимали друг друга братья Тони в час беды, но он на это не решился. Включил радиоприемник и глотнул виски, дожидаясь, пока прогреются лампы и утихнет раздражающий треск помех.

– И у вас будут очаровательные белоснежные ручки, – сообщил им бархатный, обволакивающий голос.

Потом что-то щелкнуло, наступила мертвая тишина, которую сменил новый голос, хрипловатый и слегка дрожащий от волнения:

– Мы только что получили экстренное сообщение. Официально объявлено, что немцы вошли в Париж. Город сдан без боя, разрушений нет. Оставайтесь с нами, и вы узнаете о дальнейшем развитии событий.

Зазвучал орган. Исполнялась так называемая популярная классическая музыка.

Тони сел, поставив стакан на стол. Майкл сверлил взглядом радиоприемник. Он не бывал в Париже. Для поездок в Европу не хватало то времени, то денег, но сейчас Майкл смотрел на маленький радиоприемник, сотрясающийся от грохота органа, а слышал эхо дрожащего, хрипловатого голоса и пытался представить себе, как выглядит в этот день столица Франции. Широкие, залитые солнцем улицы, знакомые всему миру, обезлюдевшие кафе, величественные, помпезные монументы, сверкающие в свете летнего дня, – свидетельства былых побед, и немецкие войска, марширующие сомкнутыми колоннами, грохот их кованых сапог, отражающийся от окон с опущенными жалюзи. Наверное, все выглядело не так, думал Майкл. Глупо, конечно, но немецкие солдаты, по его твердому убеждению, не могли идти по Парижу по двое, по трое. Нет, он представлял себе только марширующие фаланги, похожие на прямоугольных животных. А может, немецкие солдаты крались по улицам с оружием наготове, поглядывая на закрытые окна, падая на тротуар или на мостовую при каждом шорохе.

«Господи, – с горечью думал Майкл, – почему я не поехал туда, когда была такая возможность… летом тридцать шестого или прошлой весной? Все откладывал эту поездку, и вот что получилось». Он вспомнил книги о Париже, которые ему довелось прочитать. Бурлящие двадцатые годы, полное радости и отчаяния завершение прошлой войны. Обездоленные, но веселые и остроумные эмигранты, заполняющие знаменитые бары, красивые женщины, умные, циничные мужчины со стаканом перно в одной руке и чеком «Американ экспресс» в другой. Теперь все, ничего нет, все расплющено гусеницами танков, он не увидел этого города и, возможно, никогда уже не увидит.

Майкл посмотрел на Тони. Тот сидел опустив голову и плакал. Тони прожил в Париже два года и много раз говорил Майклу, как бы они провели там время, если бы вместе поехали туда в отпуск. Маленькие кафешки, пляж на Марне, ресторанчик, где, сидя за выскобленными деревянными столами, графинами пьют превосходное легкое вино…

Майкл почувствовал, как на глаза набегают слезы, но невероятным усилием воли сумел взять себя в руки. «Сентиментальность, – подумал он, – дешевая сентиментальность. Я же никогда там не был. Столица как столица, одна из многих».

– Майкл… – услышал он голос Лауры. – Майкл! – Голос был настойчивый, недовольный. – Майкл!

Майкл допил виски, посмотрел на Тони, хотел с ним заговорить, но в последний момент передумал и вышел, оставив его в доме. Медленным шагом вернулся в сад. Джонсон, Морен, девушка Морена и мисс Фриментл сидели кружком. Чувствовалось, что общий разговор не клеится. Скорее бы они ушли, подумал Майкл.

– Майкл, дорогой. – Лаура подошла к нему, взяла за руки. – Мы поиграем в бадминтон этим летом или подождем до пятидесятого года? – Затем она злобно прошептала: – Приди в себя. Ты забыл, что у нас гости? Почему ты все перекладываешь на меня?

Прежде чем Майкл успел ответить, Лаура повернулась к нему спиной и улыбнулась Джонсону.

Майкл дотащился до того места, где лежала вторая стойка.

– Не знаю, будет ли вам это интересно, но только что пал Париж.

– Нет! – воскликнул Морен. – Это невероятно!

Мисс Фриментл промолчала. Майкл увидел, как она сцепила руки и уставилась на них.

– Неизбежный исход. – Джонсон вздохнул. – Иначе и быть не могло.

Майкл поднял вторую стойку и начал ее устанавливать.

– Ты ставишь ее не в том месте! – Голос Лауры был визгливым, раздраженным. – Сколько раз я должна тебе говорить, что здесь играть неудобно! – Она метнулась к Майклу, вырвала стойку из его рук. Ракетка, которую Лаура держала в руке, плашмя ударила Майкла по предплечью. Он тупо уставился на жену, вытянув руки со скрюченными пальцами, которые словно еще держали стойку. Она плачет, подумал Майкл, какого черта она плачет?

– Здесь! Ее надо ставить здесь! – Лаура кричала, истерично тыкая острым концом стойки в землю.

Майкл широким шагом подошел к ней, схватился за стойку. Он не понимал, почему так делает. Только чувствовал, что истошные вопли жены и ее отчаянные попытки вогнать стойку в землю сведут его с ума.

– Я все сделаю сам. А ты угомонись.

Лаура вскинула на него глаза. Ее красивое, нежное личико перекосилось от ненависти. Она размахнулась и запустила ракеткой Майклу в голову. Тот обреченно наблюдал, как ракетка сокращает расстояние, отделяющее ее от его головы. Казалось, ей потребовалось много времени, чтобы преодолеть это расстояние. Летела она по высокой дуге на фоне деревьев и изгороди в дальнем конце сада. Послышался глухой удар, ракетка упала у ног Майкла, и только тогда он понял, что она угодила ему в лоб над правой бровью. Сразу стало очень больно. Майкл почувствовал, как по лбу течет кровь. На мгновение бровь задержала ее, но потом кровь, теплая, красная, стала заливать глаз. Лаура стояла на прежнем месте и плакала, глядя на него, с лицом, искаженным гримасой ненависти.

Майкл осторожно положил стойку на траву и направился к дому. Навстречу шел Тони. Они не сказали друг другу ни слова.

Майкл вошел в гостиную. Радио транслировало органную музыку. Майкл встал перед каминной полкой и посмотрел на свое отражение в маленьком выпуклом зеркале в резной позолоченной рамке. Зеркало искажало его лицо. Нос стал очень длинным, лоб – узким, подбородок – заостренным. Красное пятно над правым глазом, совсем крошечное, уплыло в глубины зеркала. Он услышал, как открылась дверь. Появившись в гостиной, Лаура первым делом выключила радиоприемник.

– Ты же знаешь, я терпеть не могу органной музыки! – Голос ее вибрировал от злобы.

Майкл повернулся к жене. Веселенькая светло-оранжевая с белым ситцевая юбка. Топик из того же материала. Между топиком и юбкой – полоска загорелой кожи. Фигурка что надо, для рекламной полосы в журнале «Вог». Да вот только с таким лицом, злым, упрямым, залитым слезами, в журнале мод делать нечего.

– Точка поставлена, – первым заговорил Майкл. – Между нами все кончено. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Отлично! Великолепно! Я вне себя от счастья.

– Этот разговор у нас скорее всего последний, и вот что я тебе скажу. Я почти наверняка уверен, что у тебя был роман с Мореном. Я наблюдал за тобой.

– Хорошо. Я рада, что теперь ты в курсе. Позволь рассеять твои сомнения. Ты совершенно прав. Хочешь спросить о чем-нибудь еще?

– Нет. Я уезжаю пятичасовым поездом.

– Только не изображай святую добродетель! – взвизгнула Лаура. – Мне тоже кое-что известно! Все эти твои письма о том, как тебе одиноко без меня в Нью-Йорке! Не так уж ты страдал от одиночества. Меня тошнило от тех жалостливых взглядов, которыми одаривали меня женщины, когда я возвращалась в Нью-Йорк. А когда ты договорился встретиться с мисс Фриментл? Во вторник за ланчем? Хочешь, я скажу ей, что твои планы переменились? Что ты можешь встретиться с ней завтра… – Лицо Лауры выражало страдание и гнев.

– Хватит. – Чувство вины захлестнуло Майкла. – Не хочу тебя больше слышать.

– И у тебя нет ко мне вопросов? – Лаура уже кричала. – Не хочешь спросить меня о других мужчинах? Или мне самой огласить весь список?

У нее перехватило дыхание. Она упала на кушетку и разрыдалась. Очень уж картинно, хладнокровно отметил Майкл. Как инженю на сцене. Лаура продолжала рыдать, уткнувшись лицом в подушку. Несчастная, исстрадавшаяся, замученная. Шелковистые волосы рассыпались по подушке. Прямо-таки ребенок, незаслуженно обиженный то ли подругами, то ли родителями. У Майкла возникло желание подойти к ней, обнять и успокаивающе прошептать на ухо: «Детка, ну хватит, детка!»

Но он повернулся и вышел в сад. Гости тактично отошли подальше от дома, в другой конец сада. Они сбились в кучку, не зная, как себя вести. Их нарядная одежда яркими пятнами выделялась на фоне густой зелени. Направляясь к гостям, Майкл тыльной стороной ладони стер кровь со лба.

– Бадминтона не будет. Я думаю, вам лучше уйти. Пикник на траве, к сожалению, не удался.

– Мы уже уходим, – выдавил Джонсон.

Майкл никому не подал руки. Смотрел поверх голов. Мисс Фриментл, проходя мимо, бросила на него короткий взгляд, но тут же опустила глаза. Майкл ничего ей не сказал. Вскоре он услышал, как за гостями закрылись ворота.

Майкл стоял на зеленой траве, чувствуя, как под яркими лучами солнца запекается царапина над глазом. Рассевшиеся на ветвях вороны вновь подняли страшный гвалт. Он ненавидел ворон. Подойдя к изгороди, Майкл наклонился и подобрал несколько гладких, увесистых камней. Прищурившись, он смотрел на дерево, выискивая ворон среди листвы, затем размахнулся и бросил камень в трех птиц, сидевших черным крикливым рядком на одной ветке. При этом Майкл отметил, какая у него сильная, крепкая рука. Камень со свистом пронесся меж ветвей. Майкл кинул второй камень, потом третий, вкладывая в броски всю силу. Вороны с недовольным карканьем снялись с ветвей и улетели. Последний камень Майкл бросил им вслед. Птицы затерялись среди деревьев, и в саду, залитом лучами солнца, воцарилась сонная, предвечерняя тишина теплого летнего дня.

Глава 6

Ной нервничал. Впервые в жизни он пригласил гостей и теперь пытался вспомнить, как выглядели вечеринки в кинофильмах и как их описывали в книгах и журналах. Дважды он наведывался на кухню, чтобы проверить, не растаяли ли три десятка кубиков льда, которые они с Роджером заранее купили в аптеке. Вновь и вновь он поглядывал на часы в надежде, что Роджер со своей девушкой успеет вернуться из Бруклина раньше, чем начнут съезжаться гости. Ной не сомневался, что в отсутствие Роджера он обязательно наломает дров, совершит непоправимую ошибку, не справится с ролью непринужденного и уверенного в себе хозяина.

Ной и Роджер Кэннон жили в однокомнатной квартире. Дом их находился рядом с Риверсайд-драйв, неподалеку от Колумбийского университета. Комната была большая, с камином (к сожалению, декоративным, с замурованным дымоходом), а из окна ванной, если, конечно, чуть высунуться, открывался вид на Гудзон.

После смерти отца Ной двинулся в обратный путь, на Восточное побережье. Ему всегда хотелось побывать в Нью-Йорке. Город этот манил его как никакой другой, и уже через два дня после приезда он нашел работу. А потом познакомился с Роджером в городской библиотеке на Пятой авеню.

И теперь Ною не верилось, что совсем недавно, до встречи с Роджером, ему не оставалось ничего другого, как целыми днями бродить по улицам. Он ни с кем не разговаривал, у него не было друзей, ни одна женщина не удостаивала его даже взглядом, ни один дом он не мог назвать своим, а каждый час удивительно напоминал предыдущий и ничем не отличался от следующего.

Ной вспомнил, как он задумчиво стоял перед библиотечными полками, глядя на бесконечные ряды книг с блеклыми корешками. Потянувшись к томику Йейтса, он случайно толкнул стоявшего рядом мужчину и машинально извинился. Они разговорились и продолжали говорить, выйдя на дождливую улицу. Роджер предложил заглянуть в бар на Шестой авеню, они выпили по две кружки пива и, прежде чем расстаться, договорились встретиться на следующий день и вместе пообедать.

У Ноя никогда не было близких друзей. Детство и юность прошли хаотично, в бесконечных переездах. Несколько месяцев он проводил среди безразличных к нему незнакомцев, а затем отправлялся в другое место, расставаясь с ними навсегда. Естественно, он ни с кем не успевал наладить даже приятельских отношений. Прибавьте к этому его природную застенчивость и крепнущую с годами убежденность в том, что все видят в нем зануду, общаться с которым себе дороже. Роджер был на четыре или пять лет старше Ноя, высокий, худощавый, с черными, коротко подстриженными волосами. Его отличала та легкая небрежность в общении, свойственная студентам лучших колледжей, которой всегда завидовал Ной. Роджер не учился в колледже, но относился к тем немногим людям, кого природа наделила непоколебимой, абсолютной уверенностью в себе. На мир он взирал с легкой снисходительной усмешкой. Ной старался подражать ему в этом, но, увы, без особого успеха.

Ной не мог понять, чем, собственно, он заинтересовал Роджера. Возможно, думал он, дело в том, что Роджер просто пожалел его, неотесанного, нерешительного, фантастически застенчивого, в потрепанном костюме, совершенно одинокого в огромном городе. Так или иначе, но после того как они два или три раза выпили пива в неприглядных барах, которые, однако, нравились Роджеру, и пообедали в дешевых итальянских ресторанчиках, Роджер в свойственной ему манере, как бы между прочим, спросил:

– Тебе нравится твое жилье?

– Не очень, – честно ответил Ной.

Да и кому могла нравиться клетушка в меблированных комнатах на Двадцать восьмой улице с вечно влажными стенами, клопами и гудящими канализационными трубами?

– У меня большая комната, – заметил Роджер. – С двумя кроватями. Переезжай, если хочешь, но учти, что иногда я поздно ночью сажусь за пианино.

Ной с благодарностью принял его предложение и перебрался в большую, пусть и не слишком прибранную, квартиру у реки, изумленный тем, что в городе, где все заняты своими делами, нашелся человек, полагающий, что дружба с ним, Ноем, сулит ему некую выгоду. Роджера он воспринимал как сказочного друга, которого придумывают себе бедные одинокие дети, чтобы скоротать долгие зимние вечера, когда сон никак не приходит, а рядом нет близкого человека. Роджера отличали непринужденность в общении, мягкость характера и знание жизни. Он ничего ни от кого не требовал, однако иной раз ему нравилось обучать молодого человека всему тому, что он знал сам; правда, делал он это легко, неназойливо.

Говорить Роджер мог на самые разные темы: о книгах, музыке, живописи, политике, женщинах. Он побывал во Франции и в Италии, поэтому, рассказывая о великих столицах и очаровательных маленьких городках с их многовековой историей (говорил он медленно, чеканя слова, что выдавало в нем уроженца Новой Англии), Роджер делился собственными впечатлениями, а не сведениями, почерпнутыми из справочников. У него был своеобычный, довольно саркастический взгляд и на Британскую империю, и на американскую демократию, и на современную поэзию, балет, кино, войну.

Время от времени он работал, но не очень усердно, в компании, которая проводила маркетинговые исследования различных товаров. Деньги для него ничего не значили, к сексу он относился положительно, но девушек менял без особого сожаления, не желая принимать на себя серьезные обязательства. Короче, с его неброской элегантностью в одежде и сдержанной, чуть пренебрежительной улыбкой, Роджер являл собой довольно-таки редкий в современной Америке тип человека, который ни от кого не зависел и рассчитывал исключительно на себя.

Роджер и Ной частенько гуляли по набережной и университетскому городку. Через друзей Роджер нашел Ною неплохое место заведующего детской площадкой многоквартирного дома в Ист-Сайде. Теперь Ной получал тридцать шесть долларов в неделю, таких денег ему еще нигде не платили. И когда они с Роджером поздним вечером шли по пустынным тротуарам, поглядывая на едва виднеющиеся в темноте холмы Нью-Джерси, на светящиеся внизу огни пароходов, Ной жадно, с восторгом слушал своего друга, который словно открывал ему окно в другой, сверкающий мир.

«Около Антиба, в кафе на холме, я видел священника, лишенного сана. Он переводил Бодлера, выпивая за вечер кварту шотландского…» – рассказывал Роджер. Или: «…Беда американок в том, что они или хотят главенствовать в семье, или вообще не желают выходить замуж. А все идет от того, что в Америке очень уж большое значение придают целомудрию. Если американка прикидывается, будто хранит тебе верность, она считает, что имеет полное право приковать тебя к кухонной плите. В Европе дела обстоят гораздо лучше. Все знают, что целомудрие – нонсенс, а потому там принята более естественная шкала ценностей. Неверность – это золотой стандарт отношений между полами. Установлен твердый курс, и ты знаешь, во что тебе обойдется любая покупка. Лично я отдаю предпочтение покорным женщинам. Мои знакомые девушки в один голос твердят, что я исповедую феодальные отношения. Скорее всего они правы. Я хочу, чтобы женщина покорялась мне, а не я ей. Когда-нибудь я встречу такую женщину. Спешить мне некуда, так что встречу обязательно…»

Шагая рядом с Роджером, Ной все более укреплялся в мысли, что лучшей жизни нечего и желать. Действительно, он молод, на улицах Нью-Йорка чувствует себя как рыба в воде, у него непыльная работа, приносящая тридцать шесть долларов в неделю, он живет в набитой книгами квартире чуть ли не с видом на реку, его лучший друг Роджер, вдумчивый, с изысканными манерами, – кладезь самой разнообразной информации. Ною не хватало только девушки, но Роджер решил позаботиться и об этом: вечеринка устраивалась исключительно для того, чтобы восполнить этот пробел.

Роджер провел целый вечер, листая свою записную книжку в поисках подходящих кандидаток. И сегодня они должны были прийти, шестеро, не считая девушки, которую Роджер оставлял для себя. Разумеется, пригласил он и парней, но только тех, кто не мог составить конкуренцию Ною, – тугодумов да шутов гороховых. Ной оглядел уютную, освещенную люстрой комнату, цветы в вазах, гравюру Брака на стене, бутылки и бокалы, сверкающие на столе, словно посланцы из другого, аристократического мира, и с замиранием сердца подумал, что сегодня вечером он наконец встретит свою девушку.

Ной улыбнулся, услышав, как поворачивается ключ в замке: слава Богу, ему не придется встречать первых гостей в гордом одиночестве. Открылась дверь, и Роджер переступил порог. За ним шла его девушка. Ной взял у нее пальто и повесил в чулан, приспособленный под стенной шкаф. Все прошло как по-писаному: Ной ни обо что не споткнулся, не выронил пальто и не вывернул девушке руку. Его губы вновь растянулись в улыбке, когда до него донеслись слова девушки, адресованные Роджеру: «Какая милая квартирка. Только женщина не заглядывала сюда с тысяча семьсот пятидесятого года».

Ной вернулся в комнату. Роджер ушел на кухоньку за льдом, а девушка стояла перед гравюрой. Из кухоньки доносилось пение Роджера, он раз за разом повторял один куплет:

Ты умеешь веселиться и любить.

Можешь даже леденцами угостить.

Ну а как же с деньгами, дружок?

Если есть, то ложись под бочок.

На девушке было платье цвета спелой сливы с широкой юбкой. Материал поблескивал в свете люстры. Девушка стояла у камина спиной к Ною, очень серьезная, уверенная себе, и похоже, чувствовала себя как дома. Ной разом отметил и ее красивые, но довольно полные ноги, и тонкую, гибкую талию, и волосы, стянутые за затылке в тугой, строгий узел, как у красоток учительниц в кино. От ее присутствия, от звяканья кубиков льда, от глупой, добродушной песенки, доносившейся из кухни, комната, вечер, весь мир наконец-то обрели тот уют, которого им все-таки недоставало. А потом девушка повернулась к Ною. Когда она вошла в квартиру, Ной сразу занялся ее пальто и от волнения даже не запомнил ее имени. Зато уж теперь он видел девушку так ясно, словно микроскоп, через который он ее рассматривал, навели на резкость.

У нее было смуглое треугольное личико и серьезные глаза. Глядя на девушку, Ной внезапно почувствовал себя так, как будто его огрели по голове чем-то тяжелым и теперь все его тело онемело. Ничего подобного с ним никогда не случалось. Его охватило чувство вины, лицо залила краска.

Звали девушку, как позднее выяснил Ной, Хоуп Плаумен. Года два назад она приехала в Нью-Йорк из маленького городка в штате Вермонт и жила в Бруклине у тетки. Свое мнение Хоуп высказывала откровенно и решительно; она не душилась и работала секретарем у хозяина небольшого заводика, выпускающего полиграфическое оборудование, который находился около Кэнел-стрит. Выясняя в течение вечера все эти подробности, Ной не уставал злиться на себя: это же надо – клюнуть на обычную провинциалку, простую стенографистку с задрипанного заводика, да еще живущую в Бруклине. Как и другие застенчивые молодые люди, предпочитающие библиотеки дансингам, Ной черпал факты жизни из книг, а его представления о любви формировались томиками стихов, которые он таскал в карманах пальто. И он не мог представить себе Изольду, входящую в вагон брайтонского экспресса, или Беатриче в кафе-автомате. «Нет, – твердил он себе, встречая новых гостей, наливая им вина, – нет, я этого не допущу. Прежде всего потому, что Хоуп – девушка Роджера. Даже если она согласится оставить этого красивого, незаурядного человека ради неотесанной деревенщины вроде меня, я на такое не пойду. Нельзя платить злом за добро, в ответ на дружеское участие показать свое двуличие, пойдя на поводу плотских желаний».

Но все другие гости, и мужчины, и женщины, превратились в расплывчатые пятна, меж которых и бродил терзаемый муками совести Ной, бросая на Хоуп жадные взгляды. Каждое неспешное, спокойное движение ее тела отпечатывалось в его памяти, каждое слово музыкой отдавалось в ушах, вызывая жгучее чувство стыда, смешанного с восторгом. Ной чувствовал себя как солдат в первом бою; как человек, только что получивший миллионное наследство; как преданный анафеме верующий; как тенор, впервые исполняющий партию Тристана в «Метрополитен-опера». Он чувствовал себя как человек, которого застали в номере отеля с женой лучшего друга; как генерал, вступающий во главе армии в сдавшийся город; как лауреат Нобелевской премии; как приговоренный к смерти преступник, которого ведут на виселицу; как боксер-тяжеловес, нокаутировавший всех своих соперников; как пловец, тонущий во мраке ночи в холодном океане в тридцати милях от берега; как ученый, который только что открыл эликсир бессмертия…

– Мисс Плаумен, не хотите ли выпить? – спросил он.

– Нет, благодарю. Я не пью.

Ной отошел в угол, чтобы обдумать ее слова и решить, хорошо это или плохо, вселяет надежду или нет.

– Мисс Плаумен, давно ли вы знаете Роджера? – спросил он чуть позже.

– Да, конечно. Почти год.

Почти год! У него нет ни единого шанса! Ни единого!

– Он мне много рассказывал о вас.

Какой у нее прямой, открытый взгляд, какой мягкий голос, четко выговаривающий каждое слово.

– И что он вам рассказывал?

Зачем, зачем ее об этом спрашивать? Напрасный труд.

– Он очень вас любит…

Измена, измена… Он предает друга, который подобрал его, несчастного бродягу, средь библиотечных полок, накормил, приютил. Который его любит… Друга, который сейчас беззаботно смеялся в окружении развеселившихся гостей и пел сочным, приятным голосом, аккомпанируя себе на пианино: «Иисус Навин идет на Иерихон-хон-хон…»

– Он сказал… – Что с ним делает этот волнующий голос! – …он сказал, что вы станете замечательным человеком, когда наконец-то проснетесь…

«Кошмар, кошмар, я вор, за которого поручился друг, я прелюбодей, получивший ключ от спальни жены из рук доверчивого мужа!»

Ной сверлил взглядом девушку, не зная, как же ему быть. Внезапно он возненавидел ее. В восемь вечера он был счастливейшим из смертных, его переполняли самые радужные надежды, он чувствовал себя в полной безопасности, твердо зная, что у него есть друг, дом, работа, что с мрачным прошлым покончено, а впереди светлое будущее. В девять превратился в беглеца со сбитыми в кровь ногами, он загнан в бескрайнее болото, его преследуют собаки, за ним тянется длинный шлейф преступлений. И виновница всего этого сидит здесь же, перед ним, корчит из себя скромницу, всем своим видом показывая, что ничего плохого она не делала, ничего не знает, ничего не чувствует. Тихая мышка из глубокого захолустья, которая, должно быть, усаживается на колени к своему боссу в его кабинете на Кэнел-стрит, чтобы застенографировать деловое письмо.

– …И рухнули прочные стены… – Голос Роджера и мощные заключительные аккорды вернули Ноя в реальный мир.

Он решительно отвел взгляд от этой девушки. В комнате еще шесть других девушек, белолицых, с шелковистыми волосами, мягким, податливым телом, нежным, призывным голосом… Их позвали сюда для того, чтобы Ной сделал свой выбор, они все улыбались ему, готовые ответить взаимностью. Но кто они ему? Шесть манекенов в закрытом магазине, шесть цифр на листке бумаги, шесть дверных ручек. «Такое могло случиться только со мной, – думал Ной. – Так уж мне на роду написано. Гротеск, черный юмор, а в больших дозах – трагедия».

«Нет, – решил он, – с этим надо кончать. Пусть у меня разорвется сердце, пусть я упаду замертво, пусть никогда не прикоснусь к женщине. Надо решительно ставить точку, раз и навсегда. В одной комнате нам с ней тесно».

Ной подошел к стенному шкафу, в котором висела и его одежда, и одежда Роджера, чтобы взять шляпу. Сейчас он пойдет на улицу и будет гулять до тех пор, пока не закончится вечеринка, пока гости не разойдутся, пока не смолкнет пианино, пока девушка не уедет к своей тетушке в далекий Бруклин. Его шляпа лежала на полке рядом со старой коричневой шляпой Роджера с лихо заломленными полями, на которую Ной взглянул с нежностью и чувством вины. К счастью, гости сгрудились вокруг пианино и дверь оставалась без присмотра. Ной решил, что уж с Роджером он как-нибудь все уладит. Но Хоуп его засекла. Сидела она лицом к двери, разговаривая с другой девушкой, и вопросительно посмотрела на Ноя, когда тот уже от двери бросил на нее последний отчаянный взгляд. Хоуп поднялась и направилась к Ною. Шуршание ее платья отдавалось в его ушах артиллерийской канонадой.

– Куда это вы? – полюбопытствовала она.

– Мы… мы… – залепетал Ной, кляня свой вдруг ставший таким непослушным язык. – Нам нужна содовая, вот я и иду за ней.

– Я пойду с вами.

«Нет! – хотелось заорать Ною. – Оставайтесь здесь! Обойдусь без вас!» Но он промолчал, наблюдая, как Хоуп надевает пальто и простенькую шляпку, которая совсем ей не шла. И тут же его захлестнула волна нежности и жалости к этой девушке, такой юной и такой бедной. Хоуп Плаумен подошла к Роджеру, наклонилась и что-то шепнула ему на ухо. «Тайное стало явным, – в отчаянии подумал Ной, – теперь все известно, я погиб». И он чуть не бросился прочь из квартиры. Но Роджер повернулся к нему, одарил улыбкой, помахал одной рукой, не отрывая второй от басовых клавиш. Девушка пересекла комнату. Какая у нее легкая и скромная походка, отметил Ной.

– Я сказала Роджеру.

Сказала Роджеру! Сказала что? Посоветовала остерегаться незнакомцев? Никого не жалеть, ни к кому не проявлять милосердия, вырвать любовь из сердца, как сорняк с клумбы?

– Вы бы взяли плащ, – посоветовала девушка. – Когда мы шли сюда, начинался дождь.

Молча, на негнущихся ногах Ной проследовал к стенному шкафу и снял с вешалки плащ. Девушка дожидалась его у двери. Они вместе вышли в темный коридор, прикрыв за собой дверь. Пение и смех, наполнявшие комнату, сразу отдалились на многие мили. Ной и Хоуп бок о бок спустились по лестнице на мокрый тротуар.

– Куда теперь? – спросила Хоуп, когда за ними закрылась дверь подъезда.

– Что значит – куда?.. – не понял ее Ной.

– Содовая, – терпеливо напомнила девушка. – Где мы сможем купить содовую?

– А… – Ной рассеянно взглянул направо, потом налево. – Вы об этом. Не знаю. Тем более что содовая нам не нужна.

– Но вы вроде бы сказали…

– Я искал предлог. Устал от вечеринки. Очень устал. Вечеринки нагоняют на меня тоску. – Произнося эти слова, Ной прислушивался к своему голосу и, к полному своему удовольствию, отметил, что звучит он, как и положено звучать голосу человека, много чего повидавшего и пресыщенного развеселыми гулянками. «Так держать, – сказал он себе. – Тон выбран правильный. Учтивый, вежливо-холодный. Надо показать ей, что она меня забавляет».

– А по-моему, вечеринка очень хорошая, – возразила девушка.

– Неужели? – пренебрежительно бросил Ной. – Я и не заметил.

То что нужно, с мрачной удовлетворенностью подумал Ной, только нападение, никакой обороны. Отчужденность, небрежная рассеянность, как и положено английскому барону после вечерней выпивки. И ледяная вежливость. Так он одним выстрелом убьет двух зайцев. Во-первых, ни словом не предаст друга. А во-вторых, – тут он почувствовал сладостный укол совести, – произведет впечатление своими редкими и незаурядными достоинствами на эту серенькую бруклинскую мышку.

– Прошу прощения, что обманным путем вытащил вас под дождь, – великодушно извинился Ной.

Девушка огляделась.

– А дождя-то нет, – деловито ответила она.

– Нет? – Ной наконец-то обратил внимание на погоду. – Действительно нет. – Взятый тон по-прежнему ему нравился.

– И что вы собираетесь делать? – спросила девушка.

Ной пожал плечами. Впервые в жизни.

– Не знаю. Пойду прогуляюсь. – Ной внезапно подумал, что говорит точь-в-точь как герои Голсуорси. – Люблю, знаете ли, погулять. Глубокой ночью. Так приятно неспешно шагать по безлюдным улицам.

– Но еще только одиннадцать часов.

– Действительно, только одиннадцать. – Ной напомнил себе, что нельзя злоупотреблять одним и тем же словом. – Если вы хотите вернуться на вечеринку…

Девушка замешкалась с ответом. С реки, укрытой туманом, долетел низкий, дребезжащий гудок, словно плетью ударивший по натянутым нервам Ноя.

– Нет, я прогуляюсь с вами.

Они пошли рядом, не касаясь друг друга, по обсаженной деревьями улице, вдоль реки. Гудзон, пахнущий весной и солью, принесенной из океана дневным приливом, медленно катил свои темные воды меж подернутых туманной дымкой берегов. Далеко на севере виднелась цепочка фонарей, освещавших мост в Нью-Джерси, на другом берегу раскинулся «Палисейдс»[22], базальтовые утесы которого вздымались, словно средневековые замки. Улица была безлюдна. Лишь изредка, шурша шинами по мостовой, мимо проносился автомобиль.

Ной и Хоуп молча шли вдоль реки, и лишь стук их одиноких шагов нарушал тишину ночи. Три минуты молчания, думал Ной, не отрывая глаз от своих ботинок. Четыре минуты, пять. Его охватило отчаяние. Это молчание являло собой некую греховную близость. В гулком отзвуке шагов, в том, как они сдерживали дыхание и нарочито старались не коснуться друг друга, спускаясь по неровному тротуару, чувствовались страсть и нежность. Молчание становилось врагом, предателем. Еще мгновение, сказал себе Ной, и эта спокойная девушка, которая застенчиво идет рядом с ним, поймет все. Как если бы он сейчас забрался на балюстраду, отделявшую улицу от реки, и в течение часа признавался ей в любви.

– Нью-Йорк должен пугать девушку из провинции, – пробормотал он, осипнув от волнения.

– Нет, меня большой город не пугает.

– Дело в том, – в отчаянии продолжал Ной, – что Нью-Йорк очень уж переоценивают. Он старается показаться этаким всезнайкой, космополитом, но на самом деле, если приглядеться повнимательнее, ему свойственен непреложный провинциализм. – Ной улыбнулся: хорошее он употребил слово – «непреложный».

– Я так не думаю.

– Что?

– Мне Нью-Йорк не кажется провинциальным городом. Особенно после Вермонта.

– О… – Ной покровительственно рассмеялся. – Вермонт.

– А где вам пришлось побывать, помимо Нью-Йорка? – спросила Хоуп.

– В Чикаго, – без запинки ответил он. – В Лос-Анджелесе, Сан-Франциско… Везде. – И он небрежно взмахнул рукой, всем своим видом показывая, что ему довелось поездить по свету, а назвал он лишь те города, что первыми пришли ему на ум. Если бы он огласил весь список, то в него наверняка вошли бы и Париж, и Будапешт, и Вена. – Должен, однако, признать, – продолжал Ной, – что в Нью-Йорке прекрасные женщины. Одеваются они, может, чересчур крикливо, но в красоте им не откажешь. – Он вновь радостно отметил, что не сбился с правильного тона, но все-таки с некоторым беспокойством взглянул на девушку. – Американки, конечно, особенно хороши в молодости. А с возрастом… – Он вновь попытался пожать плечами. Получилось. – Лично я отдаю предпочтение европейским женщинам. Они расцветают в том возрасте, когда американки превращаются в гарпий с расплывшимся задом, у которых остается только одна страсть – бридж. – Ной опять бросил на Хоуп нервный взгляд. Но ее лицо нисколько не изменилось. Она отломила с кустика веточку и рассеянно вела ею по каменной балюстраде, словно размышляя над его словами. – Европейская женщина в годах уже прекрасно знает, что нужно мужчине… – Ной лихорадочно пытался вспомнить хоть одну знакомую ему европейскую женщину. Взять хотя бы ту подвыпившую прачку, которую он встретил в ночь смерти отца. Вполне возможно, это была полька. Польша – не такая уж романтичная страна, но точно в Европе.

– И что же нужно мужчине? Что знают европейские женщины?

– Они умеют покоряться, – отчеканил Ной. – Мои знакомые женщины утверждают, что у меня феодальные замашки… – «О, друг, любезный мой друг, склонившийся сейчас над пианино, прости меня за это воровство, я обязательно все возмещу, возмещу сторицей».

И тут словно раскрылись шлюзы. Ной заговорил легко и непринужденно:

– Искусство? Что такое искусство? Я категорически не приемлю бытующего в наши дни утверждения, что искусство загадочно, а с художника взятки гладки.

Женитьба? Что есть женитьба, как не вынужденное признание некоторой частью человечества того факта, что мужчины и женщины понятия не имеют, как им ужиться друг с другом в одном мире.

Театр? Американский театр? Разумеется, в нем есть детская непосредственность, но чтобы в двадцатом веке воспринимать театр как искусство… – Ной высокомерно рассмеялся. – Я отдаю свой голос Диснею.

В какой-то момент они огляделись и поняли, что отшагали вдоль реки тридцать четыре квартала, что вновь зарядил дождь и уже очень поздно. Стоя вплотную к Хоуп, прикрывая ладонью зажженную спичку, чтобы посмотреть, сколько натикало на его наручных часах, Ной вдохнул тонкий аромат волос девушки, смешанный с запахом реки, и решил, что пора замолчать. Слишком уж мучительно давался ему этот поток пустых слов, до смерти надоело изображать искушенного в жизни скептика, поучающего юную дилетантку.

– Уже поздно, – отрезал он. – Пора возвращаться.

Однако Ной не смог удержаться от картинного жеста и остановил проезжавшее мимо такси. Впервые в жизни он решил воспользоваться услугами нью-йоркского такси, а потому, залезая на заднее сиденье, споткнулся об откидные стульчики. Но все равно остался доволен собой и, как настоящий джентльмен, уселся как можно дальше от Хоуп. Она же спокойно сидела в углу. Ной чувствовал, что произвел на нее сильное впечатление, и дал таксисту на чай четвертак, хотя вся поездка обошлась в шестьдесят центов.

Вновь они стояли перед дверью дома, в котором жил Ной. Посмотрев вверх, они увидели темные окна, из-за которых не доносилось ни разговоров, ни музыки, ни смеха.

– Все разошлись, – выдохнул Ной. У него защемило сердце при мысли о Роджере. Роджер теперь точно знал, что он, Ной, увел его девушку. – Там никого нет.

– Похоже на то, – согласилась с ним Хоуп.

– Что же нам делать? – Ной чувствовал, что попал в западню.

– Я думаю, вы должны проводить меня до дома, – спокойно ответила девушка.

«Бруклин, – в отчаянии подумал Ной. – Несколько часов туда, столько же обратно. А на рассвете Роджер с укором встретит меня в перевернутой вверх дном комнате, где недавно весело гуляли гости. Встретит, чтобы безжалостно изгнать за предательство. А как хорошо, как прекрасно все начиналось!» Ной вспомнил, как до прихода Роджера он в одиночестве расхаживал по квартире, дожидаясь гостей. Вспомнил, в каком радужном настроении оглядывал захламленную, забитую книжными полками комнату. Как много он ждал от этой вечеринки – и вот результат.

– А вы не доберетесь до дома одна? – промямлил Ной. Девушка стояла перед ним – хорошенькая, уставшая, с мокрыми от дождя волосами. Как же Ной ненавидел ее в этот момент!

– Не смейте говорить мне такое! – Голос девушки стал резким и властным. – Одна я домой не поеду. Пошли.

Ной вздохнул. И так все идет наперекосяк, а тут еще и Хоуп рассердилась на него.

– И нечего вздыхать, как муж-подкаблучник, – осадила его девушка.

«Что происходит? – растерянно подумал Ной. – Кто дал ей право разговаривать со мной в таком тоне?»

– Я пошла. – Хоуп решительно повернулась и зашагала к станции подземки. Какое-то время Ной провожал девушку взглядом, а потом поспешил вслед за ней.

В вагоне подземки от влажной одежды пассажиров пахло дождем и сыростью. В спертом воздухе ощущался привкус железа, в тусклом свете запыленных ламп зубные пасты, слабительные средства, бюстгальтеры, которые расхваливали изображенные на рекламных плакатах пышногрудые девицы, не вызывали никакого доверия. Пассажиры, возвращающиеся то ли с работы, то ли со свиданий, сонно покачивались на грязно-желтых сиденьях.

Хоуп молчала, поджав губки. При пересадке она просто вставала, не скрывая своего недовольства, и выходила на платформу. Ной плелся следом.

Пересаживаться приходилось снова и снова, и всякий раз они томительно-долго ждали нужного поезда, стоя на почти безлюдной платформе, наблюдая, как капли воды из прохудившихся труб сползают по грязному кафелю и ржавому железу туннелей. Эта девушка, со всевозрастающей враждебностью думал Ной, эта девушка живет на самой окраине, в пятистах ярдах от тупика, которым заканчивается подземка, среди свалок и кладбищ. Бруклин, Бруклин, какой же длинный этот Бруклин, растянувшийся под покровом ночи между Ист-Ривер и Грейвсенд-Бэй, от запятнанных нефтью вод Гринпойнта до мусорных куч Кэнерси… Бруклин, словно Венеция, окружен водой, только Большой канал заменила местная линия подземки.

«Какая требовательная эта девица, как она уверена в себе, – продолжал размышлять Ной, бросая на Хоуп сердитые взгляды. – Тащить мужчину, с которым только что познакомилась, через грохочущий, нескончаемый, навевающий жуткую тоску лабиринт муниципальной подземки. Только я мог влипнуть в такую историю», – мысленно вздохнул Ной и тут же представил себе, как вечер за вечером торчит на этих полутемных платформах, трясется в вагонах с возвращающимися с работы уборщицами, ворами, пьяными матросами, по ночам составляющими основной контингент пассажиров подземки. Такое могло приключиться только с ним. В радиусе пятидесяти кварталов от его дома живут миллионы женщин, а он подцепил вспыльчивую, не идущую ни на какие компромиссы девицу, которая живет на дальнем краю самого большого города планеты.

Леандр, думал Ной, переплывал Геллеспонт[23] ради своей возлюбленной, но ему не приходилось провожать ее домой глубокой ночью и ждать двадцать пять минут среди опрокинутых урн и табличек, запрещающих плевать на пол и курить на станции «Деколб-авеню».

В конце концов они вышли из поезда, и Хоуп повела Ноя к лестнице, что вела на улицу.

– Наконец-то, – вырвались у него первые за час слова. – Я думал, мы будем ехать до самой осени.

Девушка остановилась на углу.

– А теперь подождем трамвая, – холодно сказала она.

– Боже милосердный! – простонал Ной. А затем вдруг расхохотался. Смех его, безумный и насквозь фальшивый, волнами перекатывался через трамвайные пути, эхом отдаваясь от витрин дешевых магазинчиков и от грязных каменных стен.

– Если вам хочется говорить гадости, давайте здесь и расстанемся, – предложила девушка.

– Уж если я заехал с вами сюда, – с достоинством ответил Ной, – то провожу до самого дома.

Смеяться он перестал и теперь молча стоял под фонарем, вздрагивая под порывами холодного, сырого ветра, который добрался сюда от берегов Атлантики, преодолев грязную акваторию порта и тысячи и тысячи акров, застроенных домами, миновав Флэтбуш и Бенсонхерст, пролетев над миллионами спящих горожан, которые на своем нелегком жизненном пути не нашли более удачного места, чтобы приклонить голову.

Четверть часа спустя вдалеке показался быстро приближающийся огонек трамвая. В салоне дремали трое пассажиров. Ной чинно уселся рядом с девушкой. Освещенный вагон, громыхающий по темным улицам, казался Ною спасательным плотиком, на котором его окружали совершенно незнакомые люди, попавшие сюда, как и он, с корабля, потерпевшего крушение среди далеких северных островов. Девушка сидела с прямой, как доска, спиной, глядя перед собой и сцепив пальцы на коленях. Ной вдруг понял, что совсем ее не знает и при попытке заговорить с ней девушка наверняка начнет звать полицейского, чтобы тот оградил ее от посягательств незнакомца.

– Приехали. – Хоуп поднялась.

Вновь он последовал за ней к двери. Вагон остановился, дверь со скрежетом открылась, и они вышли на влажную мостовую. Трамвай покатил дальше в жалобном скрипе рессор, своим грохотом нарушая и без того беспокойный сон жителей близлежащих домов. Девушка повела его в глубь квартала, подальше от трамвайных путей. Кое-где им попадались деревья, уже одевшиеся в зеленый наряд, – живые свидетельства того, что весна наступит и в этом году.

Девушка свернула в маленький забетонированный дворик, который заканчивался высоким каменным крыльцом, перегороженным металлической дверью-решеткой. Она поднялась по ступенькам, вставила ключ в замок, повернула, и дверь распахнулась.

– Вот мы и дома, – холодно сказала Хоуп и повернулась к Ною.

Ной снял шляпу. Лицо девушки светлым пятном выступало из темноты. Она тоже сняла шляпку. Ее волосы волнистой дугой обрамляли щеки и лоб, казалось, выточенные из слоновой кости. Стоя рядом с Хоуп в тени дома, Ной почувствовал, что вот-вот расплачется, он словно потерял что-то самое дорогое.

– Я… я хочу сказать… – зашептал он, – я совсем даже не против… то есть я очень рад… рад тому, что проводил вас домой.

– Спасибо. – Хоуп тоже ответила шепотом, но без всяких эмоций.

– Как все сложно. – Ной удивленно развел руками. – Если б вы знали, как все сложно. Я хочу сказать, что очень доволен нашей прогулкой, честное слово.

Хоуп стояла так близко, такая юная и хрупкая, такая смелая и одинокая… Ной протянул руки, словно слепой, осторожно обхватил голову девушки и поцеловал ее в мягкие, упругие, чуть влажные от тумана губы.

И заработал пощечину. Эхо удара отразилось от каменной лестницы. Щека онемела. «И откуда такая сила в столь хрупком создании?» – изумленно подумал Ной.

– С чего вы решили, что можете поцеловать меня? – ледяным тоном спросила Хоуп.

– Я… я не знаю. – Ной поднес руку к щеке, чтобы потереть ее и унять боль, и тут же, устыдившись, отдернул: не хотелось в такой момент показывать собственную слабость. – Я… просто поцеловал.

– Вы можете проделывать это с другими вашими девушками, но только не со мной, – сурово отчитала его Хоуп.

– Да не целую я других девушек, – пролепетал Ной.

– Ага, – усмехнулась Хоуп, – значит, только меня? Уж извините, что показалась вам такой доступной!

– Да нет же, нет! – воскликнул Ной, скорбя о своей дурацкой поспешности. – Вы меня неправильно поняли. – «Господи, – подумал он, – ну как, как мне объяснить ей, какие меня раздирают чувства? Теперь она думает, что я похотливый кретин из аптеки на углу, готовый прихватить любую девчонку, которая ему это позволит». Он с трудом проглотил слюну, слова застревали в пересохшем горле.

– Извините меня. Ради Бога, извините, – сумел выдавить он.

– Наверное, вам представляется, – она не говорила, а рубила, – будто вы так красивы, так умны, так неотразимы, что любая девушка только и мечтает о том, чтобы вы ее полапали…

В отчаянии Ной попятился назад и чуть не свалился со ступеней, что отделяли его от бетонированного дворика.

– Никогда в жизни я не сталкивалась с таким наглым, самоуверенным, самовлюбленным молодым человеком.

– Прекратите, – простонал Ной. – Я этого не вынесу.

– А теперь позвольте пожелать вам спокойной ночи, мистер Аккерман, – ехидно произнесла девушка.

– О нет, – шептал он. – Не сейчас. Вы не можете вот так уйти.

Хоуп шевельнула железную дверь-решетку, и скрип петель едва не оглушил Ноя.

– Пожалуйста, – молил он, – выслушайте меня…

– Спокойной ночи. – И мгновением позже Хоуп оказалась за решеткой, которая тут же захлопнулась на замок. Не оглянувшись, девушка открыла деревянную дверь и вошла в дом. Какое-то время Ной тупо таращился на две двери, деревянную и металлическую, потом медленно повернулся и в тоске направился к улице.

Пройдя ярдов тридцать, Ной остановился. Шляпу он по-прежнему держал в руке, не замечая того, что вновь начавшийся дождь успел намочить его волосы. Оглядевшись, Ной повернул обратно, к дому девушки. В забранном решеткой окне на первом этаже горел свет. Сквозь задернутые портьеры Ной мог видеть перемещающуюся по комнате тень.

Он приблизился к окну, глубоко вдохнул и постучал. Через несколько секунд портьеры раздвинулись, и он увидел лицо Хоуп. Ной плотнее прижался к окну и сумбурными жестами попытался показать, что хочет поговорить с ней. Хоуп раздраженно покачала головой и махнула рукой, отсылая его прочь, и тогда Ной решился подать голос. Он произнес громко и отчетливо, чуть ли не касаясь губами решетки:

– Откройте дверь. Мне надо поговорить с вами. Я заблудился. Заблудился. ЗАБЛУДИЛСЯ!

Хоуп колебалась, глядя на Ноя сквозь забрызганное дождем стекло. Потом улыбнулась и исчезла. Но вскоре он услышал скрип открывающейся двери, и Хоуп возникла у решетки. Вздох облегчения вырвался из груди Ноя:

– Я так рад вас видеть.

– Вы не знаете обратной дороги? – спросила она.

– Я заблудился, и никому уже меня не найти.

Она хохотнула:

– А вы ведь круглый дурак, не так ли?

– Да, – смиренно признал он. – Круглый.

– Ладно. – Стоя по ту сторону двери-решетки, Хоуп вновь стала очень серьезной. – На улице сразу повернете налево, пройдете два квартала и подождете трамвая, того, что приедет слева. Он довезет вас до «Истерн-паркуэй», а потом…

Она говорила и говорила, ее голос превращал в музыку сухие указания, призванные вывести его в большой мир. Ной заметил, что девушка сняла туфли. Без них она была гораздо ниже ростом, чем ему показалось вначале, очень миниатюрная и милая.

– Вы меня слушаете? – спросила Хоуп.

– Я хочу вам кое-что сказать, – громко заговорил он. – Я не наглый, я не самоуверенный, я не…

– Ш-ш-ш, – остановила она его. – Тетя спит.

– Я очень застенчивый, – прошептал он, – никакой самовлюбленности у меня нет и в помине, и я не знаю, почему я вас поцеловал. Я… просто не мог не поцеловать.

– Не так громко. Тетя спит, – напомнила Хоуп.

– Я пытался произвести на вас впечатление, – шептал он. – Не знаю я никаких европейских женщин. Мне хотелось показать вам, какой я умный и многоопытный. Я боялся, что на такого, какой я есть на самом деле, вы и не взглянете. В этот вечер в голове у меня все перемешалось. Что-то со мной произошло. Такого никогда не было. Вы поступили правильно, ударив меня. Правильно. Я заслужил этот урок. – Ной приник к решетке. – Хороший урок. Я… я не могу сказать, какие чувства сейчас испытываю. Может быть, позже, возможно, в другой раз, но… – Он запнулся. – Вы – девушка Роджера?

– Нет. Постоянного кавалера у меня нет.

Ной разразился истеричным скрипучим смехом.

– Моя тетя, – в который уж раз повторила Хоуп.

– Я все понял, – прошептал он. – Трамвай до «Истерн-паркуэй». Спокойной ночи. Благодарю вас. Спокойной ночи.

Однако он не сдвинулся с места. Они смотрели друг на друга в сумрачном свете уличного фонаря.

Ной услышал, как щелкнул замок металлической двери-решетки, увидел, как открылась сама дверь, и шагнул вперед. Они поцеловались, но совсем не так, как в первый раз. Ной чувствовал себя на седьмом небе от счастья, однако все еще опасался, что в любой момент девушка может отступить и отвесить ему новую оплеуху.

Хоуп очень медленно отошла от него с загадочной улыбкой на лице.

– Не заблудись на обратном пути.

– Трамвай, – шептал Ной, – трамвай до «Истерн-паркуэй», а потом… Я тебя люблю. Я тебя люблю.

– Спокойной ночи. – Ее улыбка стала шире. – Спасибо, что проводил.

Хоуп отступила на шаг, и решетка между ними захлопнулась. Хоуп повернулась, открыла дверь и неслышно переступила порог. Дверь за ней закрылась, и улица опустела. Ной зашагал к трамваю. И лишь много позже, часа через два, когда он уже подходил к двери своей квартиры, Ной внезапно осознал: за двадцать один год, что он прожил на свете, никто не слышал от него этих слов: «Я тебя люблю».

В темной комнате слышалось ровное дыхание спящего Роджера. Ной быстренько, стараясь не шуметь, разделся и юркнул в кровать, стоящую у противоположной стены. Он долго лежал, уставившись в потолок. То вновь взлетал на седьмое небо, вспоминая несказанное наслаждение, которое принес ему поцелуй у металлической двери-решетки, то проваливался в пучину ужаса при мысли о том, что утром придется объясняться с Роджером.

Он уже засыпал, когда услышал свое имя.

– Ной!

Он открыл глаза.

– Привет, Роджер.

– Все в порядке?

– Да.

Молчание.

– Ты отвез ее домой?

– Да.

Вновь темная комната погрузилась в тишину.

– Мы выходили за сэндвичами, – пояснил Роджер, – и, должно быть, разминулись с вами.

– Да.

Опять долгая пауза.

– Роджер…

– Да.

– Я знаю, что должен все объяснить. Я не хотел… Честное слово… Я собирался уйти один, а потом… У меня что-то с памятью… Роджер, ты не спишь?

– Нет.

– Роджер, она сказала…

– Что?

– Хоуп сказала, что она не твоя девушка.

– Неужели?

– Она сказала, что у нее нет постоянного кавалера. Но если она твоя девушка… Если ты хочешь, чтобы она была твоей девушкой… я… я, конечно же, не буду с ней встречаться. Никогда не подойду к ней на пушечный выстрел. Клянусь, Роджер. Ты не спишь?

– Да нет же. Она действительно не моя девушка. Не буду отрицать, время от времени мысль о том, что было бы неплохо встречаться с ней регулярно, приходила мне в голову, но кому охота трижды в неделю ездить в Бруклин?

В темноте Ной вытер выступивший на лбу пот.

– Роджер?

– Да.

– Я тебя люблю.

– Да пошел ты! Пора спать.

С другой кровати донесся смешок. И снова в комнате воцарилась тишина.

За следующие два месяца Ной и Хоуп написали друг другу сорок два письма. Работали они на соседних улицах, поэтому каждый день встречались за ланчем и почти каждый вечер вместе обедали. Случалось, что в солнечные дни, ближе к вечеру, они убегали с работы и гуляли вдоль доков, наблюдая, как корабли приплывают в гавань и покидают ее. За два месяца Ной, не считаясь со временем, тридцать семь раз ездил в Бруклин и обратно, но истинные чувства они проявляли лишь в письмах, заботу о которых взяло на себя почтовое ведомство Соединенных Штатов Америки.

Сидя рядом с Хоуп, пусть в темноте, пусть наедине, Ной мог сказать лишь: «Ты такая красивая», или «Мне очень нравится твоя улыбка», или «В воскресенье вечером ты пойдешь со мной в кино?» Зато перед листом бумаги, который по долгу службы должны были доставить Хоуп неизвестные Ною люди, он обретал дар красноречия и писал: «С твоей красотой я не расстаюсь ни днем, ни ночью. Когда утром я смотрю на небо, оно становится более ярким, так как я знаю, что и ты ходишь под этим небом. Когда я смотрю на мост через реку, мне кажется, что мост этот стал прочнее, так как ты прошла по этому мосту вместе со мной. Когда я смотрю на отражение своего лица в зеркале, мне кажется, что лицо это стало красивее, потому что прошлым вечером ты целовала его…»

И Хоуп, воспитанная в строгости в далеком, провинциальном Вермонте, такая сдержанная и осторожная в проявлении любви на свиданиях, писала в ответ: «…Ты только что ушел, и я представляю себе, как ты шагаешь по пустынной улице, ждешь в темноте трамвая, трясешься в вагоне подземки. Я остаюсь с тобой, пока ты едешь через весь город. Дорогой мой, ты сейчас в пути, а я сижу дома. Все уже давно спят, на столе горит лампа, а я думаю о том, какой ты у меня. Я знаю, что ты хороший, сильный, справедливый, и я уверена в том, что люблю тебя. У тебя прекрасные глаза, грустный рот, а руки крепкие и в то же время нежные…»

При встрече же они лишь смотрели друг на друга, не в силах произнести те пылкие слова, которыми обменивались в письмах. Ноя хватало лишь на фразу: «У меня есть два билета в театр, давай сходим, если ты сегодня не занята?»

А потом, поздно вечером, возбужденные спектаклем, ослепленные любовью, едва держащиеся на ногах от недосыпания, они стояли обнявшись на холодном крыльце, не имея возможности войти в дом Хоуп, потому что у ее дяди была дурная привычка чуть ли не до рассвета читать в гостиной Библию. Сжимая друг друга в объятиях, они целовались так, что немели губы, и в эти моменты реальная жизнь сливалась с чувствами, которые они решались выразить только на бумаге.

Они еще не познали друг друга. Прежде всего потому, что в этом, казалось бы, огромном городе, с его десятью миллионами квартир, не было местечка, которое они могли бы назвать своим и войти туда с высоко поднятой головой. Преградой служила и глубокая религиозность Хоуп. Всякий раз, когда они вплотную приближались к последней черте, она давала задний ход, шепча: «В другой раз, в другой раз, не сейчас…»

– Ты же просто взорвешься, – посмеиваясь, говорил Ною Роджер. – Тебя разнесет в клочья. Это же противоестественно. У Хоуп что-то не в порядке с головой. Разве она не знает, что принадлежит к послевоенному поколению?

– Перестань, Роджер, – отмахивался Ной. Он сидел за столом и печатал очередное письмо Хоуп. Роджер же лежал на полу, потому что пять месяцев назад в его софе вылезла пружина и человек высокого роста теперь не мог развалиться там в удобной позе.

– Бруклин, – вещал Роджер. – Неведомая, таинственная земля. – Поскольку он лежал на спине, то решил качать пресс и трижды медленно приподнял ноги, а потом опустил их. – Достаточно. Я чувствую, что здоровья у меня прибавилось. Секс – это как плавание. Или ты ныряешь с головой, или близко не подходишь к воде. А если тереться у ее кромки, тебя лишь обдаст брызгами, отчего ты начнешь мерзнуть и злиться. Еще месяц свиданий с этой девушкой – и тебе придется идти к психоаналитику. Напиши ей об этом и укажи, что это мои слова.

– Обязательно, – ответил Ной. – Уже пишу.

– Если ты утратишь бдительность, то не миновать тебе похода под венец.

Ной перестал печатать. Пишущую машинку он приобрел в кредит, когда понял, сколько ему предстоит написать писем.

– Мне это не грозит. Жениться я не собираюсь. – Но на самом деле Ной уже не раз задумывался над этим, а в письмах даже намекал Хоуп на подобный исход.

– Вообще-то это не самый худший вариант, – заметил Роджер. – Хоуп – отличная девушка, а женитьба убережет тебя от призыва.

Они старались даже не думать о призыве. К счастью, Ною достался один из последних номеров[24]. Тем не менее перспектива службы в армии, пусть и в отдаленном будущем, маячила, словно темная туча на горизонте.

– По большому счету, к Хоуп у меня только две претензии, – продолжал рассуждать Роджер, лежа на полу. – Первая: из-за нее ты никак не можешь выспаться. О второй ты знаешь. А в принципе общение с ней только идет тебе на пользу.

Ной с благодарностью посмотрел на друга.

– Однако она просто обязана переспать с тобой.

– Замолчи.

– Вот что я тебе скажу. Я уеду на уик-энд, и квартира останется в вашем полном распоряжении. – Роджер сел. – Блестящая мысль, не так ли?

– Спасибо. Если возникнет необходимость, я обязательно воспользуюсь твоим предложением.

– Может, мне самому поговорить с ней? – Роджер наморщил лоб. – На правах лучшего друга, обеспокоенного твоим психическим состоянием. «Милая девушка, вы, возможно, об этом не догадываетесь, но Ной на пределе. Он готов выпрыгнуть из окна». Дай мне десятицентовик, я позвоню ей прямо сейчас.

– С этим я разберусь сам, – без должной уверенности ответил Ной.

– Как насчет ближайшего воскресенья? – напирал Роджер. – Прекрасный месяц июнь, полная луна, и так далее, и так далее…

– Это воскресенье исключается, – покачал головой Ной. – Мы идем на свадьбу.

– Кто женится? – полюбопытствовал Роджер. – Вы?

Ной деланно рассмеялся.

– Ее бруклинская подруга выходит замуж.

– Нью-йоркская подземка должна предоставить вам оптовую скидку. – Роджер вновь улегся на пол. – Я высказался. Пора и отдохнуть.

Какое-то время он молчал. Ной продолжал печатать.

– Один месяц, – опять подал голос Роджер. – А потом кушетка психоаналитика. Попомни мои слова.

Ной рассмеялся и встал:

– Ты меня убедил. Пойдем, угощу тебя пивом.

Роджер живо вскочил.

– О мой дорогой друг! Девственник Ной!

Рассмеявшись, они вышли в теплый летний вечер и направились к захудалому салуну на Колумбус-авеню, в котором довольно часто бывали.

Свадьбу играли в большом доме во Флэтбуше. От тенистой улицы дом отделяла небольшая лужайка, а сзади к нему примыкал сад. Очаровательная невеста радовала глаз, священник деловито обвенчал молодых, и по завершении церемонии гостям подали шампанское.

Стоял теплый летний день, ярко светило солнце, улыбки гостей были нежными и чувственными, как это обычно бывает на свадьбах. Молодые парочки уединялись, чтобы поговорить о чем-то своем.

Хоуп надела новое желтое платье. В последнюю неделю она часто бывала на солнце и успела загореть. Ной с гордостью, но и с некоторым беспокойством наблюдал, как она общается с гостями. Ему нравились и ее новая прическа, и мягкий, золотистый отлив ткани ее платья. Ной стоял чуть в стороне, маленькими глотками пил шампанское, иной раз перебрасывался несколькими словами с теми из гостей, которые подходили к нему, но видел он только Хоуп, ее волосы, ее губы, ее ноги.

Ной поцеловал новобрачную, окунувшись в круговорот белого атласа, кружев, вкуса помады, аромата духов и флердоранжа. Но смотрел он не в яркие, сверкающие глаза невесты, не на ее приоткрытые губки, а на наблюдавшую за ним с другого конца комнаты Хоуп, восхищаясь ее шеей, ее талией. И когда Хоуп подошла к нему, Ной встретил ее словами: «Есть у меня одно желание», – и обнял за талию, туго обтянутую корсажем нового платья. Он почувствовал хрупкость ее девичьего тела, ощутил легкое движение ее бедер. Хоуп его поняла. Она поднялась на цыпочки и поцеловала Ноя. Кое-кто из гостей смотрел на них, но Ноя это нисколько не смущало. Ведь на свадьбах всем дозволено целоваться. Кроме того, Ною никогда еще не приходилось пить шампанское в жаркий летний день.

Они наблюдали, как молодые, щедро обсыпанные рисом, отбыли в автомобиле, украшенном развевающимися лентами. Мать плакала на крылечке. Новоиспеченный муж, раскрасневшийся и смущенный, улыбался за задним стеклом машины. Ной и Хоуп посмотрели друг на друга и поняли, что думают об одном и том же.

– А почему бы нам не… – зашептал Ной.

– Ш-ш-ш. – Она приложила пальчик к его губам. – Ты выпил слишком много шампанского.

Они попрощались с хозяевами и гостями и зашагали по улице, обсаженной высокими деревьями, вдоль лужаек, на которых вращались разбрызгиватели. Капельки воды, переливаясь всеми цветами радуги, падали на траву, в воздухе стоял аромат свежей зелени. Ной и Хоуп шли медленно, держась за руки.

– Куда они поехали? – спросил Ной.

– В Калифорнию, – ответила Хоуп. – На месяц. Там в Монтерее у его кузена свой дом.

Они шагали бок о бок мимо лужаек Флэтбуша, думая о пляжах Монтерея, о накатывающих на них волнах могучего Тихого океана, о мексиканских домиках, застывших под испепеляющим южным солнцем, и о двух молодых людях, которые сейчас усаживаются в купе поезда на вокзале Гранд-Сентрал и запирают дверь на замок.

– Господи, – кисло улыбнулся Ной. – Мне их жаль.

– Почему?

– В такую ночь. Первый раз. Ночь-то будет одна из самых жарких в году.

Хоуп вырвала руку.

– Какой ты грубый, вульгарный…

– Хоуп… – запротестовал Ной. – Я же пошутил.

– Так нельзя, – продолжала бушевать Хоуп. – Высмеивать все и вся! – На ее глазах, к изумлению Ноя, показались слезы.

– Дорогая, не плачь, пожалуйста. – Он обнял ее, не обращая внимания на двух мальчишек и собаку колли, наблюдавших за ними с одной из лужаек.

Хоуп отпрянула.

– Не трогай меня! – Она зашагала прочь.

– Пожалуйста. – Ной засеменил следом. – Пожалуйста, позволь мне все объяснить.

– Напиши мне письмо, – сквозь слезы бросила Хоуп. – Всю свою нежность ты, похоже, приберегаешь для пишущей машинки.

Ной догнал ее и молча пошел рядом, не зная, что сказать. Он был озадачен, растерян, он словно оказался в безбрежном море женского безрассудства и не пытался что-либо предпринять, дрейфовал без руля и ветрил, отдался на волю волн и ветра в надежде, что они вынесут его к спасительному берегу.

Однако Хоуп не желала сменить гнев на милость и всю дорогу, пока они ехали на трамвае, молчала, недовольно поджав губки. «Господи, – думал Ной, время от времени поглядывая на нее, как побитый пес, – она же может перестать со мной встречаться!»

Но Хоуп позволила ему войти в дом, открыв обе двери своим ключом. Их встретила тишина: дядя и тетя Хоуп вместе с двумя детьми на три дня уехали из города.

– Ты голоден? – сердито спросила Хоуп, стоя посреди гостиной.

Ною очень хотелось ее поцеловать, но одного взгляда на ее лицо хватило для того, чтобы эти мысли вылетели у него из головы.

– Думаю, мне лучше поехать домой, – ответил он.

– Ты можешь поесть и здесь. Ужин в леднике.

Ной покорно последовал за Хоуп на кухню и принялся помогать, стараясь не мешаться у нее под ногами. Она достала тарелку с вареной курятиной, приготовила салат, налила кувшин молока. Поставила все на поднос и рявкнула: «В сад!» Совсем как сержант, отдающий команду взводу.

Ной взял поднос и вынес его в садик, примыкающий к дому, – маленький прямоугольник, с боков огражденный высоким дощатым забором, а торцом упирающийся в глухую кирпичную стену гаража, сплошь затянутую плющом. В садике росла высокая акация, в одном углу дядя Хоуп сделал альпийскую горку и разбил несколько клумб. Там же стояли деревянный стол со свечами под абажурами и длинный диван-качели под тентом. В сгущающихся сумерках Бруклин растаял, как туман, так что садик, в котором они расположились, мог находиться и в Англии, и во Франции, и даже в горах Индии.

Хоуп зажгла свечи, они чинно уселись друг против друга и жадно набросились на еду. Ели молча, не считая вежливых просьб передать соль или кувшин с молоком. Потом сложили салфетки и поднялись.

– Свечи нам не нужны, – решила Хоуп. – Тебя не затруднит задуть ту, что на твоей стороне?

– Нет проблем.

Ной наклонился к стеклянной трубке, оберегавшей свечу от порывов ветра. Хоуп проделала то же самое. Их головы соприкоснулись, когда они одновременно дунули на свечи.

– Прости меня, – выдохнула Хоуп в наступившей темноте. – Я самая злобная женщина на свете.

И стена, разделившая их, разом рухнула. Они уселись на качели, сквозь ветки акации вглядываясь в темнеющее небо, на котором одна за другой начали проступать звезды. Громыхал трамвай, ревели моторы грузовиков, тетя, дядя и двое их детей наслаждались природой, за гаражом о чем-то кричали мальчишки-газетчики, но происходило все это в другом, далеком мире, и к этому миру не имел ни малейшего отношения огороженный забором садик, в котором они сидели в тот вечер.

– Нет, не надо, – шептала Хоуп. – Я боюсь, боюсь. – И наконец: – Дорогой, дорогой.

Ноя охватывали то робость, то торжество, то застенчивость, то изумление. А потом они застыли, потрясенные и подавленные неистовостью охвативших их чувств. Ной испугался, что теперь, когда все свершилось, Хоуп возненавидит его, и каждая секунда молчания убеждала его, что так оно и будет, но внезапно Хоуп засмеялась.

– Видишь… Не так уж и жарко. Даже совсем не жарко.

Гораздо позже, когда Ною пришла пора уходить, они вернулись в дом. Жмурясь от света, старались не смотреть друг на друга. Чтобы чем-то занять себя, Ной включил радиоприемник.

Транслировали фортепьянный концерт Чайковского, мягкую, печальную музыку, словно написанную специально для них, двух молодых людей, только-только вышедших из детства и познавших радость первой любви. Хоуп подошла к Ною и поцеловала его в шею. Он повернулся, чтобы поцеловать ее в ответ, но тут музыка прервалась, сменившись бесстрастным голосом диктора: «Экстренное сообщение Ассошиэйтед Пресс. Немецкое наступление продолжается по всей границе с Россией. Все новые и новые бронетанковые дивизии вводятся в бой на линии фронта, протянувшейся от Финляндии до Черного моря».

– Что случилось? – выдохнула Хоуп.

– Немцы, – ответил Ной, подумав о том, как часто произносилось в последнее время это слово, просто не сходило с языка. – Они напали на Россию. Должно быть, об этом кричали мальчишки на улице…

– Выключи. – Хоуп протянула руку и выключила радиоприемник. – Хотя бы на сегодня.

Ной прижал девушку к себе и почувствовал, как отчаянно колотится ее сердце. «Весь день, – подумал он, – пока мы поздравляли молодоженов, гуляли по городу, весь вечер, который мы провели в саду, шла война, стреляли пушки, умирали люди. От Финляндии до Черного моря». Ной не стал углубляться ни в какие рассуждения. Лишь память зафиксировала эту мысль, как она фиксирует рекламный плакат на обочине дороги, который машинально успеваешь прочитать, проносясь мимо в автомобиле.

Ной и Хоуп сидели на стареньком диване в тихой, замершей комнате. За окном давно стемнело. Где-то далеко кричали мальчишки-газетчики, нарушая ночной покой.

– Какой сегодня день? – спросила Хоуп.

– Воскресенье. – Ной улыбнулся. – День отдыха.

– Это я знаю. Какое число?

– Июнь. Двадцать второе июня.

– Двадцать второе июня, – прошептала она. – Я запомню. В этот день ты впервые познал меня.

Когда Ной вернулся домой, Роджер еще не ложился. Остановившись у двери квартиры и стараясь придать своему лицу самое что ни на есть будничное выражение, дабы Роджер не понял, что произошло сегодня вечером, Ной услышал доносящиеся изнутри тихие звуки пианино. Несомненно, блюз, но Роджер импровизировал на ходу, так что Ной не мог угадать мелодию. Ной послушал две или три минуты, прежде чем открыть дверь. Роджер, не оборачиваясь, помахал ему одной рукой и продолжал играть. Их комната, в дальнем углу которой горела только одна лампа, показалась Ною огромной и загадочной. Ной опустился в большое кожаное кресло у открытого окна. За окном в лабиринте темных улиц спал город. Легкий ветерок лениво шевелил занавески. Ной закрыл глаза, вслушиваясь в наплывающие на него мрачные аккорды. У него возникло ощущение, что каждая клеточка его тела трепещет, откликаясь на эту странную музыку.

Внезапно, не закончив пассажа, Роджер перестал играть. Его длинные пальцы замерли на клавиатуре, он некоторое время разглядывал отполированное, местами поцарапанное дерево старого пианино, а потом повернулся к Ною.

– Квартира твоя.

– Что? – Ной открыл глаза.

– Завтра я ухожу. – Роджер словно продолжал разговор с самим собой, начатый много часов назад.

– Что? – Ной пристально всмотрелся в лицо друга, подозревая, что тот выпил лишнего.

– Ухожу в армию. Потеха закончилась. Теперь начнут призывать штатских.

Ной таращился на него, не понимая, о чем говорит Роджер. «В другое время я бы понял, – думал он, – но эта ночь была слишком уж бурной».

– Я полагаю, – заметил Роджер, – новости докатились и до Бруклина.

– Ты о русских?

– Я о русских.

– Да, я кое-что слышал.

– Я намерен протянуть русским руку помощи.

– Что? – в который уж раз переспросил Ной. – Ты собираешься вступить в русскую армию?

Роджер рассмеялся, подошел к окну и, держась за занавеску, выглянул на улицу.

– Нет, – ответил он, – я собираюсь вступить в армию Соединенных Штатов Америки.

– Я пойду с тобой, – внезапно вырвалось у Ноя.

– Спасибо. Но не дури. Дождись, пока тебя призовут.

– Тебя-то не призывали.

– Еще нет. Но я спешу. – Роджер задумчиво завязал занавеску узлом, потом развязал. – Я старше тебя. Подожди, пока придет твоя очередь. А придет она скоро.

– Ты говоришь так, что можно подумать, тебе лет восемьдесят.

Роджер рассмеялся и вновь повернулся к Ною.

– Прости уж, внучок. – Его голос вновь стал серьезным. – Я старался игнорировать происходящее, пока была такая возможность. А сегодня, послушав радио, понял, что все, точка. С этого момента оправдать собственное существование я могу лишь одним способом – взяв в руки винтовку. От Финляндии до Черного моря, – произнес он, подражая голосу диктора. – От Финляндии до Черного моря, до Гудзона, до Роджера Кэннона. Все равно мы вскоре вступим в войну. И я лишь хочу немного опередить события. Я всю жизнь ждал чего-то важного. Теперь этот момент наступил. Как-никак я происхожу из военной семьи. – Он усмехнулся. – Мой дед дезертировал из-под Энтайтэма, а отец оставил трех внебрачных детей в Суассоне.

– Думаешь, то, что ты собираешься сделать, принесет какую-то пользу? – спросил Ной.

Усмешка Роджера стала шире.

– Не спрашивай меня об этом, внучок. Никогда не спрашивай. – Внезапно его губы сжались в узкую полоску. – Возможно, для меня это единственный выход. Сейчас, как ты, наверное, заметил, у меня нет цели в жизни. Это же болезнь. Вначале появляется прыщик, на который ты не обращаешь внимания. А тремя годами позже тебя разбивает паралич. Возможно, армия укажет мне цель в жизни… – Роджер ухмыльнулся. – К примеру, остаться в живых, или стать сержантом, или выиграть войну. Не будешь возражать, если я еще немного поиграю?

– Разумеется, нет, – вяло ответил Ной, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, который твердил: «Роджер хочет умереть, он хочет умереть, и его таки убьют».

Роджер вернулся к пианино, положил руки на клавиши и заиграл что-то такое, чего Ной никогда не слышал.

– Так или иначе, – произнес Роджер, продолжая играть, – я рад, что у вас с Хоуп наконец-то все получилось…

– Что? – Ной попытался вспомнить, намекнул ли он Роджеру о своих успехах. – О чем ты?

– У тебя все написано на лице, – заулыбался Роджер. – Большими буквами. Как на неоновой вывеске. – И заиграл что-то на басах.

Роджер ушел в армию на следующий день. Он не разрешил Ною проводить его до призывного пункта, оставил ему все свои вещи, всю мебель, все книги, всю одежду. Ною она была велика.

– Все это мне ни к чему. – Роджер критически оглядел свое добро, накопившееся за двадцать шесть лет его жизни. – Хлам, да и только. – Он сунул в карман последний номер «Нью рипаблик», чтобы почитать в подземке по пути к Уайтхолл-стрит, и улыбнулся. – Оружие не из лучших, но другого нет.

Роджер помахал Ною рукой, лихо сдвинул шляпу набекрень, как, по его разумению, полагалось носить головной убор новобранцу, и навсегда ушел из квартиры, в которой прожил пять лет. Ной провожал его, ощущая комок в горле. Он считал, что никогда больше у него не будет настоящего друга, а лучшие дни жизни уже в прошлом.

Время от времени Ной получал короткие, саркастические письма из какого-то учебного центра в одном из южных штатов. Однажды он достал из конверта отпечатанную на мимеографе копию приказа по роте о присвоении рядовому Роджеру Кэннону звания рядового первого класса. А после довольно длительного перерыва пришло двухстраничное письмо с Филиппин с подробным описанием манильского района красных фонарей и некой девицы, наполовину бирманки, наполовину голландки, живот которой украшала татуировка, изображающая американский военный корабль «Техас». Заканчивалось письмо коротким постскриптумом, написанным размашистым почерком Роджера: «От армии держись подальше. Там нет места человеческим существам».

Уход Роджера в армию дал Ною одно существенное преимущество, которое тот использовал на полную катушку, хотя его и мучила совесть. Теперь у них с Хоуп появилось собственное гнездышко и им не приходилось больше бродить по ночным улицам, изнемогая от страсти, а потом дожидаться на крыльце, когда чтение Библии вгонит наконец в сон дядюшку Хоуп. У них было ложе, куда они могли уложить свою любовь, а из их глаз исчезла печаль, появлявшаяся после того, как они час за часом мерили шагами асфальт.

За месяцы, прошедшие после ухода Роджера, Ной наконец-то открыл для себя все достоинства своего тела. Оно оказалось более сильным, чем он предполагал, и куда более чувственным. У Ноя даже появилась привычка с восхищением разглядывать себя в высоком зеркале за дверью. Ему нравилось то, что он видел: телу нашлось достойное применение, и оно не подвело своего хозяина. Какое счастье, думал он, глядя на свою голую грудь, что на ней не растут волосы.

А у Хоуп, заполучившей собственное гнездышко, где их никто не мог спугнуть, проявился необычайно бурный темперамент. В уютной темноте летних вечеров ледяные холмы ее вермонтского пуританизма растаяли и испарились, и теперь Ной и Хоуп не уступали другу друга ни в страсти, ни в жажде наслаждений. В убогой комнатке, хранившей их самые сокровенные тайны, они погружались в дурманящий голову поток любви, и шум улицы внизу, крики мальчишек-газетчиков, голосования в сенате, артиллерийские дуэли в Европе, Азии, Африке отступали прочь, превращаясь в едва слышную барабанную дробь в лагере некой армии, участвующей в войне, которая не имеет к ним ни малейшего отношения.

Глава 7

Кристиан никак не мог сосредоточиться на происходящем на экране. А фильм был очень даже неплохой, о воинском подразделении, которое в один из дней 1918 года оказалось в Берлине по пути с Восточного фронта на Западный. Лейтенант получил строгий приказ держать своих солдат на вокзале, но он понимал, как им хочется повидаться с женами и возлюбленными после яростных сражений на Востоке и в преддверии последней битвы на Западе. Вот лейтенант и отпустил их по домам, рискуя попасть под трибунал. В фильме показывалось, как по-разному повели себя солдаты. Одни напились, других евреи и пораженцы уговаривали остаться в Берлине, третьих не отпускали жены. В течение всего фильма жизнь лейтенанта висела на волоске, и наконец последний солдат появился на станции в тот момент, когда поезд уже тронулся с места. Подразделение отправилось во Францию в полном составе, солдаты не подвели своего лейтенанта. Режиссер, оператор и актеры знали свое дело. В фильме хватало и юмора, и пафоса, а у зрителей не оставалось никаких сомнений в том, что войну проиграла не армия, а трусы и предатели в тылу.

Солдат, сидевших рядом с Кристианом в походном кинотеатре, захватила игра актеров, изображавших участников прошлой войны. Правда, в жизни такие лейтенанты Кристиану не встречались. Вот и лейтенант Гарденбург, с горечью подумал он, мог бы почерпнуть из фильма много полезного. После загула в Париже лейтенант с каждым днем все больше ожесточался. Согласно приказу, их часть сдала бронетехнику и передислоцировалась в Ренн, где выполняла чисто полицейские функции. Тем временем началась война в России, и на однокашников Гарденбурга, воюющих на Восточном фронте, полился дождь наград.

Как-то утром Гарденбург прочитал в газете, что его сокурсника по офицерскому училищу, которого за исключительную тупость они прозвали Бараном, после проведения успешной операции на Украине произвели в подполковники, и чуть не лопнул от ярости. Он-то по-прежнему ходил в лейтенантах. Пожаловаться на бытовые условия Гарденбург не мог: он поселился в двухкомнатном номере одной из лучших гостиниц города, две его любовницы жили в той же гостинице на том же этаже, а спекулянты, нелегально торгующие мясом и мясными продуктами, отстегивали ему долю прибыли. Но неудовлетворенное честолюбие не давало ему покоя, а не знающий покоя лейтенант, мрачно думал Кристиан, – сущая беда для сержанта.

К счастью, завтра Кристиан отбывал в отпуск. Если бы ему пришлось еще неделю слушать ядовитые замечания Гарденбурга, он мог бы совершить какой-нибудь необдуманный поступок, скажем, нарушить субординацию, за что ему пришлось бы отвечать по законам военного времени. Вот и сегодня, внутренне кипел Кристиан, лейтенант, прекрасно зная, что он уезжает утренним семичасовым поездом, поставил его в наряд. В полночь намечалось провести операцию по задержанию нескольких французов, которые уклонялись от отправки на работу в Германию, и Гарденбург не счел нужным поручить это ответственное задание Гиммлеру, Штайну или кому-то еще. «Я уверен, что ты не станешь возражать, Дистль. По крайней мере тебе не придется скучать в свою последнюю ночь в Ренне. До полуночи ты свободен».

Фильм закончился. В последних кадрах лицо симпатичного молодого лейтенанта показали крупным планом. Как нежный и заботливый отец, он во весь экран улыбался своим солдатам под перестук колес мчащегося на запад поезда. В темном зале грянули аплодисменты. После фильма показали выпуск новостей. Выступление Гитлера, немецкие самолеты, бомбящие Лондон, Геринг, вручающий «Железный крест» летчику, сбившему сто самолетов противника, наступающая на Ленинград пехота на фоне горящих крестьянских изб…

Кристиан механически отметил, как энергично и точно солдаты выполняют полученные приказы. Они будут в Москве через три месяца, со злостью подумал он, а ему сидеть в Ренне, выслушивать насмешки Гарденбурга да арестовывать беременных женщин, которые оскорбляют в кафе немецких офицеров. Скоро Россию завалит снегом, а он, один из лучших лыжников Европы, будет играть роль полицейского в теплом климате Западной Франции. Армия – прекрасная организация, тут двух мнений быть не может, но и здесь есть серьезные изъяны.

На экране один из солдат упал. То ли он укрылся от огня противника, то ли получил пулю. Во всяком случае, солдат не поднялся, и камера фронтового кинооператора прошла над ним. У Кристиана на глаза навернулись слезы. Он этого стыдился, но ему хотелось плакать всякий раз, когда он видел сражающихся немцев, в то время как он сам наслаждался миром и покоем. А потом Кристиан мучился чувством вины и вымещал злость на подчиненных, хотя понимал, что он не по своей воле отсиживается в тылу, когда другие идут на смерть. Он пытался убедить себя в том, что армия нужна и здесь, в Ренне, но чувство вины не уходило. Оно даже отравляло мысли о двух неделях, которые ему предстояло провести дома. Юный Фредерик Лангерман потерял ногу в Латвии, обоих сыновей Кохов убили, и Кристиан знал, что ему не удастся избежать косых взглядов соседей. Еще бы, явился целым и невредимым, даже поправился, а за всю войну поучаствовал лишь в коротенькой стычке под Парижем, которая больше напоминала фарс, а не настоящий бой.

Война, подумал он, скоро закончится. И внезапно ему страстно захотелось вернуться к мирной жизни. До чего же хорошо пронестись по снежному склону, ни о чем не думая, напрочь забыв о лейтенанте Гарденбурге. Какими же сладкими и желанными покажутся ему эти дни. Что ж, с русскими вот-вот разделаются, потом англичане наконец-то сообразят, кто в доме хозяин, и тогда он сможет забыть это скучное время, проведенное во Франции. Через два месяца после окончания войны люди перестанут о ней говорить, и бухгалтера, который три года щелкал костяшками счетов в интендантской конторе в Берлине, будут уважать ничуть не меньше, чем пехотинца, штурмовавшего доты в Польше, Бельгии, России. А там, глядишь, и Гарденбург приедет покататься на лыжах. По-прежнему в звании лейтенанта, возможно – вот было бы здорово! – демобилизованный за ненадобностью. Кристиан поведет его в горы и… Он с горечью усмехнулся. Мечты, мечты. И сколько его продержат на службе после подписания перемирия? Вот уж когда наступит самое трудное время: война закончится, и не останется ничего другого, как ждать, когда о тебе вспомнит огромная и неповоротливая армейская бюрократическая машина.

Выпуск новостей завершился появлением на экране портрета Гитлера. Зрители вскочили, отдали честь вождю и запели: «Deutschland, Deutschland, uber аlles».

Зажегся свет, и Кристиан в толпе солдат медленно двинулся к выходу. А ведь все они не первой молодости, с горечью подумал Кристиан. Больные да увечные. Гарнизонные части, оставленные в мирной стране, тогда как лучшие сыны нации вели решающий бой за тысячи миль от Франции. И он оказался в компании этих убогих. Кристиан раздраженно мотнул головой. Такие мысли надо гнать прочь, а то недолго стать таким же, как Гарденбург.

На темных улицах изредка встречались французы и француженки, и все они при его приближении поспешно сходили с тротуара в ливневую канаву. Кристиана это бесило. Трусость – едва ли не самая мерзкая черта человеческой натуры. Но еще хуже ничем не оправданная трусость. Он не собирался причинять вреда французам, все солдаты получили строгий приказ быть с ними предельно корректными и вежливыми. Немцы, подумал Кристиан, когда мужчина, отступая в канаву, споткнулся и чуть не упал, немцы никогда не позволят себе того, что стала бы вытворять в Германии оккупационная армия. Любая оккупационная армия.

Кристиан остановился.

– Эй, старик!

Француз застыл. Втянутая в плечи голова и трясущиеся руки показывали, что этот окрик перепугал его до полусмерти.

– Да, – у него дрожал и голос, – да, господин полковник.

– Я не полковник, – отрезал Кристиан. Не хватало только этой детской лести.

– Простите, месье, но в темноте…

– Вам нет нужды уступать мне дорогу.

– Да, месье, – согласился француз, оставшись в канаве.

– Возвращайтесь на тротуар, – прорычал Кристиан. – На тротуар!

– Да, месье, – пробормотал старик, но не сдвинулся с места.

– Подойди сюда. На тротуар!

– Да, месье. – Француз робко вылез из канавы и на шаг приблизился к Кристиану. – Я покажу вам свой пропуск. Мои документы в полном порядке.

– Не нужны мне твои паршивые документы!

– Как скажете, месье, – покивал француз.

– Иди домой.

– Да, месье. – Француз засеменил прочь, а Кристиан направился дальше, вновь погрузившись в раздумья.

Новая Европа (губы Кристиана изогнулись в усмешке), могучая федерация динамично развивающихся государств. Господи, если война и закончится, из такого человеческого материала новую Европу не построить. Если бы только его отправили туда, где гремят пушки. Во всем виновата гарнизонная жизнь. И не штатская, и не военная, вобравшая в себя недостатки и первой, и второй. Эта жизнь разлагает душу человека, убивает честолюбие, веру в светлое будущее. А может быть, его рапорту о зачислении в офицерскую школу дадут ход и, произведя в лейтенанты, отправят в Россию или Африку? И тогда Ренн забудется как кошмарный сон. Но Кристиан подал рапорт три месяца назад, а ответа все нет. Наверное, рапорт лежит под кучей бумаг на столе какого-нибудь толстого ефрейтора на Вильгельмштрассе.

Господи, все обернулось совсем не так, как он предполагал в тот день, когда уходил из дома, когда немецкие части вступали в Париж… Кристиан помнил рассказы участников прошлой войны. Нерушимая солдатская дружба, возникающая в жарких боях, абсолютная убежденность в том, что долг родине отдан сполна, ни с чем не сравнимое ощущение восторга, вызванное пусть маленькой, но победой над врагом. Вспомнились ему и последние страницы «Волшебной горы»[25]: Ганс Касторп, который под шквальным огнем французов бежит в атаку по цветущему лугу, напевая мелодию Бетховена… Книга требовала продолжения. В ней явно не хватало еще одной главы, в которой Касторп три месяца спустя пытается подобрать сапоги подходящего размера на складе в Льеже. Он уже не поет.

И боевая дружба оказалась еще одним мифом. Да, на какие-то мгновения она возникала. С Брандтом по дороге в Париж, с Гарденбургом, когда они ехали к площади Оперы по Итальянскому бульвару. Но теперь Брандту присвоили офицерское звание и он жил в отдельной квартире в Париже, работал в армейском журнале. А от Гарденбурга Кристиан не ждал ничего хорошего с того самого дня, когда они впервые встретились в учебном центре, и лейтенант оправдал самые худшие ожидания. Да и остальные просто свиньи. От постоянного общения с ними на душе становится тошно. С утра до вечера благодарят Господа за то, что они в Ренне, а не под Триполи или Киевом, и каждый пытается что-то урвать с французов, промышляющих на черном рынке. Копят деньги, чтобы пережить послевоенную депрессию. Какие друзья из таких людей? Ростовщики. Ловкачи в военной форме. Если вдруг над кем-то нависает угроза отправки на фронт, какую же он развивает бурную деятельность, идет на все, подкупает кого только можно, лишь бы остаться в тылу, лишь бы не покидать тепленького местечка. Никогда Кристиан не чувствовал себя таким одиноким, как здесь, в десятимиллионной армии. В Берлине, во время отпуска, он обязательно зайдет в военное ведомство. Кристиан знал там одного полковника, которого учил кататься на лыжах до аншлюса[26]. Он попросит этого человека оказать содействие в переводе в действующую часть. Пусть даже рядовым.

Кристиан посмотрел на часы. До явки в канцелярию еще двадцать минут. На противоположной стороне улицы он увидел кафе и понял, что ему надо выпить.

За столиком четверо солдат пили шампанское. Судя по побагровевшим лицам, выпили уже немало. О том же говорили и расстегнутые кители. Двоим из этих солдат давно следовало побриться. Опять же шампанское. На жалованье рядового его не укупишь. Небось продают украденное со складов оружие французам. Те пока еще его не используют, но кто знает, что ждет впереди. Даже французы могут вновь обрести мужество. Армия спекулянтов, с горечью думал Кристиан, торговцы сапогами, ремнями, боеприпасами, нормандским сыром, вином, телятиной. Еще два года во Франции – и от местных они будут отличаться только военной формой. И галльский дух превратит позорное поражение французов в их коварную победу.

– Рюмку вермута, – бросил Кристиан хозяину кафе, который нервно переминался с ноги на ногу за стойкой. – Нет, лучше коньяка.

Он привалился к стойке спиной, сверля взглядом солдат. Шампанское скорее всего отвратительное. Брандт рассказывал ему, что французы могут налепить этикетку самого известного шампанского на бутылку с паршивым вином. Немцы-то все равно не смогут отличить одно от другого. Так французы мстили победителям, да еще с двойной выгодой для себя: они тешили свой патриотизм и имели неплохой навар.

Солдаты заметили, что Кристиан наблюдает за ними. Пить, правда, не бросили, но говорили теперь куда тише и вели себя более сдержанно. Один даже виновато провел рукой по заросшему щетиной подбородку. Владелец кафе поставил перед Кристианом рюмку коньяка. Тот пил его маленькими глоточками, не сводя глаз с четверки солдат. Один из них достал бумажник, чтобы заплатить за новую бутылку шампанского. Кристиан видел, что он битком набит франками. Господи, неужели ради этих зажравшихся, ни в чем не отказывающих себе бандитов немцы идут в атаку на русские окопы? Неужели ради этих торгашей немецкие летчики горят над Лондоном?

– Эй, ты! – Кристиан ткнул пальцем в солдата с набитым бумажником. – Подойди сюда.

Тот растерянно оглядел собутыльников. Но они уткнулись в свои бокалы. Солдат медленно поднялся и сунул бумажник в карман.

– А ну, живо! – рявкнул Кристиан. – Ко мне!

Солдат, волоча ноги, подошел. Его небритые щеки заметно побледнели.

– Как стоишь? Смир-р-на!

Солдат вытянулся, перепугавшись еще больше.

– Фамилия?

– Рядовой Ганс Рютер, господин сержант, – едва слышно прошептал солдат.

Кристиан достал клочок бумаги и карандаш, записал имя и фамилию.

– Часть?

Рютер шумно проглотил слюну.

– Сто сорок седьмой саперный батальон.

Кристиан записал и это.

– В следующий раз, рядовой Рютер, когда тебе захочется выпить, потрудись предварительно побриться и не расстегивай китель. Тебе также следует стоять по стойке «смирно», обращаясь к старшим по званию. Я подам рапорт о наложении на тебя дисциплинарного взыскания.

– Слушаюсь, господин сержант.

– Вольно. Можешь идти.

Рютер облегченно вздохнул, повернулся и зашагал к столику.

Остальные солдаты молча застегнули кители.

Кристиан повернулся к ним спиной, посмотрел на владельца кафе.

– Желаете еще коньяка, господин сержант?

– Нет.

Кристиан положил деньги на стойку, допил коньяк и вышел из кафе, даже не взглянув на сидевших в углу солдат.

Лейтенант Гарденбург сидел в канцелярии в фуражке и в перчатках. Спина выпрямлена, словно лейтенант приготовился скакать на лошади, взгляд прикован к присланной министерством пропаганды карте России с нанесенной на ней линией фронта по состоянию на прошлый вторник. Красные и черные победные стрелки теснились, наползая друг на друга. Канцелярия располагалось в бывшей дежурной части французского полицейского участка. С въевшимся в стены, пол, потолок запахом мелких преступников и не жаловавших мыло французских полицейских помешанной на чистоте немецкой армии справиться не удалось. Под потолком горела маленькая лампочка. В канцелярии стояла страшная духота, так как ставни и окна закрыли, исполняя приказ о затемнении. В спертом воздухе, казалось, витали призраки бесчисленных жуликов, которых кулаками и дубинками учили здесь уму-разуму.

Войдя в канцелярию, Кристиан увидел низкорослого, невзрачного мужчину в форме французской милиции, который топтался у окна, изредка поглядывая на Гарденбурга. Кристиан встал по стойке «смирно» и отдал честь, думая при этом, что такое не может продолжаться вечно, должен же когда-то наступить конец.

Гарденбург не обратил на него ни малейшего внимания, однако Кристиан достаточно хорошо изучил своего лейтенанта и знал, что его присутствие замечено. Теперь остается лишь дождаться того знаменательного момента, когда лейтенант соизволит заговорить с ним. Вот он и стоял, вытянувшись в струнку, не отрывая взгляда от лица Гарденбурга.

Разглядывая это лицо, Кристиан все больше утверждался в мысли, что ненавидит лейтенанта сильнее, чем врагов Рейха. Сильнее, чем Черчилля, сильнее, чем Сталина, сильнее, чем любого английского или русского танкиста или минометчика.

Гарденбург посмотрел на часы.

– Ага, – произнес он, не поднимая глаз на Кристиана, – сержант прибыл вовремя.

– Так точно, господин лейтенант.

Гарденбург подошел к заваленному бумагами столу и взял один листок.

– Вот фамилии и фотографии троих мужчин, которых надо найти. В прошлом месяце их вызвала Трудовая комиссия, но они уклоняются от явки. Вот этот господин… – он пренебрежительно кивнул головой в сторону недомерка в милицейской форме, – …этот господин вроде бы знает, где они прячутся.

– Да, господин лейтенант, – залебезил француз. – Совершенно верно, господин лейтенант.

– Возьми с собой пятерых солдат, – продолжал Гарденбург (француза в канцелярии словно бы и не было), – и привезите этих людей сюда. Грузовик во дворе, шофер за рулем, солдаты в кузове.

– Будет исполнено, господин лейтенант.

– А ты… – Гарденбург наконец удостоил француза взглядом, – пошел вон.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – с придыханием ответил француз и шустро ретировался.

Гарденбург вновь уставился на карту. От жары Кристиан начал потеть. «В немецкой армии тьма-тьмущая лейтенантов, – думал он, – а меня угораздило попасть именно к Гарденбургу».

– Вольно, Дистль. – Лейтенант никак не мог оторваться от карты.

Кристиан переступил с ноги на ногу.

– Все в порядке? – Тон лейтенанта изменился, стал более дружелюбным. – Необходимые отпускные документы получены?

– Так точно, господин лейтенант, – ответил Кристиан, а в голове его мелькнула дикая мысль: «Ну вот, сейчас Гарденбург отменит мой отпуск. С ума можно сойти».

Лейтенант кивнул, по-прежнему разглядывая карту.

– Счастливчик. Две недели среди немцев, а не этих свиней. – Он мотнул головой в сторону окна, у которого только что стоял француз. – Я пытаюсь получить отпуск четыре месяца, – со вздохом продолжал Гарденбург. – Но без меня никак нельзя. Я, похоже, незаменимый. – Он невесело хохотнул. – Могу я попросить тебя об одном одолжении?

– Разумеется, господин лейтенант, – без запинки ответил Кристиан и тут же выругал себя за излишнее рвение.

Гарденбург достал из кармана связку ключей, отомкнул один из ящиков стола, вытащил аккуратно запакованный сверток и вновь запер ящик.

– Моя жена живет в Берлине. Вот адрес. – Он протянул Кристиану листок бумаги. – Я… я нашел для нее замечательные кружева. – Лейтенант постучал пальцем по свертку. – Черные. Моя жена очень любит кружева. Я надеялся вручить ей подарок лично, но вероятность того, что мне дадут отпуск… – Он пожал плечами. – А почта… – Гарденбург покачал головой. – Должно быть, все воры Германии теперь работают на почте. После войны, – в голосе лейтенанта зазвучали злые нотки, – в этом учреждении обязательно проведут тщательное расследование. Но пока… Вот я и подумал: не смог бы ты передать этот сверток моей жене? Надеюсь, тебя это не затруднит? Моя жена живет неподалеку от железнодорожного вокзала.

– Передам с радостью, господин лейтенант.

– Спасибо тебе. – Гарденбург вручил Кристиану сверток. – Передай вместе с моими наилучшими пожеланиями. – Он холодно усмехнулся. – Можешь даже сказать, что я постоянно о ней думаю.

– Будет исполнено, господин лейтенант.

– Очень хорошо. Теперь насчет этих троих. – Он указал на лежащий перед ним листок. – Я знаю, что могу положиться на тебя.

– Да, господин лейтенант.

– Я получил распоряжение… в таких делах надо быть построже. В назидание остальным. Рукоприкладством, конечно, увлекаться не следует, ты меня понимаешь… Но накричать, дать затрещину, пригрозить оружием…

– Все ясно, господин лейтенант. – Осторожно сжимая сверток, Кристиан ощущал мягкость кружева.

– Тогда все, сержант. – Гарденбург повернулся к карте. – Желаю тебе хорошо отдохнуть в Берлине.

– Благодарю вас, господин лейтенант. – Кристиан вскинул руку. – Хайль Гитлер!

Но Гарденбург мысленно уже перенесся в танковую армаду, которая накатывалась на Смоленск, и лишь вяло взмахнул рукой, когда Кристиан направился к двери, засунув кружево под китель и застегнув все пуговицы, чтобы, не дай Бог, не потерять сверток.

Первые двое мужчин из списка, полученного Кристианом, прятались вместе в пустующем гараже. Увидев вооруженных солдат, никакого сопротивления они не оказали. Следующий адрес, названный французским милиционером, привел их в жалкую лачугу. В комнатах воняло канализацией и чесноком. Юноша, которого они вытащили из постели, цеплялся за свою мать, оба истерично орали. Мать укусила одного из солдат, и он ударом в живот сшиб ее с ног. За столом сидел старик и плакал, уронив голову на руки. В общем, никаких положительных эмоций этот арест Кристиану не принес. В чулане обнаружили еще одного мужчину. Взглянув на него, Кристиан решил, что этот человек – еврей. Документы у него были просрочены, а от испуга он не мог ответить ни на один вопрос. В какой-то момент Кристиан решил с ним не связываться. В конце концов, он должен был арестовать трех дезертиров с трудового фронта, а не отлавливать подозрительных личностей. К тому же, если этот тип окажется евреем, его ждет концентрационный лагерь, а это верная смерть. Но милиционер то и дело поглядывал на него и шептал: «Juif, juif». Кристиан не сомневался, что француз сообщит обо всем Гарденбургу, тот, конечно же, отзовет Кристиана из отпуска и обвинит в халатном отношении к служебным обязанностям.

– Вам придется поехать с нами, – как можно мягче сказал Кристиан мужчине, подозрительно похожему на еврея. Тот спал не только в одежде, но и в обуви, готовый удрать при малейшей тревоге. Мужчина огляделся, посмотрел на пожилую женщину, которая, скорчившись, лежала на полу, стонала и держалась за живот, на плачущего старика, на распятие над комодом, словно прощался с этой комнатой, послужившей ему последним приютом, а за дверью его ждала смерть. Он попытался что-то сказать, рот уже раскрылся, губы шевельнулись, но с них не слетело ни звука.

Кристиан облегченно вздохнул, вернувшись в бывший полицейский участок и передав арестованных дежурному офицеру. Сев за стол Гарденбурга, он написал рапорт. С заданием Кристиан справился неплохо. На все ушло чуть больше трех часов. Когда он уже дописывал рапорт, из глубины здания донесся истошный крик. Кристиан нахмурился. Варвары, подумал он. Определи человека в полицейские, и он станет садистом. Кристиан хотел было остановить разошедшихся солдат, даже поднялся со стула, но в последний момент передумал. Возможно, они исполняют приказание дежурного офицера, и тогда Кристиану укажут, что нечего сержанту совать нос в чужие дела.

Рапорт он оставил на столе Гарденбурга, чтобы утром тот сразу попался на глаза лейтенанту. Когда Кристиан вышел из полицейского участка, стояла ясная осенняя ночь, в небе над головой ярко светили звезды. И город в темноте смотрелся куда лучше, особенно площадь перед ратушей, просторная, красивая и безлюдная. «А ведь все могло быть гораздо хуже, – говорил себе Кристиан, неспешно шагая по брусчатке площади. – Меня могли засунуть в какую-нибудь дыру».

Он свернул к реке и позвонил в дверь подъезда, в котором жила Коринн. Консьержка, недовольно ворча, открыла дверь, но почтительно умолкла, увидев, кто стоит на пороге.

Кристиан поднялся по скрипучей старой лестнице и постучал в квартиру Коринн. Дверь открылась быстро, словно Коринн не спала, дожидаясь его. Она нежно поцеловала Кристиана. На Коринн была лишь почти прозрачная ночная рубашка, и Кристиан, прижимая женщину к себе, почувствовал тепло ее пышной груди.

Муж Коринн, капрал французской армии, в 1940 году попал в плен под Мецем и теперь сидел в трудовом лагере под Кенигсбергом. Одиночеством Коринн, женщина крупная, с пышными крашеными волосами, тяготилась недолго. Впервые увидев ее семь месяцев назад, Кристиан решил, что Коринн не только очень красива, но и сладострастна. В действительности же она оказалась женщиной простой и добродушной, а в любви не признавала никаких изысков. Поэтому, лежа в огромной двуспальной кровати на месте отсутствующего капрала, Кристиан иной раз задумывался: а следовало ли ради такой добычи ехать во Францию? Он нисколько не сомневался, что в Баварии или в Тироле жили пять миллионов таких же крестьянок, крупных, медлительных, с упругим телом. А вот женщины, которыми прославилась Франция, остроумные, живые, очаровательные, при одной мысли о которых сердце мужчины убыстряло свой бег, Кристиану так и не встретились. Он мысленно вздохнул, сидя в массивном кресле, в то время как Коринн стягивала с него сапоги, и пришел к выводу, что настоящие француженки предназначены лишь для тех, кто носит офицерские погоны. Вновь мысли его вернулись к ходатайству о зачислении в офицерское училище, затерявшемуся в канцелярских дебрях, и Кристиану пришлось приложить усилие, чтобы сдержать гримасу отвращения, когда он взглянул на Коринн, по-домашнему забирающуюся в постель, на ее необъятные ягодицы, сверкнувшие под лампой. Он выключил свет и почувствовал, что вместе с ним ушло и отвращение к Коринн. Кристиан открыл окно, хотя Коринн, как и большинство французов, терпеть не могла ночного воздуха. А когда он улегся рядом с ней и Коринн со вздохом удовлетворения, похожим на тот, что издает толстая женщина, снимая корсет, положила на Кристиана свою мясистую ногу, с ночного неба донесся далекий гул авиационных моторов.

– Chеri… – начала Коринн.

– Ш-ш-ш, – оборвал ее Кристиан. – Послушай.

Они вслушивались в нарастающий шум. Это немецкие самолеты возвращались с ледяных высот английского неба, которое слепило их лучами прожекторов, встречало аэростатами заграждения, ночными истребителями и рвущимися снарядами зениток. А когда Коринн опытной рукой молочницы ухватилась за его «инструмент», на глаза Кристиана вновь навернулись слезы, как в кинотеатре при виде солдата, упавшего на русскую землю. Он затащил Коринн на себя и заглушил холодный звук моторов тяжелой женской плотью.

Коринн встала первой и приготовила завтрак. На столе лежал настоящий белый хлеб, принесенный Кристианом из пекарни офицерской столовой. Кофе, разумеется, заменял эрзац, темный, но противный на вкус; прихлебывая его, Кристиан чувствовал, что у него сводит челюсти. Свет Коринн зажигать не стала. Заспанная, нечесаная, неопрятная, она шустро носилась по кухне, ставя на стол полные тарелки. Потом она уселась перед Кристианом в распахнутом халатике, выставив напоказ большие бледные груди.

– Chеri, – Коринн шумно отхлебнула из чашки, – ты не забудешь меня в Германии?

– Нет, – ответил Кристиан.

– И ты вернешься через две недели?

– Да.

– Точно?

– Точно.

– Ты привезешь мне что-нибудь из Берлина? – кокетливо спросила она.

– Да, я привезу тебе что-нибудь из Берлина.

Коринн широко улыбнулась. По правде говоря, она постоянно что-нибудь выпрашивала: новое платье, мясо с черного рынка, чулки, духи, деньги на обивку дивана… Когда капрал вернется из Германии, с усмешкой подумал Кристиан, он обнаружит, что его жена жила совсем неплохо. А если заглянет в шкафы, то наверняка захочет задать ей пару-тройку вопросов.

– Chеri, – продолжала Коринн, набив рот хлебом, – после твоего возвращения я устрою тебе встречу с моим деверем. С ним я уже договорилась.

– Это еще зачем? – Кристиан в недоумении воззрился на Коринн.

– Я же тебе говорила. Это брат моего мужа. У него ферма. Ну, ты понимаешь: молоко, яйца, сыр. Он получил очень хорошее предложение от городского перекупщика и может сколотить целое состояние, если война затянется.

– Это хорошо, – кивнул Кристиан. – Я рад, что дела в твоей семье спорятся.

– Chеri! – Коринн с укоризной посмотрела на него. – Chеri, ну почему ты такой злой? Ты же понимаешь, что все не так просто.

– Чего он от меня хочет? – спросил Кристиан.

– Главная проблема – доставка продуктов в город. – Коринн словно оправдывалась перед Кристианом. – Сам знаешь: патрули на дорогах, блокпосты на въезде. Все проверяют, нет ли товара, подлежащего реквизиции. Тебе это хорошо известно.

– Допустим. И что?

– Мой деверь спросил, нет ли у меня знакомого офицера.

– Я не офицер.

– Мой деверь считает, что достаточно и сержанта. Ему нужен человек, который может достать у властей соответствующий пропуск и три раза в неделю встречать его грузовик у въезда в город, чтобы вы вместе проехали через блокпост… – Коринн обошла стол и взъерошила Кристиану волосы. Он поморщился: вытереть запачканные маслом руки она, естественно, не удосужилась. – Прибыль деверь готов разделить пополам, – проворковала Коринн. – А если тебе удастся достать бензин, он будет возить продукты на трех грузовиках и ты разбогатеешь. Все это делают, ты знаешь, и твой лейтенант…

– Я знаю, что делает мой лейтенант, – оборвал ее Кристиан. Господи, подумал он, ведь этот человек – брат мужа Коринн! Тот гниет в трудовом лагере, а его братцу не терпится взять в долю немецкого любовника своей невестки. Вот они – странности французской семейной жизни.

– Когда дело касается денег, сhеri, – Коринн крепко обняла его за шею, – приходится быть практичным.

– Скажи своему паршивому деверю, что я солдат и не спекулирую на черном рынке, – отчеканил Кристиан.

Коринн убрала руки.

– Chеri, – в голосе женщины зазвучали ледяные нотки, – совсем не обязательно оскорблять моего деверя. Другие тоже солдаты, но это не мешает им сколачивать целые состояния.

– Я не такой, как другие! – рявкнул Кристиан.

– Мне кажется, – по щекам Коринн покатились слезы, – что я надоела тебе.

– О Господи! – Кристиан надел китель, взял фуражку, распахнул дверь и вышел.

Свежий предрассветный воздух остудил его злость. В конце концов, Коринн – не самый плохой вариант, могло быть гораздо хуже. Ладно, разберемся с этим после возвращения из Германии.

Кристиан зашагал по улице. Он, конечно, не выспался, но с каждой минутой настроение его все улучшалось. Он уже предвкушал, как в семь часов сядет в поезд, который унесет его домой.

Берлин встретил его во всей красе, залитый лучами осеннего солнца. Раньше город не нравился Кристиану, но сегодня, шагая со станции с чемоданом в руке, он с удовольствием отметил, что в городе царит атмосфера уверенности и собранности, что военные щеголяют в отлично сшитой форме, а гражданские стали одеваться гораздо элегантнее, что на всех лицах написаны бодрость и довольство. Короче, Берлин разительно отличался от скучных и серых французских городов, в которых Кристиан провел последний год.

Он полез в карман за листком с адресом фрау Гарденбург. Доставая его, Кристиан вспомнил, что так и не подал рапорт на рядового из саперного батальона, который забывал вовремя бриться. «Ничего, – усмехнулся Кристиан, – подам, когда приеду».

Выходя из поезда, он никак не мог решить, с чего начать: снять номер в отеле или передать посылку жене Гарденбурга? В конце концов Кристиан пришел к выводу, что лучше начать с посылки, а потом на две недели забыть обо всем, что связано с Ренном. С программой своего отпуска он уже практически определился. Концерты и театр. Специальные агентства продавали солдатам билеты за сущие гроши. Кристиан пожалел о том, что лыжный сезон еще не начался. Очень уж ему хотелось пронестись по крутому склону. Но армия научила его тому, что ничего нельзя откладывать на потом. Попросишь перенести отпуск, а потом вовсе его не дождешься.

Следуя по адресу, указанному в листке, Кристиан подошел к новому, внушительного вида зданию. У дверей стоял швейцар в униформе, на полах в вестибюле – ковры. Дожидаясь, пока спустится лифт, Кристиан подумал: «Интересно, каким это образом жена простого лейтенанта сумела так шикарно устроиться?»

Из лифта он вышел на четвертом этаже, нашел нужную ему квартиру и надавил на кнопку звонка. Ждать пришлось долго, но наконец дверь открылась. Перед Кристианом стояла блондинка с длинными растрепанными волосами, которую его звонок, похоже, поднял с постели.

– Ну? – сухо, раздраженно спросила она. – Что вам угодно?

– Я сержант Дистль, – представился Кристиан. Неплохо, подумал он, живут некоторые, спят до одиннадцати утра. – Я служу в роте лейтенанта Гарденбурга.

– И что? – В голосе женщины слышалась настороженность, дверь она так полностью и не открыла. На блондинке был ярко-красный шелковый халат, и она то и дело отбрасывала падающую на глаза прядь волос. А неплохую рыбку выловил лейтенант, отметил про себя Кристиан, очень даже неплохую.

– Я только что приехал в Берлин. В отпуск. – Кристиан говорил медленно, чтобы получше разглядеть фрау Гарденбург. Высокая женщина, талия тонкая, а грудь так и выпирает из халата. – Лейтенант приготовил вам подарок и попросил меня передать его.

Женщина несколько секунд задумчиво смотрела на Кристиана. У нее были большие, широко расставленные, холодные серые глаза и расчетливый, оценивающий взгляд. Затем губы фрау Гарденбург растянулись в улыбке.

– Ой, – голос ее заметно потеплел, – так я же вас знаю. Вы стояли на ступенях у здания оперного театра. Такой серьезный.

– Где? – переспросил Кристиан.

– Вас сфотографировали в день взятия Парижа, – сказала женщина.

– Ах да, – вспомнил Кристиан и улыбнулся.

– Заходите. – Она взяла его за руку, потянула через порог. – И чемодан берите с собой. Как хорошо, что вы заглянули ко мне. Заходите, заходите…

Блондинка привела его в гостиную. Из огромного окна открывался вид на крыши соседних домов. В комнате же царил жуткий беспорядок. Бутылки, стаканы, окурки сигар и сигарет, разбитый бокал на столе, женская одежда, разбросанная по стульям. Фрау Гарденбург огляделась и покачала головой.

– Господи, какой кошмар. – Она переставила початую бутылку с одного столика на другой, высыпала в камин содержимое одной из пепельниц и вновь в отчаянии оглядела гостиную. – Я не могу, я просто не могу! – Она упала в глубокое кресло, выставив напоказ длинные, стройные ноги в отороченных красным мехом домашних туфлях на высоких каблуках. – Присядьте, сержант, и простите меня за этот беспорядок. Я успокаиваю себя только тем, что идет война. – Она рассмеялась. – После войны я в корне изменю свою жизнь. Стану образцовой домохозяйкой. Нигде ни пылинки, каждая булавка на своем месте. А пока… – Взмахом руки она обвела комнату. – Мы стараемся выжить. Расскажите мне о лейтенанте.

– Ну… – Кристиан запнулся. Ему хотелось рассказать о Гарденбурге что-нибудь хорошее, по крайней мере забавное, но ничего не получалось. Не говорить же о том, что у него две любовницы в Ренне, а с черного рынка деньги рекой текут в его карман. – Видите ли, он, как вам, конечно же, известно, страшно недоволен тем, что…

– Ой! – Внезапно оживившись, блондинка наклонилась к Кристиану. – Подарок! Подарок! Где он?

Кристиан рассмеялся, подошел к чемодану и достал сверток. Наклоняясь над чемоданом, он почувствовал на себе оценивающий взгляд фрау Гарденбург. А когда Кристиан повернулся к ней, она не отвела глаз, продолжала смотреть на него прямо и бесстыдно. Кристиан протянул ей сверток, на который она даже не взглянула. Она не отрывала глаз от Кристиана, а на губах ее играла довольно красноречивая улыбка. Эта женщина похожа на индианку, подумал Кристиан. На дикую американскую индианку.

– Благодарю, – наконец нарушила фрау Гарденбург затянувшуюся паузу. Она опустила взгляд на сверток и резкими, нервными движениями длинных пальцев с накрашенными красным лаком ногтями разорвала коричневую оберточную бумагу. – Ага. – Голос женщины звучал довольно равнодушно. – Кружева. У какой вдовы он их украл?

– Что? – переспросил Кристиан.

Фрау Гарденбург рассмеялась и коснулась плеча Кристиана, словно извиняясь перед ним.

– Ничего. Мне не хочется подрывать авторитет мужа в глазах его подчиненных. – Она набросила кружева на голову. Они легли на прямые светлые волосы мягкими черными складками. – Мне идет? – Стоя перед Кристианом, женщина чуть склонила голову набок, а Кристиан достаточно долго жил на этом свете, чтобы правильно истолковать выражение ее лица. Он шагнул к ней, она протянула к нему руки, и их губы слились в поцелуе.

Потом фрау Гарденбург повернулась и, не оглядываясь, направилась в спальню. Готов спорить, думал Кристиан, следуя за ней, что эта женщина даст Коринн сто очков вперед.

Их встретила смятая постель. На полу стояли два стакана, стену украшала фривольная картина: обнаженный пастушок трахал на склоне холма мускулистую пастушку. Фрау Гарденбург могла дать сто очков вперед не только Коринн. С ней не могла сравниться ни одна из тех женщин, с которыми Кристиану доводилось иметь дело. Она была лучше американских студенток, приезжавших в Австрию покататься на лыжах, лучше английских дам, которые ночью, после того как засыпали их мужья, тайком убегали на свидания, лучше полногрудых девственниц его юности, лучше шлюх, которых он снимал в парижских кафе, и даже лучше тех женщин, которых он иной раз представлял себе в эротических грезах. «Ну до чего же мне хочется, – с мрачной усмешкой подумал Кристиан, – чтобы лейтенант увидел меня сейчас».

Наконец, усталые, насытившиеся, они отвалились друг от друга и лежали рядом, поглядывая на свои освещенные полуденным светом тела.

– С того момента, как лейтенант прислал мне эту фотографию, я ждала твоего появления. – Фрау Гарденбург перегнулась через край кровати и взяла с пола недопитую бутылку. – Чистые стаканы в ванной.

Кристиан поднялся. Ванную заполнял густой запах туалетного мыла, под раковиной горкой лежало грязное розовое нижнее белье. Он взял стаканы и вернулся в комнату.

– Иди к двери, – скомандовала фрау Гарденбург, – потом вернись обратно, но делай это очень медленно.

Кристиан самодовольно улыбнулся и направился к двери ванной. Там он повернулся и медленным шагом двинулся к кровати, держа стаканы в руках. От пристального взгляда женщины ему стало как-то не по себе.

– В Берлине слишком много старых толстых полковников. Я уже начала забывать, что на свете есть такие мужчины, как ты.

Она подняла бутылку.

– Водка. Один приятель привез мне из Польши три бутылки.

Присев на край кровати, Кристиан держал стаканы, пока фрау Гарденбург разливала водку. Потом она поставила бутылку на пол, не закрыв ее пробкой. Крепкая жидкость обожгла горло. Фрау Гарденбург выпила водку одним глотком.

– Ух, вот мы и ожили. – Она наклонилась, опять взялась за бутылку, молча плеснула водки в оба стакана. Чокнулась с Кристианом. – Слишком уж долго ты добирался до Берлина.

– По собственной глупости, – улыбнулся Кристиан. – Не знал, кто меня тут ждет.

Они выпили. Женщина бросила стакан на пол, потянулась к Кристиану, завалила его на себя.

– Через час я должна уйти.

Потом, не вставая с кровати, они добили бутылку, и Кристиан достал вторую из шкафа, заставленного водкой из России и Польши, виски, захваченным у англичан в 1940 году, шампанским, коньяком, бургундским в оплетенных соломкой бутылках, сливовицей из Венгрии, питьевым спиртом, шартрезом, вишневым ликером, бенедиктином и белым бордо. Кристиан открыл бутылку и поставил на пол, там, где женщина могла без труда ее достать. Чуть пошатываясь, он стоял над фрау Гарденбург, разглядывая ее вытянувшееся во всю длину ненасытное тело. Тонкая кость, большая грудь. И взгляд, в котором смешивались покорность и ненависть. Взгляд этот, неожиданно понял он, возбуждал его больше всего. Ложась рядом с ней, Кристиан подумал: «Ну наконец-то война подарила мне что-то хорошее».

– Надолго ты сюда? – спросила фрау Гарденбург.

– В кровать?

Она рассмеялась.

– В Берлин, сержант.

– Я… – Он осекся. Кристиан собирался провести неделю в Берлине, а потом поехать в Австрию. Но теперь его планы переменились. – Я могу провести в Берлине две недели.

– Это хорошо. – Она зажмурилась от удовольствия. – Хорошо, но не очень. – Провела рукой по его голому животу. – Почему бы мне не переговорить с моими друзьями в военном ведомстве? А вдруг удастся перевести тебя в Берлин? Как ты к этому отнесешься?

– По-моему, прекрасная идея, – откликнулся Кристиан.

– А теперь давай еще выпьем. Если бы не война, – голос фрау Гарденбург перекрыло бульканье льющейся в стакан «огненной воды», – если бы не война, я бы не узнала, до чего хороша водка. – Она рассмеялась и вновь наполнила его стакан. – Встретимся после полуночи. Здесь же. Не возражаешь?

– Отнюдь.

– В Берлине у тебя нет другой женщины?

– У меня нигде нет другой женщины.

– Бедный сержант. Наглый лгунишка. А у меня есть лейтенант в Лейпциге, полковник в Ливии, один капитан в Абвилле, другой в Праге, майор в Афинах, генерал-майор на Украине. Не считая моего мужа, лейтенанта в Ренне. Странные у него вкусы, не так ли?

– Да.

– Я тоже не без странностей. Обсудим это позже. Ты парень что надо. Энергия так и прет. Простоват, конечно, зато энергичен. И отзывчив. Отлично отзываешься на ласку. Значит, после полуночи?

– Да.

– Война разбросала моих друзей по всему свету. Ты, кстати, первый сержант, с которым я познакомилась на этой войне. Ты должен этим гордиться.

– Да брось ты.

Женщина захихикала:

– Вечером я ужинаю с одним полковником. Он хочет подарить мне соболью шубу, которую привез из России. Можешь себе представить, как вытянется его физиономия, когда я скажу ему, что возвращаюсь домой к своему сержанту?

– А ты ему не говори.

– Я намекну. Ничего больше. Ограничусь маленьким таким грязненьким намеком. Разумеется, после того как получу шубу. Думаю, я смогу произвести тебя в лейтенанты. Мужчина с такими способностями… – Она вновь захихикала. – Я вижу, ты мне не веришь. А зря. Мне это по силам. Пара пустяков. Давай выпьем за лейтенанта Дистля.

Они выпили за лейтенанта Дистля.

– Что ты будешь делать сегодня днем? – спросила фрау Гарденбург.

– Ничего. Поброжу по Берлину, дожидаясь вечера.

– Нечего тебе тратить время зря. Лучше купи мне маленький подарок. – Она встала, взяла со стола кружева, накинула на голову и сцепила пальцами концы кружевной полоски. – Маленькая заколка будет здесь вполне на месте, не так ли?

– Безусловно.

– Могу порекомендовать тебе отличный магазин. Он находится на углу Тауенцинштрассе и Курфюрстендамм. Я там видела красивую заколку с гранатами. Она будет прекрасно смотреться с брюссельским кружевом. Ты мог бы заглянуть в этот магазин.

– Загляну.

– Хорошо. – Фрау Гарденбург улыбнулась и медленно вернулась к кровати, покачивая обнаженными бедрами. Она опустилась на одно колено и поцеловала Дистля в шею. – Какая удачная мысль пришла в голову лейтенанту – послать мне в подарок брюссельские кружева, – проворковала она, жарко дыша ему в шею. – Я должна написать мужу, что его поручение выполнено.

Кристиан зашел в магазин на Тауенцинштрассе и купил маленькую гранатовую заколку. Он подержал ее в руке, прикидывая, как она будет смотреться на фрау Гарденбург. Кристиан улыбнулся, вспомнив, что не знает имени этой женщины. Заколка обошлась ему в 240 марок, но он смог сократить другие расходы. Около вокзала нашел дешевый пансион и оставил там свой чемодан. Грязь, конечно, много других солдат, но Кристиан полагал, что заглядывать в пансион будет редко.

Он послал телеграмму матери. Сообщил, что заехать домой не сможет, и попросил одолжить ему двести марок. С тех пор как ему исполнилось шестнадцать, Кристиан впервые просил у матери денег, но он знал, что в этом году дела у его семьи шли неплохо и она может расстаться с такой суммой.

Вернувшись в пансион, Кристиан попытался уснуть, но мысли об утренней встрече роились в голове, и сон не шел. Он побрился, переоделся и вышел в город. Часы показывали половину шестого. Еще не стемнело, и Кристиан, улыбаясь, неспешно двинулся по Фридрихштрассе. До чего же хорошо, когда вокруг слышится немецкая речь. Он отрицательно качал головой, когда к нему подходили проститутки. Однако отметил, как хорошо одеты жрицы любви: натуральные меха, прекрасно сшитые пальто. Покорение Франции, подумал Кристиан, пошло им на пользу.

Шагая среди бурлящей берлинской толпы, Кристиан все больше утверждался в мысли, что уж эту войну Германия выиграет. Город, который всегда казался ему сонным, серым, унылым, теперь лучился весельем. Жизнь кипела, утверждая несокрушимость Третьего Рейха. Улицы Лондона и Москвы, думал он, сегодня наверняка выглядят иначе. Всех солдат следует обязать во время отпуска побывать в Берлине. Отличный способ поднять моральный дух армии. Правда, усмехнулся Кристиан, для этого каждому отпускнику прямо на вокзале следует выдавать по полбутылки водки и направлять его к какой-нибудь фрау Гарденбург. Новая проблема для интендантов.

Он купил газету, зашел в кафе, заказал пиво.

Раскрыл газету. С тем же успехом он мог слушать бравурную музыку. Триумфальные реляции о тысячах русских, захваченных в плен, статьи о ротах, разбивающих в пух и прах батальоны противника на Северном фронте, о танковых подразделениях, которые неделями громили тылы противника, не имея никакой связи с основной группировкой. Тут же напечатана аналитическая статья отставного генерал-майора, который предостерегал против излишнего оптимизма. В ближайшие три месяца, писал он, Россия не капитулирует, а потому разговоры о том, что Восточный фронт вот-вот рухнет, оказывают отрицательное воздействие как на армию, так и на тыл. В передовице редакция газеты предупреждала Турцию и Соединенные Штаты о том, что вступление в войну чревато для них серьезными неприятностями, и выражала уверенность, что народ Америки, несмотря на отчаянные потуги евреев, откажется участвовать в войне, не имеющей ни малейшего отношения к Новому Свету. В одной статье рассказывалось о немецких солдатах, которых пытали и сожгли русские. Кристиан торопливо проглядывал страницу за страницей, прочитывая лишь первое предложение каждого абзаца: все-таки он был в отпуске, и в ближайшие две недели думать о войне ему не хотелось.

Он потягивал пиво, хотя оно явно было разбавленным, и радовался жизни. В теле ощущалась приятная усталость. Кристиан изредка отрывался от газеты и приглядывался к сидящим неподалеку, весело щебечущим парочкам. Грудь пилота люфтваффе, обнимающего за плечи красивую девушку, украшали две орденские ленточки. Кристиан ощутил мимолетное чувство неловкости, понимая, что человеку, ежедневно рисковавшему жизнью в небе далеких стран, отпуск куда нужнее, чем ему, волей командования ставшему полицейским, который спит на широкой кровати с женой французского капрала да терпит насмешки лейтенанта Гарденбурга. «Я должен поговорить с полковником Мейстером из военного ведомства насчет перевода в Россию, – напомнил себе Кристиан, но уже без прежней решимости. – Пожалуй, загляну к нему в конце недели, когда все устаканится…»

Кристиан нашел в газете музыкальный раздел и выяснил, что в этот вечер в Берлине должны состояться четыре концерта. Он порадовался тому, что на одном из них будет исполняться квинтет Моцарта. Лучшего способа провести оставшееся до полуночи время не найти, решил Кристиан.

Швейцар в вестибюле дома Гарденбурга встретил его словами: «Фрау распорядилась впустить вас в квартиру. Она еще не пришла».

Они молча, с каменными лицами вместе поднялись на лифте. Швейцар открыл дверь запасным ключом и невозмутимо пожелал Кристиану спокойной ночи.

Кристиан медленно прошел в гостиную. Горела одна лампа, окна были закрыты шторами. После его ухода в гостиной прибрались, и теперь эта комната, обставленная современной мебелью, выглядела нарядной. Кристиан никогда не думал, что Гарденбург живет в такой квартире. Лейтенант скорее ассоциировался с темной массивной мебелью, со стульями с высокими жесткими спинками, плюшевой обивкой диванов, полированным орехом шкафов.

Кристиан лег на софу. Он устал. Музыка быстро ему наскучила. Битком набитый зал, жара. После первых аккордов, вызвавших у Кристиана самые приятные воспоминания, его потянуло в сон. Моцарт звучал как-то уж очень по-домашнему, пресно, а стоило прикрыть глаза, как перед мысленным взором Кристиана возникала обнаженная фрау Гарденбург. Где уж тут наслаждаться виртуозностью кларнетиста. Кристиан вытянулся во весь рост и быстро заснул.

Разбудили его голоса. Он открыл глаза и тут же сощурился от яркого света. Над ним, улыбаясь, стояла фрау Гарденбург с какой-то женщиной.

– Бедный притомившийся сержантик. – Фрау Гарденбург в накинутой на плечи дорогой меховой шубе наклонилась и поцеловала его. От нее сильно пахло спиртным. Расширенные зрачки свидетельствовали о том, что женщина выпила прилично, но еще не пьяна. Она положила голову на софу рядом с головой Кристиана. – Я привела подругу, дорогой. Элоиза, это сержант Дистль.

Элоиза улыбнулась ему. Глаза у нее сверкали, взгляд плавал. Не снимая пальто, она плюхнулась в большое кресло.

– Элоиза очень далеко живет, так что домой она сегодня не поедет, – пояснила фрау Гарденбург. – Она хочет остаться с нами. Тебе Элоиза понравится, а ты наверняка понравишься ей. Она все о тебе знает. – Фрау Гарденбург встала, подняла вверх руки, и широкие рукава шубы упали к локтям. – Как тебе моя шуба, сержант? – спросила она. – Красивая?

Кристиан сел.

– Потрясающая. – Он не знал, как вести себя в такой ситуации, и все поглядывал на Элоизу, развалившуюся в кресле. Тоже блондинка, но полная, пухлая.

– Привет, сержант. – Элоиза помахала ему рукой. – Душка сержант.

Кристиан потер рукой глаза. «Надо сматываться, – подумал он, – тут мне делать нечего».

– Если б ты знал, сколько мне пришлось приложить усилий, чтобы отделаться от полковника! – Фрау Гарденбург захихикала.

– В следующий его приезд из России я тоже получу шубу, – вставила Элоиза.

– Который час? – спросил Кристиан.

– Два… три часа, – отозвалась фрау Гарденбург.

– Четыре. – Элоиза посмотрела на часы. – Пора в постель.

– Пожалуй, мне пора… – начал Кристиан.

– Сержант… – Фрау Гарденбург с укором взглянула на него и обняла, щекоча шею шелковистым мехом рукавов. – Ты не можешь так обойтись с нами. Особенно после того, как нам с таким трудом удалось удержать полковника от штурма этой квартиры. Его стараниями ты станешь лейтенантом.

– Майором, – поправила ее Элоиза. – Я поняла, что он сделает его майором.

– Лейтенантом, – упорствовала фрау Гарденбург. – И тебя прикомандируют к генеральному штабу. Все уже обговорено.

– Он без ума от Гретхен, – добавила Элоиза. – Ради нее он готов на все.

Гретхен, отметил про себя Кристиан, вот, значит, как ее зовут.

– А сейчас надо выпить, – объявила Гретхен. – По глотку, не больше. Дорогой, сегодня мы пьем коньяк. Где спиртное, ты знаешь. – В один миг она совершенно протрезвела. Голос звучал холодно и рассудительно. Откинув волосы со лба, она стояла посреди комнаты в своей роскошной шубе и длинном вечернем платье. Кристиан впился в нее голодным взглядом. – Вот-вот… – Гретхен улыбнулась, провела по его губам кончиками пальцев. – Именно так и нужно смотреть на женщину. Тащи коньяк, дорогой.

«Ладно, пропущу одну рюмку», – решил Кристиан и направился в другую комнату, где в набитом бутылками шкафу нашлось место и коньяку.

Его разбудил яркий свет. Кристиан открыл глаза. Солнечные лучи заливали комнату. Он лежал на смятой, сбитой постели. И никого рядом. От густого запаха духов к горлу подкатила тошнота. Хотелось пить, разболелась голова. Рваными кусками начали возникать воспоминания о прошедшей ночи. Шуба, две женщины, полковник, обещавший произвести его в лейтенанты, переплетение надушенных тел… Он закрыл глаза. Да, он слышал истории о таких женщинах, вроде бы что-то такое говорили о послевоенном Берлине, но слухи – это одно, а когда все происходит у тебя на глазах, при твоем непосредственном участии…

Открылась дверь ванной, и оттуда вышла Гретхен. На ней был черный костюм. Волосы перехватывала черная лента, ну прямо девочка. Глаза сверкали, да и вся фрау Гарденбург сияла в падающих на нее лучах утреннего солнца.

– Доброе утро, – с легкой улыбкой поздоровалась она.

– Привет. – Кристиану удалось выдавить из себя улыбку. В отличие от свеженькой как огурчик Гретхен он был просто никакой. – А где подруга?

– Элоиза? – Гретхен присела на кровать, рассеянно погладила его по руке. – Ушла на работу. Ты ей нравишься.

«Ей нравлюсь я, – мрачно подумал Кристиан, – и ей нравишься ты, и ей нравится любой мужчина, женщина или дикий зверь, до которого она может дотянуться».

– А чего ты так нарядилась? – спросил Кристиан.

– Мне тоже пора на работу. Ты же не думаешь, что я бездельница? – Гретхен вновь улыбнулась. – Каждый вносит лепту в грядущую победу.

– И где же ты работаешь?

– В министерстве пропаганды. – Лицо Гретхен сделалось серьезным. Она явно была убеждена в том, что работа у нее важная и совершенно необходимая. – В женском отделе.

Кристиан с недоумением посмотрел на нее.

– И что ты там делаешь?

– Много чего. Пишу речи, выступаю по радио. Вот сейчас мы проводим ответственную кампанию. Многие женщины – ты и представить себе не можешь, сколько их, – спят с иностранцами.

– С иностранцами? – Глаза Кристиана широко раскрылись.

– С теми, кого привозят в страну для работы на заводах, фермах. Мне не положено говорить об этом, особенно с солдатами.

– Да ладно, – махнул рукой Кристиан. – У меня давно уже не осталось никаких иллюзий.

– Но слухи об этом доходят до фронта и оказывают негативное влияние на моральный климат. – Гретхен говорила, как умненькая школьница-отличница, выучившая урок. – По этому вопросу мы получаем от Розенберга подробные секретные отчеты. Так что нашей кампании придается первостепенное значение.

– И что ты говоришь этим женщинам? – Кристиана действительно заинтересовала эта новая для него сторона жизни Гретхен.

– Повторяю прописные истины. – Гретхен пожала плечами. – Ничего нового тут уже не придумаешь. Подчеркиваю важность сохранения чистоты немецкой крови. Разъясняю основы теории расовых признаков. Напоминаю о месте поляков, русских, венгров в европейской истории. А вот с французами просто беда. Наши женщины питают слабость к французам.

– И чем же ты их пугаешь, когда речь заходит о французах?

– Венерическими заболеваниями. Приводим статистику по сифилису. В Париже, на Южном берегу. В таком вот разрезе.

– Помогает?

– Не очень. – Гретхен улыбнулась.

– И какие у тебя планы на сегодня?

– Я должна сделать радиоинтервью с женщиной, которая только что родила десятого ребенка. Мы пригласили генерал-майора, который вручит ей подарок. Как мы говорим, в прямом эфире. – Гретхен посмотрела на часы. – Мне пора. – Она встала.

– Вечером увидимся? – спросил Кристиан.

– Извини, дорогой, – Гретхен, стоя перед зеркалом, поправляла прическу, – но вечером я занята.

– Так освободись. – В голосе Кристиана, к его крайнему неудовольствию, слышалась мольба.

– Извини, дорогой, но у меня встреча с давним другом. Полковник только что приехал из Африки. У него разорвется сердце.

– Может, попозже, после того…

– Нет! – В голосе Гретхен зазвучал металл. – Нас пригласили на большую вечеринку. Она затянется надолго.

– Тогда завтра?

Гретхен задумчиво посмотрела на него, затем губы ее растянулись в улыбке.

– Тебе очень хочется?

– Да.

– Остался доволен прошлой ночью? – Она повернулась к зеркалу и вновь занялась волосами.

– Да.

– Парень ты хороший. И заколка твоя очень милая. – Гретхен подошла к нему, наклонилась, чмокнула в щеку. – Очень милая заколка. А если добавить к ней очаровательные маленькие сережки, которые продаются в том же магазине, то получится гарнитур…

– Я тебе их куплю, – пообещал Кристиан, презирая себя: надо же, он опустился до взятки. – Куплю и принесу завтра вечером.

Гретхен опять провела кончиками пальцев по его губам.

– Ты парень что надо.

Кристиану хотелось обнять ее и завалить на кровать, но он понимал, что сейчас понимания не встретит.

– Элоизу привести? – с улыбкой спросила Гретхен.

Кристиан на мгновение закрыл глаза, вспоминая пьяные безумства прошедшей ночи. В мирное время он бы стыдился всех этих извращений, но сейчас…

– Да. Почему нет?

Гретхен рассмеялась.

– Ладно, я побежала. – У двери она остановилась. – Тебе надо побриться. Бритва и американское мыло для бритья в аптечке в ванной. – Она улыбнулась. – Это вещи лейтенанта, но, думаю, ты не откажешься ими воспользоваться.

Гретхен помахала ему рукой и скрылась за дверью, спеша к генерал-майору и женщине, которая только что благополучно родила десятого ребенка.

Следующая неделя пронеслась для Кристиана словно в горячечном бреду. Город с его миллионами спешащих по своим делам жителей, грохот трамваев, шуршание шин автобусов, стенды с фотографиями у редакций газет, политики и генералы в отутюженной форме, проносящиеся мимо в длинных бронированных лимузинах, орды солдат на улицах, информационные бюллетени о захваченных территориях и о количестве погибших в России – все казалось далеким и каким-то нереальным. А реальный мир сузился для Кристиана до квартиры на Тиргартенштрассе да неистового белокожего тела жены лейтенанта Гарденбурга. Он купил ей сережки, отправил домой еще одну телеграмму с просьбой выслать денег и подарил Гретхен золотой плетеный браслет и свитер, который какой-то солдат привез из Амстердама.

У нее вошло в привычку звонить ему в любое время дня и ночи, поэтому Кристиан забыл о прогулках по городу и концертах и не выходил из пансиона, валяясь на кровати в ожидании того, что в вонючем холле затрезвонит телефон и он помчится к Гретхен.

Ее дом стал для него единственной точкой опоры в бушующем, не знающем покоя мире. Иногда, когда она оставляла Кристиана одного в квартире дожидаться ее возвращения, он бродил по комнатам, открывая шкафы, выдвигая ящики столов и комодов, читая письма, выискивая в книгах спрятанные там фотографии. Он старался никого не допускать в свою личную жизнь, полагал, что и другие имеют право на секреты, но с Гретхен все обстояло иначе. Ему хотелось не только обладать ее телом, но и знать о том, что ей принадлежит, какие у нее мысли, пороки, желания.

Квартира ломилась от добычи победителей. Специалист по экономике без труда написал бы историю покорения немцами Европы и Африки, используя в качестве исходного материала вещи, рассованные по квартире Гретхен, куда их доставляли важные, увешанные наградами офицеры в начищенных сапогах. Иной раз, ревниво выглядывая из окна, Кристиан видел, как они подвозили Гретхен к подъезду в больших служебных автомобилях. Помимо батареи бутылок, с которой он познакомился в первый же день, Кристиан нашел сыры из Голландии, шестьдесят пять пар французских шелковых чулок, множество флаконов духов, украшенные драгоценными камнями пряжки и старинные кинжалы с Балкан, расшитые парчовые шлепанцы из Марокко, корзины с виноградом и персиками, самолетом доставленные из Алжира, три меховых шубы из России, маленький рисунок Тициана из Рима, два свиных окорока из Дании, висевшие в кладовой за кухней, целую полку французских шляпок (в шляпке Кристиан не видел Гретхен ни разу), уникальный серебряный кофейник из Белграда, массивный, обтянутый кожей письменный стол, который некий предприимчивый лейтенант сумел доставить в Берлин аж из Норвегии.

На письмах, небрежно брошенных на пол или забытых под журналами, стояли штемпели самых дальних окраин непрерывно расширяющегося Третьего Рейха. И хотя это были послания, написанные в различных стилях, от нежных, лирических стихов, которые сочиняли молодые ученые, несущие службу в Хельсинки, до сухих порнографических воспоминаний стареющих военных, под командованием Роммеля бьющихся с англичанами в африканских пустынях, – их все пронизывали благодарность за доставленное удовольствие и страстное желание вновь встретиться с адресатом. И в каждом письме речь шла о новых подарках, уже заготовленных для несравненной Гретхен: отрезе зеленого шелка, купленного в Орлеане, перстне, найденном в будапештском магазине, медальоне с сапфиром, приобретенном в Триполи…

В некоторых письмах упоминалась Элоиза и другие женщины. Иногда с легкой иронией, иногда с ностальгией о незабываемых оргиях. Кристиан теперь уже не видел в Элоизе или этих женщинах ничего противоестественного… во всяком случае, по его разумению, для Гретхен такая партнерша не являлась отклонением от нормы. Потому что неординарная красота, страсть к наслаждениям, бешеная энергия выводили Гретхен за рамки, отведенные обычным людям. Правда, по утрам она частенько принимала бензедрин или другие стимуляторы, чтобы поддержать организм, ресурсы которого так щедро растрачивала. А иногда она впрыскивала себе чудовищные дозы витамина В, который, по ее словам, мгновенно снимал похмелье.

Но более всего изумил Кристиана рассказ Гретхен о том, что еще три года назад она, молоденькая преподавательница из Бадена, учила детей арифметике и географии. Ее отличали скромность и застенчивость. Гарденбург стал ее первым мужчиной, и она отдалась ему лишь после свадьбы. А когда муж привез ее в Берлин перед самым началом войны, женщина-фотограф увидела Гретхен в ночном клубе и попросила попозировать для серии плакатов, которые заказало ей министерство пропаганды. Эта женщина совратила скромную учительницу, однако благодаря ей лицо и фигура Гретхен стали известны всей Германии. На многочисленных плакатах она превратилась в образцовую немецкую женщину, которая работает сверхурочно на заводе, изготавливающем боеприпасы, регулярно посещает партийные собрания, жертвует в Зимний фонд, ловко готовит вкусные блюда из эрзац-продуктов. С этих плакатов и начался стремительный взлет карьеры Гретхен в берлинском высшем свете военного времени. Гарденбурга послали в действующую армию на самых ранних этапах карьеры его жены. Лишь побывав в Берлине, Кристиан понял, чем объясняется незаменимость Гарденбурга в Ренне и почему ему никак не удается получить отпуск. Гретхен приглашали на все важные приемы, она дважды встречалась там с Гитлером, была в очень близких отношениях с Розенбергом, хотя и уверяла Кристиана, что до финала дело не дошло. Правда, финал, как его понимало большинство, являлся для Гретхен лишь полуфиналом.

Кристиан не считал себя вправе осуждать Гретхен. Иногда, лежа в темной комнате пансиона в ожидании ее телефонного звонка, он размышлял о том, что его мать назвала бы смертным грехом Гретхен. Пусть он давно уже не ходил в церковь, остатки строгой религиозной морали, которой придерживалась мать, нет-нет да давали о себе знать, поэтому случалось, что Кристиан осуждал поведение Гретхен. Но мысли эти оставались только мыслями. Кристиан не делал никаких выводов и уж тем более ничего не предпринимал. Ведь нормы общепринятой морали не являлись нормами для Гретхен. Она выбивалась из них, парила над ними. Такая жизненная сила, такой сексуальный аппетит, такая бьющая через край энергия. Естественно, эта женщина разрывала путы мелочных запретов, установленных стародавними, обветшалыми христианскими заповедями. Судить Гретхен словом Иисуса, думал Кристиан, – это то же самое, что отдать птицу на суд улиток, командира танка наказывать за несоблюдение правил уличного движения, трактовать действия генерала исходя из гражданских законов об убийстве.

Письма Гарденбурга из Ренна – холодные, сдержанные, начисто лишенные эмоций – напоминали военные донесения. Кристиан усмехался, читая их. Уж он-то знал, что после войны, если Гарденбург ее переживет, лейтенант будет отброшен за ненадобностью. Гретхен не подпустит его к себе. Все, что их связывало, осталось в далеком прошлом. А вот в тех планах на будущее, которые строил Кристиан, правда, не решаясь открыто признаться в этом даже самому себе, Гретхен занимала видное место. Как-то вечером, пропустив один стакан и наливая следующий, Гретхен сказала ему, что война закончится через шестьдесят дней и что один высокопоставленный чиновник, фамилию которого она Кристиану не назвала, предложил записать на ее имя поместье в Польше: целехонький замок семнадцатого века с тремя тысячами гектаров земли, из них семьсот гектаров – пашня.

– Как насчет того, чтобы стать управляющим моим поместьем? – лежа на софе, то ли в шутку, то ли всерьез спросила Гретхен.

– С удовольствием, – ответил Кристиан.

– Но ты не стал бы перетруждать себя заботами об урожае? – продолжала она с улыбкой.

– Это я тебе гарантирую. Все мои силы уходили бы на другое. – Он сел рядом и подсунул руку ей под голову, поглаживая упругую белоснежную кожу на шее.

– Посмотрим, посмотрим… – промурлыкала Гретхен. – Это не самый худший вариант.

Не самый худший, мысленно согласился с ней Кристиан. Громадное поместье, приносящее немалый доход, Гретхен – хозяйка старинного замка… Естественно, они не поженятся. Жениться на Гретхен – это уж чересчур. Нет уж, он будет ее личным принцем-консортом. Сшитые по индивидуальному заказу сапоги для верховой езды, двадцать лошадей в конюшне, вся знать новой империи, приезжающая из столиц, чтобы пострелять…

«Тот миг, когда Гарденбург отпер ящик стола и вытащил из него сверток с черными кружевами, стал счастливейшим моментом моей жизни», – думал Кристиан. О Ренне он уже и не вспоминал. Гретхен сказала, что переговорила с генерал-майором насчет перевода Кристиана и присвоения ему нового звания. Генерал заверил, что документы уже рассматриваются в соответствующих инстанциях. Гарденбург казался жалким призраком, оставшимся в далеком прошлом. Правда, он мог появиться в будущем, но лишь на мгновение, чтобы вновь исчезнуть, уже навсегда. Для этого хватит одной короткой, убийственной фразы.

«Счастливейший день моей жизни», – думал Кристиан, повернувшись на звук открывающейся двери. На пороге стояла Гретхен в золотистом платье и небрежно наброшенной на плечи норковой пелерине. Она улыбалась, протягивая к нему руки.

– Приятно возвращаться домой после тяжелого рабочего дня, зная, что тебя там ждут.

Кристиан подошел к ней, ногой захлопнул дверь и сжал Гретхен в объятиях.

До окончания отпуска оставалось три дня. Кристиан не волновался, поскольку Гретхен пообещала ему, что проблем не будет. Когда зазвонил телефон в холле, он торопливо сбежал вниз, снял трубку и с улыбкой произнес:

– Привет, дорогая.

– Заткнись, – резко осадила его Гретхен. Говорила она чуть ли не шепотом. – И не смей называть меня по имени.

– Что? – растерялся Кристиан.

– Я говорю из телефона-автомата в кафе. Не пытайся звонить мне домой. И не приходи.

– Но ты же сама сказала: сегодня, в восемь вечера.

– Я знаю, что я сказала. Ни сегодня в восемь, ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Все. Держись от меня подальше. Прощай.

И гудки отбоя: она повесила трубку. Кристиан долго таращился на телефонный аппарат, потом наконец положил трубку на рычаг. Он поднялся в свою комнату, лег на кровать, но тут же встал, надел китель и вышел за дверь. В этой комнате он находиться не мог. Ни секунды.

Как в тумане, шагал он по улицам, вновь и вновь прокручивая в голове телефонный разговор с Гретхен и гадая, что могло послужить причиной столь резкой перемены в ее поведении. Предыдущая ночь прошла у них как обычно. Гретхен заявилась в квартиру в час ночи, как всегда в сильном подпитии. Потом они выпили еще, уже вдвоем, а где-то в два часа улеглись в постель. Ублажили друг друга по полной программе, она заснула в его объятиях, а в одиннадцать утра, перед тем как уйти на работу, радостно чмокнула его в щеку, сказав: «Сегодня начнем пораньше. В восемь часов. И чтоб никаких опозданий!»

Откуда же такая неприязнь? Кристиан смотрел на серые фасады домов, на лица спешащих по своим делам людей. Оставалось только одно: дождаться ее у дома и спросить в лоб: а что, собственно, произошло?

В семь вечера он пристроился за деревом на другой стороне улицы, практически напротив подъезда, в котором жила Гретхен. Вечер выдался препротивный, непрерывно моросил дождь. Через полчаса Кристиан вымок до нитки, но не покинул занятой позиции. В половине одиннадцатого мимо него в третий раз прошел полицейский и вопросительно посмотрел на него.

– Жду девушку. – Кристиан выдавил из себя жалкую улыбку. – Она пытается отделаться от майора-десантника.

Полицейский сочувственно покивал.

– Война. У всех свои трудности. – И он проследовал дальше.

В два часа ночи к дому подкатил служебный автомобиль. Гретхен и какой-то офицер вылезли из салона. Они о чем-то поговорили на тротуаре, потом вошли в подъезд. Автомобиль уехал.

Сквозь дождь Кристиан вглядывался в темный фасад, пытаясь найти окна квартиры Гретхен. Не получилось: задернутые шторы не пропускали ни лучика.

В восемь утра вновь появился длинный служебный автомобиль. Из подъезда вышел офицер, сел в него и уехал. Подполковник, автоматически отметил Кристиан. Дождь все лил.

Кристиан уже собрался перейти улицу и подняться к Гретхен, но в последний момент передумал. «Нельзя, – сказал он себе. – Она разозлится, выгонит меня, уж тогда все будет кончено».

Кристиан остался стоять за деревом, промокший насквозь, со слипающимися после бессонной ночи глазами, не отрывая взгляда от окна спальни Гретхен, проступившего в сером утреннем свете.

В одиннадцать часов она вышла из подъезда. На ней были низкие резиновые ботики и дождевик с поясом и капюшоном, похожий на солдатский маскировочный халат. Как всегда по утрам, она выглядела свеженькой, юной, прямо-таки школьницей. Быстрым шагом женщина направилась к перекрестку.

Кристиан догнал ее, когда она свернула за угол.

– Гретхен. – Он коснулся ее локтя.

Она нервно обернулась.

– Держись от меня подальше, – прошипела она, тревожно оглядевшись.

– В чем дело? – Голос Кристиана переполняла мольба. – Объясни, что случилось?

Она двинулась дальше, он последовал за ней, держась чуть позади.

– Гретхен, дорогая…

– Послушай. Отвали. Держись от меня подальше. Неужели не ясно?

– Но я должен знать.

– Я не могу говорить с тобой там, где нас могут увидеть. – Гретхен смотрела прямо перед собой. – Вот и все. А теперь убирайся. Ты отлично провел отпуск, два дня как-нибудь перекантуешься, а потом вернешься во Францию и обо всем забудешь.

– Не могу я так уйти. Не могу. Я должен с тобой поговорить. В любом месте. В любое время.

Двое мужчин вышли из магазина и зашагали в том же направлении, в котором шли Кристиан и Гретхен.

– Хорошо, – смилостивилась Гретхен. – Встретимся у меня в одиннадцать вечера. Только в подъезд не входи. Поднимешься по черной лестнице, через подвал. Вход с другой улицы. Дверь на кухню я оставлю открытой. Буду тебя ждать.

– Хорошо, – ответил Кристиан. – Спасибо. Вот и чудненько.

– А теперь оставь меня в покое.

Кристиан остановился, наблюдая, как Гретхен, не оглядываясь, быстрой нервной походкой уходит все дальше и дальше. Потом он повернулся и поплелся к пансиону. Не раздеваясь, упал на койку и попытался уснуть.

Ровно в одиннадцать Кристиан поднялся по черной лестнице. Гретхен, одетая в зеленое шерстяное платье, неестественно выпрямив спину, сидела за столом и что-то писала. Она даже не обернулась, когда Кристиан вошел в комнату. О Господи, подумал он, да это же вылитый лейтенант. Кристиан приблизился к ней, наклонился и поцеловал Гретхен в макушку, вдохнув аромат ее надушенных волос.

Гретхен перестала писать и обернулась. Лицо ее напоминало каменную маску.

– Тебе следовало сказать мне.

– Сказать что? – не понял Кристиан.

– Из-за тебя у меня могут быть серьезные неприятности.

Кристиан тяжело плюхнулся на стул.

– Да что я такого сделал?

Гретхен поднялась и зашагала взад-вперед по комнате, подол платья путался у нее в ногах.

– Это бесчестно! Из-за тебя я натерпелась такого страха!

– Какого еще страха? – воскликнул Кристиан. – О чем ты?

– Не кричи! – рыкнула на него Гретхен. – Нас могут подслушивать.

– Может, ты все-таки объяснишь мне, что произошло? – понизив голос, спросил Кристиан.

– Вчера, – Гретхен остановилась перед ним, – ко мне на работу приходил сотрудник гестапо.

– И что?

– А до того они побеседовали с генералом Ульрихом, – многозначительно добавила Гретхен.

Кристиан в отчаянии покачал головой.

– Да кто такой генерал Ульрих?

– Мой знакомый, – ответила Гретхен, – мой очень хороший знакомый, который из-за тебя, возможно, влип в скверную историю.

– Не знаю я никакого генерала Ульриха!

– Говори тише. – Гретхен прогулялась к буфету, налила себе коньяку. – Только такая дура, как я, могла позволить тебе прийти сюда.

– Но какое отношение имеет ко мне генерал Ульрих?

– Генерал Ульрих, – ответила Гретхен после доброго глотка коньяка, – хлопотал о присвоении тебе офицерского звания и о том, чтобы тебя прикомандировали к генеральному штабу.

– И что из этого?

– Вчера из гестапо ему сообщили, что тебя подозревают в принадлежности к коммунистической партии. Там пожелали знать, как вы познакомились и почему он оказывает тебе протекцию.

– А что ты хочешь от меня услышать? – спросил Кристиан. – Я давно уже не коммунист. С тридцать седьмого года я член нацистской партии.

– Гестапо все это известно. Как и то, что с тридцать второго по тридцать шестой год ты состоял в австрийской коммунистической партии. Они также знают, что вскоре после аншлюса ты чем-то рассердил регионального комиссара Шварца. Знают они и о твоем романе с американкой, которая в тридцать седьмом году жила в Вене с евреем-социалистом.

Кристиан устало откинулся на спинку стула. В гестапо, думал он, не упустили ни одной мелочи, но все неправильно истолковали.

– Во Франции за тобой установлена слежка, – продолжала Гретхен. – Каждый месяц гестапо получает подробный отчет. – Она мрачно усмехнулась. – Надеюсь, тебя порадует, что мой муж характеризует тебя только положительно и рекомендует направить в офицерскую школу.

– При встрече обязательно поблагодарю его, – сухо отозвался Кристиан.

– Разумеется, ты никогда не станешь офицером. И тебя не пошлют на Восточный фронт. Даже если твою часть передислоцируют в Россию, тебя переведут в другую.

«Я попал в лабиринт, из которого нет выхода, – подумал Кристиан. – Невероятная катастрофа».

– Вот и все, – подытожила Гретхен. – Естественно, когда в гестапо выяснили, что женщина, работающая в министерстве пропаганды и поддерживающая дружеские, официальные и иные связи со многими высокопоставленными чиновниками и военными…

– Ради Бога, прекрати! – взорвался Кристиан. – Ты говоришь, как полицейский следователь!

– Но и ты должен войти в мое положение… – Кристиан впервые различил в голосе Гретхен извиняющиеся нотки. – Люди попадали в концентрационный лагерь и за куда меньшие проступки. Ты должен понять меня, дорогой.

– Я тебя прекрасно понимаю. – Кристиан возвысил голос. – И гестапо я понимаю, и генерала Ульриха. И я скажу тебе, что мне все это обрыдло! – Он вскочил, подошел к Гретхен и навис над ней, не помня себя от ярости. – Ты думаешь, что я коммунист?

– Какая разница, что я думаю, дорогой, – пожала плечами Гретхен. – Вот в гестапо думают, что такое возможно. И это главное. А следовательно, возникают сомнения в твоей благонадежности. Пожалуйста, только не надо в чем-то винить меня. – Тон изменился, стал мягким, умоляющим. – Будь я обычной женщиной, выполняющей простую, ни к чему не обязывающую работу, я могла бы видеться с тобой где угодно, всюду появляться в твоей компании… Но сейчас это просто опасно. Ты же многого не знаешь. Ты давно не был в Германии, понятия не имеешь о том, как внезапно исчезают люди. Просто так. Ни за что. Честное слово. Пожалуйста… Ну что ты так зло на меня смотришь…

Кристиан вздохнул и снова сел на стул. Ему требовалось время, чтобы свыкнуться с новой ситуацией. Разом исчезло ощущение того, что он дома, на родине. Нет, теперь он чувствовал себя иностранцем, очутившимся в полной опасностей стране, где каждое слово имеет двойное значение, а каждое действие вызывает далеко не однозначную реакцию. Он подумал о трех тысячах гектаров земли в Польше, о конюшне, о поездках на охоту и горько усмехнулся. Как знать, разрешат ли ему вновь пойти в лыжные инструкторы?

– Ну что с тобой? – Гретхен подошла к нему. – Чего ты так отчаиваешься?

– Извини, – буркнул Кристиан. – Сейчас спою тебе песенку.

– Мне грубить незачем. Что я могу сделать?

– Разве ты не можешь пойти к ним? Не можешь замолвить за меня словечко? Ты меня знаешь, ты сможешь их убедить…

Она покачала головой.

– Ни в чем я их убедить не смогу!

– Тогда я сам пойду к ним. Я пойду к генералу Ульриху.

– Нет! – отрезала Гретхен. – Ты меня этим погубишь. Меня специально предупредили, что я ничего не должна тебе говорить. Нужно просто перестать с тобой видеться. Если ты пойдешь в гестапо, тебе от этого будет только хуже, и одному Богу известно, что сделают со мной! Пообещай мне, что никому ничего не скажешь!

Лицо Гретхен перекосилось от страха, да и вины за ней действительно никакой не было.

– Обещаю, – после долгой паузы ответил Кристиан. Он встал, прошелся по комнате, которая на эти две недели стала ему родным домом. – Ладно. – Он попытался улыбнуться. – Не могу сказать, что я плохо провел отпуск.

– Мне очень жаль, что все так закончилось, – прошептала Гретхен и обняла его. – Тебе не обязательно уходить… прямо сейчас…

Они улыбнулись друг другу.

Но часом позже, услышав шум за дверью, Гретхен заставила Кристиана одеться, выпроводила его на черную лестницу, по которой он поднимался в квартиру, и не ответила на вопрос о следующей встрече.

Закрыв глаза, с отсутствующим выражением лица, Кристиан сидел в углу битком набитого купе. Поезд уже подъезжал к Ренну. До рассвета оставалось несколько часов, окна закрыли, а шторы задернули еще с вечера, и в купе, да и во всем вагоне, стоял тяжелый, кислый солдатский запах, запах людей, которые редко меняют белье, не имеют возможности регулярно мыться, ходят и спят в одной и той же одежде неделями, а то и месяцами. Внезапно Кристиан яростно возненавидел этот запах, который буквально выводил его из себя. Цивилизованный человек, думал Кристиан, не должен жить в такой грязи. Уж в двадцатом-то веке он имеет право дышать воздухом, от которого не придется зажимать нос. Он открыл глаза, оглядел попутчиков. Расслабленные, пьяные лица спящих людей. Бывает, что сон смягчает лица, придает им более нежное, чуть ли не детское выражение, но тут он ничего подобного не заметил. Куда там, в этих опухших, безобразных физиономиях с еще большей отчетливостью проступали хитрость, лживость, подлость. Господи, думал Кристиан, чувствуя, как от отвращения у него сводит челюсти, надо выбираться из этого гадюшника…

Он вновь закрыл глаза. Еще несколько часов – и поезд доберется до Ренна. Снова лейтенант Гарденбург, снова толстое, бесстрастное лицо Коринн, патрулирование города, плачущие французы, пьяные солдаты в кафе, занудная гарнизонная жизнь… Ему хотелось вскочить на сиденье и закричать во весь голос. Но что он может? Он не в силах помочь выиграть или проиграть войну, продлить или укоротить ее хоть на минуту. Всякий раз, когда Кристиан ложился в постель, закрывал глаза и пытался уснуть, образ Гретхен начинал будоражить кровь, дразнящий и уже недоступный… После той ночи она отказалась вновь повидаться с ним. По телефону голос ее звучал вежливо, хотя в нем и чувствовался страх. Гретхен даже сказала, что ей очень хочется встретиться с ним на прощание, но из Норвегии только что вернулся один ее давний приятель (один из тех давних приятелей, что постоянно возвращались из Туниса, Реймса или Смоленска с богатыми подарками – не чета тем побрякушкам, которые дарил ей Кристиан). А может, и ему пойти тем же путем?

В следующий раз он приедет в Берлин с кучей денег, чтобы иметь возможность купить Гретхен меховую шубу, кожаный костюм, новый фонограф, о котором она говорила. Пожалуй, думал Кристиан, сидя с закрытыми глазами среди вонючих солдат и слушая перестук колес поезда, рассекавшего французскую ночь, это оптимальный вариант. Деньги решают все. «Я скажу Коринн, чтобы она приводила своего родственничка. Хватит быть наивным дураком. В следующий приезд в Берлин я буду сорить деньгами. Немного бензина, говорила Коринн, и ее деверь сможет возить продукты на трех грузовиках. Этот деверь получит свой бензин, – мрачно подумал Кристиан. – Получит сразу же». Он умиротворенно улыбнулся и даже ухитрился заснуть.

Наутро, явившись в канцелярию, чтобы доложить о возвращении из отпуска, Кристиан застал там лейтенанта Гарденбурга. Тот похудел и стал более энергичным, словно эти две недели занимался физкультурой. Пружинистой походкой он вышагивал по комнате и на приветствие Кристиана ответил улыбкой, говорившей о том, что лейтенант в превосходном расположении духа.

– Хорошо провел время? – дружелюбно спросил Гарденбург.

– Очень хорошо, господин лейтенант.

– Фрау Гарденбург написала мне, что кружева прибыли в целости и сохранности.

– Так точно, господин лейтенант.

– Большое тебе спасибо.

– Меня это нисколько не затруднило, господин лейтенант.

Лейтенант посмотрел на Кристиана, как тому показалось, в некотором смущении.

– Она… хорошо выглядит?

– Отлично, господин лейтенант, – серьезным тоном ответил Кристиан.

– Что ж, прекрасно. Прекрасно. – Лейтенант развернулся на каблуках, став лицом к карте Африки, которая сменила висевшую карту России. – Я рад. У моей жены вошло в привычку слишком много работать, так недолго и переутомиться. Я рад, – жизнерадостно, весело повторил лейтенант. – Ты счастливчик. Успел-таки воспользоваться отпуском.

Кристиан промолчал. Не хотелось ему болтать с Гарденбургом о пустяках. Он еще не виделся с Коринн, и ему не терпелось попросить ее незамедлительно связаться с деверем.

– Да, тебе очень, очень повезло. – Лейтенант неожиданно улыбнулся. – Подойди сюда, сержант, – таинственно добавил он, прошел к зарешеченному грязному окну и посмотрел в него. Кристиан последовал за Гарденбургом, встал рядом. – Ты учти, что это строго конфиденциальная информация. Военная тайна. Я говорю тебе об этом только потому, что мы давно уже служим вместе и я знаю, что могу тебе доверять…

– Так точно, господин лейтенант, – осторожно ответил Кристиан.

Гарденбург огляделся, наклонился к Кристиану.

– Наконец-то, – его голос звенел от радости, – наконец-то пришел наш черед. Нас переводят. – Он вновь оглядел дежурную часть. Кроме писаря, который сидел метрах в десяти от них, там никого не было. – Переводят в Африку, – прошептал Гарденбург так тихо, что Кристиан едва разобрал слова. – В африканский корпус. – Он широко улыбнулся. – Через две недели. Просто чудо, правда?

– Так точно, господин лейтенант, – немного помолчав, бесстрастно согласился с ним Кристиан.

– Я знал, что ты обрадуешься.

– Конечно, господин лейтенант.

– Следующие две недели будут трудными. Ты будешь занят с утра до вечера. Капитан хотел отозвать тебя из отпуска, но я решил, что тебе будет полезно отдохнуть, а по приезде ты наверстаешь упущенное…

– Премного вам благодарен, господин лейтенант.

– Наконец-то! – Гарденбург торжествующе потер руки. – Наконец-то. – Он смотрел в окно, но видел не сонный Ренн, а клубы пыли, поднимаемые танковыми гусеницами на дорогах Ливии, он слышал грохот орудий на средиземноморском побережье. – А то я уже начал опасаться, что так и не поучаствую в боях. – Он покачал головой, словно отгоняя видение. – Хорошо, сержант, – уже обычным, отрывистым тоном добавил Гарденбург. – Жду тебя здесь через час.

– Слушаюсь, господин лейтенант. – Кристиан уже собрался уйти, но вновь повернулся к Гарденбургу. – Господин лейтенант.

– Что еще?

– Я хочу доложить о солдате сто сорок седьмого саперного батальона, на которого необходимо наложить дисциплинарное взыскание.

– Назови фамилию писарю. Я сообщу куда следует.

– Слушаюсь, господин лейтенант. – Кристиан подошел к писарю и подождал, пока тот составит рапорт о том, что, согласно сообщению сержанта Кристиана Дистля, рядовой Ганс Рютер вел себя неподобающим образом в общественном месте и был одет не по форме.

– Его ждут серьезные неприятности, – авторитетно заявил писарь. – Как минимум месяц без увольнительной.

– Возможно, – пожал плечами Кристиан и вышел из полицейского участка.

Направившись к дому Коринн, он на полпути остановился. «Бред какой-то, – подумал Кристиан, – да на хрен мне теперь нужна эта баба?»

И он не торопясь зашагал в обратную сторону. Задержавшись у витрины ювелирного магазина, он оглядел выставленные колечки с маленькими бриллиантами и золотой кулон с крупным топазом. Глядя на топаз, Кристиан подумал: «Гретхен бы этот кулон понравился. Интересно, сколько он стоит?»

Глава 8

В холле, на ступенях, на лестничных площадках толпились юноши и молодые мужчины. Они курили, привалившись к стене, плевали на пол. Грязный, холодный коридор, провонявший потом и общественным сортиром, гудел от громких голосов.

– …Вот я, Винсент Келли, и прибыл в гости к Дяде Сэму. Сижу, понимаешь, слушаю футбол, а тут репортаж перебивает этот говнюк и объявляет, что япошки разбомбили Хикэм-Филд. Я так разнервничался, что больше не смог слушать футбол, и спрашиваю жену: «А где этот гребаный Хикэм-Филд?» Это были мои первые слова в этой войне.

– …Какая разница, все равно они доберутся до любого из нас. Мой девиз – не хлопай ушами. Мой папаша в прошлую войну служил в морской пехоте и всегда говорил: «Все блага перепадают тем, кто приходит первым». На прошлой войне только так и было. Не надо быть умным, главное – не опоздать.

– …А я не прочь побывать на этих островах. Терпеть не могу зимний Нью-Йорк. Летом-то им пришлось бы меня поискать. К тому же работаю я в газовой компании, так что едва ли армия будет хуже.

– …Давай выпьем. Война – это клево. Деваха, у которой я вчера был, сразу заахала: «Боже ты мой, они убивают американских парней!» А я ей и говорю: «Завтра же иду на призывной пункт, чтобы защитить демократию, Клара». Она заплакала, и я трахнул крошку в ее же собственной спальне, под портретом мужа в парадной морской форме. Я три недели пытался уложить ее в постель, но всякий раз получал от ворот поворот. Зато прошлой ночью она напоминала разъяренную тигрицу. Подмахивала с таким патриотизмом, что уж и не знаю, как выдержали пружины матраса.

– …Нет, не нужен мне этот флот. Хочу попасть туда, где можно зарыться в землю.

Ной стоял среди этих патриотов, терпеливо ожидая, когда с ним побеседует офицер, ведающий призывом. Поздним вечером он отвез Хоуп домой, и после того, как сообщил ей о своем решении, у них состоялся неприятный разговор. В результате спал он плохо, проснулся от кошмара, который давно уже преследовал Ноя: его ставили к стенке и расстреливали из автомата. Встал он затемно и поехал на Уайтхолл-стрит, надеясь проскочить до того, как призывной пункт будет осажден толпой добровольцев. А теперь, оглядываясь по сторонам, он никак не мог взять в толк, почему всех этих людей не призвали в положенный срок. Однако Ной чувствовал себя таким разбитым, что даже не пытался найти ответ на этот вопрос. В дни, предшествовавшие нападению японцев, он старался не заглядывать в будущее, но его совесть, должно быть, давно уже приняла решение. И когда началась война, он не колебался ни секунды. Как честный гражданин, как человек, убежденный в справедливости этой войны, как враг фашизма, как еврей… Ной покачал головой. Снова-здорово. Последнее ни при чем. Эти люди в большинстве своем не евреи, однако они пришли сюда в половине седьмого утра, на второй день войны, готовые умереть. Ной понимал, что о них нельзя судить по их разговорам. В действительности они лучше. А все эти грубые шутки, циничные расчеты – не более чем ширма, неловкие попытки скрыть истинную глубину чувств, которые привели их сюда.

«Хорошо, тогда я пришел сюда как американец», – решил Ной. Он не желал выделять себя в какую-то особую категорию. «Может быть, – подумал он, – я попрошу отправить меня на Тихий океан. Воевать не с немцами, а с японцами. Доказывая тем самым, что я записался добровольцем не из-за того, что я еврей… Ерунда, ерунда. Куда меня пошлют, туда и пойду».

Открылась дверь, и появился толстый сержант с багровым от пристрастия к пиву лицом.

– Спокойно, парни, спокойно! – раздраженно крикнул он. – Прекратите плевать на пол, тут все-таки государственное учреждение. И не напирайте. Никого не оставим, в армии места хватит всем. По моей команде будете заходить по одному. Бутылки оставить за дверью. В армии Соединенных Штатов Америки с ними делать нечего.

Регистрация и медицинский осмотр заняли целый день. Армейский паром, носящий имя какого-то генерала, доставил Ноя на Губернаторский остров. От холода из носа потекло. Ной стоял на забитой людьми палубе, наблюдал за кораблями, бороздившими акваторию порта, и думал о том, какой же подвиг в свое время совершил генерал или кому сумел так угодить, что ему оказали столь сомнительную честь, назвав его именем паром. На острове бурлила жизнь. Всюду Ной видел солдат, с таким решительным видом сжимавших в руках винтовки, словно с минуты на минуту ожидалась высадка японского десанта.

Ной сказал Хоуп, что днем позвонит ей на работу, но ему не хотелось потерять место в медленно движущейся очереди к нервным и вспыльчивым докторам.

– Господи! – воскликнул стоявший перед Ноем мужчина, оглядев длинную шеренгу голых, костлявых, хилых претендентов на воинскую славу. – Неужели, кроме них, некому защитить страну? Ну что же, можно считать, мы проиграли войну.

Услышав эти слова, Ной самодовольно улыбнулся и расправил плечи, мысленно сравнивая себя с остальными. В очереди находились трое-четверо атлетически сложенных молодых мужчин, должно быть, игравших в футбол, да один огромный детина, на груди которого красовался вытатуированный клипер, несущийся под всеми парусами. Однако Ной с чувством глубокого удовлетворения отметил, что большинство добровольцев по сравнению с ним явно проигрывают. В последние месяцы он уделял своему телу куда больше внимания. Армия, думал Ной, ожидая, пока его грудную клетку просветят рентгеновскими лучами, поможет ему накачать мышцы. Хоуп будет довольна. Ной усмехнулся. Чтобы укрепить тело, он выбрал уж больно сложный и извилистый путь: дожидался, пока его страна вступит в войну с Японской империей.

Врачи уделили ему минимум времени. Зрение нормальное, грыжи, плоскостопия, геморроя, гонореи или сифилиса нет. Эпилепсией не страдает. Психиатру хватило полутора минут, чтобы решить, что у Ноя нет отклонений, которые могут помешать ему участвовать в современной войне. Подвижность суставов не вызвала бы замечаний даже у главного хирурга армии, зубов хватало для пережевывания армейской пищи. На коже не было ни шрамов, ни угрей, ни язв.

Ной с удовольствием натянул на себя одежду, подумав при этом, что завтра он уже будет ходить в военной форме, и встал в медленно ползущую очередь к желтому столику, за которым сидел издерганный, болезненного вида врач, проставлявший на медицинских картах штампы: «Годен к строевой», «Ограниченно годен» и «Негоден».

«Хорошо бы, – думал Ной, когда врач склонился над его картой, – меня послали в учебный лагерь под Нью-Йорком, тогда я мог бы видеться с Хоуп во время увольнений…»

Врач поднял один из штампов, потыкал им в подушечку с краской, а затем приложил к медицинской карте и отодвинул ее от себя. Ной взглянул на карту. Большими расплывчатыми лиловыми буквами на ней было изображено одно слово: «НЕГОДЕН». Ной зажмурился, тряхнул головой, но, когда он открыл глаза, надпись на карте не изменилась: «НЕГОДЕН».

– Но почему?!

Во взгляде врача читалось сочувствие.

– Тебя подвели легкие, сынок. На рентгеновском снимке видны рубцы на обоих легких. Когда ты болел туберкулезом?

– Я не болел туберкулезом.

Доктор пожал плечами:

– Очень сожалею, сынок. Следующий.

Ной медленным шагом вышел из здания. Уже стемнело. Резкий, пронизывающий декабрьский ветер гнал холодный воздух над старым фортом, казармами, плацем, с которого открывался вид на город. Нью-Йорк сверкал мириадами огней, отделенный от Ноя черной полосой воды. Новые группы призывников и добровольцев сходили с паромов, чтобы обойти многочисленных врачей, последний из которых ставил в медицинскую карту лиловый штамп. По телу Ноя пробежала дрожь. Он поднял воротник, сжимая в руке листок бумаги с результатами медицинского освидетельствования, который ветер едва не вырвал из его онемевших пальцев. Такой растерянности Ной не испытывал никогда, он сейчас напоминал школьника, оставленного на рождественские каникулы в общежитии, в то время как все его друзья разъехались по домам. Ной сунул руку под пальто, потом под рубашку. Добрался до кожи, нащупал пальцами ребра. Кожа от холодного ветра пошла мурашками. Ребра казались крепкими и вполне надежными. Ной осторожно кашлянул. Никаких болей, он чувствовал себя абсолютно здоровым.

Ной медленно поднялся на палубу парома, прошел мимо военного полицейского с винтовкой и в зимней шапке-ушанке. Обратно паром шел практически пустым. Все остальные, с горечью думал Ной, когда паром, названный именем давно умершего генерала, пересекал черную полоску воды, приближаясь к сверкающему огнями городу, плывут сейчас в другую сторону.

Ной сразу поехал к Хоуп, но не застал ее дома. Дядюшка, сидевший на кухне в нижнем белье и, как обычно, читавший Библию, недоброжелательно глянул на Ноя, которого невзлюбил с первого дня знакомства.

– А ты откуда? Я думал, тебя уже произвели в полковники.

– Вы не будете возражать, если я посижу здесь и подожду Хоуп?

– Посиди, почему не посидеть. – Дядя почесал под мышкой. Локоть его лежал на открытой странице. В тот вечер он читал Евангелие от Луки. – Только я не уверен, что Хоуп придет сегодня домой. Очень уж она стала легкомысленная, о чем я и написал ее родителям в Вермонт. Хоуп словно забыла, что на ночь следует приходить домой. – Он мерзопакостно усмехнулся. – А вот теперь, когда ее дружок подался в армию, она, должно быть, подыскивает ему замену. Или ты думаешь иначе?

На плите грелся кофейник, перед дядей стояла наполовину выпитая чашка. От запаха кофе желудок Ноя свело: он с утра ничего не ел. Но дядя не предложил ему кофе, а просить Ной не стал.

Он прошел в гостиную и уселся в обитое велюром кресло с дешевыми кружевными салфетками на ручках и спинке. День выдался очень уж долгим, лицо горело, исхлестанное холодным ветром, и Ной заснул, сидя в кресле. Он не слышал, как дядя громко шаркает ногами на кухне, стучит чашкой по блюдцу и гнусавым, скрипучим голосом читает вслух Библию.

Разбудил его лишь скрип открываемой двери-решетки, скрип, который он узнал бы среди тысячи звуков. Ной открыл глаза и поднялся с кресла в тот самый момент, когда Хоуп медленно и устало вошла в комнату. На мгновение она остановилась, увидев его, застывшего посреди гостиной, потом подбежала, бросилась ему на грудь. Ной обнял ее, прижал к себе.

– Ты здесь, – прошептала Хоуп.

Дядя с треском захлопнул дверь из гостиной в кухню, но ни один из них даже бровью не повел.

Ной потерся щекой о волосы Хоуп.

– Я все это время была в твоей квартире. Смотрела на твои вещи. Ты не позвонил ни разу за целый день. Что случилось?

– Меня не взяли в армию, – ответил Ной. – У меня рубцы на легких. Туберкулез.

– Боже мой! – ахнула Хоуп.

Глава 9

Майкла разбудил стрекот газонокосилки. Он открыл глаза в незнакомой постели, какое-то время вспоминал, как он сюда попал, что делал вчера. Спальню заполнял запах свежескошенной калифорнийской травы. «Должно быть, – говорил вчера его приятель-сценарист, наслаждаясь предзакатным солнцем у кромки плавательного бассейна в Палм-Спрингс, – человек двадцать пишут сейчас одно и то же. Дворецкий приносит в сад чай и спрашивает хозяина: «Вам с лимоном или молоком?» Тут подходит маленькая девятилетняя девочка и говорит: «Папа, настрой, пожалуйста, радио. Я не могу поймать сказку. Какой-то дядя все время говорит о Перл-Харборе. Папа, Перл-Харбор – это там, где живет бабушка?» Затем она наклоняет куклу и та пищит: “Мама”».

Глупо, подумал Майкл, но очень уж похоже на правду жизни. Судьбоносные события сообщают о себе расхожими штампами. Вот и известие о вселенской катастрофе не ворвалось, а застенчиво вошло в размеренную жизнь. К тому же это произошло в воскресенье, когда люди отдыхали после праздничного обеда, вернувшись из церкви, где усердно молили Господа о мире. Враг, казалось, получал дьявольское наслаждение, выбирая воскресенье для нанесения своих самых жестоких ударов. Аккурат после субботних пьянства и блуда и утреннего общения со Всевышним, предваренного стаканом минералки.

Сам Майкл под жарким солнцем играл в теннис с двумя солдатами с военной базы в Марч-Филд. Но довести партию до конца не удалось. Из здания клуба появилась женщина и сказала: «Вы бы зашли послушать радио. Помехи ужасные, но вроде бы я услышала, что на нас напали японцы». Солдаты переглянулись, положили ракетки и направились к клубу. Они тут же собрали свои вещи и уехали в Марч-Филд. Ни дать ни взять бал перед битвой у Ватерлоо. Галантные молодые офицеры вальсируют, целуют дам с обнаженными плечами и мчатся в развевающихся плащах во фландрскую ночь к своим пушкам на взмыленных лошадях, в топоте копыт и звоне сабель. Мчатся уже больше ста лет. На самом-то деле все наверняка было не так, но Байрон больно уж здорово написал об этом. И верим мы, естественно, ему. А как описал бы Байрон то утро в Гонолулу и следующее, в Беверли-Хиллз?

Майкл намеревался провести в Палм-Спрингс еще три дня, но после той незаконченной теннисной партии заплатил по счету и помчался в Лос-Анджелес. Ни развевающихся плащей, ни взмыленных коней, лишь взятый напрокат «форд», верх которого откидывался нажатием кнопки. И ждала его не битва, а арендованная квартира на первом этаже с видом на плавательный бассейн.

Газонокосилка стрекотала буквально у самого окна, выходившего на маленькую лужайку. Майкл повернулся и посмотрел на газонокосилку и на садовника, маленького японца лет пятидесяти, согнутого, тощенького, потратившего лучшие годы своей жизни на уход за травой и цветочными клумбами других людей. Он, как автомат, следовал за газонокосилкой, худенькие ручки крепко сжимали рукоятки.

Майкл усмехнулся. Хорошенькое дело, просыпаешься на следующее утро после того, как японские самолеты разбомбили американский флот… и видишь японца, наступающего на тебя с газонокосилкой наперевес. Потом Майкл пригляделся к садовнику повнимательнее, и улыбка сползла с его лица. Садовник мрачно смотрел прямо перед собой, страдание исказило его черты, словно ему только что сообщили, что он болен тяжелой и неизлечимой болезнью. Майкл вспомнил, как неделю назад японец выкашивал ту же лужайку с радостной улыбкой на устах, он что-то напевал себе под нос, обрезая олеандровый куст под окном.

Майкл поднялся и подошел к окну, застегивая пижаму. Стояло ясное, золотое утро, воздух был напоен свежестью южнокалифорнийской зимы. Ярко зеленел газон, желтые и красные георгины, высаженные вдоль каменного бордюра, напоминали яркие пуговицы на зеленом сукне. Садовник отдавал предпочтение строгим прямым линиям, наверное, следуя только ему известной восточной традиции, и треугольные клумбы очень походили на пирамиды из шаров на бильярдном столе.

– Доброе утро, – поздоровался Майкл. Он не знал имени садовника. Вообще не знал японских имен. Кроме одного – Сессуи Хайякава, кинозвезда давно минувших дней. Интересно, что поделывал в это утро старина Сессуи Хайякава?

Садовник остановил газонокосилку и посмотрел на Майкла, приветствие которого вырвало его из глубокой задумчивости.

– Да, сэр. – Голос японца был бесстрастным, пронзительным, без единого намека на теплые чувства. Но в маленьких черных глазах, затерявшихся среди мелких коричневых морщинок, читались, как показалось Майклу, растерянность и мольба. И Майклу захотелось сказать что-то сочувственное, ободряющее этому трудолюбивому стареющему эмигранту, который внезапно, в одну ночь, очутился в стане врагов и на которого теперь возложат вину за вероломное нападение, совершенное за три тысячи миль от садика, где он поддерживал идеальный порядок.

– Плохо дело, да?

Садовник тупо таращился на Майкла, словно не понимая, о чем ему толкуют.

– Я про войну.

Японец пожал плечами:

– Почему плохо? Все говорят: «Гнусная Япония, проклятая Япония». Но все же не так. Вот раньше: Англия хочет – она берет, Америка хочет – она берет. Теперь хочет Япония. – Ледяной взгляд садовника стал откровенно вызывающим. – И она берет.

Японец повернулся, развернул газонокосилку и вновь покатил ее перед собой. Срезанная трава зелеными брызгами полетела мимо его лодыжек. Майкл несколько секунд смотрел на его смиренно согнутую спину, удивительно мускулистые ноги в обрезанных по колено рваных джинсах и морщинистую, черную от загара шею над вылинявшей футболкой, а потом пожал плечами. Возможно, во время войны добропорядочный гражданин обязан сообщать о подобных высказываниях в компетентные органы, ведь стареющий садовник в плохонькой одежонке может на самом деле оказаться капитаном первого ранга Императорского флота Японии, который дожидается прибытия японской эскадры на рейд бухты Сан-Педро… Майкл заулыбался. Современному человеку никуда не деться от тлетворного влияния кино.

Он закрыл окно и пошел в ванную бриться. Стоя перед зеркалом, Майкл попытался составить план на будущее. В Калифорнию он приехал с Томасом Кахуном, чтобы подобрать актеров для пьесы, которую тот продюсировал, а заодно обсудить необходимые изменения в сценарии с драматургом Милтоном Слипером. Редактировать свою пьесу Слипер мог только вечерами, потому что весь день писал киносценарии для «Уорнер бразерс». «В двадцатом веке на творческие личности огромный спрос, – едко высказался по этому поводу Кахун. – Гете мог работать над пьесой целый день, Ибсен и Чехов тоже, а вот у Милтона Слипера свободны только вечера».

Вроде бы, думал Майкл, соскабливая с лица щетину вместе с мыльной пеной, если твоя страна вступает в войну, ты должен действовать быстро и решительно. Хватать винтовку, подниматься на борт военного корабля, забираться в бомбардировщик и лететь за пять тысяч миль, десантироваться на вражескую столицу…

Но без Майкла Кахун не смог бы поставить пьесу. К тому же Майкл не мог закрывать глаза на то, что ему необходимы деньги. Если он прямо сейчас уйдет в армию, его отец и мать могут умереть от голода, да еще алименты Лауре… На этот раз Кахун давал ему процент от прибыли. Конечно, это маленький процент, однако, если премьера пройдет успешно, пьеса будет идти на сцене год-другой, принося постоянный доход. Может, война продлится недолго, и тогда денег хватит до ее завершения. А если пьеса станет гвоздем сезона, как «Ирландская роза» Эби или «Табачная дорога»[27], пусть война затягивается до бесконечности. Ужасная, конечно, мысль: война, длящаяся столько же лет, сколько не сходит со сцены «Табачная дорога».

Жаль, конечно, что сейчас у него нет этих денег. Приятно, знаете ли, пойти в ближайший армейский призывной пункт сразу же после сообщения о начале войны и записаться добровольцем. Благородный такой, решительный поступок, о котором потом можно с гордостью вспоминать всю оставшуюся жизнь. Но на банковском счету у него всего шестьсот долларов, Департамент налогов и сборов трясет его насчет суммы подоходного налога за 1939 год, да и Лаура при оформлении развода проявила неожиданную жадность. И теперь до конца своих дней он должен выплачивать ей по восемьдесят долларов в неделю, если, конечно, она вновь не выйдет замуж. Лаура забрала и все деньги с его банковского счета в Нью-Йорке.

Майкл задался вопросом: а что будет с алиментами, когда он уйдет в армию? Возможно, военный полицейский ухватит его за плечо, когда он будет лежать в окопе где-то в далекой Азии, и скажет: «Пойдем со мной, солдат. Мы давно тебя разыскиваем». Он вспомнил историю о прошлой войне, которую ему рассказал приятель-англичанин. Приятель этот участвовал в битве на Сомме, и на третий день сражения, когда от всей роты уцелел он один и шансы на спасение казались минимальными, совершенно неожиданно пришло письмо с родины. Дрожащими руками, едва сдерживая слезы, англичанин вскрыл конверт. В нем лежало официальное письмо из учреждения, выполнявшего в Англии ту же роль, что и Департамент налогов и сборов в Америке. «Мы неоднократно ставили вас в известность относительно задолженности в тринадцать фунтов и семь шиллингов по налогам за 1914 год. Вынуждены сообщить, что это наше самое последнее предупреждение. Если в самое ближайшее время вы не погасите задолженность, мы будем вынуждены взыскать ее через суд». Англичанин, весь в грязи, с провалившимися от недосыпания глазами, оборванный, единственный уцелевший среди гор трупов, оглушенный грохотом орудий, написал прямо на сухих строчках официальной бумаги: «Придите и получите. Военное ведомство с радостью сообщит вам мой адрес». Он передал письмо писарю, чтобы тот отправил его по назначению, и вновь повернулся лицом к немцам, готовясь отражать очередную атаку.

Одеваясь, Майкл старался думать о другом. А то получалось как-то нехорошо: в такой знаменательный день сидишь, понимаешь, с больной после вчерашней пьянки головой в этой отделанной розовым шифоном арендованной комнате, похожей на спальню проститутки из какого-нибудь голливудского фильма, и тревожишься из-за денег, словно бухгалтер, взявший из кассы пятьдесят долларов и опасающийся, что не сможет положить их на место до прихода ревизоров. У тех, кто сейчас заряжает пушки в Гонолулу, возможно, куда более серьезные финансовые проблемы, но Майкл не сомневался, что в это утро их волнует совсем другое. И все же срываться с места и бежать на призывной пункт, мягко говоря, неразумно. Хотите верьте, хотите нет, но патриотический порыв, как и почти все другие романтические порывы, могут позволить себе прежде всего люди богатые.

Тем временем в гостиную вошел негр-уборщик, и до Майкла донеслось звяканье бутылки о стакан. Объявление войны нисколько не отразилось на привычках этого парня, усмехнулся Майкл. Он по-прежнему ворует джин. Майкл завязал галстук и вышел в гостиную. Негр уже чистил ковер. Он стоял посреди комнаты, уставившись в потолок, и небрежно водил щеткой из стороны в сторону. Гостиная благоухала джином, а негр покачивался как маятник.

– Доброе утро, Брюс, – дружелюбно поздоровался Майкл. – Как самочувствие?

– Доброе утро, мистер Уайтэкр, – ответил негр. – Самочувствие обычное. Как и в любой другой день.

– Тебя возьмут в армию? – спросил Майкл.

– Меня, мистер Уайтэкр? – Брюс перестал чистить ковер и покачал головой. – Только не старину Брюса. Если мне скажут: «Иди на военную службу, брат», – старина Брюс не пойдет. Я слишком старый, у меня и триппер, и ревматизм. Но меня не заставили бы пойти на войну, даже будь я молод, как жеребенок, и силен, как лев. На следующую войну я бы, возможно, и пошел, но не на эту. Нет, сэр!

Майкл попятился, поскольку Брюс с такой страстью произносил эти слова, что беднягу качнуло и он едва не упал на Майкла, обдав его запахом джина. Обычно Майкл смущался, общаясь с неграми, словно чувствовал за собой какую-то вину, и никак не мог найти правильный тон.

– Нет, сэр, – продолжал Брюс, все так же покачиваясь, – только не на эту войну. Даже если мне дадут серебряное ружье и шпоры из чистого золота. Это война нечестивых, как и предсказано книгами пророков, и я не подниму руку, чтобы причинить боль ближним своим.

– Но они же убивают американцев, Брюс. – Майкл старался пробиться сквозь окутавший голову негра алкогольный туман, полагая, что в такой день каждый просто обязан выразить свое отношение к случившемуся.

– Может, и убивают. Сам я этого не видел. Утверждать не берусь. Знаю только то, что белые пишут в своих газетах. Может, японцы и убивают американцев. Но скорее всего их спровоцировали. Может, они пытались зайти в отель, а белые люди сказали, что желтым вход запрещен, вот желтые и разозлились, отошли в сторонку, хорошенько подумали, а потом решили: «Белые люди не пускают нас в отель, поэтому давайте заберем отель». Нет, мистер Уайтэкр… – Брюс дважды прошелся щеткой по ковру, потом вновь оперся о нее. – Это война не моя. А вот следующая будет той, которую я жду.

– И когда же она начнется?

– В 1956 году, – без запинки ответил Брюс. – Армагеддон. Война рас. Негры против белых. – Он набожно возвел взгляд к потолку. – В первый же день этой войны я приду на призывной пункт и скажу чернокожему генералу: «Генерал, найдите применение моей сильной правой руке».

Это же Калифорния, в растерянности подумал Майкл, только здесь могут встретиться такие личности.

Он вышел из комнаты, оставив Брюса одного, и тот в глубокой задумчивости застыл, опираясь на щетку для чистки ковров.

На другой стороне улицы, на пустыре, чуть возвышавшемся над соседними участками, стояли два армейских грузовика и зенитка. Солдаты в касках рыли окопы. Зенитка нацелилась в небо длинным, еще зачехленным стволом, но солдаты махали лопатами с такой скоростью, словно их позицию уже обстреливал противник. Ситуация выглядела столь нелепо, что Майкл чуть не рассмеялся. Тоже, видать, местный феномен. Как-то не верилось, что в любом другом штате армия могла разыгрывать такие мелодраматические сценки. Почему-то и солдаты, и пушки представлялись Майклу, как, впрочем, и большинству американцев, фигурками в некой скучной игре для взрослых, а отнюдь не чем-то реальным. Вот и эта зенитка целилась в небо между веревкой, на которой сушились бюстгальтеры, шелковые чулки и женские трусики, и задним крыльцом дома, на котором стояла бутылка молока.

Майкл зашагал к Уилширскому бульвару, к аптечному магазину, в котором он обычно завтракал. На углу высилось здание банка, и сейчас у двери стояла очередь. Люди ждали открытия банка.

Молодой полицейский старался поддерживать какое-то подобие порядка, чтобы не допустить толчеи.

– Дамы и господа! – раз за разом выкрикивал он. – Дамы и господа! Не толпитесь у двери. Не нарушайте очередь. Не волнуйтесь. Вы все получите свои деньги.

– Что здесь происходит? – с любопытством спросил Майкл, подходя к полицейскому.

Тот мрачно взглянул на него.

– В конец очереди, пожалуйста, – указал он.

– Мне в банк не надо, – ответил Майкл. – Счета у меня нет. Ни в этом банке и ни в каком другом.

Полицейский сразу сменил гнев на милость и широко улыбнулся Майклу, словно признание тем собственной бедности уравняло его со служителем закона.

– Люди хотят забрать свои деньги, – полицейский обвел рукой очередь, – до того, как бомбы начнут падать на сейфы.

Майкл вытаращился на очередь, которая ответила ему враждебными взглядами. Стоящие в очереди явно подозревали, что каждый человек, заговаривающий с полицейским, преследует лишь одну цель: лишить их денег, за которыми они пришли в столь ранний час. Майкл отметил, что все эти люди хорошо одеты, среди них много женщин.

– Они собираются на восток, – громко, пренебрежительно заговорил полицейский. – Умчатся на восток, как только получат свои денежки. Я их понимаю. – Он еще повысил голос, чтобы его слышала вся очередь. – Десять японских дивизий высадились в Санта-Барбаре. Уже завтра японский генеральный штаб намерен разместиться в здании Банка Америки.

– Я подам на вас жалобу, – не выдержала сурового вида женщина средних лет, в розовом платье и синей соломенной шляпке с широкими полями. – Вот увидите, обязательно подам.

– Моя фамилия Маккарти, мэм, – ответил ей полицейский.

Майкл улыбался, шагая навстречу завтраку, но не мог не отметить, что витрины некоторых магазинов уже заклеены крест-накрест полосками пластыря, дабы от взрывной волны стекло не разбилось и не попортило выставленные в витрине серебряные чайные сервизы и вечерние платья. Богатые, рассуждал Майкл, более чувствительны к катастрофам, чем остальные люди. Им есть что терять, а потому они быстрее впадают в панику. Бедняку и в голову не придет покинуть Западное побережье только потому, что где-то на Тихом океане началась война. И причина не в патриотизме и не в готовности встретить врага лицом к лицу. У бедняка просто нет денег на переезд. К тому же богатые привыкли платить другим людям за то, чтобы те делали за них грязную работу, а уж по части грязи и затрат нервной и физической энергии войне просто нет равных. Майкл подумал о садовнике, который прожил в этой стране сорок лет, о пьяном от джина и пророчеств Брюсе, деда которого освободили из рабства в 1863 году в Южной Каролине, вспомнил стоявших в очереди у банка женщин с жадным и враждебным выражением лица, себя, сидящего на краю розовой кровати и тревожащегося из-за налогов и алиментов. Неужели это те люди, которых вдохновляли на великие дела труды Джефферсона и Франклина, неужели такими стали потомки тех фермеров, охотников, мастеровых, которые на пустом месте создали великую страну, потому что жаждали свободы и справедливости, неужели это новый мир гигантов, воспетый Уитменом?

Майкл зашел в аптечный магазин и заказал апельсиновый сок, гренки и кофе.

С Кахуном Майкл встретился в час дня в знаменитом ресторане в Беверли-Хиллз. В интерьере большого темного зала преобладали плавные переходы, столь любимые голливудскими художниками-постановщиками. Зал этот, подумал Майкл, оглядывая толпу штатских, среди которых одиноко маячил одетый в парадную форму высокий сержант-пехотинец, похож на ванную комнату, обставленную продавщицей «Вулворта»[28] для какой-нибудь балканской королевы. Сравнение ему понравилось, и он уже более благодушно продолжал взирать на загорелых толстяков в твидовых пиджаках и ухоженных, накрашенных красавиц в умопомрачительных шляпках, устремляющих взгляд на каждого, входящего в зал. В ресторане царила атмосфера праздничного веселья и безудержной щедрости. Люди хлопали друг друга по плечам, говорили громче, чем обычно, угощали выпивкой. То же самое Майкл не раз наблюдал в знаменитых барах Нью-Йорка во второй половине последнего дня уходящего года, когда все жили предвкушением грядущей волшебной ночи, несущей с собой исполнение многих желаний и надежд.

О войне уже ходили слухи и анекдоты. Известнейший режиссер слонялся по залу с каменным лицом и нашептывал своим знакомым, что, мол, не стоит об этом распространяться, но на Тихом океане у Америки не осталось ни одного корабля, а неприятельский флот замечен в трехстах милях от побережья Орегона. Один сценарист слышал, как в парикмахерской на студии «Метро-Голдвин-Майер» кто-то из продюсеров заявил сквозь мыльную пену: «Эти желтолицые засранцы так меня достали, что я готов бросить свою работу и… и… – продюсер замялся, не находя нужных слов, чтобы выразить и праведный гнев, и чувство гражданского долга, но наконец нашел: —…поехать в Вашингтон». История сценариста пользовалась колоссальным успехом. Он переходил от столика столику, и всякий раз его провожал взрыв смеха. Но он уже спешил на поиски новых слушателей.

По молчаливости и рассеянности Кахуна Майкл понял, что у того опять разыгралась язва. Однако продюсер настоял на том, чтобы они заказали два «Старомодных»[29], прежде чем сесть за столик. Раньше Майкл ни разу не видел Кахуна со стаканом в руке.

Они сели в одной из кабинок, дожидаясь появления Милтона Слипера, автора пьесы, которую хотел продюсировать Кахун, и Кирби Хойта, киноактера, которого Кахун хотел уговорить сыграть главную роль.

– Что меня больше всего раздражает в Голливуде, – проворчал Кахун, – так это всеобщая привычка заниматься делами за ланчем. Парикмахера и то не наймешь, если не накормишь и не напоишь его до отвала.

Фарни царственной походкой обходил кабинки, пожимая руки и целуя щечки. Он был агентом ста пятидесяти самых высокооплачиваемых киноактеров, сценаристов, режиссеров. Ресторан служил Фарни тронным залом, ланч использовался для аудиенций. Фарни хорошо знал Майкла и вновь и вновь пытался убедить его перебраться в Голливуд и заняться режиссурой, обещая славу и деньги, которые ждут его на этом поприще.

– Привет. – Пожимая руки, Фарни улыбался своей характерной добродушно-нагловатой улыбкой, которая, по его мнению, убеждала работодателей более щедро оплачивать услуги его клиентов. – Как вам это нравится? – Вопрос был задан с таким видом, будто война – это представление, которое Фарни срежиссировал лично и теперь очень этим гордится.

– Это самая лучшая маленькая война, в которой мне довелось участвовать, – подыграл ему Майкл.

– А сколько тебе лет? – Фарни пристально посмотрел на Майкла.

– Тридцать три.

– Могу устроить тебя во флот. Офицерское звание гарантирую. В управление связей с общественностью. Или на радио. Хочешь?

– Господи, – пробурчал Кахун, – неужели и флот пользуется услугами агентов?

– Мой друг – капитан первого ранга. – Фарни нисколько не обиделся на реплику Кахуна. – Так что? – Он опять посмотрел на Майкла.

– Сейчас – нет. В ближайшие два-три месяца я воевать не готов.

– Через три месяца… – Фарни улыбнулся двум красоткам в соседней кабинке, – …через три месяца ты будешь подстригать траву в садах Йокогамы.

– Дело в том, – Майкл попытался изгнать из своего голоса героику, – что я хочу пойти в армию рядовым.

– Святый Боже, это еще зачем?

– Долгая история. – Майкл смутился. – Расскажу в другой раз.

– А ты знаешь, что собой представляет рядовой в нашей армии? Гамбургер! Мелко нарубленное мясо плюс, при удачном раскладе, малая толика жира. Победной тебе войны. – Фарни помахал Майклу рукой и проследовал дальше.

Кахун мрачно смотрел на двух комиков, которые шли вдоль бара, громко смеялись и пожимали руки всем подряд.

– Ну и ну! Я бы дал японскому главнокомандующему пятьсот долларов и два билета в первый ряд на премьеры всех моих спектаклей, если бы он завтра же разбомбил этот город. Майкл, – продолжал он, не решаясь посмотреть на Майкла, – пусть я покажусь тебе эгоистом, но я должен это сказать.

– Выкладывай.

– Не уходи в армию, пока мы не поставим эту пьесу. Я слишком устал, чтобы вытянуть ее в одиночку. А ты со мной с самого начала. Слипер, конечно, отвратительный тип, но он написал хорошую пьесу, и ее надо поставить…

– Не волнуйся, – мягко ответил Майкл, подумав, что хватается за слова Кахуна, как за спасительную соломинку. Вот он, благородный предлог для того, чтобы не надевать на себя военную форму еще целый сезон. – Я тебе помогу.

– Пару месяцев без тебя обойдутся, – добавил Кахун. – Войну мы все равно выиграем.

Он замолчал. Лавируя между столиками, к ним направлялся Слипер, красивый мужчина крепкого сложения, державшийся очень самоуверенно. Пару лет назад Слипер написал две нашумевшие пьесы о рабочем классе. Одет он был, как и положено молодому, но уже достаточно известному писателю: темно-синяя рабочая блуза и съехавший набок узел галстука. За столик Слипер сел, никому не пожав руки.

– Господи, – проворчал он, – ну почему мы должны обсуждать наши дела, задыхаясь от запаха духов?

– Место встречи определила твоя секретарша, – напомнил Кахун.

– У моей секретарши сейчас только два желания. Она хочет трахнуться с венгерским продюсером, который работает на студии «Юниверсал», и сделать из меня джентльмена. Она из тех женщин, которым никогда не нравятся ваши рубашки. Причем она не упускает случая сказать мне об этом. Думаю, такие дамы вам знакомы.

– Мне тоже не нравятся твои рубашки, – заметил Кахун. – Ты зарабатываешь две тысячи долларов в неделю, так что можешь покупать себе более приличную одежду.

– Двойной скотч, – бросил Слипер подошедшему официанту. – Так что, Дядюшка Сэм решил-таки выступить в защиту человечества?

– Ты переписал второй акт? – не обращая внимания на его слова, спросил Кахун.

– Ради Бога, Кахун! Да разве можно работать в такое время?

– Я как раз об этом и спрашиваю.

– Кровь! – прогремел Слипер. Майкл решил, что говорит он, как персонаж в одной из его пьес. – Кровь на пальмах, кровь на радиопередатчиках, кровь на палубах, а он интересуется вторым актом! Проснись, Кахун. Произошло событие космического масштаба. Содрогается земля. Человечество ворочается в тяжком сне, корчится от мук, обливается кровью.

– Прибереги этот пафос для сцены в суде.

– Хватит! – Глаза Слипера гневно сверкнули под кустистыми бровями. – Давай обойдемся без этих дешевых бродвейских шуточек. Их время ушло, Кахун. Первая упавшая вчера бомба угодила аккурат в последнюю остроту. Где этот актеришко? – Он нетерпеливо огляделся и забарабанил пальцами по столу.

– Хойт предупредил, что немного задержится, – ответил Майкл. – Он сейчас придет.

– Мне надо возвращаться на студию, – все еще хмурился Слипер. – Фредди попросил зайти к нему во второй половине дня. Студия намеревается снять фильм о Гонолулу, который разбудит Америку.

– А что намереваешься делать ты? – спросил Кахун. – Ты намереваешься найти время для того, чтобы довести пьесу до ума?

– Разумеется. Я же обещал тебе, что все сделаю.

– Обещал, – кивнул Кахун. – Но это было до того, как началась война. Я и подумал, может, ты собираешься пойти в…

Слипер фыркнул:

– Ради чего? Охранять виадук в Канзас-Сити? – Он приложился к стакану с виски, который поставил перед ним официант. – Человеку творческому в армии делать нечего. Его задача – творить, не давая угаснуть огню культуры, объяснять, почему ведется эта война, поднимать дух людей, схлестнувшихся со смертью. А все остальное – досужие разговоры. В России, например, творческих работников в армию не берут. Им говорят: «Пишите книги, ставьте спектакли, рисуйте, сочиняйте музыку». Если руководители страны в здравом уме, они не пошлют в окопы национальное достояние. Вы можете представить себе, чтобы французы отправили «Мону Лизу» или «Автопортрет» Сезанна на линию Мажино? Вы бы посчитали их сумасшедшими, не так ли?

– Да, – ответил Майкл, потому что Слипер сверлил его взглядом.

– Тогда какого черта, – драматург уже орал, – они должны отправлять на передовую нового Сезанна, современного Леонардо да Винчи? Господи, даже немцы оставляют в тылу своих художников, артистов, писателей! До чего же мне надоели все эти разговоры! – Он допил виски и яростно огляделся. – Терпеть не могу опаздывающих актеришек. Я заказываю ланч.

– Фарни, – Кахун чуть улыбнулся, – может устроить тебя офицером во флот.

– Да пошел он… Провокатор, торговец плотью. Яичницу с ветчиной, – последнее уже адресовалось официанту. – Спаржу под голландским соусом. И двойное виски.

Хойт появился в ресторане в тот момент, когда Слипер делал заказ, и быстрым шагом направился к их кабинке, по пути пожав только пять рук.

– Прошу прощения, старичок. – Усаживаясь на обитую зеленой кожей скамью, он чуть задел Майкла. – Извините, что опоздал.

– Какого черта? – недовольно проворчал Слипер. – Неужели ты никуда не можешь прийти вовремя? Или твоим зрителям это нравится?

– На студии страшная суета, старичок. Не мог вырваться. – Хойт говорил с английским акцентом, нисколько не изменившимся за семь лет пребывания в Штатах. В 1939 году, когда началась война, он получил американское гражданство, но в остальном остался все тем же талантливым симпатягой из трущоб Бристоля, который, поболтавшись какое-то время на лондонской Пэлл-Мэлл, в 1934 году сошел с корабля на американскую землю. Чувствовалось, что Хойт нервничает, думает о чем-то своем. Ланч он заказал очень легкий. Пить не стал вовсе, поскольку рабочий день для него еще не закончился. Хойт играл командира английской эскадрильи, и ему предстояла съемка сложного эпизода в горящем над Ла-Маншем самолете, с пиротехническими эффектами и крупными планами.

За ланчем предстояло решить очень важный вопрос. Хойт пообещал Кахуну, что за уик-энд перечитает пьесу и даст окончательный ответ насчет своего участия в постановке. Актером он был хорошим и идеально подходил к предложенной ему роли, поэтому его отказ ставил перед продюсером очень серьезные проблемы. Над столиком повисло нервное напряжение. Слипер пил виски, Кахун водил вилкой по тарелке.

В другом конце зала Майкл заметил Лауру, сидевшую в компании двух женщин, и холодно ей кивнул. После развода он видел ее впервые. Майкл подумал, что еженедельных восьмидесяти долларов, которые Лаура получает от него, надолго не хватит, если она сама платит за ланч в таком ресторане. Он рассердился сначала на нее за то, что она сорит деньгами, потом на себя: ему-то, собственно, что до этого? Майкл смотрел на Лауру, такую очаровательную, такую миленькую, и ему едва верилось, что когда-то он страшно на нее злился. Впрочем, не верилось и в то, что он когда-то любил ее. Еще одно мимолетное видение, подумал он, вызывающее воспоминания, от которых на сердце ложится тоска.

– Я перечитал пьесу, Кахун, – чуть суетливо заговорил Хойт. – Должен признать, что мое мнение не изменилось. Отличная пьеса.

– Это хорошо. – Губы Кахуна начали растягиваться в широкую улыбку.

– Но… – у Хойта перехватило дыхание, – я, к сожалению, сыграть в ней не смогу.

От улыбки Кахуна не осталось и следа.

– Господи, – выдохнул Слипер.

– Почему? – спросил Кахун.

– Видишь ли… – В голосе Хойта слышались извиняющиеся нотки. – Война, старичок. Отсюда и перемена планов. Если я соглашусь на эту роль и перееду в Нью-Йорк, боюсь, эта чертова призывная комиссия сцапает меня. А здесь… – Он положил в рот листок салата, прожевал его, а потом продолжил: – Здесь все обстоит иначе. Студия обещает добиться для меня отсрочки от призыва. По сведениям из Вашингтона, киноиндустрия будет приравнена к военным заводам, потому что тоже защищает национальные интересы. И ведущие актеры получат бронь… А вот насчет театра я такого сказать не могу. И не хочу рисковать. Надеюсь, вы понимаете деликатность моего положения…

– Безусловно, – усмехнулся Кахун. – Безусловно.

– Господи! – Слипер поднялся. – Я пошел на студию. Защищать национальные интересы.

И он тяжелым шагом, чуть покачиваясь, двинулся к выходу.

Хойт нервно глянул ему вслед.

– Этот Слипер никогда мне не нравился. Не джентльмен, – заметил он и вновь принялся за салат.

У столика возник Ролли Вон, раскрасневшийся, сияющий, с бокалом коньяка в руке. Тоже англичанин, но постарше Хойта. Они снимались в одном фильме, только Вон играл командира авиационного полка. В этот день съемки для него закончились, а потому он мог пить в свое удовольствие.

– Величайший день в истории Англии! – Вон ослепительно улыбнулся Хойту. – Все поражения в прошлом. Впереди только победы. За Франклина Делано Рузвельта! – Он поднял бокал, остальные ответили тем же. Майкл с опаской подумал, что сейчас Вон, раз уж он служит в английских ВВС, хоть и на студии «Парамаунт», возьмет и швырнет бокал в камин. – За Америку! – Бокал Ролли вновь взлетел вверх.

«А ведь он пьет за японский флот, втянувший нас в эту войну, – внезапно подумал Майкл. – Конечно, нельзя винить англичанина за то, что…»

– Мы будем сражаться на побережье, – вещал Ролли, – мы будем сражаться в горах. – Он сел. – Мы будем сражаться на улицах городов… Больше никаких отступлений, как на Крите или в Норвегии… С этим покончено, теперь нападать будем мы!

– Я бы воздержался от подобных разговоров, старичок, – заметил Хойт. – Не так давно я беседовал с одним человеком из адмиралтейства. Вы бы удивились, узнав, какой он занимает высокий пост. Этот человек мне все объяснил насчет Крита.

– И что он тебе объяснил насчет Крита? – Ролли вперился взглядом в Хойта, глаза его воинственно блеснули.

– Все наши действия подчинены общему стратегическому плану, старичок. Нанести противнику ощутимый урон и выйти из-под огня. Самая мудрая стратегия на свете. Пусть они забирают Крит. Да кому нужен этот Крит?

Ролли поднялся, расправил плечи.

– Я не собираюсь сидеть за этим столом, – прохрипел он с перекошенным от злобы лицом, – и слушать, как дезертир-англичанин оскорбляет британскую армию.

– Да перестань, Ролли, – попытался успокоить его Кахун. – Сядь.

– А что я такого сказал? – занервничал Хойт.

– Английская кровь льется рекой. – Ролли бабахнул кулаком по столу. – Англичане умирают тысячами в отчаянной борьбе за каждый клочок принадлежащей союзникам земли… а он говорит, что так все и планировалось! «Пусть они забирают Крит»! Я давно приглядывался к тебе, Хойт, и, видит Бог, старался относиться без предубеждения, но, боюсь, мне придется поверить в то, что о тебе говорят.

– Да перестань, старичок. – Хойт густо покраснел, его голос стал пронзительным, он даже срывался на высоких нотах. – Это какое-то жуткое недоразумение.

– Если бы ты остался в Англии, я бы разговаривал с тобой иначе. Да тебя отдали бы под суд после первых десяти слов. За распространение панических слухов. В военное время это, знаешь ли, уголовное преступление.

– Да ладно. – Хойт вяло махнул рукой. – Ролли, старичок, ну чего ты так…

– Я бы хотел знать, кто тебе платит. – Ролли угрожающе навис над Хойтом. – Очень бы хотел это знать. Не надейся, что этот разговор останется между нами. Все англичане в этом городе узнают о том, что ты тут нес. Пусть они забирают Крит, а? – Он шарахнул бокалом об стол и зашагал к бару.

Хойт вытер мокрое от пота лицо носовым платком и осторожно огляделся, чтобы определить, много ли людей слышали последнюю тираду Ролли.

– Господи, вы и представить себе не можете, как трудно в наши дни быть англичанином. Стоит тебе открыть рот, как обязательно нарвешься или на безумца, или на невротика… – Хойт встал. – Надеюсь, вы меня извините, но мне действительно пора на студию.

– Конечно, – кивнул Кахун.

– Мне очень жаль, что я не смогу сыграть в вашем спектакле, но сами видите, как все обернулось.

– Видим, видим, – заверил его Кахун.

– До свидания, – попрощался Хойт.

– До свидания, – с каменным лицом ответил Кахун.

Они с Майклом наблюдали, как элегантный, получающий семь с половиной тысяч долларов в неделю киноактер мышкой проскользнул мимо бара, мимо защитника Крита, чтобы отправиться на студию «Парамаунт» и там, на фоне бутафорских облаков, гореть в самолете в десяти милях от голливудско-дуврского побережья.

Кахун вздохнул:

– Если бы у меня не было язвы до приезда сюда, я бы заработал ее здесь. – Он попросил официанта принести счет.

Боковым зрением Майкл увидел, что к их столику идет Лаура. Он тут же с большим интересом принялся разглядывать свою пустую тарелку, но Лаура остановилась прямо перед ним.

– Пригласи меня за столик.

Майкл окинул ее холодным взглядом, но Кахун улыбнулся и взял инициативу на себя.

– Привет, Лаура, не желаете составить нам компанию?

Она села лицом к Майклу.

– Я все равно ухожу, – добавил Кахун и, прежде чем Майкл успел запротестовать, подписал чек и поднялся. – До вечера, Майк, – бросил он и медленным шагом направился к двери.

Майкл провожал его взглядом, пока Кахун не вышел из ресторана.

– С чего такая суровость? – нарушила затянувшуюся паузу Лаура. – Да, мы развелись, но мы вполне можем остаться друзьями.

Майкл обратил внимание на сержанта, который пил у стойки. Тот не спускал глаз с Лауры, пока она шла по ресторану, а теперь просто пожирал ее голодным взором.

– Не вижу смысла в том, чтобы сохранять дружеские отношения после развода, – высказал свою точку зрения Майкл. – Если уж мы решили развестись, значит, надо рвать все, что нас раньше связывало.

Веки Лауры дрогнули. О Боже, подумал Майкл, она по-прежнему то и дело проливает слезы.

– Я просто подошла, чтобы предупредить тебя. – Голос Лауры тоже дрожал.

– Предупредить о чем? – удивился Майкл.

– Не принимай поспешных решений. Я насчет войны.

– Я и не собираюсь.

– Думаю, ты мог бы предложить мне выпить, – чуть улыбнулась Лаура.

– Официант! – Майкл взмахнул рукой. – Два виски с содовой.

– Я слышала, ты сейчас живешь в Лос-Анджелесе.

– Неужели? – Майкл по-прежнему смотрел на сержанта, который не сводил глаз с Лауры с того самого момента, как она села за столик.

– Я надеялась, что ты мне позвонишь.

Ох уж эти женщины, думал Майкл. Если говорить об их чувствах, то их можно сравнить с воздушным гимнастом, разминувшимся с трапецией. Упал на страховочную сеть, подпрыгнул, схватился за летящую навстречу трапецию и как ни в чем не бывало продолжил номер.

– Я был занят. Дел невпроворот. А как ты?

– Нормально. Сейчас у меня кинопробы на студии «Фокс».

– Удачи тебе.

– Спасибо.

Сержант развернулся к ним лицом, чтобы, не выворачивая шею, смотреть на Лауру. В простеньком черном платье и миниатюрной шляпке, сдвинутой на затылок, она выглядела очаровательно, так что Майкл прекрасно понимал этого сержанта. А военная форма только подчеркивала боль одиночества и плотское желание, ясно читавшиеся на его лице. «Сейчас он здесь, – думал Майкл, – но война сорвала его с якоря и, возможно, уже завтра забросит на тропический остров, о котором никто никогда не слышал, где этот сержант будет гнить месяц за месяцем, год за годом в бездушных объятиях армии. Знакомых девушек в Лос-Анджелесе у этого парня явно нет, а тут он видит перед собой штатского, по возрасту ненамного старше его, который сидит в модном ресторане с такой красоткой… Возможно, сержант смотрит сейчас на Лауру, а представляет себе, как я буду шастать из бара в бар, встречаться с разными женщинами, угощать их, потом укладывать в постель, на белые накрахмаленные простыни, в то время как ему придется потеть, плакать и умирать вдалеке от родины…»

На мгновение Майкла охватило безумное желание встать, подойти к сержанту и сказать: «Слушай, я знаю, о чем ты думаешь. Ты ошибаешься. Я не собираюсь спать с этой женщиной ни сегодня, ни завтра, никогда. Если б я мог, то послал бы ее сегодня вечером к тебе, клянусь». Но Майкл, конечно, не встал, не подошел, не сказал. Он остался сидеть на месте, испытывая чувство вины, словно получил награду, которая предназначалась кому-то еще. Глядя на свою очаровательную бывшую жену, Майкл понимал, что у него появился еще один повод для мрачных мыслей. Всякий раз, заходя в ресторан с девушкой и видя одинокого военного, он будет теперь испытывать чувство вины, а прикасаясь к девушке с нежностью или со страстью, будет осознавать, что эти ласки куплены кровью других людей.

– Майкл, – Лаура с легкой улыбкой смотрела на него поверх стакана, – а что ты делаешь сегодня вечером? Поздним вечером?

Майкл отвел взгляд от сержанта.

– Работаю. Ты допила? Мне пора идти.

Глава 10

Наверное, еще можно было бы кое-как терпеть, если б не ветер. Кристиан тяжело заворочался под одеялом. Песок, везде песок: во рту, на потрескавшихся губах. Ветер поднимал песок с невысоких каменистых кряжей и злобно швырял в глаза, забивал горло, легкие.

Кристиан медленно сел, кутаясь в одеяло. Только-только начало светать, и безжалостный холод ночи еще не выпустил пустыню из своих цепких объятий. От холода застучали зубы, и Кристиан пару раз поднял и опустил плечи, чтобы хоть немного согреться.

Некоторые из солдат спали. Кристиан посмотрел на них с изумлением и ненавистью. Гарденбург и еще пять человек затаились у самого гребня холма. Гарденбург разглядывал в бинокль транспортный конвой англичан, и его голова чуть-чуть виднелась над гребнем. Даже складки толстой шинели не могли скрыть энергии, от которой аж вибрировало тело лейтенанта. Боже, подумал Кристиан, да спит ли он хоть когда-нибудь? А что, если его убьют в ближайшие десять минут? Вот радости было бы! Мысль эта доставила Кристиану безмерное удовольствие, но развивать ее он не стал. Что толку? В это утро могли убить их всех, но только не Гарденбурга. Одного взгляда на лейтенанта было достаточно, чтобы понять, что уж он-то закончит войну живым и невредимым.

Гиммлер, лежавший рядом с Гарденбургом, осторожно, стараясь не поднимать пыли, сполз вниз. Он тряс за плечо спящих, а разбудив, что-то шептал каждому на ухо. Вокруг Дистля зашевелились люди. Они двигались медленно и осторожно, словно находились в темной комнате, тесно заставленной хрупкими стеклянными статуэтками или вазами.

До Кристиана Гиммлер добрался уже на четвереньках и, вытянув перед собой ноги, сел.

– Лейтенант тебя ждет, – прошептал Гиммлер, хотя от англичан их отделяло метров триста.

– Хорошо. – Кристиан не шевельнулся.

– Его стараниями нас всех убьют, – выдохнул Гиммлер. Он заметно похудел, кожа небритого лица воспалилась, в глазах застыло отчаяние. Гиммлер не шутил и не паясничал с того самого момента, как три месяца назад, под Бардией, над ними разорвался первый снаряд. Иногда даже казалось, что по прибытии в Африку кто-то другой, отощавший и потерявший всякую надежду на спасение, завладел телом сержанта Гиммлера, а веселый дух прежнего хозяина остался в каком-нибудь тихом, забытом Богом уголке Европы, дабы востребовать сержантское тело после того, как оно вернется из дальних странствий. – Он просто лежит, – шептал Гиммлер, – наблюдает за томми[30] и поет.

– Поет? – Кристиан тряхнул головой, чтобы окончательно проснуться.

– Бубнит что-то себе под нос. Улыбается. Ночь напролет не смыкал глаз. С того самого момента, как конвой остановился на ночлег, лейтенант не тронулся с места. Смотрит на них в бинокль и улыбается. – Гиммлер бросил короткий злой взгляд на Гарденбурга. – Ночью нападать не стал. О нет. Это слишком легко. Он побоялся, что мы кого-нибудь упустим. Готов пролежать на пузе десять часов, пока не рассветет, чтобы мы уложили всех до единого. Чтобы не портить отчетность. – Гиммлер сплюнул в песок, который ветер ни на секунду не оставлял в покое, перегоняя его то снизу вверх, то сверху вниз. – Мы все найдем тут свою смерть, попомни мои слова.

– Сколько там томми? – Кристиан наконец-то сбросил одеяло и, дрожа от холода, поднял с земли аккуратно завернутый в брезент автомат.

– Восемьдесят, – прошептал Гиммлер и затравленно огляделся. – А нас тринадцать. Тринадцать! Только этот сукин сын мог взять в рейд тринадцать человек. Не двенадцать и не четырнадцать, а именно…

– Томми еще спят? – прервал его Кристиан.

– Проснулись, – ответил Гиммлер. – Кругом часовые. Просто чудо, что они до сих пор не обнаружили нас.

– Так чего он ждет? – Кристиан посмотрел на лейтенанта, который застыл у самого гребня, словно изготовившийся к прыжку зверь.

– А ты его спроси, – фыркнул Гиммлер. – Может, ждет, когда подъедет Роммель. Приятно, знаешь ли, провести операцию на глазах командования. Глядишь, после завтрака и медаль дадут.

Лейтенант чуть отполз от гребня и нетерпеливо помахал рукой Кристиану. Тот медленно, не поднимая пыли, пополз вверх по склону, Гиммлер двигался за ним.

– Сам навел миномет, – ворчал он. – Мне не доверил. Я для него недостаточно учен. Всю ночь ползал по гребню и выставлял угол возвышения. Клянусь Богом, если бы его проверили психиатры, через пару минут на него уже натянули бы смирительную рубашку.

– Скорее, скорее, – хрипло прошептал лейтенант. Приблизившись к нему, Кристиан увидел, что глаза Гарденбурга лучатся счастьем. Лейтенанту не мешало бы побриться, пилотка его была в песке, но выглядел он таким свежим и отдохнувшим, словно проспал добрых десять часов. – Через минуту все должны занять исходные позиции, – приказал Гарденбург. – И чтоб не шевелились до моего сигнала. Первым открывает огонь миномет. По взмаху моей руки.

Кристиан, стоя на четвереньках, кивнул.

– Потом на гребень выдвигаются оба пулемета. Их поддерживают стрелки. Непрерывный огонь ведется до моей команды прекратить стрельбу. Это ясно?

– Так точно, господин лейтенант, – прошептал Кристиан.

– Если я захочу внести коррективы в наводку миномета, то сделаю это сам. Минометному расчету не спускать с меня глаз. Понятно?

– Да, господин лейтенант. Когда начнем, господин лейтенант?

– Когда я сочту нужным, – ответил Гарденбург. – Обойдите людей, убедитесь, что приказ всем понятен, и возвращайтесь сюда.

– Будет исполнено, господин лейтенант.

Кристиан и Гиммлер поползли к миномету.

Минометчики сидели на корточках. Мины они уже достали из ящиков и разложили на песке.

– Если сегодня этому мерзавцу вгонят пулю в задницу, я умру счастливым, – прошептал Гиммлер.

– Угомонись, – осадил его Кристиан, которого начала раздражать нервозность Гиммлера. – Занимайся своим делом, а лейтенант позаботится о себе сам.

– Ко мне претензий быть не может, – пробурчал Гиммлер. – Я делаю все, что должен.

– Никто тебя и не упрекает.

– Ты-то вот хотел упрекнуть. – В шепоте Гиммлера зазвучали воинственные нотки. Он с радостью ухватился за возможность поцапаться с товарищем по оружию и хоть на мгновение забыть о восьмидесяти англичанах по ту сторону гребня.

– Помолчи.

Кристиан оглядел минометчиков. Они дрожали от холода. Новобранец Шенер то и дело нервно позевывал, но к бою, похоже, они были готовы. Кристиан повторил им приказ лейтенанта и пополз дальше. Стараясь не поднимать пыль, он добрался до пулеметного расчета из трех человек, расположившегося справа от лейтенанта.

Пулеметчики тоже пребывали в полной боевой готовности. И на них сказалось долгое ночное ожидание в трехстах метрах от транспортного конвоя англичан. Невысокий холм едва скрывал от томми два разведывательных автомобиля и гусеничный транспортер. Появись в небе английский самолет – и всё, они покойники. Поэтому солдаты нервно, как, впрочем, и днем раньше, вглядывались в чистое, бездонное небо, уже подсвеченное зарей. К счастью, солнце всходило у них за спиной. Еще полчаса – и англичане при всем желании не смогли бы обнаружить их позицию: солнце слепило бы глаза.

За последние пять недель они уже в третий раз участвовали в рейде по английским тылам, и Кристиан не сомневался, что Гарденбург вновь и вновь будет просить командира батальона поручать ему подобные задания. Их часть дислоцировалась на самом краю правого фланга постоянно перемещавшейся линии фронта. Собственно, линии этой в безводной, лишенной дорог, кое-где поросшей колючим кустарником пустыне и не было. Отдельные укрепленные посты, немногочисленные патрули – вот, пожалуй, и все, что могли противопоставить друг другу воюющие стороны. Только у побережья, где были проложены нормальные дороги и где находились источники водоснабжения, ситуация менялась. Там шли полномасштабные сражения, гремела артиллерия, в небе и днем и ночью барражировали самолеты.

Здесь же, над усыпанными песком холмами, повисла гулкая тишина, наполненная предчувствием беды.

«Пожалуй, я бы предпочел прошлую войну», – подумал Кристиан. Да, в окопах люди гибли тысячами, зато порядка было куда больше. Солдат регулярно кормили, каждый твердо знал, когда и чего ждать, даже опасность, и та исходила из определенного источника. В окопах, думал Кристиан, подползая к Гарденбургу, который вновь лежал у самого гребня, нацелив на англичан бинокль, солдат не бросили бы на милость такого вот обезумевшего искателя славы. Наверное, к 1960 году этот маньяк возглавит генеральный штаб Германии. И тогда да поможет Бог немецкому солдату!

Кристиан улегся на песок рядом с лейтенантом, не высовываясь из-за гребня. От листьев полузасохшего кустарника, вцепившегося корнями в твердую, как камень, почву, шел слабый, чуть горьковатый запах.

– Все готовы к бою, господин лейтенант, – доложил Кристиан.

– Хорошо. – Гарденбург так и не оторвался от бинокля.

Кристиан снял пилотку. Медленно, очень медленно он приподнимал голову, пока не увидел лагерь противника.

Англичане кипятили воду для чая. Бледные языки пламени колыхались над десятком жестянок, наполовину наполненных пропитанным бензином песком. Вокруг с эмалированными походными котелками в руках сгрудились солдаты и офицеры. Белая эмаль отбрасывала солнечные зайчики, создавая впечатление, что люди пребывают в постоянном движении. С расстояния в триста метров они выглядели совсем крошечными. А их грузовики и джипы, покрытые камуфляжной раскраской, казались сломанными игрушками.

У пулеметов, установленных на круглых турелях над кабинами каждого грузовика, несли вахту часовые. А без пулеметов увиденное напоминало бы пикник горожан, которые, оставив жен дома, решили провести воскресное утро на природе в своей, чисто мужской компании. Солдатские спальники лежали вокруг грузовиков, тут и там мужчины брились, поставив перед собой кружки с водой. Должно быть, у них много воды, автоматически отметил Кристиан, раз они расходуют ее с такой щедростью.

Всего конвой состоял из шести грузовиков, пяти открытых, груженных продовольствием, и одного крытого, похоже, с боеприпасами. Часовые, что охраняли конвой по периметру, начали подтягиваться к костеркам, не выпуская из рук винтовок. А ведь они чувствуют себя в полной безопасности, подумал Кристиан. Почему нет, до линии фронта километров пятьдесят, доставка продовольствия и боеприпасов на южный фланг – рутинное дело. Они даже не вырыли окопов, и прятаться им негде, разве только за грузовиками. Просто не верилось, что восемьдесят человек могли так долго находиться на прицеле противника и ничего не замечать. А ведь от смерти их отделял лишь один взмах руки. И вот поди ж ты, бреются, кипятят воду для чая. И смех и грех. Да уж, если кончать с ними, то сейчас.

Кристиан искоса взглянул на лейтенанта. На губах Гарденбурга играла легкая улыбка, он что-то мурлыкал себе под нос, как и говорил Гиммлер. И улыбка-то какая нежная, отметил Кристиан. Так взрослый мог бы смотреть на своего малыша, который делает первые неуклюжие шаги в манеже. Но лейтенант не дал отмашки. И Кристиан вновь повернулся к англичанам.

Вода закипела, ветер подхватил клубы пара. Кристиан видел, как томми засыпают заварку, сахар, добавляют молоко. Если б они знали, что их ждет, подумал Кристиан, заварки могли бы положить побольше. Она ведь им уже не понадобится ни к обеду, ни к ужину.

Кристиан видел, как от каждой группы отделилось по одному человеку. Они относили мешочки с чаем и сахаром и банки с молоком к какому-то из грузовиков и аккуратно укладывали все это в кузов. Один за другим томми наполняли котелки кипящей водой и отходили от костров. Иногда порыв ветра доносил до немцев обрывок разговора или смех. Англичане завтракали, усевшись на песке. Кристиан облизал пересохшие губы. Он им завидовал. В последний раз Кристиан ел двенадцать часов назад, а горячей пищи не видел с того самого момента, как они покинули расположение батальона. Ноздри Кристиана ловили аромат крепкого чая, его вкус чуть ли не ощущался во рту.

Гарденбург лежал в прежней позе. С той же улыбкой, все так же мурлыкая себе под нос. Чего он тянет? Ждет, пока их обнаружат? Хочет ввязаться в бой, вместо того чтобы расстрелять англичан, как в тире? Кристиан огляделся. Остальные застыли в напряженных, неестественных позах, не сводя глаз с лейтенанта. Солдат справа от Кристиана проглотил слюну. Звук этот прозвучал как выстрел.

А ведь Гарденбургу это нравится, подумал Кристиан, вновь посмотрев на лейтенанта. Он же просто счастлив. Армия не имеет права ставить солдат под команду таких людей. Солдатам и без этого несладко.

Позавтракав, англичане принялись набивать трубки или дымить сигаретами. Да уж, действительно как на пикнике, усмехнулся Кристиан. Ему ужасно захотелось затянуться сигаретой. Конечно, с такого расстояния не представлялось возможным хорошенько разглядеть англичан, но Кристиану показалось, что все они очень похожи – заурядные, ничем не выделяющиеся солдаты, невысокие, худощавые, флегматичные.

Некоторые, покончив с завтраком, оттирали котелки песком, потом скатывали спальники и относили их к грузовикам. Часовые, стоявшие у пулеметов, спрыгнули на землю: пришел их черед завтракать. На две или три минуты пулеметы на грузовиках остались бесхозными. Вот, значит, чего ждал лейтенант, подумал Кристиан и быстро обернулся, чтобы посмотреть, готовы ли его люди. Они лежали все в тех же напряженных, неудобных позах.

Кристиан в который уж раз посмотрел на Гарденбурга. Если тот и заметил, что пулеметы англичан остались без присмотра, то никак этого не выказал. Та же улыбка, то же мурлыканье.

«А что в нем самое отвратительное, – думал Кристиан, – так это зубы. Большие, широкие, кривые, с зазорами между ними. Легко представить себе, сколько от этого вояки шума, когда он пьет. И как же он доволен собой! Аж раздулся от самодовольства, лежит тут, улыбаясь, пялится в бинокль, прекрасно сознавая, что мы все глаза проглядели, ожидая сигнала, который прекратит наконец эту томительную пытку. И ведь знает наверняка, как мы ненавидим его, как боимся, не можем понять, чего ему от нас надо».

Кристиан на мгновение закрыл глаза и открыл их, уже повернув голову к англичанам. Ему хотелось стереть застывшую перед его мысленным взором худую, ироничную физиономию лейтенанта Гарденбурга. В лагере тем временем к пулеметам поднялись новые часовые. Один из них, светловолосый, без фуражки, курил сигарету, повернувшись лицом к восходящему солнцу. Устроился он очень удобно, привалившись спиной к металлическому поручню, опоясывающему площадку под пулеметную турель. Сигарета свешивалась из уголка рта, руки лежали на рукоятках пулемета, нацеленного прямо на Кристиана.

«Ну все, – тяжело вздохнул Кристиан, – лейтенант упустил свой шанс. Но теперь-то чего он ждет? Зря я не навел о нем справки, была же такая возможность. Мог спросить у Гретхен. Что его гложет? К чему он стремится? Почему стал таким невыносимым? Как подобрать к нему ключик? Давай же, давай, – молчаливо взмолился он, когда два офицера-англичанина отошли чуть в сторону с саперными лопатками и туалетной бумагой в руках. – Пора ведь, подай сигнал…»

Гарденбург не шевельнулся.

Кристиан с трудом сглотнул, в горле совершенно пересохло. Он замерз, продрог до костей, его начал бить озноб, плечи затряслись мелкой дрожью, и он ничего не мог с этим поделать. Язык толстой котлетой раздулся во рту, на зубах скрипел песок. Кристиан посмотрел на свою руку, лежащую на казеннике автомата, попытался двинуть пальцами. Они шевельнулись, но медленно и с неохотой, словно контроль над ними перешел к кому-то еще. «Я же не смогу стрелять, – сверкнула безумная мысль. – Гарденбург подаст сигнал, я попытаюсь поднять автомат и не смогу». Глаза жгло, Кристиан моргал снова и снова, пока не выступили слезы и восемьдесят англичан внизу с их грузовиками и кострами не растворились в туманной пелене.

Это чересчур. Чересчур. Так долго лежать, наблюдая, как люди, которых ты собираешься убить, просыпаются, готовят завтрак, курят, а теперь вот идут справить большую нужду. Уже пятнадцать или двадцать человек, спустив штаны, расселись по песочку чуть в стороне от грузовиков… Таков солдатский закон в любой армии мира… Если не облегчиться в первые десять минут после завтрака, другой возможности за весь день может и не представиться… Отправляясь на войну под грохот барабанов и пение горнов, маршируя по чистеньким, ухоженным улицам с развевающимися знаменами, и представить себе невозможно, каково это – пролежать десять часов на холодном, колючем песке там, куда не забредали даже бедуины, а потом лицезреть, как двадцать англичан, спустив штаны, сидят над вырытыми ими гигиеническими ямками в пустыне Киренаики. Брандта бы сюда, чтобы сфотографировал это для «Франкфуртер цайтунг».

Рядом послышались странные хрюкающие звуки. Кристиан медленно повернул голову. Гарденбург смеялся.

Кристиан отвернулся, закрыл глаза. Все это должно когда-нибудь кончиться, думал он. Лейтенант отсмеется, англичане справят нужду, а потом уйдут в прошлое и Гарденбург, и Африка, и солнце, и ветер, и война…

За спиной Кристиана послышался шум. Он открыл глаза, а мгновение спустя услышал взрыв мины и понял, что Гарденбург подал-таки долгожданный сигнал. Мина угодила в того светловолосого парня, который курил у пулемета, и он исчез.

Грузовик загорелся. Мины одна за другой взрывались среди других грузовиков. Пулеметные расчеты заняли боевые позиции и залили свинцом лагерь англичан. Маленькие фигурки бросились врассыпную. Люди, которые сидели на корточках над импровизированными туалетами, вскакивали, подтягивали на бегу штаны, падали и поднимались, белые пятна ягодиц ярко выделялись на желтом песчаном фоне. Один англичанин побежал прямо на холм, за которым укрылись нападавшие, словно не понимал, откуда ведется огонь. Когда до вершины оставалось метров сто, он углядел пулеметы, на мгновение остолбенел, повернулся и, поддерживая штаны одной рукой, помчался в противоположную сторону. Кто-то из немцев небрежно, словно между делом, срезал его очередью.

Гарденбург, корректируя прицел миномета, то и дело принимался хихикать. Две мины угодили в грузовик с боеприпасами, и он взорвался огненным шаром. Куски металла с минуту свистели над головами немцев. Тела английских солдат усеяли землю перед грузовиками. Сержанту удалось собрать с десяток оставшихся в живых, и они бросились в атаку на холм, увязая в песке, стреляя с бедра. Кто-то из немцев ранил сержанта. Он осел на землю, продолжая стрелять, но следующая пуля прикончила его. Он упал и застыл, зарывшись лицом в песок.

Отряд, который он вел в бой, обратился в бегство, но пулеметы достали всех, прежде чем англичане успели добежать до грузовиков. Две минуты спустя томми уже не стреляли. Дым от горящих грузовиков ветер уносил в сторону. Кое-где на песке шевелились люди, напоминавшие придавленных лягушек.

Гарденбург поднялся и вскинул руку. Стрельба прекратилась.

– Дистль! – рявкнул он, не отрывая глаз от горящих грузовиков, от убитых и умирающих англичан. – Пулеметы должны продолжать вести огонь.

Кристиан тоже встал.

– Зачем, господин лейтенант? – недоумевая, спросил Кристиан.

– Пулеметы должны продолжать вести огонь, – повторил Гарденбург.

Кристиан посмотрел на разделанный под орех транспортный конвой. Никакого движения, если не считать колеблющихся под ветром языков пламени.

– Будет исполнено, господин лейтенант.

– Накрыть огнем всю территорию. Мы спускаемся вниз через две минуты. Я не хочу, чтобы кто-то из англичан остался в живых. Ясно?

– Так точно, господин лейтенант.

Кристиан подошел к первому расчету, расположенному справа, потом ко второму и приказал: «Продолжать огонь до особого распоряжения».

Пулеметчики покосились на него, пожали плечами и принялись за дело. Нервный, раздражающий треск пулеметов казался сейчас, когда не было слышно ни криков, ни выстрелов из другого оружия, особенно неуместным, ненужным. Солдаты один за другим поднимались на гребень холма, наблюдая, как пули взбивают фонтанчики песка, вспарывают плоть убитых и раненых, лежащих у грузовиков, заставляя их подпрыгивать и биться в конвульсиях.

Одна из пуль попала в английского солдата, лежащего около костерка. Он сел, запрокинул голову и закричал. Крик этот доплыл до холма, перекрывая треск пулеметов. Пулеметчики прекратили огонь, а томми все кричал, откинув назад голову и размахивая руками.

– Продолжать стрельбу! – резко бросил Гарденбург.

Пулеметы застрекотали вновь, и томми сразили сразу две очереди. Он завалился на спину, последний крик заглушили пули, разорвавшие ему горло.

Немцы молча наблюдали за происходящим, на их лицах читались восхищение и ужас.

На всех лицах, за исключением Гарденбурга. Его губы растянулись, обнажив зубы, дыхание участилось, веки наполовину прикрыли глаза. Кристиан попытался вспомнить, где он уже видел эту отрешенность, этот экстаз. Ну конечно, такое же выражение было на лице Гретхен, когда он подводил ее к вершине блаженства… Да, эти двое, должно быть, не просто муж и жена, а близкие родственники, подумал Кристиан. До чего похожи…

Пулеметы стреляли и стреляли, их монотонный треск уже казался таким же привычным, как повседневный гул завода, работающего в соседнем квартале.

Двое солдат, стоявших на холме, достали сигареты и закурили. Происходящее уже не резало ни глаз, ни слух.

Вот она, солдатская участь, думал Кристиан, глядя на раздираемые в клочья тела. Если б эти парни остались дома, в Англии, ничего такого с ними бы не случилось. А завтра, возможно, он сам будет лежать на песке, получив свинцовый подарок от какого-нибудь молодца из лондонского Ист-Сайда. Внезапно Кристиан ощутил невероятно сильное чувство превосходства. Можно, конечно, ощущать себя представителем высшей расы по отношению к чехам, полякам, русским, итальянцам, но наиболее остро свое превосходство чувствует живой по отношению к мертвым. Кристиану вспомнились симпатичные, медлительные молодые англичане, приезжавшие в Австрию покататься на лыжах, они всегда разговаривали в кафе громко и самоуверенно, заглушая все другие голоса. Он надеялся, что среди офицеров, которые лежат сейчас, уткнувшись лицом в окровавленный песок, со вспоротыми пулями животами и обнаженными ягодицами, есть кто-нибудь из этих юных лордов.

Гарденбург взмахнул рукой:

– Прекратить огонь.

Пулеметы смолкли. Пулеметчик, лежавший рядом с Кристианом, громко вздохнул и вытер мокрый от пота лоб.

– Дистль!

– Слушаю, господин лейтенант.

– Мне нужны пять человек. И ты. – Гарденбург, утопая ногами в глубоком песке, двинулся вниз по склону к разгромленному лагерю англичан.

Кристиан молча ткнул пальцем в пятерых солдат, стоявших поблизости, и они последовали за лейтенантом.

Шагал Гарденбург неторопливо, словно собирался обратиться к приготовившимся к парадному маршу, выстроенным на плацу колоннам. Пистолет оставался в кобуре, руки описывали короткие дуги. Кристиан и пятеро солдат держались чуть позади. Они подошли к тому англичанину, который, потеряв голову, побежал прямо на пулеметы. Несколько путь попало ему в грудь. Бело-красные осколки ребер торчали сквозь пропитанные кровью лохмотья кителя, но солдат был еще жив, он спокойно смотрел на немцев снизу вверх. Гарденбург достал пистолет, передернул затвор и небрежно выстрелил дважды, практически не целясь, в голову англичанина, превратив его лицо в кровавое месиво. Перед смертью англичанин успел только ахнуть. Гарденбург убрал пистолет в кобуру и проследовал дальше.

Когда они приблизились к распростертым на песке телам шести солдат, Кристиану показалось, что все эти люди мертвы. Однако Гарденбург придерживался иного мнения.

– Прикончить! – отчеканил он.

Кристиан механически всадил в каждое тело по паре пуль. Никаких эмоций у него при этом не возникло.

Наконец они добрались до костерков. Кристиан отметил аккуратные дырочки в жестянках, которые обеспечивали подсос воздуха в этих самодельных печурках. Видимо, на них вскипятили бог знает сколько воды. Сильно пахло чаем, паленой шерстью и горящей резиной, а от грузовиков шел запах горелого мяса: там несколько человек сгорели заживо. Один англичанин, уже объятый пламенем, успел спрыгнуть на песок, где сейчас и лежал на боку, с почерневшей, обожженной головой. Здесь хорошо поработали минометы, так что пара оторванных ног соседствовала с россыпями чая, сахара и банок тушенки.

Привалившись к колесу, сидел человек, которому практически перерубило шею. Голова его держалась на тоненькой полоске кожи. Кристиан всмотрелся в эту бессильно повисшую голову. Безусловно, это простолюдин, рабочий. Крепкие челюсти, как у многих англичан, на лице сочетание упрямства и рабской покорности. Верхние вставные зубы наполовину вывалились изо рта, отчего губы англичанина словно перекосило в усмешке. Седеющие виски, чисто выбритые красноватые щеки. Один из тех, кто успел побриться до завтрака, подумал Кристиан. Солдат-аккуратист. Такие есть в каждом взводе. Сегодня утром он мог бы и не утруждаться.

Тут и там слышались стоны, время от времени кто-то из раненых шевелил рукой. Солдаты поняли свою задачу, так что выстрелы гремели один за другим. Гарденбург подошел к джипу, стоявшему во главе колонны, – на нем, очевидно, ехал командир конвоя. Порывшись в поисках документов, лейтенант извлек из офицерского планшета несколько карт, листки с приказами и фотографию блондинки с двумя детьми, а затем поджег джип.

Отойдя в сторонку, они с Кристианом немного постояли, наблюдая, как горит автомобиль.

– Нам повезло. Очень уж в удачном для нас месте они остановились, – изрек Гарденбург и улыбнулся.

Кристиан ответил тем же. Это нисколько не напоминало ту, похожую на фарс, стычку по пути в Париж. И это совсем не то, что спекуляция на черном рынке или ночное патрулирование Ренна. Здесь они занимались настоящим делом, ради которого и шли в армию, здесь они воевали и побеждали, а потому стояли среди поверженных, убитых врагов. Этим англичанам Америка уже ничем не поможет.

– Достаточно! – крикнул Гарденбург солдатам. – Те, кого мы не добили, пусть добираются до дома на своих двоих. На холм!

Они с Кристианом двинулись в обратный путь. Силуэты солдат, оставшихся на вершине холма, четко выделялись на фоне неба, подсвеченные солнцем. «Какие же они маленькие, беззащитные, – думал Кристиан. – Совсем одни в бескрайней пустыне. Но они – моя опора, без них я – пустое место…»

Они прошли мимо уткнувшегося лицом в песок офицера с голыми ягодицами. Кожа у него была нежная, аристократически белая.

Гарденбург вновь улыбнулся:

– Помнишь, какой у него был вид, когда загремели первые выстрелы, а он со спущенными штанами сидел на корточках, тревожась по поводу своего запора? А как он выглядел, когда пытался бежать? Взмахами руки собирал солдат и одновременно поддерживал штаны… Капитан армии его королевского величества… Готов спорить, в Сандхерсте[31] его не учили, как следует действовать в подобных ситуациях!

Гарденбург засмеялся. Смех этот все усиливался по мере того, как наиболее комичные сцены всплывали в его памяти. Наконец он уже не мог идти. Согнувшись, уперев руки в колени, лейтенант хохотал до слез, а ветер разносил по пустыне раскаты его смеха.

Засмеялся и Кристиан, хотя поначалу такого желания у него не было. Но смех захватил и его, и вскоре он ржал как ненормальный, качаясь из стороны в сторону. Остальные, глядя на не в меру развеселившихся лейтенанта и сержанта, начали посмеиваться, но смех командиров оказался таким заразительным, что вскоре и пятеро солдат, сопровождавших Гарденбурга и Кристиана, и те солдаты, что остались на вершине холма у пулеметов, хохотали во все горло, и их смех летел над перепаханной минами землей, над телами убитых, над угасающими костерками, над разбросанными винтовками, над саперными лопатками, над горящими грузовиками и над мертвецом, что сидел у колеса с полуоторванной головой и торчащей из перекошенного рта вставной челюстью.

Глава 11

Поезд медленно катился мимо занесенных снегом долин и холмов Вермонта. Ной сидел в пальто у замерзшего окна и дрожал от холода, потому что отопление в вагоне не работало. Рождественское утро выдалось облачным, серым, и он безо всякого интереса смотрел на проплывающий мимо неприглядный пейзаж. Ему не удалось купить спальное место, Ной с трудом урвал билет на сидячее, и за долгую поездку у него затекло все тело. Вода в мужском туалете замерзла, и он не смог побриться. Потирая щеку, Ной прекрасно понимал, что выглядит отвратительно: грязная кожа, черная щетина, налитые кровью глаза, да еще – спасибо паровозу – черная копоть на воротнике. Ну и видок, думал он. Хорош жених, прибывший знакомиться с родными невесты.

С каждой милей уверенность Ноя в правильности принятого им решения таяла, как весенний снег. На одной станции, где они стояли пятнадцать минут, к перрону подошел поезд, следующий в Нью-Йорк. Ной с огромным трудом подавил желание перескочить в него и уехать обратно. Транспортные неудобства, холод, храп пассажиров, безликие холмы, выплывающие из мрака ночи, – все, ну буквально все убеждало Ноя, что ничего путного из этой затеи не выйдет.

Хоуп уехала первой, чтобы подготовить почву. За эти два дня, проведенные ею в Вермонте, Хоуп, должно быть, уже сказала отцу о своем намерении выйти замуж и что ее мужем будет еврей. «Да нет же, все будет хорошо, – думал Ной, заставляя себя настроиться на оптимистический лад. – Иначе Хоуп послала бы мне телеграмму. Раз она не остановила меня, позволила приехать, все будет хорошо, все должно быть…»

Поскольку армия выставила его за дверь, Ной принял решение так изменить свою жизнь, чтобы приносить стране как можно больше пользы. Три или четыре вечера в неделю он проводил в библиотеке, изучая учебники по судостроению. Корабли, вопили газеты и радио, корабли, больше кораблей. Что ж, если его не взяли воевать, он по крайней мере мог строить корабли. Раньше Ной в глаза не видел чертежи, имел очень смутное представление о сварке и клепке, эксперты в один голос утверждали, что для освоения и первого, и второго требуются долгие месяцы упорной учебы, однако Ной не желал прислушиваться к их мнению, с холодной яростью грыз гранит науки, зазубривал основные положения, запоминал схемы, которые потом снова и снова рисовал по памяти. Книги он брал и домой и впитывал знания, словно губка. Еще месяц, чувствовал Ной, и он сможет пойти на верфь, получить место на стапеле и честно отрабатывать жалованье, которое ему там положат.

И разумеется, с ним рядом всегда должна быть Хоуп. Конечно, он испытывал чувство вины из-за того, что думал о личном счастье в то время, когда друзья уходили на самую страшную из войн, но его воздержание не могло ускорить победу над Гитлером, да и император Японии не признал бы своего поражения только потому, что Ной остался бы в холостяках. К тому же Хоуп настаивала на свадьбе.

Но она очень любила отца. Тот истово верил в Бога, в жизни придерживался самых строгих моральных принципов, пресвитерианская община выбрала его своим старостой, и Хоуп не могла выйти замуж без его благословения. Господи, думал Ной, глядя на капрала морской пехоты, который спал с раскрытым ртом, закинув ноги на свободное сиденье, Господи, ну почему в мире все так сложно?

За окном промелькнул кирпичный завод, ничем не примечательные, заваленные снегом улочки, а потом Ной увидел Хоуп. Она стояла на платформе, вглядываясь в замерзшие окна и отыскивая его лицо.

Поезд еще не затормозил, а Ной уже спрыгнул на платформу, поскользнулся на обледеневшем асфальте и едва не выронил чемодан из кожзаменителя.

– Осторожнее, молодой человек. Это же лед. На нем не танцуют, – едко заметил какой-то старик, толкая перед собой сундучок.

Ной ничего не ответил, потому что к нему уже спешила Хоуп. Осунувшаяся, с тревогой на лице. Она остановилась в трех футах и даже не поцеловала его.

– Ной, тебе надо побриться.

– Вода замерзла, – раздраженно произнес он. А что еще он мог сказать?

Они застыли в нерешительности, словно не зная, как им теперь быть, что делать. Потом Ной оглядел платформу, пытаясь понять, пришла Хоуп одна или нет. С поезда сошли еще два или три человека, но в столь ранний час их никто не встречал и они уже спешили к лестнице, ведущей в город. Так что, когда через пару минут поезд медленно тронулся с места, на платформе остались только Ной, Хоуп да старик с сундучком, который он еще не успел дотолкать до лестницы.

«Плохи мои дела, – подумал Ной. – Ее послали одну, чтобы она сразу развеяла все мои надежды».

– Как доехал? – вымученно спросила Хоуп.

– Отлично, – ответил Ной.

Он не узнавал Хоуп, она превратилась в незнакомку, не испытывающую к нему никаких теплых чувств, не имеющую с ним ничего общего. Да еще это ее старое драповое пальто в клетку, укутанная шарфом голова. С замерзших холмов дул ледяной ветер, который пробирал Ноя до костей, словно на нем было не пальто, а легонькая рубашка.

– Так мы проведем Рождество здесь? – спросил Ной.

– Ной… – Голос Хоуп дрогнул, но она собралась с духом и закончила фразу: – Ной, я им не сказала.

– Что? – не понял Ной.

– Я им не сказала. Ничего не сказала. Ни о твоем приезде. Ни о том, что хочу выйти за тебя замуж. Ни о том, что ты еврей. Они даже не подозревают о твоем существовании.

Ной шумно сглотнул. Хорошенькое его ждет Рождество, подумал он, оглядывая белые безрадостные холмы.

– Ничего страшного. – Он сильно сомневался, что его слова соответствуют действительности, но Хоуп выглядела такой несчастной в этом туго повязанном шарфе, такой озябшей на холодном ветру, что ему хотелось хоть как-то ее утешить. – Все нормально. – Таким тоном хозяин обычно показывает неловкому гостю, опрокинувшему стакан с водой, что урон невелик. – Не стоит из-за этого волноваться.

– Я все собиралась… – Хоуп говорила так тихо, что Ной с трудом разбирал слова. Ветер подхватывал их и уносил, едва они слетали с губ девушки. – Вчера уже решилась поговорить с отцом… – Она покачала головой. – Мы вернулись из церкви, и я надеялась, что мы посидим с ним на кухне вдвоем, но тут вошел мой брат. Он приехал из Рутленда с женой и детьми на рождественские каникулы. Они завели разговор о войне, а мой брат, он же у нас круглый идиот, начал говорить, что евреи на войну не идут, зато деньги гребут лопатой, а мой отец сидел и кивал. Я не знала, то ли он соглашается, то ли его клонит ко сну, как это случается с ним каждый вечер в девять часов, но не смогла заставить себя…

– Ничего страшного, все нормально, – пробубнил Ной и пошевелил пальцами. Они онемели даже в перчатках. Хорошо бы позавтракать, подумал он, и выпить горячего кофе.

– Я не могу остаться с тобой. – В голосе Хоуп звучало отчаяние. – Мне надо возвращаться. Все спали, когда я ушла, но теперь они уже встали и гадают, куда же я подевалась. Я должна пойти с ними в церковь, а после службы все-таки попытаюсь переговорить с отцом.

– И правильно, – покивал Ной. – Так и сделай.

– На той стороне улицы есть отель. – Хоуп указала на трехэтажное деревянное здание в пятидесяти ярдах от платформы. – Ты можешь пойти туда, перекусить, отдохнуть. Я приду за тобой в одиннадцать часов. Тебя это устроит? – озабоченно спросила она.

– Отличная мысль! – с деланным воодушевлением воскликнул Ной. – Я там и побреюсь. – Он широко улыбнулся, словно высказал блестящую идею.

– Ной, дорогой… – Хоуп шагнула к нему, сжала ладонями его лицо. – Я очень сожалею, что все так вышло. Я тебя подвела. Подвела…

– Чепуха, – мягко возразил он. – Чепуха.

Но в душе Ной осознавал, что так оно и есть. Хоуп действительно его подвела. И вот это удивило его больше всего. Просто потрясло. Он полностью ей доверял, она никогда не дрейфила, всегда и во всем была с ним искренна и откровенна. Но к разочарованию и обиде, которые испытывал Ной в то холодное рождественское утро, пожалуй, примешивалась и радость. Может, и хорошо, что она сейчас его подвела. Он-то знал, что сам не раз подводил ее раньше, и понимал, что и в будущем ничего не изменится. Поэтому теперь они были на равных, ему наконец-то представился случай за что-то простить ее.

– Не волнуйся, дорогая. – Ной вымученно улыбнулся. – Я уверен, все будет хорошо. Я подожду тебя там. – Он указал на здание отеля. – Сходи в церковь. И… – губы Ноя вновь растянула грустная улыбка, – помолись за меня.

Хоуп со слезами на глазах улыбнулась, затем повернулась и быстрым, решительным шагом, не обращая внимания на лед, направилась к лестнице. Ной провожал ее взглядом, пока Хоуп не скрылась за углом, торопясь к родному дому, где ее уже ждали пробудившиеся суровый отец и говорливый брат. Ной, подхватив чемодан, двинулся к отелю. Пересек улицу, открыл дверь отеля и замер. «Господи, – подумал он, – я же не поздравил Хоуп с Рождеством».

Лишь в половине первого раздался стук в дверь его комнатушки, где хватило места только для крашеной металлической кровати да треснувшей раковины. За эту «роскошь» Ной заплатил два с половиной доллара, и на все рождественские праздники у него осталось три доллара и семьдесят пять центов. Правда, обратный билет он купил еще в Нью-Йорке. Однако особой тревоги Ной не испытывал. Он уже узнал, что еда в Вермонте стоит дешево. Завтрак с яичницей из двух яиц обошелся ему всего в тридцать пять центов. Но от тяжелого вздоха Ной все-таки не удержался. Мало ему войны, любви, существующего чуть ли не две тысячи лет варварского деления человечества на евреев и неевреев и естественного нежелания отца отдавать дочь незнакомцу, так еще надо считать каждый цент, чтобы прожить праздники на эти жалкие гроши.

Ной открыл дверь, изобразив на лице, как он полагал, приятную улыбку, которой и намеревался встретить Хоуп. Но на пороге стоял служащий отеля, сморщенный краснолицый старик.

– Дама и господин в холле, – доложил он, повернулся и отбыл.

Ной озабоченно посмотрелся в зеркало, прошелся расческой по коротко стриженным волосам, поправил галстук и вышел из номера. «Почему, – спрашивал он себя, спускаясь по скрипучим ступеням, пропахшим воском и свиным жиром, – почему человек, пребывающий в здравом уме, должен сказать мне «да»?» В кармане три доллара, иноверец, здоровья никакого, армии – и той не нужен, профессии нет, честолюбие ограничивается желанием жить в любви с его дочерью. Ни семьи, ни образования, ни друзей. Лицо грубое, иностранное, таким, во всяком случае, покажется оно жителю Вермонта. Речь запинающаяся, густо пересыпанная словечками, понахватанными в плохих школах и среди простонародья во всех уголках Америки. Ною доводилось бывать в таких городках, и он знал, какие там живут люди. Гордые, не допускающие в свой круг чужаков, суровые, с семейными традициями, восходящими к тем дням, когда в городке закладывался фундамент первого дома, со страхом и презрением взирающие на толпы эмигрантов, наводнивших мегаполисы. Никогда раньше Ной не считал, что в Америке он пришелец, а вот тут вдруг это почувствовал, в тот самый момент, когда вышел в холл и увидел мужчину и девушку, которые, сидя в деревянных креслах-качалках, смотрели сквозь окно на скованную морозом улицу.

Они поднялись, когда услышали шаги появившегося в холле Ноя. Какая Хоуп бледная, отметил Ной с предчувствием беды. Медленно, очень медленно он приближался к отцу с дочерью. Высокий, сутуловатый мистер Плаумен выглядел так, словно всю жизнь занимался тяжелым физическим трудом и в последние шестьдесят лет ежедневно вставал не позже пяти часов утра. Угловатое, суровое лицо, усталые глаза за очками в серебряной оправе. Он не выразил ни дружелюбия, ни враждебности, когда Хоуп представила своего жениха:

– Отец, это Ной.

Однако мистер Плаумен протянул Ною руку. Тот ее пожал. Рука была крепкой, жесткой. «Я не буду просить, – думал Ной. – Как бы все ни обернулось, я не буду лгать, не буду пускать пыль в глаза, прикидываясь, будто я – большая шишка. Если ее отец даст согласие – отлично. Если нет…» Об этом Ною думать не хотелось.

– Очень рад познакомиться с вами, – произнес мистер Плаумен.

Пожилой портье с нескрываемым интересом разглядывал их, еще больше смущая и Ноя, и отца с дочерью.

– Мне кажется, – мистер Плаумен взглянул на дочь, – нам с мистером Аккерманом нужно кое о чем поговорить.

– Да, – прошептала Хоуп, и по ее тоскливому, безнадежному тону Ной понял, что от предстоящей беседы ничего хорошего ждать не приходится.

Мистер Плаумен огляделся.

– Здесь не лучшее место для такого разговора. – Он посмотрел на портье, который и не думал отводить от них взгляд. – Пожалуй, мы пройдемся. Да и мистеру Аккерману, возможно, хочется посмотреть город.

– Да, сэр, – кивнул Ной.

– Я вас подожду. – Хоуп буквально упала в кресло-качалку, словно у нее подкосились ноги. Жалобный скрип качалки разнесся по холлу, портье скорчил недовольную гримасу, а Ной понял, что этот деревянный стон будет и через много лет вспоминаться ему в самые тяжелые моменты его жизни.

– Мы вернемся через полчаса или чуть позже, дочь, – добавил мистер Плаумен.

При слове «дочь» Ной поморщился. Прямо как из плохой пьесы о жизни фермеров в 1900 году. Открывая дверь мистеру Плаумену и пропуская его вперед, прежде чем самому выйти на заснеженную улицу, Ной даже подумал, что перенесся в такую вот мелодраму, надуманную, насквозь фальшивую. А потом неспешным шагом, под холодным, пронизывающим ветром они двинулись по расчищенным тротуарам мимо закрытых магазинов.

Минуты две отшагали молча, лишь под ногами поскрипывали полоски снега, упущенные лопатами. И вновь первым заговорил мистер Плаумен:

– Сколько с вас взяли за комнату?

– Два доллара и пятьдесят центов.

– За один день?

– Да.

– Грабители с большой дороги. Во всех гостиницах дерут три шкуры.

Вновь они замолчали. Миновали зерновую лавку Маршалла, аптеку Кинна, магазин мужской одежды Гиффорда, адвокатскую контору Вирджила Свифта, мясную лавку Джона Хардинга, пекарню миссис Уолтон, мебельный магазин и похоронное бюро Оливера Робинсона и бакалейную лавку Уэста.

Лицо мистера Плаумена под старомодной выходной шляпой по-прежнему оставалось суровым и непроницаемым, а когда Ной переводил взгляд на вывески, фамилии впивались ему в голову, словно гвозди, методично забиваемые безучастным плотником. Каждая фамилия нападала, жалила, пронзала, упрекала. Ной чувствовал, что этой прогулкой старик ненавязчиво дает ему понять, что и он сам, и его дочь принадлежат к устоявшемуся, однородному мирку простых английских фамилий. Он как бы задает Ною вопрос: а каким боком может вписаться в этот мирок Аккерман, человек без роду, без племени, с фамилией, занесенной в Америку из глубин Европы, не имеющий ни отца, ни дома, никем не признанный, без гроша за душой?

Нет, думал Ной, лучше уж иметь дело с братом, пусть бы говорил, бушевал. Куда проще выслушивать известные с незапамятных времен, заезженные, насквозь лживые доводы, чем выдерживать молчание этого умного янки.

Деловой квартал города они миновали без единого слова. Прошли мимо повидавшего виды здания школы, сложенного из красного кирпича. От тротуара его отделяла широкая лужайка. Стены увивал засохший плющ.

– Хоуп училась здесь. – Мистер Плаумен мотнул головой в сторону школы.

Еще один враг, думал Ной, глядя на старое здание, уютно устроившееся среди дубов, еще один противник, пролежавший в засаде двадцать пять лет. Над порталом тянулся девиз. Прищурившись, Ной прочитал высеченные в камне слова. «Ты познаешь истину», – сообщали полустертые буквы поколениям Плауменов, которые проходили под ними, чтобы научиться читать и писать, узнать, как в семнадцатом веке их предки в жестокую бурю высаживались на мокрые скалы Плимута. «Ты познаешь истину, истина даст тебе свободу». Ной буквально услышал, как эти слова произнес вслух его отец, рокотание мертвого голоса донеслось до него из могилы.

– Обошлась в двадцать три тысячи долларов в девятьсот четвертом году, – продолжал мистер Плаумен. – А в тридцать пятом управление общественных работ хотело ее снести и построить новую. Мы не позволили. Пустая трата денег налогоплательщиков. Школа и так хорошая.

Они пошли дальше. В ста ярдах от школы находилась церковь, ее стройный, строгий шпиль вонзался в серое небо. «Тут все и случится, – в отчаянии подумал Ной. – Вот оно, орудие главного калибра. На кладбище похоронено, должно быть, несколько десятков Плауменов, и приговор мне вынесут в их присутствии».

Деревянная, выкрашенная белой краской церковь, аккуратная, солидная, стояла на засыпанном снегом склоне. Скромная, без излишеств, она не взывала к Богу, как устремляющиеся ввысь соборы Италии и Франции, но обращалась к нему простыми, понятными словами, очищенными от шелухи.

– Что ж, ушли мы достаточно далеко. – Мистер Плаумен обратился к Ною, когда до церкви оставалось пятьдесят ярдов. – Хотите повернуть обратно?

– Да, – ответил Ной.

Старик опять удивил его, озадачил, и Ной шел к отелю, ничего не видя перед собой. Нож гильотины так и не упал на его шею. Ной искоса глянул на лицо старика. В гранитных чертах читались сосредоточенность и некоторая растерянность. Старик, решил Ной, подыскивает подходящие, взвешенные слова, чтобы сформулировать отказ претенденту на руку его дочери, слова справедливые, благоразумные, не оставляющие никаких надежд.

– Молодой человек, для меня ваше появление здесь – жестокое испытание.

Ной почувствовал, как у него автоматически сжались челюсти, словно он собрался кинуться в драку.

– Вы устроили старику проверку принципов, которых он придерживался всю жизнь. Не могу этого отрицать. Богом клянусь, мне очень хочется, чтобы вы вернулись на станцию, сели в поезд, уехали в Нью-Йорк и никогда больше не виделись с Хоуп. Но вы ведь этого не сделаете?

Мистер Плаумен пристально всмотрелся в Ноя.

– Нет, – ответил тот. – Не сделаю.

– Так я и думал. Иначе вы бы не приехали сюда. – Старик глубоко вздохнул, вперившись взглядом в расчищенный от снега тротуар, продолжая медленно шагать рядом с Ноем. – Извините, что прогулка получилась такой скучной. Жизнь человека по большей части идет сама по себе, как бы независимо от него. И лишь иногда ему приходится принимать важное решение. Человек должен спросить себя: а во что он действительно верит, хорошо это или плохо? Из-за вас последние сорок пять минут я задаю себе эти вопросы и не могу сказать, что очень вам за это признателен. Я не знаю ни одного еврея, никогда не имел с ними никаких дел. И мне пришлось смотреть на вас и решать, кто же, по моему разумению, эти евреи: исступленные, вопящие язычники, или прирожденные злодеи, или… Хоуп считает, что вы не такой уж плохой, но юным девушкам свойственно ошибаться. Всю свою жизнь я считал, что люди рождаются одинаковыми, один ничем не хуже другого, но, слава Богу, до сегодняшнего дня мне не приходилось проверять этот принцип. Если бы в город приехал любой другой человек и попросил руки Хоуп, я бы сказал: «Заходите, Вирджиния приготовила индейку…»

Они уже стояли перед отелем. Ной бы этого не заметил, так заворожил его искренний голос старика, но открылась дверь и на улицу выбежала Хоуп. Старик замолчал, задумчиво вытер рот. Его дочь не отрывала от него взгляда, а на лице ее были написаны тревога и решимость.

В этот момент Ною казалось, что он – тяжело больной человек, прикованный к постели уже много недель. В памяти мелькали фамилии с вывесок, все эти Кинны, Уэсты, Свифты, и фамилии с надгробных камней на церковном кладбище, потом перед его мысленным взором возникла и сама церковь, неумолимо-суровая. И Ной не мог уже больше слушать размеренный голос старика, не мог смотреть на бледную, измученную Хоуп. Вермонтский городок исчез, перед ним возникла теплая, уютная, хоть и заваленная вещами, квартирка неподалеку от Гудзона, с книгами и старым пианино, и его потянуло домой.

– Ну что? – спросила Хоуп.

– Да ничего, – неспешно ответил старик. – Я как раз говорил мистеру Аккерману, что на обед нас ждет индейка…

Хоуп просияла, поднялась на цыпочки и поцеловала отца.

– Почему вы так долго ходили? – спросила она, и до Ноя наконец-то дошло, что теперь все будет хорошо. Но прогулка эта слишком уж вымотала его, выжала досуха, и физически, и эмоционально, так что он просто не мог хоть как-то отреагировать на решение старика.

– Наверное, вам стоит сразу забрать вещи, молодой человек, – добавил мистер Плаумен. – Незачем отдавать этим грабителям все свои деньги.

– Да, – выдавил из себя Ной, – да, конечно.

Как в забытьи он поднялся по нескольким ступенькам, ведущим к двери отеля. Открыв ее, Ной оглянулся. Хоуп взяла отца за руку. Старик улыбался. Несколько натянуто, вымученно, но улыбался.

– Ой, я и забыл! – воскликнул Ной. – С Рождеством вас!

И он отправился за чемоданом.

Глава 12

Призывная комиссия занимала просторное помещение над греческим рестораном, поэтому в приемной стоял густой запах горелого масла и несвежей рыбы. Пол покрывал слой грязи. Две лампы под потолком освещали складные стулья да обшарпанные, заваленные бумагами столы, за которыми две бесцветные секретарши что-то беспрерывно печатали. От зала, где заседала комиссия, приемную отделяла тонкая временная перегородка, сквозь которую доносился гул голосов. В приемной, расположившись на складных стульях, ожидали вызова человек двенадцать: степенные мужчины среднего возраста в деловых костюмах, юноша-итальянец в кожаной куртке, пришедший с матерью, несколько молодых пар, которые сидели, держась за руки. Их всех словно загнали в угол, думал Майкл, такие они гневные, негодующие. А с какой злобой смотрят на выцветший бумажный американский флаг и на развешанные по стенам плакаты и объявления.

У мужчин такой вид, отметил про себя Майкл, будто каждый из них тяжело болен или должен кормить с десяток голодных ртов. А их женщины – и жены, и матери – смотрят на других мужчин, словно прокуроры, разве что не говорят: «Я вижу тебя насквозь. Здоров как бык, да и денежек припрятано выше крыши, а теперь ты хочешь, чтобы в армию вместо тебя пошел мой сын или муж. Так вот, ничего у тебя не выйдет. И не надейся».

Дверь, ведущая в зал, открылась, из нее вышли невысокий черноглазый юноша и его мать. Она плакала, а на пунцовом лице юноши читались раздражение и испуг. Все взгляды, холодные, оценивающие, сосредоточились на них. Должно быть, сидящие в приемной уже видели хладный труп на поле боя, белый деревянный крест и звонящего в дверь почтальона с телеграммой в руке. Жалость в этих взглядах напрочь отсутствовала, в них читалось лишь злорадное удовлетворение: «Что ж, еще один сукин сын не смог их провести».

На столе одной из секретарш задребезжал звонок. Она взглянула на лежащий перед ней листок, поднялась и оглядела приемную.

– Майкл Уайтэкр. – Голос у этой девицы был такой занудный, скрипучий.

И вообще она уродина – длинный нос, фунт помады на губах. Вставая со стула, Майкл заметил, что ноги у секретарши кривые, а чулки перекошены и морщат.

– Уайтэкр! – Теперь к скрипу в ее голосе добавилось раздражение.

Майкл помахал девице рукой и улыбнулся:

– Не нервничайте, дорогуша. Я уже иду.

В ее ответном взгляде сквозили надменность и чувство собственного превосходства. Майкл ее не винил. Ей была свойственна наглость, которая проявляется в каждом, кто становится государственным служащим, и к тому же она упивалась властью над мужчинами, уходившими на войну, чтобы отдать за нее жизнь. Мужчинами, ни один из которых никогда не одарил ее добрым взглядом. Любое подавляемое меньшинство – негры, мормоны, нудисты, женщины, которых никто не любит, – думал Майкл, направляясь к двери, находит способ отыграться на других. А уж в призывной комиссии вести себя по-человечески может только святой.

Открывая дверь, Майкл с удивлением отметил, что его пробирает легкая дрожь. Бред какой-то, разозлился он на себя, оказавшись лицом к лицу с семью мужчинами, восседавшими за длинным столом. Они все смотрели на него. Войдя в этот зал, Майкл перешагнул нечто большее, чем порог. Если в приемной он лицезрел страх и негодование, то здесь его встретили подозрительность, недоверие, бессердечность. «Ни одного из них, – думал Майкл, хмуро оглядывая эти неприветливые физиономии, – я бы в собеседники не выбрал. И если бы не необходимость, никогда не стал бы с ними общаться. А ведь все они мои соседи. Кто их выбирал? Откуда они взялись? Почему им так хочется отправлять на войну людей, которые живут с ними в одном городе?»

– Пожалуйста, присядьте, мистер Уайтэкр, – нарушил молчание председатель комиссии, толстый старик с тяжелым двойным подбородком и маленькими злыми глазками, указав на стул во главе стола. Даже «пожалуйста» он произносил с вызовом в голосе. Любопытно, а в какой войне этот тип участвовал сам, подумал Майкл, шагая к стулу.

Лица всех членов комиссии повернулись вслед за Майклом, словно орудийные стволы крейсера, изготовившегося к стрельбе. «Потрясающе, – отметил Майкл, усаживаясь на стул, – я живу в этом районе десять лет и ни разу не видел ни одного из этих людей. Должно быть, они сидели по подвалам, терпеливо выжидая удобного момента, чтобы выйти на свет Божий. Вот он и наступил».

Стену за столом украшал американский флаг, на этот раз из настоящей ткани – единственное яркое цветовое пятно в мрачной комнате. Серые и синие костюмы членов призывной комиссии, их желтовато-серые лица из общего фона не выбивались. Майкл внезапно осознал, что таких комнат по всей стране тысячи и в каждой сидят пять – десять человек с мрачными, каменными, подозрительными физиономиями. Их лысины осенены звездно-полосатым флагом, а перед ними день за днем чередой проходят десятки и сотни тысяч озлобленных, насильно призываемых в армию мужчин. Должно быть, эти комнаты стали символом 1942 года. Здесь сосредоточились ужас, насилие, обман, здесь только брали, не обещая взамен ничего, кроме ран или смерти.

– Значит, так, мистер Уайтэкр. – Председатель комиссии близоруко уставился в досье. – Вы относите себя к категории «три-а», ссылаясь на наличие иждивенцев. – Он злобно взглянул на Майкла, словно спрашивал его: «Так где револьвер, из которого вы застрелили несчастного?»

– Да, – кивнул Майкл.

– Мы выяснили, – председатель слегка возвысил голос, – что вы не живете со своей женой. – Он торжествующе оглядел сидящих, и некоторые согласно кивнули.

– Мы развелись, – признал Майкл.

– Развелись! – повторил председатель. – Почему вы скрыли это обстоятельство?

– Послушайте, давайте сэкономим друг другу время. Я собираюсь идти в армию.

– Когда?

– Как только состоится премьера спектакля, над которым я сейчас работаю.

– И когда произойдет это торжественное событие? – подал голос толстячок с другого конца стола.

– Через два месяца. Я не знаю, что написано в ваших бумагах, но я должен обеспечить отца и мать, и я выплачиваю алименты…

– Ваша жена получает… – председатель вновь уткнулся в досье, – пятьсот пятьдесят долларов в неделю.

– Когда работает, – уточнил Майкл.

– В прошлом году она работала тридцать недель.

– Совершенно верно, – кивнул Майкл. – Зато в этом – ни одной.

– Тем не менее мы должны учитывать ее потенциальные заработки. Последние пять лет она постоянно снималась в фильмах, так что у нас нет оснований полагать, будто теперь ей не найдется места на съемочной площадке. Далее, – он вновь заглянул в досье, – вы указали в иждивенцах отца и мать.

– Указал, – со вздохом признал Майкл.

– Однако мы выяснили, что ваш отец получает ежемесячную пенсию в шестьдесят восемь долларов.

– Получает, – согласился Майкл. – Только могут ли два человека прожить на шестьдесят восемь долларов в месяц?

– В наше тяжелое время всем приходится идти на жертвы, – с достоинством заявил председатель комиссии.

– Я не собираюсь с вами спорить, – ответил Майкл. – Я уже сказал: через два месяца я сам приду на призывной пункт.

– Почему? – спросил один из членов комиссии, уставившись на Майкла поверх пенсне, словно надеялся, что Майкл не найдет ответа и будет вынужден признать безосновательность своих доводов.

Майкл оглядел семь желтовато-серых лиц.

– Я не знаю почему. – Он широко улыбнулся. – Может, вы знаете, почему люди идут в армию?

– Вы свободны, мистер Уайтэкр, – произнес ему в ответ председатель комиссии.

Майкл поднялся и вышел из этой мрачной комнаты, чувствуя на себе злые, негодующие взгляды всех семи членов комиссии. «Они же ощущают себя обманутыми, – внезапно осознал Майкл. – Они бы предпочли заставить меня пойти в армию. Именно в этом они видят свое предназначение».

Люди, сидящие в приемной, смотрели на Майкла удивленно, потому что в зале заседаний он провел слишком уж мало времени. Майкл улыбнулся им тоже. Хотел пошутить, но решил, что нельзя быть таким жестоким по отношению к парням, мучительно ожидающим, какой вердикт вынесет комиссия.

– Доброй ночи, дорогуша, – попрощался он с уродиной, сидевшей за столом. В этом удовольствии Майкл не смог себе отказать. Девица смотрела на него все с тем же непоколебимым превосходством, уж она-то точно знала, что умирать за нее пошлют других.

Майкл все еще улыбался, спускаясь по лестнице и вдыхая густой запах греческой кухни, но чувствовал себя неважно. В первый день, думал он, ему следовало уйти в армию в первый же день войны. Тогда бы не пришлось общаться с подобными типами. Его словно вываляли в грязи. В этот довольно теплый для зимы вечер Майклу то и дело встречались прогуливающиеся парочки, даже не подозревавшие о том, что совсем неподалеку, в грязном зале над греческим рестораном, одни человеческие существа ради их блага отчаянно воюют с другими.

Два дня спустя, забирая почту, Майкл увидел открытку со штампом призывной комиссии.

«В соответствии с вашей просьбой с 15 мая вам будет присвоена категория 1А[32]».

Он рассмеялся. Они решили отпраздновать победу, потерпев поражение, подумал Майкл. Но, закрывая дверь в квартиру, он испытал безмерное облегчение: теперь решения будут принимать за него.

Глава 13

Ной открыл глаза навстречу мягкому свету зари и увидел свою жену. Она спит с таким видом, будто хранит какой-то секрет, подумал Ной. Хоуп, Хоуп, Хоуп. Она ведь из тех маленьких серьезных девочек, которые шагают по своим крохотным городкам с таким видом, будто у них есть ну очень важное дело. Небось и в комнате у нее хватало тайников, где она хранила свои сокровища. Перышки, засушенные цветы, выкройки из «Харперс базар», рисунки дам в старинных платьях и прочие безделицы. «Но ведь ты ничего не знаешь о маленьких девочках, – сказал себе Ной. – Не можешь знать, потому что сестер у тебя не было. Твоя жена жила той жизнью, которая тебе неведома. С тем же успехом она могла сойти с гор Тибета или выпорхнуть из французского монастыря».

Наверное, в то время, когда он выкуривал первые сигареты под крышей Военной академии для мальчиков полковника Друри, завлекавшей учеников девизом «Мы берем мальчика, а возвращаем мужчину», Хоуп каждый день с важным видом проходила мимо церковного кладбища, где под жухлой травой покоились поколения Плауменов. Если будущее предопределено, значит, уже тогда она готовилась к встрече с ним, готовилась к тому моменту, когда будет спать рядом на рассвете дня. И он готовился к встрече с ней. Если, конечно, все предопределено. Но верилось в это с трудом.

Если бы Роджер не встретил ее… А где и как он ее встретил? Надо спросить. Если бы Роджер не решил организовать вечеринку, чтобы помочь Ною обзавестись девушкой, если бы Роджер привел не Хоуп, а любую другую из десятков своих знакомых, они бы не лежали сегодня утром в одной постели. Случай – единственный закон, определяющий жизнь. Роджер… «Ты умеешь веселиться и любить. Можешь даже леденцами угостить. Ну а как же с деньгами, дружок? Если есть, то ложись под бочок». Возможно, он сейчас обложен, как зверь, на Филиппинах, на Батаане, если вообще еще жив. А они вот здесь, в квартире Роджера, на кровати Роджера, потому что она более удобная. А кровать Ноя пустует у дальней стены.

Все началось, когда он потянулся к стоявшему на библиотечной полке томику Йетса «“Яйцо цапли” и другие пьесы». Если бы он потянулся за другой книгой, то не толкнул бы Роджера, не жил бы здесь, не встретил бы Хоуп и она сейчас лежала бы в кровати с другим мужчиной, который смотрел бы на нее и думал: «Я люблю ее, я люблю ее». Нельзя, нельзя предаваться таким мыслям, одернул себя Ной, они – прямая дорога к безумию. Ничего не предопределено. Ни в любви, ни в смерти, ни в войне, ни в чем. Справедливо лишь одно уравнение: человек плюс его намерения равны его величеству Случаю. Но и в это невозможно поверить. Должно быть, некая предопределенность все-таки существует, но она тщательно скрыта от глаз. Так автор детективного романа, если он знает свое дело, до последней страницы не позволяет читателю догадаться, кто же злодей. Или драматург до последней сцены не раскрывает своего замысла зрителю. Только на смертном одре тебе все станет ясно и понятно и ты скажешь себе: «Ну, теперь-то я знаю, почему этот персонаж появился в первом акте».

Батаан. До чего трудно представить себе, как Роджер говорит кому-то: «Да, сэр». До чего трудно представить себе Роджера в каске. Куда больше ему шла сдвинутая набекрень измятая коричневая фетровая шляпа. А Роджер в окопе? Человек, который так замечательно играл Бетховена, лежит сейчас под разрывами мин. До чего трудно представить себе, что Роджер может не вернуться с войны. Ведь Роджер – прирожденный победитель, а своим победам он не придавал большого значения, относился к ним с юмором. До чего трудно представить себе, как Роджера разрывает на клочки миной, как он падает, прошитый пулеметной очередью. А плененный Роджер? Такое просто невозможно. «Господи, – сказал бы он, криво улыбаясь, японцу, который предложил бы ему сдаться, – ну ты и шутник». И уж конечно, не хочется даже думать о могиле Роджера под пальмами, о том, что плоть в тропической почве сгнивает быстро и от человека остаются только череп и кости. Целовался ли Роджер с Хоуп? Скорее всего. А сколько еще мужчин целовали ее? Лицо-тайна на подушке. Наглухо запертый сейф. Сколько мужчин пробуждали в ней сексуальные желания, что виделось ей, когда она одна лежала без сна в своей кровати, сначала в Вермонте, потом в Бруклине? И скольких из этих мужчин уже убили на Тихом океане? И сколько других мужчин и юношей, к которым она прикасалась, которых желала, о которых мечтала, пока еще живы, но встретят свою смерть не в этом, так в следующем году, не на Тихом океане, так в любой другой точке планеты?

Сколько там на часах? Четверть седьмого. Еще пять минут в постели. Сегодня у него что-то вроде выходного. Ни нервного грохота клепальных молотков, ни свиста ветра на стапелях, ни шипения и вспышек сварки на верфях в Пассейике. Сегодня его ждут на призывном пункте, и ему предстоит еще один осмотр на Губернаторском острове. Военная машина дала сбой, пошла по второму кругу, как забывчивый бухгалтер, приплюсовывающий суммы, уже вошедшие в отчет. Вновь анализ крови на реакцию Вассермана, вновь мягкое сдавливание мошонки, просьба: «Покашляйте», вердикт: «Грыжи нет», вновь беседа со скучающим психиатром: «Имели ли вы отношения с мужчинами?» До чего унизительна такая постановка вопроса.

В армии существует мнение, что отношения между мужчинами могут быть исключительно противоестественными. А как же тогда его отношения с Роджером или с Винсентом Мориарити, сменным мастером на верфи, который угощал его пивом и хвастался, что в 1916 году на Страстной неделе он сорвал английский флаг с почтового отделения в Дублине[33]? Как насчет отношений с тестем, который подарил Ною на свадьбу полное собрание сочинений Эмерсона из своей библиотеки? Как насчет отношений Ноя с собственным отцом, который объехал полмира, начав свой путь из Одессы, распутничал, обманывал, пророчествовал, а в итоге превратился в коробочку с пеплом, оставленную на полке одного из калифорнийских колумбариев? А что можно сказать об отношениях Ноя с Рузвельтом и Гитлером, Томасом Джефферсоном и Шекспиром, с полковником Друри, который владычествовал в серых непрезентабельных корпусах своей академии под Детройтом, выпивал каждый день по кварте бурбона и как-то заявил выпускному классу: «Есть только одна добродетель – храбрость. Если мужчина не может ответить ударом на оскорбление, я его в упор не вижу»?

А как насчет отношений Ноя с собственным сыном, еще не зачатым, но уже присутствующим этим ранним утром в кровати, где сейчас лежат Ной и Хоуп? Будет его сын отвечать ударом на оскорбление? Какое оскорбление? Кто будет его оскорблять и что он будет подразумевать под оскорблением? Найдется ли пуля, еще не отлитая, которая сшибет с ног его сына, еще не рожденного? Неужели где-то на другом континенте будет зачат человек, который в не таком уж далеком будущем станет ловить в оружейный прицел сердце его сына? И к какому Богу будет обращаться священник на похоронной службе? К Христу, Иегове? К кому? Может, и к первому, и ко второму, как осторожный игрок, который ставит и на черное, и на красное? «Тот Бог, который имеет к этому касательство, будь добр принять этого бедного убиенного мальчика. Возьми его туда, где Ты ныне правишь».

Нелепо, конечно, лежать рядом с девушкой, на которой только что женился, и думать о том, как похоронят твоего ребенка, который еще не дал знать о своем появлении на свет. К тому же будут и другие проблемы. Крестить ли его? Обрезать? «Ты обрезанный пес», – написано в «Айвенго», книге, которую Ной изучал в средней школе. В Будапеште во время погромов, начавшихся после свержения революционного правительства, разъяренная толпа срывала брюки с каждого, в ком подозревала еврея, и убивала всех обрезанных мужчин. Бедные христиане, пошедшие на обрезание из соображений гигиены! Возможно, они ненавидели евреев так же истово, как и их убийцы, однако эта самая ненависть и становилась причиной их мучительной смерти. Хватит думать о евреях. Но беда в том, что эта тема обязательно приходит на ум, стоит только погрузиться в размышления, все равно по какому поводу. Интересно, а были ли времена, когда еврей мог обойтись без таких мыслей? В каком веке? Наверное, в пятом до Рождества Христова.

Шесть двадцать. Пора вставать. На зеленом островке его ждут врачи, паром, носящий имя генерала, техник-рентгенолог и резиновый штамп, который пропечатает на медицинской карте одно только слово: «НЕГОДЕН». А как это происходило на других войнах? До открытия Рентгеном лучей, названных его именем? Сколько людей сражалось при Шайло, не подозревая о рубцах в легких? Сколько язвенников полегло под Бородино? Сколько защитников Фермопил забраковала бы врачебная комиссия из-за искривления позвоночника? И сколько негодных к военной службе нашли смерть под Троей? Пора вставать.

Рядом шевельнулась Хоуп. Повернулась к Ною, положила руку ему на грудь. Медленно просыпаясь, провела рукой по ребрам, по животу, словно ощупывая свою собственность.

– Не уходи, – прошептала она, еще окончательно не проснувшись. Он улыбнулся и привлек ее к себе. – Который час? – Ее губы касались его уха. – Уже утро? Тебе пора?

– Уже утро. И мне пора, – ответил Ной, улыбнулся и еще крепче прижал к себе такое знакомое, стройное тело. – Но я думаю, что пятнадцать минут армия может и подождать.

Хоуп мыла голову, когда услышала, как повернулся ключ в замке. Вернувшись домой с работы, она увидела, что Ноя еще нет. Хоуп побродила по квартире в сгущающихся летних сумерках не зажигая света, а потом ушла в ванную.

Она стояла, нагнувшись над раковиной и зажмурив глаза, чтобы в них не попала мыльная пена, когда Ной вошел в комнату.

– Ной, я здесь! – крикнула она. Смыв пену, Хоуп обернула голову полотенцем, единственным предметом ее одежды, и повернулась к мужу. Он прижал ее к себе, нежно коснувшись все еще мокрой шеи. Хоуп увидела сосредоточенное лицо Ноя и все поняла.

– Тебя взяли.

– Да.

– А рентген?

– Наверное, ничего не показал. – Голос у Ноя был ровный, спокойный.

– Ты им сказал? Насчет прошлого раза?

– Нет.

Хоуп хотела спросить, почему он им ничего не сказал, но в последний момент передумала, так как интуитивно чувствовала, что он ей ответит.

– И ты не сообщил им, что работаешь на верфи, выполняющей оборонный заказ?

– Нет.

– Тогда скажу я! – воскликнула Хоуп. – Поеду в призывную комиссию и все скажу. Человек с рубцами в легких не может…

– Ш-ш-ш, – остановил он ее. – Ш-ш-ш…

– Это же глупо. – Она пыталась рассуждать логично, как участник каких-нибудь дебатов. – Какая армии польза от больного? Он же станет обузой. Из такого, как ты, солдата им не сделать…

– Пусть попробуют. – Ной улыбнулся. – Дадим им такую возможность. Я не возражаю. Так или иначе, – он поцеловал ее за ухом, – они уже взялись за дело. В восемь вечера меня привели к присяге.

Хоуп отпрянула:

– И что теперь?

– У меня есть две недели. Мне предоставили две недели, чтобы привести в порядок все дела.

– И спорить с тобой бесполезно? – спросила Хоуп.

– Да. – Голос Ноя переполняла нежность.

– Черт бы их побрал! – воскликнула Хоуп. – Почему они не могли взять тебя сразу? Почему? – Она обращалась ко всем призывным комиссиям, армейским врачам, командирам соединений, участвующих в боевых действиях, к политикам, заседающим в различных столицах, проклиная войну, время, в котором ей довелось жить, со всеми страданиями и неопределенностью, которые ожидали ее впереди. – Почему они не могут вести себя как здравомыслящие люди?

– Ш-ш-ш, – остановил ее Ной. – У нас только две недели. Давай не тратить время попусту. Ты поела?

– Нет, я мыла волосы.

Он сел на краешек ванны, устало улыбнулся Хоуп.

– Высуши их, и мы пойдем обедать. Я слышал про один ресторанчик на Второй авеню, где жарят лучшие в мире стейки. Каждый стоит три доллара, но зато…

Она уселась ему на колени, обняла за шею.

– Любимый мой, любимый…

Ной гладил Хоуп по голому плечу, словно хотел запомнить, какое оно на ощупь.

– На следующие две недели мы уедем в отпуск. – Ему удалось унять дрожь в голосе. – Вот так я буду приводить в порядок свои дела. – Он широко улыбнулся. – Махнем на Кейп-Код[34], будем плавать, кататься на велосипедах и есть стейки по три доллара. Пожалуйста, дорогая, очень тебя прошу, перестань плакать.

Хоуп встала и несколько раз моргнула.

– Все. Слезы высохли. Больше я плакать не буду. Волосы я высушу за пятнадцать минут. Ты сможешь подождать?

– Да. Но поторопись. Я умираю от голода.

Она сняла полотенце с головы, занялась волосами. Ной сидел на бортике ванны и наблюдал за ней. Время от времени Хоуп ловила в зеркале отражение его худого, усталого лица. Она знала, что таким оно навсегда останется в ее памяти, немного растерянное, любящее. И не только лицо. Она будет помнить, как Ной сидел, словно на насесте, на бортике фаянсовой ванны, помнить и после того, как он надолго покинет ее.

Они провели две недели на Кейп-Коде. Остановились в безупречно чистом домике для туристов, на лужайке перед которым развевался на столбе американский флаг. На обед ели суп-пюре из моллюсков и запеченных омаров. Лежали на белом песке, плескались в холодной воде, по вечерам ходили в кино, смотрели, не комментируя, выпуски новостей, в которых обвиняющие, дрожащие от праведного гнева голоса вещали с мерцающего экрана о смертях, сообщали о поражениях и победах. Они взяли напрокат велосипеды, ездили на них по проложенным вдоль побережья дорогам, смеялись, когда мимо проезжал грузовик с солдатами и те, отдав должное красивым ногам Хоуп, свистели и кричали: «Хороша у тебя пташка, приятель! Какой у тебя призывной номер? До скорой встречи!»

Носы у них облупились, волосы слиплись от соли, кожа, когда поздним вечером в своем маленьком коттедже они ложились в постель на безупречно чистые простыни, благоухала океаном и солнцем. Они практически ни с кем не разговаривали, и две недели словно растянулись на целое лето, на весь год, вобрали в себя все прошлое и все будущее, а время будто бы пошло по кругу. Казалось, они никогда не покинут эти песчаные дороги, проложенные в хвойных лесах, вечно будут любоваться сияющей под жарким солнцем и под яркими звездами водой, подернутой рябью от ветерка, прилетевшего сюда из Вайньярда или Нантакета, наслаждаться бескрайним океаном, покой которого нарушают только чайки, маленькие яхты да всплески летающих рыб, резвящихся неподалеку от берега.

А потом две недели закончились и они вернулись в город. В сравнении с бледными, вялыми, измученными летним зноем людьми Ной и Хоуп выглядели здоровыми и сильными.

Наступило последнее утро. В шесть часов Хоуп сварила кофе. Они сидели за столом напротив друг друга и маленькими глотками пили горячую черную жидкость из огромных чашек, их первого совместного приобретения. Потом Хоуп шагала рядом с Ноем по тихим, залитым солнечным светом улицам, еще хранившим ночную прохладу, к обшарпанному, давно нуждающемуся в покраске зданию, когда-то магазину, а теперь призывному пункту.

Они поцеловались, уже думая о чем-то своем, уже отдалившиеся друг от друга, и Ной направился к кучке людей, столпившихся около столика, за которым сидел мужчина средних лет. В этот час беды он служил родине тем, что дважды в месяц поднимался пораньше, чтобы дать последние в гражданской жизни указания и вручить бесплатные билеты на подземку тем, кто отправлялся с этого призывного пункта на войну.

Призывной пункт Ной покинул в группе, состоящей из пятидесяти человек. Вместе с ними он отшагал три квартала до ближайшей станции. Горожане, спешащие по своим утренним делам, в магазины или в конторы, чтобы посвятить день покупкам, готовке или зарабатыванию денег, смотрели на них с любопытством и благоговейным трепетом. Так местные жители смотрят на пилигримов из далекой страны, невесть откуда забредших на их улицу, чтобы продолжить свой путь к только им ведомому таинственному святилищу.

Прежде чем спуститься в подземку, Ной увидел Хоуп. Она стояла на другой стороне улицы, перед витриной цветочного магазина. Старичок цветочник неторопливо расставлял за стеклом горшки с геранью и большие синие вазы с гладиолусами. Хоуп в это утро надела голубое платье в белый цветочек. Легкий ветерок мягко шевелил подол. Витрина отражала солнечные лучи, и Ной не мог разглядеть лица Хоуп. Он направился было к ней, но назначенный на призывном пункте старший группы озабоченно закричал: «Пожалуйста, парни, держитесь вместе!» «И что, – подумал Ной, – я могу ей сказать, что может сказать она?» Он помахал ей рукой, Хоуп ответила тем же, вскинув загорелую руку. На ее лицо легла тень, и Ной увидел, что Хоуп не плачет.

Вот так да, сказал он себе, она не плачет. И Ной двинулся вниз, рядом с юношей по фамилии Темпеста и тридцатипятилетним испанцем, которого звали Нунсио Агилар.

Глава 14

Рыжеволосая женщина, которую Майкл не поцеловал четыре года назад, улыбаясь, наклонилась к нему и поцеловала сама. Он проснулся, с самыми теплыми чувствами вспоминая и сон, и рыжеволосую женщину.

Утреннее солнце пробивалось сквозь венецианские жалюзи, окаймляя окна золотистой пылью. Майкл сладко потянулся.

Снаружи доносился гул семимиллионного города, жители которого вышагивали по улицам и переулкам мегаполиса. Майкл встал, босиком подошел по толстому ковру к окну и открыл жалюзи.

Как и положено ранним летом, солнце заливало мягким светом садики, выщербленные кирпичные стены старых домов, пыльный плющ, выцветшие навесы над небольшими лоджиями, заставленными плетеными креслами и горшками с цветами. На лоджии напротив невысокая полная женщина в оранжевой шляпе с огромными полями и в старых брючках, которые туго обтягивали ее круглый задок, стояла у горшка с геранью. Протянув руку, женщина сорвала цветок. Шляпа печально вздрагивала, пока ее обладательница рассматривала засохшие лепестки. Потом женщина повернулась и через занавешенное французское окно вошла в дом, игриво покачивая внушительных размеров бедрами.

Майкл улыбнулся. В это утро все его радовало: и яркое солнце, и рыжеволосая красотка, наконец-то поцеловавшая его, и даже эта толстушка средних лет с на удивление аппетитным задом, скорбящая над засыхающей геранью.

Майкл умылся холодной водой, потом босиком, в пижаме, пересек гостиную, держа курс на входную дверь. Открыв ее, он поднял с пола «Таймс».

На первой полосе газеты, своим изысканным языком напоминающей речи юристов преуспевающих и имеющих давнюю историю корпораций, Майкл прочел сообщения о том, что русские умирают, но держатся, французское побережье горит под английскими бомбами, в Египте инициатива переходит из рук в руки, кто-то изобрел новый способ быстрого, за семь минут, получения искусственного каучука, три корабля затонули в Атлантике, мэр выступил за снижение норм отпуска мяса, женатые мужчины не должны рассчитывать на отсрочку от призыва, японцы несколько поубавили свой пыл.

Майкл сел на диван и, перевернув страницы со статьями о залитой кровью Волге, тонущих в Атлантическом океане матросах, ослепленных песком солдатах в Египте, достижениях в производстве каучука, пожарах во Франции и ограничениях на потребление мяса, обратил свой взор на спортивный раздел. «Ловкачи»[35] пережили еще один день войны, принесший с собой тысячи смертей, и, несмотря на некоторую нервозность питчера[36] и всплеск яростного сопротивления соперника в восьмом иннинге, отпраздновали победу в Питтсбурге.

Зазвонил телефон. Майкл прошел в спальню и взял трубку.

– В леднике стакан апельсинового сока, – услышал он голос Пегги. – Я подумала, что тебя это заинтересует.

– Премного вам благодарен, – ответил Майкл. – Однако, мисс Фриментл, должен с прискорбием сообщить, что я обнаружил пыль на книжных полках, тех, что по правую руку.

– Псих.

– В сказанном тобой сокрыт глубокий смысл. – Голос Пегги, такой теплый, такой родной, поднял и без того хорошее настроение Майкла. – Работа в разгаре?

– Аж пар валит. Ты-то вот дрых, когда я уходила. Улегся на спину, сбросил простыню. Я, между прочим, поцеловала тебя на прощание.

– Как вы милы. И чем ответил я?

Пегги замялась, а потом голос ее изменился, в нем зазвучали нотки легкой тревоги:

– Ты закрыл лицо руками и забормотал: «Я не буду, не буду…»

Улыбка, что играла на лице Майкла, мгновенно увяла. Он задумчиво потер ухо.

– Во сне человек бесстыдно предает себя утро за утром.

– В твоем голосе было столько страха… Ты меня напугал.

– Я не буду, не буду… – задумчиво повторил Майкл. – Сейчас страха нет и в помине. Утро солнечное, «Ловкачи» выиграли, моя женщина приготовила мне апельсиновый сок.

– А чем ты решил сегодня заняться? – спросила Пегги.

– Пожалуй, ничем. Поброжу. Поглазею на небо, на девушек. Немного выпью. Оформлю завещание…

– Перестань! – Голос Пегги враз стал серьезным.

– Извини.

– Ты рад, что я позвонила? – нарочито кокетливо спросила Пегги.

– Как я понимаю, ты просто не могла не позвонить, – томно ответил Майкл.

– В твоем распорядке дня отсутствует очень важный пункт.

– Неужели?

Она рассмеялась:

– Ты накормишь меня обедом?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, накормишь. Надень серый костюм.

– Да он же протерся на локтях.

– Надень серый костюм. Мне он нравится.

– Хорошо.

– А что надеть мне? – Впервые голос Пегги утратил присущую ему уверенность, в нем зазвучало сомнение.

Майкл рассмеялся.

– Чего ты смеешься? – сурово спросила Пегги.

– Повтори еще раз. Снова скажи: «А что надеть мне?» Пожалуйста.

– Зачем?

– Потому что от этой фразы меня разбирает смех, твой образ сразу возникает у меня перед глазами. Когда я слышу твое «А что надеть мне?» – меня сразу прошибает нежность и жалость ко всем женщинам вообще и к тебе в частности.

– Ну и ну! – Пегги оживилась. – Сразу видно, что сегодня ты встал с правой ноги. Или я не права?

– Безусловно, права.

– Так что мне надеть? Платье из синего ситчика, бежевый костюм с кремовой блузкой или…

– Платье из синего ситчика.

– Оно такое старое.

– Платье из синего ситчика.

– Хорошо. Волосы заколоть или распустить по плечам?

– По плечам.

– Но…

– По плечам!

– Господи, ты хочешь, чтобы я выглядела так, будто ты только что выловил меня из Гарлем-ривер. Ты не боишься, что мы попадемся на глаза кому-нибудь из твоих друзей?

– Я готов рискнуть.

– И не пей слишком много…

– Послушай, Пегги…

– Ты же собираешься попрощаться со всеми своими закадычными друзьями…

– Знаешь, Пегги…

– Они сочтут за честь передать тебя армии мертвецки пьяным. Будь с ними осторожен.

– Обязательно буду.

– Рад, что я позвонила? – Пегги вновь заговорила, как флиртующая старшеклассница, прячущаяся за веер на школьном балу.

– Я рад, что ты позвонила, – честно признался Майкл.

– Это все, что я хотела узнать. Выпей апельсиновый сок. – В трубке раздались гудки отбоя.

Майкл с улыбкой положил трубку на рычаг, вспоминая Пегги. Посидел, думая о ней, затем встал и через гостиную прошел на кухню. Он поставил воду на плиту, отмерил три, с верхом, ложки кофе, с наслаждением вдохнув его аромат. Большими глотками выпил холодный апельсиновый сок, достал бекон, яйца, отрезал ломтик хлеба для гренка. Готовя завтрак, Майкл что-то мурлыкал себе под нос. Любил он готовить завтрак в уединении своего холостяцкого дома, в пижаме, стоя босиком на холодящем кожу полу. Он положил на сковороду пять полосок бекона, поставил ее на маленький огонь.

И тут в спальне зазвонил телефон.

– Черт! – вырвалось у Майкла.

Он снял сковороду с плиты, вновь пересек гостиную, попутно отметив, какая это красивая комната, с высоким потолком, большими окнами, со шкафами, битком набитыми книгами, коленкоровые корешки которых уже заметно выгорели, а потому цвет их стал куда приятнее для глаза.

Майкл снял трубку.

– Алло.

– Голливуд, Калифорния, вызывает мистера Уайтэкра.

– Мистер Уайтэкр слушает.

И тут же через всю Америку до него долетел голос Лауры, низкий и неестественный.

– Майкл? Майкл, дорогой…

Майкл вздохнул:

– Привет, Лаура.

– В Калифорнии сейчас семь утра. – В голосе Лауры послышался упрек. – Я специально поднялась в семь утра, чтобы поговорить с тобой.

– Премного тебе благодарен.

– Я все знаю! – с жаром воскликнула Лаура. – Не могу прийти в себя от ужаса. Как ты мог пойти в армию рядовым?

Майкл заулыбался.

– Все не так ужасно. Таких, как я, очень даже много.

– Здесь все как минимум майоры.

– Это мне известно. Может, это одна из причин, по которой я записался в рядовые.

– Перестань подчеркивать свою исключительность! – рявкнула Лаура. – Ты не выдержишь армейской жизни. Уж я-то знаю, какой у тебя желудок.

– Мой желудок, – важно заявил Майкл, – пойдет в армию вместе с остальными частями моего тела.

– Ты уже послезавтра пожалеешь об этом.

– Возможно, – не стал спорить Майкл.

– Через два дня тебя посадят на гауптвахту! – Лаура уже кричала. – Тебе не понравится какое-нибудь высказывание сержанта, и ты его ударишь!

– Послушай, – попытался урезонить ее Майкл. – Никто не бьет сержантов. Ни я, ни кто-либо еще.

– Ты никогда не подчинялся приказам, Майкл. Уж я-то тебя знаю. Из-за этого с тобой невозможно жить. Есть и другие причины, но эта – главная. В конце концов, я прожила с тобой три года, и мне лучше, чем кому-либо, известно…

– Лаура, дорогая, кто ж с тобой спорит?

– Мы, конечно, развелись, но мне ты по-прежнему милее всех на свете. И ты это знаешь.

– Знаю. – Майкл ей верил.

– И я не хочу, чтобы тебя убили. – Лаура начала всхлипывать.

– Меня не убьют, – заверил ее Майкл.

– Я не желаю даже думать о том, что тебя будут шпынять, как какого-то мальчишку. Такого быть не должно!

Майкл печально покачал головой. Какая же пропасть между реальным миром и женским взглядом на тот же самый мир.

– Лаура, дорогая, не волнуйся обо мне. И спасибо тебе за звонок.

– Я приняла решение, – заявила Лаура. – Больше не буду брать твои деньги.

Майкл вздохнул:

– Ты нашла работу?

– Нет. Но днем у меня встреча с Макдоналдсом из «Метро-Голдвин-Майер», и…

– Хорошо. Если тебе дают работу, моих денег ты не берешь. Отлично. – Майкл поспешил сменить тему, не дав Лауре вставить ни слова. – Я прочитал в газете, что ты собираешься замуж. Это правда?

– Нет. Возможно, после войны. Он идет во флот. Будет работать в Вашингтоне.

– Удачи ему, – пробормотал Майкл.

– Одного помощника режиссера с «Рипаблик» взяли в авиацию. В звании первого лейтенанта. Всю войну прослужит в Санта-Ане. Управление по связям с общественностью. А ты идешь в армию рядовым…

– Лаура, дорогая, прошу тебя. Этот разговор обойдется тебе в пятьсот долларов.

– Ты действительно очень странный и глупый человек. И был таким всегда. Время тебя ничему не научило.

– Да, дорогая.

– Ты напишешь мне с той военной базы, куда тебя пошлют?

– Да.

– Я приеду повидаться с тобой.

– Это было бы прекрасно. – Майкл представил себе, как его бывшая красавица жена, с известными миллионам зрителей лицом и фигуркой, ждет его в норковом манто у ворот Форт-Стилл, что в штате Оклахома. Солдаты радостно свистят, проходя мимо, а он выскакивает из строя, чтобы прилюдно обнять ее и расцеловать.

– Я так и не разобралась, какие испытываю к тебе чувства. – Лаура тихонько всхлипывала. – Какая-то мешанина в голове. Наверное, не разберусь до конца своих дней.

– Я тебя очень хорошо понимаю. – Майклу вспомнилось, как Лаура причесывалась перед зеркалом, как она танцевала, как они вместе проводили праздники. На мгновение его тронули слезы, льющиеся в далекой Калифорнии, и он с сожалением оглянулся на ушедшие годы, годы без войны и без разлук… – Да что ты так разволновалась? – спросил он. – Меня наверняка определят в писари.

– Ты этого не позволишь. – Из груди Лауры вырвалось рыдание. – Я тебя знаю. Ты этого не позволишь.

– В армии мнение человека ничего не значит. Куда тебя определяют, туда ты и идешь. Это тебе не «Уорнер бразерс».

– Обещай мне… Обещай… – Раздался щелчок, потом гудки отбоя. Связь оборвалась. Майкл взглянул на трубку и медленно опустил ее на рычаг.

Он вернулся на кухню и наконец-то приготовил завтрак. Затем отнес в гостиную яичницу с беконом, гренок и густой черный кофе, сел за широкий стол у выходящего на солнечную сторону окна.

По радио транслировали фортепьянный концерт Брамса.

Ел Майкл медленно, намазывая гренок толстым слоем джема, наслаждаясь вкусом яиц, ароматом кофе, гордясь своими кулинарными способностями, с удовольствием слушая чарующую музыку.

Он открыл «Таймс» на театральном разделе.

Сплошь сплетни о каких-то пьесах, каких-то актерах.

Каждое утро театральные страницы «Таймс» повергали его в отчаяние. Сколько же можно читать о несбывшихся мечтах, потерянных деньгах. А постоянная жестокая критика людей его профессии? Поневоле подумаешь, что заниматься следовало совсем другим делом.

Майкл отложил газету, закурил первую за день сигарету, допил кофе и выключил радио. Играли уже Респиги[37], мелодия умерла на полуноте, и в залитой солнечным светом гостиной воцарилась хрустальная тишина. Майкл сидел за столом, курил и мечтательно поглядывал на лоджии соседнего дома, виднеющийся внизу кусочек улицы, на спешащих по ней пешеходов.

Потом он встал, побрился, принял душ и надел старые фланелевые брюки и мягкую синюю рубашку, выцветшую после многих стирок. Большую часть одежды Майкл уже разложил по чемоданам, но в шкафу еще висели два пиджака. Он задумчиво постоял перед шкафом, стараясь решить, какой надеть, и остановил свой выбор на сером пиджаке. Пиджак был старый, вытертый, зато легкий и удобный.

Внизу Майкла ждал автомобиль, только что вымытый в гараже, сверкающий краской и хромом. Майкл завел мотор, нажал кнопку, опускающую верх. Верх опустился плавно и величественно. Майкл, как обычно, с восторгом взирал на это действо.

Он медленно поехал по Пятой авеню. Всякий раз, начиная с того самого дня, когда он впервые сел за руль новенького автомобиля с откидывающимся верхом, Майкл испытывал злорадное наслаждение, проезжая по этой улице в обеденное время и глядя на бесчисленных служащих, мужчин и женщин, которые растекались по кафе и ресторанам. Приятно, знаете ли, чувствовать себя богатым и свободным, эдаким аристократом духа.

Майкл ехал по широкой улице, меж роскошных, сверкающих под солнцем витрин.

Остановив автомобиль у подъезда Кахуна, он отдал ключи швейцару. До возвращения Майкла автомобиль передавался в полное распоряжение Кахуна. Конечно же, напрашивалось более практичное решение – продать автомобиль, но с этой машиной у Майкла было связано очень много радостных воспоминаний: самые веселые дни, проведенные на гражданке, долгие весенние поездки по сельским дорогам, выезды на уик-энды. И Майкл пришел к выводу (суеверия никому не чужды), что эта красивая игрушка для взрослых – тот самый талисман, который будет гарантировать его возвращение с войны.

С сожалением расставшись с автомобилем, Майкл зашагал дальше. До вечера оставалось слишком много времени. Он зашел в аптеку и позвонил Пегги.

– В конце концов, – заявил он, услышав ее голос, – нет закона, запрещающего видеться с тобой дважды в день.

Пегги хохотнула:

– Я проголодаюсь к часу дня.

– Я накормлю тебя ланчем, если тебе этого хочется.

– Именно этого мне и хочется, – подтвердила Пегги, а потом добавила: – Я рада, что ты позвонил. Мне надо сказать тебе что-то очень важное.

– Это хорошо. Сегодня у меня очень серьезный настрой. До встречи.

Улыбаясь, Майкл повесил трубку, вышел на освещенную солнцем улицу и, думая о Пегги, направился к Нижнему Манхэттену, где находилась контора его адвоката. Он знал, о чем хотела поговорить с ним Пегги. Они провели вместе два года, радостных, веселых, запоминающихся, омраченных лишь тем, что с каждым днем война надвигалась все ближе и ближе. Речь, конечно же, пойдет о брачном союзе. Но жениться в этот кровавый год, когда в мгновение ока все может кардинально измениться, а о перспективах на будущее лучше не заикаться? Свадьбы и похороны, могилы и вдовы; муж-солдат носит в ранце фотографию жены, тянущую на добрых сто фунтов; холостяк в ночи, в джунглях, полных зловещих шумов, скорбит о том, что не пошел под венец; слепой ветеран вслушивается в шаги прикованной к нему жены…

– Эй, Майкл! – Чья-то рука опустилась ему на плечо. Он обернулся. Это был Джонсон в шляпе из толстого фетра с яркой лентой, прекрасной кремовой рубашке и вязаном галстуке под курткой из мягкой синей ткани. – Давно хотел повидаться с тобой. Ты когда-нибудь бываешь дома?

– В последнее время – нет. Я уезжал в отпуск. – Раньше Майклу время от времени нравилось обедать с Джонсоном, выслушивать его аргументы, высказанные сочным, актерским голосом. Но после ожесточенных споров о нацистско-советском пакте Майкл больше не мог проводить целые вечера в компании Джонсона или его друзей. Боялся, что набросится на них с кулаками.

– А я посылал тебе петицию. – Джонсон взял Майкла под руку, увлекая его за собой: он ничего не мог делать медленно, даже ходить. – Это очень важная петиция, и под ней должна стоять твоя подпись.

– Что же это за петиция?

– Она обращена к президенту. Петиция об открытии второго фронта. Под ней все подписываются. – Лицо Джонсона перекосила гримаса неподдельной злобы. – Это преступление – взваливать на русских всю тяжесть войны…

Майкл промолчал.

– Ты не веришь во второй фронт?

– Верю, конечно. Если только его возможно развернуть.

– В этом нет никаких сомнений.

– Может, они боятся, что открытие второго фронта приведет к очень большим потерям? – Внезапно Майкл осознал, что завтра он наденет форму и будет участвовать в высадке на побережье Европы. – Эти потери могут составить миллион человек, а то и полтора…

– Значит, второй фронт обойдется нам в миллион жизней. Или в полтора! – воскликнул Джонсон, ускоряя шаг. – Он того стоит… Поворотный пункт всей войны. Даже два миллиона…

Майкл с недоумением взглянул на своего друга. Такой уверенный, решительный голос. Наверное, потому, что на медицинской карте пропечатано «НЕГОДЕН». Вот он и идет по красивой нью-йоркской улице, громко требуя смерти других людей, абсолютно уверенный в своей правоте: еще бы, ведь на другом континенте русские бьются, как львы. А вот русский солдат, который с гранатой в руке вжимается в разрушенную сталинградскую стену, не сводя глаз с приближающегося танка, – что бы он подумал об этом сладкоголосом патриоте в модной шляпе, который называет его братом, вышагивая по целехонькой улице целехонького американского города?

– Извини, для русских я готов сделать все, что в моих силах, но, думаю, такие вопросы должны решать профессионалы.

Джонсон остановился как вкопанный, отпустив руку Майкла. Лицо его выражало злость и презрение.

– По правде говоря, Майкл, мне за тебя стыдно.

Майкл лишь молча кивнул. Если бы он заговорил, то смертельно обидел бы Джонсона. Слишком много накопилось у него на душе.

– Я знал, что все этим кончится. Чувствовал, как ты меняешься. Ты стал мягкотелым…

– Извини, я принес солдатскую присягу, а солдаты не посылают петиции своему главнокомандующему, не консультируют его в вопросах стратегии.

– Это отговорка.

– Возможно. Пока… – Майкл повернулся и зашагал прочь.

Их разделяло десять шагов, когда до него донесся ледяной голос Джонсона:

– Удачи тебе, Майкл.

Майкл, не оборачиваясь, помахал рукой.

Джонсон и его друзья теперь вызывали у Майкла лишь досаду. Они или проявляли чрезмерную воинственность, как сам Джонсон, твердо зная, что в армию их не возьмут ни при каких обстоятельствах, или из-под тонкого слоя патриотизма у них проступали цинизм и обреченность. А вот Майкл чувствовал, что не время сейчас для обреченности. Так же как для «нет» и «возможно». Потому что от каждого требовалось другое: произнести «да». И не шепотом, а во весь голос. И он принял правильное решение – пойти в армию. Отстраниться от тех, кто демонстрирует обреченность, проповедует безысходность, зовет к политическому самоубийству.

Он родился в век критиков, в стране критиков. Все критиковали прозу, поэзию, пьесы, правительство, политику Англии, Франции, России. За последние двадцать лет Америка превратилась в кружок театральных критиков, бубнящих одно и то же: «Да, я знаю, что в Барселоне погибли три тысячи человек, но как неудачно выстроено второе действие…» Век критиков, страна критиков. И Майкл начал склоняться к мысли, что век этот дурной, ведущий страну к бесплодию. Потому что время требовало зажигательных речей, не знающей пощады мести, мелодраматических выкриков в ночи, заверяющих всех и вся в грядущих победах. Время требовало появления неистовых, отчаянных солдат, фанатично преданных идее, ради которой они шли в бой, забывая о том, что могут не выйти из него живыми. Вокруг себя Майкл такого фанатизма не наблюдал. Люди слишком хорошо знали, сколь выхолощены идеи войны за веру. Для них не составляла тайны склонность к софистике и предательству объединений законодателей, выступающих от имени фермеров, бизнеса, профсоюзов. Майкл бывал в дорогих ресторанах и видел, что они битком набиты любителями вкусно поесть и крепко выпить, мужчинами и женщинами, которые зарабатывали на войне хорошие деньги и спешили просадить их до того, как правительство наложит на них лапу. Остаться вне армии означало только одно: превратиться в критика. Майкл же хотел критиковать исключительно врага.

Он чувствовал себя не в своей тарелке, сидя напротив своего адвоката и держа в руках завещание. За окном высотного здания город купался в ярком солнечном свете, кирпичные небоскребы кутались в голубоватую дымку, на реке дымили трубы пароходов. Тот же город, такой же, как всегда, а он сидит в очках в кабинете адвоката и читает: «…Одна треть оставшегося после меня состояния отходит моей бывшей жене, мисс Лауре Робертс. В том случае, если она выйдет замуж, этот пункт завещания считается утратившим силу и сумма, зарезервированная для нее, присоединяется к сумме, находящейся в распоряжении исполнителя завещания, и разделяется…»

Канцелярский язык, каким пишутся завещания, кажется особенно напыщенным и неприятным, когда ты сам здоров и полон сил, подумал Майкл и посмотрел на Пайпера, своего адвоката, лысого, с рыхлым, бледным лицом. Поджав пухлые губы, адвокат подписывал бумаги, радостно зарабатывая деньги, в полной уверенности, что в армию он не пойдет, порукой тому трое детей и хронический артрит. Майкл пожалел, что не написал завещание сам, своим почерком, на понятном ему языке. Это просто стыдно, что тебя представят будущему сухие и лукавые слова лысого адвоката, который никогда не слышал ни единого выстрела. Завещание должно быть коротким, красноречивым, очень личным, отражающим жизнь и характер человека, его подписывающего, документом, который увековечивает последние указания и распоряжения этого человека. «Моей матери за любовь, которую я питаю к ней, и за муки, которые она вынесла и которые ей еще предстоит пережить во имя меня и моих братьев…»

«Моей бывшей жене, которую я смиренно прощаю и которая, я надеюсь, простит меня в память о тех днях, когда мы были счастливы вместе…»

«Моему отцу, который прожил тяжелую и трагическую жизнь, который так храбро вел себя в своей повседневной борьбе и которого я надеюсь повидать до его кончины…»

Но Пайпер составил завещание на одиннадцати печатных страницах, изобилующих ничего не значащими, никому не нужными «тогда так», «в случае, если», и теперь, умри Майкл на этой войне, он предстал бы перед будущим длиннющей чередой разных пунктов, выполнение которых обусловливали многочисленные оговорки, какие вставляет в контракт осторожный бизнесмен.

«Может быть, позже, – подумал Майкл, – когда я действительно решу, что могу умереть, я составлю другое завещание, куда лучше этого». И он подписал все четыре экземпляра.

Пайпер нажал на клавишу аппарата внутренней связи, и в кабинет вошли две секретарши. Одна выполняла функции нотариуса и принесла с собой печать. Она проштамповала все экземпляры, после чего обе расписались как свидетельницы. И опять у Майкла появилось ощущение, что все делается не так, что свидетельствовать должны лишь его близкие друзья, которые знали его много лет, которые будут скорбеть о нем.

Майкл взглянул на календарь и мрачно усмехнулся. Тринадцатое. Он, конечно, не суеверный, но это уж чересчур.

Секретарши вышли, адвокат встал. Они с Майклом пожали друг другу руки, и Пайпер сказал: «Я буду следить за вашими делами и посылать ежемесячный отчет о том, сколько вы заработали и сколько я потратил».

Пьеса Слипера, за постановку которой Майкл получал пять процентов прибыли, пользовалась большим успехом, уже велись серьезные переговоры о ее экранизации, и Майкл нисколько не сомневался, что за два года денежный ручеек не иссякнет.

– Я буду самым богатым рядовым в американской армии, – отшутился он.

– Я по-прежнему считаю, что тебе следовало разрешить мне инвестировать часть средств.

– Нет уж, благодарю. – Об этом они с Пайпером говорили не один раз, но Пайпер все равно не мог понять резонов Майкла. Сам он приобрел очень хорошие акции сталелитейных заводов и уговаривал Майкла последовать его примеру. Но Майкл по непонятной причине полагал постыдным зарабатывать деньги на деньгах или получать прибыль, эксплуатируя чужой труд. Как-то раз он попытался объяснить все это Пайперу, но здравомыслящий адвокат никак не мог взять в толк, о чем, собственно, речь, и теперь Майкл лишь улыбнулся и покачал головой. Пайпер пожал плечами и вновь протянул руку.

– Удачи тебе. Я уверен, что война скоро закончится.

– Конечно, – согласился с ним Майкл. – Благодарю.

И он быстро вышел, довольный тем, что в следующий раз попадет в этот кабинет очень не скоро. Когда Майкл разговаривал с адвокатами или вел с ними какие-то дела, ему казалось, что его загнали в западню, откуда уже не выбраться. Сегодня чувство это было особенно сильным.

Он вызвал лифт. В кабине толпились секретарши, пахло пудрой, ни на секунду не умолкало веселое щебетание. И пока лифт скользил вниз, Майкл пытался найти ответ на вопрос, что заставляет этих юных, умных, веселых девушек на всю жизнь добровольно запирать себя среди пишущих машинок, бухгалтерских книг, пайперов, нотариальных печатей и юридической казуистики.

Шагая по Пятой авеню к ресторану, в котором он договорился встретиться с Пегги, Майкл испытывал безмерное облегчение. С официальными делами покончено. Вторая половина дня, ночь и раннее утро в полном его распоряжении. До половины седьмого, когда ему предстоит явиться на призывной пункт, он свободен от всех обязанностей. Гражданская власть отпустила его, военная еще не приняла под свое крыло. А время-то час пополудни. У него семнадцать с половиной часов, которые он может провести между двумя жизнями, прежней и будущей.

Майкл шагал легко и свободно, с любовью поглядывая на солнечную сторону улицы и спешащих по ней людей, словно плантатор, который после плотного завтрака прогуливается по просторным лужайкам поместья, осматривая свои владения. Только его лужайкой была Пятая авеню, поместьем – город, амбарами – витрины магазинов, теплицей – Центральный парк, мастерской – театры, и везде кипела жизнь, чувствовалась заботливая рука хозяина, царил идеальный порядок…

Он подумал о бомбе, падающей на освещенный солнцем сквер между кафедральным собором и Рокфеллеровским центром, всмотрелся в лица пешеходов, чтобы найти в них хоть намек на предчувствие беды. Но люди думали только о своем, убежденные в том, что бомбы будут падать куда угодно: на Сэвил-стрит, Вандомскую площадь, Унтер-ден-Линден, площадь короля Виктора Эммануила, Красную площадь, но чтобы взрывной волной выбило хоть одно окно в «Саксе»[38] – нет, такому отклонению от установленного, достаточно благоразумного миропорядка не бывать.

Майкл свернул с Пятой авеню и вдоль серой стены кафедрального собора направился к Мэдисон-авеню. И на Мэдисон никому из пешеходов не приходила в голову мысль о том, что бомба может упасть на Манхэттен. Два лейтенанта-летчика с выправкой выпускников военного училища проходили мимо Колумбия-бродкастинг-билдинг[39], и Майкл решил, что уж на их-то лицах он найдет отражение мысли о том, что неуязвимых мест нет и бомбы могут упасть и на цветочные клумбы перед Рокфеллеровским центром, и на высокий замок радиовещателей. Но лейтенанты быстро проскочили мимо него, и если Майкл что-то и заметил, так это их озабоченность по поводу того, что девушки, с которыми у них назначена встреча, могут заказать в ресторане слишком уж дорогие блюда.

Майкл остановился перед магазином шляп. Дорогим магазином, в котором продавали шляпы из мягкого, приятного глазу темно-коричневого и серого фетра, с лентами неярких тонов, стоившие от пятнадцати до двадцати пяти долларов. Никаких тебе касок, никаких уродливых мягких шапочек, которыми экипировали американских солдат, отправляющихся за океан. Ни за какие деньги в этом магазине нельзя было купить ни головных уборов для различных родов войск, ни галунов, отличавших авиацию от пехоты, а моряков от медиков. Вот она, новая проблема. В армии солдаты обязаны носить головной убор, а Майкл всегда ходил с непокрытой головой, даже в снег и в дождь. От шляпы у него болела голова. Если война продлится пять лет, значит, ему придется все эти годы терпеть головную боль?

Быстрой походкой он направился к ресторану, в котором, должно быть, его уже ждала Маргарет. Сколько неожиданных проблем возникает во время войны. Например, эта закавыка с головными уборами. Но ведь этим дело не ограничивалось. Майкл очень чутко спал, а проснувшись, долго не мог заснуть вновь. Будил его малейший шум, и ему с большим трудом удавалось спать в одной комнате с другим человеком. В армии в одной комнате с ним будут спать как минимум пятьдесят человек… Может быть, он отложит сон на потом, когда закончится война, тогда и поспит? А туалет? Как и для большинства благовоспитанных американцев двадцатого столетия, ритуал, творимый за запертой дверью собственной ванной, являлся для Майкла одним из краеугольных камней бытия. Что же, организм приостановит все присущие ему отправления до капитуляции Гитлера, тогда как он, Майкл, будет с омерзением и ненавистью смотреть на солдат, рядком сидящих на корточках над прорубленными в полу очками? Майкл вздохнул, облачко грусти наползло на залитую солнцем улицу. Для него было бы легче биться насмерть в залитом кровью окопе, зная, что на подмогу надежды нет, чем войти в сортир для рядовых… Современный мир, с негодованием подумал Майкл, не готовит людей к испытаниям, которым он их подвергает.

Опять же вопросы секса. Может, все дело в привычке, как утверждают многие специалисты, но привычка эта глубоко укоренившаяся. Пользуясь достаточно свободными нравами 30-х и 40-х годов, Майкл уже с семнадцати лет часто и регулярно спал с женщинами. Два или три раза случалось так, что по той или иной причине ему приходилось обходиться без женщины неделю или чуть дольше. В эти периоды он становился раздражительным, нервным, а его «молодец» постоянно напоминал о себе, поначалу мешая работать, а потом не давая думать ни о чем другом. В армии же, в этом мужском муравейнике, при строгом казарменном режиме с долгими марш-бросками и учениями в походных лагерях в дальних странах, едва ли найдутся женщины, которые по первому требованию будут ублажать рядового, ничем не отличающегося от сотен и тысяч других. Джин Танни, боксер-тяжеловес, экс-чемпион мира, призывал солдат принять обет воздержания, поскольку врачи пришли к единодушному заключению, что здоровью это не вредит. Интересно, что сказал бы Фрейд, услышав слова победителя Демпси? Майкл улыбнулся. Пока он еще мог улыбаться, но знал, что через месяц-другой, когда он будет лежать без сна на узкой койке в казарме, содрогающейся от храпа, ему уже будет не до смеха.

О милейшая и достойнейшая Демократия, за тебя, конечно же, можно умереть, но это далеко не самая большая жертва, которую приходится возлагать на твой алтарь.

Две ступеньки привели его к двери маленького французского ресторанчика. Через окно он уже увидел Пегги, сидевшую у стойки бара.

Ресторан был набит битком, и они остались у стойки рядом с подвыпившим рыжеволосым матросом. Как обычно, встречаясь с Пегги на людях, Майкл первые две-три минуты молча смотрел на нее, любуясь ее спокойным и целеустремленным лицом с широким лбом и миндалевидными глазами, ее простенькой, но очень ей идущей прической, восхищаясь изяществом ее одежды. Все лучшее, чем мог похвастаться Нью-Йорк, слилось для Майкла в этой высокой, стройной, рассчитывающей только на себя молодой женщине… И теперь его мысли о городе были связаны с улицами, по которым они гуляли, домами, в которые входили, спектаклями, которые вместе смотрели, галереями, которые посещали, барами, в которых сидели долгими зимними вечерами, когда от мороза потрескивали стекла, а от первого глотка перехватывало дыхание. Глядя на Пегги, на ее раскрасневшиеся от быстрой ходьбы щеки, сверкающие от радости встречи с ним глаза, умелые руки, протянувшиеся, чтобы коснуться его рукава, Майкл просто не мог поверить, что эти целеустремленность и радость когда-нибудь увянут и, вернувшись, если такое счастливое событие произойдет, он вдруг обнаружит, что она уже совсем не та, какой была…

Майкл смотрел на девушку и чувствовал, что все грустные, ненужные мысли, преследовавшие его с того самого момента, как на завещание легла печать нотариуса, рассеиваются, словно утренний туман. Он степенно улыбнулся Пегги и уселся на соседний высокий стул.

– Что вы делаете во второй половине дня?

– Жду.

– Ждете чего?

– Жду, чтобы меня кто-нибудь снял.

– Тогда ваше ожидание подошло к концу. Вас сняли. Два «Старомодных», – последнее относилось к бармену. Майкл вновь повернулся к Пегги. – Одному моему знакомому ну совершенно нечего делать до половины седьмого утра.

– А что я скажу на работе?

– Скажете, – очень серьезно ответствовал Майкл, – что вы участвуете в мероприятии, организованном Движением в поддержку армии.

– Ой, не знаю. Мой босс – противник войны.

– Скажите ему, что армия тоже против войны.

– Может, лучше ничего ему не говорить? – предложила Пегги.

– Я позвоню ему сам и скажу, что в последний раз вас видели за пятым стаканом «Старомодного» где-то в районе площади Вашингтона.

– Он не пьет.

– Ваш босс – очень опасный инопланетянин.

Они тихонько чокнулись. Тут Майкл заметил, что рыжеволосый матрос, привалившись к нему, таращится на Пегги.

– Именно так, – произнес матрос.

– Позвольте вам заметить, – Майкл полагал, что теперь у него есть полное право говорить на равных с людьми в форме, – что у нас с дамой личный разговор.

– Именно так, – повторил матрос и похлопал Майкла по плечу. Тому сразу вспомнился сержант, который на второй день войны пожирал Лауру голодным взглядом. – Именно так. Я тобой восхищаюсь. Действуешь правильно. Незачем целовать девушек на городской площади, а потом отправляться на войну. Куда лучше оставаться дома и трахать их в свое удовольствие. Именно так.

– Послушайте…

– Извините меня. – Матрос положил на стойку деньги, надел бескозырку, на белом фоне которой рыжие волосы казались еще более яркими. – Сорвалось с языка. Именно так. Я еду на озеро Эри, штат Пенсильвания. – И он, выпрямив спину, на негнущихся ногах двинулся к выходу.

Майкл, улыбаясь, проводил его взглядом. Улыбка так и осталась на его лице, когда он повернулся к Пегги.

– Где только не узнаешь военную тай… – Он замолчал, увидев, что она плачет. Сидит в красивом бежевом платье, с прямой, как доска, спиной на высоком стуле и плачет. Слезы медленно скатываются по ее щекам, но она не поднимает рук, чтобы вытереть их. – Пегги? – Майкл мысленно поблагодарил бармена, который отошел в дальний конец стойки и, опустив голову, протирал стаканы. Должно быть, подумал Майкл, накрыв руку Пегги своей, бармены в эти дни слишком уж часто видят слезы и знают, как вести себя в таких ситуациях.

– Извини. – Пегги тяжело вздохнула. – Я начала смеяться, но сам видишь, как все обернулось.

Подошел старший официант, суетливый итальянец.

– Ваш столик готов, мистер Уайтэкр.

Майкл взял со стойки стаканы и проследовал за Пегги и официантом к столику у стены. Когда они сели, Пегги уже перестала плакать, но энергия, которой всегда лучилось ее лицо, иссякла. Такой Майкл видел ее впервые.

Ели они молча. Майкл ждал, пока Пегги придет в себя. Она в очередной раз удивила его. Майкл никогда не видел ее слез и до этой встречи пребывал в полной уверенности, что любые удары судьбы Пегги встретит со спокойным стоицизмом. Она никогда не жаловалась, не выплескивала накопившееся раздражение в бессмысленных ссорах, чего он, в принципе, ожидал от любой представительницы женского пола, а потому сейчас он понятия не имел, какие должен найти слова, как поступить, чтобы успокоить ее или вывести из депрессии. Майкл лишь изредка поглядывал на Пегги, но она не отрывала глаз от тарелки.

– Извини. – Пегги нарушила тишину, когда им уже подали кофе, и голос ее звучал резко. – Извини, что веду себя неподобающим образом. Я понимаю, что мой долг – демонстрировать веселье и беспечность и одаривать молодого солдата прощальными поцелуями: «Иди, дорогой, туда, где тебе могут снести голову. Я же буду ждать со стаканом мартини в руке».

– Пегги, перестань, – взмолился Майкл.

– А когда отправишься в наряд на кухню, надень на руку мою перчатку.

– В чем дело, Пегги? – спросил Майкл, хотя и так знал, что за всем этим стоит.

– Просто я без ума от войн, – сухо ответила Пегги. – Обожаю войны. – Она рассмеялась. – Я просто места себе не нахожу, если люди устраивают войну, а кто-то из моих знакомых не желает идти под пули.

Майкл вздохнул. Навалилась усталость, он не находил выхода из этой ситуации, но не должен был признаться, что ему не хотелось бы видеть Пегги среди патриоток, которые одинаково радовались как объявлению войны, так и предложению выйти замуж.

– Чего ты хочешь, Пегги? – Майкл думал о том, что американская армия с нетерпением ждет встречи с ним, назначенной на половину седьмого утра, тогда как другие армии, что за Тихим и за Атлантическим океанами, уже наводят пушки и винтовки, чтобы убить его. – Чего ты от меня хочешь?

– Ничего, – пожала плечами Пегги. – Ты и так отдал мне два года своей жизни. Чего еще может желать женщина? А теперь иди и позволь им разорвать тебя в клочья. Я же повешу золотую звезду[40] у женского туалета в «Сторк-клаб».

У их столика возник официант.

– Желаете что-нибудь еще? – Его губы растянулись в обаятельной итальянской улыбке. Нравились ему богатые парочки, которые заказывали дорогие ланчи.

– Мне коньяк, – ответил Майкл. – Пегги?

– Благодарю, ничего не надо. Я и так счастлива.

Официант отбыл. Если б в 1920 году он не сел на корабль в Неаполе, подумал Майкл, то сейчас был бы в Ливии, а не на Пятьдесят шестой улице.

– Знаешь, что я намерена сделать сегодня? – все так же резко спросила Пегги.

– Что же?

– Я хочу куда-нибудь пойти и выйти замуж.

Она с вызовом посмотрела на него поверх залитой вином скатерти. И тут же они услышали голос полной блондинки в красном платье, которая сидела за соседним столиком с сияющим седовласым джентльменом: «Вы обязательно должны познакомить меня с вашей женой, мистер Коупаудер. Я уверена, что она очаровательная женщина».

– Ты меня слышал? – пожелала знать Пегги.

– Я тебя слышал.

Подошел официант, поставил перед Майклом маленький бокал.

– Осталось только три бутылки. Нынче достать коньяк невозможно.

Майкл посмотрел на официанта. Безо всякой на то причины не нравилась ему эта смуглая, дружелюбная, глупая физиономия.

– Готов спорить, в Риме коньяка хоть залейся.

У официанта дрогнуло лицо, и Майкл буквально услышал его мысли: «И этот навешивает на меня вину Муссолини. Ох уж эта война, что она делает с людьми».

– Да, сэр. – Итальянец улыбнулся. – Скорее всего вы правы. – Он попятился от стола, разводя руками, опустив уголки рта, всем своим видом показывая, что не несет ответственности за действия итальянской армии, итальянского флота, итальянской авиации.

– Ну? – оборвала паузу Пегги.

Майкл молча потягивал коньяк.

– Хорошо, я все поняла.

– Жениться сейчас – пустое дело.

– Ты абсолютно прав, – кивнула Пегги. – Просто мне надоело смотреть, как убивают холостяков.

– Пегги! – Майкл накрыл ее руку своей. – На тебя это совсем не похоже.

– А может, наоборот. Может, именно сейчас ты видишь меня такой, какая я на самом деле. Не думай, – холодно продолжала она, – что я буду ждать тебя и встречу с распростертыми объятиями, когда через пять лет ты вернешься, увешанный этими чертовыми медалями.

– Хорошо, – Майкл устало пожал плечами, – давай не будем говорить об этом.

– А я хочу об этом поговорить.

– Ладно, давай поговорим.

Он видел, что она борется со слезами, но лицо ее заметно смягчилось.

– Мне следовало радоваться, не так ли? – Голос ее дрожал. – Идешь на войну? Есть повод выпить… Я бы сумела, но этот чертов матрос… Беда в том, что я тебя забуду. У меня был другой мужчина, в Австрии, и я думала, что буду помнить его до конца своих дней. Наверное, он был лучше тебя, смелее, добрее, а в прошлом году его двоюродный брат прислал мне письмо из Швейцарии. Его убили в Вене. В тот вечер мы собирались с тобой в театр. Получив письмо, я поначалу подумала: «Не могу я в такой день развлекаться». Но потом на пороге появился ты, я посмотрела на тебя и не смогла вспомнить, как выглядел тот мужчина. Он умер, а я не могу вспомнить, как он выглядел, хотя однажды тоже попросила его жениться на мне. С этим мне, похоже, ужасно не везет.

– Прекрати, Пегги, – прошептал Майкл. – Прошу тебя, прекрати.

Но Пегги продолжала сквозь пелену слез, застилавших умные, выразительные глаза.

– Конечно, я веду себя глупо. Наверное, я забыла бы его, даже если бы мы и поженились. Наверное, я забуду и тебя, если разлука слишком уж затянется. Может, я просто суеверная. Но у меня есть предчувствие, что ты обязательно вернешься, если мы официально зарегистрируем наши отношения. Нелепо… Его звали Иосиф. У него не было ни дома, ни семьи. Естественно, они его убили. – Она поднялась. – Подожди меня на улице. Я быстро.

Пегги выбежала из маленького темного зала с крохотным баром у окна и картами винодельческих провинций Франции, развешанными по стенам. Деньги Майкл оставил на столе, добавив к указанной в счете сумме хорошие чаевые, чтобы хоть как-то компенсировать обиду, нанесенную официанту, и неторопливо вышел на улицу.

Остановившись в паре шагов от двери, он закурил. «Нет, – решил Майкл после короткого раздумья, – нет. Пегги не права. Не могу я взваливать на себя такую ношу и не могу допустить, чтобы она несла ее». Если Пегги забудет его, что ж, это войдет в ту цену, которую он должен заплатить за войну. Та же рана, только душевная, а не физическая, а потому она не будет учтена в балансе убитых и раненых, который подведут после окончания войны. И попытка проскочить на халяву – напрасный труд.

Пегги вышла из ресторана. Волосы сверкали на солнце, словно она только что расчесала их, на спокойном лице играла улыбка.

– Прости меня. – Она коснулась руки Майкла. – Я удивлена не меньше, чем ты.

– Все нормально, – ответил он. – Сегодня я тоже был не на высоте.

– И не вздумай верить тому, что я тебе тут наговорила. Я могу на это надеяться?

– Конечно, – заверил ее Майкл.

– Как-нибудь я расскажу тебе об этом мужчине из Вены. Это интересная история. Особенно для солдата.

– Наверняка, – согласился Майкл. – С удовольствием послушаю.

– А теперь, – Пегги оглядела улицу и остановила такси, медленно приближавшееся к ним со стороны Лексингтон-авеню, – я думаю, мне пора на работу. Ты не возражаешь?

– Откровенно говоря…

Пегги улыбнулась.

– Я уверена, что это хорошая идея. А потом мы встретимся вечером и сделаем вид, что сегодняшнего ланча не было вовсе. Мне представляется, так будет лучше для нас обоих. Ты найдешь, чем занять вторую половину дня, не так ли?

– Разумеется, – ответил Майкл.

– Желаю тебе хорошо провести время, дорогой. – Пегги чмокнула его в щеку. – Вечером надень серый костюм. – Не оглядываясь, она нырнула на заднее сиденье, и такси покатило к Третьей авеню.

Майкл провожал машину взглядом, пока она не повернула за угол, а потом зашагал на запад по теневой стороне улицы.

Вскоре он вольно или невольно перестал думать о Пегги. Хватало мыслей и о другом. Война превращает человека в скрягу, и весь свой запас эмоций он старается сберечь для нее. Но это, пожалуй, была лишь отговорка, потому что мысли о Пегги Майкл хотел отложить на потом. Он слишком хорошо себя знал и даже представить себе не мог, что будет два, три, четыре года хранить верность фотографии, ежемесячному письму, воспоминаниям… И он не хотел связывать Пегги никакими обязательствами. Расставались два здравомыслящих, прямых, искренних человека, но перед ними встала та же самая проблема, что и перед миллионами людей по всей стране, и справиться с ней они могли ничуть не лучше, чем какой-нибудь юный, наивный, необразованный паренек из провинциальной глуши, который, оставив дома Кору Сью, спустился со своих холмов, чтобы взяться за оружие… Майкл знал, говорить об этом они больше не будут, ни в этот вечер, ни в любой другой до окончания войны, но полностью отдавал себе отчет в том, что долгими ночами в чужих краях воспоминания об этом прекрасном летнем дне еще не раз отзовутся в его душе страданием, а внутренний голос с горечью шепнет: «Почему ты этого не сделал? Почему? Почему?»

Майкл тряхнул головой, чтобы отогнать от себя эти назойливые мысли, и бодро зашагал среди таких близких ему зданий. Он обогнал старика, который с трудом переставлял ноги, тяжело опираясь на трость. Несмотря на теплый день, старик кутался в длинное черное пальто и толстый шерстяной шарф. Кожу его усеивали почечные бляшки, кисти рук по цвету не отличалась от трости, а слезящиеся глаза переполняла злоба, словно каждый молодой человек, обгоняющий старика, наносил ему, ковыляющему по краю могилы, личное оскорбление.

Взгляд этот так удивил Майкла, что он едва не остановился, подумав, а вдруг старик ему знаком и затаил на него обиду. Но нет, старика он видел впервые, однако сбавил шаг. Глупец, подумал он. Тебя же угостили по полной программе, ты отведал все блюда: суп, рыбу, белое вино и красное, бургундское и бордо, дичь, стейк, салат, сыр, а теперь настало время десерта и ты ненавидишь всех мужчин, которые подоспели к столу позже тебя, только потому, что сладкое кажется тебе горьким, а коньяк – чересчур резким. «Я бы поменялся с тобой местами, старик, – подумал Майкл. – В какие ты жил годы! Лучшие годы Америки. Годы оптимизма. Короткие войны, минимальные потери, веселый, бодрящий климат начала века… Ты женился и долгих двадцать лет садился со своими многочисленными детьми за один и тот же стол, а воевали тогда только иностранцы. Не завидуй мне, старик, не завидуй. Да это же счастье, что в 1942 году тебе семьдесят и ты умираешь от старости! Я жалею тебя, потому что ты тащишься в тяжелом пальто, укутав озябшую шею шарфом, твоя дрожащая рука с трудом удерживает трость… но, возможно, еще больше мне надо бы жалеть себя. Кровь у меня горячая, руки крепкие, шаг уверенный… Я никогда не буду зябнуть в жаркий день, и мои руки не будет сотрясать старческая дрожь. Я уйду в антракте и уже не появлюсь в театре ко второму действию».

Позади раздался перестук высоких каблучков, и Майкл повернулся к молодой женщине, которая обгоняла его. Соломенная шляпка с широкими полями и темно-зеленой лентой, нежно-розовое лицо, спасибо свету, просачивающемуся сквозь поля. Зеленое, в тон ленте, платье, мягкими складками облегающее бедра. Загорелые ноги. Женщина подчеркнуто не обратила внимания на учтивый, но восхищенный взгляд Майкла, обогнала его и, не замедлив шага, начала наращивать расстояние между ними. Глаза Майкла пробежались по ее ладной фигурке, и он довольно улыбнулся, когда женщина, как и следовало ожидать, подняла руку и с милой неловкостью поправила волосы, тем самым показывая, что взгляд Майкла не остался незамеченным и ей приятно, что молодой человек по достоинству оценил ее красоту.

Улыбка Майкла стала шире. «Нет, старик, – подумал он, – я это все выдумал. Ползи на кладбище, старик, а я еще посижу за столом».

Он уже что-то насвистывал, когда подходил к бару, в котором договорился встретиться с Кахуном и попрощаться, прежде чем уйти на войну.

Глава 15

В один из вечеров того судьбоносного жаркого лета 1942 года в Форт-Диксе, военной базе в штате Нью-Джерси, у стойки бара в армейском магазинчике, где продавали слабенькое пиво с содержанием алкоголя три и две десятых процента, призывники жаловались друг другу на превратности судьбы.

«У меня только один глаз. Действительно один глаз. Я сказал этим мерзавцам, так они дали мне категорию «один-а», и вот я здесь».

«У меня десятилетняя дочь. А они сказали: ты не живешь с женой и дочерью, вот и получи «один-а». В штате полным-полно молодых холостяков, у которых нет детей, но они выбрали меня».

«В Европе, если тебя хотели призвать в армию, ты шел к специалисту и он быстренько выводил тебя из строя. Одно движение пальцем – и у тебя грыжа, которая могла уберечь от пятидесяти войн. А в Америке они смотрят на тебя и говорят: «Сынок, мы подлатаем твои яйца, и через два дня они будут как новенькие. “Один-а”».

«И это называется пивом? Все, к чему прикасается правительство, начинает вонять, даже пиво».

«Все решают связи. Ты можешь положить Джо Луиса в двух раундах, но тебя забракуют по слабости здоровья, если есть свой человек в призывной комиссии».

«У меня тяжелейшая язва. Она начинает кровоточить, стоит мне услышать телефонный звонок. Рентген ничего не показывает, сказали они. «Один-а». Они не успокоятся, пока не лишат меня жизни. Просто интересно, выроют ли мне могилу на Арлингтонском кладбище? Они дадут мне «Пурпурное сердце»[41] за прободную язву, а потом похоронят с воинскими почестями. Пусть засунут эту медаль себе в задницу. Я не могу есть их еду, но и без еды долго не протяну. Одна трапеза с копченой колбасой, сыром и арахисовым маслом – и у них на руках покойник. Я их предупреждал, но они дали мне “один-а”».

«Я не против того, чтобы служить своей стране, но мне не нравится, что они каждый месяц будут выдирать из причитающихся мне денег двадцать два доллара и отсылать моей жене. Я не живу с ней уже одиннадцать лет, она переспала с каждым мужчиной и с каждым мальчишкой, которые ей встречались, а из меня выдирают двадцать два доллара».

«Вернувшись с войны, я обязательно убью председателя призывной комиссии. Я сказал ему, что хочу служить в береговой охране, что мое заявление уже там, что я люблю море, а он ответил: “Один-а, пора тебе учиться любить сушу”».

«Слушай сюда, дружище, в любом строю надо держаться середины. Не вставать ни в первые ряды, ни в последние, ни по краям. Держаться середины, понимаешь? Тогда и в наряде будешь бывать реже других. Кто ж тебя высмотрит в середине? И в палатку заходи только вечером. Они специально выискивают тех, кто днем валяется на койке, чтобы было кому разгружать грузовики на складах».

«Я мог бы стать офицером, если б мне дали хоть немного времени, но призывная комиссия набросилась на меня, как стая волков».

«Видишь тех двоих, что маршируют взад-вперед перед канцелярией роты? Они маршируют уже пять дней, взад-вперед, взад-вперед. Отшагали небось не меньше двух сотен миль. А все потому, что пошли в Трентон выпить по паре стаканов пива, а сержант их засек. И теперь они будут маршировать до отправки в часть. Из-за двух стаканов пива! А еще говорят, что это свободная страна!»

«Когда тебя вызовут на собеседование, скажи им, что умеешь печатать на машинке. Не важно, умеешь ты или нет. Главное – сказать, что умеешь. В этой армии обожают тех, кто умеет печатать на машинке. И можешь не сомневаться, пишущие машинки не ставят там, где их могут разнести снарядом или пулей. А если ты скажешь, что не умеешь печатать, тебя отправят в пехоту и ты можешь написать мамочке, чтобы она покупала красивую золотую звезду на окно».

«Армия обращает больше внимания на мужской прибор, чем испанская новобрачная в жаркую ночь. Я в армии всего двенадцать часов, но они уже трижды осматривали мое сокровище. С кем, по их разумению, мы должны воевать: с японцами или с хоккейной командой Вассара[42]»?

«Лучше всего живется в авиации».

«В артиллерии тебя точно не убьют».

«Это самая плохая рота во всем Форт-Диксе. Поймали повара, который трахал солдата, присланного в наряд по кухне. Повар пошел под трибунал, и его понизили в звании до старшего сержанта».

«С 1931 года я каждую ночь спал с женой. Уж не знаю, как мне удастся заснуть без нее».

«Послушайте, презервативы здесь просто раздают».

«Вы знаете, что Библию в бумажной обложке можно купить за четвертак?»

«Господи, уже закрывают».

По заплеванным ступенькам армейского магазина Майкл спустился на теплую землю Нью-Джерси, под спокойное, усыпанное звездами летнее небо. Отяжелевший от выпитого пива, одетый в зеленую рабочую форму из грубой ткани, от которой шел запах подсобки галантерейной лавки. Новенькие, тяжеленные, тупоносые армейские ботинки уже натерли ему пятку. Он шагал между палатками, мимо двух солдат, марширующих в полной выкладке взад-вперед, расплачиваясь за трентонское пиво, мимо картежников, которые начали играть еще вчера и остановить их могли только смерть или капитуляция Японии, мимо одиноких фигур, стоящих у растяжек, уставившись в ночное небо, мимо мужчин, увязывающих в узлы гражданскую одежду, чтобы отдать ее в Красный Крест, мимо рядовых и рядовых первого класса, которые и верховодили в роте, пользуясь предоставленными им исключительными привилегиями. Вот и теперь они начальственно покрикивали: «Свет выключается через десять минут! Солдаты, свет выключается через десять минут!»

Майкл вошел в свою палатку, освещенную лампочкой в сорок ватт, неторопливо разделся и залез под грубое одеяло в нижнем белье – взять на войну пижаму он постеснялся.

Мужчина из Элмайра, койка которого стояла рядом с выключателем, погасил свет. Ветеринар по профессии, он жил в этой палатке уже три недели, потому что армия подыскивала место, где бы он мог врачевать мулов, но много ли мулов числилось на армейском балансе в современной войне? Будучи старожилом, ветеран взял на себя обязанность гасить свет.

Мужчина, лежавший на койке справа от Майкла, уже храпел. Это был сицилиец, притворявшийся, что умеет читать и писать, он собирался прокантоваться в лагере девяносто дней, необходимых для получения американского гражданства, а уж потом предоставить армии решать, что делать с человеком, понимающим по-английски лишь несколько десятков слов.

О мужчинах на других койках Майкл ничего не знал. Они лежали в темноте, вслушиваясь в храп сицилийца. Из динамиков громкой связи прозвучал приказ тушить огни. Приказ этот разнесся над многими и многими квадратными акрами территории, уставленной палатками, обитатели которых более не были штатскими и, еще не став военными, уже смирились с мыслью о том, что им, возможно, придется умереть.

«Вот я и в армии, – подумал Майкл, вдыхая запах натянутого до подбородка одеяла. – Наконец-то. Мне следовало давным-давно записаться добровольцем, но я не записался. Я мог уклониться от призыва, но не уклонился. Я здесь, в этой палатке, под этим грубым одеялом, потому что я всегда знал: я тут буду. Эта палатка, это одеяло, эти храпуны ждали меня тридцать три года, и теперь они встретились со мной, а я – с ними. Лафа закончилась. Пришло время расплаты. За мои убеждения, за привольную жизнь, за вкусную еду и мягкие постели, за доступных женщин и легкие деньги. Расплата за тридцать три года праздника, который обернулся буднями в это самое утро, когда сержант рыкнул: “Эй, ты, подними окурок!”»

Заснул Майкл без всякого труда, несмотря на выкрики, свист и пьяный плач, доносящиеся со всех сторон. Спал он крепко, без сновидений.

Глава 16

Генерал, прибывший с инспекцией, так и лучился уверенностью, поэтому все сразу поняли – назревает что-то важное. Если уж итальянский генерал, сопровождаемый десятком откормленных, отутюженных, начищенных офицеров с биноклями и защитными очками, излучает уверенность – жди серьезных событий. Генерал вел себя с солдатами запанибрата, разговаривал с ними, гоготал, хлопал их по плечу, даже ущипнул за щеку восемнадцатилетнего паренька, прибывшего на пополнение в отделение Гиммлера. Сие означало, что многим жить осталось совсем недолго.

На это указывало и многое другое. Гиммлер, двумя днями раньше побывавший в штабе дивизии, услышал по радио, что в Каире англичане жгут штабные документы. У англичан, похоже, документов этих было невпроворот. Они жгли их в июле, потом в августе, уже наступил октябрь, а они все не могли их дожечь.

Гиммлер также слышал, как комментатор излагал общий стратегический замысел: выйти к Александрии и Иерусалиму, чтобы затем в Индии соединиться с передовыми отрядами японской армии. Конечно, для людей, несколько месяцев просидевших на одном месте под палящим солнцем, замысел этот казался очень уж грандиозным, но, с другой стороны, было в нем что-то обнадеживающее. По крайней мере было ясно, что генерал приехал не просто так.

Ночь выдалась тихая. Лишь изредка где-то вспыхивала перестрелка, взлетала ракета. По бледному небу плыла луна, мерцали звезды, растворяясь на горизонте в темных просторах пустыни.

Кристиан стоял один, небрежно положив ствол автомата на сгиб локтя, и вглядывался в сумрак, в котором затаился враг. Ни звука со стороны англичан, ни звука вокруг, хотя Кристиан знал, что его окружают тысячи людей.

Ночь имела свои преимущества. Во-первых, появлялась свобода передвижения. Не приходилось опасаться, что какой-нибудь англичанин поймает тебя в бинокль и после некоторого раздумья отдаст приказ выпустить по тебе снаряд-другой. Во-вторых, ослабевало зловоние, этот неизбежный спутник войны в пустыне. Воды хватало только на питье, поэтому никто не мылся. Люди потели целыми днями, неделями не меняли одежду, которая твердела от соли и скоро уже колом стояла на спине. А кожа покрывалась сыпью, чесалась, горела огнем. Но больше всего страдал нос. Человек может терпеть общество себе подобных только в том случае, когда выделения организма смываются каждый день. Конечно, к собственному запаху привыкаешь, иначе только один выход – самоубийство, но если рядом с тобой другие, идущая от них вонь буквально валит с ног.

И лишь ночь несла с собой хоть какую-то радость, потому что, по большому счету, ничего радостного с тех пор, как он прибыл в Африку, Кристиан не испытывал. Да, конечно, они побеждали, и он дошел от Бардии до этой безымянной точки пустыни, откуда до Александрии оставалось лишь сто с небольшим километров. Но почему-то эти победы ничего не давали солдатам, находящимся на передовой. Безусловно, они имели большое значение для одетых с иголочки штабных офицеров, которые отмечали взятие городов плотными обедами с вином и пивом. Солдаты же оплачивали эти победы своими жизнями, а если смерть и обходила их стороной, они все равно оставались в мелких, отрытых в песке окопах, где от соседей нестерпимо воняло независимо от того, одерживала армия победу или терпела поражение.

Из всего африканского периода Кристиан с удовольствием вспоминал лишь две недели, когда его, заболевшего малярией, отправили в Кирену. Там были зелень, прохлада и Средиземное море, в котором Кристиану удалось поплавать.

Когда Гиммлер рассказал о том, что он слышал по радио насчет стратегического плана немецкого генерального штаба пройти через Александрию и Каир, чтобы соединиться с японцами в Индии, Кнулен, недавно прибывший с пополнением и в какой-то мере заменивший Гиммлера в роли ротного шута, отреагировал следующей тирадой: «Если кто хочет соединяться с японцами, попутного ветра. Лично я, если никто не возражает, остановлюсь в Александрии и соединюсь с какой-нибудь итальянской задницей. Я слышал, их там бери не хочу».

Кристиан улыбнулся в темноте, вспоминая грубые шутки Кнулена. По другую сторону минных полей, решил он, шутят скорее всего реже.

Потом небо на сотню километров озарилось вспышкой, за которой последовал гром. Кристиан упал на песок, и тут же вокруг начали рваться снаряды.

Он открыл глаза. Вокруг по-прежнему царила ночь, но Кристиан знал, что он куда-то едет. И не один: вонь выдавала присутствие других солдат. Пахло немытыми парижскими писсуарами, гнойными ранами, грязными лохмотьями нищих детей. Кристиан вспомнил разрывы снарядов и вновь закрыл глаза.

Ехал он в кузове грузовика, сомнений в этом быть не могло. И где-то продолжался бой, невдалеке слышался грохот артиллерийских выстрелов. Наверное, произошло что-то ужасное, потому что рядом с Кристианом в темноте кто-то плакал и сквозь всхлипывания бубнил: «Меня зовут Рихард Кнулен, меня зовут Рихард Кнулен», – снова и снова, раз за разом, словно стараясь доказать себе, что с головой у него полный порядок, он точно знает, кто он такой и что делает.

В темноте Кристиан сумел-таки различить вонючий брезент, который колыхался и подрагивал над его головой. Кристиану казалось, что руки и ноги у него переломаны, а уши размазаны по черепу. Лежа на дощатом полу, он всерьез задумался о том, что в самом скором времени за ним придет смерть.

– Меня зовут Рихард Кнулен, – доносилось из темноты, – и я живу в доме номер три по улице Карла Людвига. Меня зовут Рихард Кнулен, и я живу…

– Заткнись, – встрял в этот монолог Кристиан, и ему разом полегчало. Он даже попытался сесть, но явно переоценил свои силы и опять улегся на пол, наблюдая, как под закрытыми веками вспыхивают и гаснут звезды.

Плач смолк, раздался другой голос:

– Мы вскорости соединимся с японцами. И я знаю где. – Тут раздался дикий смех, который оборвался так же резко, как и начался. – В Риме! На балконе Бенито в Риме. Надо обязательно сказать об этом тому комментатору! – Тут Кристиан узнал голос Гиммлера и вспомнил большую часть того, что произошло с ними за последние десять дней.

В первую ночь артиллерия англичан потрудилась на славу, но все хорошо окопались, так что убиты были только Майер и Хейсс. Потом в небо полетели осветительные ракеты, зажглись прожектора, добавили света и горящий танк, и маленькие бензиновые факелы. Ими томми пытались маркировать проходы в минном поле для танков и пехоты. Вдалеке то появлялись, то исчезали маленькие темные фигурки. Потом заговорила немецкая артиллерия. Только один английский танк сумел прорваться через минное поле. И все немецкие орудия в радиусе тысячи метров открыли по нему огонь. Минуту спустя открылся люк и из него попытался выбраться объятый пламенем человек.

После артналета атака на контролируемый ими участок продолжалась два часа. Трижды англичане пытались занять их позиции, но в итоге на песке остались семь танков, обгоревших, с перебитыми гусеницами и агрессивно нацеленными на противника орудиями, вокруг которых обрели вечный покой десятки, если не сотни пехотинцев. Рота радовалась победе: их потери составили всего пять человек. А Гарденбург широко улыбался, отправляясь утром, которое казалось особенно спокойным в сравнении с бурной ночью, в штаб батальона, чтобы доложить о результатах ночного боя.

Но в полдень на них вновь обрушились артиллерийские снаряды, а по ту сторону минного поля появилась чуть ли не рота танков, неуверенно прокладывающих дорогу в вихре песка и пыли. На этот раз танки преодолели линию обороны, но пехоту удалось отсечь, и оставшиеся танки направились назад, время от времени поворачивая башни, чтобы огрызнуться огнем. Но прежде чем немцы успели перевести дух, за дело снова взялась английская артиллерия. На этот раз снаряды накрыли санитаров, оказывающих помощь раненым. Они кричали и умирали, но никто не мог вылезти из окопов, чтобы помочь им. Наверное, именно тогда Кнулен начал плакать, а Кристиану – сейчас он вспомнил это – подумалось: «А ведь они взялись за нас всерьез».

А потом его начало трясти. Обхватив себя руками, он изо всех сил прижался к стенке окопа. Когда Кристиан выглянул из него, то увидел, как ему показалось, тысячи томми, которые бежали к нему и взрывались на минах, а среди них вычерчивали невообразимые траектории маленькие, похожие на жуков самоходки, пулеметы которых трещали без устали. Ему вдруг захотелось встать и сказать: «Вы допускаете серьезную ошибку. У меня приступ малярии, и я уверен, что за убийство больного человека вам потом будет стыдно».

День за днем, ночь за ночью продолжались атаки англичан, а лихорадка то уходила, то возвращалась вновь. Иной раз Кристиан стучал зубами от холода в жаркий полдень, а время от времени думал, кипя от злобы: «Мне никто не говорил, что англичане могут оказаться такими настырными, меня не предупреждали, что они полезут на нас именно в тот момент, когда моя малярия опять даст о себе знать».

А потом англичане угомонились, и он подумал: «Мы все еще здесь. И чего они лезли сюда? Совсем, наверное, одурели». Кристиан заснул, опустившись на колени и привалившись к стене окопа. А секунду спустя его тряс за плечо Гарденбург.

– Ты еще жив, черт бы тебя побрал? – спросил он, всматриваясь в лицо Кристиана.

Тот попытался что-то ответить, но зубы выбивали дробь, а глаза не желали открываться. Поэтому он лишь нежно улыбнулся Гарденбургу, а тот схватил его за шиворот и вытащил из окопа, словно мешок с картошкой. Голова Кристиана болталась, как у китайского болванчика, он словно кивал трупам, лежащим по обеим сторонам окопа. Кристиан удивился, обнаружив, что на дворе уже ночь, а в нескольких шагах стоит грузовик с работающим мотором, и громко произнес: «Ну-ка, тихо». Рядом с ним кто-то плакал и бормотал: «Меня зовут Рихард Кнулен». И много позже, уже в грузовике, на дощатом полу, под вонючим брезентом, подскакивая на каждом ухабе, он без конца повторял: «Меня зовут Рихард Кнулен, я живу в доме номер три по улице Карла Людвига». Когда же Кристиан окончательно проснулся и понял, что в данный момент смерть ему не грозит, до него наконец дошло, что они отступают, а у него по-прежнему приступ малярии. «Хотелось бы мне сейчас увидеть генерала, – подумал Кристиан. – Любопытно, поубавилось у него уверенности или нет».

Грузовик остановился, у заднего борта возник Гарденбург.

– Выходите! Все выходите!

Медленно, тяжело, словно они месили ногами густую грязь, солдаты двинулись на голос. Двое или трое упали, перелезая через задний борт, да так и остались лежать на земле. Другие спрыгивали и валились на них, но упавшие не жаловались. Кристиан покинул грузовик последним. «Я стою, – торжествующе подумал он. – Стою!»

В лунном свете Гарденбург как-то странно посмотрел на него. С обеих сторон сверкали вспышки орудийных выстрелов, воздух вибрировал от гула разрывов, но маленькая победа (еще бы, он выпрыгнул из кузова и приземлился, как положено, на обе ноги) вдохновила Кристиана, и он решил, что ничего особенного не происходит.

Кристиан всмотрелся в солдат. Одни пытались подняться, других, уже стоящих на ногах, качало из стороны в сторону. Узнал он немногих, но подумал, что утром вспомнит и остальных.

– Где же рота? – спросил он.

– Вся рота здесь, – ответил Гарденбург.

Кристиан не узнал его голоса. Решил, что совсем другой человек выдает себя за лейтенанта. Пусть он и вылитый Гарденбург. Но Кристиан подумал, что разбираться с этим он будет потом, когда уляжется суета.

Гарденбург вскинул руку и ребром ладони двинул Кристиана в лицо. Он руки пахло машинным и ружейным маслом, от манжета – потом. Кристиан подался назад, моргнул.

– Ты в порядке? – спросил Гарденбург.

– Так точно, господин лейтенант. В полном порядке. – Кристиану хотелось бы знать, где остальная рота, но он понимал, что с этим вопросом можно повременить.

Грузовик медленно покатился по песку, и двое солдат – откуда только силы взялись – побежали за ним.

– Стоять! – рявкнул Гарденбург. Солдаты остановились, не сводя глаз с ревущего мотором грузовика, который, набирая скорость, уносился на запад по поблескивающему в лунном свете песку. Они же остались у подножия небольшого холма. Солдаты наблюдали, как грузовик преодолевает подъем. Вот он, скрипя рессорами, поравнялся с мотоциклом Гарденбурга, вот добрался до вершины, на мгновение застыл, огромный, уже ставший им домом, и исчез за гребнем.

– Окапываемся там. – Гарденбург указал на выбеленный луной песчаный склон. Солдаты тупо следили взглядами за направлением его руки. – Приступить немедленно. Дистль, останешься со мной.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – четко, как положено по уставу, ответил Кристиан и подошел к лейтенанту, безмерно обрадованный тем, что может ходить.

Гарденбург двинулся в гору, как показалось Кристиану, с нечеловеческой прытью. Потрясающе, думал он, следуя за лейтенантом, такой худой, щуплый, после десяти дней боев…

Солдаты медленно двинулись за ними. Преодолев треть подъема, Гарденбург короткими взмахами руки начал показывать каждому, где он должен зарыться в песок. Их осталось тридцать семь человек, и Кристиан напомнил себе, что надо справиться у лейтенанта, что случилось с остальными. Когда Гарденбург расставил всех, получилась длинная неровная линия, протянувшаяся с большими промежутками поперек склона. Кристиан оглядел зарывающиеся в песок фигурки и внезапно понял, что стоять в этих окопах придется до конца: если англичане их атакуют, отступить по открытому склону не удастся. Вот тут он начал осознавать, что происходит.

– Дистль, – вырвал его из раздумий голос лейтенанта. – За мной!

Вслед за Гарденбургом он вернулся к проложенной в песке колее и молча помог лейтенанту закатить мотоцикл на вершину. Время от времени кто-то из солдат переставал копать, задумчиво наблюдая за двумя мужчинами, тащившими мотоцикл к гребню холма. Кристиан совсем выбился из сил, когда они наконец преодолели подъем. Тяжело дыша, он повернулся и вместе с Гарденбургом оглядел цепочку людей, закапывающихся в песок. Какая-то нереальная мирная картина: луна, бескрайняя пустыня, неспешные взмахи лопат… прямо эпизод из Библии.

– Если начнется бой, они не смогут отступить, – помимо воли вырвалось у Кристиана.

– Совершенно верно, – бесстрастно ответил Гарденбург.

– Они тут умрут.

– Правильно.

И тут Кристиану вспомнились слова Гарденбурга, произнесенные еще в Эль-Агейле: «В критической ситуации, когда надо продержаться как можно дольше, умный офицер расставляет людей так, чтобы лишить их возможности отступать. Если занятая позиция предлагает им на выбор лишь два варианта: сражаться или умереть, значит, офицер выполнил порученное ему дело».

– Что произошло? – спросил Кристиан.

Гарденбург пожал плечами:

– Англичане прорвали фронт по обе стороны от нас.

– Где они сейчас?

Гарденбург окинул усталым взглядом орудийные вспышки на юге и чуть более отдаленные – на севере.

– Кто знает? – Он наклонился, взглянул на приборный щиток мотоцикла. – Километров на сто бензина хватит. Сможешь удержаться на заднем сиденье?

Кристиан наморщил лоб, пытаясь сообразить, о чем, собственно, речь. Наконец ему это удалось.

– Да, господин лейтенант.

Кристиан вновь повернулся, чтобы посмотреть на зарывающиеся в песок фигурки людей, которым предстояло умереть на этом склоне. На мгновение у него мелькнула мысль сказать Гарденбургу: «Нет, господин лейтенант, я останусь здесь». Но какой толк от такого героизма?

Война, конечно же, имеет свою систему ценностей, и Кристиан понимал, что поступок Гарденбурга – не трусость, не стремление спасти свою шкуру. Да, сейчас он хотел остаться в живых, но лишь для того, чтобы на другой день заставить врага заплатить куда более высокую цену за его жизнь. Эта жалкая горстка людей не могла оказать серьезного сопротивления противнику. Наверное, они задержат продвижение английской роты на час, но не более того. Если он и Гарденбург здесь останутся, их усилий не хватит даже на то, чтобы продлить сопротивление еще на десять минут. Такой вот получался расклад. Возможно, в следующий раз умирать на склоне холма оставят его, а кто-то другой будет трястись на заднем сиденье мотоцикла в надежде на спасение.

– Останься здесь, – приказал Гарденбург. – Сядь и отдохни. Я должен спуститься к ним и сказать, что мы едем за взводом минометчиков, которые поддержат огнем нашу оборонительную позицию.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кристиан, и у него тут же подогнулись колени.

Он увидел, что Гарденбург спускается к окопчику, который рыл Гиммлер, а потом завалился набок и заснул еще до того, как его голова коснулась земли.

Кто-то грубо тряхнул его за плечо.

Кристиан раскрыл глаза и посмотрел на лейтенанта. Он знал, что не сможет сесть, не сможет встать, не сможет пройти два шага до мотоцикла. Ему хотелось сказать: «Оставьте меня в покое», – и вновь провалиться в сон. Но Гарденбург схватил его за грудки и потянул вверх. Каким-то образом Кристиану удалось встать на ноги. Шаг, другой, сапоги хрустели по песку, и это напоминало ему хруст накрахмаленного белья под утюгом матери. Кристиан помог Гарденбургу сдвинуть мотоцикл с места. Лейтенант легко перекинул ногу через седло и начал пинать педаль стартера. В моторе что-то трещало, но заводиться он не желал.

Кристиан наблюдал, как Гарденбург в тусклом лунном свете яростно терзает несчастную педаль. Он понял, что они не одни, лишь когда человек подошел к ним практически вплотную. Это был Кнулен, тот самый, что плакал в кузове грузовика. А теперь он нарушил приказ, прекратил рыть окоп и следом за лейтенантом поднялся на гребень холма. Кнулен ничего не говорил. Он просто стоял и смотрел, как лейтенант вновь и вновь пинает педаль.

Гарденбург заметил его, медленно, глубоко вдохнул, слез с мотоцикла и повернулся к солдату.

– Кнулен, возвращайся на пост.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кнулен, но не сдвинулся с места.

Гарденбург подошел к нему и сильно ударил кулаком по носу. Полилась кровь. Кнулен хлюпнул носом, но остался на месте. Руки его висели как плети, словно он уже и забыл, для чего они предназначены. Винтовку и саперную лопатку он оставил на склоне, там, где рыл окоп. Гарденбург отступил на шаг и с любопытством, без злобы воззрился на Кнулена, словно столкнулся с проблемой, которая хоть и не слишком сложна, но требует времени для своего разрешения. Вновь подступив к солдату, он дважды ударил его. Кнулен медленно опустился на колени. Его глаза ни на секунду не отрывались от лица Гарденбурга.

– Встать! – приказал лейтенант.

Так же медленно Кнулен поднялся. Он по-прежнему молчал, а его руки безвольно болтались вдоль туловища.

Кристиан с недоумением смотрел на него. Почему ты не остался внизу, думал он, ненавидя этого мешковатого, уродливого солдата, который, словно живой укор, стоял на залитом лунным светом гребне холма. Почему ты не хочешь умирать?

– А теперь марш вниз! – рявкнул Гарденбург.

Но Кнулен продолжал молча стоять, будто слова потеряли для него всякий смысл. Лишь изредка он всасывал льющуюся из носа кровь. Этот неприятный звук был на удивление громким. Внезапно Кристиану вспомнилась картина какого-то художника, которую он видел в Париже: три изможденные, темные, молчаливые фигуры на пустынном холме под заходящей луной, земля и небо тоже темные, холодные, подсвеченные таинственным звездным сиянием.

– Хорошо, – кивнул Гарденбург. – Пойдешь со мной.

Он взялся за руль и покатил мотоцикл вниз, по склону, находящемуся по другую сторону холма. Кристиан в последний раз взглянул на тридцать шесть фигур, ритмично царапавших лопатами лицо пустыни, а затем по оставленной грузовиком колее последовал за Гарденбургом и Кнуленом.

Кнулен, волоча ноги, тупо шагал за мотоциклом.

В полном молчании они прошли метров пятьдесят. Неожиданно Гарденбург остановился.

– Подержи, – приказал он Кристиану.

Тот взялся за руль, привалил мотоцикл к ноге. Кнулен покорно смотрел на лейтенанта. Гарденбург откашлялся, словно собрался произнести речь, потом подошел к Кнулену, многозначительно посмотрел на него и дважды жестко и сильно ударил солдата в переносицу. На этот раз Кнулен плюхнулся на задницу, он по-прежнему молчал и не отрывал взгляда от лейтенанта. Глаза его тут же начали заплывать. Гарденбург задумчиво посмотрел на него, достал пистолет и передернул затвор. Кнулен не шевельнулся, не изменилось и выражение его окровавленного лица.

Гарденбург выстрелил. Кнулен начал медленно подниматься, помогая себе руками.

– Мой дорогой лейтенант, – будничным тоном произнес он и рухнул лицом в песок.

Гарденбург убрал пистолет.

– Порядок, – заявил он, вернулся к мотоциклу и, перекинув ногу через седло, пнул педаль стартера. На этот раз мотор завелся сразу. – Садись, – приказал лейтенант Кристиану.

Кристиан осторожно забрался на заднее сиденье. Мотоцикл под ним яростно вибрировал.

– Держись крепче! – крикнул Гарденбург, перекрывая рев мотора. – Обхвати меня руками!

Кристиан подчинился. Ну и дела, думал он, обнимаешь офицера, словно девушка, в воскресный день отправившаяся на гулянку с мотоциклистом. Вблизи от Гарденбурга воняло ужасно, и Кристиан испугался, что его сейчас вырвет.

Лейтенант включил передачу, дал газ, и мотоцикл, ревя мотором, понесся вниз. Зачем же столько шума, подумал Кристиан. Такие дела надо обделывать по-тихому, негоже так вот откровенно показывать тридцати семи солдатам, что их оставляют здесь умирать; в то время как они с Гарденбургом будут жить, кости этих солдат сгниют тут, на холме, ибо на спасение этим людям рассчитывать не приходится.

Теперь их тридцать шесть, поправил себя Кристиан, вспомнив маленькие окопчики, которые должны были противостоять английским танкам и броневикам. Три дюжины. Три дюжины солдат, думал он, сидя на подпрыгивающем на каждой кочке мотоцикле, крепко держась за талию лейтенанта и моля Бога о том, чтобы не вернулась малярия, не начал бить озноб. Три дюжины солдат, во сколько раз это больше одной дюжины…

На равнине Гарденбург прибавил газу. Они буквально летели над плоской, как стол, пустыней в последних лучах скатывающейся за горизонт луны, поглядывая на всполохи, подсвечивающие небо и справа, и слева. От быстрой езды ветер так и свистел в ушах. У Кристиана сдуло пилотку, но его это нисколько не огорчило, ведь ветер уносил с собой и исходивший от лейтенанта запах.

Примерно полчаса они мчались на северо-запад. Колея петляла средь невысоких дюн и островков жесткой травы. Вспышки становились все ярче. Изредка им попадались то сгоревший танк, то разбомбленный грузовик с вывернутым коленвалом, нацеленным в небо, словно ствол зенитки. Встречались и новые могилы, наскоро вырытые, с винтовками, воткнутыми штыком в песок. На прикладе обычно висела пилотка или каска. Хватало и сбитых самолетов, почерневших от копоти, с переломанными крыльями, погнутыми лопастями пропеллеров. Последние лучи луны тускло отражались от металлических поверхностей. Но живых людей они встретили лишь значительно севернее, на дороге, тянущейся на запад. Там они наткнулись на целую колонну: грузовики, бронеавтомобили, разведывательные машины, тягачи, мотоциклы медленно двигались по узкой дороге в клубах пыли и выхлопных газов.

Гарденбург пристроился сбоку, практически вплотную к колонне, чтобы не подорваться на мине, поскольку в последних боях местность эта несколько раз переходила из рук в руки, а мин не жалели ни немцы, ни англичане. Неожиданно лейтенант остановил мотоцикл, и Кристиан чуть было не свалился на песок, однако Гарденбург успел повернуться и поддержать его.

– Спасибо вам, – вежливо сказал Кристиан. Его вновь начал бить озноб, застучали зубы, едва не отхватив распухший язык.

– Можешь сесть в один из этих грузовиков! – крикнул Гарденбург, энергично обведя рукой (зачем тратить столько энергии, подумал Кристиан) проползающую мимо колонну. – Но я бы не советовал.

– Как скажете, господин лейтенант. – Кристиан натянуто улыбнулся, словно пьяный, которого каким-то ветром занесло на изысканный, но довольно занудный пикник.

– Я же не знаю, какой они получили приказ! – кричал Гарденбург. – Они в любой момент могут остановиться и принять бой…

– Разумеется, – согласился Кристиан.

– Самое верное дело – иметь собственный транспорт, – продолжал Гарденбург.

Кристиан не находил слов, чтобы поблагодарить лейтенанта. Какой же он все-таки добрый, так подробно все объясняет.

– Да, – кивнул Кристиан, – да, конечно.

– Что ты сказал? – прокричал Гарденбург, потому что ответ Кристиана заглушил проезжавший мимо бронеавтомобиль.

– Я сказал… – Кристиан замялся, он уже не помнил только что произнесенных слов. – Я с вами согласен. – Он кивнул. – Абсолютно согласен.

– Это хорошо. – Гарденбург развязал платок на шее Кристиана. – Лучше закрыть лицо от пыли. – И он начал завязывать узел на затылке сержанта.

Но Кристиан отстранил руки Гарденбурга.

– Извините. Один момент.

Он наклонился в сторону, и его вырвало.

Солдаты в проезжающих грузовиках не удостоили взглядом ни его, ни лейтенанта. Они смотрели прямо перед собой, словно участники торжественного парада, привидевшегося умирающему. Их лица напоминали каменные маски.

Кристиан выпрямился. Ему стало гораздо лучше, хотя неприятные ощущения во рту усилились. Он натянул платок под самую переносицу, прикрыв им всю нижнюю половину лица. Пальцы слушались плохо, но в конце концов ему удалось завязать узел на затылке.

– Я готов, – объявил он.

Гарденбург завязал лицо платком еще раньше. Кристиан вновь обнял лейтенанта за талию, мотор взревел, и мотоцикл влился в колонну, пристроившись за санитарной машиной, из оторванной двери которой торчали три пары ног.

Кристиан преисполнился самыми теплыми чувствами к несгибаемому лейтенанту. В закрывающем пол-лица платке он напоминал бандита из американского вестерна. «Я должен что-то сделать, – думал Кристиан, – как-то выказать ему свою признательность». Пять минут, трясясь в облаке пыли, он пытался найти способ продемонстрировать лейтенанту свою благодарность. Наконец в голове его начала формироваться идея. «Я расскажу ему, – подумал Кристиан, – о себе и Гретхен. Это все, что есть у меня за душой». Кристиан тряхнул головой. Глупо, думал он, глупо, глупо. Но теперь, когда идея оформилась, он никак не мог от нее избавиться. Кристиан закрыл глаза, стараясь думать о тридцати шести однополчанах, медленно закапывающихся в песок к югу от дороги, потом он пытался вспомнить, сколько пива, холодного вина, ледяной воды было им выпито за последние пять лет, но его так и подмывало крикнуть, перекрывая рев моторов: «Лейтенант, в отпуске, уехав из Ренна, я спал с вашей женой».

Колонна остановилась. На этот раз Гарденбург решил не съезжать на обочину, перевел мотоцикл на холостой ход и для равновесия поставил ногу на землю. «Сейчас, – думал Кристиан, теряя контроль над собой, – сейчас я все ему и скажу». Но тут из санитарной машины выскочили двое солдат, за ноги вытащили третьего и поволокли на обочину. Каждый шаг давался им с трудом, тело они держали за лодыжки. Кристиан уставился на них поверх платка. Солдаты опустили тело на песок и с виноватым видом посмотрели на Кристиана.

– Он уже умер, – пояснил один. – Чего везти покойника-то?

Колонна двинулась дальше, тронулась с места и санитарная машина. Солдатам пришлось догонять ее бегом, фляжки с водой нещадно колотили их по бедрам. Но в конце концов им удалось залезть в кузов через торчащие из дверного проема ноги.

А потом поднялся такой шум, что Гарденбург все равно не услышал бы признания Кристиана.

Когда началась стрельба, Кристиан так и не понял. Вроде бы что-то громыхнуло в голове колонны, движение застопорилось. Вскоре до Кристиана дошло, что стреляли по колонне довольно давно, только он как-то не обращал на это внимания.

Люди выскакивали из кузовов, кабин, разбегались по пустыне по обе стороны дороги. Раненый выпал из санитарной машины и пополз, цепляясь пальцами за песок, волоча неподвижную ногу, к островку травы в десяти метрах справа от дороги. Лег там и начал деловито зарываться в землю, используя руки вместо лопаты. Вокруг заговорили пулеметы, бронеавтомобили начали разворачиваться, хаотично стреляя во все стороны. Мужчина с непокрытой головой бегал вдоль брошенных грузовиков с работающими двигателями и орал: «Отвечайте огнем! Отвечайте огнем, мерзавцы!» Его лысый череп белел в предрассветном сумраке. Он яростно рассекал воздух стеком. Должно быть, полковник, решил Кристиан.

Мины начали рваться метрах в шестидесяти.

Пламя охватило один из транспортеров. В багровых отсветах огня Кристиан видел, как люди разбегаются в стороны. Гарденбург вывел мотоцикл на обочину, потом подъехал к самому борту санитарной машины. Всмотрелся в пустыню. Треугольный кончик платка болтался у его подбородка, напоминая неудачно приклеенную накладную бороду.

Англичане стреляли трассирующими пулями. Они также ввели в бой легкую артиллерию. Светящиеся полоски, складывающиеся в дуги, с приближением к колонне словно набирали скорость. Кристиан никак не мог понять, откуда ведется огонь. Никакого порядка, решил он и покачал головой. Разве можно воевать в таких условиях? Кристиан уже начал слезать с седла, решив, что лучший для него вариант – отойти в сторонку, лечь и ждать, положившись на волю судьбы.

– Оставайся здесь! – крикнул Гарденбург, хотя их разделяло каких-нибудь тридцать сантиметров.

Опять непорядок, подумал Кристиан, с неохотой снова усаживаясь на мотоцикл. Он попытался нащупать автомат, но никак не мог вспомнить, куда его подевал. От санитарной машины воняло хлоркой и трупами. Кристиан закашлялся. Просвистел и взорвался снаряд. Согнувшись, Кристиан привалился к металлическому борту санитарной машины. Мгновением позже что-то упало ему на спину. Он поднял руку и сбросил с лопатки горячий осколок шрапнельного снаряда. По пути рука задела автомат, заброшенный за плечо. Кристиан как раз пытался снять его, когда Гарденбург рванул мотоцикл с места. Кристиан едва не вывалился из седла. Ствол автомата ударил его в подбородок, он прикусил язык, рот наполнился соленой, горячей кровью. Кристиан прижался к Гарденбургу. Мотоцикл лавировал среди согнутых в три погибели фигур, шума, разрывов. Издалека по ним выпустили очередь трассирующих пуль. Гарденбургу удалось проскочить под светящейся дугой. И они помчались вперед, подальше от объятых пламенем грузовиков.

– Полный беспорядок, – пробормотал Кристиан, внезапно разозлившись на Гарденбурга. «Если лейтенанту так хочется въехать на позиции английской армии – попутного ветра. Но кто дал ему право тащить с собой меня?» Кристиан тут же придумал ловкий ход – свалиться с мотоцикла. Он попытался поднять ногу, но штанина зацепилась за какую-то железяку и нога никак не поднималась. Впереди и чуть сбоку он разглядел силуэты танков, разворачивающих свои орудия. Но стрелять начал лишь один пулемет. Пули засвистели над самой головой Кристиана.

Он наклонился, прижавшись щекой к плечу лейтенанта. Поверх кителя лейтенант носил кожаную портупею, и пряжка больно оцарапала лицо Кристиана. Пулеметчик изменил прицел, теперь пули взбивали песок перед передним колесом.

А потом Кристиан заплакал, еще крепче прижавшись к лейтенанту. Ему было очень страшно. Он знал, что ничего не может сделать для спасения своей жизни, сейчас в них попадут, и он, лейтенант и мотоцикл превратятся в дымящийся ком, источающий запахи горящей плоти и бензина. Но тут же рядом возник какой-то человек, который, размахивая руками, стал кричать по-английски. Гарденбург что-то пробурчал и еще ниже склонился над рулем. Вновь засвистели пули, теперь уже сзади, и внезапно перед ними открылась пустая дорога, а грохот боя стал стихать с каждой секундой.

Наконец Кристиан перестал плакать.

Когда Гарденбург выпрямился, он тоже разогнул спину и даже стал с интересом посматривать на дорогу, расстилающуюся перед подпрыгивающим на каждом ухабе мотоциклом. Во рту по-прежнему стоял привкус блевотины и крови, щеки щипало, когда попадавшие под платок песчинки царапали раздраженную кожу.

Но Кристиан уже мог дышать полной грудью, и настроение его заметно улучшилось. Он даже не чувствовал усталости.

За его спиной медленно умирал грохот боя, все реже полыхали вспышки. Еще пять минут – и в пустыне они остались одни. Огромная территория от Судана до Эль-Аламейна и Триполи принадлежала только им.

Кристиан нежно обнимал лейтенанта за талию. В голове бродили смутные мысли. Вроде бы он что-то хотел рассказать Гарденбургу именно перед тем, как началась заварушка, но что это было, Кристиан не мог вспомнить. Он сдернул платок с лица, огляделся и почувствовал, как ветер сшибает с уголков рта капельки слюны. Ощущение безмерного счастья охватило его, будущее, которое совсем недавно виделось только в черном цвете, засверкало яркими красками. Гарденбург, конечно, человек странный, но Кристиан знал, что может полностью положиться на него, лейтенант обязательно вывезет его в безопасное место. О том, где оно находится и когда они туда доберутся, Кристиан не имел ни малейшего понятия, но его это совершенно не волновало. «Как мне повезло, – думал он, – что капитан Мюллер, командир нашей роты, был убит в том затяжном десятисуточном бою». Будь он жив, на мотоцикле сейчас ехали бы Мюллер и Гарденбург, а Кристиан остался бы на склоне холма в компании трех дюжин мертвецов…

Он глубоко вдохнул летящий навстречу сухой воздух. Теперь Кристиан не сомневался, что еще поживет, а при удачном раскладе даже достаточно долго.

Гарденбург умело вел мотоцикл, и они проехали уже довольно большое расстояние, буксуя, подлетая вверх на особо больших ухабах, но неуклонно продвигаясь на северо-запад. Небо за их спинами окрасилось розовым: начинался новый день. И дорога, и пустыня были безлюдны, кое-где виднелись остовы разбитых машин, сгоревшие танки, обломки рухнувших на землю самолетов; весь этот металлолом должны были стянуть на специальные площадки и подготовить к вывозу батальоны по сбору утиля. Позади все еще стреляли, но где-то очень уж далеко, и этот гул доносило до них лишь эхо пустыни.

Взошло солнце. Гарденбург теперь лучше различал дорогу и прибавил скорости, так что Кристиану пришлось крепче ухватиться за лейтенанта.

– Спать хочется? – крикнул лейтенант, повернув голову, чтобы Кристиан расслышал его слова за ревом мотора.

– Есть немного, – признался Кристиан. – Но глаза не слипаются.

– Тогда поговори со мной. А то я чуть не заснул.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кристиан, открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но тут же закрыл. О чем говорить? В голову ничего не лезло.

– Давай, – раздраженно бросил Гарденбург. – Говори!

– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кристиан и тут же добавил: – О чем?

– Без разницы. Хоть о погоде.

Кристиан огляделся. Погода как погода, точно такая же, как в последние шесть месяцев.

– Будет жаркий день.

– Громче! – Гарденбург смотрел прямо перед собой. – Я тебя не слышу!

– Я сказал, будет жаркий день! – прокричал Кристиан на ухо лейтенанту.

– Так-то лучше, – откликнулся Гарденбург. – Да. Очень жаркий.

– О чем еще вы хотели бы поговорить? – спросил Кристиан. В голове его царила пустота. Малейшее умственное усилие требовало огромных затрат энергии.

– Господи! О чем угодно! Ты был в греческом борделе, который открыли в Кирене?

– Да, господин лейтенант.

– И как там?

– Не знаю. Я стоял в очереди, но за три человека до меня бордель закрылся.

– А кто-нибудь из твоих знакомых там побывал?

Кристиан наморщил лоб.

– Да. Один ефрейтор, которого ранило в голову.

– Ему понравилось?

Кристиан попытался вспомнить.

– Вроде бы он говорил, что гречанки ничего собой не представляют. Нет в них огня. И все там очень уж заорганизовано. Установлен лимит времени. Тот ефрейтор едва успел. И женщина ничем ему не помогала. Лежала как бревно. Он говорил, что в армейские бордели надо приглашать тех женщин, которые хотят идти туда добровольно, а не брать первых попавшихся.

– Твой знакомый – идиот! – злобно рявкнул Гарденбург.

– Совершенно верно, господин лейтенант, – согласился с ним Кристиан и замолчал.

– Продолжай! – Гарденбург резко дернул головой, должно быть, отгоняя сон. – Говори! Что ты делал в Берлине? Во время отпуска?

– Ходил в оперу, – без запинки ответил Кристиан. – На концерты.

– Ты тоже идиот.

– Совершенно верно, господин лейтенант. – Кристиан чувствовал, что голова у него идет кругом.

– А с женщинами встречался?

– Да, господин лейтенант. – Тут уж Кристиан начал тщательно обдумывать каждое слово. – Я познакомился с девушкой, которая работала на авиационном заводе.

– У тебя с ней было что-нибудь?

– Да, господин лейтенант.

– И как все прошло?

– Великолепно. – Через плечо лейтенанта Кристиан всматривался в расстилающуюся перед ними пустыню. Песок уже начал сверкать в лучах поднимающегося все выше солнца.

– Хорошо. Как ее звали?

– Маргарита, – после короткого раздумья ответил Кристиан.

– Она была замужем?

– Не думаю. Она об этом не говорила.

– Шлюхи, – коротко охарактеризовал Гарденбург берлинских женщин. – Ты бывал в Александрии?

– Нет, господин лейтенант.

– Мне очень хотелось посмотреть этот город.

– Не думаю, что мы когда-нибудь туда попадем.

– Заткнись! – гаркнул Гарденбург. Мотоцикл бросило в сторону, но лейтенант сумел его выровнять. – Мы туда попадем! Слышишь меня?! Я сказал, мы туда попадем! И очень скоро! Ты меня слышишь?!

– Да, господин лейтенант! – крикнул Кристиан навстречу ветру.

Лейтенант повернулся. Лицо его перекосилось, глаза сверкали из-под покрытых коркой пыли век. Почерневшие губы разошлись, обнажив в зверином оскале ослепительно белые зубы.

– Я приказал тебе заткнуться! – бешено заорал Гарденбург, словно он муштровал на продуваемом ветром плацу роту новобранцев. – Не смей раскрывать пасть, а не то…

В это мгновение руль резко рвануло в сторону, переднее колесо пошло юзом, пальцы лейтенанта не смогли удержать рукоятки. Кристиана оторвало от сиденья и бросило вперед, на лейтенанта. От удара лейтенант перелетел через переднее колесо. Ревущий мотором мотоцикл понесло в сторону от дороги. Кристиан почувствовал, что поднимается в воздух и летит, крича во все горло, а где-то внутри спокойный такой голос вещал: «Это уж чересчур, это уж чересчур». Полет длился недолго и закончился жесткой посадкой. Плечо онемело, но Кристиан все же смог приподняться на одно колено.

Лейтенант лежал под мотоциклом, переднее колесо которого продолжало вращаться, а заднее превратилось в груду искореженного железа. Лейтенант не шевелился, из рваной раны на лбу текла кровь, ноги, неестественно согнутые, едва виднелись из-под мотоцикла. Кристиан медленно подошел к лейтенанту, попытался оттащить его в сторону. Не получилось. Тогда он, напрягая последние силы, приподнял мотоцикл и перевалил его с ног лейтенанта на песок. Передохнув минуту-другую, Кристиан достал индивидуальный пакет и неумело перебинтовал голову Гарденбурга. В первое мгновение повязка выглядела очень аккуратной, словно была наложена опытной рукой, но вскоре на ней проступила кровь и она уже ничем не отличалась от других повязок, которые доводилось видеть Кристиану.

Внезапно лейтенант сел и бросил короткий взгляд на мотоцикл.

– Дальше пойдем пешком. – Он попытался встать, но не смог и задумчиво посмотрел на свои ноги. – Ничего серьезного. – Он, похоже, убеждал в этом прежде всего себя. – Уверен, что ничего серьезного. Ты в порядке?

– Да, господин лейтенант, – ответил Кристиан.

– Думаю, мне надо отдохнуть минут десять, – продолжал Гарденбург, – а там мы посмотрим. – И он лег на спину, схватившись руками за окровавленную повязку на голове.

Кристиан сел рядом. Переднее колесо мотоцикла перестало вращаться. При вращении оно поскрипывало, но звук этот затихал с каждым оборотом, пока не сошел на нет. Затих мотоцикл, затихли армии, схлестнувшиеся в каком-то другом месте.

В лучах утреннего солнца пустыня дышала свежестью и покоем. Даже обломки мотоцикла выглядели довольно безобидно. Кристиан медленно свинтил крышку с фляги. Отхлебнув воды, он прополоскал рот и только потом проглотил воду. Глоток этот прогремел, как выстрел. Гарденбург приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть, что делает его подчиненный.

– Береги воду, – машинально скомандовал он.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – ответил Кристиан, с восхищением подумав, что этот человек способен отдать приказ самому дьяволу, который в аду поднимет его на вилы, чтобы бросить в кипящий котел. Гарденбург, решил Кристиан, – величайшее достижение немецкой военной школы. Приказы брызжут из него, как кровь из артерии. На смертном ложе он станет излагать свои планы на три ближайших сражения.

Тут Гарденбург вздохнул и сел.

– Твоя работа? – спросил он, потрогав влажную повязку на голове.

– Так точно, господин лейтенант, – ответил Кристиан.

– Она же свалится при первом движении… – Злости в голосе Гарденбурга не было, только справедливая критика. – Где тебя учили накладывать повязки?

– Извините, господин лейтенант. Должно быть, у меня сильно дрожали руки.

– На то была причина, – кивнул Гарденбург. – И все-таки не стоило понапрасну изводить столько бинта. – Он расстегнул китель, достал клеенчатый планшет, извлек из него аккуратно сложенную карту и разложил ее на песке. – Давай поглядим, где мы.

Чудеса, да и только, подумал Кристиан, лейтенант готов к любым неожиданностям.

Изучая карту, Гарденбург время от времени закрывал глаза, а поправляя повязку, кривился от боли. Но соображал он, похоже, быстро, что-то бормоча себе под нос. Сложенную карту лейтенант убрал в планшет, сунув его под китель.

– Все ясно. Эта дорога вливается в другую, идущую на запад, километрах в восьми отсюда. Как ты думаешь, сможешь дойти?

– Да, господин лейтенант, – ответил Кристиан. – А вы?

Гарденбург бросил на него пренебрежительный взгляд.

– Обо мне не беспокойся. Встать! – рявкнул он, словно командовал все той же воображаемой ротой.

Кристиан тяжело поднялся. Плечо и предплечье болели, рука двигалась с трудом. Но он знал, что отшагает если не все, то хотя бы несколько из этих восьми километров. Он наблюдал, какие невероятные усилия прилагает Гарденбург, чтобы встать. Лицо лейтенанта заблестело от пота, на повязке выступила свежая кровь. Но когда Кристиан наклонился, чтобы помочь ему, Гарденбург с яростью посмотрел на него и пробормотал:

– Не трогай меня, сержант.

Кристиан отступил на шаг, продолжая наблюдать, как лейтенант отчаянно сражается со своим телом. Каблуками он уперся в песок с такой силой, словно ему предстояло принять на себя удар великана и не сдвинуться с места. Затем правой рукой Гарденбург начал отжимать свое тело от земли. Медленно, сантиметр за сантиметром. Лицо его перекосилось от боли, но от земли он оторвался. Постоял, согнувшись, а затем рывком выпрямился. Его шатало, но он устоял на ногах. Кровь, пот, грязь смешались на лице лейтенанта в устрашающую маску. Да он плачет, с изумлением отметил Кристиан. Действительно, слезы прочертили полоски на грязной коже. Дышал лейтенант отрывисто, из груди рвались рыдания, но он плотно стискивал зубы. Неловко, неуклюже он повернулся лицом к северу.

– Порядок. Шагом марш!

И Гарденбург двинулся по проложенной в песке колее. Лейтенант прихрамывал, голова его свешивалась набок, но он оставлял за собой метр за метром, ни разу не оглянувшись.

Кристиан последовал за ним. Ужасно хотелось пить. Автомат, висевший на плече, стал невероятно тяжелым, но Кристиан дал себе слово, что не будет пить или просить сделать привал, пока Гарденбург сам не примет такого решения.

Шли они медленно, волоча ноги, словно скованные одной цепью, изредка натыкаясь на ржавеющие обломки, держа курс на дорогу, ведущую на север, по которой, возможно, отступали другие немецкие части. Не исключался и другой вариант: они могли попасть прямиком в объятия англичан.

Кристиан задумался об англичанах. Спокойно и бесстрастно. В настоящий момент они не представляли собой реальной угрозы, более того, не очень-то верилось в их существование. Мир сузился до трех реальных вещей: металлического привкуса во рту, словно Кристиан отведал прокисшего сусла, прихрамывающей походки Гарденбурга, который напоминал подстреленного зверя, да солнца, поднимавшегося все выше и выше за их спинами, неся с собой палящую жару. А если англичане и ждут их на дороге, то с этим предстоит разобраться в надлежащее время. Сейчас Кристиану хватало других проблем.

Когда они второй раз присели передохнуть, ослепленные солнцем, изнуренные зноем, с застывшими в глазах усталостью и болью, на горизонте показалась машина. Ехала она быстро, оставляя за собой шлейф пыли. Две минуты спустя они поняли, что это щеголеватый открытый штабной автомобиль. Еще через минуту стало ясно, что автомобиль итальянский.

Гарденбург поднялся. От невероятных усилий, которых потребовало это довольно простое движение, у него, казалось, затрещали кости. Лейтенант дохромал до середины дороги и остановился, тяжело дыша. Вид у него был жуткий. Угрожающий. Перекошенная окровавленная повязка на лбу, воспаленные, провалившиеся глаза, запятнанные кровью, чуть согнутые руки.

Кристиан тоже встал, но на дорогу не вышел.

Автомобиль мчался на них, водитель яростно жал на клаксон. Но бескрайняя пустыня легко гасила звук. Гарденбург застыл, как скала. В автомобиле сидели пятеро. Гарденбург молча сверлил их взглядом. Кристиан уже не сомневался, что лейтенанта размажут по песку. Но заскрипели тормоза, и передний бампер длинного, красивого автомобиля замер на расстоянии вытянутой руки от Гарденбурга.

Впереди сидели два солдата. Один вел автомобиль, второй скрючился рядом. Заднее сиденье занимали трое офицеров. Они вскочили и сердито заорали на Гарденбурга по-итальянски.

Гарденбург пропустил их вопли мимо ушей.

– Я желаю говорить со старшим по званию, – ледяным тоном отчеканил он по-немецки.

На него вновь обрушилась итальянская речь. Наконец толстый смуглый майор ответил на плохом, но достаточно понятном немецком:

– Это я. Если хотите что-то сказать, подойдите сюда и говорите.

– Будьте любезны выйти из машины. – Гарденбург остался на месте.

Итальянцы заговорили между собой. Потом открылась задняя дверца и толстый майор в очень красивой, но сильно измятой форме, спрыгнув на песок, воинственно двинулся на Гарденбурга. Тот, словно на параде, отдал честь. В другой ситуации Кристиан, наверное, рассмеялся бы: пугало отдает честь в залитой солнцем пустыне. Майор, щелкнув каблуками, также вскинул руку.

– Лейтенант, – нервно затараторил майор, взглянув на нашивки Гарденбурга, – мы очень торопимся. Чего вы хотите?

– У меня приказ, – ледяным, не терпящим возражений тоном заявил Гарденбург, – реквизировать проходящий транспорт для генерала Айгнера.

Майор открыл было рот, но тут же закрыл его и огляделся, словно ожидая, что из-за ближайшей дюны выпрыгнет генерал Айгнер.

– Ерунда. – К майору вернулся дар речи. – Нас настигает новозеландский патруль, и мы не можем задерживаться.

– Для выполнения приказа я наделен особыми полномочиями, – ответствовал Гарденбург. – Насчет патруля мне ничего не говорили.

– Где генерал Айгнер? – Майор вновь нерешительно огляделся.

– В пяти километрах отсюда. На его бронетранспортере полетела гусеница, и я получил приказ…

– Я это уже слышал! – воскликнул майор. – И насчет особых полномочий тоже!

– Будьте так любезны, прикажите остальным господам выйти из машины. Водитель может остаться.

– Прочь с дороги! – Майор повернулся и направился к автомобилю. – Я не желаю больше слушать эту ахинею.

– Майор.

Гарденбург не повысил голоса, но майор оглянулся. Лицо его заблестело от пота. Остальные итальянцы с тревогой наблюдали за ним, не понимая по-немецки.

– Это невозможно… – Голос майора дрогнул. – Абсолютно невозможно. Автомобиль принадлежит итальянской армии, нам поручено…

– Я очень сожалею, господин майор, но генерал Айгнер старше вас по званию, и эта территория контролируется немецкой армией. Пожалуйста, освободите автомобиль.

– Ни за что! – вскричал майор, но его голосу недоставало уверенности.

– В любом случае впереди вас ждет блокпост, командир которого получил указания конфисковывать весь итальянский транспорт. Если возникнет необходимость, то и силой. Вам придется объяснить, каким образом в столь ответственный момент три строевых офицера оказались так далеко от своих частей. Вам также придется объяснить, почему вы не выполнили приказ офицера, наделенного особыми полномочиями генералом Айгнером, который командует войсками этого сектора.

И Гарденбург холодно уставился на майора. Тот поднял руку, схватившись за горло. Выражение лица Гарденбурга не изменилось. Оно выражало пренебрежение и даже скуку. Гарденбург отвернулся от майора и направился к автомобилю. И куда только подевалась хромота!

– Furi![43] – крикнул он, распахивая переднюю дверцу. – Все вон! Водителю остаться.

Солдат, скрючившийся рядом с шофером, умоляюще взглянул на офицеров. Те отвели глаза и повернулись к подошедшему майору.

Гарденбург похлопал солдата по плечу.

– Furi, – повторил он уже куда спокойнее.

Солдат вытер лоб. Потом, глядя на свои сапоги, он вылез из салона и с несчастным видом встал около майора. Рядом они смотрелись как два брата: смуглые, пухлые, встревоженные, красивые, совсем не похожие на военных.

– А теперь вы, господа. – Жест Гарденбурга был понятен без слов.

Оба офицера смотрели на майора. Один затараторил что-то по-итальянски. Майор вздохнул и ответил тремя словами. Оба офицера вылезли из машины и присоединились к майору.

– Сержант, – не оборачиваясь, позвал Гарденбург.

Кристиан подошел, вытянулся в струнку.

– Освободить багажник, сержант, – приказал Гарденбург. – Выдать этим господам их личные вещи.

Кристиан заглянул в багажник.

Три канистры с водой, три бутылки кьянти, два ящика с сухим пайком. Он вытащил ящики, потом бутылки. Сложил все у ног майора. Трое офицеров мрачно взирали, как их пожитки перекочевывают из багажника на песок.

Перед тем как взяться за канистры, Кристиан замялся.

– И воду тоже оставлять? – спросил он.

– И воду тоже, – без запинки ответил Гарденбург.

Кристиан поставил канистры около ящиков с сухим пайком.

Гарденбург обошел автомобиль сзади. Там к корпусу ремнями крепились скатанные спальники. Он достал нож. Три коротких взмаха – и спальники полетели на песок. Один из офицеров вновь разразился гневной тирадой на итальянском, но майор остановил его взмахом руки. Шагнув к Гарденбургу, он выпрямился и расправил плечи.

– Я настаиваю на том, чтобы вы выдали мне расписку! – потребовал он по-немецки.

– Естественно, – ответил Гарденбург, достал карту, оторвал от нее полоску бумаги и что-то написал на обратной стороне. – Такая пойдет? – И прочитал написанное вслух: – «Получен от майора такого-то…» – тут я оставил место, вы вставите вашу фамилию, майор, – «один штабной автомобиль «фиат» с водителем. Автомобиль реквизирован по приказу генерала Айгнера. Подпись: лейтенант Зигфрид Гарденбург».

Майор взял полоску бумаги, внимательно прочитал расписку и потряс ею в воздухе.

– Я представлю ее в должном месте и в должное время.

– Разумеется. – Гарденбург уже усаживался на заднее сиденье. – Сержант, ко мне!

Кристиан тут же выполнил приказ, устроившись рядом с лейтенантом. Сиденье обтягивала прекрасная рыжевато-коричневая кожа, в салоне пахло вином и туалетной водой. Смотрел Кристиан прямо перед собой, на загорелую дочерна шею водителя. Гарденбург перегнулся через Кристиана и захлопнул дверцу.

– Avanti[44], – скомандовал он, обращаясь к водителю.

Кристиан увидел, как напряглась спина водителя, как над воротником побагровела его шея. А потом водитель передвинул ручку коробки передач, и автомобиль плавно тронулся с места. Гарденбург отдал честь офицерам. Один за другим они ответили тем же. Лишь рядовой, который прежде сидел рядом с водителем, не смог поднять руки: так потрясло его случившееся.

Штабной автомобиль набрал скорость, обдав пылью итальянцев, оставшихся на обочине. Кристиан хотел было повернуться, но рука Гарденбурга сжала его локоть.

– Не смотри, – приказал лейтенант.

Кристиан попытался расслабиться. Он ждал выстрелов, но опасения его оказались напрасными. Он посмотрел на лейтенанта. На губах Гарденбурга играла ледяная улыбка. А ведь он в восторге, с удивлением подумал Кристиан. Он весь изранен, рота погибла, одному Богу известно, что ждет их впереди, но Гарденбург смакует полученное удовольствие, наслаждается моментом своего триумфа. Улыбаться Кристиан не мог, просто откинулся на мягкое сиденье, давая отдых натруженному телу.

– А что бы произошло, если бы они решили оставить машину за собой? – спросил он какое-то время спустя.

Улыбка Гарденбурга стала шире, и он ответил, с удовольствием выговаривая каждое слово:

– Они бы меня убили. Ничего больше.

Кристиан согласно кивнул.

– А вода? Почему вы оставили им воду?

– Отнимать воду – это уже перебор, – хохотнул лейтенант, развалившись на роскошном сиденье.

– И что будет с этими людьми?

Гарденбург безразлично пожал плечами:

– Сдадутся и попадут в английскую тюрьму. Итальянцы обожают сидеть в тюрьме. А теперь помолчи. Я хочу спать.

Мгновение спустя его дыхание стало ровным, грязное лицо приняло спокойное и умиротворенное выражение – он спал. Кристиан предпочел бодрствовать. Кто-то, думал он, должен следить за пустыней и за водителем. Водитель сидел, вцепившись в руль и глядя прямо перед собой.

Городок Мерса-Матрух напоминал жестянку из-под сладостей, в которой поселилась смерть. Они попытались найти хоть какого-нибудь командира или штаб, чтобы доложить о себе, но в городе царил хаос. Среди руин тащились грузовики, брели отбившиеся от своих частей солдаты, стояла подбитая бронетехника. Вскоре после того, как они въехали в город, налетела эскадрилья штурмовиков и минут двадцать забрасывала его бомбами и поливала пулеметными очередями. Руин прибавилось, бомбы разнесли передвижной госпиталь. Отчаянно кричали гибнущие в огне раненые. Все стремились прорваться на запад, и Гарденбург приказал водителю влиться в длинный, едва ползущий поток машин. На окраине городка находился контрольно-пропускной пункт. Смертельно уставший капитан записывал на листе бумаги, приколотом к доске, фамилии людей и частей, в которых они служили. Выглядел он словно безумный бухгалтер, который старается свести дебет с кредитом в банке, разрушенном землетрясением. Капитан не знал, где находится штаб дивизии и существует ли он вообще. Лишь повторял заунывным голосом, с трудом шевеля покрытыми коркой пыли губами: «Проезжайте. Проезжайте. Нелепо. Проезжайте».

Однако, увидев итальянца, капитан сказал: «Этого оставьте здесь. Определим его на защиту города. Я дам вам водителя-немца».

Гарденбург мягко объяснил итальянцу, чего от него хотят. Тот заплакал, но вылез из машины. Винтовку он взял с собой, однако держал ее у самой мушки и приклад волочился по земле. В руках итальянца винтовка напоминала детскую игрушку, а не орудие убийства, а сам он беспомощно смотрел на орудия, грузовики, солдат, которые проезжали и проходили мимо.

– С таким войском Матрух нам не удержать, – мрачно буркнул Гарденбург.

– Естественно, – тут же согласился с ним капитан. – Конечно же, нет. Нелепо. – И он записал названия частей, которым принадлежали две противотанковые пушки и бронеавтомобиль, прогромыхавшие мимо в облаке пыли.

Капитан посадил к ним механика-танкиста, оставшегося без танка, и пилота «мессершмитта», которого сбили над городом. Он также посоветовал им как можно быстрее добраться до Эс-Саллума, полагая, что там порядка значительно больше, все-таки глубокий тыл.

Механик-танкист, крепкий светловолосый крестьянский парень, уверенно держал руль. Чем-то он напомнил Кристиану ефрейтора Крауса с пятнами вишневого сока в уголках губ, который давным-давно погиб под Парижем. У пилота, совсем молодого, но уже лысого, с посеревшим, осунувшимся лицом, постоянно дергалась щека, а рот перекашивался на сторону.

– Еще утром, сегодня утром ничего этого не было. А теперь тик становится все хуже и хуже. Небось смотреть противно?

– Да нет, – пожал плечами Кристиан. – Практически незаметно.

– Меня сбил американец. – В голосе пилота слышалось изумление. – Представляете? Первый американец, которого я увидел. – Он покачал головой, словно удача американца являлась главным и самым чувствительным поражением немецкого оружия за всю африканскую кампанию. – Я даже не знал, что они воюют против нас. Можете себе такое представить?

Светловолосый крестьянин оказался отличным водителем. Их автомобиль то шел в колонне, то обгонял ползущие грузовики и довольно быстро продвигался по разбитой бомбами дороге, протянувшейся по побережью Средиземного моря, которое раскинуло свои голубые, сверкающие воды, мирные и спокойные, до Греции, Италии, Европы.

Беда подстерегла их на следующий день.

Они все еще ехали в штабном автомобиле и даже умудрились запастись горючим, слив бензин из бака разбитого грузовика. Колонна, в которой они оказались, то двигалась, то замирала на узкой, извилистой, разбитой дороге, которая выползала из Эс-Саллума и поднималась к Киренаикскому нагорью. Далеко внизу белели остатки стен, живописно разбросанные по берегам бухты, которая своей формой напоминала замочную скважину. Ярко-зеленая вода с приближением к обожженной земле меняла цвет на голубой. На дне покоились останки кораблей, словно свидетельства давно уже отгремевших войн. Легкая зыбь чуть размывала их контуры.

Тик у пилота все усиливался, и теперь он постоянно пытался поймать свое отражение в зеркале заднего обзора, чтобы уловить момент начала подергивания и как-то изучить его. У пилота ничего не получалось, он злился, а прошлой ночью, засыпая, орал благим матом. Гарденбурга он уже порядком утомил.

Внизу, в городе, появились хотя бы первые признаки восстановления порядка. Вокруг Эс-Саллума стояли зенитки, два батальона пехоты окапывались на восточной окраине, генерал ходил вдоль берега и, размахивая руками, отдавал приказы.

Из растянувшейся на километры колонны выводилась бронетехника, которая сосредоточивалась в резервной зоне, за позициями пехоты. С того места высоко в горах, где они сейчас находились, было видно, как внизу маленькие человечки заливают в баки горючее, пополняют боезапас.

Гарденбург стоял на заднем сиденье, пристально оглядывая панораму бухты. В то утро ему даже удалось побриться, хотя у него сильно поднялась температура. Губы потрескались, покрылись нарывами, старую повязку Гарденбург сменил на чистую, но он уже опять выглядел как солдат.

– Вот здесь мы их остановим, – объявил он. – Дальше они не пройдут.

И тут же, словно отвечая на его слова, с моря налетели самолеты. Шли они на небольшой высоте, и низкий гул их моторов заглушил рокот ползущих в гору танков. Самолеты летели в четком строю, клином, словно на воздушном параде. Казалось, скорость у них совсем маленькая и сбить их можно чуть ли не рукой, но почему-то никто по ним не стрелял. А потом Кристиан увидел падающие по крутым дугам бомбы. Они начали взрываться на горном склоне. Шедший впереди и выше грузовик снесло с дороги, и он, переворачиваясь в воздухе, рухнул в стометровую пропасть. Из кузова вылетел сапог, словно кто-то в последний момент решил спасти самое ценное, что у него было.

Бомба взорвалась совсем близко. Кристиан почувствовал, как его поднимает в воздух, и подумал: «Это несправедливо, после того, что мы вынесли, это несправедливо». Он знал, что его ранило, хотя и не ощущал боли, знал, что вот-вот лишится чувств, и его это вполне устраивало, даже хотелось нырнуть, расслабившись, в этот бешено крутящийся, многоцветный и безболезненный омут. Он потерял сознание.

Прошло какое-то время, и Кристиан открыл глаза. Что-то придавливало его к земле. Он попытался высвободиться, но ничего из этого не вышло. Пахло сгоревшим порохом, обугленным камнем, горящими резиной, кожей, краской. Потом он увидел китель, повязку и понял, что это лейтенант Гарденбург. Лейтенант ровным, спокойным голосом раз за разом произносил одну и ту же фразу: «Доставьте меня к врачу». Опознать Гарденбурга Кристиан мог только по голосу, нашивкам и повязке, потому что под ней пузырилась красно-белая масса, а спокойный голос доносился откуда-то из глубины, прорываясь сквозь красные пузыри и белые полоски, которые, похоже, и не давали распасться тому, что осталось от лица лейтенанта Гарденбурга. Борясь с застилавшим сознание туманом, Кристиан попытался вспомнить, где же он видел что-то похожее. Но кладовые памяти никак не желали открываться, и он чувствовал, что вот-вот снова провалится в небытие. Однако Кристиан вспомнил: лицо лейтенанта напоминало грубо очищенный гранат, испещренный прожилками, темно-красный сок которого сочился из вспоротых бездушным ножом спелых шариков на ослепительно белую фарфоровую тарелку. А потом Кристиана пронзила боль, и очень долго он не мог думать ни о чем другом.

Глава 17

– Они заверяют меня, – бинты, из-под которых доносился голос, чуть глушили его, – что через два года у меня будет новое лицо. Я не питаю никаких иллюзий. Конечно, в киноактеры с таким лицом меня не возьмут, но я уверен, что оно будет вполне пристойным.

Кристиану уже доводилось видеть «пристойные» лица, над которыми поработали хирурги, штопая изуродованные черепа. Уверенности Гарденбурга он не разделял, но спорить не стал.

– Разумеется, господин лейтенант.

– И очень велика вероятность того, что уже через месяц я буду видеть правым глазом. Даже если врачам не удастся сделать большего, это будет победа.

– Разумеется, господин лейтенант, – отозвался Кристиан.

Он сидел между двух кроватей в затемненной комнате виллы на прекрасном острове Капри в Неаполитанском заливе. И залив, и остров, и вилла купались в лучах зимнего солнца. Правая нога Кристиана, забинтованная, негнущаяся, едва касалась пяткой мраморного пола, костыли он прислонил к стене.

Вторую кровать занимал человек-ожог. Он сгорел вместе со своим танком, на нем буквально не осталось живого места. Забинтованный с ног до головы, танкист лежал неподвижно, наполняя прохладную палату с высоким потолком характерным сладковатым запахом гниющей на костях плоти, с которым не мог сравниться даже запах мертвечины. Гарденбург, однако, зловония не чувствовал, поскольку напрочь лишился самого органа обоняния. А какая-то расчетливая медицинская сестра учла это удачное обстоятельство и поместила их в одной палате, потому что госпиталь, занявший просторную виллу преуспевающего лионского промышленника, владельца фабрики шелковых тканей, испытывал недостаток площадей: поток интересных, с точки зрения хирургов, пациентов, прибывающих с африканского фронта, не иссякал.

Кристиан лежал в более крупном солдатском госпитале, который находился у подножия холма, но неделю назад ему выдали костыли, и он вновь почувствовал себя свободным человеком.

– Мне очень приятно, Дистль, что ты пришел навестить меня, – продолжал Гарденбург. – У людей есть дурная привычка относиться к раненым, как к маленьким детям или к слабоумным.

– Мне очень хотелось повидаться с вами и лично поблагодарить за все то, что вы для меня сделали. Когда я узнал, что вы на острове, я…

– Ерунда! – Удивительно, но голос Гарденбурга остался таким же резким, отрывистым, не терпящим возражений, хотя фасад, за которым находился «динамик», снесло до основания. – Благодарность тут совершенно неуместна. Уверяю тебя, руководствовался я отнюдь не чувствами.

– Конечно, господин лейтенант.

– На мотоцикле было лишь два места. Только двое могли спастись, чтобы и дальше служить Рейху. Если бы в роте нашелся человек, который мог бы принести больше пользы, чем ты, гарантирую, что ты остался бы с остальными.

– Понимаю, господин лейтенант. – Кристиан смотрел на гладкую, белую, аккуратно наложенную повязку, полностью скрывающую то кровавое месиво, которое предстало перед его глазами на горной дороге за Эс-Саллумом, когда вдали затихал гул английских самолетов.

Вошла медсестра, женщина лет сорока, с полным, по-матерински добрым лицом.

– Достаточно, – заявила она скучающе-деловым, далеко не материнским тоном. – На сегодня хватит.

Медсестра осталась стоять у двери, дабы убедиться, что посетитель покинул ее пациента. Кристиан медленно поднялся, взял костыли. Каждый его шаг сопровождался гулким стуком дерева по мрамору.

– Я по крайней мере смогу ходить на своих двоих, – подал голос Гарденбург.

– Да, господин лейтенант, – согласился с ним Кристиан. – Если позволите, я еще раз навещу вас.

– Если хочешь, приходи, – ответил голос из-под повязки.

– Сюда, сержант, – указала медсестра.

Кристиан неуверенно заковылял к двери, он еще не научился в должной мере пользоваться костылями. Каким сладким показался ему воздух в коридоре, куда не долетал запах от человека-ожога!

– Ее не смутит перемена в моей внешности. – Белая стена из бинтов чуть глушила голос. Лейтенант говорил о своей жене. – Я написал ей письмо, сообщил, что получил ранение в лицо, а она ответила, что гордится мной и шрамы от ран только украшают мужчину.

Полностью лишиться лица и получить шрам от раны – две большие разницы, подумал Кристиан, но оставил свои мысли при себе. Он опять сидел между кроватями, вытянув ногу и приставив костыли к стене.

Теперь он приходил к лейтенанту практически каждый день. Лейтенант часами говорил сквозь белые бинты, Кристиан слушал, лишь изредка прерывая монологи Гарденбурга коротким «Да, господин лейтенант» или «Нет, господин лейтенант». От человека-ожога воняло по-прежнему, но Кристиан вскоре убедился, что после первых мгновений, когда перехватывает дыхание, к этому запаху привыкаешь, а потом и вовсе перестаешь его замечать. Оторванный от мира слепотой, Гарденбург говорил спокойно и размеренно, час за часом разматывая нить своей жизни, словно теперь, не по своей воле оказавшись не у дел, проводил полную инвентаризацию этой жизни, оценивал поступки, анализировал прошлые триумфы и ошибки, строил планы на будущее. На Кристиана речи лейтенанта действовали как наркотик, они завораживали его, и вскоре он проводил по полдня в этой дурно пахнущей комнате, следуя по извилистым дорожкам жизни другого человека, с которым – Кристиан это чувствовал – все теснее связывала его судьба. Госпитальная палата стала и лекционным залом, и исповедальней, здесь перед Кристианом открывались его собственные ошибки, здесь обретали более четкие формы, выкристаллизовывались его смутные надежды и чаяния. Война превратилась в призрак, который бродил по другим континентам, в фантасмагорический парад теней, в приглушенные раскаты далекой грозы, а все реальное, правдивое, настоящее сосредоточилось в этой комнате, из окон которой открывался прекрасный вид на голубую бухту. В комнате, где неподвижно лежали два забинтованных смердящих тела.

– После войны мне без Гретхен не обойтись, – говорил Гарденбург. – Гретхен – это имя моей жены.

– Да, господин лейтенант, – отозвался Кристиан. – Я знаю.

– Откуда? Ах да, ты же отвозил ей посылку.

– Да, господин лейтенант.

– Гретхен красивая, не так ли?

– Да, господин лейтенант.

– Это очень важно. Ты и представить себе не можешь, скольким офицерам загубили карьеру неприглядные жены. Гретхен к тому же очень способная. И умеет расположить к себе людей…

– Да, господин лейтенант.

– Ты говорил с ней?

– Минут десять. Она спрашивала о вас.

– Она очень меня любит.

– Да, господин лейтенант.

– Я намереваюсь встретиться с ней через восемнадцать месяцев. К тому времени лицо у меня подживет. Незачем пугать ее. Гретхен мне очень нужна. В любой компании она чувствует себя как рыба в воде, свободно, непринужденно общается с людьми, всегда знает, что сказать…

– Да, господин лейтенант.

– По правде говоря, я не любил ее, когда женился. Меня гораздо больше влекло к другой женщине. Старше по возрасту, разведенной, с двумя детьми. Очень влекло. Я чуть не женился на ней, но это погубило бы меня. Ее отец работал на сталеплавильном заводе. Она уже тогда начала полнеть, а через десять лет раздулась бы, как воздушный шар. Мне пришлось напомнить себе, что через десять лет ко мне в гости будут приходить министры и генералы, так что моей жене придется выполнять роль хозяйки дома. В той женщине чувствовалась некая вульгарность, а уж о детях лучше не вспоминать. Однако даже теперь, когда я думаю о ней, меня охватывает истома. Тебе знакомо это чувство?

– Да, господин лейтенант, – ответил Кристиан.

– Но я загубил бы себя, – донеслось из-под бинтов. – Женщина – это настоящая ловушка. Тут мужчина должен проявлять особую осторожность. Презираю мужчин, которые жертвуют собой ради женщины. Это самый отвратительный способ потакания собственным слабостям. Будь моя воля, я бы сжег все романы, все до единого, вместе с «Капиталом» и стихотворениями Гейне.

В другой раз, в ненастный день, когда окно затянуло серой пеленой зимнего дождя, Гарденбург говорил:

– …После победы в этой войне мы обязательно втянемся в новую. С японцами. Своих союзников надо покорять. Это необходимое условие победы. Почему-то об этом не написано в «Майн кампф», вероятно, автор сознательно опустил этот момент. В конце концов, нужно предоставить какой-то стране возможность развиваться, накачивать мускулы, чтобы всегда иметь перед собой врага, победа над которым потребует немалых усилий. Чтобы стать великой, нация должна постоянно находиться в тонусе. Великая нация всегда балансирует на грани катастрофы и всегда стремится первой нанести удар. Если она теряет атакующий порыв, история начинает заколачивать гвозди в ее гроб. Для любого интеллигентного человека пример тому – Римская империя. Поворотный пункт – тот самый момент, когда люди перестают задаваться вопросом: «Кого мы ударим теперь?» – и начинают спрашивать: «Кто теперь ударит нас?» И поворот этот ведет в пропасть. Оборона – термин, который трус использует для обозначения поражения. Обороной победы не добыть. Наша так называемая цивилизация, сочетающая в себе лень и нежелание умирать, – величайшее зло. Англия – десерт римского обеда. Невозможно наслаждаться плодами войны в мирное время. Плодами войны можно наслаждаться только в последующей войне, или все будет потеряно. Когда англичане огляделись вокруг и сказали: «Посмотрите, что мы завоевали. Теперь давайте все это удержим», – их империя начала рассыпаться. Прежде всего надо оставаться варварами, потому что именно варвары всегда побеждают.

Наши шансы на успех особенно велики. У нас, немцев, есть элита – умный и смелый авангард, у нас также многочисленное и энергичное население. Да, в других странах, к примеру, в Америке, тоже много смелых и умных людей, а население не менее энергично. Но у нас есть одно преимущество, благодаря которому победа будет за нами. Мы послушны, а они нет, и скорее всего никогда не будут. Мы делаем то, что нам говорят, а потому мы – инструмент в руках наших лидеров, который может быть использован для решительных действий. Американцы могут выполнять роль такого инструмента год, пять лет, а потом он сломается. Русские опасны в силу необъятности их территории. Но вожди у них глупые, какими были всегда, и из-за их невежественности энергия населения тратится впустую. Опасность заключается только в размерах территории, но я не верю, что это решающий фактор.

Лейтенант говорил и говорил, не зная устали, словно ученый в университетской библиотеке, зачитывающий вслух любимую книгу, которую уже выучил чуть ли не наизусть. Дождь барабанил по окну, скрывая от глаз гавань. Человек-ожог неподвижно лежал на соседней койке, источая ужасный сладковато-гнилостный запах, ничего не слыша, ни о чем не заботясь, ничего не помня.

– В определенном смысле мое ранение – подарок судьбы, – изрек Гарденбург. В этот день солнце плыло по синему бездонному небу, а вода, воздух и горы, казалось, стали прозрачными, подсвеченными изнутри голубым сиянием. – Так уж вышло, что в армии мне не очень везло, а это ранение означает, что вскоре наши пути разойдутся. В армии я никогда не оказывался в нужном месте. Ты ведь знаешь, что меня лишь однажды повысили в звании, тогда как моих однокашников – пять раз. Жаловаться бесполезно. Дело не в том, что новые звания дают любимчикам или, наоборот, всех оценивают по заслугам. Все зависит от того, где ты оказался в определенный, совершенно конкретный момент. В штабе, из которого твой генерал ушел с повышением. В части, отбившей атаку противника и мгновенно перешедшей от обороны к наступлению. Очень важно то, как составлена депеша и с какой ноги встал утром человек, которому положено ее читать… Нет, двух мнений тут быть не может, с этим мне не везло. А теперь в армии меня не оставят. Офицер с изуродованным лицом только подрывает боевой дух солдат, которыми командует. Это логично. Перед наступлением никто не устраивает роте экскурсию на военное кладбище. Причину объяснять не надо. Но раны на лице могут пригодиться потом, после войны. Я намерен заняться политикой. Собственно, я всегда этого хотел, но предполагал заняться политикой в более отдаленном будущем, выйдя в отставку, а теперь я смогу стать политиком на двадцать лет раньше. Когда война закончится, руководящие посты смогут занять лишь те, кто докажет, что они честно служили родине на полях сражений. Мне не понадобятся медали на пиджаке, такой медалью будет мое лицо. Оно будет вызывать жалость, уважение, благодарность, страх – целый букет чувств. Когда закончится война, нам придется управлять миром, и партия наверняка посчитает, что с таким лицом я буду достоин того, чтобы представлять Германию в других странах.

Меня не тревожат мысли о том, каким будет мое лицо. Когда с меня снимут повязки, я встану и подойду к зеркалу. Я уверен, что увижу что-то ужасное. Но для солдата ужас – такое же оружие, как молоток для плотника. Наша профессия – сеять смерть. И воспринимать это мы должны спокойно. Не просто воспринимать, но и использовать с максимальной для себя пользой. Для реализации целей, стоящих перед нашей страной, нам нужна опустевшая Европа. Это математическая задача, в которой знак равенства – массовые убийства. Если мы верим в истинность ответа, то не должны ни на йоту отступать от математических правил, посредством которых решается уравнение.

Куда бы мы ни приходили, все должны знать: убить для нас – что плюнуть. Это самый короткий путь к господству. Вот и я со временем начал получать наслаждение от убийства, как пианист наслаждается, играя Черни[45], этюды которого позволяют его пальцам сохранить гибкость, необходимую для исполнения Бетховена. Для любого военного готовность убить – самое ценное качество. Если офицер лишается его, он должен уволиться со службы, вернуться к гражданской жизни и пойти в бухгалтеры.

Я прочитал некоторые письма, которые ты отправлял домой, и они возмутили меня до глубины души. Конечно, ты старше меня и дольше подвергался воздействию всех этих идиотских идей, которые исповедовала Европа. Поэтому твои письма и были переполнены рассуждениями о всеобщем мире и процветании, которые должно принести с собой победоносное окончание войны. Эти байки годятся для политиков и женщин, но солдат должен смотреть глубже. Солдату не нужен мир, ведь в мирное время ему только одна дорога – на биржу труда. И он должен знать, что для всех процветания добиться невозможно. Мы можем процветать только в том случае, если Европа будет прозябать в нищете, и такое положение вещей солдат должен лишь приветствовать. Неужели я хочу процветания для безграмотного поляка, который, упившись картофельным самогоном, валяется в грязи на деревенской улице? Надо мне, чтобы вонючий пастух в Доломитах стал богачом? Разве мне хочется, чтобы толстый грек-гомосексуалист преподавал право в Гейдельбергском университете? Зачем мне это? Мне нужны слуги, а не конкуренты. А если не слуги, то трупы. О всеобщем мире и процветании мы все еще говорим только потому, что в определенной мере остаемся политиками. Мы, немцы, стараемся продать себя миру ради никому не нужного и уже выброшенного на свалку истории вотума доверия. Но через десять лет мы покажем, какие мы на самом деле: солдаты, и ничего больше. И тогда мы избавимся от всей этой словесной шелухи. Единственный реальный мир – это мир солдата. Любому другому место на библиотечной полке. Потому что не мир это, а пустые слова и вышедшие в тираж принципы. Мелочные желания и напыщенные речи за банкетным столом, вгоняющие гостей в сон. Десять тысяч полок с книгами не остановят один танк. Библия, должно быть, переиздавалась миллион раз, но патруль из пяти человек на бронеавтомобиле, прибывший в какую-нибудь украинскую деревню, может в течение получаса пятьдесят раз нарушить все десять заповедей и отпраздновать завершение удачного дня двумя ящиками трофейного вина.

Война – самое увлекательное занятие из придуманных человечеством, потому как оно наиболее полно отвечает нашей сущности, ибо по природе своей человек – хищник и эгоист. Я имею право на такие слова, потому что ради них отдал свое лицо, и никто не сможет обвинить меня в том, что я славлю войну, сидя в глубоком тылу.

Я думаю, мы не проиграем эту войну, поскольку не можем себе такого позволить. Но если это случится, причиной будет наша недостаточная жестокость. Если бы мы объявляли всему миру, что за каждый день войны будем убивать сто тысяч европейцев, и выполняли бы свое обещание, как ты думаешь, сколько продлилась бы война? Я говорю не о евреях – все привыкли к убийствам евреев и в той или иной степени тайно радуются нашим успехам в решении этого вопроса. Да и запас евреев в конце концов истощится, как бы тщательно мы ни проверяли родословные наших бабушек. Нет, я веду речь о европейцах: французах, поляках, русских, голландцах, англичанах – обо всех военнопленных. Нам следует печатать на хорошей бумаге списки убитых с их фотографиями и сбрасывать эти списки на Лондон вместо бомб. Мы страдаем только потому, что поведению нашему недостает зрелости нашей философии. Мы убиваем Моисея, но притворяемся, что терпим Христа, и из-за этого бездумного притворства рискуем потерять все.

Перешагнув через угрызения совести, мы станем самым великим народом в истории Запада. Мы можем подняться на вершину величия и без этого, но тогда наш путь займет больше времени и потребует больших усилий. Тащить за собой цепляющийся за дно якорь – нелегкий труд.

Все это я говорю тебе только потому, что ты возвращаешься в армию, а я нет. За последние месяцы мне предоставилась возможность хорошенько обдумать эти проблемы, и теперь мне нужны апостолы. После Первой мировой войны раненый ефрейтор поднял Германию с колен и спас ее от поражения. После этой войны Германии, возможно, потребуется раненый лейтенант, чтобы спасти ее от победы. Ты можешь писать мне с фронта, а я, лежа здесь, на больничной койке, в ожидании, когда мне залечат лицо, буду знать, что мои усилия не пропали зря. Я моложе тебя по возрасту, но гораздо старше по уму, потому что с пятнадцати лет я целенаправленно шел к поставленной цели. Ты же плыл по течению, менял убеждения, поддавался сентиментальности и в результате так и не переступил черты, отделяющей юношу от мужчины. В современном мире человеком разумным может считаться только тот, кто научился сразу и без колебаний доводить любое дело до логического завершения. Мне это уже под силу, тебе еще нет, и если ты этому не научишься, то так и останешься ребенком среди взрослых.

Убийство – объективная необходимость, смерть не измерить критериями добра и зла, она выше этого. Я могу убить девятнадцатилетнего лейтенанта, два месяца назад учившегося в Оксфорде, и оставить три дюжины немцев умирать на холме, исходя исключительно из этих принципов, потому что они верны. Каждый отдает все, что может, и тридцать семь человек умерли в конкретном месте и в конкретное время, ибо я счел, что так надо, что без этого не обойтись. А оплакивать их я стану лишь в одном случае: если за мной будут наблюдать люди, которых мои слезы могут вдохновить на смерть.

Если тебе кажется, что я восхищаюсь немецким солдатом, ты ошибаешься. Он превосходит других солдат, так как способен выдержать большие нагрузки. Его можно многому научить, поскольку он напрочь лишен воображения. Немецкому солдату, конечно, внушают, что он очень храбрый, те же слова говорят солдатам в любой армии мира, но в случае победы солдат не получит больше пива, а муштровать его будут никак не меньше, но, к счастью, он ничего этого не знает. В конечном счете армия есть произведение ее численности на мастерство командиров. Так говорил Клаузевиц, и вот в этом жизнь подтвердила его правоту. Немецкий солдат не может записать в свой актив ни то, что таких же, как он, еще десять миллионов, ни то, что руководят им самые одаренные люди Европы. Первое определил уровень рождаемости в Центральной Европе, второе – его величество Случай и честолюбие тысяч людей.

Немецкому солдату очень повезло, что в этот судьбоносный момент, когда маятник истории может качнуться и в ту, и в другую сторону, им руководят люди с толикой безумия. Гитлер впадает в истерику перед картами, развешанными в его ставке в Берхтесгадене, Геринга вытащили из клиники для наркоманов в Швеции. Рем, Розенберг, все остальные… Старина Фрейд потирал бы руки от удовольствия, если б, выглянув из своего венского кабинета, увидел, что все они ожидают в приемной. Только безумец с его иррациональным взглядом на окружающий мир мог осознать, что одного лишь обещания узаконить погромы хватит для того, чтобы за десять лет построить империю. В конце концов, евреев убивали двадцать веков без какого-либо ощутимого результата. Нас ведут против нормальных, благоразумных людей, которые не способны отойти от установленных правил, даже если б их почки лопнули от напряжения. Нами управляют люди, одурманенные парами опиума, и невнятно бормочущие ефрейторы, которые набирались военных знаний двадцать пять лет назад в Пассенделе[46], подавая в окопе чай смертельно уставшему капитану. Как мы можем потерпеть поражение?

Будь я эпилептиком, страдай от амнезии или паранойи, я бы питал больше надежд на успех в Европе и еще лучше служил бы своей стране…

Седовласый врач в чине полковника выглядел лет на семьдесят. Мешки под глазами, щеки в багровых прожилках, трясущиеся руки, которыми он ощупывал колено Кристиана. От врача пахло коньяком, а его маленькие, слезящиеся глазки подозрительно всматривались в рубцы на ноге Кристиана и в его лицо в поисках признаков симуляции и обмана. За последние тридцать лет врач навидался и первого, и второго, осматривая выздоравливающих солдат армии кайзера, армии социал-демократов, армии Третьего Рейха. Все эти тридцать лет, думал Кристиан, неизменным оставался лишь запах изо рта врача. Генералы менялись, сержанты умирали, один набор философских взглядов уступал место другому, но от врача все так же веяло ароматом темно-янтарной жидкости, разлитой в бутылки, привезенные из Франции, как и в тот день, когда император Франц-Иосиф, стоя рядом со своим царственным братом в Вене, принимал парад саксонской гвардии, которая выступала в поход на Сербию.

– Лечение закончено, – вынес вердикт полковник, и санитар пометил карту Кристиана двумя условными значками. – Все отлично. Внешний вид не слишком хорош, но ты сможешь отмахать пятьдесят километров и ничего не почувствуешь. Что?

– Я ничего не сказал, господин полковник.

– Годен к строевой. – Полковник уставился на Кристиана, словно тот посмел возразить ему. – Что?

– Так точно, господин полковник.

Полковник нетерпеливо похлопал его по ноге.

– Опусти брючину, сержант. – Он наблюдал, как Кристиан встает, опускает брючину. – Кем ты был до войны?

– Лыжным инструктором, господин полковник.

– Что? – Полковник глянул на Кристиана так, словно тот смертельно оскорбил его. – Кем?

– Учил людей кататься на горных лыжах, господин полковник.

– Ага, – кивнул врач. – С таким коленом на лыжах уже не покатаешься. Да и незачем. Это детская забава. – Он отвернулся и принялся тщательно мыть руки, словно очень уж сильно запачкался, прикоснувшись к бледной коже Кристиана. – Иногда будешь прихрамывать. Что тут такого? Отчего человеку не похромать? – Врач рассмеялся, обнажив желтые вставные зубы. – Иначе как узнают, что ты воевал?

Когда Кристиан выходил из кабинета, врач все еще тер руки в большой эмалированной раковине, сильно пахнущей карболкой.

– Будь так любезен, принеси мне штык, – попросил Гарденбург. Кристиан сидел у его кровати, глядя на свою вытянутую вперед ногу, которая по-прежнему не сгибалась. На другой кровати лежал человек-ожог, запеленутый в белоснежный кокон, благоухающий запахом гниющей плоти. Перед этим Кристиан сказал лейтенанту, что завтра отбывает на фронт. Гарденбург ничего не ответил. Лежащая на подушке забинтованная голова лейтенанта более всего напоминала куриное яйцо. Несколько секунд Кристиан дожидался ответа, а потом решил, что Гарденбург не расслышал его слов.

– Господин лейтенант, я сказал, что завтра уезжаю на фронт.

– Я тебя слышал, – ответил Гарденбург. – Будь так любезен, принеси мне штык.

– Что вы сказали, господин лейтенант? – Кристиан решил, что лейтенант произнес совсем другое слово, но из-за повязки оно прозвучало как «штык».

– Я же сказал, мне нужен штык. Принеси его завтра.

– Я отбываю в два часа дня.

– Так принеси его утром.

Кристиан смотрел на перекрывающие друг друга полоски бинта, но, разумеется, не увидел в них ничего такого, что могло бы подсказать ему, чем обусловлена столь необычная просьба. Как обычно, он ничего не смог почерпнуть и из интонаций глуховатого голоса Гарденбурга.

– У меня нет штыка, господин лейтенант.

– Так стащи его вечером. Это несложно. Ты сможешь стащить штык, не так ли?

– Смогу.

– Чехол мне не нужен. Только штык.

– Господин лейтенант, я вам очень благодарен за все, что вы для меня сделали, я всегда готов вам услужить, но… если вы решили… – Он замялся. – Если вы решили покончить с собой, я не смогу заставить себя…

– Да не собираюсь я покончить с собой, – ответил ему все тот же приглушенный, ровный голос. – Ну и дурак же ты. Ты слушал меня почти два месяца. Разве я похож на человека, который собрался покончить с собой?

– Нет, господин лейтенант, но…

– Штык нужен мне для него.

Кристиан выпрямился на маленьком деревянном стуле с низкой спинкой.

– Для кого, господин лейтенант?

– Для него, для него. – В голосе Гарденбурга послышались нотки раздражения. – Для человека на другой кровати.

Кристиан медленно повернулся к белоснежному кокону. Человек-ожог лежал тихо, молча, не шевелясь, как и два последних месяца. Кристиан вновь посмотрел на Гарденбурга.

– Не понял, господин лейтенант.

– Он попросил меня убить его. Все очень просто. Рук у него не осталось. Практически ничего не осталось. И он хочет умереть. Три недели назад он сказал об этом врачу, так этот идиот запретил ему подобные разговоры.

– Я не знал, что он может говорить, – изумился Кристиан и опять повернулся к человеку-ожогу, словно это открытие могло что-то изменить в его облике.

– Может, может, – заверил его Гарденбург. – По ночам мы ведем долгие разговоры. Он говорит ночью.

«Что же за беседы ведут здесь человек без рук и всего остального и человек без лица?» – подумал Кристиан. Должно быть, от них стынет теплый итальянский воздух. По его телу пробежала дрожь. Человек-ожог лежал неподвижно. «А ведь он слышит нас, – подумал Кристиан. – Слышит и понимает каждое наше слово».

– Он часовой мастер, из Нюрнберга. Специализировался на спортивных часах. У него трое детей, и он решил, что хочет умереть. Тебя не затруднит принести штык?

– Даже если я его принесу, – Кристиану очень уж не хотелось становиться соучастником самоубийства человека-ожога, лишенного глаз, голоса, пальцев, лица, – какой от этого будет прок? Он же не сможет им воспользоваться.

– Воспользуюсь им я. Надеюсь, это понятно?

– Каким образом?

– Встану с кровати, подойду к нему и воткну штык в грудь. Так ты его принесешь?

– Я не знал, что вы можете ходить… – Изумление Кристиана нарастало. Медсестра сказала ему, что Гарденбург сможет сделать первый шаг месяца через три.

Медленно, плавно лейтенант сбросил с груди одеяло. Кристиан вытаращился на него, словно увидел мертвеца, поднимающегося из могилы. А Гарденбург тем временем перебросил ноги через край кровати и встал. Из-под мешковатой, покрытой пятнами байковой пижамы торчали бледные босые ступни.

– Где вторая кровать? – спросил Гарденбург. – Покажи мне, где вторая кровать.

Кристиан взял его за руку и повел через узкую полоску мраморного пола. Наконец колени лейтенанта коснулись матраса.

– Дошел, – констатировал Гарденбург.

– Почему? Почему вы никому не сказали, что можете ходить? – Кристиану казалось, что он задает вопросы призракам, пролетающим мимо окна в кошмарном сне.

Стоя у кровати человека-ожога в желтой байковой пижаме и чуть покачиваясь, Гарденбург хохотнул сквозь свое марлевое забрало.

– Не должен человек посвящать начальство во все свои секреты. – Он наклонился над белым коконом, начал ощупывать его. Потом рука лейтенанта остановилась на груди человека-ожога.

– Здесь, – раздался голос из-под толщи бинтов. Голос был хриплый, лишенный всего человеческого. Словно умирающая птица, или пантера, захлебывающаяся в собственной крови, или обезьяна, насаженная порывом ветра на острый конец обломившейся ветви, в последний миг обрели дар речи, чтобы произнести одно-единственное слово: «Здесь».

Рука Гарденбурга, бледная, отдающая в желтизну, костлявая, прямо-таки не рука, а ее рентгеновский снимок, замерла на белом коконе.

– Где она? – сипло спросил лейтенант. – Где моя рука, Дистль?

– На его груди, – прошептал Кристиан, не сводя глаз с растопыренных пальцев цвета слоновой кости.

– На его сердце, – уточнил лейтенант. – Как раз над его сердцем. Мы практикуемся уже две недели, каждую ночь. – Он повернулся, с уверенностью слепого самостоятельно дошел до своей кровати и лег, подтянув одеяло до шлема-повязки, начинающейся от его плеч. – А теперь неси штык. За себя не волнуйся. После твоего отъезда я буду прятать его два дня, так что никто не сможет обвинить тебя в убийстве. Я сделаю это ночью, когда сюда никто не заходит. И он будет молчать. – Гарденбург хохотнул. – Часовщик у нас молчун.

– Хорошо, господин лейтенант. – Кристиан поднялся. – Я принесу штык.

На следующее утро он принес большой нож. Кристиан украл его в столовой, пока владелец ножа увлеченно горланил «Лили Марлен», распивая пиво с двумя солдатами из интендантской службы. Под кителем Кристиан пронес нож в мраморную виллу лионского фабриканта и сунул под матрас в указанное Гарденбургом место. Попрощавшись с лейтенантом, он обернулся у самой двери, в последний раз посмотрел на две безлицые, неподвижные фигуры, лежащие на параллельно поставленных кроватях в веселенькой, залитой солнечным светом комнате, из большущих окон которой открывался прекрасный вид на Неаполитанский залив.

Хромая по выстланному мрамором коридору, где каждый шаг сапог отдавался грубым, плебейским шумом, Кристиан чувствовал себя выпускником университета, который покидает стены альма-матер, выучив наизусть практически все учебники и впитав в себя все знания.

Глава 18

– Смирна-а! – тревожно, с надрывом крикнули у двери, и Ной, вытянувшись, замер у своей койки.

Вошел капитан Колклу в сопровождении главного сержанта и сержанта Рикетта, чтобы провести субботний осмотр. Он неспешно шагал по тщательно выдраенному центральному проходу казармы между двумя застывшими рядами чисто выбритых, одетых в отглаженную форму солдат. Тяжелый взгляд падал то на стрижку, то на начищенные ботинки. Лица его не интересовали. Казалось, он инспектирует не солдат своей роты, а позиции противника. Яркое флоридское солнце светило сквозь незашторенные окна. Капитан остановился перед новобранцем, рядовым Уайтэкром.

– Восьмой приказ по строевой части, – процедил он, холодно уставившись в узел галстука Уайтэкра.

– В случае пожара или беспорядков немедленно подать сигнал тревоги, – без запинки ответил Уайтэкр.

– Перевернуть постель этого солдата, – приказал Колклу.

Сержант Рикетт шагнул в проход между койками и сбросил постель на пол. В мертвой тишине казармы сухо зашуршали простыни.

– Здесь тебе не Бродвей, Уайтэкр, – заметил Колклу. – И живешь ты не в отеле «Астор». Горничная не приходит сюда по утрам. Тут тебе придется самому научиться заправлять койку.

– Слушаюсь, сэр.

– Не смей раскрывать свой поганый рот! – рявкнул Колклу. – Когда я захочу, чтобы ты говорил, я задам тебе прямой вопрос, а ты ответишь «да, сэр» или «нет, сэр».

Колклу двинулся дальше, громко стуча каблуками. Сержанты бесшумно следовали за ним, словно и громкий стук дозволялся только командиру роты.

Колклу остановился перед Ноем. Мрачно взглянул на него. Изо рта Колклу шел отвратительный запах, словно у него в желудке что-то постоянно медленно гнило. Родом Колклу был из Миссури, до войны работал в похоронном бюро в Джоплине и служил в Национальной гвардии. У прежних его клиентов, подумал Ной, этот запах не вызывал неприятных ощущений. Он судорожно проглотил слюну, надеясь утопить в ней зачатки смешка, пока капитан разглядывал его подбородок в поисках несбритого волоска.

Колклу посмотрел на тумбочку Ноя, аккуратно сложенные носки, расставленные в строгом порядке туалетные принадлежности.

– Сержант, убрать крышку.

Рикетт наклонился, поднял крышку. Взгляду открылись сложенные полотенца, выглаженные рубашки, шерстяное нижнее белье, а под ним – книги.

– Сколько у тебя здесь книг, солдат? – спросил Колклу.

– Три.

– Три, значит?

– Три, сэр.

– Эти книги выданы в части?

Под шерстяным нижним бельем лежали «Улисс» Джеймса Джойса, сборники стихов Элиота и пьес Джорджа Бернарда Шоу.

– Нет, сэр, – ответил Ной.

– Солдат, – Колклу дышал Ною в лицо, – в тумбочке можно хранить только книги, выданные в части. Тебе об этом известно, солдат?

– Да, сэр, – ответил Ной.

Колклу наклонился, сбросил шерстяное нижнее белье на пол. Взял потрепанный томик «Улисса» в сером переплете. Ной машинально опустил голову.

– Смотреть перед собой! – гаркнул Колклу.

Ной уставился на противоположную стену.

Колклу открыл книгу, пролистал несколько страниц.

– Я знаю эту книгу. Мерзкая, грязная книжонка. – Он швырнул ее на пол. – Выброси ее, солдат. Выброси их все. Здесь не библиотека, солдат. Ты тут не для того, чтобы читать. – Книга лежала на полу, посреди центрального прохода, обложкой вниз, с помятыми страницами. А Колклу уже направлялся мимо Ноя, мимо двухъярусных коек, к окну. Ной спиной почувствовал его тяжелый взгляд, от предчувствия беды внутри все похолодело. – Окно не вымыто, – громко объявил Колклу. – Это не казарма, а чертов свинарник. – Широкими шагами он вернулся в центральный проход и, не останавливаясь, чтобы осмотреть остальных солдат, стоящих у своих коек, прошел к выходу, сопровождаемый сержантами. У двери капитан повернулся. – Я намерен научить вас держать дом в чистоте. – Колклу чеканил каждое слово. – Если среди вас есть один грязный солдат, вам придется уяснить, что заставить его соблюдать чистоту можете только вы. До завтрашнего утра всем запрещаю покидать казарму. Никаких увольнительных на уик-энд. Следующий осмотр завтра, в девять утра. Настоятельно рекомендую к этому часу навести в казарме должный порядок.

Он повернулся и вышел.

– Вольно! – прокричал Рикетт и вслед за капитаном и главным сержантом покинул казарму.

Медленно, ощущая на себе сотню обвиняющих взглядов, Ной вышел на середину центрального прохода, где лежала книга. Наклонился, подобрал ее, расправил смятые страницы. Затем подошел к окну, ставшему основной причиной свалившихся на роту неприятностей.

– Субботний вечер! – В голосе, который донесся из другого конца казармы, звучало горькое разочарование. – Сидеть в казарме в субботний вечер! А ведь у меня свидание с одной официанткой. Она практически согласилась лечь под меня, а завтра утром приезжает ее муж. Просто хочется кого-то убить!

Ной осмотрел окно. Прозрачные, сверкающие стекла, за ними ровная, пыльная, выжженная солнцем земля. На нижней планке в углу лежал мотылек. Каким-то образом он ударился о стекло и умер, оставив на чисто вымытой поверхности крошечное желтое пятнышко. Ной машинально снял мотылька с планки.

Он услышал за спиной шаги, перекрывающие недовольный гул голосов, но не повернулся, держа мотылька в руке, ощущая пальцами покрытые пыльцой сломанные крылышки, уставившись на далекий сосновый лесок, который рос на другом конце лагеря.

– Ну что, еврейчик? – раздался за спиной голос Рикетта. – Наконец-то ты своего добился.

Ной по-прежнему смотрел в окно. Трое солдат спешили к воротам, спешили с пропусками в карманах, спешили к ждущим автобусам, барам в городе, услужливым девушкам, навстречу тридцатичасовой разлуке с армией, до утра понедельника.

– Кру-гом! – скомандовал Рикетт.

Гул голосов смолк, и Ной знал, что все сейчас смотрят на него. Медленно Ной повернулся лицом к Рикетту, высокому, крепко сбитому мужчине со светло-зелеными глазами и узкими, без кровинки губами. Передние зубы ему выбили в давно забытой драке, отчего у него всегда неприятно кривился рот, а на техасский выговор иной раз накладывалось пришепетывание.

– Значит, так, солдат! – Рикетт положил руки на верхние койки и угрожающе наклонился вперед. – Теперь я возьму тебя, кайк, под личную опеку. Парни! – Не спуская с Ноя сурового взгляда, он возвысил голос, дабы его услышали все. – Парни, я вам обещаю, что этот маленький кайк в последний раз портит вам субботний вечер. Богом клянусь, такого больше не повторится. Это не вонючая синагога в Ист-Сайде, кайк, это казарма армии Соединенных Штатов Америки, и она должна быть безупречно чистой. Тут все должно сверкать, как и положено в доме белого человека, кайк. В доме белого человека!

Ной в изумлении таращился на высокого, почти безгубого мужчину, нависшего над ним меж двух коек. Сержанта лишь неделю назад прислали в их роту, и раньше он не обращал на Ноя никакого внимания. За два месяца службы в армии Ною ни разу не напомнили о его национальности. Ной обвел взглядом остальных солдат, но все промолчали, осуждающе глядя на него.

– Один из вас займется уборкой прямо сейчас. Кайк, надевай рабочую робу и раздобудь ведро. Вымоешь все окна в этой гребаной казарме, и вымоешь их, как белый христианин, который каждое воскресенье ходит в церковь. И чтоб я остался доволен. Робу надевай немедленно, кайк, и за работу! И если эти окна, когда я приду их принимать, не будут блестеть, как живот проститутки на Рождество, клянусь Богом, ты об этом пожалеешь.

Рикетт лениво развернулся и неспешно вышел из казармы. Ной шагнул к своей тумбочке, начал развязывать галстук. Переодеваясь в рабочую робу, он чувствовал, как вся казарма враждебно наблюдает за ним – ведь он наказал всех, такое не забывается и не прощается.

Только новичок, Уайтэкр, не смотрел на Ноя, он старательно заправлял койку, разоренную Рикеттом по приказу капитана Колклу.

Перед тем как начало смеркаться, в казарму зашел Рикетт и проверил окна.

– Хорошо, кайк. На этот раз я тобой доволен. Я принимаю окна. Но помни, я буду приглядывать за тобой. И заявляю тебе прямо сейчас: меня тошнит от всяких ниггеров, евреев, мексиканцев или китайцев, так что в этой роте тебе придется туго. С этого момента твое дело – поджать хвост и не вякать. А для начала сожги эти книги, как и велел капитан. Хочу сказать тебе, что капитана ты тоже достал, и если он опять увидит книги, тебе придется туго. Пшел вон, кайк, надоело мне смотреть на твою мерзкую образину.

Ной медленно поднялся по ступеням, ведущим к двери казармы, и переступил порог, оставив за спиной сгущающиеся сумерки. Кто-то уже спал, в центральном проходе на двух сдвинутых тумбочках играли в покер. У двери на Ноя пахнуло спиртным. Райкер, его койка стояла ближе других, спал с пьяной ухмылкой на лице.

Донелли, который лежал на койке в трусах и майке, приоткрыл один глаз.

– Аккерман, мне плевать на то, что вы убили Христа, но я никогда не прощу тебе невымытое окно. – И глаз закрылся.

Губы Ноя разошлись в улыбке. Это же шутка, подумал он, грубая, но шутка. А если они воспринимают случившееся с юмором, значит, не все так плохо. Но мужчина на соседней койке, долговязый, тощий фермер из Южной Каролины, который сидел, обхватив голову руками, вдруг добавил очень серьезно:

– Вы втянули нас в эту войну. Так почему же ты не можешь вести себя по-человечески?

И тогда Ной понял, что шуткой здесь и не пахнет.

Он прошел к своей койке, не поднимая глаз, избегая смотреть на солдат, но чувствуя, что они смотрят на него. Даже картежники прервали игру, когда он проходил мимо них. Даже Уайтэкр, новичок, вроде бы приличный парень, который тоже пострадал в этот день от десницы начальства, сидел на заправленной койке и хмуро смотрел на него.

Фантастика, думал Ной. Но это пройдет, пройдет…

Он достал оливкового цвета картонную коробку, в которой держал бумагу, сел на койку и начал писать письмо Хоуп.

«Дорогая моя, я только что закончил уборку. Отполировал девятьсот шестьдесят стекол столь же тщательно, как ювелир шлифует пятидесятикаратный алмаз для любовницы бутлегера. Я не знаю, смогу ли я противостоять в бою немецкому пехотинцу или японскому матросу, но с армией окон я готов потягаться в любое время…»

– Евреи не виноваты в том, что они умнее других, – громко и отчетливо заявил кто-то из картежников. – Поэтому их так мало в армии. Поэтому они зарабатывают столько денег. Я их не виню. Будь у меня столько же ума, я бы тоже сюда не попал. Я бы сидел в роскошном «люксе» вашингтонского отеля и считал денежки, которые катятся в мой карман.

В казарме повисла тишина. Ной знал, что все картежники смотрят на него, но не повернулся к ним, продолжая писать.

«Мы также совершаем марш-броски. В гору и под гору, днем и ночью. Я думаю, что армия делится на две части. Одна воюет, вторая марширует и моет окна, и меня приписали ко второй части. Таких натренированных ног, как у меня, не было ни у кого из Аккерманов».

– У евреев огромные инвестиции во Франции и Германии, – заговорил другой картежник. – Им принадлежат все банки и бордели в Берлине и Париже, вот Рузвельт и решил, что мы должны защищать их капиталы. И объявил войну.

«Я прочитал в газете, что это война машин, – писал Ной, – но до сих имел дело только с одной машиной – для выжимания половых тряпок…»

– У них есть международный комитет, – продолжал голос. – Заседает он в Польше, в городе Варшаве, и рассылает приказы по всему миру: покупаем это, продаем то, объявляем войну этой стране, заключаем перемирие с той. Двадцать бородатых стариков раввинов…

– Аккерман, – раздался еще один голос, – ты об этом слышал?

Ной наконец-то повернулся к картежникам. Они прекратили игру и все, усмехаясь, смотрели на него холодно и пренебрежительно.

– Нет, я ничего об этом не слышал.

– Почему бы тебе не составить нам компанию? – с подчеркнутой вежливостью спросил Силичнер. – Мы вот играем в свое удовольствие, опять же ведем интересную беседу.

– Благодарю за приглашение, но я занят.

– Нам вот очень любопытно, – Силичнер, родом из Милуоки, говорил с едва уловимым немецким акцентом, – как вышло, что тебя забрали в армию? Неужели в призывной комиссии не оказалось никого из твоей ложи[47]?

Ной взглянул на лист бумаги, который держал в руке. Не дрожит, с удивлением отметил он. Ну совсем не дрожит.

– А я слышал о еврее, который пошел в армию добровольно, – произнес кто-то еще.

– Не может быть! – воскликнул Силичнер.

– Клянусь Богом. Из него сделали чучело и поставили в музей.

Картежники громко рассмеялись, но в этом смехе чувствовалась фальшь.

– Мне жаль Аккермана, – продолжал Силичнер. – Искренне жаль. Подумать только, какие деньги он мог бы зарабатывать, продавая на черном рынке покрышки и бензин, если бы не попал в пехоту.

«Вроде бы, – твердой рукой писал Ной оставшейся на далеком севере жене, – я не рассказывал тебе о нашем новом сержанте, который прибыл в роту на прошлой неделе. У него нет передних зубов, он шепелявит и говорит, словно новичок, впервые выступающий на собрании команды юношеской лиги…»

– Аккерман!

Ной поднял голову.

У его койки стоял капрал из другой казармы.

– Тебя вызывают в канцелярию роты. Немедленно.

Ной аккуратно положил недописанное письмо в коробку с бумагой и не спеша убрал ее в тумбочку. Он знал, что все, кто не спит, следят за каждым его движением. Когда он проходил мимо картежников, стараясь не сбиться на быстрый шаг, Силичнер не преминул пустить шпильку:

– Ему собираются вручить орден. «Крест Дилэнси-стрит». За то, что он каждый день съедал по селедке.

Вновь все загоготали. Но очень уж фальшиво.

«Я должен постараться это уладить, – думал Ной, выходя в синие сумерки, опустившиеся на лагерь. – Как-нибудь, как-нибудь…»

Уличный воздух показался ему особенно свежим после тяжелого, спертого духа казармы. И тишина пустынных дорожек, пролегающих между низких, длинных зданий, ласкала слух после всех этих разговоров. «Скорее всего, – думал Ной, – в канцелярии мне устроят очередную головомойку». Пусть так, но его радовал короткий отдых, временное перемирие с армией и со всем окружающим миром.

Он миновал угол и тут же услышал торопливые шаги. Прежде чем Ной успел повернуться, он почувствовал, что его руки зажали, словно в тиски.

– Что ж, еврейчик, получи первую порцию лекарства, – услышал он вроде бы знакомый голос.

Ной дернул головой, и удар пришелся по уху. Оно сразу онемело, как и половина лица. Бьют дубинкой, в изумлении подумал он, пытаясь вырваться, зачем они бьют дубинкой? Последовал новый удар, и у Ноя подогнулись колени.

Очнулся он в полной темноте на траве между двумя казармами. Лицо было опухшим, мокрым. Ною потребовалось минут пять, чтобы доползти до казармы и сесть, привалившись к стене.

Майкл думал о пиве. Он шагал позади Аккермана сквозь пыль и зной и думал о пиве в стаканах, пиве в больших пивных бокалах, пиве в бутылках, бочонках, оловянных кружках, жестяных бидонах, хрустальных кубках. Он думал об эле, портере, стауте[48], потом мысли его вновь вернулись к пиву. Майклу вспомнился круглый бар на Шестой авеню, куда любили заглядывать одетые в штатское полковники регулярной армии, направляющиеся из Верхнего Манхэттена на Губернаторский остров. Пиво им подавали в сужающихся книзу стаканах, и бармен всегда бросал в стакан кубик льда, прежде чем подставить его под сверкающий кран и наполнить пенистой жидкостью. Ему вспомнился модный ресторан в Голливуде с репродукциями картин французских импрессионистов над стойкой – пиво там подавали в запотевших кружках или брали по семьдесят пять центов за бутылку. Ему вспомнилась собственная гостиная, где он глубокой ночью, удобно устроившись в кресле и читая газету, выпивал бутылочку пива, прежде чем отойти ко сну. Ему вспомнился бейсбольный стадион, где жаркими, душными летними вечерами пиво наливали в бумажные стаканчики, чтобы зрители не могли забрасывать игроков пустыми бутылками.

Майкл шагал и шагал. Он устал, ужасно хотелось пить. Кисти рук онемели и раздулись; так случалось на пятой миле любого марш-броска, но в принципе Майкл чувствовал себя неплохо. До него доносилось шумное, надрывное дыхание Аккермана, он видел, как парня шатает от усталости даже на небольших подъемах.

Он жалел Аккермана. Этот парень и так отличался хрупким телосложением, а марш-броски, проблемы с начальством и наряды превратили Аккермана в скелет, обтянутый кожей. Из солдата он стал его тенью. Майкл испытывал чувство вины, глядя на согнутую спину Аккермана. Долгие месяцы учения отразились и на Майкле. Он тоже похудел, но при этом заметно окреп: ноги стали сильными, мощными, тело – крепким, упругим. И Майклу казалось несправедливым, что в одной колонне с ним идет человек, у которого каждый шаг вызывает страдания, тогда как сам Майкл бодр по-прежнему. Опять же портила ему настроение и та нездоровая атмосфера, которая в последние две недели сложилась вокруг Аккермана. Постоянные злые насмешки, провокационные разговоры, которые велись на повышенных тонах, для того чтобы Аккерман ничего не упустил. «Гитлер, конечно, во многом не прав, но надо отдать ему должное, он знает, как поступать с евреями…»

Раз или два Майкл пробовал вмешаться, но в роте, большинство которой составляли южане, он был новичком, да еще приехал из Нью-Йорка, поэтому к нему не прислушались, и жестокая игра продолжалась и продолжалась.

В роте был еще один еврей, здоровяк по фамилии Файн, но его никто не трогал. Любить не любили, но и не приставали. Возможно, из-за его габаритов. Это был огромный детина, но довольно добродушный. Пожалуй, никому не хотелось испытать на себе силу его огромных, узловатых кулаков. К тому же обидеть Файна было трудно. Он не придавал особого значения словам, пропуская их мимо ушей, обычно даже не понимал, что его хотят обидеть, поэтому подкалывать Файна не доставляло никакого удовольствия. Но если бы его достали, он наверняка смог бы разобраться с обидчиком. Вот его и не трогали те, кто осиным роем вился над Аккерманом. Таковы уж армейские законы, думал Майкл.

Возможно, он допустил ошибку, когда на собеседовании в Форт-Диксе сказал, что хочет пойти в пехоту. Романтика попутала. На самом деле ничего романтичного он здесь не нашел. Только стертые ноги, невежественные солдаты, пьянство да шепелявый голос сержанта: «Я научу вас, как держать винтовку и бороться за свою жизнь…»

«Думаю, я смог бы устроить вас на нестроевую службу, – сказал ему офицер, который вел собеседование. – С вашими данными…» Сие означало работу в Нью-Йорке, перекладывание бумажек с одного места на другое. Вот Майкл и ответил, гордясь собой: «Это не для меня. Я пошел в армию не для того, чтобы сидеть за столом». А для чего он пошел в армию? Чтобы пересечь на своих двоих Флориду? Чтобы перестилать койку, которая чем-то не понравилась бывшему гробовщику? Чтобы слушать, как издеваются над евреем? Наверное, он принес бы больше пользы, нанимая хористок для концертных бригад, выезжающих на военные базы. Наверное, ему действительно следовало сейчас быть в Шуберт-Элли, а не здесь, на этой раскаленной солнцем дороге. Но он не мог не совершить благородный поступок. Правда, любая армия быстро возвращает человека с неба на землю.

Армия. Если бы потребовалось охарактеризовать ее одним словом, предложением, абзацем… смог бы он это сделать? Едва ли. Армия состояла из десяти миллионов частичек, которые постоянно перемещались, никогда не сливались, никогда не двигались только в одном направлении. В армии был, например, священник, который мог поговорить с тобой после просмотра кинофильма о половой гигиене. Сначала крупные планы изъязвленного пениса, потом слуга Господа в капитанской форме перед белым экраном, на котором только что показывали потаскух и мерзкую плоть. «Солдаты, армия должна реально смотреть на жизнь… – раздавался напевный голос баптиста в душном дощатом зале. – Мужчины будут подвергаться опасности заражения. Поэтому мы показываем вам этот фильм, чтобы вы знали, как работают профилактические пункты. Но я здесь для того, чтобы сказать вам, что Бог лучше профилактических средств, а религия полезнее для здоровья, чем похоть…»

Одна частичка. Другая частичка. Вот бывший учитель средней школы из Хартфорда, с впалыми щеками и глазами, горящими таким диким огнем, словно этот человек каждую ночь ждал, что он станет жертвой убийцы. Он шептал Майклу: «Я хочу рассказать вам правду о себе. Я заявил, что не могу брать в руки оружие по религиозным мотивам. Я не верю в войну. Я отказываюсь убивать себе подобных. Так меня отправили на кухню. Тридцать шесть дней подряд я хожу в наряд на кухню. Я похудел на двадцать восемь фунтов и продолжаю терять в весе, но они не заставят меня убивать людей».

Армия. Кадровый военный из Форт-Дикса, который прослужил в армии тринадцать лет, в мирное время играя в армейских футбольных и бейсбольных командах. Таких в армии считают везунчиками. Широкоплечий верзила с пивным животом. Благо пива хватало и в Кейвите, и в Панама-Сити, и в Форт-Райли, что в Канзасе. Но внезапно этот парень впал в немилость у начальства, его вышибли из спортивной роты и направили в строевую часть. Подъехал грузовик, бывший спортсмен забросил в кузов два вещевых мешка и начал вопить. Он бросился на землю, рыдал и визжал с пеной у рта, потому что ехать ему предстояло не на футбольный матч, а на войну. Главный сержант, ирландец весом за двести пятьдесят фунтов, вышел из канцелярии роты, со стыдом и отвращением посмотрел на этого парня и пнул в голову, чтобы заставить его замолчать, а затем двое мужчин забросили бывшего спортсмена, все еще скулящего и дергающегося, в кузов, вслед за вещмешками. Главный сержант повернулся к новобранцам, которые молча наблюдали за происходящим, и сказал: «Этот человек позорит регулярную армию, но таких, как он, мало. Очень мало. Я за него извиняюсь. А теперь проваливайте отсюда!»

Теоретические занятия. Военная этика. Причины войны, которую мы ведем. Специалист по японскому вопросу, профессор из Лихая с узким, землистого цвета лицом, доходчиво объяснил им, что все дело в экономике. Япония нуждалась в увеличении жизненного пространства и предприняла попытку захватить азиатский и тихоокеанский рынки. Нам не оставалось ничего другого, как остановить ее, потому что эти рынки мы хотели оставить за собой. Собственно, это утверждение полностью соответствовало взглядам Майкла на причины возникновения войн, сложившимся у него за последние пятнадцать лет, но теперь, вслушиваясь в сухой, менторский голос, глядя на большую карту мира с нанесенными на нее сферами влияния, нефтяными месторождениями, плантациями каучука, он ненавидел профессора, ненавидел каждое произнесенное им слово. Потому что хотел услышать совсем другое. Хотел, чтобы ему сказали, что он сражается за свободу своих близких и своей страны, за повсеместное установление высоких моральных принципов, за уничтожение поработителей, которые ввергли в рабство целые народы. Хотел, чтобы лектор говорил ярко и зажигательно, чтобы его призывы звенели в ушах, чтобы он, Майкл, верил в них и вечером, вернувшись в казарму, и утром, отправляясь на стрельбище. Майкл оглядел сидевших рядом, утомленных долгим днем солдат. Скучающие, полусонные лица. И невозможно определить, слушают ли они профессора, понимают ли, что им нужна нефть, или плантации, или рынки сбыта. Если они чего и хотели, так это вернуться в казарму, улечься на койки и отрубиться до следующего утра.

К середине лекции Майкл решил, что обязательно выступит в отведенное для вопросов время. Но когда профессор изрек: «В заключение хочу сказать, что мы живем в период централизации ресурсов, когда… э… капитал и национальные интересы одной части земного шара вступают… э… в неизбежный конфликт с капиталом и национальными интересами другой его части, и абсолютно необходимым условием для обеспечения американского стандарта жизни становится… э… свободный и беспрепятственный доступ к ресурсам и рынкам сбыта Китая и Индонезии…» – Майкл уже передумал. Ему-то хотелось озвучить свои сокровенные мысли: «Это же ужасно. Кто же пойдет на смерть без веры в то, что сражается за правое дело?» Он устал, как и все сидящие вокруг, и ему хотелось только одного: вернуться в казарму и лечь спать.

Но армия имела свои плюсы.

Спуск флага на вечернем построении, когда звуки национального гимна, льющиеся из репродукторов, навевали мысли обо всех американцах, которые внимали этим звукам уже более сотни лет.

Мягкий говорок южан на ступеньках казармы после отбоя, когда в темноте светятся только огоньки сигарет, а люди делятся самыми дорогими событиями своей жизни, именами детей, цветом волос жены, особенностями планировки дома… И в эти последние мгновения перед сном ты больше не чувствуешь себя одиноким, не встаешь в позу судьи или критика, не взвешиваешь слова и мотивы… просто живешь, не задумываясь о прошлом или будущем, утомленный физически, но примирившийся душой с этим тревожным временем…

Марширующий впереди Аккерман споткнулся. Майкл ускорил шаг и поддержал Аккермана под руку. Тот холодно глянул на него.

– Не трогай меня. Помощь мне не нужна.

Майкл убрал руку и подался назад. «Ох уж эти евреи, – зло подумал он, – какие они у нас гордые!» И уже безо всякого сочувствия Майкл наблюдал, как Аккермана качало из стороны в сторону, пока они не перевалили через гребень холма.

– Сержант. – Ной стоял в канцелярии роты перед столом, за которым первый сержант читал комиксы о приключениях Супермена. – Прошу разрешения обратиться к командиру роты.

Первый сержант не поднял головы. Ной стоял навытяжку в рабочей одежде, грязной и мокрой от пота после дневного марша. Командир роты сидел в трех футах от него, просматривая спортивную страницу джексонвилльской газеты. И разумеется, не замечал его присутствия.

Наконец первый сержант удостоил Ноя взглядом.

– Чего тебе, солдат?

– Прошу вашего разрешения обратиться к командиру роты, – повторил Ной, стараясь четко выговаривать слова, хотя после утомительного дня язык ворочался с трудом.

Первый сержант несколько секунд молча смотрел на него, потом разлепил губы:

– Пошел отсюда.

Ной проглотил те капельки слюны, что остались во рту.

– Я прошу вашего разрешения… – вновь начал он, не отступаясь от своего.

– Пошел отсюда, – ровным голосом повторил сержант, – и прежде чем прийти снова, изволь надеть выходную форму. А теперь пошел отсюда.

– Слушаюсь, сержант.

Командир роты так и не оторвался от спортивной страницы.

Ной вышел из маленькой душной комнатушки в предвечерние сумерки. С этой формой одна морока. Иногда командир роты принимал солдат в рабочей одежде, иногда нет. Правила, похоже, менялись каждые полчаса. Ной медленно зашагал к казарме мимо отдыхающих солдат, мимо множества маленьких радиоприемников, из которых доносились или джазовая музыка, или детективный сериал.

Когда же он вернулся в канцелярию роты в выходной форме, капитана Колклу и след простыл. Ной уселся на траву по другую сторону ротной линейки, напротив входа в канцелярию, и стал дожидаться его возвращения. В казарме за его спиной мужской голос мелодично пел о сыне, которого мать растила не для того, чтобы он стал солдатом. Рядом двое мужчин громко спорили о том, когда же закончится война.

– В тысяча девятьсот пятидесятом, – утверждал один. – Осенью тысяча девятьсот пятидесятого. Войны всегда заканчиваются под зиму.

– С немцами, может, и закончится, но не с японцами, – гнул свое второй. – С японцами нам придется договариваться.

– Я готов договориться с кем угодно, – вмешался в спор третий голос. – С болгарами, египтянами, мексиканцами, кого ни назови.

– В тысяча девятьсот пятидесятом году, – в какой уж раз повторил первый мужчина. – Попомните мое слово. Но прежде мы все получим по пуле в задницу.

Ной их больше не слушал. Он сидел в темноте, на жесткой траве, привалившись спиной к стене, дремал, дожидаясь возвращения капитана, и думал о Хоуп. На следующей неделе у нее день рождения. Во вторник. Ной сэкономил десять долларов на подарок. Они хранились на дне вещмешка. Можно в этом городе найти за такие деньги подарок, который не стыдно преподнести жене? Наверное, да. Этого хватит на шарф, на блузку… Ной представил себе, как Хоуп будет выглядеть в новом шарфике. Потом в блузке, лучше в белой. Ее шейка будет грациозно подниматься над жестким белым воротником, черные волосы будут падать на плечи. Да, пожалуй, он купит блузку. За десять долларов пристойную блузку можно найти даже во Флориде.

Вернулся Колклу. Тяжелым шагом он поднялся по ступеням, ведущим в канцелярию роты. Ной подумал, что офицера в нем можно распознать за пятьдесят ярдов. Достаточно взглянуть на его зад.

Ной поднялся и последовал за капитаном в канцелярию. Колклу уже сидел за столом в фуражке и, хмурясь, разглядывал какие-то бумаги.

– Сержант, – обратился Ной к сержанту, – я прошу разрешения обратиться к капитану.

Сержант безразлично глянул на Аккермана, встал и прошел три шага, отделявшие его от стола капитана.

– Сэр, рядовой Аккерман просит разрешения обратиться к вам.

Колклу не поднял головы.

– Пусть подождет.

Сержант повернулся к Ною:

– Капитан говорит, что тебе надо подождать.

Ной сел, поглядывая на капитана. Полчаса спустя Колклу кивнул сержанту.

– Обращайся, – бросил сержант Ною. – Только говори короче.

Ной встал, отдал капитану честь.

– Рядовой Аккерман обращается к капитану с разрешения первого сержанта.

– Чего тебе? – Колклу по-прежнему не поднимал головы.

– Сэр, – нервно начал Ной, – моя жена приезжает в город в пятницу вечером. Она просила меня встретить ее в отеле. Вот я и прошу вашего разрешения покинуть лагерь в пятницу вечером.

Колклу ответил после долгой паузы:

– Рядовой Аккерман, тебе известен установленный в роте порядок. Вся рота в пятницу вечером находится в казарме, готовясь к субботнему осмотру…

– Я знаю, сэр, но она смогла взять билет только на поезд, прибывающий в пятницу. Она надеется, что я встречу ее, и я подумал, что… если… один-единственный раз…

– Аккерман, – тут Колклу удостоил его взглядом, белое пятно на кончике носа задергалось, – в армии на первом месте стоит служба. Я не знаю, удастся ли мне этому вас научить, но я приложу к этому все силы. Армии без разницы, увидишься ты со своей женой или нет. В свободное от службы время ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится. А вот на службе ты должен исполнять свои обязанности. И никаких исключений тут быть не может. А теперь выметайся отсюда.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Аккерман.

– Слушаюсь, сэр… А дальше?

– Слушаюсь, сэр, благодарю вас, сэр, – вспомнил Ной лекцию по военной этике, отдал честь и вышел.

Он послал жене телеграмму, хотя стоила она восемьдесят пять центов. Однако в течение двух следующих дней ответа от Хоуп Ной не получил и не знал, вручили ей телеграмму или нет. В ночь с пятницы на субботу он не сомкнул глаз, лежа в выдраенной казарме. Да и как он мог спать, зная, что Хоуп после стольких месяцев разлуки находится всего в десяти милях от него, в отеле, понятия не имея, почему он ее не встретил, не ведая, что для таких командиров, как капитан Колклу, для армии, требующей слепого подчинения и безразличной к нуждам ее солдат, любовь – пустой звук, проявление нежности – ничто. «Но я увижу ее сегодня», – подумал Ной, засыпая перед самым подъемом. Может, оно и к лучшему. За эту ночь исчезнут последние следы синяка под глазом и не придется объяснять, откуда он взялся…

До прибытия капитана оставалось пять минут. Ной нервно проверил углы заправленной койки, заглянул в тумбочку: правильно ли сложены полотенца, посмотрел на сверкающее окно. Увидел, что его сосед Силичнер застегивает верхнюю пуговицу дождевика, который висел на положенном месте среди другого обмундирования. Сам Ной еще до завтрака удостоверился, что его обмундирование висит в установленном порядке и застегнуто на все пуговицы, но решил еще раз в этом убедиться. Отодвинул шинель и ахнул. Китель, который он проверял час назад, расстегнут сверху донизу. В панике Ной принялся застегивать пуговицы. Если Колклу увидит, что китель расстегнут, увольнительной на уик-энд ему не видать. Другие оставались в казарме за куда меньшие прегрешения, а ведь капитан ясно дал понять, что не в восторге от Ноя. Оказалось, что и на дождевике не застегнуты две пуговицы. «Господи, – думал Ной, – только бы капитан не пришел раньше, чем я закончу».

И тут Ной резко обернулся. Райкер и Донелли, усмехаясь, наблюдали за ним. Заметив его взгляд, они тут же начали сдувать пылинки с начищенных ботинок. «Вот оно что, – с горечью подумал Ной, – значит, это их работа. Наверное, и остальные в курсе. Вся казарма знает, как поступил бы Колклу, если бы нашел мой китель незастегнутым. Небось прибежали сразу после завтрака и расстегнули пуговицы».

Ной успел проверить все обмундирование и вернулся к изножью койки как раз в тот момент, когда у двери раздался сержантский крик: «Смир-на!»

Внимательный, холодный взгляд Колклу надолго задержался на Ное. Тщательному осмотру подверглась и тумбочка, в которой царил идеальный порядок. Не поленился капитан подойти к развешанному на плечиках обмундированию. Ной слышал, как за его спиной шуршала одежда под руками капитана. Потом Колклу вернулся в центральный проход, и Ной понял, что на этот раз все обойдется.

Пять минут спустя субботний осмотр завершился. Солдаты по одному и группами покидали казарму, торопясь к автобусной остановке. Ной снял с крючка вещмешок, полез за клеенчатым конвертом, в котором хранились деньги. Открыв конверт, Ной увидел, что десятка исчезла. Ее заменил клочок бумаги с двумя словами, написанными печатными буквами чернильным карандашом: «Делиться надо».

Ной сунул бумажку в карман и повесил вещмешок на место. «Я убью мерзавца, который это сделал, – думал он. – Теперь Хоуп останется без подарка. Ни шарфа, ни блузки. Я его убью!»

До остановки он добрел как в тумане. Не хотелось ему ехать в одном автобусе с солдатами его роты. В это утро он не хотел их видеть. Ной знал, что вляпается в какую-нибудь историю, если окажется рядом с Донелли, Силичнером или Рикеттом, а в это утро ему и так хватало неприятностей.

Ной простоял двадцать минут в длинной очереди нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу солдат и наконец втиснулся в воняющий бензином автобус. Из его роты в салоне никого не было, Ноя окружали чисто выбритые, вымытые, радостные лица, и он вдруг ощутил, что находится среди друзей. Парень, стоявший рядом с ним, здоровяк, с лица которого не сходила добродушная улыбка, даже предложил ему глоток ржаного виски из пинтовой бутылки, горлышко которой высовывалась у него из кармана.

Ной улыбнулся в ответ:

– Спасибо, не могу. Моя жена только что приехала в город, и я еду к ней. Не хочу, чтобы при встрече от меня пахло спиртным.

Рот парня растянулся до ушей, словно Ной сказал ему что-то особо приятное.

– Твоя жена. Надо же! И когда ты видел ее в последний раз?

– Семь месяцев назад.

– Семь месяцев назад! – Лицо парня стало серьезным. Это молодое лицо было белым и гладким, как у девушки. – Первая встреча после семи месяцев разлуки. – Он наклонился над солдатом, рядом с сиденьем которого стоял Ной. – Солдат, ну-ка поднимайся и уступи место этому женатику. Он семь месяцев не видел жену, а сейчас едет к ней. Ты же понимаешь, сколько ему потребуется сил.

Солдат заулыбался и встал:

– Тебе следовало сразу сказать об этом.

– Да ладно. – Ной смутился, но рассмеялся. – Все нормально. Я могу и постоять.

Но здоровяк с бутылкой уже усаживал его.

– Солдат, это приказ, – по-сержантски рыкнул он. – Садись и набирайся сил.

Ной сел, вокруг все довольно улыбались.

– У тебя, часом, нет фотографии дамы? – спросил здоровяк.

– Ну… в общем-то есть. – Ной достал бумажник, показал здоровяку фотографию Хоуп.

Тот долго смотрел на нее.

– Цветущий сад в майское утро! – воскликнул он. – Клянусь Господом, я женюсь до того, как позволю себя убить!

Ной, улыбаясь, убрал бумажник. Это добрый знак, решил он, теперь все пойдет по-другому. Дна он уже достиг, пора подниматься по другому склону.

Когда автобус остановился у почтового отделения, здоровяк подчеркнуто вежливо пропустил Ноя вперед, а уже на тротуаре дружески похлопал по плечу.

– А теперь иди, сынок. Удачного тебе уик-энда. И забудь о существовании армии Соединенных Штатов Америки до утреннего построения в понедельник.

Улыбаясь, Ной помахал ему рукой и поспешил к отелю, где ждала его Хоуп.

Она стояла в вестибюле отеля в толпе одетых в хаки мужчин и их жен.

Ной увидел ее раньше, чем она его. Чуть прищурившись, Хоуп близоруко всматривалась в лица мельтешащих вокруг солдат и женщин. Лицо ее было бледным и озабоченным. Хоуп просияла, когда Ной подошел сзади, коснулся ее локтя и сказал: «Если не ошибаюсь, миссис Аккерман?» И тут же ее глаза наполнились слезами.

Они поцеловались, словно рядом никого не было.

– Ну что ты, что… – успокаивал ее Ной.

– Не волнуйся, я не заплачу, – ответила Хоуп.

Она отступила на шаг, пристально оглядела его с головы до ног.

– Впервые вижу тебя в форме.

– И как я тебе?

У нее дрогнули губы.

– Ужасно.

Оба рассмеялись.

– Пойдем наверх, – предложил он.

– Не получится.

– Почему? – У него засосало под ложечкой.

– Я не смогла снять номер. Все занято. Но ничего страшного. – Хоуп коснулась пальцами лица Ноя и хохотнула при виде написанного на нем отчаяния. – Нам есть куда пойти. Пансион на этой же улице. Так что не грусти.

Взявшись за руки, они вышли из отеля и молча зашагали по улице, изредка поглядывая друг на друга. Ной не оставил без внимания короткие одобрительные взгляды проходящих мимо солдат, которые в тот день не встречались ни с женами, ни с девушками и могли скрасить досуг только пивом или виски.

Пансион давно следовало покрасить. Крыльцо заросло виноградом, нижняя ступенька сломалась.

– Осторожно, – предупредила мужа Хоуп. – Не провались. Не время сейчас ломать ноги.

Дверь открыла хозяйка, тощая старуха в грязном сером фартуке. От нее пахло потом, старостью и помоями.

Ухватившись костлявыми пальцами за ручку двери, она холодно взглянула на Ноя и спросила, обращаясь к Хоуп:

– Это ваш муж?

– Да, – кивнула Хоуп. – Это мой муж.

– М-м-м, – промычала хозяйка и не улыбнулась в ответ на широкую улыбку Ноя.

Поднимаясь по лестнице, они чувствовали на себе ее взгляд.

– Хуже субботнего осмотра, – шепнул Ной на ушко Хоуп, когда они подходили к двери своей комнаты.

– Какого осмотра?

– Я тебе расскажу как-нибудь в другой раз.

Дверь закрылась, и они остались в маленькой комнатушке с единственным окном, в котором треснуло стекло. Обои так выцвели от старости, что создавалось впечатление, будто рисунок нанесен на стену, а сверху заклеен полупрозрачной бумагой. Белая краска на железной кровати облупилась, сероватое покрывало повторяло бугры и впадины комковатого матраса. Но на туалетный столик Хоуп поставила стакан с букетиком нарциссов, там же лежала ее щетка для волос – символ семейного очага и цивилизации и стояла в рамке маленькая фотография Ноя, которую они сделали летом: смеющийся Ной в свитере, среди цветов.

Поначалу они смущались, даже старались не смотреть друг на друга.

– Мне пришлось показать хозяйке наше свидетельство о браке, – прервала затягивающуюся паузу Хоуп.

– Что? – переспросил Ной.

– Наше свидетельство о браке. Она сказала, что выбивается из сил, защищая свое респектабельное заведение от сотен тысяч пьяных солдат, шатающихся по городу.

Ной улыбнулся и восхищенно покачал головой:

– Кто надоумил тебя взять с собой свидетельство о браке?

Хоуп коснулась желтых лепестков.

– Я все время ношу его с собой в сумочке. Оно напоминает мне…

Ной подошел к двери и повернул торчавший в замке железный ключ. Раздался противный скрежет.

– Знаешь, я семь месяцев только об этом и думал. Как это приятно – запереть дверь на замок.

Хоуп нагнулась над комодом и тут же выпрямилась. В руках она держала коробочку.

– Возьми. Я тебе кое-что привезла.

Ной взял коробочку и вспомнил о десяти долларах, отложенных на подарок, о записке на дне вещмешка, клочке бумаги с саркастическим: «Делиться надо». Открывая коробочку, он заставил себя забыть об украденных десяти долларах. С этим он будет разбираться в понедельник.

В коробочке лежало шоколадное домашнее печенье.

– Попробуй, – улыбнулась Хоуп. – Качество гарантирую, потому что пекла его не я, а мама. Она прислала его мне по почте.

Ной откусил кусочек и словно перенесся домой. Он тут же взял второе печенье.

– А теперь снимай ее! – воскликнула Хоуп. – Снимай эту чертову форму!

На следующее утро завтракать они пошли поздно. А после завтрака неспешно прогулялись по улочкам маленького городка. Местные жители семьями возвращались из церкви. Дети в праздничной одежде со скучающим видом чинно шагали вдоль увядших газонов. В лагере Ной детей никогда не видел, и они добавляли уюта и радости и без того светлому утру.

Пьяный солдат, который изо всех сил старался идти прямо, свирепо поглядывал на прихожан, словно хотел запретить им ставить под сомнение то ли его благочестие, то ли право прикладываться к бутылке в воскресное утро. Поравнявшись с Ноем и Хоуп, он по всем правилам отдал честь и просипел: «Ш-ш-ш! Ни слова вэ-пэ[49]».

– Вчера в автобусе я показал одному человеку твою фотографию, – сказал Ной, обращаясь к Хоуп.

– И как он отреагировал? – Хоуп сжала пальчиками предплечье мужа. – Я ему понравилась?

– Сад, сказал он. Цветущий сад в майское утро.

Хоуп засмеялась:

– С такими солдатами эта армия войну не выиграет.

– Он еще добавил: «Клянусь Господом, я женюсь до того, как позволю себя убить».

Хоуп вновь засмеялась, но тут же лицо ее стало серьезным. Она задумалась над последними словами Ноя, но комментировать их не стала. Ведь она приехала только на неделю, так чего тратить время на разговоры о грустном.

– Ты сможешь приезжать каждую ночь? – спросила она.

Ной кивнул.

– Даже если мне придется подкупить всю военную полицию. В ночь с пятницы на субботу скорее всего не смогу, но все остальные ночи… – Он оглядел грязную, пыльную улицу, салуны здесь даже днем не гасили неоновые вывески. – Жаль, что тебе придется провести неделю в такой дыре…

– Ерунда, – отмахнулась Хоуп. – Я без ума от этого города. Он напоминает мне Ривьеру.

– Ты бывала на Ривьере?

– Нет.

Ной покосился на негритянский район, расположенный по другую сторону железнодорожных путей. Сортиры во дворах, некрашеные стены домов, разбитые мостовые.

– Ты права. Действительно, вылитая Ривьера.

– Ты бывал на Ривьере?

– Нет.

Они нежно улыбнулись друг другу и какое-то время шли молча. Потом Хоуп прислонилась головой к плечу Ноя.

– Сколько еще? Как ты думаешь, сколько?

Он знал, о чем она ведет речь, но переспросил:

– Что сколько?

– Сколько это будет тянуться? Война…

Негритенок сидел в пыли и гладил петуха. Петух, прикрыв глазки, дремал, убаюканный плавными движениями черных ручонок.

– Недолго, – ответил Ной. – Совсем недолго. Все об этом говорят.

– Ты же не будешь лгать своей жене, не так ли?

– Никогда. Я знаю одного сержанта из штаба полка, так он говорит, что нашей дивизии, возможно, вообще не придется воевать. Он говорит, что полковник просто в ярости, потому что ему ужасно хочется стать бэ-гэ.

– Бэ-гэ?

– Бригадным генералом.

– Я, наверное, очень глупая, раз этого не знаю?

Ной рассмеялся:

– Точно. И это хорошо. Обожаю глупых женщин.

– Я так рада. Я просто счастлива! – Они одновременно, словно по команде, полученной свыше, повернулись и направились к пансиону. – Я надеюсь, этому сукину сыну ничего не обломится, – добавила Хоуп через несколько шагов.

– Не обломится кому? – переспросил Ной.

– Не станет он бэ-гэ.

С минуту они молчали.

– У меня есть прекрасная идея, – подала голос Хоуп.

– Какая?

– Давай вернемся в нашу комнату и закроем дверь на ключ. – Она широко улыбнулась, и они прибавили шагу.

В дверь постучали, потом послышался приглушенный деревом голос хозяйки:

– Миссис Аккерман, миссис Аккерман, можно вас на минуточку?

Хоуп недовольно посмотрела на дверь и пожала плечами.

– Я сейчас, – ответила она и повернулась к Ною. – Не вставай, я на минутку.

Она поцеловала мужа за ухом, затем открыла дверь и вышла. Ной лежал на спине, поглядывая на грязный, в пятнах потолок. Его клонило в сон. Воскресный день заканчивался, откуда-то издалека доносились паровозные гудки, на улице солдаты пели:

Ты умеешь веселиться и любить.

Можешь даже леденцами угостить.

Ну а как же с деньгами, дружок?

Если есть, то ложись под бочок.

«Вроде бы я уже слышал эту песенку», – подумал Ной, потом вспомнил Роджера и то, что Роджер погиб. И тут его сморил сон.

Разбудила Ноя осторожно закрывшаяся дверь. Он чуть разлепил веки и улыбнулся, увидев стоящую у кровати Хоуп.

– Ной, пора подниматься.

– Еще не пора. Далеко не пора. Иди ко мне.

– Нет, – сухо ответила Хоуп. – Вставай.

Он сел.

– В чем дело?

– Хозяйка говорит, что мы должны уйти немедленно.

Ной замотал головой, отгоняя остатки сна.

– Повтори еще раз.

– Хозяйка говорит, что мы должны уйти.

– Дорогая, ты, наверное, что-то напутала.

– Ничего я не напутала. – Голос Хоуп звенел от волнения. – Все ясно и понятно. Мы должны уйти.

– Но почему? Ты же сняла комнату на неделю.

– Да, на неделю. Но хозяйка заявляет, что я пустила ей пыль в глаза. Она, видите ли, не знала, что мы евреи.

Ной встал, медленно прошел к туалетному столику, взглянул на свою улыбающуюся физиономию на фотографии, которая стояла рядом с букетиком нарциссов. Цветочки уже заметно подвяли.

– Хозяйка заявила, что фамилия показалась ей подозрительной, но я-то не похожа на еврейку. А вот увидев тебя, она снова засомневалась, поэтому спросила меня, и я ответила, что да, мы евреи.

– Бедная Хоуп. – Голос Ноя переполняла нежность. – Извини меня.

– Перестань. Чтобы больше я этого от тебя не слышала. Не за что тебе извиняться.

– Ладно. – Ной провел пальцами по засыхающим, но еще нежным лепесткам. – Полагаю, нам надо собираться.

– Да, – кивнула Хоуп, достала чемодан и положила его на кровать. – Хозяйка говорит, что лично к нам у нее никаких претензий нет, но таковы уж правила ее пансиона.

– Приятно слышать, что лично к нам претензий у нее нет.

– В принципе, ничего страшного не произошло. – Хоуп начала складывать вещи в чемодан. – Сейчас мы уйдем отсюда и без труда найдем другое место.

Ной коснулся щетки для волос, лежащей на туалетном столике. Ее обратную сторону украшала затертая от времени серебряная пластинка с викторианским орнаментом из листьев. Пластинка тускло блестела в пыльном полумраке.

– Нет, мы не будем искать другое место.

– Но мы не можем остаться здесь…

– Мы не останемся здесь и не будем искать другое место.

– Тогда я тебя не понимаю. – Хоуп перестала паковаться и посмотрела на Ноя.

– Мы сейчас пойдем на автовокзал, выясним, когда отходит автобус до Нью-Йорка, и ты на нем уедешь.

В комнате повисла тишина. Хоуп стояла, глядя на розовое нижнее белье, которое она только что уложила в чемодан.

– Я понятия не имею, когда мне в следующий раз удастся вырваться на неделю, – прошептала она. – И кто знает, что будет с тобой. Тебя могут отправить в Африку, на Гуадалканал, куда-то еще… даже на следующей неделе…

– Вроде бы автобус отъезжает в пять часов, – прервал ее Ной.

– Дорогой… – Хоуп по-прежнему стояла у кровати. – Я уверена, что мы сможем найти другую комнату.

– Безусловно, сможем, – согласился Ной. – Но мы не будем ее искать. Я хочу, чтобы ты уехала из этого города. Хочу остаться один, вот и все. Не могу любить тебя в этом городе. Я хочу, чтобы ты уехала, и как можно быстрее. Я могу сжечь этот город, сбросить на него бомбу, но любить тебя в нем я отказываюсь!

Хоуп подошла к нему, обняла.

– Дорогой, – она яростно тряхнула его, – что с тобой происходит? Что они с тобой сделали?

– Ничего! – прокричал Ной. – Ничего! Я все расскажу тебе после войны! А теперь собирай вещи. Нечего нам тут делать!

Руки Хоуп упали, как плети.

– Как скажешь, – смиренно вздохнула она и вновь принялась укладывать вещи в чемодан.

Десять минут спустя она закрыла крышку. Ной вышел из комнаты с чемоданом в одной руке и маленьким саквояжем, в котором он держал чистую рубашку и бритвенные принадлежности, – в другой. Он не оглянулся, выходя в коридор, а Хоуп у самой двери обернулась. Лучи заходящего солнца проникали сквозь щели в жалюзи и окрашивали золотом висевшую в воздухе пыль. Нарциссы так и остались на туалетном столике. Они чуть наклонились, словно засыхающие головки прибавили в весе. А в остальном комната оставалась точно такой же, как и в тот момент, когда она впервые вошла в нее. Хоуп мягко притворила дверь и последовала за Ноем.

Хозяйка стояла на крыльце все в том же сером фартуке. Она ничего не сказала, когда Ной расплатился с ней. От нее по-прежнему пахло потом, старостью и помоями. И во взгляде, которым она проводила солдата и молодую женщину, медленно шагающих по пустынной улице к автовокзалу, читалось сознание собственной правоты.

Когда Ной вернулся в казарму, некоторые солдаты уже спали. Около двери Донелли сотрясал стены пьяным храпом, но никто не обращал на него никакого внимания. Ной снял с крючка вещмешок и вновь тщательно просмотрел его содержимое: запасную пару ботинок, шерстяные рубашки, чистый комплект рабочей одежды, зеленые шерстяные перчатки, банку сапожного крема. Все на месте – кроме денег. Время от времени он резко вскидывал голову, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто за его поисками. Но все спали, оглашая казарму отвратительным храпом. «Вот и хорошо, – подумал Ной, – если бы кто-то наблюдал за мной, я бы его убил».

Он убрал вещи в мешок, достал из тумбочки коробку с писчей бумагой и написал короткое послание. Положив коробку на койку, Ной отправился к канцелярии роты. У двери располагался информационный стенд, на котором вывешивались списки публичных домов, запрещенных для посещения, правила, определяющие, какую форму положено носить в тех или иных случаях, приказы о повышении в звании, поступившие на этой неделе. Имелось на стенде и место для объявлений о пропажах и находках. Ной прикрепил свой листок поверх слезной просьбы рядового первого класса О’Райли вернуть перочинный нож с шестью лезвиями, взятый из его тумбочки. При свете лампочки, висевшей у входа в канцелярию, Ной еще раз перечитал написанное:

«Личному составу роты С… Из вещмешка Ноя Аккермана, рядового 2-го взвода, украдено десять долларов. Я не собираюсь ни требовать возвращения денег, ни выдвигать обвинения. Я хотел бы разобраться с вором или ворами лично, без привлечения третьих лиц. Прошу солдата или солдат, причастных к этой истории, немедленно связаться со мной.

Рядовой Ной Аккерман».

Текст Ною понравился. Когда он отвернулся от стенда, у него возникло ощущение, что он сделал шаг в правильном направлении. Иначе его затянуло бы в трясину безумия.

На следующий вечер, по дороге в столовую, Ной остановился у информационного стенда. Его листок висел на прежнем месте. А под ним белела полоска бумаги с аккуратно напечатанным на машинке текстом:

«Их взяли мы, еврейчик. И ждем тебя.

П. Донелли, Б. Коули, Дж. Райт, У. Димат, Л. Джексон, Э. Райкер, М. Силичнер, Р. Хенкел, П. Сандерс, Т. Брайслфорд».

Майкл чистил винтовку, когда к нему подошел Ной.

– Можешь уделить мне минуту для разговора?

Майкл раздраженно глянул на него. Он устал и, как обычно, ощущал полную беспомощность, имея дело со сложным механизмом старого «спрингфилда».

– Что тебе нужно?

Аккерман не обменялся с ним ни словом с того самого марша, когда Майкл хотел поддержать его.

– Здесь говорить не могу. – Ной подозрительно огляделся. Дело было после ужина, человек тридцать или сорок читали, писали письма, чинили обмундирование, возились, как Майкл, с винтовками, слушали радио.

– А попозже нельзя? – холодно спросил Майкл. – Сейчас я занят…

– Пожалуйста, – только и сказал Ной. Майкл вскинул на него глаза. Лицо Ноя застыло, глаза стали больше и чернее. – Пожалуйста, – повторил он. – Мне надо с тобой поговорить. Я буду ждать снаружи.

– Ладно, – вздохнул Майкл. Он начал собирать винтовку, мучаясь с затвором. Стыдно, конечно, но что делать, если руки-крюки. «Господи, – думал Майкл, чувствуя, как его измазанные ружейным маслом пальцы соскальзывают с непокорных металлических поверхностей, – я могу поставить пьесу, могу со знанием дела поговорить о месте Томаса Манна в мировой литературе, а любой деревенский парень с закрытыми глазами соберет винтовку быстрее меня…»

Он повесил «спрингфилд» на стену и вышел из казармы, вытирая ветошью грязные руки. Аккерман стоял по другую сторону ротной линейки, в темноте, его хрупкий силуэт подсвечивался далеким фонарем. Ной заговорщически помахал ему рукой, и Майкл медленным шагом направился к нему, спрашивая себя: «Почему все психи липнут именно ко мне?»

Как только он подошел к Аккерману, тот сунул ему в руку две бумажки.

– Прочти.

Майкл повернулся, подставив бумагу свету фонаря. Напрягая глаза, прочитал сначала записку, которую Ной повесил на информационный стенд, потом ответ, подписанный десятью солдатами роты. Покачал головой. Перечитал записки вновь.

– И что все это значит? – раздраженно спросил он.

– Я хочу, чтобы ты стал моим секундантом, – мрачным, глуховатым голосом ответил Ной, и Майкл едва не рассмеялся: такая фраза куда уместнее на сцене, в плохой мелодраме.

– Секундантом? – повторил он, чтобы убедиться, что не ослышался.

– Да, – кивнул Ной. – Я буду драться со всеми. Договориться с ними сам не смогу. Сорвусь и наживу себе неприятности. Я хочу, чтобы все было по правилам.

Майкл мигнул. Идя в армию, он, конечно, предполагал, что его ждут разные сюрпризы, но чтобы такое…

– Ты рехнулся. Это же шутка.

– Возможно, – не стал спорить Ной. – Может, мне надоели такие шутки.

– Но почему я?

Ной глубоко вдохнул, потом Майкл услышал шумный выдох. В отсвете фонаря, висевшего по другую сторону ротной линейки, миниатюрный, натянутый, как струна, Ной вдруг показался ему красавцем из какой-то старинной трагедии.

– Во всей роте ты – единственный, кому я могу довериться. – Резким движением он вырвал бумажки из руки Майкла. – Ладно. Не хочешь помочь, хрен с тобой…

– Подожди, подожди. – Майкл почувствовал, что должен положить конец этой дикой и нелепой истории, прежде чем она зайдет слишком далеко. – Я же не сказал, что не хочу.

– Хорошо, – кивнул Ной. – Тогда договорись об очередности.

– Какой очередности?

– Их десять. Или ты хочешь, чтобы я дрался со всеми в один вечер? Нужно установить очередность. Выясни, кто хочет драться со мной первым, вторым и так далее. Мне без разницы, что они там решат.

Майкл молча взял листки из руки Ноя, вновь медленно перечитал список фамилий.

– Ты же знаешь, это десять самых здоровых парней роты.

– Знаю.

– Они все за сто восемьдесят фунтов.

– Знаю.

– А сколько весишь ты?

– Сто тридцать пять.

– Они тебя убьют.

– Я пришел к тебе не за советом. Я прошу тебя все подготовить. Ничего больше. Остальное предоставь мне.

– Не думаю, что капитан это допустит.

– Допустит. С этим сукиным сыном проблем не будет. Об этом можно не волноваться.

Майкл пожал плечами:

– Так о чем мне договариваться? Перчатки мы достанем. Раунды будут двухминутные, насчет судьи…

– Никаких раундов и судей! – отрезал Ной. – Бой заканчивается, когда кто-то не сможет подняться.

Майкл вновь пожал плечами:

– Как насчет перчаток?

– Никаких перчаток. Только кулаки. Есть еще вопросы?

– Нет. Все ясно.

– Спасибо тебе. Дай мне знать, когда переговоришь с ними.

И Ной, не попрощавшись, зашагал по ротной линейке, подчеркнуто расправив плечи. Его силуэт постепенно растаял в темноте. Майкл качнул головой и поплелся к двери казармы, чтобы разыскать первого в списке, Питера Донелли (рост шесть футов один дюйм, вес сто девяносто пять фунтов), который в 1941 году в Майами участвовал в региональных соревнованиях турнира «Золотые перчатки» и дошел до полуфинала в тяжелой весовой категории.

Донелли сшиб Ноя на землю. Ной вскочил, подпрыгнул и дотянулся-таки до носа Донелли. Потекла кровь. Донелли засосал ее уголком рта, на его лице пренебрежение профессионала к любителю сменилось удивлением и злостью. Одной рукой он обхватил Ноя за спину, не обращая внимания на комариные укусы его кулаков, притянул к себе, а второй нанес короткий, страшный удар, вызвавший дружное «ах-х» у молчаливых зрителей. Последовал второй удар, и Ной рухнул на траву у ног Донелли.

– Я думаю, – Майкл выступил вперед, – этого достаточно…

– Пошел к черту, – прохрипел Ной и оторвался от земли, упершись в нее двумя руками.

Покачиваясь, он стоял перед Донелли. Кровь быстро заливала его правый глаз. Донелли ударил Ноя с широкого замаха. В зубы. Вновь раздалось «ах-х». Ноя отбросило на солдат, стоящих тесным кружком. Затем он соскользнул на траву и замер. Майкл подошел к нему, присел. Глаза Ноя не открывались, но он дышал.

– Все нормально. – Майкл, не поднимаясь, взглянул на Донелли. – Поздравляю. Ты победил. – Он перевернул Ноя на спину.

Глаза его открылись. Невидящим взглядом он уставился в вечернее небо.

Круг зрителей быстро распался.

– Это же надо, – донесся до Майкла голос Донелли. – Маленький говнюк расквасил мне нос.

Майкл подсунул руку под спину Ноя и помог тому подняться.

Майкл стоял в туалете, курил и смотрел, как Ной умывается холодной водой. Голый до талии, с огромными красными пятнами на теле. Ной поднял голову. Его правый глаз полностью заплыл, изо рта все еще текла кровь. Он сплюнул, и вместе с кровью в раковину упали два зуба.

Ной даже не взглянул на зубы, лежащие в раковине, и вытер лицо полотенцем, пятная его кровью.

– Я думаю, на этом можно поставить точку, – нарушил тишину Майкл. – Остальным надо сказать…

– Кто следующий по списку?

– Ты бы послушал меня. Они же тебя убьют.

– Следующий Райт. – Ной пропустил слова Майкла мимо ушей. – Скажи ему, что я буду готов через три дня. – Не дожидаясь ответа, Ной набросил полотенце на голые плечи и вышел из туалета.

Майкл проводил его взглядом, затянулся еще раз, выбросил окурок и, выйдя за Ноем, окунулся в теплый вечер. В казарму он заходить не стал, потому что снова видеть Аккермана ему не хотелось.

Во всей роте никто не мог сравниться с Райтом ни ростом, ни весом. И Ной, не мудрствуя лукаво, принял стандартную боксерскую стойку, легкими движениями уходя от медленных кулаков Райта, нанося жалящие удары в лицо и живот.

А ведь он умеет боксировать, с восхищением подумал Майкл, наблюдая за Ноем. И где только научился?

– В живот! – крикнул Рикетт, занявший место в первом ряду. – Бей в живот, дубина стоеросовая!

Мгновение спустя бой закончился. Кулак Райта достиг цели, сокрушив бок Ноя. Хватило одного удара, чтобы Ной оказался на земле, судорожно пытаясь вдохнуть.

– Ну? – Райт воинственно навис над Ноем. – Ну?

– На сегодня хватит. – Майкл выступил в круг. – Ты уже показал себя во всей красе.

К Ною вернулась способность дышать. Воздух с хриплым свистом прорвался в легкие. Райт пренебрежительно ткнул Ноя носком ботинка, развернулся на сто восемьдесят градусов и спросил:

– Так кто поставит мне пиво?

Врач взглянул на рентгеновский снимок и сказал, что сломаны два ребра. Он стянул грудную клетку повязкой и пластырем и отправил Ноя в лазарет.

– Теперь ты угомонишься? – спросил Майкл, стоя у его койки.

– Врач говорит, что ребра срастутся через три недели. – Слова с трудом срывались с бескровных губ. – Договаривайся со следующим исходя из этого.

– Ты сумасшедший. Не буду я этого делать.

– Твои чертовы поучения мне ни к чему. Не хочешь – не надо. Как-нибудь обойдусь без тебя.

– А что ты, по-твоему, делаешь? Кому и что пытаешься доказать?

Ной промолчал. Пустым взглядом он смотрел на другого пациента, солдата, который два дня назад сломал ногу, упав с грузовика.

– Кому и что ты доказываешь? – прокричал Майкл.

– Никому и ничего. Нравится мне драться. Есть еще вопросы?

– Нет, – ответил Майкл. – Иссякли.

И вышел.

– Капитан, я насчет рядового Аккермана, – объяснил Майкл цель своего прихода в канцелярию роты.

Колклу сидел очень прямо, второй подбородок нависал над тугим воротником, отчего казалось, что капитана медленно душат.

– Да? И что ты хочешь сказать насчет рядового Аккермана?

– Возможно, вы слышали о… э… диспуте… который ведет рядовой Аккерман с десятью солдатами роты.

Губы Колклу изогнулись в легкой улыбке.

– Что-то такое слышал.

– Я думаю, рядовой Аккерман уже не способен отвечать за свои действия. Его могут серьезно покалечить. Покалечить на всю жизнь. И я думаю, если вы согласитесь со мной, что неплохо бы остановить его, поставить точку во всей этой истории…

Колклу засунул палец в нос, что-то там такое нащупал, вытащил и принялся рассматривать извлеченное сокровище.

– В армии, Уайтэкр, – этот спокойно-назидательный тон он перенял у священников, которых не раз слышал на похоронах в Джоплине, – не обойтись без некоторых трений между солдатами. И я полагаю, что наилучший способ избавиться от этих трений – честный и открытый поединок. Этим людям, Уайтэкр, предстоят куда более серьезные испытания, чем удары кулаков. Их ждут пули и снаряды, Уайтэкр. И армия не должна запрещать им улаживать свои конфликты таким вот способом. Не должна. Опять же, Уайтэкр, я придерживаюсь мнения, что негоже командиру разрешать разногласия, возникшие между солдатами. Так что я вмешиваться не буду.

– Да, сэр, – ответил Майкл. – Благодарю вас, сэр.

Он отдал честь и вышел.

Шагая по ротной линейке, Майкл принял неожиданное решение. Он не может здесь оставаться. Он подаст заявление о приеме в офицерское училище. Идя в армию, он хотел остаться рядовым. Майкл полагал, что слишком стар, чтобы конкурировать с двадцатилетними атлетами, которые составляли основной костяк кандидатов в училище. Да и память, отягощенная багажом старых знаний, уже отказывалась воспринимать новые. Но главная причина заключалась в том, что ему не хотелось брать на себя ответственность за судьбы людей, многих людей, жизнь которых зависела бы от правильности принятого им решения. Да и не чувствовал он в себе командирской жилки. Война с тысячами ее мелких, но жизненно важных компонентов и теперь, после стольких месяцев учебных занятий, оставалась для него неразрешимой загадкой. И вроде легче решать ее, оставаясь пешкой, подчиняющейся чьим-то приказам. Но проявлять инициативу… посылать в бой сорок человек, рискуя допустить ошибку, которая выльется в сорок могил… Однако другого выхода ему не оставили. Если в армии полагают, что таким, как Колклу, можно доверять жизни двухсот пятидесяти солдат, то не стоит бояться ответственности и слишком уж занижать выставленную себе оценку. «Завтра, – думал Майкл, – я заполню соответствующий бланк и отнесу его в канцелярию. И в моей роте, – твердо решил он, – Аккерманы не будут попадать на больничные койки со сломанными ребрами».

Пять недель спустя Ной вновь очутился в лазарете с двумя выбитыми зубами и сломанным носом. Стоматолог поставил ему временный мост, чтобы он мог жевать, а хирург при каждом осмотре вытаскивал из носа новые осколки костей.

Майкл уже с трудом заставлял себя разговаривать с Ноем. Приходил в палату и просто садился у изножья кровати. Друг на друга они старались не смотреть, и Майкл с облегчением вздыхал, когда раздавался крик санитара: «Посетители – на выход!»

За спиной Ноя уже было пять боев, которые оставили на нем немало отметин. Одно ухо совершенно расплющилось, такое частенько случается с боксерами-профессионалами, правую бровь рассекал широкий шрам, отчего на лице Ноя словно застыло вопросительное выражение. Да и вообще Майкл не мог смотреть без боли на это изуродованное лицо.

Восьмой поединок опять привел Ноя на ту же койку. Удар пришелся в горло, мышцы временно парализовало, была повреждена гортань. Первые два дня врач сомневался, сможет ли Ной говорить.

– Солдат. – Доктор стоял у кровати Ноя, на его лице читалось удивление. Он закончил обычный институт, успел поработать в больнице, а в армию попал недавно и с такой ситуацией столкнулся впервые. – Я не знаю, какую ты преследуешь цель, но, думаю, она того не стоит. Должен предупредить тебя, что в одиночку и голыми руками победить армию Соединенных Штатов Америки невозможно… – Он наклонился и озабоченно всмотрелся в Ноя. – Можешь ты что-нибудь сказать?

Губы Ноя долго, но беззвучно шевелились. Наконец с них сорвался неразборчивый хрип. Врач наклонился ниже.

– Что-что?

– Раздавай свои пилюли, док, – донеслось до него, – а меня оставь в покое.

Врач покраснел. Человек он был хороший, но ему присвоили звание капитана и он не мог допустить, чтобы рядовой разговаривал с ним подобным образом.

– Я рад, что к тебе вернулся дар речи, – сухо сказал он, развернулся и вышел из палаты.

Навестил Ноя и Файн, другой еврей из его роты. Он постоял рядом с кроватью Ноя, повертел фуражку в больших руках.

– Послушай, дружище, я не хотел вмешиваться, но пора и честь знать. Ты все делаешь не так. Нельзя же махать кулаками всякий раз, когда тебя называют еврейским ублюдком…

– Почему нельзя? – Лицо Ноя перекосила гримаса боли.

– Потому что это бесполезно. Во-первых, ты не такой уж здоровяк. Во-вторых, будь ты ростом с дом и имей такую правую руку, которой мог бы позавидовать сам Джо Луис, пользы от этого не было бы. Есть категория людей, которые автоматически называют еврея ублюдком, и ни ты, ни я, ни любой другой еврей – мы не сможем их от этого отучить. А благодаря тебе все начинают думать, что евреи – психи. Послушай, в нашей роте не такие уж плохие ребята, во всяком случае, большинство. На их слова можно не обращать внимания, они зачастую не понимают, что говорят. На самом-то деле они лучше. Они начали жалеть тебя, но теперь, после всех этих чертовых боев, они думают, что евреи – дикие звери. Теперь они как-то странно посматривают и на меня…

– Хорошо, – прохрипел Ной. – Я рад.

– Послушай, – с ангельским терпением продолжал Файн. – Я старше тебя и по натуре человек мирный. Я буду убивать немцев, если меня об этом попросят, но я хочу жить в мире с теми, кто служит со мной в одной армии. Для еврея благо – оглохнуть на одно ухо. Когда эти мерзавцы начинают рассуждать о евреях, достаточно повернуться к ним ухом, которое ничего не слышит… Не трогай их – и скорее всего они не тронут тебя. Послушай, война когда-нибудь закончится, и тогда ты сам будешь подбирать себе компанию. А сейчас государство требует, чтобы ты жил под одной крышей с этими паршивыми куклуксклановцами. И ничего с этим не поделаешь. Послушай, сынок, если бы все евреи были такими, как ты, их бы уничтожили две тысячи лет назад…

– Хорошо, – прохрипел Ной.

– Ну что тут скажешь? – Файн в отчаянии махнул рукой. – Может, они правы и ты действительно рехнулся. Послушай, я вешу двести фунтов и могу одной рукой положить любого в нашей роте. Но ты ни разу не видел, чтобы я дрался, не так ли? Я не дрался с тех пор, как надел форму. Я человек практичный!

Ной вздохнул:

– Пациент устал, Файн. У него нет сил слушать советы практичного человека.

Файн мрачно смотрел на него, стараясь найти хоть какой-то выход.

– Я вот все пытаюсь ответить на вопрос: а чего ты, собственно, добиваешься? Чего ты хочешь?

Ной усмехнулся, пересиливая боль.

– Я хочу, чтобы не трогали всех евреев, а не только тех, кто весит двести фунтов.

– Ничего у тебя не выйдет, – покачал головой Файн. – Да ладно, дело твое. Хочешь драться – дерись. По правде говоря, этих недоумков с Юга, которые впервые надели ботинки в армии, я понимаю лучше, чем тебя. – Он решительно надел фуражку. – Люди маленького росточка – это какая-то особая порода. Никак не возьму в толк, чего они добиваются.

И Файн вышел, каждой мышцей широченных плеч, мощной шеей, пулеобразной головой, всем своим видом показывая, что он полностью разочаровался в лежащем на больничной койке, крепко избитом парне, с которым по прихоти судьбы и по решению призывной комиссии пересекся его жизненный путь.

Шел последний бой, и останься Ной на земле, все бы на этом и закончилось. Сквозь кровавый туман он всмотрелся в стоящего над ним Брайслфорда, одетого в брюки и майку. Брайслфорд вроде бы качался на фоне слившихся в один круг зрительских лиц и серого неба. Уже второй раз Брайслфорд сшиб Ноя с ног. Но и у него самого заплыл один глаз, а после удара в живот Брайслфорд жалобно вскрикнул от боли. Если Ной не поднимется, если еще пять секунд простоит на одном колене, тряся головой в надежде, что она прояснится, все закончится. Десять боев уйдут в прошлое вместе с долгими днями в лазарете, нервной рвотой в дни поединка, гулом крови в ушах, когда ему приходилось вставать и вновь видеть перед собой эти самоуверенные, ненавистные лица и всесокрушающие кулаки.

Еще пять секунд, и он все докажет. Все, что хотел, пусть и далось это дорогой ценой. Им придется признать, что победу в конечном счете одержал он. Но нет, девять раз он действительно не мог встать, а сейчас просто уходил от драки. Душа же одерживала победу лишь в том случае, когда проходила полный круг мук и боли. Даже эти невежественные, грубые мужланы, с которыми сейчас он марширует по пыльным дорогам Флориды, а потом пойдет по другим дорогам, поливаемым свинцовым дождем, должны осознать, что он продемонстрировал волю и мужество, на которые способны только лучшие из них…

Все, что от него требуется, – остаться на одном колене.

Ной встал.

Он поднял руки, ожидая атаки Брайслфорда. Медленно, медленно начали проясняться черты его лица. Бледного, в красных потеках, очень нервного. Ной в несколько шагов преодолел разделявшую их полоску травы и ударил по этому бледному лицу изо всей силы. Брайслфорд упал. Ной тупо уставился на распростертое у его ног тело. Брайслфорд тяжело дышал, хватаясь руками за траву.

– Поднимайся, трусливый подонок! – крикнул кто-то из зрителей.

Ной моргнул. Впервые на импровизированном ринге честили не его, а кого-то еще.

Брайслфорд поднялся. В отличие от остальных противников Ноя большая часть его массы приходилась не на мышцы, а на жир. Служил он писарем и всеми способами отлынивал как от тяжелой работы, так и от физических упражнений. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Когда Ной двинулся на него, на лице Брайслфорда отразился ужас. Поднятые руки дрожали.

– Нет, нет… – шептал он.

Ной остановился, посмотрел на него, покачал головой и шагнул вперед. Оба ударили одновременно, и Ной оказался на земле. Все-таки массой Брайслфорд значительно превосходил его, да и удар пришелся в висок. Ною удалось сесть. Ноги не желали слушаться, он глубоко вдохнул, снизу вверх посмотрел на Брайслфорда.

Писарь стоял над ним, выставив вперед сжатые в кулаки руки, и, тяжело дыша, шептал: «Пожалуйста, пожалуйста…» Сидя на земле, ощущая стук крови в ушах, Ной усмехнулся, потому что знал, что означают эти слова: Брайслфорд молил Ноя остаться на траве, не вставать.

– Как бы не так, поганая деревенщина, – процедил Ной. – Я выбью из тебя дух. – Он встал, и усмешка его стала шире, когда он увидел страдание, застывшее в глазах писаря. А потом, широко размахнувшись, Ной ударил.

Брайслфорд тяжело повис на нем, войдя в клинч и размахивая кулаками. Но силы в его ударах не было, Ной их просто не чувствовал. Прижатый к жирной туше Брайслфорда, задыхаясь от запаха пота, струящегося по его телу, Ной знал, что победил своего противника только тем, что поднялся. Минутой раньше, минутой позже, но победу сегодня будет праздновать он. Морально Брайслфорд сломался.

Ной выскользнул из потных объятий и врезал по корпусу. Удар достиг цели. Ной почувствовал, как глубоко вошел кулак в жировую прослойку на животе писаря. Руки Брайслфорда упали. Он стоял, покачиваясь, взглядом моля о пощаде. Ной хохотнул.

– Получай, капрал!

И он ударил по бледному, окровавленному лицу. Брайслфорд просто стоял. Не падал и не пытался ответить ударом на удар. Ною оставалось только подняться на цыпочки и молотить по физиономии писаря. Что он и делал.

– Вот тебе! Вот! Вот!

Он бил от души, со всего размаху. Чувствовал, как сила наполняет его кулаки. Все его враги, все те, кто украл его деньги, кто клял его на марше, кто изгнал из города его жену, стояли сейчас перед ним, подавленные морально, окровавленные. При каждом ударе кровь брызгала с костяшек его пальцев.

– Не падай, капрал. Пожалуйста, не падай, – приговаривал Ной, размахиваясь вновь и вновь, все быстрее и быстрее. С влажным чмоканьем врезались его кулаки в физиономию Брайслфорда. А когда ноги писаря начали подгибаться, Ной одной рукой попытался задержать его падение, чтобы еще два, три, десять раз ударить по ненавистному лицу, и даже заплакал от злости, не сумев удержать жирную тушу. Брайслфорд рухнул на траву.

Ной опустил руки и повернулся к зрителям. Никто не посмел встретиться с ним взглядом.

– Вот так! – громко воскликнул он. – Концерт окончен!

Но ни один из зрителей ничего ему не ответил. Словно по команде, все развернулись и зашагали прочь. Ной провожал взглядом их спины, растворяющиеся в повисших между казармами сумерках. Брайслфорд лежал там, где упал. Никто не задержался, чтобы помочь ему.

Майкл тронул Ноя за плечо:

– Теперь будем ждать немецкую армию.

Ной сбросил его руку.

– Они ушли. Эти мерзавцы просто ушли!

Он посмотрел на Брайслфорда. Писарь начал приходить в себя, но по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в траву. Он плакал. Потом медленно потянул руку к глазам. Ной подошел к нему, присел на корточки.

– Оставь глаз в покое, – приказал он, – а то сейчас вотрешь в него грязь.

Ной начал поднимать Брайслфорда. Майкл присоединился к нему. Вдвоем они довели писаря до казармы, и им пришлось промывать ему ссадины, потому что Брайслфорд лишь стоял перед зеркалом, беспомощно опустив руки, и плакал.

На следующий день Ной дезертировал.

Майкла вызвали в канцелярию роты.

– Где он? – закричал Колклу.

– Кто, сэр? – спросил Майкл, застыв по стойке «смирно».

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Твой друг, где он?

– Я не знаю, сэр.

– Только не вешай мне лапшу на уши! – вскинулся Колклу. Все сержанты стояли за спиной Майкла, всматриваясь в лицо капитана. – Вы же дружили, не так ли?

Майкл замешкался с ответом. Вроде бы их с Ноем отношения на дружбу не тянули.

– Говори, солдат! Дружили?

– Полагаю, что да, сэр.

– Я хочу, чтобы ты отвечал как положено, Уайтэкр. «Да, сэр», или «нет, сэр». Дружили вы или нет?

– Да, сэр.

– Так куда он отправился?

– Я не знаю, сэр.

– Ты лжешь! – Лицо Колклу побелело как мел, нос задергался. – Ты помог ему сбежать. И вот что я тебе скажу, если ты забыл Военные статьи[50]. Наказание за содействие дезертиру или за недонесение о его замыслах точно такое же, как и за дезертирство. Ты знаешь, чем это чревато во время войны?

– Да, сэр.

– И чем же? – Внезапно капитан успокоился, голос его заметно смягчился. Он сел за стол и снизу вверх ласково взглянул на Майкла.

– Смертной казнью, сэр.

– Смертной казнью, – кивнул Колклу. – Смертной казнью. Послушай, Уайтэкр, твоего приятеля, считай, уже поймали. А когда его привезут сюда, мы спросим, помогал ли ты ему дезертировать, говорил ли он тебе, что собирается дезертировать. Если он тебе говорил, а ты не доложил об этом, значит, ты нарушил закон. Тебе это известно, Уайтэкр?

– Да, сэр, – ответил Майкл. «Это просто невероятно, – думал он, – такое не может происходить наяву, да еще со мной. Это же забавный анекдот об армейских чудиках, который я слышал на какой-то вечеринке».

– Я тебя успокою, Уайтэкр, – продолжал Колклу. – Едва ли военно-полевой суд приговорит тебя к смерти за недоносительство. Но тебе вполне могут дать двадцать лет тюрьмы. А то и тридцать. Или влепить пожизненное заключение. Федеральная тюрьма, Уайтэкр, не Голливуд. И не Бродвей. Находясь в Ливенуорте, в колонки светской хроники не попадешь. Если твой друг признается, что говорил тебе о намерении удрать из части, считай, дело сделано. А ему не раз представится случай признаться в этом… Не раз… Поэтому… – Колклу положил руки на стол. – Я не хочу раздувать из мухи слона. Моя задача – подготовить роту к боевым действиям, и я не желаю отвлекаться от главного. От тебя требуется сказать только одно – где Аккерман, и мы обо всем забудем. Обо всем. Только скажи, где, по-твоему, он может быть… Не так уж много я от тебя и требую.

– Да, сэр.

– Значит, с этим все ясно. Так где он?

– Я не знаю, сэр.

У капитана опять задергался нос. Он нервно зевнул.

– Послушай, Уайтэкр, нет нужды хранить верность таким, как Аккерман. Ему все равно не место в нашей роте. Солдат из него никакой, с ним никто не пойдет в разведку, и с самого первого дня мне от него одни неприятности. Надо быть сумасшедшим, чтобы ради него идти на такой риск. Пожизненное заключение – это не шутки. Ты же интеллигентный человек, Уайтэкр, многого добился на гражданке, да и солдат со временем получится из тебя неплохой. Я ведь хочу тебе помочь… А теперь… – Он улыбнулся, предвкушая победу. – Где же рядовой Аккерман?

– Очень сожалею, сэр, но я не знаю. – Что еще мог ответить Майкл?

Колклу встал.

– Ну хорошо. Пшел отсюда, еврейский защитничек!

– Слушаюсь, сэр, благодарю вас, сэр. – Майкл отдал честь и вышел.

Брайслфорд поджидал Майкла у столовой, привалившись к стене, ковыряя в зубах и сплевывая. Он растолстел еще больше, причем с того дня, как Ной взял над ним верх, с лица Брайслфорда не сходило недовольное выражение, а голос то и дело срывался на визг. Майкл заметил его, выходя из двери, отяжелевший после плотного обеда, состоявшего из свиной отбивной с картофелем и спагетти и куска персикового пирога. Брайслфорд призывно замахал рукой, но Майкл прикинулся, будто не видит писаря, и направился в другую сторону. Но Брайслфорд устремился следом.

– Уайтэкр, можно тебя на минуту?

Майкл со вздохом остановился и обернулся к Брайслфорду.

– Чего тебе?

Брайслфорд нервно огляделся. Другие солдаты выходили из столовой с плотно набитыми животами и лениво проходили мимо.

– Поговорим в другом месте. Давай прогуляемся.

– Слушай, перед построением мне надо кое-что сделать, – попытался отвертеться Майкл.

– Я займу у тебя не больше минуты. – Брайслфорд заговорщически подмигнул Майклу. – Думаю, что могу рассказать тебе кое-что интересное.

Майкл пожал плечами:

– Хорошо.

И они зашагали к плацу.

– Эта рота мне обрыдла, – начал Брайслфорд. – Я пытаюсь добиться перевода. В штабе полка есть сержант, которого должны демобилизовать по болезни, у него артрит, и я уже кое с кем переговорил. А от этой роты меня просто бросает в дрожь…

Майкл снова вздохнул. Он-то надеялся добраться до своей койки и полежать двадцать минут, положенных на послеобеденный отдых.

– Слушай, чего тебе от меня надо?

– С того самого боя эти мерзавцы в упор меня не видят. Слушай, я не хотел, чтобы моя фамилия значилась в том списке. Но они сказали, это же шутка, в списке должны значиться десять самых здоровых парней роты, а я входил в их число. Я же ничего не имел против еврея. Они заверили меня, что драться он не решится. Я не хотел драться. Какой из меня боксер? В нашем городке меня били все, несмотря на мои внушительные габариты. Какого черта, ну не люблю я драться! Это же не преступление?

– Нет, – согласился с ним Майкл.

– И организм у меня слабый. В четырнадцать лет я переболел воспалением легких и с тех пор не выдерживаю больших нагрузок. Доктор даже освободил меня от марш-бросков. А попробуй сказать об этом Рикетту. Или остальным. С того дня, как Аккерман меня побил, они ведут себя так, словно я продал немцам государственные секреты. Я держался, пока хватало сил, так ведь? Я держался, а он бил и бил, но я долго не падал, правда?

– Правда, – кивнул Майкл.

– Аккерман прямо зверь какой-то. Пусть маленький, но дерется как бешеный. В конце концов, он же разбил нос самому Донелли, а ведь тот участвовал в турнире «Золотые перчатки». Так чего они ожидали от меня?

– Слушай, мне все это известно, – прервал его жалобы Майкл. – Чего ты от меня хочешь?

– Нет у меня перспектив в этой роте, абсолютно никаких перспектив. – Брайслфорд выбросил зубочистку, печально уставился на пыльный плац. – И я хотел сказать, что их нет и у тебя…

Майкл резко остановился.

– Это еще почему?

– Я хочу тебе помочь, поскольку в тот день только ты и еврей отнеслись ко мне по-человечески, – продолжал Брайслфорд. – Я хотел бы помочь и ему, клянусь Богом, если бы мог…

– Ты что-нибудь слышал? – спросил Майкл.

– Да, – кивнул писарь. – Его взяли на Губернаторском острове, в Нью-Йорке, прошлой ночью. Только помни, никто не должен об этом знать, это тайна, но я знаю, потому что все время сижу в канцелярии…

– Я никому не скажу. – Майкл покачал головой, думая о Ное, сцапанном военной полицией, в синей робе с большой буквой «З», с которой начиналось слово «заключенный», на спине, об охранниках, которые держали его на мушке. – Он в порядке?

– Не знаю. Об этом ничего не говорят. Колклу на радостях налил нам всем по глотку виски «Три перышка». Но я хотел поговорить с тобой не об этом. Речь пойдет о тебе. – Брайслфорд выдержал театральную паузу, прекрасно понимая, что полностью завладел вниманием Майкла. – Ты подавал заявление о приеме в офицерское училище. Довольно давно.

– Да, – кивнул Майкл. – И что?

– Оно вернулось. Вчера. Тебе отказано.

– Отказано? – помрачнел Майкл. – Но я прошел комиссию и…

– Отказ получен из Вашингтона. Двух других парней из нашей роты приняли, а тебя завернули. ФБР сказало «нет».

– ФБР? – Майкл всмотрелся в лицо Брайслфорда, подозревая, что его разыгрывают. – При чем тут ФБР?

– Они проверяют всех. Проверили и тебя. И сказали, что в офицеры ты не годишься. Лояльность хромает.

– Ты меня разыгрываешь?

– На кой черт мне тебя разыгрывать? – надулся Брайслфорд. – Теперь я с шутками завязал. В ФБР считают, что ты нелоялен, а потому в офицерском училище делать тебе нечего.

– Нелоялен, – недоумевая, повторил Майкл. – И что же на меня повесили?

– Ты красный. Так у них записано в твоем деле. В досье, как говорят в ФБР. Тебе нельзя доверять сведения, которые могут представлять интерес для противника.

Майкл оглядел плац. Тут и там люди лежали на пыльной траве, двое солдат лениво перебрасывались бейсбольным мячом. На другой стороне плаца под легким ветерком развевался на высокой стойке звездный флаг. Где-то в Вашингтоне в этот самый момент какой-то мужчина, сидящий за столом, возможно, смотрел на такой же флаг, тот самый мужчина, который твердой рукой, без всяких угрызений совести написал на его деле: «Нелоялен. Сочувствует коммунистам. В рекомендации отказать».

– Испания, – добавил Брайслфорд. – Это имеет какое-то отношение к Испании. Я краем глаза заглянул в твое личное дело. Разве в Испании коммунизм?

– Не совсем.

– Ты бывал в Испании?

– Нет. Я помогал организовать комитет, который посылал туда санитарные автомобили и донорскую кровь.

– На этом тебя и зацепили. Теперь ты у них на крючке. Правды они, конечно, тебе не скажут. Будут напирать на то, что тебе недостает качеств, необходимых командиру. Но я назвал тебе истинную причину.

– Спасибо. Я тебе очень благодарен.

– Пустяки, – отмахнулся Брайслфорд. – Ты, во всяком случае, отнесся ко мне как к человеку. Мой тебе совет – постарайся добиться перевода. Мне в этой роте ничего не светит, но для тебя все гораздо хуже. Колклу ненавидит красных. Так что теперь ты будешь ходить в наряд по кухне, пока мы не отправимся за океан. А там тебя то и дело будут посылать в разведку, так что живым тебе скорее всего оттуда не вернуться.

– Спасибо, Брайслфорд, – повторил Майкл. – Думаю, я воспользуюсь твоим советом.

– И правильно. Сам о себе не позаботишься, так и никто не позаботится. Кому мы нужны в этой армии? – Он достал новую зубочистку. – Только помни, – писарь сплюнул в пыль, – я тебе ничего не говорил.

Майкл кивнул, а потом долго наблюдал, как Брайслфорд бредет по кромке плаца к канцелярии роты, в которой у него не было никаких перспектив.

Издалека, пролетев по тысячам миль проводов, до Майкла донесся голос Кахуна:

– Да, это Томас Кахун. Да, я согласен оплатить телефонный звонок рядового Уайтэкра…

Майкл закрыл за собой дверь телефонной будки в отеле «Роулингс». Он специально поехал в город, потому что не хотел говорить из лагеря, где его могли подслушать.

– Пожалуйста, уложитесь в пять минут, – попросила телефонистка. – Другие ждут.

– Привет, Том, – поздоровался Майкл. – Дело не в бедности. Просто у меня нет запаса четвертаков и десятицентовиков.

– Привет, Майкл. – По голосу чувствовалось, что Кахун рад его звонку. – Ничего страшного. Я спишу стоимость разговора с подоходного налога.

– Том, слушай меня внимательно. У тебя есть знакомые в управлении Специальной службы в Нью-Йорке? Знакомые, которые организуют поездки артистических бригад и показы спектаклей в лагерях и на базах?

– Есть, – ответил Кахун. – И много. Я постоянно с ними работаю.

– Слушай, в пехоте мне надоело. Не мог бы ты попытаться устроить мне перевод? Я хочу уехать из этой страны. Специальная служба каждый день отправляет людей за океан. Я бы хотел попасть в одну из таких групп.

На другом конце провода помолчали.

– Ладно. – В голосе Кахуна отчетливо слышались разочарование и упрек. – Конечно. Если ты этого хочешь.

– Сегодня вечером я отправлю тебе заказное письмо, – продолжал Майкл, – с указанием моего личного номера, звания и номера части. Они тебе потребуются.

– Отправляй. Я сразу же этим займусь. – Из трубки повеяло холодком.

– Мне очень жаль, что все так вышло, Том. По телефону объяснить не могу. Но при встрече все расскажу.

– Тебе не надо ничего объяснять, – отозвался Кахун. – Ты это знаешь. Я уверен, что причины у тебя веские.

– Да, – согласился Майкл. – Причины веские. Заранее благодарю. Давай заканчивать. Тут ждет сержант, которому надо позвонить в родильный блок далласской больницы.

– Удачи тебе, Майкл, – донеслось с другого конца провода, и Майкл почувствовал, что Кахун старается вложить в эти слова как можно больше тепла. Ему это почти удалось.

– До свидания. Надеюсь, скоро увидимся.

Майкл открыл дверь телефонной будки и вышел, уступив место технику-сержанту, который, вооружившись пригоршней четвертаков, уселся на маленькую скамейку у телефонного аппарата.

Вдоль по улице, подсвеченной неоновыми вывесками салунов, Майкл направился в конец квартала, где находилось отделение ОООВС[51]. Он уселся за один из длинных столов, за которыми сидели солдаты; некоторые из них спали, развалившись на обшарпанных стульях и положив голову на стол, другие что-то писали.

«Я все-таки это делаю, – думал Майкл, пододвигая к себе лист бумаги и развинчивая перьевую ручку. – А ведь дал себе зарок, что никогда на такое не пойду. Вот у этих парней, что сидят рядом, такой возможности нет. Я же использую друзей, их влияние, свои заслуги на гражданке. Кахун совершенно прав, разочаровавшись во мне. Не трудно представить себе, какие мысли бродят сейчас в голове Кахуна, сидящего в собственной квартире у телефонного аппарата, по которому он только что говорил со мной. Он наверняка думает, что интеллигенты все одинаковы, кем бы они себя ни мнили. Как только начинает пахнуть жареным, они дают задний ход. Когда артиллерийская канонада становится все отчетливее, они разом вспоминают, что у них масса дел и совсем в другом месте…»

Но он еще расскажет Кахуну о Колклу, симпатизирующем Франко, а не Рузвельту сотруднике ФБР, который одним росчерком пера решает судьбу человека, причем решение это обжалованию не подлежит. И еще он расскажет Кахуну об Аккермане и десяти кровавых поединках перед безжалостными глазами роты. Он расскажет, каково служить под командой человека, который хочет видеть тебя мертвым. Штатские в принципе не могут этого понять, но он попытается рассказать. Жизнь на гражданке и жизнь в военном лагере – разные вещи. Американский гражданин знает, что в любом случае может обратиться в соответствующие инстанции, которым поручено вершить правосудие. Но солдат… Надевая армейские башмаки, ты сразу теряешь всякую надежду на действенность жалоб. «Обратись к капеллану, Господь тебе поможет». На другое лучше не рассчитывать.

Он постарается объяснить все это Кахуну, и тот, Майкл это знал, постарается его понять. Но даже если и поймет, отзвук разочарования никогда не исчезнет из его голоса. И Майкл знал, что ему не в чем винить Кахуна, ведь разочарование Майкла в себе самом до конца жизни будет грызть его совесть.

Он принялся за письмо Кахуну, тщательно выводя личный номер и номер части, но отдавая себе отчет в том, что эти до боли знакомые буквы и цифры ничего не скажут Кахуну. Он словно писал иностранцу.

Глава 19

«Боюсь, мое письмо покажется бредом, но я не сумасшедший, – читал капитан Льюис, – и не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, будто у меня не все в порядке с головой. Пишу это в главном читальном зале Нью-Йоркской публичной библиотеки на Пятой авеню и Сорок второй улице, в пять часов пополудни. Передо мной на столе лежат Военные статьи и «Биография герцога Мальборо» Уинстона Черчилля. Мужчина, сидящий рядом, что-то выписывает из «Этики» Спинозы. Говорю об этом лишь для того, чтобы показать: я знаю, что делаю, и с моими рассудком и наблюдательностью все в порядке…»

– За всю службу в армии не читал ничего подобного, – прокомментировал письмо капитан, обращаясь к секретарше из женской вспомогательной службы, которая сидела за соседним столиком. – Как оно к нам попало?

– Прислали из канцелярии начальника военной полиции, – ответила секретарша. – Они хотят, чтобы вы взглянули на этого заключенного и сказали, симулирует он сумасшествие или нет.

«Я допишу это письмо, – читал капитан Льюис, – а потом на подземке доеду до станции «Бэттери», сяду на паром до Губернаторского острова и сдамся».

Капитан Льюис вздохнул, пожалев в этот момент, что его профессия – психиатр. Он не сомневался, что любая другая работа в армии не только проще, но и приносит большее удовлетворение.

«Прежде всего, – капитан отметил нервный, неровный почерк, которым написано письмо, – хочу заявить, что никто не помогал мне покинуть лагерь, никто не знал, что я собираюсь это сделать. Не надо докучать вопросами и моей жене, потому что по прибытии в Нью-Йорк я не пытался ни связаться, ни увидеться с ней. Я пытался сам найти ответ на мучивший меня вопрос и не хотел, чтобы на мое решение повлияли чьи-то доводы или чувства. В Нью-Йорке никто не укрывал меня, никто не заговаривал со мной со дня моего приезда две недели назад. Я даже случайно не встретил ни одного знакомого. Целыми днями я бродил по городу, а ночевал в разных отелях. У меня еще осталось семь долларов, на них я мог бы прожить три или четыре дня, но решение вызрело, я понял, что мне надо делать, и больше не хочу тянуть время».

Капитан Льюис взглянул на часы. Он договорился о встрече в городе и не хотел опаздывать. Капитан сунул письмо в карман шинели, чтобы дочитать на пароме.

– Если кто-нибудь спросит, где я, скажи, что ушел в госпиталь, – попросил он секретаршу.

– Слушаюсь, сэр, – без тени улыбки ответила девушка.

Капитан взял с вешалки фуражку и вышел.

День выдался солнечным, но ветреным; по другую сторону гавани, укоренившись в зеленой воде, высился Нью-Йорк, не подвластный ни штормам, ни ураганам. Всякий раз, глядя на огромный, сверкающий мирный город, капитан Льюис испытывал ставший уже привычным укол совести. Во время войны солдату полагалось находиться совсем в другом месте. Но, направляясь к пристани, он не один раз отдал честь, отвечая на приветствия новобранцев, а потому, поднимаясь на верхнюю палубу парома, отведенную для офицеров и их семей, уже почувствовал себя настоящим военным. Капитан Льюис не бегал от опасности и часто страдал от чувства вины, которую и не думал отрицать. Он, безусловно, проявил бы храбрость и принес немалую пользу, если бы армия отправила его туда, где гремели взрывы и гибли люди. Но очень уж хорошо он устроился в Нью-Йорке. Жил в приличном отеле, причем за счет военной скидки номер обходился ему очень дешево. Жена и дети остались в Канзас-Сити. Капитан Льюис спал с двумя молодыми женщинами, которые работали манекенщицами и что-то делали для Красного Креста. Красотой и опытом с ними не могла сравниться ни одна из его прежних женщин. Время от времени он просыпался в мрачном настроении и говорил себе, что надо прекратить тратить время попусту, пора уже просить о переводе на фронт или хотя бы принять какие-то меры для того, чтобы внести живую струю в работу на Острове. Но, побурчав дня два, почистив стол от лишних бумаг, пожаловавшись на жизнь полковнику Брюсу, капитан вновь обретал спокойствие, и все возвращалось на круги своя. Легкая жизнь, как известно, затягивает, словно трясина.

«Я много думал о причинах своего поведения, – читал Льюис в офицерской секции парома, покачивающегося у пристани на привязных канатах, – и полагаю, что теперь могу честно и однозначно сказать, чем были обусловлены мои поступки. Главная и основная причина в том, что я еврей. Большинство солдат в моей роте – выходцы с Юга, многие из них не получили никакого образования. Их изначальная враждебность по отношению ко мне стала вроде бы исчезать, поскольку я ни в чем им не уступал и за это они не могли не уважать меня. Но появление нового сержанта, назначенного к нам командиром взвода, раздуло те угольки злобы, что еще тлели в их сердцах. Однако, как я уже упоминал выше, я поступил бы точно так же, если бы и не был евреем, хотя именно последнее взорвало ситуацию и сделало невозможным мое дальнейшее пребывание среди этих людей».

Капитан Льюис вздохнул и оторвался от письма. Паром уже медленно плыл к Манхэттену. Город лежал перед ним, чистенький, будничный, располагающий к себе, и не хотелось думать о парне, который бродил по этим улицам с тяжким грузом своих невзгод на плечах, готовясь к тому, чтобы пойти в читальный зал библиотеки и излить душу в письме, адресованном начальнику военной полиции. Одному Богу известно, какие выводы сделали там на основании этого документа.

«Я твердо верю, что должен сражаться за свою страну, – следовало далее. – Я так не думал, покидая лагерь, но теперь осознал, что тогда допустил ошибку. Причина в том, что я не мог адекватно оценить общую ситуацию, слишком занятый собственными проблемами и обуреваемый чувством горечи, которое охватило меня после того, что произошло в последний вечер моего пребывания в лагере. Враждебность роты по отношению ко мне вылилась в серию кулачных боев. Десять самых здоровенных солдат роты предложили мне помериться с ними силой. И я чувствовал, что должен принять вызов.

В девяти поединках они взяли верх, но я дрался честно и не просил о пощаде. А вот в последнем бою мне удалось одолеть своего соперника. Он несколько раз сшибал меня с ног, но в конце концов я уложил его на землю. Моя победа увенчала долгие недели борьбы. Солдаты роты, которые наблюдали за всеми боями, всегда оставляли меня одного, уходя вместе с победителем, шумно поздравляя его. После моей победы, когда я смотрел на них, надеясь – наверное, по глупости – увидеть хоть искорку восхищения или вынужденного уважения ко мне за то, что я сделал, они все как один развернулись и ушли. Вот этого я перенести не мог. Получилось, что все мои страдания, все жертвы, на которые я пошел, чтобы в роте со мной считались, ни к чему не привели. Я напрасно старался.

Именно тогда, глядя в спины людей, рядом с которыми мне предстояло сражаться и, возможно, умереть, я и решил дезертировать.

Теперь я понимаю, что допустил серьезную ошибку. В этой стране и на этой войне человек не имеет права вести себя подобным образом. Я должен сражаться. Но я думаю, что имею полное право просить о переводе в другую дивизию, где меня будут окружать люди, ставящие перед собой цель убить солдат противника, а не меня.

С уважением, Ной Аккерман, рядовой армии США».

Паром пришвартовался к пристани. Капитан Льюис медленно поднялся, задумчиво сложил письмо и убрал в карман. «Бедняга», – подумал он, опускаясь по трапу, и у него возникло желание отменить встречу, вернуться на Остров и сразу же побеседовать с Ноем. Но тут же в голову пришла другая мысль: «Раз уж приехал, отчего не перекусить и встретиться с этим парнем позже? Задерживаться не буду, поем и сразу назад».

Однако у молодой женщины, с которой он встречался за ланчем, вторая половина дня выдалась свободной. В ожидании, пока их пригласят за столик, капитан Льюис выпил три «Старомодных», а потом женщина выразила желание пойти с ним домой. В последние три встречи она была довольно холодна, и его отказ мог привести к полному разрыву. Кроме того, от выпитого у Льюиса немного шумело в голове, а он понимал, что на встречу с Ноем можно идти только совершенно трезвым. Парень и так в аховом положении. И подвыпивший психиатр может лишить его последних надежд. Поэтому он пошел с женщиной домой, позвонил на службу и попросил лейтенанта Клаузера расписаться за него в регистрационной книге по окончании рабочего дня.

Они отлично провели время, и к пяти часам капитан Льюис уже не понимал, как ему в голову могла закрасться мысль о том, что молодая женщина охладела к нему. И откуда только берутся такие глупые мысли?

Какая хорошенькая, отметил Льюис, когда посетительница вошла в его кабинет. Однако он заметил, что за решительным взглядом ее темных глаз кроется тревога. Не укрылась от капитана и беременность женщины. А ее одежда ясно говорила о том, что с деньгами у нее не густо. Льюис вздохнул. Он-то ожидал, что все будет гораздо проще.

– Я очень вам благодарна за то, что вы связались со мной, – сказала Хоуп. – Все это время мне не разрешали свидание с Ноем, ему не разрешали писать мне, не передавали мои письма. – Голос ее был холодным, ровным, без намека на жалобу.

– Это же армия, миссис Аккерман. – Льюису стало стыдно за людей в погонах. – Тут свои порядки. Вы ведь понимаете.

– Вроде бы должна. С Ноем все в порядке?

– Пожалуй, да, – уклончиво ответил Льюис.

– Мне позволят увидеться с ним?

– Думаю, да. Об этом я и хотел с вами поговорить. – Он хмуро глянул на секретаршу, которая с неприкрытым интересом следила за их разговором. – Будьте любезны, капрал, оставьте нас одних.

– Слушаюсь, сэр. – Секретарша с неохотой поднялась и вышла из кабинета.

Льюис посмотрел ей вслед. Толстые ноги, чулки, как обычно, перекручены. Ну почему на службу поступают именно такие крокодилы, невольно подумал Льюис. И тут же нервно нахмурился, словно сидящая перед ним молодая женщина с открытым взглядом могла каким-то образом прочитать его мысли. Она наверняка была бы ими шокирована и возмущена.

– Полагаю, вы в курсе событий, хотя не виделись с мужем и не получали от него писем.

– Да, – кивнула Хоуп. – Его друг, рядовой Уайтэкр, который служил с ним во Флориде, проезжал через Нью-Йорк и заглянул ко мне.

– Печальная история, очень печальная. – Тут Льюис покраснел, потому что его сочувствие вызвало у женщины ироническую улыбку. – На текущий момент ситуация такова. Ваш муж попросил перевести его в другую часть… Если исходить из буквы закона, он может пойти под трибунал по обвинению в дезертирстве.

– Но он же не дезертировал. Он явился с повинной.

– Если исходить из положений военного кодекса, получается, что дезертировал, поскольку в тот момент, когда он покидал свой пост, возвращаться в армию он не собирался.

– Я понимаю, – вздохнула Хоуп. – На любой случай жизни есть свой параграф, не так ли?

– Боюсь, что да. – Льюису было не по себе. Молодая женщина пристально смотрела на него. Лучше б она плакала, подумал капитан. – Однако, – бесстрастно продолжал он, – армия понимает, что налицо смягчающие обстоятельства…

– О Господи! – Хоуп невесело рассмеялась. – Это же надо – смягчающие обстоятельства!

– …учитывая которые, – Льюис предпочел не заметить ее иронии, – армия не будет настаивать на судебном процессе и разрешит вашему мужу продолжить службу.

Вот тут лицо Хоуп осветила теплая, добрая улыбка. Какая же она хорошенькая, подумал Льюис, куда красивее любой из двух манекенщиц…

– Значит, все довольны? Ной хочет вернуться на службу, армия готова…

– Не все так просто. Генерал, командующий базой, с которой дезертировал ваш муж, настаивает на том, чтобы он вернулся в прежнюю роту. Здешнее начальство предпочитает не вмешиваться в эту историю.

– Понятно. – Улыбка Хоуп угасла.

– Ваш муж возвращаться отказывается. Говорит, что скорее пойдет под трибунал, чем вернется во Флориду.

– Если он вернется, его убьют. – В голосе Хоуп слышалась обреченность. – Они ведь этого добиваются, не так ли?

– Ну что вы, что вы. – Льюис полагал, что должен защищать армию – хотя бы потому, что сам носил форму. – Не так уж все и плохо.

– Не так уж? – с горечью переспросила Хоуп. – Тогда что, по-вашему, было бы плохо?

– Я очень сожалею, что все так вышло, миссис Аккерман, – промямлил Льюис. – Я понимаю, какие чувства вы сейчас испытываете. Но, пожалуйста, помните, что я пытаюсь помочь…

– Конечно. – Хоуп импульсивно коснулась его руки. – Простите меня.

– Если ваш муж пойдет под трибунал, его наверняка приговорят к тюремному заключению. – Льюис помолчал. – Срок дадут большой. Очень большой. – Он не сказал, что написал резкое письмо в генеральную военную инспекцию и положил его в стол, чтобы подработать утром. А когда перечитывал, то подумал, что может сильно подставиться. Армия выработала надежный способ борьбы с офицерами, которые очень уж рьяно выполняли свои обязанности да еще смели критиковать начальство. Этих офицеров быстренько переводили за тридевять земель, в Ассам, на Новую Гвинею, в Исландию. Не стал Льюис говорить Хоуп и о том, что письмо он переложил в карман, за день перечитал его четыре раза, в пять часов порвал на мелкие клочки, а вечером напился до чертиков. – Двадцать лет. Двадцать пять, миссис Аккерман. – Он старался говорить как можно мягче. – Военно-полевой суд обычно дает по максимуму.

– Я знаю, почему вы вызвали меня, – безжизненным голосом пробубнила Хоуп. – Вы хотите, чтобы я уговорила Ноя вернуться в прежнюю роту.

Льюис сглотнул слюну.

– В принципе да, миссис Аккерман.

Хоуп посмотрела в окно. Трое заключенных в синей рабочей одежде закидывали мусор в кузов грузовика. Позади стояли двое охранников с оружием.

– На гражданке вы тоже работали психиатром, капитан? – неожиданно спросила она.

– Э… да… а что? – Вопрос застал Льюиса врасплох.

Хоуп нервно рассмеялась.

– Сегодня вам за себя не стыдно?

– Пожалуйста, – в голосе Льюиса послышались твердые нотки, – не забывайте, что я на службе и в меру своих сил выполняю порученную мне работу.

Хоуп с трудом поднялась, ребенок уже нарушал координацию ее движений. Платье, слишком тесное для нее, обтягивало живот. И внезапно Льюис отчетливо представил себе, как Хоуп в отчаянии пытается переделать свои платья, не имея денег, чтобы купить новые, предназначенные для будущих матерей.

– Хорошо. Я с ним поговорю.

– И правильно. – Льюис просиял. В конце концов, сказал он себе, это оптимальный выход, да и парень не так уж пострадает. Льюис и сам почти в это уверовал, когда набирал номер управления начальника военной полиции, чтобы сообщить капитану Мэйсону о достигнутом результате.

Попросив телефонистку коммутатора соединить его с капитаном и воспользовавшись паузой, Льюис спросил Хоуп:

– Между прочим, ваш муж знает… о ребенке? – Посмотреть на женщину он не решался.

– Нет, – ответила она. – Понятия не имеет.

– Вы могли бы… э… использовать это как довод, – Льюис вслушивался в жужжание в телефонной трубке, – на случай, если ваш муж не захочет изменить свое решение. Ради ребенка… отец в тюрьме, опозоренный…

– Здорово, однако, быть психиатром. Человек становится таким практичным.

Льюис почувствовал, как у него застыло лицо. Эта дамочка ему уже надоела.

– Я не имел в виду ничего такого, что…

– Пожалуйста, капитан, – оборвала его Хоуп, – будьте любезны, если вам не трудно, не раскрывать свой глупый рот.

«Боже мой, – подумал Льюис, – она права, армия из любого сделает идиота. В штатском я бы такой дури себе не позволил».

– Капитан Мэйсон, – раздалось в трубке.

– Привет, Мэйсон, – поздоровался Льюис. – У меня в кабинете миссис Аккерман. Ты сможешь распорядиться, чтобы рядового Аккермана немедленно привели в комнату для свиданий?

– У вас пять минут, – предупредил конвоир. Он стоял у двери пустой комнатушки с забранным решеткой окном и двумя деревянными стульями посередине.

Хоуп с невероятным трудом сдерживала слезы, дав себе зарок не плакать. Ной выглядел таким маленьким. Многое в нем изменилось, и только к худшему: расплющенный нос, изуродованное ухо, рассеченная бровь. Но все это как-то отступало на второй план, потому что более всего ее поразило другое: каким же он стал маленьким. Синюю форму ему выдали на два или три размера больше, так что Ной буквально тонул в ней. Как же они его замордовали! Все, все выражало в нем покорность и робость. За исключением глаз. Как осторожно вошел он в комнату для свиданий. Какая неуверенная улыбка появилась на его губах, когда он увидел ее. Как смущенно, торопливо поцеловал ее на глазах у конвоира. Как тихонько поздоровался: «Привет». Не хотелось думать о той долгой, жестокой обработке, которая заставила ее мужа покориться. Только глаза горели все так же яростно.

Они опустились на жесткие стулья, колени в колени, словно две старушки, решившие попить чайку в пять часов дня.

– Наконец-то, – нежно улыбнулся ей Ной. – Наконец-то. – На месте выбитых зубов зияли черные провалы, придавая изуродованному лицу какое-то придурковатое и одновременно хитрое выражение. Но Уайтэкр рассказал ей про выбитые зубы, так что Хоуп и бровью не повела. – Знаешь, о чем я сейчас все время думаю?

– О чем? – спросила Хоуп. – О чем ты думаешь?

– У меня не выходят из головы твои слова.

– Какие?

– «Видишь, не так уж и жарко, даже совсем не жарко». – Он улыбнулся, и ей вновь пришлось бороться со слезами. – Я помню, как и когда ты их произнесла.

– Ну ты даешь, – тоже попыталась улыбнуться Хоуп. – Нашел что помнить.

Они молча смотрели друг на друга, словно исчерпали все темы для разговора.

– Твои тетя и дядя по-прежнему живут в Бруклине? И сад…

– Да. – Конвоир подался к двери, начал чесать спину о дверной косяк. Грубая материя шуршала, скользя по дереву. – Послушай, я разговаривала с капитаном Льюисом. Ты знаешь, чего он от меня хочет…

– Да, – кивнул Ной. – Знаю.

– Я не собираюсь уговаривать тебя. Как ты решишь, так и будет.

Тут Хоуп увидела, что округлившиеся глаза Ноя не отрываются от ее живота, обтянутого стареньким платьем.

– Я ничего ему не обещала… Ничего…

– Хоуп, – Ной смотрел на округлившийся живот своей жены, – скажи мне, когда?

Хоуп вздохнула:

– Хорошо. Через пять месяцев. Не знаю, почему я тебе ничего не написала. Большую часть времени мне придется провести в постели. С работы я ушла. Доктор говорит, что у меня может быть выкидыш, если я буду работать. Наверное, поэтому я тебе ничего и не сообщила. Хотела убедиться, что все у меня будет хорошо.

Ной поднял на нее глаза:

– Ты рада?

– Не знаю. – Хоуп очень хотелось, чтобы конвоир провалился сквозь землю. – Ничего не знаю. Но ребенок не должен повлиять на твое решение.

Ной вздохнул, наклонился и поцеловал жену в лоб.

– Это прекрасно. Потрясающе.

Хоуп посмотрела на вэ-пэ, окинула взглядом пустую комнату, решетку на окне.

– Не самое удачное место для того, чтобы узнать столь важную новость.

Конвоир все чесался у двери.

– Осталась одна минута, – напомнил он о своем присутствии.

– Обо мне не беспокойся. – Хоуп заторопилась, слова налезали друг на друга. – Со мной все будет хорошо. Я поеду к родителям. Они позаботятся обо мне. Не надо тебе волноваться.

Ной встал.

– Я не волнуюсь. Ребенок… – Он по-мальчишески взмахнул рукой, и даже здесь, в этой страшной комнатушке, Хоуп не смогла сдержать смех: такой дорогой, такой до боли знакомый жест. – Что ж… Ну что тут можно поделать? – Ной подошел к окну, посмотрел на тюремный двор, потом повернулся к жене. Огонь в глазах потух, они стали пустыми, тусклыми. – Пожалуйста, пожалуйста, скажи капитану Льюису, что я поеду в любое место, куда они меня пошлют.

– Ной… – Хоуп встала. Решение Ноя вызвало в ней и протест, и облегчение.

– Время истекло, – объявил вэ-пэ, открывая дверь.

Ной шагнул к Хоуп, они поцеловались. Она взяла его руку, подержала у своей щеки.

– Вам пора, дама, – еще раз напомнил вэ-пэ.

Переступив порог, Хоуп обернулась, прежде чем конвоир успел закрыть дверь. Ной смотрел ей вслед. Он попытался улыбнуться, но губы его не слушались. Дверь закрылась, и больше Хоуп его не видела.

Глава 20

– Скажу тебе правду, – вещал Колклу. – Я сожалею о том, что ты вернулся. Ты опозорил роту, и я думаю, хорошего солдата из тебя не сделать и за сто лет. Но клянусь Богом, я попытаюсь, пусть для этого мне и потребуется сломать тебя пополам.

Ной смотрел на бледное пятно, дергающееся на носу капитана. Ничего не изменилось, тот же яркий свет в канцелярии роты, та же глупая шутка, написанная выцветшими буквами на листке, приколотом над столом главного сержанта: «Номер ячейки священника – 145. С жалобами – к нему. Бог вам поможет лучше, чем я». И голос у Колклу тот же, и говорит он те же слова, и пахнет в канцелярии по-прежнему сырым деревом, пыльными бумагами, потной формой, ружейным маслом и пивом. Вроде бы Ной никуда не уезжал и ничего с ним не случилось.

– Естественно, никаких привилегий тебе не будет, – говорил Колклу медленно, упиваясь собственными словами. – Ни увольнительных, ни отпусков. В течение двух следующих недель ты каждый день будешь ходить в наряд на кухню, потом кухня будет ждать тебя каждую субботу и воскресенье. Это понятно?

– Да, сэр.

– Займешь ту же койку, что и раньше. И предупреждаю тебя, Аккерман: чтобы просто остаться в живых, тебе придется прилагать в пять раз больше усилий, чем остальным солдатам. Ясно?

– Да, сэр.

– А теперь убирайся. И чтоб ноги твоей в канцелярии больше не было. Разговор закончен.

– Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

Ной отдал честь и вышел. Медленно зашагал вдоль ротной линейки к своей казарме. У него перехватило дыхание, когда он увидел свет в незашторенных окнах, знакомые фигуры, мелькающие за стеклом.

Внезапно Ной обернулся. Остановились и трое солдат, молчаливо следовавших за ним в темноте. Но он их узнал. Донелли, Райт, Хенкел. Ной видел, что они ухмыляются. А потом все трое, рассыпавшись в цепь, угрожающе надвинулись на него.

– Мы – организационный комитет. – Ухмылка Донелли стала шире. – Рота решила устроить тебе достойный прием. Как положено по старинным обычаям. Этим мы сейчас и займемся.

Ной сунул руку в карман и выхватил выкидной нож, который купил в городе по пути в лагерь. Он нажал кнопку. Шестидюймовое лезвие выскочило из рукоятки. Свет уличного фонаря отразился от него холодным, смертельным отблеском. Едва заметив нож, все трое замерли.

– Тот, кто меня тронет, получит перо в бок, – ровным, спокойным голосом предупредил Ной. – Если кто-нибудь в роте прикоснется ко мне, я его убью. Можете сказать об этом остальным.

Он выпрямился и расправил плечи, выставив нож перед собой.

– Пока мы оставим тебя в покое. – Донелли возвысил голос. – Но заруби себе на носу: только пока.

Ной пренебрежительно усмехался, наблюдая, как они развернулись и скрылись за углом. Посмотрел вниз, на длинное, грозное лезвие. Довольный собой, закрыл нож и сунул в карман. Внезапно он понял, что открыл один из способов выживания.

У двери Ной остановился, долго не решаясь переступить порог. В казарме кто-то пел: «Я возьму тебя за ручку, и тогда ты враз поймешь…»

Ной распахнул дверь, вошел. Райкер, чья койка находилась у двери, первым увидел его.

– Господи! – воскликнул он. – Посмотрите, кто к нам пришел!

Ной сунул руку в карман и нащупал холодную костяную рукоятку ножа.

– Эй, да это Аккерман! – крикнул через всю казарму Коллинз. – Вот это сюрприз!

В мгновение ока собралась толпа. Ной попятился и прижался спиной к стене, чтобы никто не мог подойти к нему сзади. Палец его елозил по кнопке, выбрасывающей лезвие.

– Как там на гражданке, Аккерман? – спросил Мейнард. – Хорошо провел время? Небось не вылезал из ночных клубов?

Все рассмеялись, а Ной, весь подобравшись, покраснел, но потом вслушался в смех и понял, что в нем нет ничего угрожающего.

– Господи, Аккерман, если бы ты видел лицо Колклу в тот день, когда ты махнул через забор! – Коллинз улыбался во весь рот. – Только ради этого стоило идти в армию. А как он потом драл жопу Рикетту! – Солдаты загоготали, вспоминая тот, судя по всему, незабываемый день.

– Когда ты удрал, Аккерман? – спросил Мейнард. – Два месяца назад?

– Четыре недели, – ответил Ной.

– Четыре недели! – Коллинз восхищенно покачал головой. – Четыре недели отпуска! Если б у меня на это хватило духу, я бы, клянусь Богом…

– Ты отлично выглядишь, парень. – Райкер хлопнул Ноя по плечу. – Эти недели пошли тебе на пользу.

Ной недоверчиво таращился на него. Еще один подвох, думал он, не выпуская из руки ножа.

– После того как ты сбежал, еще трое ушли в самоволку, – рассказывал Мейнард. – Ты подал всем добрый пример. Потом приехал полковник и перед строем надрал задницу Колклу. Вопрошал, чему он тут учит солдат, если они только и делают, что прыгают через забор. Заявил, что во всем лагере нет худшей роты. В общем, выдал ему по полной программе. Я думал, Колклу вспорет себе брюхо, как самурай.

– Держи. – Бурнекер протянул Ною что-то, завернутое в мешковину. – Мы нашли их у казармы, и я сохранил их для тебя.

Ной медленно развернул мешковину, потом вскинул глаза на широко улыбающегося Бурнекера. Три книги, чуть заплесневевшие, но вполне пригодные для чтения.

Ной медленно покачал головой.

– Спасибо, – только и смог он сказать. – Спасибо, ребята. – И Ной положил книги на койку.

Он не решался повернуться, не мог допустить, чтобы солдаты увидели его лицо. Постепенно он осознал, что заключил персональное перемирие с армией. Заключил на безумных условиях: угрозе ножом и абсурдном престиже бунтаря, не подчинившегося начальству, – но высокие стороны поставили свои подписи на итоговом документе. И теперь, глядя затуманенными глазами на книги, слыша за спиной гул голосов, Ной думал о том, что в конце концов это хрупкое перемирие может перерасти в крепкий союз.

Глава 21

Лейтенанта, командира взвода, убили утром, и когда пришел приказ отступать, Кристиан уже взял командование на себя. Американцы не проявляли особого рвения, а батальон занимал выигрышную позицию на холме с видом на разбомбленную деревню из двух десятков домов, в которой из чистого упрямства оставались три итальянские семьи.

– Теперь я начинаю понимать, как функционирует наша армия. – В голосе, далеко разносившемся в ночной тишине, звучала обида. Взвод шагал, взбивая сапогами пыль. – Приезжает полковник и проводит инспекцию. Возвращается в штаб и докладывает: «Генерал, счастлив сообщить вам, что солдаты обустроены, землянки теплые и сухие, окопы полного профиля, где солдат может достать только прямое попадание. На позиции наконец-то начали регулярно подвозить еду, почта поступает три раза в неделю. Американцы поняли, что вышибить их не удастся, и особо не рыпаются». «Отлично, – говорит на это генерал. – Приказываю отступать».

Кристиан узнал голос. Рядовой Ден. Он взял его на заметку на предмет наложения дисциплинарного взыскания.

Кристиан механически переставлял ноги, а висевший на ремне «шмайсер» с каждым шагом, казалось, все сильнее оттягивал плечо. В эти дни он быстро уставал, и ему постоянно досаждали малярийные головные боли и ознобы, недостаточно сильные для госпитализации, но отравляющие жизнь. Отступаем, выстукивали его сапоги, отступаем, отступаем…

По крайней мере, думал он, в темноте можно не тревожиться из-за самолетов. Это блюдо подадут с приходом дня. Наверное, где-то в Фодже молодой американский лейтенант сейчас с аппетитом завтракает в теплой столовой. Грейпфрутовый сок, овсянка, яичница с ветчиной, настоящий кофе со сливками. Чуть позже он залезет в кабину самолета, взмоет над холмами и обольет свинцом черные фигурки, разбегающиеся от дороги или прячущиеся в кювете. А фигурками этими будут Кристиан и его взвод.

Как же он ненавидел американцев! Причем не столько за пули и самолеты, сколько за яичницу с ветчиной и настоящий кофе. И сигареты тоже, мысленно добавил Кристиан. Помимо всего прочего, у них всегда сколько угодно сигарет. Разве можно победить страну, у которой столько сигарет?

Ужасно хотелось курить. Но в пачке осталось только две сигареты, и теперь Кристиан не позволял себе выкуривать больше одной в день.

Он вспомнил лица сбитых за линией фронта американских пилотов, ожидавших отправки в тыл. Наглые, самодовольные физиономии, и непременно сигарета в уголке рта. «В следующий раз, – решил он, – когда я увижу одного из них, пристрелю, и плевать мне на все приказы!»

Кристиан провалился ногой в яму и вскрикнул от боли, которая пронзила колено и бедро.

– С вами все в порядке, господин сержант? – спросил идущий следом солдат.

– Обо мне не беспокойтесь, – резко ответил он. – Всем идти по обочине! – И Кристиан захромал дальше, ни о чем больше не думая, не отвлекаясь от вытянувшейся перед ним дороги.

Посыльный из батальона ждал их у моста, как и сообщили Кристиану.

Взвод шел больше двух часов, ночь уже сменилась днем. Они слышали гул самолетов по другую сторону цепочки невысоких холмов, но над дорогой, по которой шел взвод, самолеты еще не появились.

Ефрейтор-посыльный прятался в придорожном кювете, который на пятнадцать сантиметров заполняла вода. Он поднялся из кювета мокрый и грязный – ефрейтор явно предпочитал удобствам безопасность. По другую сторону моста расположилось отделение саперов, имевшее приказ взорвать мост, как только его перейдет взвод Кристиана. Мост ничего собой не представлял, его перекинули через сухой овраг с пологими склонами. Взрыв моста задержал бы американцев на минуту-другую, не больше, но саперы упорно взрывали все, что могло взрываться, словно исполняли некий очень древний религиозный ритуал.

– Вы опаздываете, – нервно начал ефрейтор. – Я уж боялся, не случилось ли с вами чего.

– Ничего с нами не случилось! – резко бросил Кристиан.

– Очень хорошо, – кивнул ефрейтор. – Идти осталось три километра. Там нас встретит капитан и покажет новую позицию, на которой вы будете окапываться. – Он торопливо огляделся. Ефрейтор был из тех, кто все время боится, что его снимет снайпер, или на него спикирует самолет, или артиллерийский снаряд прямым попаданием разнесет его в клочья. Кристиан не сомневался, что жить ефрейтору действительно осталось недолго: такие редко остаются в живых.

Кристиан дал знак солдатам, и те вслед за ефрейтором потянулись к мосту. Еще три километра, вяло подумал Кристиан, и решения начнет принимать капитан. Саперы задумчиво поглядывали на них из своих окопов, лица их не выражали никаких чувств – ни злобы, ни симпатии.

Кристиан миновал мост и остановился. Как по команде, остановились и те, кто шел следом. Автоматически, помимо воли, Кристиан начал оценивать расстояния, прикидывать возможные подходы к мосту, сектора огня.

– Капитан нас ждет, – напомнил ефрейтор, заглядывая за спину последнего солдата, словно ожидая, что из-за нее сейчас выскочит американец. – Почему мы остановились?

– Помолчи! – отрезал Кристиан.

Он вернулся на другую сторону оврага, встал посреди дороги спиной к мосту. Сто метров прямого участка, а затем дорога уходила за склон и терялась из виду. Кристиан повернулся на сто восемьдесят градусов, оглядел купающиеся в утреннем мареве дорогу и холмы. Дорога, петляя, тянулась в гору. Метрах в восьмистах, возможно, в километре, на небольшом обрыве лежала куча валунов. Среди них можно установить пулемет, подумал Кристиан, и накрыть огнем и сам мост, и подходы к нему.

Ефрейтор возник рядом.

– Извините, что беспокою, господин сержант, – голос ефрейтора дрожал, – но капитан настоятельно просил не задерживаться. Он подчеркнул, что никакие отговорки в расчет приниматься не будут.

Кристиан медленно спустился по склону оврага к руслу пересохшей речушки. В десяти метрах от моста, все так же автоматически отметил он, склон очень пологий, ровный, без ям и валунов. Под мостом русло реки мягкое, песчаное. Из песка торчат сглаженные водой камни, вдоль русла заросли кустов.

Это можно сделать, думал Кристиан, и без особого труда. Он не спеша выбрался на дорогу. Взвод толпился по другую сторону моста, готовый нырнуть в окопы саперов при приближении самолета.

«Как кролики, – с отвращением подумал Кристиан. – Из людей нас превратили в кроликов».

Ефрейтор нервно кружил у моста.

– Теперь все в порядке, господин сержант? Мы можем идти?

Кристиан не обращал на него ни малейшего внимания. Он двинулся по открытому участку к повороту дороги. Полузакрыл глаза и словно наяву увидел, как первый американец подползает к повороту и выглядывает из-за него, чтобы убедиться, что его там не ждут. Потом голова исчезает, зато появляется другая, скорее всего это будет голова лейтенанта (в американской армии лейтенантов было что грязи, и с их потерями, похоже, не считались). После этого американцы медленно, осторожно выйдут на дорогу, нервно оглядывая ее в поисках мин. Отделение, взвод, а то и рота могут направиться к мосту.

Кристиан повернулся, снова взглянул на кучу валунов над обрывом, в тысяче метров от того места, где он сейчас стоял. У него не вызывало сомнений, что от валунов он будет видеть не только этот стометровый участок дороги. Нет, он заметит американцев задолго до того, как они минуют последний перед мостом поворот.

Кристиан медленно кивнул. План операции полностью и окончательно сформировался у него в голове, словно кто-то преподнес ему этот план на блюдечке. Быстрым шагом, забыв о хромоте, он пересек мост и остановился перед сержантом, который командовал саперным отделением.

Сержант-сапер вопросительно смотрел на Кристиана.

– Ты собираешься зимовать на мосту, сержант? – спросил сапер.

– Взрывчатка уже заложена? – Кристиан пропустил вопрос мимо ушей.

– Все готово. Через минуту после того, как вы перейдете мост, мы подожжем фитиль. Я не знаю, что ты там задумал, но твое хождение взад-вперед действует мне на нервы. Американцы могут показаться в любую минуту, и тогда…

– Длинный фитиль у тебя есть? Который может гореть минут пятнадцать?

– Есть, – кивнул сержант-сапер, – но мы воспользуемся другим. Тем, что горит одну минуту. Достаточно долго для того, чтобы человек, который его подожжет, успел отбежать на безопасное расстояние.

– Сними его и поставь длинный, – распорядился Кристиан.

– Послушай, твоя работа – перевести этих чучел через мост, – заспорил сапер. – А моя – взорвать мост. Я не учу тебя, как командовать твоим взводом. Вот и ты не учи меня, что делать с моим мостом.

Кристиан молча сверлил сапера взглядом. Этот коротышка каким-то образом умудрился сохранить накопленный жирок. Выглядел он точь-в-точь как те толстяки, что вечно маются животом, но держался важно и надменно.

– Мне также понадобятся десять мин. – Кристиан указал на мины, сваленные на обочине.

– Я должен заложить эти мины на дороге по другую сторону моста, – запротестовал сапер.

– Чтобы американцы обнаружили их миноискателем и обезвредили одну за другой? – усмехнулся Кристиан.

– Это не мое дело, – надулся сапер. – Где мне приказано поставить мины, там я их и поставлю.

– Я останусь здесь со своим взводом и позабочусь о том, чтобы на дороге ты их не ставил.

– Послушай, сержант, – голос сапера дрожал от волнения, – сейчас не время для споров. Американцы…

– Возьмите десять мин, – приказал Кристиан саперному отделению, – и следуйте за мной.

– Послушай, – сержант-сапер сорвался на фальцет, – этим отделением командую я, а не ты!

– Тогда прикажи им взять мины и следовать за мной.

Сапер разрывался между страхом и злостью, от него не укрылась неприятная привычка ефрейтора каждые несколько секунд поглядывать на другую сторону моста: а вдруг из-за поворота уже показались американцы?

– Хорошо, хорошо. Мне без разницы. Сколько тебе нужно мин?

– Десять.

– У этой армии одна беда, – проворчал сапер. – Слишком в ней много людей, которые уверены, что знают, как выиграть войну. – Однако он приказал своим людям взять мины, а Кристиан, спустившись в овраг, указал, где их надо поставить. По его приказу саперы замаскировали установленные мины ветками и унесли вырытый песок в касках.

Руководя саперами, Кристиан с удовлетворением отметил, что сержант лично заменяет короткие фитили длинным, подсоединяя его к закрепленным под несущей аркой моста шашкам динамита, таким маленьким и безвредным на вид.

– Все в порядке, – мрачно доложил сержант-сапер, когда Кристиан вышел на дорогу. – Я поставил длинный фитиль. Не знаю, что ты задумал, но я сделал все, как ты хотел. Теперь я могу его поджечь?

– Теперь ты можешь убраться отсюда, – ответил Кристиан.

– Но у меня приказ взорвать этот мост, – с важностью заявил сапер, – и я лично прослежу за тем, чтобы он был взорван.

– Я не хочу поджигать фитиль, пока не появятся американцы. – Кристиан сменил тон, заговорил неожиданно мягко. – Если ты собираешься дожидаться их под мостом, я могу только приветствовать такие порывы.

– Сейчас не время для шуток, – обиделся сапер.

– Убирайся отсюда, убирайся! – яростно, во всю мощь легких проорал Кристиан, вспоминая, каких блестящих успехов добивался лейтенант Гарденбург, используя этот прием. – Чтоб через минуту тебя здесь не было! Убирайся, а не то тебе не поздоровится! – Он навис над толстячком, руки его дергались, словно он едва сдерживался, чтобы не ударить сапера.

Толстяк попятился, заметно побледнев.

– Напряжение, – пробормотал он. – На передовой, конечно, страшное напряжение. Вот ты и не отдаешь себе отчета в том, что творишь.

– Быстро! – гаркнул Кристиан.

Сержант-сапер развернулся и засеменил к своим людям, вновь собравшимся на другой стороне моста. Тихим голосом отдал короткий приказ, и саперы вылезли из окопов. Не оглядываясь, они зашагали по дороге. Кристиан с минуту провожал их взглядом. На лице его не было и тени улыбки, хотя ему очень хотелось рассмеяться. Однако смех свел бы на нет те положительные эмоции, которые вызвал этот эпизод у его взвода.

– Сержант, – проверещал ефрейтор-посыльный. – Капитан ждет…

Кристиан повернулся к нему. Схватил за грудки, подтянул к себе. Глаза посыльного округлились, пожелтели от страха.

– Еще одно слово, – Кристиан грубо тряхнул его, так что каска налезла ефрейтору на глаза, стукнув краем о переносицу, – еще одно слово, и я тебя пристрелю. – И он отшвырнул ефрейтора.

Кристиан посмотрел на своих солдат.

– Ден! – От стоявших кучкой солдат отделилась одинокая фигура и направилась к нему. – Пойдешь со мной, – скомандовал Кристиан, когда Ден приблизился. Кристиан начал спускаться в овраг, по широкой дуге огибая только что поставленные саперами мины. Спустившемуся следом за ним солдату он указал на длинный шнур-фитиль, подсоединенный к динамитным шашкам. – Ты останешься здесь. Когда я подам сигнал, зажжешь фитиль.

Кристиан услышал, как Ден шумно втянул в себя воздух, взглянув на фитиль.

– А где будете вы, господин сержант?

Кристиан указал на груду валунов над обрывом, в восьмистах метрах от моста.

– Наверху. У тех валунов, что лежат чуть ниже поворота дороги. Видишь их?

Долгая пауза.

– Вижу, – едва слышно прошептал Ден.

Валуны блестели на солнце, выделяясь на зеленом травяном фоне.

– Я махну тебе шинелью. Ни на секунду не отрывай взгляда от валунов. Когда зажжешь фитиль, убедись, что он разгорелся. Времени у тебя будет предостаточно. Потом вылезай на дорогу и беги до следующего поворота. Жди там, пока не услышишь взрыв. После этого поднимайся к нам.

Ден печально кивнул.

– Я все время буду один?

– Нет, – усмехнулся Кристиан. – Я дам тебе в компанию двух балерин и гитариста.

Ответной улыбки он не увидел.

– С этим все ясно?

– Да, господин сержант, – ответил Ден.

– Хорошо. Если подожжешь фитиль до моего сигнала, в гору можешь не подниматься.

Ден не ответил. До войны этот крупный, медлительный парень работал грузчиком в порту, и Кристиан подозревал, что когда-то он состоял в коммунистической партии.

Оглядев последний раз динамитные шашки, фитиль, мины, Дена, прислонившегося к арке моста, Кристиан вылез на дорогу. В следующий раз, злорадно отметил он про себя, этот солдат дважды подумает, прежде чем кого-то критиковать.

До груды валунов, с которых просматривалась дорога, они добирались пятнадцать минут. Быстрым шагом. Кристиан весь вспотел, воздух с хрипом вырывался из его груди. Солдаты покорно следовали за своим командиром, смирившись с тем, что шагать с грудой железа на плечах им придется до конца своих дней. Никто не жаловался, не просил сбавить темп, ведь даже самый глупый солдат понимал: если американцы выйдут к мосту до того, как взвод скроется за валунами, он будет расстрелян, словно мишень в тире.

Кристиан остановился, прислушиваясь к своему неровному дыханию, взглянул на долину, что теперь лежала под ним. В извилистую пыльную ленту дороги вписывался и мост, маленький, мирный, не таящий в себе ни малейшей угрозы. В долине все замерло, люди, похоже, ушли из нее, забыли о самом ее существовании.

Кристиан улыбнулся, убедившись в том, что его догадка о выигрышном положении груды валунов полностью подтвердилась. С них благодаря зазору между холмами просматривался даже небольшой участок дороги за поворотом, который выводил к мосту. Американцам предстоит пересечь этот участок, прежде чем они скроются за мощной скалой, обогнут ее и покажутся вновь, уже на прямой, ведущей к мосту. Даже если они будут идти медленно и осторожно, им потребуется не больше десяти или двенадцати минут, чтобы преодолеть расстояние от той точки, где они могут впервые возникнуть в прорези прицела, до моста.

– Геймс, Рихтер, останетесь со мной, – приказал Кристиан. – Остальные идут с ефрейтором. – Кристиан повернулся к ефрейтору. Тот выглядел так, словно его обрекли на смерть, но в последний момент сказали, что казнь могут перенести на завтра, хотя вероятность этого невелика, процентов десять, не больше. – Скажешь капитану, что мы подойдем, как только сможем.

– Слушаюсь, господин сержант! – нервно и радостно воскликнул ефрейтор и тут же сорвался с места, чуть ли не бегом понесся к повороту дороги, за которым уже мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Взвод потянулся за ефрейтором. Кристиан посмотрел им вслед. Дорога приближалась к гребню, поэтому их силуэты, героические и печальные, четко вырисовывались на фоне синего зимнего неба с белыми островками облаков. А когда они один за другим скрывались за поворотом, казалось, их уносит в синюю ветреную высь.

Геймс и Рихтер, которых Кристиан оставил с собой, составляли пулеметный расчет. Геймс тащил на себе ствол и коробку с лентами, Рихтер сгибался под тяжестью станка и второй коробки. Сейчас они оба стояли, оперевшись о придорожные валуны. Кристиан знал, что на этих солдат можно положиться, но, глядя на их залитые потом, несмотря на утренний холод, лица, по которым трудно было понять истинные мысли этих людей, он внезапно осознал, что предпочел бы видеть на месте Геймса и Рихтера солдат своего прежнего взвода, которые уже много месяцев назад полегли в африканской пустыне. Кристиан давно уже не вспоминал свой прежний взвод, но теперь два пулеметчика, оставленные на точно такой же позиции, пусть и на другой высоте, напомнили ему о прошлом. Чуть больше года прошло с той памятной ночи, когда тридцать шесть человек послушно рыли окопы, которым предстояло стать их могилами.

«А вот Геймса и Рихтера, – думал Кристиан, – я бы вдвоем не оставил». Никто не дал бы гарантий, что они в точности выполнят полученный приказ. Потому что воевали они уже в другой армии, постепенно и незаметно утерявшей боевой дух, свойственный ее предшественнице, в армии, молодость которой осталась позади, в армии, которая при всем накопленном опыте образом мыслей приближалась к штатским, то есть у ее солдат готовность умереть все больше сходила на нет. Если оставить их одних, решил Кристиан, долго удерживать позицию они не будут. Он покачал головой. Какие глупости приходят на ум! Скорее всего Геймс и Рихтер – парни надежные. Опять же одному Богу известно, что они сейчас думают о нем, Кристиане.

Пулеметчики все так же стояли, тяжело привалившись к валунам, не сводя с Кристиана уставших глаз, словно действительно пытались прочитать его мысли и понять, придется им умирать в это холодное зимнее утро или нет.

– Пулемет установить здесь. – Кристиан указал на ровную площадку между двумя валунами, расходящимися буквой V. Солдаты неторопливо, но со знанием дела установили пулемет.

Потом Кристиан сам лег за пулемет и навел его на цель. Передвинул чуть правее, подрегулировал прицел с учетом дальности и разницы высот. Далеко внизу, в прорези прицела, лежал залитый солнцем мост, иногда накрываемый тенью пробегающего над ним облачка.

– Дай им возможность собраться у моста, – начал Кристиан инструктаж первого номера расчета. – Сразу они на мост не пойдут, полагая, что он заминирован. Когда я отдам приказ открыть огонь, целься в задних, а не в тех, кто стоит ближе к мосту. Это понятно?

– Целиться в задних, – повторил Геймс. – Не в тех, кто ближе к мосту. – Он поводил стволом вверх-вниз, задумчиво потянул воздух сквозь зубы. – Вы хотите, чтобы они побежали вперед, а не в том направлении, откуда пришли…

Кристиан кивнул.

– Они не побегут через мост, потому что там они будут как на ладони, – продолжал Геймс. – Они побегут в овраг, под мост, чтобы укрыться от огня.

Кристиан заулыбался. Пожалуй, Геймса он недооценил. Этот парень знал, что он тут делает.

– И угодят прямо на мины, – подвел черту под своими рассуждениями Геймс. – Все понятно.

Он и Рихтер переглянулись. В их взглядах не читалось ни одобрения, ни осуждения.

Кристиан скинул шинель, чтобы подать знак Дену, как только американцы появятся между холмами, и сел на валун за спиной Геймса, который уже распластался за пулеметом. Рихтер опустился на одно колено, готовый вставить вторую ленту, как только Геймс отстреляет первую. Кристиан поднял к глазам бинокль, который прошлым вечером снял с убитого лейтенанта. Навел его на зазор между холмами. Навел тщательно, отметив при этом, что бинокль очень хороший.

В том месте у дороги высились два тополя, темно-зеленые и мрачные. Их листва мерно покачивалась под ветром.

Кристиан очень скоро пожалел, что пообещал Дену махнуть шинелью, поскольку холод на открытом склоне пробирал до костей, а для сигнала хватило бы и взмаха носового платка. Шинель он с удовольствием использовал бы по назначению. Однако ничего не оставалось, как сжиматься в комок без всякой надежды согреться.

– Можно нам покурить, господин сержант? – спросил Рихтер.

– Нет, – ответил Кристиан, не отрываясь от бинокля.

Пулеметчики ничего на это не сказали. «Сигареты, – с тяжелым вздохом подумал Кристиан. – Готов спорить, у Рихтера их целая пачка, а то и две. Если его убьют или ранят, надо будет обшарить карманы».

Они ждали. Ветер, вырывающийся из долины, посвистывал в ушах Кристиана, щекотал ноздри. Разболелась голова, что-то тяжелое начало давить на глаза, потянуло в сон. В сон его тянуло уже добрых три года, но он никак не мог заснуть по-настоящему.

У его ног шевельнулся Геймс, распластавшийся на камнях. Кристиан на мгновение опустил бинокль, и ему открылся зад Геймса в почерневших от грязи брюках, широких, бесформенных, местами неумело зашитых. Вот уж зрелище, напрочь лишенное красоты, подумал он, едва подавив смешок. Где ж оно, божественное совершенство человеческого тела?

Лоб горел. «Малярия. Мало нам англичан, мало нам французов, поляков, русских, американцев, так с нами воюют и комары. Может, – в отчаянии подумал Кристиан, – если я уйду отсюда живым, у меня будет настоящий приступ, на который уже не закроешь глаза, и меня отправят в тыл, на лечение». Он снова поднес бинокль к глазам, ожидая, что вот-вот начнется озноб, и тут же увидел маленькие грязно-зеленые фигурки, осторожно продвигающиеся вперед меж тополей.

– Тихо, – прошептал Кристиан, словно американцы могли услышать его, или Геймса, или Рихтера, если б кому-то из них вдруг вздумалось заговорить.

Фигурки внизу по виду ничуть не отличались от взвода любой армии, усталость в движениях чувствовалась даже на таком расстоянии. Шли они двумя рядами, по обочинам дороги. Тридцать семь, тридцать восемь, сорок два, сорок три, считал Кристиан, а потом фигурки исчезли. Тополя по-прежнему качало ветром, между ними лежала пустынная дорога. Кристиан опустил бинокль. Сонливость как рукой сняло. Не осталось следа и от головной боли. По телу разлилась спокойная уверенность.

Кристиан поднялся с камня, покрутил над головой шинелью. Без труда представил себе, как американцы медленно и осторожно огибают склон холма, нервно поглядывают на дорогу, выискивая мины.

Мгновением позже он увидел, как Ден шустро выкарабкался из-под моста и тяжело побежал по дороге. С каждым шагом скорость его падала, сапоги поднимали фонтанчики пыли. Но вот он добрался до поворота и исчез из виду.

Итак, фитиль уже горел. Теперь оставалось надеяться, что американцы поведут себя, как и положено солдатам.

Кристиан надел шинель и сразу согрелся. Он сунул руки в карманы. Уютно, спокойно, живи – не хочу.

Геймс и Рихтер застыли, как изваяния.

Издалека донесся рокот авиационных двигателей. Далеко к юго-западу на большой высоте медленно плыли бомбардировщики, серебристые точки в синем небе. Курс они держали на север. Вдоль обрыва, о чем-то щебеча, пролетели два воробышка, быстро-быстро махая коричневыми крылышками.

Геймс дважды рыгнул.

– Простите, – шепотом извинился он.

Они ждали. Слишком долго, думал Кристиан, слишком уж они тянут. Что они там делают? Мост взорвется до того, как они появятся из-за поворота. И все его труды пойдут прахом.

Геймс вновь рыгнул.

– Желудок подводит, – поделился он с Рихтером своей бедой.

Рихтер, глядя на магазинную коробку пулемета, кивнул, словно слышал об этом изо дня в день не один год.

Гарденбург, думал Кристиан, наверняка сделал бы все лучше. Не стал бы так рисковать. Уж неизвестно как, но риск бы он точно исключил. А если динамит не взорвется и мост не взлетит в воздух? Об этом узнают в дивизии, допросят несчастного сапера-сержанта, а уж он расскажет про Кристиана… Пожалуйста, мысленно взывал Кристиан к американцам, выходите из-за поворота, выходите, выходите…

Кристиан навел бинокль на прямой участок дороги перед мостом. Бинокль ходил вверх-вниз, и Кристиан понял, что его бьет озноб, хотя в тот момент он его и не чувствовал. Рядом что-то зашуршало, и он невольно опустил бинокль, повернувшись на звук. Воробей уселся на валун в трех метрах от них и с любопытством поглядывал на людей глазками-бусинками. Кристиану вспомнилось другое время, другое место. Пичужка сидела на дороге, ведущей в Париж, перед баррикадой, наспех сооруженной французами из двух спиленных деревьев, перевернутой телеги и матрасов. Ох уж эта живность! Войне они из любопытства уделяют минуту-другую, а потом возвращаются к своим, куда более важным делам.

Кристиан моргнул и вновь поднес бинокль к глазам. Американцы уже вышли на дорогу; они шли медленно, пригнувшись, с винтовками на изготовку. Еще бы, всем своим существом они чувствовали, что грубая ткань, прикрывающая тело, не спасет их от пуль, а на открытом участке дороги более удобной мишени просто не найти.

Но как же медленно они продвигались вперед! Крошечные шажки. Через каждые пять шагов остановка. И куда только подевались отвага и безрассудство молодежи Нового Света! Кристиану приходилось видеть трофейные фильмы о подготовке американской армии. Там американцы лихо спрыгивали с десантных барж в волны прибоя и, словно спринтеры, неслись на берег. Сейчас на спринтеров они никак не тянули.

– Быстрее, быстрее, быстрее… – не замечая того, зашептал Кристиан.

В Америке-то народ думает, что солдаты у них совсем другие.

Опять по-стариковски рыгнул Геймс. Этот противный звук резал ухо. Каждый человек по-своему реагировал на войну, у Геймса реакция шла из желудка. Какой только лжи не наслушаются домашние о подвиге Геймса и его товарищей.

– Что ты делал, совершая подвиг, за который тебя наградили Железным крестом?

– Я рыгал, мама.

Только Геймс, Кристиан и Рихтер знали правду, только они да сорок три солдата, медленно и осторожно приближающиеся к каменному мостику, возведенному неторопливыми итальянскими строителями в безмятежном, солнечном 1840 году. Только они знали правду, пулеметчики, он и сорок три солдата, волочившие ноги в пыли под прицелом пулемета, от которого их отделяло восемьсот метров. Правда эта накрепко связывала их друг с другом. Как никто они знали и о спазмах в желудке, вызванных страхом, и о робости и чувстве обреченности, нарастающих с каждым шагом, который приближал к мосту…

Кристиан облизнул губы. Последний пехотинец вышел из-за поворота, и командир – естественно, мальчишка-лейтенант – уже махал рукой солдату с миноискателем, который нехотя двинулся в голову колонны. Остальные сбились в кучу, словно, находясь рядом друг с другом, чувствовали себя в большей безопасности, полагая, что раз до сих пор их еще не убили, то и теперь все обойдется.

Солдат с миноискателем уже проверял дорогу в двадцати метрах от моста. Действовал он медленно и очень аккуратно. Офицер тем временем поднял бинокль к глазам и оглядывал окрестности. А бинокль-то цейсовский, отметил Кристиан, изготовленный в Германии. Он видел, что смотрит лейтенант на ту груду валунов, за которой они и расположились. Видать, не зря грыз гранит военной науки в училище и сразу понял, откуда может исходить наибольшая опасность. Кристиан пригнулся ниже, хотя знал, что заметить его невозможно. Лейтенант сместил бинокль, потом опять навел его на валуны.

– Огонь! – шепотом скомандовал Кристиан. – Бей по задним! По задним!

Загрохотал пулемет, разорвав хрупкую горную тишину. Кристиан заморгал, веки помимо воли сами опускались и поднимались. На дороге упали двое солдат. Остальные застыли на месте, в изумлении уставившись на упавших. Рядом рухнули еще трое. Вот тогда американцы бросились бежать. По склону оврага, под защиту моста. Умеют они, однако, бегать, подумал Кристиан. Где же оператор кинохроники? Некоторые из американцев несли и волочили раненых. Солдаты спотыкались, скатывались по склону, винтовки летели в сторону, руки и ноги нелепо болтались в воздухе. Кристиан наблюдал за происходящим, таким далеким и не имеющим к нему никакого отношения, без особого интереса, как смотрел бы на жука, которого муравьи затаскивают в муравейник.

Взорвалась первая мина. Каска с болтающимися внизу ремешками взлетела вверх метров на двадцать, тускло поблескивая на солнце.

Геймс прекратил стрельбу. Взрывы мин следовали один за другим, гулкое эхо гуляло по кругу, отражаясь от склонов, окружающих долину холмов. Большое грязное облако пыли и дыма поднялось из-под моста.

Грохот взрывов медленно замирал, словно звук утекал по лощинам, чтобы скопиться где-то в другом месте. Установилась грозная, таящая в себе опасность тишина. Два воробья, возмущенно щебеча, пролетели над пулеметом. Из оврага, из-под арки моста появилась одинокая фигура. Шел человек очень медленно, был мрачен, словно врач, отходящий от постели больного, который только что испустил дух. Пройдя пять или шесть метров, он опустился на торчащий из склона оврага валун. Кристиан навел на американца бинокль. Взрывной волной с него сорвало рубашку, и глазам Кристиана предстало белое, как молоко, тело. В руках американец держал винтовку. В тот самый момент, когда Кристиан смотрел на него, этот человек поднял винтовку, поднес ее к плечу. «А ведь он целится в нас!» – с изумлением подумал Кристиан.

До них донесся жалкий треск выстрелов, а вот пули просвистели практически над их головами. Кристиан усмехнулся.

– Прикончи его, – приказал он.

Геймс нажал на гашетку. В бинокль Кристиан видел, как пули широкой дугой вспахали землю, поднимая фонтанчики пыли. Ни одна в американца не попала. А тот и не думал покидать свой валун. Неторопливо, словно плотник, подбивающий рубанок, он вставлял в винтовку новую обойму. Геймс чуть повел стволом пулемета, пули легли ближе к американцу, но тот по-прежнему не желал их замечать. Вставил обойму и вновь поднял винтовку к голому плечу. Во всем этом было что-то безумное, наводящее ужас. Полуголый белокожий мужчина – белое пятно на зеленовато-коричневом склоне оврага – сидел на валуне в окружении убитых товарищей и стрелял по пулеметчикам, увидеть которых невооруженным глазом он никак не мог; при этом он не придавал никакого значения пулям, падавшим все ближе и ближе, чтобы через пару мгновений убить его.

– Кончай этого парня! – раздраженно бросил Кристиан. – Не тяни, кончай.

Геймс перестал стрелять. Прищурившись, покачал пулемет, наводя на цель. Снизу донеслись винтовочные выстрелы. Безвредные и бесполезные, хотя пули то пролетали над головой Кристиана, то отскакивали от скалы чуть ниже того места, где он лежал.

Наконец Геймс точно прицелился и выпустил короткую очередь. Винтовка вывалилась из рук американца. Он медленно встал, шагнул к мосту и опустился на землю, словно усталость свалила-таки его с ног.

В этот момент сработал динамит. Глыбы камня взлетели в воздух, калеча придорожные деревья, вспарывая кору, сшибая ветви. Пыль оседала долго, а когда наконец осела, взору Кристиана открылись грязно-зеленые фигурки, торчащие тут и там из-под груд обломков. Полураздетый американец полностью исчез под маленькой лавиной из земли и камней.

Кристиан со вздохом опустил бинокль. Дилетанты, что они делают на войне?

Геймс сел, повернулся к Кристиану.

– Теперь мы можем покурить? – спросил он.

– Да, – кивнул Кристиан. – Теперь можете покурить.

Он наблюдал, как Геймс достал пачку сигарет, предложил одну Рихтеру. Тот молча взял сигарету. Кристиану пулеметчик ничего предлагать не стал. Каков подлец, с обидой подумал Кристиан и полез за своей пачкой.

Взяв одну из двух остававшихся сигарет, он долго держал ее губами, ощущая ее округлость, вдыхая запах табака. И лишь потом закурил, говоря себе: «Имею право, я ее честно заработал». Кристиан глубоко затянулся, стараясь подольше задержать дым в легких. Голова пошла кругом, зато разом снялось напряжение. «Я должен написать об этом Гарденбургу, – подумал Кристиан, вновь затягиваясь сигаретным дымом. – Он будет доволен, я хорошо усвоил его уроки». Кристиан привалился к валуну, улыбаясь синему небу и проплывающим по нему белым облачкам, которые куда-то гнал горный ветер. Он знал, что до появления Дена у него есть еще добрых десять минут.

До чего же хорошее выдалось утро, подумал Кристиан и тут же почувствовал, как тело начинает бить дрожь. «Ага, – с радостью отметил он, – малярия! Кажется, начинается настоящий приступ, вот теперь им придется отправить меня в тыл. Идеальное утро». Он вновь задрожал всем телом, еще раз затянулся и привалился к валуну, ожидая появления Дена и очень надеясь, что тот спешить не будет.

Глава 22

– Рядовой Уайтэкр, за мной.

Майкл поднялся и последовал за сержантом. Они вошли в большой зал с высокими темными дверями. Зал освещали длинные свечи, отблески которых тысячами желтых светлячков отражались от светло-зеленых зеркал на стенах.

Середину зала занимал длинный полированный стол с приставленным к нему посередине одним-единственным стулом. Собственно, Майкл всегда знал, что так оно и будет. Он сел на стул. Сержант застыл сзади. Перед Майклом стояла чернильница, рядом с ней лежала простая перьевая ручка.

Открылась другая дверь, через нее в зал вошли два немца. Генералы, в парадной форме. В свете свечей мягко поблескивали их сапоги, награды, шпоры, монокли. Чеканя шаг, они промаршировали к столу, остановились, щелкнули каблуками, отдали честь.

Майкл ответил на приветствие, не поднимаясь со стула. Один из генералов расстегнул мундир, медленно достал скрученный в тугую трубку пергамент, передал сержанту. Раздалось сухое шуршание: сержант развернул пергамент и положил его на стол перед Майклом.

– Акт капитуляции, – доложил сержант. – Вам поручено принять капитуляцию немецкой армии от лица союзников.

Майкл важно кивнул и небрежно глянул на документ. Вроде бы все в порядке. Он взял ручку, обмакнул в чернильницу и размашисто написал внизу, под двумя немецкими подписями: «Майкл Уайтэкр, личный номер 32403008, рядовой первого класса, США». Перо неприятно поскрипывало в могильной тишине. Майкл положил ручку на стол и поднялся.

– Все, господа, – сухо бросил он немцам.

Оба генерала вновь отдали честь. Руки их дрожали. Майкл не отреагировал. Он смотрел поверх их голов в зеленоватые зеркала.

Генералы четко повернулись кругом и, все так же печатая шаг, направились к двери. Сапоги оглушительно стучали по полу, иронично позвякивали шпоры. Тяжелая дверь открылась, генералы вышли. Дверь закрылась. Сержант исчез. Майкл остался один в освещенном свечами зале с единственным стулом, длинным полированным столом, чернильницей, ручкой и желтоватым листом пергамента, на котором стояла его подпись.

– Бросай х…, хватай носки! – ворвался в тишину зала громкий голос. – Подъем! Подъем!

Пронзительные трели свистков зазвучали и в этом старом доме, и в других домах на той же улице. Послышались стоны солдат, тяжело просыпающихся в темноте.

Майкл открыл глаза. Спал он на нижней полке, а потому взгляд его уперся в доски и соломенный матрас над головой. Солдат, занимавший верхнюю койку, спал беспокойно, и каждую ночь на Майкла сыпались пыль и соломенная труха.

Майкл перекинул ноги через край койки, посидел, ощущая горечь во рту, вдыхая ужасные, отвратительные запахи холодного пота и немытого тела, источаемые двадцатью мужчинами, которые спали в одной с ним казарме. Часы показывали половину шестого утра. Окна, которые никогда не открывались, были еще затянуты светомаскировочными шторами.

Дрожа от утреннего холода, Майкл оделся, стараясь не слушать стонов, проклятий и ругательств, которыми армия встречала грядущий день.

Щурясь от света, он надел шинель, спустился вниз по скрипучим лестницам ветхого дома, отданного под казарму рядовых, и вышел в пронизывающую сырость лондонского утра. Вдоль всей улицы солдаты лениво строились на утреннюю поверку. Невдалеке стоял дом, стену которого украшала бронзовая табличка, уведомляющая, что здесь в девятнадцатом столетии жил и творил Уильям Блейк. Интересно, как бы отреагировал Уильям Блейк на утреннее построение? Что подумал бы Уильям Блейк, глядя из окна на толпу сквернословящих, жаждущих промочить горло пивом заокеанских вояк, которые дрожали от холода под аэростатами воздушного заграждения, невидимыми в густом, черном тумане? Что сказал бы Уильям Блейк сержанту, приветствовавшему каждое утро нового дня, который предстояло прожить человечеству на его долгом пути к совершенству, милым сердцу окриком: «Бросай х…, хватай носки»?

– Галани?

– Здесь.

– Абернети?

– Здесь.

– Тэтнолл?

– Здесь.

– Каммергаард?

– Здесь.

– Уайтэкр?

– Здесь.

Уильям Блейк, я здесь. Джон Китс, я здесь. Сэмюэль Тейлор Кольридж, я здесь. Король Георг, я здесь. Генерал Веллингтон, я здесь. Леди Гамильтон[52], я здесь. О, быть в Англии сейчас, когда там есть Уайтэкр[53]. Лоренс Стерн, я здесь. Принц Хол[54], я здесь. Оскар Уайльд, я здесь. С каской, с противогазом, продуктовой карточкой в армейский магазин, с прививкой против столбняка, брюшного тифа, сыпного тифа, любого тифа и ветряной оспы. Проинструктированный, как вести себя в английской семье (еда в дефиците, так что от добавки следует отказываться). Предупрежденный о том, что от саксонских нимф Пиккадилли можно легко подцепить сифилис. Я уже начистил медные пуговицы так, что не стыдно появиться рядом с английским солдатом. Я здесь, Пэдди Файнукейн, сбитый над Ла-Маншем в своем «спитфайре», я здесь, Эйзенхауэр, я здесь, Роммель, я здесь, Монтгомери. Пребываю в полной боевой готовности за своей пишущей машинкой, вооруженный бумагой и копиркой. Я здесь, здесь, здесь, Англия, прибыл сюда через Вашингтон и семнадцатый сборный пункт, через Майами и Пуэрто-Рико, через Тринидад и Гвиану, через Бразилию и остров Вознесения. Я здесь, позади океан, в котором по ночам, словно акулы, всплывают субмарины, чтобы обстрелять самолеты, летящие без огней, в кромешной тьме, на высоте десяти тысяч футов. Здесь творится история, здесь останется мое прошлое, здесь, где среди руин на затемненных улицах слышится до боли знакомый выговор американцев со Среднего Запада, кричащих: «Такси! Такси!» Здесь, сосед мой Уильям Блейк, здесь я, американец, и да поможет нам всем Господь!

– Разойдись!

Майкл вернулся в казарму, заправил свою койку. Затем побрился, протер мокрой тряпкой сортир, взял столовые принадлежности и, позвякивая алюминиевым котелком, побрел по просыпающимся в сером утреннем свете улицам Лондона. Путь его лежал в большой дом из красного кирпича, где в другие времена обитало семейство какого-то графа. Над головой гудели тысячи моторов: «ланкастеры» пролетали над Темзой, возвращаясь с ночных бомбардировок Берлина.

На завтрак дали грейпфрутовый сок, овсянку, яичницу из порошка и толстый, недожаренный кусок бекона, плавающего в собственном жиру. Ну почему, думал Майкл, наворачивая овсянку, почему никто не может научить армейского повара варить кофе? Как можно выполнять свои обязанности, напившись такой отравы?

– Энская авиагруппа истребителей просит прислать комика и нескольких танцовщиц, – докладывал Майкл капитану Минси, своему непосредственному командиру. Тот сидел в отдельном кабинете, стены которого украшали фотографии знаменитостей, побывавших в Лондоне по линии ОООВС. – И им не нужны пьяницы. Джонни Саттер крепко набрался там в прошлом месяце, оскорбил пилота в столовой и дважды получил по зубам.

– Пошли им Фленнера, – простонал Минси. Он страдал астмой, много пил, а сочетание виски и лондонского климата по утрам напрочь выбивало его из колеи.

– У Фленнера дизентерия, и он отказывается выходить из «Дорчестера».

Минси вздохнул:

– Пошли к ним аккордеонистку. Как ее зовут? Ту, с выкрашенными синькой волосами.

– Им нужен комик.

– Скажи им, что у нас остались только аккордеонистки. – Минси поднес к носу трубочку с лекарством и сделал вдох.

– Слушаюсь, сэр, – кивнул Майкл. – Мисс Роберту Финч нельзя посылать в Шотландию. В Солсбери у нее произошел нервный срыв. Она продолжает раздеваться в столовых для рядовых и пытается покончить с собой.

– Пусть все-таки едет. – Минси вздохнул. – Но ты подготовь подробный рапорт о неадекватном поведении Финч и отправь его в штаб-квартиру в Нью-Йорк, чтобы нам потом было чем прикрыться.

– Труппа Маклина находится в порту Ливерпуля, – продолжал Майкл, – но на их корабле объявлен карантин. Один из матросов заболел менингитом, и они еще десять дней не смогут сойти на берег.

– Это просто кошмар, – покачал головой Минси.

– Получено секретное донесение из энской авиагруппы тяжелых бомбардировщиков. В прошлую субботу там выступал оркестр Ларри Крозетта. После концерта они всю ночь играли в покер. Нагрели летчиков на одиннадцать тысяч долларов. Полковник Коукер утверждает, что карты у них крапленые, и готов представить доказательства. Полковник требует, чтобы его летчикам вернули деньги, а не то он обратится в соответствующие инстанции.

Минси тяжело вздохнул и поднес стеклянную трубочку к другой ноздре. До войны он держал в Цинциннати ночной клуб и теперь часто мечтал о том, чтобы вновь оказаться среди комиков и кордебалета.

– Сообщите полковнику Коукеру, что я возьму этот случай под личный контроль. Разберусь и доложу.

– Капеллан штаба десантной дивизии протестует против непристойностей, которые имеют место в нашей постановке «Ошибок молодости». Он говорит, что главный герой семь раз поминает черта, а во втором акте инженю обзывает кого-то сукиным сыном.

Минси покачал головой.

– Я же велел этому идиоту убрать из текста все непристойности. Он поклялся, что уберет. Актеры! – Он застонал. – Передай капеллану, что я абсолютно с ним согласен и что виновные будут сурово наказаны.

– На сегодня все, капитан.

Минси вздохнул и убрал стеклянную трубочку с лекарством в карман. Майкл направился к двери.

– Одну минуту, Уайтэкр, – остановил его Минси.

Майкл повернулся. Минси смотрел на него припухшими, слезящимися глазами.

– Право слово, Уайтэкр, выглядишь ты отвратительно.

Майкл глянул вниз. Увиденное нисколько его не удивило. Китель на размер больше, мешковатые брюки.

– Согласен с вами, капитан.

– Лично мне без разницы. Приходи сюда хоть с нагуталиненным под негра лицом и травяной юбочке. Но здесь бывают офицеры из других подразделений, они морщатся при виде того, что открывается их глазам.

– Да, сэр.

– Такая часть, как наша, должна выглядеть даже более боевой, чем парашютисты. Мы должны блестеть. Мы должны сверкать. А тебя словно направили в наряд по кухне в болгарской армии.

– Да, сэр.

– Разве ты не можешь достать другой китель?

– Я два месяца прошу об этом. Сержант, который заведует складом, перестал со мной разговаривать.

– По крайней мере начисти пуговицы. Я же не требую невозможного, не так ли?

– Нет, сэр.

– Как знать, а вдруг к нам заглянет сам генерал Ли?

– Разумеется, сэр.

– Кроме того, у тебя на столе слишком много бумаг. Это нехорошо. Убери все в ящики. На столе в любое время должен лежать только один документ.

– Да, сэр.

– И вот что еще, – пробурчал Минси. – Нет ли у тебя наличных? Вчера вечером я не смог расплатиться в «Амбассадоре», а деньги получу только в понедельник.

– Один фунт вас устроит?

– Это все, что у тебя есть?

– Да, сэр.

– Давай. – Минси взял купюру. – Спасибо. Я рад, что ты с нами, Уайтэкр. До тебя здесь был полный бардак. Если б ты еще и выглядел как солдат.

– Буду стараться, сэр.

– Пришли ко мне сержанта Московица. У этого сукина сына всегда полно бабок.

– Слушаюсь, сэр. – Он вышел из кабинета и послал к капитану сержанта Московица.

Вот так проходили его дни в Лондоне зимой 1944 года.

– Смрад моего греха, – изрек король после ухода Полония, – доходит к небу; На мне лежит древнейшее проклятье – Убийство брата[55].

На передних панелях маленьких ящичков, специально установленных для этой цели с обеих сторон сцены, вспыхнули слова «ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА». Мгновением позже завыли сирены, и практически сразу от побережья донесся грохот зениток.

– …Не могу молиться, – продолжал король. – Хотя влечет меня к молитве воля. Сильнейший грех сражает силу слова.

Зенитки грохотали все ближе: самолеты уже достигли пригородов Лондона. Майкл огляделся. Он попал на премьеру. Эту постановку, с новым Гамлетом, ожидали с нетерпением, так что зрители, по меркам военного времени, выглядели просто шикарно. В зале преобладали пожилые леди, которые, похоже, видели всех Гамлетов, начиная с сэра Генри Ирвинга[56]. В ярком свете рампы поблескивали седые волосы и черные вуалетки. Старушки, как и остальные зрители, сидели тихо, не отрывая глаз от короля, который в тревоге и смятении мерил широкими шагами темный зал в Эльсиноре.

– «Прости мне гнусное убийство»? Нет, – громко воззвал король. – Тому не быть! Я все еще владею Всем, что меня к убийству повлекло: Короной, честолюбием, женой.

То был звездный миг короля, и чувствовалось, что артист поработал над этим эпизодом. Еще бы, сцена была в полном его распоряжении, и ему предстояло произнести длинный, звучный монолог. Играл он блестяще. Мятущийся, страдающий, интеллигентный, проклятый за содеянное, он полностью захватил внимание зала, тогда как Гамлет еще томился за кулисами, гадая, убивать ему короля или нет.

Грохот орудий неумолимо приближался к театру. Уже слышался вой моторов немецких самолетов, проносящихся над золоченым куполом. Громче и громче говорил король, донося до зрителей английскую речь трехсотлетней давности, бросая вызов бомбам, моторам, зениткам. Зал замер. Зрители вслушивались в монолог с такими вниманием и любопытством, словно сидели в «Глобусе» на первой постановке новой трагедии Шекспира.

– В испорченном житье на этом свете, – кричал король, – Горсть золота в преступника руке Искупит казнь; постыдною ценою Закона власть нередко подкупали. Но там не так! Обман там не поможет…

Тут заговорила зенитная батарея, расположенная у задней стены театра, где-то неподалеку взорвались две бомбы. Здание содрогнулось.

– …Деянья там в их настоящем виде… – громко произнес актер, ни на секунду не забывая, что он на сцене: руки грациозно двигались, говорить он старался с расстановкой, укладывая фразы между выстрелами зениток. – …И сами мы должны… – Король прибавил темпа, воспользовавшись коротким затишьем: должно быть, зенитчики перезаряжали орудия. – Разоблачать Своих грехов преступную природу… – Но тут где-то рядом заревели реактивные установки, жуткий посвист которых напоминал звук падающих бомб, и король замолчал, прохаживаясь по сцене, дожидаясь следующего затишья. Дождался.

– Итак, что остается мне? Подумать, Раскаянье что может совершить?

Тут его голос потонул в страшном грохоте, а театр вновь затрясло.

Бедняга, думал Майкл, вспоминая премьеры, на которых ему довелось присутствовать; бедняга, такая роль, возможно, она – венец его карьеры после долгих лет ожидания. Как он, должно быть, ненавидит немцев!

– …О горе мне! – выплыло из треска и рева. – О грудь, чернее смерти!

Самолеты пронеслись над головой. Зенитная батарея у театра послала в раскалывающееся от грохота небо последний стальной привет. Эстафету перехватили другие зенитные батареи, в Хэмпстеде. На фоне удаляющейся стрельбы, теперь уже напоминавшей барабанную дробь на происходящих на соседней улице генеральских похоронах, король продолжил, медленно, сдержанно, с величием, доступным только актеру.

– Душа в борьбе за светлую свободу Еще тесней закована в цепях. Спасите, ангелы! – декламировал он в блаженной тишине. – Колени, гнитесь! Стальная грудь, смягчись, как грудь ребенка! Быть может, вновь все будет хорошо!

Он преклонил колени перед алтарем, и появился Гамлет, изящный и мрачный, затянутый в черное трико. Майкл снова огляделся. Спокойные лица, взгляды, устремленные на сцену. И пожилые леди, и военные сидели не шевелясь.

«Я вас люблю, – хотелось крикнуть Майклу, – я вас всех люблю! Вы самые лучшие, самые храбрые и самые глупые люди на земле, и за вас я с радостью отдам жизнь».

Слезы покатились по щекам Майкла, когда он вновь взглянул на сцену, где Гамлет, раздираемый сомнениями, убирал меч в ножны, не желая убивать своего дядю во время молитвы.

Где-то далеко одинокая зенитка отсалютовала затихающему небу. Наверное, решил Майкл, одна из женских батарей, припозднившаяся, но по-женски желающая показать свою решительность.

Лондон горел, когда Майкл вышел из театра и направился к Гайд-парку. Небо мерцало, тут и там в низких облаках отражалось оранжевое зарево пожаров. Гамлет уже умер. Вот сердце благородное угасло! – уже воскликнул Горацио. – Покойной ночи, милый принц! Спи мирно Под светлых ангелов небесный хор! – произнес Горацио свои последние слова о делах бесчеловечных и кровавых, случайных карах, негаданных убийствах.

Занавес медленно опускался, и на сцену несли цветы для Офелии и других артистов, а в этот момент последние подбитые немецкие самолеты падали над Дувром и последние англичане – жертвы бомбардировки умирали в своих пылающих домах.

На Пиккадилли батальоны проституток подсвечивали фонариками лица проходящих мужчин и, хрипло смеясь, зазывали: «Эй, янки, два фунта, янки».

Майкл, медленно пробираясь сквозь толпу проституток, солдат, военных полицейских, думал о Гамлете, обратившемся к Фортинбрасу и его людям со словами:

Вот это войско

И юный вождь, принц нежный и цветущий:

Его душа горит желаньем славы,

Лицом к лицу он встретился с безвестным

Исходом битв, и оболочку духа

Он предал смерти, счастью и мечам

Из-за яичной скорлупы.

«Вот так мы смеемся над невидимым исходом, – мысленно улыбнулся Майкл, глядя на солдат, торгующихся с проститутками. – Что за жалкая, сомнительная усмешка! Мы отдаем все, что смертно и неверно, за нечто большее, чем скорлупка, но как отличаются от Фортинбраса и его двадцати тысяч воинов реальные, настоящие солдаты! Да, Шекспир преувеличивал. Скорее всего ни одна армия, даже армия старины Фортинбраса, вернувшаяся с польских войн, не может быть такой воинственной и смелой духом, как изволил написать драматург. Слова, конечно, красивые, и они в точности соответствовали тому деликатному положению, в которое попал Гамлет, но Шекспир, выводя их на бумаге, наверняка знал, что это ложь. Нам никогда не узнать, что думал рядовой первого класса пехоты Фортинбраса о своем изящном и нежном принце, его духе, объятом дивным честолюбием. Любопытная получилась бы сцена… Двадцать тысяч человек, которые ради прихоти и вздорной славы идут в могилу, как в постель. Ой ли? Но здесь-то, – думал Майкл, – могилы уготованы не двадцати тысячам, а гораздо большему числу солдат, может, и мне самому, хотя, возможно, за триста лет прихоть и вздорная слава несколько утратили свою притягательность. И все же мы идем, идем. Пусть и без той запечатленной в высокопарном слоге величавой решимости, которой восхищался человек в черном трико, но идем. И описывать наши телодвижения уместнее корявой прозой, юридическим языком, столь непонятным для обычных людей. Решение будет вынесено скорее всего не в нашу пользу, гражданским судом, который нам не враг, но и не друг, приговор зачитает довольно-таки честный судья, основываясь на мнении присяжных, избранных по большей части не из нашей среды, взявшихся за дело, не подпадающее под их юрисдикцию. «Идите, – говорят они, – и пусть кто-то из вас погибнет. У нас есть на то свои резоны». Мы не очень-то им доверяем, но и не слишком сомневаемся в их правоте, а потому идем. «Идите, и пусть кто-то из вас погибнет. Мир не станет лучше после того, как вы покончите с этим делом, но, возможно, он не станет и хуже». Где же Фортинбрас, который, взмахнув плюмажем и приняв благородную позу, облачит эту идею в ласкающие слух словеса? N’existe pas[57], как говорят французы. Весь вышел. Нет его в Америке, нет в Англии, тихонько сидит он во Франции, молча усмехается в России. Исчез Фортинбрас с лица земли. Черчилль попытался вернуть его, но на поверку голос его обернулся теми же призывами к войне, что отзвучали три года назад. Насмешка над невидимым исходом переродилась в наши дни в скептическую гримасу. Это война кислой ухмылки, – думал Майкл, – однако в ней погибнет столько людей, что даже самый кровожадный зритель театра «Глобус» начала семнадцатого века, и тот скажет: “Достаточно!”».

Майкл медленно шагал по Гайд-парку, думая о лебедях, которые сейчас устраиваются на ночь на Серпентайне[58], об ораторах, которые обязательно появятся здесь в воскресенье, о зенитчиках, которые сейчас кипятят воду для чая и отдыхают, поскольку вражеские самолеты улетели обратно. Он вспомнил приехавшего в Лондон в отпуск капитана-ирландца из Дувра, батарея которого сбила сорок немецких самолетов. Столичные зенитчики капитану не показались. «Они никогда никого не собьют, – презрительно говорил ирландец. – Просто удивительно, что в Лондоне еще есть целые дома. Эти парни так усердно сажают рододендроны вокруг огневых позиций и так драют орудийные стволы, дабы произвести хорошее впечатление на миссис Черчилль, случись ей проезжать мимо, что теперь могут стрелять только из своих концов».

Над старыми деревьями и иссеченными осколками зданиями вставала луна. Иногда до ушей Майкла доносился хруст стекла: солдаты со своими девушками проходили по участку тротуара, на который упали выбитые во время налета стекла.

– Могут стрелять только из своих концов, – промурлыкал себе под нос Майкл, входя в вестибюль отеля «Дорчестер», дверь в который охранял здоровяк швейцар в ливрее, украшенной наградами времен прошлой войны. – Могут стрелять только из своих концов, – повторил он: уж больно понравилась ему фраза ирландца.

В вестибюле звучала танцевальная музыка, пожилые дамы и их племянники пили чай, миловидные девицы под руку с американскими летчиками направлялись к американскому бару. Глядя на живую картину, открывшуюся его глазам, Майкл понял, что где-то он уже об этом читал. Пусть речь шла о прошлой войне. Персонажи, декорации, действие – все осталось прежним. Изменились разве что костюмы, да и то очень незначительно. «Вот он, временной парадокс, – подумал Майкл, – мы стали героями наших юношеских романтических грез, да только попали мы в них слишком поздно, когда от романтики не осталось и следа».

Он прошел наверх, в большой зал, где продолжался прием и где его обещала ждать Луиза.

– Ты только посмотри, ведь это рядовой! – воскликнула высокая черноволосая девушка, едва Майкл переступил порог. Слова ее были обращены к полковнику. – Я же говорила тебе, что в Лондоне хоть один рядовой да остался. – Девушка повернулась к Майклу. – Вы сможете прийти к нам во вторник на обед? Вас примут на ура. Костяк армии!

Майкл широко ей улыбнулся, что явно не понравилось полковнику.

– Пойдем, дорогая. – Он решительно взял девушку под руку.

– Я дам вам лимон, если вы придете. – Шурша шелковым платьем, девушка успела обернуться, хотя полковник увлекал ее за собой. – Настоящий целый лимон.

Майкл оглядел зал и насчитал шесть генералов. Ему стало как-то не по себе. Раньше ему не приходилось встречаться с генералами. Майкл взглянул на свой мешковатый китель, на пуговицы, которые давно следовало почистить. Наверное, он бы не удивился, если бы к нему подошел один из генералов и спросил фамилию, звание и личный номер, чтобы потом наложить на него дисциплинарное взыскание за появление в общественном месте в столь непотребном виде.

Луизы нигде не было видно, и Майкл не решился продефилировать мимо стольких высокопоставленных персон к бару, располагавшемуся в дальнем конце зала, чтобы попросить что-нибудь выпить. Скромность не позволила. Вообще-то не так уж давно Майкл думал, что полностью избавился от излишней скромности в тот самый день, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Действительно, с тех пор он повсюду чувствовал себя как рыба в воде, никогда не стеснялся высказывать собственное мнение, справедливо полагая, что будет охотно принят в любой компании. Но с тех пор как он попал в армию, прежняя застенчивость вернулась, окрепшая с годами, возмужавшая, парализующая волю. Майкл тушевался в присутствии офицеров, в присутствии участников сражений, в присутствии женщин, с которыми в иных обстоятельствах без труда нашел бы общий язык.

Вот Майкл и топтался у двери, поглядывая на генералов. Не нравились ему их лица. Генералы выглядели точь-в-точь как бизнесмены, торговцы из маленьких городков, владельцы небольших фабрик – заплывшие жирком, чрезвычайно довольные жизнью, думающие только о том, как бы не упустить новую выгодную сделку. У немецких генералов, думал он, лица получше. Получше не вообще, а для генералов. Более суровые, более жестокие, более решительные. В принципе, генеральские лица могут быть двух типов. То есть генерал должен выглядеть или как боксер-тяжеловес, который холодно, со звериным бесстрашием взирает на мир сквозь глаза-щелочки из-под тяжелых надбровных дуг, или как одержимый из какого-нибудь романа Достоевского – злобный, находящийся на грани безумия, не чуждый видениям смерти. Американские же генералы выглядят так, словно могут продать тебе дом или пылесос. По их виду не скажешь, что они могут повести тебя на приступ крепостной стены. Фортинбрас, Фортинбрас, ну почему ты не эмигрировал из Европы?

– О чем думаешь? – Луиза уже стояла рядом с ним.

Майкл повернулся.

– О лицах наших генералов. Не нравятся они мне.

– Твоя беда в том, что у тебя психология рядового, – заметила Луиза.

– Ты абсолютно права. – Майкл окинул Луизу восхищенным взглядом.

Костюм из серой шотландки, черная блузка. Копна сверкающих рыжих волос, венчающая стройную, элегантную фигурку, ярким пятном выделялась среди военных мундиров. Майкл так и не мог решить, любит он Луизу или она его раздражает. Ее муж, о котором Луиза упоминала крайне редко, воевал где-то на Тихом океане, сама она выполняла какие-то полусекретные задания УВИ[59] и, похоже, знала всех, кого следовало знать на Британских островах. Мужчин она ловко держала в узде, на уик-энды ее всегда приглашали в фешенебельные загородные дома, где говорливые генералы и полковники выбалтывали ей массу военных секретов. Майкл нисколько не сомневался, что Луизе точно известно, на какой день назначена высадка союзников в Нормандии, какие объекты будут разбомблены в Германии в следующем месяце, когда Рузвельт вновь встретится с Черчиллем и Сталиным. Ей давно перевалило за тридцать, но выглядела она гораздо моложе, а ведь перед войной Луиза скромно жила в Сент-Луисе, где ее муж преподавал в каком-то колледже. Майкл нисколько не сомневался и в том, что после войны она будет баллотироваться в сенат или ее назначат послом в одну из европейских стран. При мысли об этом он жалел мужа Луизы, сидящего где-то на Бугенвиле или на Новой Каледонии и мечтающего о возвращении в Сент-Луис, к жене, к прежней размеренной жизни в их скромном домике.

– Скажи, ну зачем, – Майкл улыбнулся Луизе, чувствуя на себе ледяные взгляды двух или трех старших офицеров, – зачем я тебе нужен?

– Хочу знать настроение солдат, – ответила Луиза. – «Армейские заботы простого солдата». Напишу такую статью и отошлю в журнал «Лейдис хоум».

– Кто оплачивает прием? – спросил Майкл.

– УВИ. – Луиза по-хозяйски взяла его за руку. – Укрепляем отношения между американской армией и нашими верными союзниками – англичанами.

– Вот, значит, куда идут мои налоги. На виски для генералов.

– Бедняжки, – вздохнула Луиза. – Не держи на них зла. Легкая жизнь для них заканчивается.

– Давай уйдем отсюда, – предложил Майкл. – Мне нечем дышать.

– Выпить не хочешь?

– Нет, УВИ меня не поймет.

– Чего я терпеть не могу в рядовых – так это их уязвленного морального превосходства.

– Давай уйдем отсюда, – повторил Майкл, увидев, что к ним направляется английский полковник с благородной сединой на висках. Майкл попытался увлечь Луизу к двери, но опоздал.

– Луиза, – начал полковник, – мы собирались пообедать в клубе, и я подумал, если вы не заняты…

– Извините, – Луиза не отпускала руки Майкла, – но прибыл мой кавалер. Познакомьтесь: полковник Тринор, рядовой первого класса Уайтэкр.

– Добрый день, сэр. – Пожимая руку полковнику, Майкл автоматически вытянулся в струнку.

Полковник, симпатичный стройный мужчина с холодными светлыми глазами и красными петлицами генерального штаба на лацканах мундира, и не подумал улыбнуться Майклу.

– Так вы уверены, что не сможете освободиться, Луиза? – грубо спросил он.

Полковник смотрел на нее в упор, стоя к ней вплотную, лицо его побледнело, он чуть раскачивался на каблуках. И тут Майкл вспомнил, что слышал эту фамилию. Что-то там между ним и Луизой было, и Минси, однажды увидев в баре Майкла с Луизой, вызвал его к себе и посоветовал держаться скромнее. Полковник не командовал войсками, но служил в штабе верховного командования союзных войск и, по сведениям Минси, пользовался там немалым влиянием.

– Я же сказала вам, Чарлз, что занята, – ответила Луиза.

– Разумеется. – Полковник не скрывал своего недовольства. Он круто развернулся и зашагал к бару.

– А рядовому Уйатэкру теперь прямая дорога на первую десантную баржу, – вздохнул Майкл.

– Что ты несешь? – резко бросила Луиза.

– Шутка.

– Глупая шутка.

– Именно так. Глупая шутка. Так что теперь давай мне мое «Пурпурное сердце». – Майкл улыбнулся, показывая Луизе, что не воспринимает происходящее всерьез. – Мою карьеру в армии Соединенных Штатов ты порушила. Можем мы наконец уйти?

– Ты не хочешь познакомиться с кем-нибудь из генералов?

– В другой раз. Где-нибудь году в шестидесятом. Возьми свое пальто.

– Хорошо, – смирилась Луиза. – Только не уходи. Если ты уйдешь, я этого не переживу.

Майкл задумчиво посмотрел на нее. Луиза буквально прижималась к нему, не замечая всех остальных мужчин, находящихся в этом большом зале. Чуть склонив головку набок, она не отводила от него серьезных глаз. А ведь Луиза не шутит, подумал Майкл, ее слова идут от сердца. Он почувствовал, как его охватывает нежность, но к ней примешивались тревога и настороженность. Чего Луиза от него хочет? Вопрос этот не давал ему покоя, пока он смотрел на роскошные волосы Луизы, на устремленные на него глаза. Чего она от него хочет? «Что бы это ни было, я этого точно не хочу!»

– Почему бы тебе не жениться на мне?

Майкл моргнул и отвел взгляд, в глазах зарябило от звезд и золота на погонах. Хорошенькое она нашла местечко, чтобы задать такой вопрос!

– Почему бы тебе не жениться на мне? – тихим голосом повторила Луиза.

– Пожалуйста, возьми пальто. – У него вдруг отпало всякое желание общаться с ней. В нем внезапно проснулась жалость к ее мужу-учителю, на которого надели морскую форму и отправили в джунгли. Должно быть, подумал Майкл, это милый, простой, совестливый человек, который умрет на этой войне только из-за недостатка везения.

– Не думай, что я пьяна. – Луиза не сдвинулась с места. – Я решила, что задам этот вопрос, как только увидела тебя сегодня. Я минут пять наблюдала за тобой. Я знаю, что это именно то, чего я хочу.

– Я сегодня же подам рапорт, чтобы получить разрешение своего непосредственного начальства, – попытался отшутиться Майкл.

– Давай без хаханек, черт бы тебя побрал! – Луиза резко повернулась и пошла за пальто.

Он наблюдал, как она пересекает зал. Полковник Тринор остановил Луизу, взял за руку, начал что-то говорить. Она вырвала у него руку и скрылась в гардеробной. Какая у нее легкая походка, отметил Майкл. Стройные, красивые ноги, миниатюрные стопы. И в каждом движении гордая женственность. Наскок Луизы озадачил его, и он сожалел о том, что ему не хватает смелости пройти в бар и пропустить стаканчик виски. Ведь все было так хорошо, так легко и просто. Милые, приятельские отношения, не накладывающие никакой ответственности, не приносящие никаких хлопот. Легкая интрижка, более чем уместная именно в этот период ожидания, предшествующий настоящей войне, период, когда ему, подавляя чувство стыда, приходится служить под началом Минси. Ни к чему не обязывающая связь, ласкающая его самолюбие – именно ласкающая, а не позволяющая задирать нос. Эта тонкая ширма, воздвигнутая Луизой из некой псевдолюбви, надежно укрывала его от комичной и в то же время гадкой армейской жизни. И теперь, похоже, на всем этом придется ставить точку. Женщины, с негодованием думал Майкл, никак не могут научиться порхать с цветка на цветок. По натуре они наседки, им бы свить уютное гнездышко, невзирая на войны, потопы, ураганы. Плевать им на открытие какого-то второго фронта или на крушение государств. «Нет, – подумал он, – я на такое не пойду. Инстинкт самосохранения требует, чтобы я пережил это время в одиночку».

К черту этих генералов, решил он и, забыв о робости, расправив плечи, твердым шагом направился к бару.

– Виски с содовой, пожалуйста, – попросил он бармена и с наслаждением одним глотком ополовинил стакан.

Рядом английский полковник интендантской службы разговаривал с английским подполковником авиации. На Майкла они внимания не обращали. Полковник немного перебрал.

– Герберт, старина, – язык у полковника заплетался, – я бывал в Африке, поэтому знаю, о чем говорю. В одном у американцев полный порядок. Тут соревноваться с ними бесполезно. Я о снабжении. Не могу этого отрицать. В снабжении они кому хочешь дадут сто очков вперед. Грузовики, склады горючего, транспортный контроль – все на высшем уровне. Но давай смотреть правде в глаза, Герберт: воевать они не умеют. Если бы Монтгомери был реалистом, он бы им сказал: «Друзья, мы отдадим вам все наши грузовики, а вы отдайте нам все ваши танки и пушки. Вы будете отвечать за снабжение, потому что в этом вам нет равных, а мы будем воевать, и в итоге к Рождеству мы все разъедемся по домам».

Летчик-подполковник согласно кивнул, и английские офицеры заказали себе по порции виски. УВИ, мрачно подумал Майкл, глядя на розовую лысину полковника, проглядывающую сквозь редкие седые волосы, напрасно транжирит деньги налогоплательщиков на этих двух союзничков.

Потом он увидел Луизу, вышедшую из гардеробной в сером пальто свободного покроя. Майкл поставил на стойку недопитый стакан и поспешил к ней. Серьезное выражение покинуло лицо Луизы, на губах играла привычная ироническая улыбка, словно она не верила половине того, с чем сталкивалась в этом мире. Беря ее под руку, Майкл подумал, что в гардеробной Луиза взглянула в зеркало, сказала своему отражению: «Больше я не буду выдавать своих истинных чувств», – и нацепила маску, причем проделала это с такой легкостью, будто надела перчатки.

– Боже мой! – Майкл, улыбаясь, повел ее к дверям зала. – Какая страшная нависла надо мной опасность.

Луиза искоса глянула на него, потом вроде бы поняла и улыбнулась в ответ:

– Только не думай, что она уже миновала.

– Господи, как можно?!

Они рассмеялась и спустились в вестибюль «Дорчестера», где пожилые дамы по-прежнему пили чай с племянниками, молодые летчики-капитаны под руку с миловидными девушками направлялись к стойке бара и где звучал ужасный английский джаз, так много потерявший из-за отсутствия в Англии негров, которые вдохнули бы в него жизнь. Майкла так и подмывало подойти к музыкантам и сказать саксофонисту и барабанщику: «О, миста, ты слишком уж зажат! Миста, слушай сюда, вот как это делается. Держись свободней, миста, что ты так вцепился в эту бедную трубу…» Майкл и Луиза шли, весело улыбаясь, держась за руки, вновь, пусть на мгновение, нырнув за ширму своей счастливой, но хрупкой псевдолюбви. А с другой стороны Гайд-парка в свежем, холодном ночном воздухе догорающие пожары, зажженные немецкими бомбами, празднично подсвечивали темное небо.

Медленным шагом они направились к Пиккадилли.

– Сегодня я приняла важное решение, – нарушила молчание Луиза.

– Какое?

– Я должна добиться, чтобы тебе присвоили офицерское звание. Хотя бы произвели в лейтенанты. Не можешь же ты всю войну оставаться в рядовых. Это глупо. Я переговорю кое с кем из своих друзей.

Майкл рассмеялся:

– Не трать время и силы.

– Ты не хочешь стать офицером?

Майкл пожал плечами:

– Может, и хочу. Как-то не думал об этом. Но… это лишние хлопоты.

– Почему?

– Они ничего не смогут сделать.

– Они могут сделать все что угодно, – возразила Луиза. – А если их попрошу я…

– Ничего из этого не выйдет. Запрос уйдет в Вашингтон, а там им откажут.

– Почему?

– Потому что в Вашингтоне есть человек, который утверждает, что я – коммунист.

– Ерунда.

– Конечно, ерунда, – согласился Майкл, – но такой человек есть.

– А ты коммунист?

– Такой же, как и Рузвельт. Ему бы они тоже не присвоили офицерского звания.

– Ты пытался?

– Да.

– Боже, – воскликнула Луиза, – до чего же нелепо устроен этот мир!

– Да это в конце концов не так уж важно, – улыбнулся Майкл. – Мы все равно выиграем войну.

– Разве ты не разозлился, когда узнал об этом?

– Было такое, – признал Майкл. – Скорее опечалился, чем разозлился.

– У тебя не возникло желания послать все это к чертям?

– Возникло на час или два. Потом я понял, что веду себя как ребенок.

– Очень уж ты благоразумен.

– Возможно. Впрочем, это не совсем так, с благоразумием дело у меня обстоит не очень хорошо. Но в любом случае какой из меня солдат? Армии от меня пользы чуть. Идя в армию, я решил, что отдаю себя в ее полное распоряжение. Я верю в справедливость этой войны. Но это не означает, что я верю в армию. Я не верю ни в какую армию. Бесполезно ждать справедливости от армии. Взрослый, здравомыслящий человек может ждать от нее только победы. Если вопрос ставить именно так, то наша армия, вероятно, наиболее справедливая из всех существовавших на земле. Я верю, что армия позаботится обо мне в силу своих возможностей, что она будет стараться уберечь меня от смерти, и, вполне вероятно, у нее это получится, а предвидение и опыт ее командиров позволят заплатить за победу минимальную цену. Довольно для каждого дня своей победы[60].

– А ты, однако, циник, – покачала головой Луиза. – УВИ такое отношение очень бы не понравилось.

– Возможно, – согласился Майкл. – Я ожидал, что армия продажна, неэффективна, жестока, расточительна, и все это в ней есть, как и в других армиях мира, но далеко не в той степени, как я предполагал. Коррупции, к примеру, у нас гораздо меньше, чем в немецкой армии. И это нам в плюс. Победа, которую мы одержим, не будет столь блистательной, какой она могла бы быть, если бы у нас была другая армия, но это будет лучшая из побед, какую можно ожидать в этот день и в этот век, и я благодарен за это нашей армии.

– Что же ты собираешься делать? – пожелала знать Луиза. – Торчать в этой дурацкой конторе и до самой победы поглаживать хористок по заду?

Майкл широко улыбнулся:

– На войне бывают места и похуже. Но я не думаю, что на мою долю не выпадет ничего другого. Не знаю уж, каким образом, но армия в конце концов переместит меня в такое место, где я смогу отработать съеденный мной хлеб, где мне придется убивать и где могут убить меня.

– И как тебе такая перспектива? – полюбопытствовала Луиза.

– Меня она пугает.

– А откуда уверенность, что так оно и будет?

Майкл пожал плечами:

– Понятия не имею. Предчувствие. Мистическое ощущение того, что справедливость будет доверено творить мне, но и со мной также разберутся по справедливости. С тридцать шестого года, с Испании, меня не покидает чувство, что наступит день, когда мне предъявят счет. Год за годом я оттягивал этот момент, но чувство, что этот день придет, только нарастало. Заплатить меня попросят, сомнений в этом нет.

– Ты думаешь, что еще не заплатил?

– Если и заплатил, то чуть-чуть. Проценты с долга. Сам долг остался нетронутым. За должком придут, и отнюдь не в контору ОООВС.

Они повернули на Сент-Джеймс-стрит. Впереди возвышалась темная громада средневекового дворца, среди зубчатых башенок бледным пятном выделялся циферблат часов.

– Возможно, – улыбнулась в темноте Луиза, – в тебе действительно нет командирской жилки.

– Может, и нет, – не стал спорить Майкл.

– Однако ты мог бы стать хотя бы сержантом.

Майкл рассмеялся:

– Как же мы мельчаем! Мадам Помпадур в Париже добывает для своего фаворита маршальский жезл. А Луиза Маккимбер забирается в постель короля ради трех сержантских лычек для своего рядового первого класса.

– Давай обойдемся без гадостей! – вскинулась Луиза. – Ты сейчас не в Голливуде.

Трое подвыпивших английских матросов, обнявшись, обогнали их, горланя непристойную песенку:

Повали меня в стожок.

Нету сил уже, дружок.

Полюби меня сейчас.

Так уже четвертый раз!

Качало матросов во всю ширину улицы.

– Перед тем как встретиться с тобой сегодня, я думал о Достоевском, – оборвал затянувшуюся паузу Майкл.

– Ненавижу образованных людей, – твердо заявила Луиза.

– Кажется, у Достоевского князь Мышкин хотел жениться на проститутке, чтобы искупить свой грех и загладить вину.

– Я читаю только «Дейли экспресс», – огрызнулась Луиза.

– Времена нынче не такие крутые, – развивал свою мысль Майкл. – Я ни на ком не женюсь. А вину свою искупаю тем, что остаюсь в рядовых. Не так уж это и трудно. Таких, как я, восемь миллионов…

Матросы все пели, удаляясь в сторону дворца.

Майкл и Луиза свернули на боковую улочку, на которой немцы разбомбили только один дом. Молодые голоса матросов, хрипловатые, но приятные, хотя пели они откровенную похабщину (Вот попалась заводная, все ей мало, прям шальная!), с каждым шагом звучали все глуше.

«Союзный клуб», несмотря на громкое название, ничего особенного собой не представлял. Три небольшие подвальные комнатушки, украшенные покрывшимися пылью флагами, длинная доска, поставленная на две бочки, вместо стойки бара. Однако иной раз там подавали отбивные из оленины, шотландскую семгу и холодное пиво. Бутылки, потакая вкусам американцев, держали в жестяном корыте, наполненном льдом. Французы, забредавшие в клуб, практически всегда могли рассчитывать на бутылку алжирского вина по установленной государством цене. Чуть ли не все могли рассчитывать на кредит и женщину, если вдруг возникало такое желание. Официантками в клубе работали четыре или пять «голодных» леди, приближающихся к среднему возрасту, мужья которых служили исключительно в 8-й армии, воюющей в Италии. Спиртное наливали, в нарушение установленных правил, и после наступления комендантского часа.

Когда Майкл и Луиза вошли в клуб, в дальней комнатке кто-то играл на пианино. Два англичанина, сержанты авиации, тихонько пели в баре. Упившуюся американку, капрала женской вспомогательной службы, вели в туалет. За большим столом американский подполковник по фамилии Павон, который выглядел как комик средних лет, произносил речь перед четырьмя военными корреспондентами. В тридцатые годы Павон руководил цирком во Франции, а в начале войны служил во французской кавалерии. Он постоянно курил дорогие длинные сигары. В углу смуглый здоровяк француз, которого, по слухам, два или три раза в месяц с заданиями английской разведки сбрасывали на парашюте над Францией, грыз стакан для мартини. Такое с ним случалось, когда он напивался и пребывал в особенно мрачном настроении. В маленькой кухне, примыкающей к дальней комнате, высокий и толстый главный сержант военной полиции, к которому благоволила одна из дам, хозяйничающих в клубе, жарил на сковородке рыбу. За столиком у двери в кухню играли в покер военный корреспондент и двадцатитрехлетний майор авиации, который во второй половине дня вернулся с бомбежки Киля. Майкл услышал слова майора: «Поднимаю ставку на сто пятьдесят фунтов». После этого майор написал расписку на сто пятьдесят фунтов и положил ее на середину стола. «Принимаю и ставлю сто пятьдесят», – ответил его оппонент, одетый в форму американского военного корреспондента, хотя, судя по выговору, это был венгр. Корреспондент тоже написал расписку и бросил ее в кучку бумажек на середине стола.

– Два виски, пожалуйста, – обратился Майкл к англичанину с нашивками младшего капрала, который всегда вставал за стойку, приезжая в Лондон в увольнительную.

– Виски нет, полковник. – Зубов у капрала не было вовсе, а состояние десен говорило о том, что с питанием в английской армии дело обстоит не очень хорошо. – Извините.

– Тогда два джина.

Капрал, в сером фартуке поверх военной формы, ловко и с любовью наполнил два стакана.

К пианино присоединились дребезжащие мужские голоса:

Отец мой на рынке на черном шурует,

Весь день гонит мать самогон,

Сестра на панели и телом торгует,

А денежка капает в дом.

Майкл поднял стакан, повернулся к Луизе:

– Будем здоровы.

Они выпили.

– Шесть шиллингов, полковник, – напомнил капрал.

– Запиши на мой счет, – ответил Майкл. – Сегодня я на мели, но ожидаю крупный заем из Австралии. Мой младший брат – майор авиации. Получает там и жалованье, и суточные.

Капрал нацарапал фамилию Майкла в замусоленной бухгалтерской книге и открыл две бутылки теплого пива для сержантов-летчиков, которые, услышав музыку и пение, с полными стаканами направились в соседнюю комнату.

– Я желаю обратиться к вам от имени генерала Шарля де Голля, – подал голос француз, оторвавшись от недогрызенного стакана. – Всех присутствующих покорнейше прошу встать в честь генерала Шарля де Голля, лидера Франции и командующего французской армией.

Все поднялись, отдавая должное генералу Шарлю де Голлю.

– Мои дорогие друзья, – начал француз громким голосом с сильным русским акцентом. – Я не верю тому, что пишут в газетах. Я ненавижу все газеты и всех репортеров. – Он злобно глянул на корреспондентов, облепивших Павона. – Генерал де Голль – демократ и человек чести. – Француз сел и мрачно уставился на изгрызенный стакан.

Тихонько сели и остальные. В дальней комнате запели летчики:

– Ну дела, ночь была, все объекты разбомбили мы дотла, но команда цела и машина…

– Господа! – воскликнула хозяйка. Она спала на стуле у стены. Очки ее болтались на одном ухе. Открыв глаза, она улыбнулась всей честной компании и указала на капрала из женской вспомогательной службы, в этот самый момент выходившую из туалета. – Эта женщина украла у меня шарф, – пробормотала хозяйка и вновь заснула, громко захрапев.

– Что мне нравится в этом клубе – так это атмосфера старой доброй Англии. – Майкл огляделся. – Здесь она ощущается особенно сильно. Крикет, чай в саду викария, музыка Делиуса[61].

– …нос пробит, хвост горит, но машина летит на честном слове и на одном крыле, – пели в дальней комнате.

Высокий, тучный генерал-майор службы снабжения, накануне прилетевший в Англию из Вашингтона, вошел в клуб под руку с крупной молодой женщиной. Майкл отметил ее длинные зубы и черную вуаль. За ними тащился пьяный капитан с пышными усами.

– О, моя дорогая миссис Маккимбер! – Генерал, широко улыбаясь, направился прямо к Луизе и поцеловал ее.

Женщина с длинными зубами обольстительно улыбалась всем и каждому. Должно быть, у нее болели глаза, потому что она постоянно моргала. Позднее Майкл выяснил, что фамилия женщины – Керни, а ее муж, английский летчик, погиб в бою над Лондоном в 1941 году.

– Генерал Рокленд, я хочу познакомить вас с рядовым первого класса Уайтэкром. Он обожает генералов. – Луиза повернулась к Майклу.

Генерал энергично пожал Майклу руку, чуть не раздавив ее в своей лапище. Майкл сразу понял, что в Вест-Пойнте генерал играл в футбол.

– Рад познакомиться с тобой, дружище. – Генерал пребывал в прекрасном расположении духа. – Видел тебя на приеме и заметил, как ты увел от нас эту очаровательную молодую женщину.

– Он хочет всю войну прослужить в рядовых. – Луиза улыбнулась. – И что нам с ним делать?

– Ненавижу кадровых рядовых, – отчеканил генерал, и капитан, стоявший за его спиной, согласно кивнул.

– Я тоже, – подал голос Майкл. – И с радостью стал бы лейтенантом.

– Ненавижу кадровых лейтенантов, – изрек генерал.

– Как скажете, сэр. Если будет на то ваше желание, можете произвести меня в подполковники.

– Может, и будет, может, и будет, – покивал генерал. – Джимми, запиши фамилию этого человека.

Капитан, пришедший с генералом, порылся в карманах и достал карточку-рекламу частной таксомоторной компании.

– Фамилия, звание, личный номер, – механически пробубнил он.

Майкл продиктовал фамилию, звание, личный номер, капитан все записал и убрал карточку во внутренний карман. Когда он расстегнул китель, Майкл заметил, что подтяжки у капитана красные.

А генерал тем временем зажал Луизу в углу и что-то нашептывал ей на ушко. Майкл уже направился было к ним, но путь ему загородила длиннозубая девица.

– Моя визитная карточка. – Она протянула ему белый прямоугольник из плотной бумаги.

Майкл опустил глаза. «Миссис Оттилия Манселл Керни, – прочитал он, – Риджент-стрит, 4027».

– До одиннадцати утра я каждый день дома. – Ее улыбка трактовалась однозначно. Миссис Керни повернулась и пошла от столика к столику, раздавая свои визитки.

Майкл заказал еще порцию джина и направился к столику, за которым сидели Павон и корреспонденты. Двоих Майкл знал по Нью-Йорку.

– …После войны, – вещал Павон, – Франция неминуемо качнется влево, и мы ничего не сможем с этим поделать. И Англия ничего не сможет, и Россия тоже. Присаживайся, Уайтэкр, у нас есть виски.

Майкл допил джин и сел; один из корреспондентов на четыре пальца наполнил его стакан виски.

– Я вот служу в Управлении гражданской администрации и не знаю, куда меня пошлют. Но если меня пошлют во Францию, это будет шуткой века. Французы уже сто пятьдесят лет сами управляют своей страной, и они поднимут на смех любого американца, который начнет указывать им, как подводить водопроводные трубы к мэрии.

– Поднимаю ставку на сто фунтов, – донесся с другого столика голос корреспондента-венгра.

– Принимаю, – отозвался летчик-майор.

Оба написали расписки.

– Что случилось, Уайтэкр? – спросил Павон. – Генерал увел твою девушку?

– Только на время. – Майкл искоса глянул в угол, где генерал прижимался к Луизе и радостно гоготал.

– По праву старшего по чину, – покивал Павон.

– Этот генерал любит девушек, – вставил один из корреспондентов. – Он провел в Каире две недели и оттрахал четырех сотрудниц Красного Креста. Когда он вернулся в Вашингтон, его наградили орденом «За заслуги».

– Тебе это тоже вручили? – Павон показал Майклу визитную карточку миссис Керни.

– Один из самых дорогих моих сувениров. Храню у сердца, – ответил Майкл, доставая из кителя точно такую же.

– Эта женщина тратит кучу денег на типографию.

– У ее отца пивной завод, – пояснил кто-то из корреспондентов. – Так что денег там куры не клюют.

– Не хочу я в авиацию, – пели в дальней комнате, – не пойду я на войну, лучше в Лондоне остаться да…

Снаружи завыли сирены воздушной тревоги.

– Фрицы совсем распоясались, – проворчал один из корреспондентов. – Только вчера я отправил в редакцию статью, в которой убедительно доказал, что люфтваффе каюк. Я сложил самолеты, которые не собираются на заводах, разбомбленных Восьмой воздушной армией, Девятой воздушной армией и Королевским воздушным флотом, с самолетами, которые сбивают во время налетов на Англию, и получилось, что от люфтваффе давно уже ничего не осталось. Самолетов уничтожено на сто шестьдесят восемь процентов больше, чем произведено. Три тысячи слов.

– Вы боитесь авианалетов? – спросил Майкла низенький толстячок корреспондент по фамилии Акерн. Его серьезное круглое лицо от выпитого пошло красными пятнами. – Вопрос не праздный. Я собираю статистику. Хочу написать большую статью о страхе для журнала «Коллиерс». На этой войне страх – один из главных факторов, обусловливающих поведение людей независимо от того, на чьей стороне они воюют. Так что проанализировать страх в чистом виде – очень актуальная задача.

– Ну, – начал Майкл, – дайте вспомнить, как я…

– А вот я, – Акерн наклонился к Майклу, пахло от него, как от винокурни, – обнаружил, что страх вызывает у меня обильное потоотделение. При этом я вижу все гораздо отчетливее и с самыми мелкими подробностями. Однажды я попал на боевой корабль, даже сейчас не имею права сказать, как он назывался. Это было неподалеку от Гуадалканала. Вдруг японский самолет спикировал буквально до самой воды и полетел на орудийную башню, в которой я находился. Я повернул голову и увидел правое плечо матроса, стоявшего рядом со мной. Я знал его уже три недели, много раз видел и одетым, и раздетым, но только тут заметил, что на его правом плече вытатуирован фиолетовый висячий замок, дужка которого увита зелеными листочками, а поверх алым полукругом тянется надпись латинскими буквами: «Amor omnia vincit»[62]. Татуировку эту я запомнил на всю жизнь, хоть сейчас нарисую ее на этой вот скатерти во всех деталях, со всеми цветовыми оттенками. Ну а что происходит с вами? Как реагирует ваш организм, если ваша жизнь в опасности? Обостряется ли…

– Честно говоря, я еще не попадал…

– У меня также появляются проблемы с дыханием. – Акерн сверлил Майкла взглядом. – Словно я в самолете, который с огромной скоростью несется сквозь разреженный воздух, а на мне нет кислородной маски. – Неожиданно он отвернулся от Майкла. – Передайте, пожалуйста, виски.

– Война меня не интересует, – разглагольствовал Павон. Где-то далеко заговорили зенитки, сообщая о начале воздушного налета. – Я человек сугубо гражданский, так что пусть моя форма не вводит вас в заблуждение. Куда больше меня интересует послевоенный мир.

Самолеты уже ревели над головой, вели огонь зенитки, расположенные рядом с клубом. По одному, по два самолеты пикировали на улицы. Миссис Керни совала свою визитную карточку главному сержанту, который наконец-то дожарил рыбу и вышел из кухни.

– Эта война неизбежно завершится. Причем исход ее предопределен, – продолжал Павон. – Вот почему я не испытываю к ней ни малейшего интереса. С того момента, как радио сообщило о нападении японцев на Перл-Харбор, я знал, что мы победим…

– Как прекрасно это утро, – запел какой-то американец. – Как чудесно день прошел. И я знаю почему-то, что все будет хорошо.

– Америка не может проиграть войну. – Рот Павона не закрывался ни на секунду. – Вы это знаете, я это знаю, а теперь это знают даже японцы и немцы. Повторяю, – он скорчил гримаску и глубоко затянулся сигарой, – война меня нисколько не интересует. Меня интересует послевоенный мир, ибо еще далеко не ясно, что нас там ждет.

В клуб вошли два польских капитана в жестких остроконечных фуражках, всегда напоминавших Майклу колючую проволоку и шпоры. С закаменевшими, осуждающими лицами они проследовали к стойке.

– Мир качнется влево. Весь мир, за исключением Америки. Это произойдет не потому, что люди начитаются Карла Маркса или придут агитаторы из России. Причина в другом: после окончания войны другого пути у них просто не останется. Все остальное они уже перепробовали и везде потерпели фиаско. И я боюсь, что Америка окажется в изоляции, остановится в развитии, все будут ее ненавидеть. Мы будем напоминать одиноко проживающую среди леса старую деву, которая, зашив денежки в матрас, накрепко запирает дверь, перед сном заглядывает под кровать, но не может спать, потому что в каждом порыве ветра и каждом скрипе половиц ей мерещится злодей, вламывающийся в дом, что убить хозяйку и завладеть ее сокровищами…

Корреспондент-венгр подошел к их столику, чтобы наполнить стакан виски.

– На этот счет у меня есть своя теория. Я разработал целую систему. Со временем обязательно опубликую ее основные положения в журнале «Лайф». Я, Ласло Цигли, знаю, как спасти капитализм в Америке. – Загрохотала расположенная неподалеку, в Грин-парке, зенитная батарея. Венгр воспользовался моментом, чтобы приложиться к стакану и бросить в потолок укоризненный взгляд. – И название уже есть: «Путь в демократию», – продолжал он, как только стало чуть тише. – Посмотрите вокруг… – Ласло Цигли широким жестом обвел комнатушку. – Что вы видите? Всеобщее процветание. Каждый мужчина, который хочет работать, имеет хорошую работу. Каждая женщина, которой прежде не доверили бы промывать резиновые соски, теперь изготовляет высокоточные инструменты, получая за это восемьдесят семь долларов в неделю. Миссисипские регулировщики, в мирное время получавшие тысячу сто долларов в год, теперь уже полковники, и платят им не меньше шестисот двадцати долларов в месяц. Студенты, тяжким бременем висевшие на семейном бюджете, нынче майоры военно-воздушных сил с месячным жалованьем в пятьсот семьдесят долларов. Заводы работают круглые сутки, безработицы нет и в помине, каждый ест больше мяса, чаще ходит в кино и чаще трахается, чем раньше. Все энергичны, счастливы, все в прекрасной физической форме. А какова причина всех этих благотворных изменений? Война. Но вы скажете, что война не может продолжаться вечно. Увы, это правда. Немцы в конце концов предадут нас и сдадутся, и нам не останется ничего другого, как возвращаться к закрывшимся заводам, безработице, низкой заработной плате. Это же трагедия. Есть только два способа ее избежать. Или заставить немцев сопротивляться до скончания веков, но скорее всего ничего из этого не выйдет, или… – он отпил виски, широко улыбнулся, – …или притвориться, что война продолжается. Не останавливать заводы. Изготовлять по пятьдесят тысяч самолетов в год, выплачивая два с половиной доллара в час каждому, кто может взять в руки отвертку. Производить танки стоимостью в сто тысяч долларов. Строить авианосцы, каждый из которых тянет на семь миллионов. Да, конечно, вы скажете, что возникнет проблема перепроизводства. В системе Цигли это учтено. На текущий момент японцы и немцы утилизируют нашу продукцию, спасая нас от затоваривания. Они сбивают наши самолеты. Топят наши авианосцы. Дырявят нашу одежду. Решение очень простое. Мы сами должны выступить в роли немцев и японцев. Каждый месяц мы будем брать оговоренное число В-17, оговоренное число авианосцев, оговоренное число танков… и как мы с ними поступим?

Он с пьяной гордостью оглядел слушателей и продолжил:

– Мы затопим их в океане и тут же закажем новые. Далее, – продолжал он со всей серьезностью, – самая деликатная проблема – люди. Перепроизводство товаров, скажете вы, не такая уж беда. А вот перепроизводство человеческих существ… Тут мы ступаем на тонкий лед. Сейчас каждый месяц мы избавляемся от ста тысяч человек, двухсот тысяч – точных цифр, естественно, вам не назовет никто. В мирное время убийство такого же количества людей вызовет определенные возражения, даже если только такой ценой удастся удержать экономику в рабочем состоянии. С протестом выступят некоторые общественные организации, скажет свое веское слово церковь, так что тут я предвижу немалые затруднения. Вот я и говорю – давайте проявим гуманизм, давайте не будем забывать о том, что у нас цивилизованное общество Не надо их убивать. Достаточно просто оставить их в армии. Выплачивать им жалованье, повышать их в звании, награждать генералов, выдавать пособия их женам, но держать этих людей подальше от Америки. Посылать их из страны в страну, целыми соединениями, с четкими инструкциями. Пусть проповедуют идеи доброй воли, несут с собой процветание, щедро тратят американскую валюту, оплодотворяют качественным демократическим семенем Нового Света одиноких иностранных женщин и, что очень важно, своей энергией и целеустремленностью показывают пример местным мужчинам. Тем самым будет обеспечено главное – эти люди не будут конкурировать за рабочие места с теми, кто остался в Америке. Но время от времени часть солдат надо демобилизовывать и возвращать домой. Там они смогут вернуться к прежней жизни с женами, тещами и штатскими работодателями. Они быстро сообразят, какую сотворили глупость, и потребуют, чтобы их вернули в армию. Но назад мы возьмем только самых лучших. И в итоге получим десять или двенадцать миллионов наших отборных представителей, которые и будут разъезжать по всему миру. А в Америке останутся более инфантильные, более глупые, те, кто уже не будет яростно конкурировать друг с другом, поэтому жалоб на нервную жизнь поубавится, все расслабятся…

Снаружи, откуда-то сверху, послышался пронзительный свист. Он нарастал, пока не превратился в ревущий, оглушающий, громоподобный вой, рвущийся из темноты, словно поезд из тоннеля. Посетители клуба бросились на пол, все прекрасно знали, что сие означает.

Мощный взрыв ударил по барабанным перепонкам. Пол поднялся и опустился. Зазвенели тысячи разбивающихся стекол. Лампы мигнули, и за мгновение до того, как они окончательно погасли, Майкл увидел, что хозяйка клуба медленно сползает со стула, при этом ее очки по-прежнему болтаются на одном ухе. Грохот взрывов накатывал волнами, каждая последующая ослабевала по мере того, как разваливались здания, рушились стены, кирпичами заваливало гостиные и воздушные шахты. Пианино в дальней комнате взревело так, словно десять человек одновременно ударили по клавишам.

– Поднимаю ставку на пятьсот фунтов, – донесся с пола голос венгра.

Майкл рассмеялся: он понял, что остался жив, а бомба упала где-то по соседству.

Замигали лампы. Все встали. Кто-то поднял хозяйку с пола, все еще спящую, и вновь усадил на стул у стены. Она открыла глаза, холодно посмотрела прямо перед собой.

– Это же отвратительно – красть шарф у старой женщины, пока она спит. – Глаза хозяйки снова закрылись.

– Вот беда: я расплескал виски. – Венгр покачал головой и вновь наполнил стакан.

– Видите, – Акерн опять оказался рядом с Майклом, – я мокрый как мышь.

Польские капитаны надели фуражки, пренебрежительно огляделись и направились к выходу. У двери они остановились. На стене висели бумажные плакаты – портреты Рузвельта, Черчилля, Чан Кайши и Сталина. Один из поляков протянул руку и рванул портрет Сталина. Он разодрал его на мелкие клочки и швырнул в направлении бара, словно конфетти.

– Большевистские свиньи! – крикнул поляк.

Француз, который грыз стаканы, поднялся с пола и швырнул в поляков стул. Тот ударился об стену рядом с их остроконечными фуражками. Поляки повернулись и юркнули за дверь.

– Salauds![63] – крикнул им вслед француз, покачиваясь у своего столика. – Только посмейте вернуться, я вам живо яйца отрежу!

– Отныне этим господам запрещен вход на территорию клуба, – изрекла хозяйка, не открывая глаз.

Майкл поискал глазами Луизу. Генерал-майор обнимал ее и ласково похлопывал по заду.

– Не волнуйся, не волнуйся, крошка, – ворковал он.

– Все в порядке, генерал. – Луиза холодно улыбалась. – Битва закончилась. Можете меня отпустить.

– Поляки… – Венгр отхлебнул виски. – Дети природы. Однако нельзя отрицать, что они храбры, как львы. – Венгр поклонился и твердым шагом вернулся к столику, за которым уже сидел майор авиации. Венгр опустился на стул, написал расписку на тысячу фунтов и начал тасовать колоду.

Надрывно заревела сирена отбоя воздушной тревоги.

Вот тут Майкла начала бить дрожь. Он схватился за спинку стула, попытался сцепить зубы, но они продолжали стучать. Майкл виновато улыбнулся Павону, который раскуривал потухшую сигару.

– Уайтэкр, – спросил Павон, – а что ты, собственно, делаешь в армии? Куда бы я ни пришел, ты обязательно торчишь у стойки.

– Ничего особенного, полковник, – ответил Майкл и замолчал, потому что почувствовал, что от следующего слова челюсть может и отвалиться.

– Ты говоришь по-французски?

– Немного.

– Можешь водить автомобиль?

– Да, сэр, – ответил Майкл, как и полагалось отвечать старшему по званию.

– Хотелось бы тебе работать у меня? – спросил Павон.

– Да, сэр.

– Что ж, посмотрим, что можно сделать, посмотрим. Парня, который работал у меня, предают военно-полевому суду по обвинению в извращениях и скорее всего признают виновным.

– Да, сэр.

– Позвони мне через пару недель. Думаю, все у нас получится.

– Благодарю вас, сэр.

– Ты куришь сигары?

– Да, сэр.

– Держи. – Павон протянул ему три сигары, Майкл их взял. – Уж не знаю почему, но мне кажется, что ты интеллигентный человек.

– Спасибо, сэр.

Павон посмотрел на генерала Рокленда.

– Пожалуй, тебе пора. Генерал того и гляди изнасилует твою девочку.

Майкл сунул сигары в карман. Ему пришлось повозиться с пуговицей, потому что пальцы так трясло, словно он сунул их в электрическую розетку.

– Я еще потею, – говорил Акерн, когда Майкл отходил от стола, – но вижу все чрезвычайно отчетливо.

Майкл остановился рядом с генералом Роклендом, почтительно вытянулся в струнку и ненавязчиво кашлянул.

– Извините, сэр, но я должен отвести даму домой. Обещал ее матери возвратить дочь домой до полуночи.

– Твоя мать в Лондоне? – В голосе генерала слышалось изумление.

– Нет, – ответила Луиза, – но рядовой первого класса Уайтэкр знаком с ней по Сент-Луису.

Генерал добродушно расхохотался.

– Как я понимаю, мне дают отставку. Мать! Это что-то новенькое. – Он хлопнул Майкла по плечу. – Удачи тебе, сынок. Рад, что познакомился с тобой. – Генерал оглядел комнатушку. – А где Оттилия? Она и здесь раздает свои чертовы визитки? – И в сопровождении усатого капитана отправился на поиски миссис Керни, которая к тому времени заперлась в туалете с одним из сержантов-летчиков.

Луиза улыбнулась Майклу.

– Хорошо провела время? – спросил тот.

– Бесподобно. Генерал повалился на меня в тот самый момент, когда взорвалась бомба. Я думала, он собрался провести на мне все лето. Уходим?

– Уходим, – кивнул Майкл.

Взявшись за руки, они с Луизой направились к выходу.

– Поднимаю ставку на пятьсот фунтов, – донесся до них голос венгра из-за закрывающейся двери.

В воздухе стоял зловещий запах дыма. На мгновение Майкл замер. Почувствовав поднимающуюся волну паники, он понял, что у него вот-вот снова застучат зубы. Майкл едва не развернулся, чтобы нырнуть в клуб, но совладал с нервами и вместе с Луизой зашагал по темной, задымленной улице.

С Сент-Джеймс-стрит донесся звон бьющегося стекла, сквозь дым полыхнул оранжевый язык огня, слышались какие-то странные звуки, словно некий великан полоскал горло. Они обогнули угол и направились к дворцу. Улицу освещало дрожащее оранжевое пламя, отражающееся в мириадах осколков разбитого стекла. Перед дворцом полыхал второй пожар – отражение первого на поверхности огромной лужи. Роль великана с больным горлом выполняли санитарные и пожарные машины, форсирующие эту лужу на второй передаче. Не обменявшись ни словом, Майкл и Луиза поспешили к месту падения бомбы. Под ногами хрустели осколки стекла, совсем как снег в морозный день.

Маленький автомобиль взрывной волной швырнуло в стену. Расплющило, словно гигантским прессом. Ни водителя, ни пассажиров, если они и были, Майкл и Луиза не увидели. Разве что старик на правой стороне улицы сосредоточенно сметал в совок то, что от них осталось. В двух-трех футах от автомобиля лежал уцелевший в катастрофе нарядный темно-синий женский берет.

Дома рядом с дворцом устояли, хотя их фасады и превратились в груды кирпичей. Глазам Майкла и Луизы открылось знакомое печальное зрелище: комнаты, в которых только что жили, столы, застеленные скатертями, кровати с откинутыми покрывалами, тикающие часы. Взрывная волна, как ножом, отсекла одну стену. А ведь к этому и стремятся в театре, подумал Майкл. Убрать четвертую стену, чтобы подсмотреть, а что происходит меж трех оставшихся.

Ни единого звука не доносилось из разрушенных домов. Майкл шестым чувством понял, что при налете практически никто не погиб. В этом районе было много глубоких бомбоубежищ, а обитатели домов, похоже, знали, как реагировать на сирены воздушной тревоги.

Не предпринималось особых усилий и для спасения тех, кто мог остаться под рухнувшими стенами. Пожарники форсировали лужу, образовавшуюся в месте прорыва водопровода, спасатели разбирали завалы. Спокойно и методично, без лишней суеты.

У стены дворца с прилепившимися к ней будочками часовых, вышагивавших вдоль здания, как автоматы, и отдававших честь каждому показавшемуся за полквартала офицеру, воцарилась пустота. Майкл знал, что часовым не разрешалось покидать пост, а потому эти отлично вышколенные солдаты в мундирах давно ушедших времен стояли навытяжку, вслушиваясь в свист бомбы, ожидая неминуемого взрыва, и умерли в звоне разбивающихся за их спинами стекол, в скрежете выворачиваемых из стены старинных часов, которые так и зависли над пустынной улицей. В это самое время он, Майкл, со стаканом виски в руке, улыбаясь, слушал, как венгр излагает свое видение будущего. В это время высоко в небе молодой парень, скрючившийся в кабине самолета, ослепленный лучами прожекторов, видел под собой вспыхивающий взрывами Лондон, где слились воедино Темза, здание парламента, Гайд-парк и Мраморная арка, а вокруг него рвались зенитные снаряды. Ничего не соображая, паренек нажал на кнопку, какую нажимают в немецкой авиации, когда хотят убить англичан, и бомба полетела вниз, на автомобиль и девушку в берете, на дома, которые простояли сотню лет, на двух часовых, которых освободили от всякой другой службы, удостоив чести охранять дворец, где в не столь давние времена жил принц Уэльский и где устраивались знаменитые приемы. Если бы пилот пронесшегося в вышине самолета нажал на эту самую кнопку на полсекунды раньше или позже, если бы самолет в тот самый момент не развернуло вправо от близкого разрыва снаряда, если бы прожектора не ослепили пилота мгновением раньше… если бы, если бы, если бы… тогда он, Майкл, лежал бы в луже собственной крови посреди развалин «Союзного клуба», а часовые стояли бы на своих местах, девушка в берете ехала бы в автомобиле, дома остались бы целехонькими, часы отсчитывали бы время…

Майкл понимал, что идея фатализма – пожалуй, самая банальная из всех, связанных с войной, но не мог не думать об этом, не мог не думать о неисповедимых путях его величества Случая, который сегодня спасает нам жизнь, чтобы завтра мы вновь рассуждали о бесчисленных «если бы…».

– Пойдем, милый. – Луиза потянула Майкла за собой. Он почувствовал, что она вся дрожит, и удивился: ведь именно Луиза всегда сохраняла хладнокровие, не показывала, что творится у нее на душе. – Пойдем домой.

Они молча повернулись и зашагали прочь. За их спинами пожарникам удалось-таки найти какой-то вентиль, поток воды из разорванного водопровода уменьшился, потом прекратился. Лужа перед дворцом застыла черной кляксой.

Много всякого произошло в тот день в Лондоне.

Генерал-майор, получивший план вторжения в Нормандию, подал рапорт с просьбой увеличить на одну пехотную дивизию численность войск, высаживающихся на побережье в первые два дня.

Сбивший шесть самолетов противника пилот «спитфайра», которого отстранили от полетов за пьянство, застрелился в спальне своей матери.

В театре начались репетиции нового балета. В одной из сцен исполнителю главной роли предлагалось на пузе переползти сцену, символизируя тем самым подсознательное сладострастие.

Во время мюзикла героиня в цилиндре и длинных черных шелковых чулках пропела: «Я засверкаю, как звезда, как только вспыхнут вновь огни», – и тут же песню подхватили зрители, три четверти которых составляли американцы.

У майора службы снабжения, который два года работал на Гросвенор-сквер без выходных, случилось прободение язвы желудка. Ему на стол как раз легло донесение с грифом «секретно», где сообщалось, что сто двадцать тонн артиллерийских снарядов калибра 105 мм затонули на корабле класса «Либерти», который держал курс на Саутгемптон, но во время шторма дал течь и затонул в океане.

Пилот бомбардировщика В-17 из штата Юта, который три месяца числился среди пропавших без вести, поскольку его самолет сбили над Лорье, прибыл в «Кларидж», улыбаясь во весь рот и выучив сорок французских слов, потребовал лучший номер и в течение двадцати минут обзвонил шестнадцать друзей, почерпнув их телефоны из записной книжки, с которой никогда не расставался.

Двадцатилетний фермер из Канзаса восемь часов провел в холодном бассейне, учась плавать под водой, чтобы в день вторжения он мог взрывать подводные заграждения, препятствующие подходу десантных судов к берегу.

В палате общин от министра внутренних дел потребовали объяснений, почему американских солдат, обвиненных в изнасиловании, судил и признал виновными американский военно-полевой суд, после чего в соответствии с вынесенным приговором их повесили, хотя в британском законодательстве за изнасилование смертной казни не предусмотрено. А поскольку преступление, безусловно, относящееся к категории гражданских, было совершено против подданных его королевского величества, законодатели полагали, что судить солдат следовало по английским законам.

Доктор философии из Гейдельбергского университета, а ныне рядовой саперных войск армии его величества, провел этот день, окрашивая брезент водонепроницаемым шеллаком. За обедом он по-немецки цитировал Канта и Шпенглера своему однополчанину и обменивался с новобранцем информацией о концентрационном лагере Дахау.

В полдень горничная одного из пансионов в Челси почувствовала запах газа, доносившийся из-под двери одной из комнат. Открыв дверь своим ключом, горничная обнаружила трупы лежащих в постели американского сержанта и англичанки. Утомленные любовными утехами, они заснули, не погасив газовый обогреватель. Муж англичанки служил в Индии, жена сержанта осталась в штате Монтана. Американская армия сообщила жене, что ее супруг скончался от сердечного приступа. В двадцать восемь лет.

Лейтенант Береговой службы позавтракал в клубе, вернулся на базу, сел в свой «либерейтор» и поднял самолет в воздух, взяв курс на Бискайский залив. Больше о нем не слышали.

Спасатель откопал из подвала семилетнюю черноволосую девочку, которую восемь дней назад засыпало там во время налета.

Капрал американской армии, отправившись на ланч, сто одиннадцать раз отдал честь, пока пересекал Гросвенор-сквер.

Шотландец из отряда по обезвреживанию неразорвавшихся бомб осторожно протиснулся между двумя балками и вывернул взрыватель восьмисоткилограммовой бомбы, которая не взорвалась прошлой ночью. После этого в бомбе сорок пять минут что-то тикало.

Двадцатипятилетний американский поэт, ныне сержант инженерных войск, находясь в Лондоне в трехсуточном увольнении и гуляя по Вестминстерскому аббатству, заметил, что останкам любого давно канувшего в Лету дворянского рода отведено больше места, чем целой компании поэтов, включая Китса, Байрона, Шелли. И поэт сказал себе, что, если бы Вестминстерское аббатство находилось в Америке, там лежали бы Гулды, а не Уитмены, Гарриманы, а не Торо[64].

В этот день разные люди тысячу двести раз повторили одну и ту же шутку про американцев:

«– Что вы имеете против американцев?

– В принципе, ничего. Разве что им слишком много платят, они слишком много едят, слишком крикливо одеваются, слишком сексуально озабочены и задержались здесь слишком уж надолго».

Мать троих маленьких детей, отец которых в этот день сгибался в три погибели в окопе под Анцио[65], пережидая минометный обстрел, простояла час сорок пять минут в очереди и вернулась домой с фунтом костлявой трески. Посмотрев на детей, она решила их убить, но передумала и приготовила похлебку из рыбы, одной картофелины и пригоршни соевой муки.

Комиссия из высокопоставленных офицеров английской и американской армий собралась на совещание, чтобы обсудить создание художественного фильма о вторжении в Европу; необходимо было оговорить взаимодействие всех заинтересованных сторон. На совещании представитель королевского воздушного флота поссорился с представителем британских сухопутных сил, представитель 8-й воздушной армии разругался с представителем американского военного флота, представитель американской службы снабжения разозлился на английского капитана, представлявшего Береговую службу. В итоге все пришли к общему решению, что вопрос следует рассматривать на более высоком уровне.

В полдень отделение английских солдат, служивших клерками в военных ведомствах на Беркли-сквер, изучало основы штыкового боя среди бомбоубежищ и поваленных деревьев, в то время как другие клерки сидели на холодных скамьях и ели свой ланч под скупыми лучами солнца.

Английский комитет подготовил тщательно сформулированный доклад, в котором доказывалось, что дневные налеты американских бомбардировщиков не дают никакого результата и являются неоправданным расточительством.

На углах улиц начали продавать первые нарциссы, и истощенные, плохо одетые люди останавливались с замиранием сердца, покупали букетики и несли их на службу и домой.

В Национальной галерее состоялся концерт, трио сыграло произведения Шуберта, Уолтона[66] и Баха.

Забор около Уайтчепела, где в 1942 году большими белыми буквами кто-то написал: «МЫ ЗА НЕМЕДЛЕННОЕ ОТКРЫТИЕ ВТОРОГО ФРОНТА», разобрали на дрова.

В устье Темзы, неподалеку от Индийских доков, матрос торгового флота из Сиэтла молил Бога, чтобы и в эту ночь Он ниспослал воздушный налет. Через два месяца жена матроса ждала еще одного ребенка, а он получал премию за каждый налет, во время которого его корабль находился в порту.

А также утром этого дня четыре миллиона человек отправились в конторы, на заводы, склады, где и трудились не покладая рук с перерывами на чай в десять часов и в четыре часа. Они складывали и вычитали, чинили и полировали, собирали и шили, переносили и сортировали, печатали и раскладывали, приобретали и теряли. Проделывали они все это неспешно, обдуманно, со знанием дела, чем очень раздражали американцев, которым приходилось иметь с ними дело. А по окончании работы они разошлись по домам, и некоторые из них с теми же медлительностью, достоинством и благоразумием погибли при ночном налете.

Через четыре дня после премьеры «Гамлета» Майкла вызвали в канцелярию роты Специальной службы, где он состоял на довольствии, и сообщили, что согласно приказу он должен явиться на пункт пополнения пехоты в Личфилд. На сборы Майкл получил два часа.

Глава 23

Десантная баржа нарезала круг за кругом. Брызги перелетали через борт, растекаясь по и без того скользкой палубе. Солдаты сидели скрючившись, обхватив оружие, стараясь сохранить его сухим. Баржи переваливались на волнах в миле от берега с трех часов ночи. Часы показывали половину восьмого, так что разговоры давно смолкли. Корабельные орудия уже отстрелялись. Авиация отбомбилась. Дымовая завеса, поставленная поперек бухты пролетевшим у самой воды самолетом, опускалась все ниже и ниже. Все промокли, замерзли, всем, за исключением страдающих от морской болезни, хотелось есть.

Ной блаженствовал, сидя у самого борта десантной баржи, сберегая в сухости динамитные шашки, чувствуя, как соленые брызги Северного моря барабанят по каске, вдыхая холодный, свежий утренний воздух.

Учения подошли к логическому завершению. Их полк проводил генеральную репетицию высадки в Нормандии при поддержке артиллерии и авиации, стрельба велась боевыми патронами. Три недели они работали отдельными группами, по тридцать человек на один дот – стрелки, расчет базуки, огнеметчики, подрывники. И сейчас предстояло показать, чему они научились, с чем пойдут в настоящий бой. А потом, как подарок небес, Ноя ожидал трехдневный отпуск. Подписанное командиром разрешение уже лежало в канцелярии роты.

Рядом с Ноем сидел Бурнекер. Лицо его позеленело от морской болезни. Своими крупными руками бывший фермер изо всех сил сжимал винтовку в надежде обрести что-то устойчивое, недвижное в этом качающемся мире. Он кисло улыбнулся Ною:

– Святая корова. Я совсем расклеился.

Ной ответил широкой улыбкой. Последние три недели они с Бурнекером жили душа в душу.

– Осталось недолго.

– А как ты?

– Нормально.

– Я бы сменял закладную на восемьдесят акров земли моего отца на твой желудок.

Над водой загрохотали усиленные громкоговорителями команды. Баржа резко развернулась и, набирая скорость, взяла курс на берег. Ной прижался к мокрому борту, готовый сорваться с места, как только опустят трап. «Может быть, – думал он, прислушиваясь к ударам волн о борт, – может быть, по возвращении в лагерь меня будет ждать телеграмма от Хоуп с сообщением, что все уже позади. Когда-нибудь потом я посажу сына на колени и скажу ему: “В день, когда ты родился, я высаживался на берег Англии, обвешанный двадцатью фунтами динамита”». Ной улыбнулся. Конечно, было бы лучше, окажись он сейчас рядом с Хоуп, но и разлука имела свои плюсы. Волноваться просто не было времени. Так что ему не пришлось мерить шагами коридоры, выкуривая сигарету за сигаретой и прислушиваясь к крикам рожениц. Конечно, такие мысли наглядно показывали, какой он эгоист, но, может быть, это и хорошо, что он сейчас за тридевять земель.

Дно баржи заскрежетало по песку, секундой позже опустился трап. Ной вскочил, чувствуя, как динамитные шашки бьют по спине и бокам, а холодная вода течет по ногам. Он побежал к маленькой дюне и укрылся за ней. Другие солдаты сбегали с баржи, рассыпались по берегу, прячась за низкорослыми кустами, ныряя в ложбинки. Стрелки открыли огонь по доту, построенному на небольшом взгорке футах в восьмидесяти. Команда подрывников подползла к колючей проволоке и установила специальные удлиненные заряды – они были предназначены для того, чтобы проделывать проходы в проволочных заграждениях и минных полях. Запалив фитили, подрывники бросились назад. Заряды взорвались, внеся свою лепту в букет ароматов современного боя.

Ной вскочил и под прикрытием Бурнекера побежал к ложбинке у самой колючей проволоки. Упал в нее. Несколькими мгновениями позже на него свалился Бурнекер.

Он тяжело дышал.

– Господи, до чего же хорошо вновь оказаться на твердой земле. – В голосе Бурнекера слышалась неподдельная радость.

Оба рассмеялись и осторожно высунулись из ложбинки. Вся команда, продвигаясь к серым стенам дота, работала четко, словно футболисты, действующие по сигналам разыгрывающего[67].

Базука посылала гранату за гранатой, после каждого выстрела от дота отлетали куски бетона.

– В такой момент я задаю себе только один вопрос, – пробурчал Бурнекер. – А что могут противопоставить нам немцы?

Ной выскочил из ложбинки и, пригнувшись, придерживая динамитные шашки, полез в проход в колючей проволоке. Ухнула базука, и Ной повалился на песок, чтобы его не зашибло отлетевшим куском бетона. Бурнекер, жадно хватая ртом воздух, уже лежал рядом.

– А я думал, что пахать землю – тяжелый труд, – вырвалось у него.

– Живей, деревенщина, – подбодрил его Ной. – Время поджимает.

Он вскочил на ноги. Бурнекер со стоном последовал его примеру.

Они побежали вправо, упали за песчаной дюной высотой в шесть футов. Траву на вершине дюны трепал влажный ветер.

Они наблюдали, как солдат с огнеметом осторожно ползет к доту. Пули прикрывающих их стрелков посвистывали над головой, рикошетом отлетали от бетона.

«Какая жалость, что Хоуп не видит меня сейчас», – подумал Ной.

Огнеметчик занял исходную позицию, его напарник повернул вентиль на цилиндрах, которые тащил на себе огнеметчик. Ноя эти цилиндры просто придавили бы к земле, поэтому повесили их на Донелли, самого сильного солдата во взводе. Донелли навел огнемет на цель. Из него, вибрируя на резком ветру, вырвалась струя огня, источавшая густой запах нефти. Донелли яростно заливал огнем амбразуры дота.

– Давай, Ной! – крикнул Бурнекер. – Теперь ты!

Ной вскочил и, огибая Донелли с наветренной стороны, легко побежал к доту. Теоретически защитники дота, убитые, раненые, обожженные, контуженные, уже не могли оказать сопротивления. Ной бежал быстро, несмотря на то что ноги вязли в песке. Видел он все ясно и отчетливо: почерневший, выщербленный бетон, несущие смерть узкие амбразуры, крутой зеленый обрыв, поднимающийся к серому небу. Силы переполняли его, он мог бы, обвешанный динамитными шашками, пробежать не одну милю. Дышал Ной ровно и глубоко, точно зная, куда бежать и что делать. Добравшись до дота, он улыбнулся, быстро положил связку шашек у основания дота, другую, с длинным фитилем, опустил в вентиляционную шахту. Ной прекрасно осознавал, что сейчас на него смотрит весь взвод, а потому умело и быстро завершил последний этап совместной операции. Фитили загорелись, Ной повернулся и бросился к дюне, расположенной в тридцати футах от дота. Перепрыгнув через нее, он упал плашмя и закрыл голову руками. На мгновение берег замер, лишь ветер шелестел травой. А потом последовали два мощных взрыва. Большие куски бетона лениво взлетели в воздух и попадали на песок, некоторые в опасной близости от Ноя. Он поднял голову. Из развороченного дота валил черный дым. Ной встал и гордо улыбнулся.

Лейтенант, руководивший их подготовкой и присутствовавший на учениях как наблюдатель, подошел к нему:

– Задание выполнено. Молодец.

Ной помахал рукой Бурнекеру. Бурнекер, который уже стоял, оперевшись на винтовку, помахал в ответ.

На почте Ноя ждало письмо от Хоуп. Он неторопливо вскрыл его.

«Дорогой, пока еще ничего. Я стала ОГРОМНОЙ. У меня такое ощущение, что ребенок при рождении будет весить сто пятьдесят фунтов. Я все время ем. Я тебя люблю».

Ной трижды перечитал письмо, чувствуя себя мужчиной, отцом. Затем аккуратно сложил его, сунул в карман и пошел в свою палатку готовиться к трехдневной увольнительной.

Доставая из вещмешка чистую рубашку, Ной убедился, что спрятанная там коробка на месте. Она лежала, завернутая в кальсоны. В коробке было двадцать пять сигар. Ной купил их в Соединенных Штатах и привез за океан, чтобы достать в самый важный для него день, ждать которого осталось уже недолго. В его жизни практически не было праздников, и он хотел отметить рождение сына неким ритуалом, церемонией. Остановился на том, что раздаст сигары солдатам своего взвода. Купил их Ной в Ньюпорт-Ньюс, штат Виргиния. Сигары обошлись ему в восемь долларов и семьдесят пять центов, к тому же они занимали много места в вещевом мешке, но Ной ни о чем не жалел. Скорее сердцем, чем разумом, он осознавал, что раздача сигар, этот простой и, может, даже нелепый символ торжества, приблизит к нему ребенка, который родится за три тысячи миль от него. Этот ритуал позволит положить начало нормальным отношениям отца и сына или отца и дочери, он неразрывно свяжет его с ребенком не только в сознании самого Ноя, но и в сознании всех, кто находился рядом с Ноем. В армии, этом пребывающем в непрерывном движении потоке хаки, и дни, и солдаты похожи, как близнецы… А вот пока над подаренными им сигарами будет виться дымок, Ной будет не просто солдатом, не просто песчинкой среди десяти миллионов ему подобных, не просто приезжим в чужой стране, не просто винтовкой, вскинутой к фуражке рукой, каской и личным знаком… он будет отцом, живым примером связующего звена между поколениями людей.

– Вы только посмотрите на Аккермана! – воскликнул Бурнекер, который улегся на койку прямо в шинели, сняв лишь сапоги. – Вырядился, как на субботние танцульки в мексиканском дансинге. Когда лондонские девушки увидят эту прическу, им не останется ничего другого, как падать и раздвигать ноги прямо на тротуаре.

Ной улыбнулся, благодарный Бурнекеру за шутку. В сравнении с Флоридой здесь многое изменилось. Чем меньше дней отделяло их от битвы, тем теснее сплачивались они, понимая, что жизнь каждого будет зависеть от действий остальных, тем более дружелюбными становились их отношения.

– Я еду не в Лондон, – пояснил Ной, завязывая галстук.

– У него герцогиня в Суссексе. – Бурнекер подмигнул капралу Унгеру, который, сидя у печки, стриг ногти на ногах. – Только никому не говори. Это великая тайна.

– Нет у меня никакой герцогини. – Ной надел китель, застегнул пуговицы.

– Так куда же ты едешь?

– В Дувр.

– В Дувр? – От изумления Бурнекер даже сел. – На три дня в Дувр?

– Вот-вот.

– Немцы все еще обстреливают Дувр. Стоит ли тебе туда ехать?

– Стоит. – Ной попрощался со всеми взмахом руки и направился к выходу из палатки. – До понедельника.

Бурнекер долго смотрел ему вслед. Потом пожал плечами.

– Видать, от волнений у него помутился разум. – Он лег и через полторы минуты уже крепко спал.

Ной вышел из чистенького, старинного, построенного из дерева и кирпича отеля в тот момент, когда солнце взошло со стороны Франции.

По вымощенной каменными плитами улице спустился к Ла-Маншу. Ночь прошла спокойно, подернутая легким туманом. Пообедал Ной в ресторане в центре города, где играл оркестрик из трех человек и на большой площадке английские солдаты танцевали со своими девушками. Ной сидел в одиночестве, потягивал чай без сахара, застенчиво улыбался, когда ловил на себе приглашающий взгляд девушки, и качал головой. Ему хотелось потанцевать, но он решил, что негоже ему кружить девушку по танцплощадке в тот самый момент, когда его жена, возможно, мучается от боли, давая жизнь их первенцу, который вот-вот огласит мир своим криком.

В отель он ушел рано, обратив внимание на табличку, которую оркестранты держали под рукой: «Во время артобстрела танцы прекращаются».

Ной запер дверь своей холодной, голой комнаты и с наслаждением повалился на кровать. Наконец-то он один и до вечера понедельника ему не надо выполнять чьи-то приказы. Потом он сел и начал писать письмо Хоуп, вспоминая те сотни писем, которые написал ей, когда они только-только познакомились.

«Я сижу на кровати, – писал Ной, – на настоящей кровати, в настоящем отеле, на три дня я сам себе хозяин, пишу эти слова и думаю о тебе. Не могу сказать тебе, где я нахожусь, потому что цензору это не понравится, но, думаю, я не выдам военной тайны, если сообщу, что вечером на город опустился туман, в ресторане оркестр играл «Среди моих сувениров», а на эстраде стояла табличка «Во время артобстрела танцы прекращаются». Думаю, я также имею право сказать, что люблю тебя.

Чувствую я себя отлично. Хотя последние три недели нас гоняли в хвост и гриву, я поправился на четыре фунта и к приезду домой, наверное, так растолстею, что ни ты, ни ребенок меня не узнаете.

Пожалуйста, не волнуйся из-за того, что можешь родить девочку. Я буду счастлив, если будет девочка. Честное слово. Я много думал о том, какое мы дадим ребенку образование, – он склонился над блокнотом в тусклом свете лампочки, – и вот что решил. Не нравятся мне все эти новые идеи, которые нынче навязывают детям. Мне приходилось видеть, какое негативное влияние оказывают они на еще не сформировавшийся разум ребенка. И я хотел бы уберечь от них нашего малыша. Сейчас много говорят о том, будто ребенку надо позволять делать все, что ему заблагорассудится, чтобы дать ему возможность самовыражаться. Я считаю, это полная чушь. Итог-то ясен: избалованные, капризные, непослушные дети. – Двадцать три года, прожитые Ноем, обогатили его мудростью столетий. – Идея эта основана на заведомо ложном посыле. Мир, конечно же, не позволит никакому ребенку, в том числе и нашему, вести себя, руководствуясь исключительно собственными желаниями. И внушать ребенку, что ему все дозволено, значит обречь его на жестокое разочарование. Я убежден, что от яслей и детских садов пользы нет. Думаю, мы лучше других сможем научить нашего ребенка всему, что ему положено узнать в первые восемь лет жизни. Я также против того, чтобы слишком рано учить ребенка читать. Надеюсь, у тебя не сложилось ощущение, что я догматик, но дело в том, что мы не успели обговорить эту проблему, высказать друг другу свои аргументы и прийти к согласию.

Прошу тебя, дорогая, не смейся надо мной из-за того, что я так торжественно рассуждаю о будущем нашего малыша, который, возможно, еще не успел родиться. Но судя по всему, меня еще долго не отпустят в увольнительную, и я не знаю, когда мне представится случай столь обстоятельно высказаться по этой волнующей меня проблеме.

Я уверен, родная моя, – писал Ной медленно, выводя каждое слово, – что у нас будет прекрасный ребенок, сильный, умный, и мы будем очень его любить. Обещаю вернуться к нему и к тебе целым и невредимым. Я вернусь, что бы ни случилось. Я вернусь, чтобы помогать тебе менять малышу подгузники, чтобы рассказывать ему сказки перед сном, кормить его шпинатом и учить пить молоко из чашки, чтобы водить его по воскресеньям в зоопарк и говорить ему, как называются животные, на которых он обратит внимание, чтобы объяснять, почему нельзя бить маленьких девочек и почему он должен любить маму так же сильно, как любит ее его отец.

В последнем письме ты написала, что хотела бы назвать нашего ребенка, если родится мальчик, в честь моего отца. Пожалуйста, не делай этого. Я не самого высокого мнения о своем отце и всю жизнь старался держаться от него подальше, хотя человеком он был, безусловно, неординарным. Если хочешь, назови нашего малыша Джонатаном, в честь своего отца. Я его немного побаиваюсь, но с того самого рождественского утра в Вермонте питаю к нему самые теплые чувства.

О тебе я не беспокоюсь. Я знаю, у тебя все будет хорошо. Не беспокойся и ты обо мне. Теперь со мной ничего не случится.

Люблю тебя,

Ной.

P.S. Сегодня вечером, перед обедом, я сочинил стихотворение. Первое в своей жизни. Запоздалая реакция на штурм укрепленной позиции. Вот оно. Никому не показывай. Мне стыдно.

Бойся смятения сердца,

Сердце не для войны.

Бойся тихого стука

В медные двери судьбы.

Это первая строфа. Сегодня напишу еще две и отошлю тебе. Пиши мне, родная, пиши, пиши, пиши…»

Ной аккуратно сложил письмо, поднялся с кровати и положил его в карман кителя. Выключив свет, он забрался под теплые простыни.

В эту ночь снаряды на Дувр не падали. В начале второго завыли сирены, отреагировав на немецкие самолеты, возвращавшиеся после бомбежки Лондона. Пролетели они в десяти милях к западу. Зенитки не стреляли.

Шагая по улице, Ной потрогал карман, в котором лежало письмо. Он надеялся найти в Дувре американскую военную часть, где цензор мог бы просмотреть его письмо. Всякий раз, когда он писал Хоуп, Ноя передергивало при мысли о том, что это письмо должен прочесть кто-то из офицеров его роты, которых он, мягко говоря, не любил.

Солнце уже поднялось, пробиваясь сквозь дымку тумана, освещая вплывающие в утро улицы. Ной прошел мимо тщательно расчищенных фундаментов. До рокового артналета здесь стояло четыре дома. «Наконец-то, – подумал Ной, шагая мимо руин, – я попал в воюющий город».

Ла-Манш лежал перед ним, серый и холодный. Франции не было видно, так как над водой завис туман. Три английских торпедных катера, маленькие, юркие, держали курс к бетонным причалам. Ночь они провели в море, на бешеной скорости проносясь вдоль вражеского побережья, вздымая фонтаны белой, сверкающей в лучах прожекторов пены, уворачиваясь от трассирующих пуль, посылая торпеды, подводные взрывы которых поднимали столбы воды на добрые триста футов. Теперь же они грациозно скользили по воде в солнечных лучах воскресного утра, игрушечные, праздничные – прямо-таки прогулочные катера на летнем курорте.

Воюющий город, мысленно повторил Ной.

В конце улицы высился бронзовый монумент, потемневший, иссеченный ветрами. Надпись гласила, что монумент воздвигли в честь английских солдат, которые в 1914–1918 годах прошли здесь, чтобы сесть на корабли и уплыть во Францию.

Тот же путь, подумал Ной, они проделали в тридцать девятом, а в сороковом – обратный, из Дюнкерка. Какой монумент увидит здесь солдат двадцать лет спустя? Какие сражения придут ему на ум?

Ной зашагал дальше. Весь город в это утро принадлежал ему. Дорога взбиралась на знаменитые обрывы, шла через привольные, продуваемые ветрами луга, напоминавшими Ною – впрочем, как и почти вся Англия – парк, который поддерживается в идеальном состоянии трудолюбивым, заботливым, хотя и не обладающим богатым воображением садовником.

Шел Ной быстро, размахивая руками. Без винтовки, без вещевого мешка, без каски, котелка и фляги, без штыка в ножнах ходьба не требовала никаких усилий, превратилась в радостное и приятное занятие, которому в зимнее воскресное утро и следует посвятить себя молодому, здоровому мужчине.

Когда Ной достиг вершины обрыва, туман полностью рассеялся и под солнечными лучами засверкала гладь Ла-Манша, мирная, голубая, простирающаяся до самой Франции. Вдалеке высились над водой утесы Кале. Ной остановился, всмотрелся в противоположный берег. Он почти убедил себя в том, что видит грузовик, медленно ползущий в гору мимо церкви с островерхим шпилем, устремленным в небо. Должно быть, это армейский грузовик, возможно, с немецкими солдатами. Наверное, они едут в церковь, к десятичасовой мессе. Странное чувство охватило Ноя. Вот он стоит, смотрит на вражескую территорию, пусть отделенную от него полосой воды, и знает, что с другого берега его можно без труда разглядеть в бинокль. Расстояние гарантировало хрупкое, похожее на сон перемирие. Ной-то уже свыкся с мыслью, что на войне, увидев врага, нужно немедленно его убить – или он убьет тебя. Здесь же между враждующими сторонами возвели искусственный барьер, предоставив им возможность наблюдать друг за другом. И это взаимное лицезрение только мешало, вызывало беспокойство, неудовлетворенность. Увидев, как живет враг, труднее заставить себя его убить, подумал Ной.

Он стоял над обрывом, глядя на открытое его взору загадочное побережье Европы. Город Кале, с его причалами, шпилями церквей и ратуши, крышами домов, голыми деревьями, сонно застыл в тишине воскресного утра, как и город Дувр, лежащий у ног Ноя. Как жаль, что сейчас рядом с ним нет Роджера. Роджер нашел бы нужные слова, рассказал бы что-нибудь очень интересное и важное об этих неразрывно связанных друг с другом городах, этих близнецах, шагающих из века в век, из эпохи в эпоху и в зависимости от ситуации обменивающихся рыболовными шхунами, туристами, послами, солдатами, пиратами, снарядами и бомбами. Как грустно, что Роджера послали на Филиппины умирать среди пальм и джунглей. Если уж судьба уготовила Роджеру смерть на войне, причитающуюся ему пулю он должен был получить при высадке на побережье Франции, которую он так любил. Или на въезде в маленькую деревушку под Парижем, в которой он до войны как-то пил вино… А если не во Франции, то в Италии, сражаясь за рыбацкую деревушку, которую Роджер проезжал в 1936 году по пути из Рима в Неаполь, чтобы, умирая, он узнал церковь, здание муниципалитета, лицо девушки… Выходит, подумал Ной, смерть не для всех одинакова, она имеет особые, только ей свойственные уровни справедливости. По этому параметру Роджер набрал минимум баллов.

Ты умеешь веселиться и любить.

Можешь даже леденцами угостить.

Ну а как же с деньгами, дружок?

Если есть, то ложись под бочок.

«После войны, – решил Ной, – мы с Хоуп обязательно приедем сюда. Я скажу ей: “Я стоял здесь, в этом самом месте, было очень тихо, а передо мной лежала Франция, и выглядела она точно так же, как и сейчас. Даже сегодня я не могу сказать, что побудило меня поехать в Дувр в свой последний перед боями отпуск. Не могу сказать… может, любопытство, может, желание почувствовать дыхание настоящей войны. Ведь Дувр уже воевал, по-настоящему воевал. Наверное, мне хотелось посмотреть на то место, где находился враг… Мне много рассказывали о немцах, о том, как они сражаются, какое у них вооружение, какие они творят злодеяния… Вот я и хотел хоть раз увидеть территорию, которую они занимали в тот момент. К тому же Дувр периодически обстреливали, а я никогда не слышал посвиста снаряда, выпущенного по врагу…”

Нет, – решил Ной, – о войне мы говорить не будем. Погуляем рука об руку в теплый летний день, посидим рядышком на скошенной траве, полюбуемся проливом, и я скажу: “Ты только посмотри, отсюда виден шпиль церкви во Франции. Ну до чего же прекрасный выдался денек…”»

Разрыв снаряда вспорол тишину. Ной повернулся к гавани. Клуб дыма, маленький, игрушечный, неторопливо поднимался к небу в том месте, где снаряд угодил в какой-то склад. Еще один взрыв, еще. Дымовые цветы расцвели в разных частях города. Где-то, круша крышу, повалилась труба, но до Ноя не долетело ни звука. Прогремело семь раз, и вновь воцарилась тишина. Город без промедления погрузился в прерванный воскресный сон.

Немцы по другую сторону Ла-Манша, утолив злобу демонстрацией боевой мощи, чистили орудия и ждали ответа.

Но английские пушки молчали. Клубы дыма и пыли на месте разрывов рассеялись, и пять минут спустя с трудом верилось, что город и в это утро подвергся артобстрелу.

Медленно, стараясь зафиксировать в памяти вид и звук разрывов, Ной двинулся в обратный путь, спускаясь вниз, к городу. Зачем стреляли, он понять не мог. Бесцельным огнем немцы напомнили ему капризного мальчугана. Хочу – копаюсь в песочнице, хочу – бросаю камни. Неужели это и есть война, думал он, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на крутом склоне. Неужели именно так она выглядит?

Город уже проснулся. Две пожилые дамы, в шляпках с черными перьями и с молитвенниками в обтянутых ажурными перчатками руках, величественно плыли к церкви. Высокий лейтенант с перевязанной рукой, одетый в форму английских коммандос, прокатил мимо на велосипеде. Крохотная девчушка в нарядном платье, шествующая вместе с тетей в церковь, обратилась к Ною с традиционной просьбой английских детишек: «Есть жвачка, приятель?»

– Гарриет! – холодно одернула ее тетушка.

Ной улыбнулся и покачал головой. Светловолосое создание потянули на встречу со слугой Божьим.

Целая семья выплеснулась на улицу из высокой черной двери: отец, мать и выводок детей от четырех до шести лет. Отец держал за руку самого младшего. Круглый животик папаши туго обтягивал пиджак из тонкого сукна, на лице под старой, но безукоризненно вычищенной шляпой читались сонливость и самодовольство. Мать шла сзади, словно шотландская овчарка, оберегая стайку детей, не позволяя им сбиться с пути, ведущего к храму.

Очень красивая молодая женщина с голыми ногами и в пальто свободного покроя рассеянно обогнула семейную процессию, на ходу читая «Санди таймс».

По другой стороне улицы под руку с женой чинно вышагивал английский сержант с типичным для английского сержанта лицом, холодным, сдержанным, закаменевшим от сознания собственной значимости. Ной отметил молодость его жены и ее стремление жить в полном соответствии с нормами воинского устава, исповедуемыми ее мужем. Но всякий раз, когда она отворачивалась от мужа, ее лицо освещала лучезарная улыбка, и от этой милой улыбки она превращалась в маленькую девочку с ленточками в косичках, которая, сидя на лохматом пони, волею случая затесалась в колонну бронеавтомобилей.

– Доброе утро, доброе утро, – здоровались друг с другом жители Дувра, встречаясь на разбитых снарядами улицах. – Прекрасный день, не правда ли? Я слышала, снаряд вновь угодил в рыбный рынок бедной миссис Финчли. Как здорово, что ваш Альберт проведет этот уик-энд дома. Как хорошо, что туман наконец-то рассеялся. Сегодня можно увидеть Францию. После обеда мы собираемся подняться на гору и посмотреть на нее. Да, я получила письмо от Сидни. У него все хорошо, благодарю вас, очень хорошо. Три недели назад с раны сняли последние швы. На долечивание его отправляют в Калькутту… На этот уик-энд к моей Роберте снова приехал ее американский сержант. Привез большую банку чудесного американского фруктового салата и блок «Честерфилда». Милый, очень милый юноша. Он говорит, что разрешение на брак придет в течение месяца, вы же знаете, какие в армии бюрократы. Они поженятся здесь, если успеют до высадки. Я уже переговорила с преподобным Редвайном. Доброе утро, доброе утро, доброе утро…

Ной остановился перед приземистой каменной церковью с тяжелой квадратной колокольней. Выглядела церковь так, словно посещавшие ее прихожане обращались к грозному Богу из Ветхого Завета, который твердо, сурово и непреклонно требовал выполнения установленных Им законов от многих поколений верующих, проживающих по эту сторону Ла-Манша, Богу побережья и скал, Богу ледяной воды и штормов, Богу, привыкшему карать и не склонному к милосердию. На лужайке перед церковью темнел вход в бомбоубежище, позади дома викария тянулись спирали колючей проволоки, на краю лужайки высились железобетонные противотанковые пирамиды. Церковь готовилась остановить немцев, которые так и не решились подняться на обрыв, хотя еще в 1940 году громогласно обещали вторгнуться в Англию.

Служба уже началась. Под аккомпанемент органа прихожане пели псалом. Высокие голоса женщин и детей, вырываясь из-под серых каменных сводов, казались на фоне рокота органа и мужских басов на удивление нежными и игривыми. Повинуясь порыву, Ной вошел в церковь.

Он сел на одну из свободных дубовых скамей в дальних рядах, немногочисленные прихожане расположились поближе к алтарю. Многие окна были выбиты. Некоторые забили фанерой, в других из тяжелых свинцовых рам торчали осколки. Ветер с пролива, насыщенный солью, свободно гулял по церкви, шевеля вуали женщин, перелистывая страницы Библии, играя длинными прядями волос священника, который мечтательно покачивался на каблуках в такт мелодии псалма. Восковым, иссушенным лицом и развевающимися седыми волосами он походил на средневекового музыканта или астронома, слишком увлеченного нотами или звездами, а потому забывающего сходить к цирюльнику.

Ной никогда не был в синагоге. Напыщенные манеры отца, его бесконечное цитирование священных книг с раннего возраста отвратили Ноя от Бога. И в армии он ни разу не разговаривал со священником, христианским или иудейским. Не нравились ему их грубоватое добродушие, чрезмерная сердечность, воинственность и приземленность. Слишком уж они напоминали отцов-командиров, и Ною не хотелось обращаться к ним за душевным утешением. Он пребывал в убеждении, что, обратись он к кому-нибудь из них со словами «Святой отец, я согрешил» или «Я боюсь ада», его похлопали бы по спине, процитировали параграф устава и отправили чистить винтовку.

Ной не прислушивался к словам. Он вместе со всеми вставал и садился, не вникая в смысл псалмов, слыша только звуки музыки, но при этом не отрывал глаз от усталого, тонкого лица священника, подсвеченного зимним солнцем, лучи которого проникали в церковь сквозь зияющие дыры окон над его головой.

Смолк орган. Легкий шелест пробежал по церкви, кто-то убирал молитвенник, кто-то шаркал ногами, где-то шептались дети. А потом, наклонившись вперед, сжимая большими бледными руками полированное темное дерево кафедры, священник начал проповедь.

Поначалу Ной не вникал в сказанное. Примерно так же он слушал музыку. Не следя за мелодией, не воспринимая общий замысел композитора, Ной погружался в поток образов, созданных его воображением. Низкий старческий голос священника, мелодичный и задушевный, порой терялся в шуме врывающегося в разбитые окна ветра. Лишенный профессиональной страстности и призывных интонаций проповедника, голос этот, казалось, нес Богу и прихожанам плоды недавних размышлений, а не эхо устаревших канонов. Не было в нем напыщенной торжественности, присущей церкви. То был голос глубоко религиозного человека, обращающегося к Богу по зову души, а не по долгу службы.

– …Любовь, – говорил старик, – есть слово Христово, и трактуется оно однозначно, чуждо всякого рода расчетам, не допускает никаких толкований. Нам сказано любить соседа нашего, как себя самого, и врага нашего, как собственного брата. Слова и их значение просты, как железная гиря на весах, которые взвешивают наши деяния.

Мы жители Ла-Манша, но мы не просто живем на берегах его, мы живем среди морских водорослей и отшлифованных водой обломков кораблекрушений, среди раскачивающихся донных папоротников и костей утопших, покоящихся в темных глубинах, а над нами проносятся мощные потоки ненависти человека к себе подобным и к Богу. Прилив приходит к нам теперь только с севера и питает нас полярным соком отчаяния. Мы живем среди пушек, и грохот их заглушает слабый голос Бога. Если что и перекрывает этот грохот – так это крики, взывающие к возмездию. Мы видим, как наши города рушатся под вражескими бомбами, мы скорбим о наших детях, жизнь которых в юном возрасте обрывают вражеские пули, и на удар мы отвечаем ударом, жестоким и беспощадным, всей нашей ненавистью обрушиваемся на детей врага нашего, на его города. Враг этот злее тигра, прожорливее акулы, бессердечнее волка. Чтобы защитить нашу честь и выбранный нами умеренный образ жизни, поднялись мы против него и сразились с ним, но при этом нам приходится превзойти его и в тигровой злости, и в акульей прожорливости, и в волчьем бессердечии. Сможем ли мы, когда все закончится, убедить себя в том, что победа осталась за нами? То, что мы защищаем, погибнет от нашей победы, но никуда бы не делось при нашем поражении. Можем мы сидеть здесь, ощущая на сердце тяжесть водной толщи, и надеяться, что наша воскресная молитва дойдет до Бога, после того как мы провели неделю, убивая невинных, сбрасывая бомбы на церкви и музеи, сжигая библиотеки, хороня детей и матерей под почерневшим от копоти железом и обломками бетона, этого самого омерзительного порождения нашего века?

Не хвастайте передо мной в ваших газетах о тысячах тонн бомб, разбросанных вами над несчастной землей Германии, потому что я скажу вам, что вы сбросили эти бомбы на меня, на вашу церковь, на самих себя и вашего Бога. Лучше расскажите мне, как вы оплакивали того немецкого солдата, которого вам пришлось убить, потому что он стоял перед вами, угрожая оружием, и я скажу: вот мой защитник, защитник моей церкви и моей Англии.

Среди моей паствы я вижу нескольких солдат, и они вправе спросить: что есть любовь к солдату? Как солдат должен повиноваться слову Божьему? Как солдат может возлюбить своего врага? И вот что я на это отвечаю: не усердствуй в убийствах, помни, что каждое убийство – трагедия и грех, грех, который делится поровну между тобой и тем человеком, который падет от твоей руки. Ибо разве не твое безразличие, твоя слабость духа, твоя жадность, твоя глухота, проявленные ранее, вооружили его и послали убивать тебя? Он сопротивлялся, он страдал, он взывал к тебе, а ты ответил: «Я ничего не слышу. Голос твой не долетает до этого берега пролива». Тогда он в отчаянии поднял винтовку, и вот тут ты произнес другие слова: «Теперь я слышу его голос. Давайте его убьем».

Не убеждайте себя, что поступаете по справедливости, – священник заговорил тише, словно теряя последние силы, – обратив на него внимание, лишь когда полилась кровь. Убивайте, если должны, потому что из-за нашей слабости и наших ошибок мы не нашли иной дороги к миру, но убивайте, испытывая угрызения совести, ощущая печаль, сожалея о бессмертных душах, которые покидают этот мир на поле боя, несите милосердие в обоймах ваших винтовок, прощение в ваших вещевых мешках, убивайте не из мести, ибо право на возмездие принадлежит не вам, а Богу, убивайте, отдавая себе отчет, что с каждой загубленной вами жизнью становится беднее ваша собственная жизнь.

Поднимитесь, дети мои, поднимитесь со дна пролива, стряхните с себя обломки затонувших кораблей, вырвитесь из джунглей донных папоротников, омойте себя в теплом течении. И хотя сражаемся мы с мясниками, не допустим, чтобы и наши руки по локоть обагрились кровью. Постараемся превращать наших врагов не в бесплотных духов, а в наших братьев. Если в наших руках меч Господень, как мы похваляемся, давайте вспомним, что это благородная сталь, и не позволим этому мечу обратиться в руках англичан в кровавый мясницкий нож.

Старик вздохнул, по его телу пробежала дрожь, порыв ветра шевельнул длинные седые волосы. Рассеянным взглядом он окинул прихожан, словно, уйдя в старческие раздумья, уже и забыл об их присутствии. Потом он мягко улыбнулся полупустым рядам.

Вместе с паствой священник прочитал молитву, пропел завершающий псалом, но Ной его уже не слушал. Слова священника дошли до его сердца, он испытывал трепетную нежность к этому старику, к людям вокруг него, к солдатам, сжимающим в руках оружие по эту и ту стороны пролива, ко всему живущему и обреченному на смерть. В душе Ноя проснулась надежда. Логика не позволяла ему согласиться со словами, произнесенными стариком. Нацеленный на убийство, сам являющийся мишенью для врага, понимая беспредметность разговора о причинах войны, в которой он участвовал, Ной чувствовал, что, идя в атаку, практически невозможно придерживаться строгих христианских норм – такая попытка слишком уж тяжелой ношей ляжет на плечи, даст врагу немалую фору, и в какой-то день фора эта будет стоить жизни самому Ною.

И все-таки проповедь старого священника вселила в него надежду. Если в разгар войны здесь, где только что рассеялся дым от разрывов посланных сюда семи снарядов, в церкви с разбитыми стеклами, со стенами, посеченными осколками, среди раненых солдат и горожан, потерявших своих близких или лишившихся крова, нашелся человек, который мог так страстно взывать к братству и состраданию, говорить об этом открыто, не боясь кары, значит, у мира еще остается шанс на спасение. Ной знал, что по ту сторону Ла-Манша никто не решился бы произнести такие вот слова, а потому именно там, на другой стороне пролива, находятся люди, которым в конце концов придется признать свое поражение. Мир достанется не им, а тем людям, которые сейчас, кивая головами, сидят в этой церкви перед старым священником. «И до тех пор, – думал Ной, – пока в этом мире будут слышны такие вот голоса, суровые, отвергающие общепринятую логику, переполненные любовью, мой ребенок сможет спокойно смотреть в будущее…»

– Аминь, – подвел черту священник.

– Аминь, – хором откликнулись прихожане.

Ной встал, медленным шагом направился к выходу. Он остановился у двери. На лужайке какой-то ребенок натягивал тетиву лука, целясь в бетонную пирамиду. Он выстрелил, но не попал, подобрал стрелу и прицелился вновь.

Священник подошел к двери, встал у порога, на прощание пожимая руку прихожанам, спешившим к воскресному обеду, приготовленному из полученных по карточкам продуктов. Ветер трепал его седые волосы. Ной видел, что у священника сильно трясутся руки. Он выглядел таким старым и тщедушным.

Ной подождал, пока разойдутся прихожане. А когда священник уже собрался вернуться в церковь, шагнул к нему.

– Сэр, – начал он, еще не зная, что он хочет сказать, не в силах выразить словами чувства благодарности и надежды, которые он испытывал. – Сэр, я… я хотел подождать… Мне очень жаль, что я не могу объяснить… большое вам спасибо…

Старик пристально посмотрел на Ноя. У него были темные, окруженные сеткой морщин, проницательные и скорбные глаза. Он медленно кивнул и пожал руку Ноя своей сухой, хрупкой до прозрачности рукой.

– Хорошо. И вам спасибо. Я ведь и обращался к вам, молодым, потому что именно вы должны принимать решения… Благодарю вас. – Он всмотрелся в форму Ноя. – Вы… э… канадец?

Ной не мог не улыбнуться.

– Нет, сэр. Американец.

– Американец. Ага. – На лице священника отразилось недоумение. – Да, конечно.

По мнению Ноя, старик не вполне усвоил то, что Америка вступила в войну. Видимо, ему говорили об этом десятки раз, но потом он все забывал, а в формах армий союзников, конечно же, разобраться не мог.

– Добро пожаловать к нам, да, добро пожаловать. – Он бросил быстрый взгляд на разбитые окна церкви. – Надо бы вставить новые стекла. Внутри ужасный сквозняк.

– Нет, сэр. – Ной вновь улыбнулся. – Я не заметил.

– Спасибо на добром слове. Спасибо. Америка? – В голосе священника снова послышалось недоумение. – Да благословит тебя Господь, сын мой, и да позволит Он тебе вернуться домой к своим близким, когда закончатся те страшные дни, что ждут нас впереди. – Он уже направился было к двери, но остановился, повернулся и вперился в Ноя суровым взглядом. – Скажи мне правду, сын мой. – Голос его ожил, такой голос мог принадлежать молодому, энергичному, полному сил мужчине. – Скажи мне, ты считаешь, что я старый, болтливый дурак? – Священник с неожиданной силой сжал руки Ноя.

– Нет, сэр, – мягко ответил Ной. – Я считаю, что вы великий человек.

Старик напряженно всматривался в Ноя, стремясь уловить в его глазах намек на насмешку или снисхождение к его старомодным взглядам. Похоже, не нашел. Он отпустил руки Ноя и попытался улыбнуться, но лицо его задрожало, а глаза затуманились.

– Сын мой, сын мой… – прошептал он, покачав головой. – Такой старик, как я, иногда не понимает, в каком мире живет, где говорит: на похоронах или на крестинах… Я смотрю на свою паству и вижу лица людей, которые уж лет пятьдесят назад умерли, но я все равно обращаюсь к ним, пока наконец не вспомню, где я. Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Двадцать три, – задумчиво повторил священник. – Двадцать три. – Он медленно поднял руку, коснулся щеки Ноя. – Живое лицо. Живое. Я буду молиться о твоем спасении.

– Благодарю вас, сэр.

– «Сэр», – повторил священник, покачав головой. – «Сэр». Полагаю, это в армии вас учат так обращаться.

– Да, сэр.

– Ужасно, ужасно, – пробормотал священник. – Господи, как же я ненавижу все армии мира! – Он моргнул, похоже, забыв на мгновение, с кем говорит. Потом он огляделся. – Приходите снова как-нибудь в воскресенье. – В голосе священника слышалась безмерная усталость. – Может, к тому времени мы вставим стекла. – Он резко повернулся и, шаркая, исчез в темной дыре дверного проема.

В лагере Ноя ждала телеграмма. Ей потребовалось семь дней, чтобы добраться до Англии. Трясущимися руками Ной развернул ее, чувствуя, как кровь пульсирует в запястьях и подушечках пальцев. «Мальчик, – прочитал он, – шесть с половиной фунтов. Чувствую себя прекрасно. Я люблю тебя, люблю. Хоуп».

Как в забытьи, Ной вышел из канцелярии роты.

После ужина он раздал сигары. Прежде всего тем солдатам, с кем дрался во Флориде. Из десятерых отсутствовал только Брайслфорд, которого перевели в другую часть, расквартированную в Америке. Остальные же застенчиво, удивленно, с чувством неловкости взяли сигары, а потом неуклюже пожимали Ною руку, тепло поздравляли его, словно здесь, в далеком далеке, под нудным английским дождем, среди гор оружия, разделяли с ним радость отцовства.

– Мальчик. – Донелли, тяжеловес, участник турнира «Золотые перчатки», огнеметчик, тряс руку Ноя, зажав ее в своем огромном кулаке. – Мальчик. Это же надо. Мальчик! Я надеюсь, что этому малышу не придется носить форму, в которую обрядили его папашу. Спасибо. – Он понюхал сигару. – Большое спасибо. Отличная сигара.

Но в последний момент Ной не смог заставить себя предложить по сигаре сержанту Рикетту и капитану Колклу. Вместо этого он отдал три сигары Бурнекеру, а одну выкурил сам, впервые в жизни. После этого Ной, испытывая легкое головокружение, улегся на койку, чтобы увидеть во сне дорогих ему людей.

Глава 24

Дверь приоткрылась, за ней в сером халатике стояла Гретхен Гарденбург.

– Да? – произнесла она, выглядывая в щелку. – Кто здесь?

– Привет. – Кристиан улыбнулся. – Я только что приехал в Берлин.

Щелка расширилась, Гретхен пристально всмотрелась в него. Взгляд ее упал на погоны, и она вроде бы что-то вспомнила.

– А, сержант. Добро пожаловать.

Дверь распахнулась, но прежде чем Кристиан успел поцеловать Гретхен, она протянула руку, которую ему пришлось пожать. Костлявую, подрагивающую.

– Извини, что не узнала. Свет в коридоре такой тусклый. А ты изменился. – Она отступила на шаг, критически оглядела его. – Сильно похудел. И цвет кожи…

– Я переболел желтухой. – Кристиана тошнило от желтизны его кожи, и он терпеть не мог, когда ему говорили об этом. Нет, не так представлял он себе встречу с Гретхен. Не ожидал, что она будет держать его в дверях и бить по больному месту. – Малярией и желтухой. Поэтому я и попал в Берлин. Отпуск по болезни. Я только что с поезда и сразу к тебе…

– Я польщена. – Гретхен отбросила со лба нерасчесанные волосы. – Я рада, что ты заглянул ко мне.

– Ты не предложишь мне войти? – «Опять я выпрашиваю милостыню, – с горечью подумал Кристиан. – Один взгляд – и она делает со мной что хочет».

– Ой, прости, пожалуйста! – Гретхен визгливо рассмеялась. – Я спала и, похоже, еще не пришла в себя. Конечно, конечно, заходи…

Она закрыла за ним дверь, по-хозяйски положила руку на его предплечье, сжала. «Может, все и образуется, – подумал Кристиан, входя в до боли знакомую гостиную. – Может, ее сильно удивило мое появление, отсюда и такой холодок. Но теперь все будет хорошо».

В гостиной он шагнул к ней, но Гретхен выскользнула из его рук, закурила и села.

– Присядь, присядь, мой красавчик сержант. Я часто задумывалась, как ты там поживаешь.

– Я писал. – Кристиан неловко опустился на диван. – Писал снова и снова. Ты ни разу не ответила.

– Письма… – Гретхен скорчила гримаску и помахала рукой, в которой держала сигарету. – На них просто нет времени. Я все собираюсь, собираюсь… А потом жгу письма, невозможно держать их… Твои письма мне нравились, действительно нравились. Просто ужасно, что тебе пришлось пережить на Украине.

– Я никогда не был на Украине, – ледяным тоном ответил Кристиан. – Я воевал в Африке и Италии.

– Конечно, конечно. – Гретхен нисколько не смутилась. – В Италии дела у нас идут хорошо, не так ли? Даже очень хорошо. Это единственное светлое пятно в нашей теперешней жизни.

Кристиан никак не мог взять в толк, с чего это Италия вдруг стала светлым пятном, но высказывать свое мнение не стал. Зато неотрывно смотрел на Гретхен, пока она говорила. Она теперь выглядела значительно старше – возможно, этому способствовал и серый халатик, – белки глаз пожелтели, под ними появились мешки. Если раньше энергия била в ней ключом, то теперь движения стали нервными, резкими и уверенности в себе, присущей прежней Гретхен, заметно поубавилось.

– Италия, – вздохнула Гретхен. – Я тебе так завидую. В Берлине жить невозможно. Невозможно согреться, невозможно выспаться: каждую ночь налеты, невозможно добраться в нужное место… Я просила послать меня в Италию… хотя бы для того, чтобы согреться. – Она рассмеялась, но в смехе слышались плаксивые нотки. – Мне действительно необходим отпуск. Ты и представить себе не можешь, как много мы работаем и в каких условиях. Часто я говорю начальнику нашего бюро, что солдаты устроили бы забастовку, если б им пришлось воевать в таких условиях. Я так и говорю ему прямо в лицо…

«Вот те раз, – подумал Кристиан, – а ведь мне с ней скучно».

– Ну вот. Наконец-то я вспомнила. Ты служил в роте моего мужа. Точно. Черное кружево. Его украли у меня прошлым летом. Люди в Берлине стали такими вороватыми. За уборщицей теперь нужен глаз да глаз.

Она еще и болтлива, отметил Кристиан, ведя учет ее пороков.

– Мне не следует говорить такое солдату, приехавшему с фронта. – Гретхен вздохнула. – Все газеты пишут, как героически держатся жители Берлина, как стоически они переносят страдания, но не имеет смысла что-либо скрывать от тебя. Достаточно провести на улице одну минуту, чтобы услышать жалобы со всех сторон. Ты привез что-нибудь из Италии?

– Привез что? – удивился Кристиан.

– Что-нибудь из еды. Многие привозят сыр и чудесную итальянскую ветчину. Вот я и подумала, что и ты… – Она кокетливо улыбнулась, наклонилась к нему, халатик приоткрылся, обнажив верхнюю часть груди.

– Нет! – отрезал Кристиан. – Я не привез ничего, кроме желтухи.

На него навалилась усталость, он немного растерялся. Кристиан планировал провести всю неделю с Гретхен, а теперь выходило…

– Дело не в том, что нам нечего есть, – начала оправдываться Гретхен, – просто иногда хочется чего-нибудь вкусненького…

«Боже, – мысленно простонал Кристиан, – не прошло и двух минут, а мы уже обсуждаем диету!»

– Скажи лучше, муж тебе пишет?

– Муж? – недовольно переспросила Гретхен. Она, похоже, с большим удовольствием поговорила бы о еде. – Мой муж покончил с собой.

– Что?

– Зарезался, – весело произнесла Гретхен. – Перочинным ножом.

– Это невозможно, – пробормотал Кристиан, не веря своим ушам. Просто в голове не укладывалось, что эта неистовая, целеустремленная энергия, эта хладнокровная, расчетливая сила сама себя уничтожила. – У него же было столько планов…

– Знаю я о его планах! – возмущенно воскликнула Гретхен. – Он хотел вернуться сюда. Послал мне свою фотографию. Честно говоря, я не понимаю, как он смог уговорить кого-то сфотографировать его. С таким-то лицом! Ему сохранили один глаз, и он решил, что вернется и будет жить со мной. – По ее телу пробежала дрожь. – Надо быть сумасшедшим, чтобы послать кому-нибудь такую фотографию. «Ты сильная, – написал он мне, – ты поймешь». За ним и раньше-то отмечались странности, но без лица… В конце концов, всему есть предел, даже во время войны. Ужас занимает должное место в жизни, написал он, и мы все должны привыкнуть к тому, что он рядом…

– Да, – кивнул Кристиан. – Я помню.

– Понятно. – Гретхен тяжело вздохнула. – Значит, он и тебе об этом говорил.

– Говорил, – признал Кристиан.

– Так вот, в ответ я послала ему очень тактичное письмо. Сочиняла его весь вечер. Объяснила, что в моей квартире ему будет неуютно, что я занята целыми днями и не смогу уделять ему должного внимания, а потому ему лучше остаться в армейском госпитале, по крайней мере до тех пор, пока ему не сделают пару-тройку пластических операций… Хотя, по правде говоря, я не знаю, что там можно сделать. От лица-то ничего не осталось. Таких людей просто нельзя выпускать на улицу… Но я изложила все с предельным тактом и…

– Фотография у тебя? – оборвал ее Кристиан.

Гретхен как-то странно посмотрела на него и плотнее запахнула халатик.

– Да. У меня. – Она встала и направилась к столу у дальней стены. – Смотреть на нее – удовольствие ниже среднего. – Гретхен порылась сначала в одном ящике, потом в другом, достала маленькую фотографию, мельком взглянула на нее и протянула Кристиану. – Вот она. В наши дни страха и так хватает…

Кристиан посмотрел на фотографию. Один перекошенный глаз холодно и властно сверкал среди шрамов над тугим воротником мундира.

– Могу я оставить ее себе? – спросил Кристиан.

– В последнее время вы все словно с ума посходили. – В голосе Гретхен появились визгливые нотки. – Иногда мне кажется, что вас всех следует посадить под замок, честное слово.

– Могу я взять фотографию? – повторил Кристиан, не отрывая взгляда от изуродованного лица лейтенанта.

– Почему нет? – пожала плечами Гретхен. – Мне она ни к чему.

– Я к нему очень привязался. – Кристиан все смотрел на фотографию. – И многим ему обязан. Он столькому меня научил. Как никто другой. Гигант мысли, истинный гигант.

– Не думай, сержант, что я не любила его, – начала оправдываться Гретхен. – Очень даже любила. Но я предпочитаю помнить его таким… – Она взяла со стола фотографию Гарденбурга в серебряной рамке. Симпатичный лейтенант в парадной фуражке строго смотрел в объектив фотоаппарата. Гретхен с подчеркнутой нежностью коснулась пальцами снимка. – Эту фотографию сделали вскоре после нашей свадьбы, и я думаю, он бы хотел, чтобы я запомнила его именно таким.

В замке повернулся ключ. Гретхен нервно дернулась, туже завязала поясок халатика.

– К сожалению, сержант, – произнесла она, – вам придется уйти. Сейчас я занята и…

В гостиную вошла крупная, ширококостная женщина в черном пальто. У нее были серовато-стальные волосы, зачесанные назад, и маленькие глазки, холодно поблескивающие за очками в металлической оправе. Женщина мельком глянула на Кристиана.

– Добрый вечер, Гретхен. Ты еще не одета? Ты же знаешь, нас ждут к обеду.

– У меня гость. Сержант из роты моего мужа.

– Да? – В голосе женщины зазвучали вопросительные нотки. Она соблаговолила повернуться к Кристиану. До чего же тяжелый у нее взгляд, подумал он.

– Сержант… сержант… – Гретхен замялась. – Мне очень жаль, но я не помню вашей фамилии.

«Как же мне хочется ее убить», – подумал Кристиан, глядя в глаза этой женщины, стоявшей перед ним с фотографией лейтенанта в руке.

– Дистль. Кристиан Дистль.

– Сержант Дистль, мадемуазель Жиге.

Кристиан кивнул женщине. Та ответила на приветствие, чуть опустив веки.

– Мадемуазель Жиге приехала из Парижа, – нервно затараторила Гретхен. – Она работает в министерстве. Живет у меня. Никак не подыщет себе квартиру. Она очень важная персона, не так ли, дорогая? – С губ Гретхен сорвался визгливый смешок.

Пропустив вопрос мимо ушей, женщина неторопливо стянула перчатки со своих больших, сильных рук.

– Извините, я должна принять ванну. Есть горячая вода?

– Чуть теплая, – ответила Гретхен.

– Сойдет и такая. – Грузная фигура скрылась в спальне.

– Она интеллектуалка. – Гретхен не решалась поднять глаза на Кристиана. – Ты и представить себе не можешь, какие люди приходят к ней за советом.

Кристиан потянулся за фуражкой.

– Мне пора. Спасибо за фотографию. Прощай.

– Прощай. – Пальцы Гретхен теребили воротничок халата. – Просто захлопни дверь. Замок с собачкой.

Глава 25

– Иногда мне открывается будущее, – говорил Бер. Они медленно шли вдоль берега к тому месту, где оставили сапоги. Босые ноги утопали в холодном песке. Волны, пробежавшие тысячи километров от далекой Америки, неспешно накатывали на широкий пляж. Мерный рокот далеко разносился в застывшем весеннем воздухе. – Я вижу Германию, какой она будет через год. – Бер остановился, чтобы закурить. Крошечный цилиндр сигареты исчез в его больших кулачищах. – Руины. Всюду руины. Двенадцатилетние юнцы взрывают ручными гранатами двери домов, чтобы добыть килограмм муки. Здоровых молодых мужчин на улицах нет. Только те, что на костылях. Остальные в концентрационных лагерях в России, Франции, Англии. Старухи ходят по городу в мешках из-под картошки и падают замертво от голода. Заводы стоят, потому что бомбы не оставили от них камня на камне. Никакого государства, действуют законы военного времени, установленные русскими и американцами. Нет ни школ, ни домов, нет будущего…

Бер замолчал, повернулся к морю. День катился к вечеру, удивительно теплый для ранней весны на побережье Нормандии. Солнце, огромный оранжевый шар, уже почти касалось воды. Жесткая трава на дюнах едва шевелилась, вдоль побережья черной змеей извивалась пустынная дорога; крестьянские домики, сложенные из светлого камня, казалось, с давних времен стоят заброшенными.

– Нет будущего, – повторил Бер, глядя на море поверх колючей проволоки. – Нет будущего.

Бер был сержантом в новой роте Кристиана. Спокойный, могучего телосложения мужчина лет тридцати. В январе его жена и двое детей погибли под бомбами англичан в Берлине. Осенью Бер был ранен на русском фронте, но об этом он никогда ничего не рассказывал. Во Францию Бер прибыл за несколько недель до возвращения Кристиана из отпуска.

За месяц Кристиан сблизился с Бером. И Беру, похоже, Кристиан пришелся по душе, так что теперь все свободное время они проводили вместе, то гуляя по пробуждающемуся от зимней спячки побережью, то за бутылкой кальвадоса или сидра в кафе той деревушки, где квартировал их батальон. С пистолетами они не расставались, потому что старшие офицеры постоянно напоминали им о возросшей активности банд маки. Но в зоне, контролируемой батальоном, партизаны ничем не проявляли себя, и Кристиан с Бером пришли к выводу, что эти бесконечные предупреждения свидетельствуют о возрастающей нервозности командования, его неуверенности в завтрашнем дне. Поэтому они продолжали свои длинные прогулки по побережью, меж ухоженных полей, а с попадающимися на пути французами держались подчеркнуто вежливо. Да и французы ничем не выказывали враждебности, хотя и вели себя по-крестьянски сдержанно и серьезно.

Больше всего в Бере Кристиану нравилась его совершенно нормальная реакция на происходящее, на окружающий мир. После той ужасной ночи на подступах к Александрии Кристиану приходилось иметь дело исключительно с измотанными, раздраженными, ожесточившимися, истеричными, переутомленными людьми. Бер же источал деревенский покой. В присутствии этого хладнокровного, уравновешенного, собранного, здорового человека нервы Кристиана, натянутые как струны, издерганные малярией и артиллерийским огнем, успокаивались, словно по мановению волшебной палочки.

Получив назначение в Нормандию, Кристиан еще больше озлобился. «С меня довольно, – думал он, – я этого больше не вынесу». В Берлине ему казалось, что он превратился в больного старика. Шестнадцать, восемнадцать часов в сутки Кристиан не вылезал из постели, даже если ревели сирены воздушной тревоги. «Нет, с меня уже хватит, – думал он. – Африка, потом Италия, так и не зажившая нога, повторяющиеся приступы малярии, сколько же можно? Чего еще они от меня хотят? Небось теперь спят и видят, чтобы я встретил американцев, когда те решат высадиться в Европе. Это перебор, – думал он, преисполненный жалости к себе, – нельзя требовать от меня невозможного. Есть же миллионы других, которых едва коснулась война. Почему не использовать их?»

А потом он познакомился с Бером, и спокойствие, уравновешенность, которыми веяло от этого здоровяка, постепенно излечили Кристиана. За месяц он прибавил в весе, к нему вернулся здоровый цвет лица. Ни разу у него не болела голова, а раненая нога, похоже, окончательно приспособилась к своим поврежденным сухожилиям.

И вот теперь Бер шагал по холодному песку и бередил Кристиану душу.

– Нет будущего, нет будущего. Нам твердят, что американцы никогда не высадятся в Европе. Чепуха! С тем же успехом можно посвистывать на кладбище, чтобы отогнать страх. Только лежать на этом кладбище будем мы, а не они. Американцы высадятся, потому что уже приняли такое решение. Я готов умереть, но хочу, чтобы в моей смерти был хоть какой-то смысл. А тут? Они высадятся в Нормандии, несмотря на все наши с тобой усилия, а потом войдут в Германию, где встретятся с русскими. После этого на Германии можно спокойно ставить крест.

Какое-то время они шли молча. Песок, набивающийся между пальцами, напомнил Кристиану о далеком детстве, когда летом он бегал босиком, и это воспоминание вкупе с великолепным пляжем и роскошным закатом отнюдь не располагали к серьезным разговорам, которые вел с ним Бер.

– Я вот слушаю берлинское радио. Они хвастаются нашими успехами, приглашают американцев в Европу, намекают на некое секретное оружие, предсказывают, что русские со дня на день схватятся с англичанами и американцами, и мне хочется биться головой о стену и плакать. Знаешь, почему мне хочется плакать? Ладно бы они просто лгали, но ложь у них такая жалкая, такая наглая, такая высокомерная. Именно высокомерная. Они сидят в глубоком тылу и несут какую-то ахинею, потому что презирают нас, презирают всех немцев, презирают берлинцев; они знают, что мы идиоты и поверим всему, что они надумают нам сказать. Они знают, что мы готовы умереть за любую идею, которую они сварганят за пятнадцать минут в промежутке между завтраком и первым стаканом, выпитым до обеда.

Послушай, в прошлую войну мой отец пробыл на фронте четыре года. Польша, Россия, Италия, Франция. Он был трижды ранен, а умер в двадцать шестом году от последствий отравления газом, который попал в его легкие в восемнадцатом году в Аргонском лесу. Господи, мы оказались настолько глупы, что они заставили нас участвовать в тех же битвах. Словно повторно запустили тот же фильм. Те же песни, та же форма, те же враги, те же поражения. Только могилы новые. И финал на этот раз будет другим. Немцы, возможно, никогда ничему не научатся, но остальные этот урок усвоят хорошо. На этот раз мы потеряем гораздо больше. В прошлый раз шла обычная европейская война. Все могли ее понять, все могли простить, потому что точно так же воевали в Европе и сто, и двести, и тысячу лет назад. Война шла в рамках одной культуры, одна группа цивилизованных христиан-джентльменов сражалась с другой группой цивилизованных христиан-джентльменов по общим, заранее оговоренным, пригодным на все случаи жизни правилам. Когда прошлая война закончилась, мой отец промаршировал со своим полком до Берлина и везде женщины забрасывали их цветами. Он снял форму, вернулся в адвокатскую контору и начал защищать своих клиентов в судах, словно ничего и не произошло. Нынче никто не будет забрасывать нас цветами. – Бер вздохнул. – Даже если оставшиеся в живых и смогут домаршировать до Берлина.

Сейчас и речи быть не может о простой, понятной всем войне в рамках одной культуры. На этот раз стая зверья напала на человеческий дом. Не знаю, что ты видел в Африке и Италии, но в России и Польше я многого навидался. Мы соорудили кладбище длиной и шириной в полторы тысячи километров. Мужчины, женщины, дети, поляки, русские, евреи – доставалось всем. Не было в наших поступках ничего человеческого. Так ведет себя ласка, забравшаяся в курятник. Мы словно чувствовали, что на Востоке никого нельзя оставлять в живых. Иначе в один прекрасный день свидетель может дать показания, и тогда ничто не спасет нас от обвинительного приговора. А теперь, – Бер вновь тяжело вздохнул, – теперь мы допустили роковую ошибку. Мы проигрываем войну. Зверя неотвратимо загоняют в угол, человек готовится его наказать. Ты хоть раз задумывался над тем, что они с нами сделают? Скажу тебе честно, иногда я благодарю Бога за то, что моя жена и двое детей погибли и им не придется жить в послевоенной Германии. Иногда, – Бер оглядел плещущееся море, – я смотрю на воду и говорю себе: «Плыви! Плыви в Англию, плыви в Америку, проплыви тысячи километров, чтобы убежать от всего этого».

Они подошли к лежащим на песке сапогам и остановились, уставившись на них, словно черная кожа и толстые, подбитые гвоздями подметки символизировали их агонию.

– Но я не могу уплыть в Америку. Я не могу уплыть в Англию. Я должен оставаться здесь. Я немец и разделю судьбу, которая уготована Германии. Вот почему я тебе все это говорю. Ты не хуже меня знаешь, что стоит кому-нибудь упомянуть об этом, и ночью за мной придут, чтобы расстрелять у первого столба.

– Я никому ничего не скажу, – заверил его Кристиан.

– Месяц я наблюдал за тобой. Наблюдал, взвешивал, оценивал. Если я ошибся, если ты не тот человек, за которого я тебя принимаю, мои дни сочтены. Мне, конечно, хотелось бы понаблюдать за тобой подольше, да только времени у нас почти совсем нет…

– За меня можешь не волноваться.

– У нас осталась одна-единственная надежда. – Бер не отрывал взгляда от сапог на песке. – Одна для всей Германии. Мы должны показать миру, что в Германии еще остались человеческие существа, что не все немцы превратились в зверей. Мы должны показать, что эти человеческие существа способны на самостоятельные действия. – Бер поднял глаза на Кристиана, и по его изучающему взгляду тот понял, что процесс оценки еще не закончился.

Кристиан ничего не сказал. Он не понимал, чего от него хотят, ему совсем не хотелось слушать Бера, и в то же время он чувствовал, что от этого разговора никуда не деться.

– Никто: ни англичане, ни русские, ни американцы – не подпишет мирный договор с Германией, пока ею правят Гитлер и его шайка, потому что люди не заключают мир с тиграми. А чтобы спасти Германию, перемирие нужно заключать немедленно. Что это означает? – Бер словно читал лекцию в университете. – Это означает, что немцы должны изгнать тигров. Немцы должны сделать это сами, пролив при этом свою кровь. Мы не можем ждать, пока наши враги победят нас и потом навяжут нам то государственное устройство, какое считают нужным. Управлять тогда будет уже нечем, и не останется тех, кому хватит сил и воли, чтобы руководить страной. Значит, ты и я должны готовиться к тому, чтобы убивать немцев и тем самым доказывать остальному миру, что для Германии еще не все потеряно. – Бер вновь пристально посмотрел на Кристиана.

«Своим доверием он словно пронзает меня насквозь, – с негодованием подумал Кристиан, – вколачивает в меня секреты, словно гвозди». Но остановить Бера не поворачивался язык.

– Только не думай, что я придумал все это сам, что я один такой умный. И в армии, и по всей Германии формируется организованное сопротивление, подбираются надежные люди. Я не утверждаю, что успех будет на нашей стороне. Я просто говорю, что в противном случае нас ждут руины и смерть. А так… остается хоть какая-то надежда. Есть только одно правительство, которое может нас спасти, и если мы осуществим задуманное, то сможем сформировать такое правительство. Если же мы будем ждать, пока это сделают за нас враги, на месте Германии появится с полдюжины карликовых государств, бесправных и беззащитных. И тогда двадцатый год покажется раем в сравнении с годом пятидесятым. Если мы сделаем это сами, то создадим коммунистическое государство и в один миг станем ядром коммунистической Европы, а остальным странам придется нас кормить, поддерживать нашу силу. Никакое другое государственное устройство нам не подойдет, что бы там ни говорили англичане и американцы. Надеяться, что при американской демократии немцы не будут убивать друг друга, – абсурд. Это то же самое, что доверить волкам овечье стадо, положившись на их честное слово. Если здание рушится, его не укрепишь, заново покрасив фасад. Надо железными балками усиливать стены и фундамент. Американцы наивны, они нарастили толстый слой жира и могут позволить себе роскошь и расточительность демократии. Американцу и в голову не придет, что их государственное устройство зависит от богатства страны, а не от умных слов, записанных в их законах…

«Вроде бы я уже слышал что-то подобное, – подумал Кристиан. – Но где? Когда?» А потом вспомнил утро на лыжном склоне, Маргарет Фриментл. Ведь это он сам произносил практически те же слова, но отстаивал при этом совсем иную идею. До чего же нелепо раз за разом перетасовывать одни и те же аргументы, чтобы в итоге получить требуемый на данный момент ответ.

– …Мы и здесь можем помочь общему делу, – говорил Бер. – У нас есть связи со многими французами. Из тех, кто сейчас пытается нас убить. Но они в одночасье станут нашими верными союзниками. Точно так же обстоит дело в Польше, России, Норвегии – везде. И перед Америкой предстанет объединенная Европа, сердцевиной которой будет Германия. Американцам придется примириться с ее существованием, нравится им это или нет. Иначе… – Бер пожал плечами. – Иначе остается только молить Бога, чтобы Он поскорее нас прибрал. А теперь о конкретных делах, которыми можно и нужно заняться здесь, сейчас. Могу я сказать своим людям, что ты готов взяться за работу?

Бер сел на песок и начал надевать носки. Он делал это обстоятельно, неторопливо, разглаживая складки, смахивая песок.

Кристиан смотрел на море. Он безмерно устал, его раздирали сомнения, и в нем начала закипать густая злоба. «Небогатый у меня выбор, – с негодованием думал он. – Так или иначе – смерть. На виселице или от пули, от яда или штыка. Если бы только я был здоров, как прежде, если бы провел полноценный отпуск, если б меня не ранило, если б я не болел… Тогда, наверное, я смог бы спокойно и здраво обдумать предложение Бера, найти верное решение, встать рядом с настоящими защитниками Германии…»

– Тебе лучше обуться, – подал голос Бер. – Нам пора возвращаться. Прямо сейчас отвечать не обязательно. Подумай.

Кристиан мрачно усмехнулся. «Подумай». Больному предлагается подумать о раковой опухоли, растущей в его желудке, приговоренному к смерти – о казни, мишени – о пуле, которая вот-вот поразит ее.

– Только учти, – Бер, держа сапог в руке, вскинул глаза на Кристиана, – если ты кому-нибудь скажешь о нашем разговоре, однажды утром тебя найдут с ножом в спине. Независимо от того, что случится со мной. Ты очень мне нравишься, честное слово, но я не мог не подстраховаться, и мои люди знали о том, что я сегодня буду говорить с тобой.

Кристиан смотрел на спокойное, здоровое, простодушное лицо Бера. Это было лицо человека, который в довоенные времена мог прийти в дом, чтобы починить радиоприемник, лицо регулировщика, который переводит через улицу двух маленьких детей, идущих в школу.

– Я же сказал, волноваться тебе не о чем. И обдумывать мне ничего не надо. Могу сказать тебе прямо сейчас, я готов…

Послышался характерный посвист, и Кристиан автоматически бросился на землю. Пули взрыли песок у его головы, он почувствовал, как железо рвет руку, не вызывая никакой боли. Кристиан поднял голову. В пятнадцати метрах над собой он увидел набирающий высоту «спитфайр». Двигатель, который пилот выключил, входя в глубокое пике, внезапно ожил, унося самолет в синее небо. В косых лучах заходящего солнца серебрился хвост, поблескивали опознавательные круги на крыльях. «Спитфайр» с ревом набрал высоту, за несколько мгновений уменьшившись до размеров чайки. Он поднялся выше солнца, чтобы присоединиться к своему напарнику, который ожидал его в вышине, описывая широкие круги над океаном.

Кристиан повернулся к Беру. Тот сидел, задумчиво глядя на свои руки, прижатые у животу. Между пальцев медленно сочилась кровь. На мгновение Бер убрал руки. Кровь полилась пульсирующими струями. Бер вновь прижал руки к животу, словно решил, что дальше экспериментировать нет нужды.

Он взглянул на Кристиана. Позже, вспоминая о случившемся, Кристиан мог поклясться, что в тот момент Бер улыбался.

– Чертовски больно. – Ровный, спокойный голос Бера ни на йоту не изменился. – Ты сможешь доставить меня к врачу?

– Он же пикировал с выключенным мотором. – Кристиан еще раз посмотрел вслед двум серебристым точкам, исчезающим вдалеке. – У мерзавцев оставались патроны, которые обязательно надо было расстрелять, не тащить же их обратно…

Бер попытался встать. Приподнялся на одно колено, но на большее сил не хватило, и он вновь опустился на песок все с тем же задумчивым, отстраненным выражением лица.

– Не могу идти. Ты сможешь дотащить меня?

Кристиан подошел к нему, попытался поднять. И только тут понял, что правая рука не слушается его. Он с удивлением посмотрел на нее, понял, что и его ранило. Рукав пропитался кровью, рука онемела. Но рана вроде бы уже перестала кровоточить: прилипшая ткань остановила кровь. Кристиан попытался поднять Бера здоровой рукой. Задыхаясь, он оторвал его от песка, обхватив за подмышки, но на большее Кристиана не хватило. Бер издавал какие-то странные звуки, щелкающие и булькающие одновременно.

– Не смогу, – выдохнул Кристиан.

– Опусти меня. Пожалуйста, ради Бога, опусти.

С максимальной осторожностью Кристиан опустил раненого на песок. Теперь Бер вновь сидел, вытянув перед собой ноги, зажав руками сочащуюся кровью рану, издавая щелкающе-булькающие звуки, словно у него внутри взад-вперед ходил поршень.

– Я кого-нибудь приведу, – сказал Кристиан. – Найду людей, которые отнесут тебя в госпиталь.

Бер попытался что-то сказать, но ни звука не сорвалось с его губ. Светловолосый, с загорелым лицом, он по-прежнему выглядел спокойным, расслабленным, совершенно здоровым. Кристиан осторожно сел, попытался надеть сапоги одной рукой, но ничего из этого не вышло. Сдавшись, он похлопал Бера по плечу, чтобы хоть как-то подбодрить его, поднялся и босиком зашагал к дороге.

Ему оставалось пройти еще метров пятьдесят, когда он увидел двух французов на велосипедах. Ехали они быстро, налегая на педали и отбрасывая длиннющие тени на болотистые поля.

Кристиан остановился и закричал, размахивая здоровой рукой:

– Mes amis! Camarades! Arretez![68]

Велосипедисты сбросили скорость, и Кристиан увидел, как они вглядываются в него из-под кепи.

– Blesse! Blesse![69] – кричал Кристиан, указывая на Бера, крохотную фигурку у кромки сверкающего в лучах заходящего солнца моря. – Aidez-moi! Aidez-moi![70]

Скорость велосипедистов упала практически до нуля, и Кристиан увидел, как они переглянулись, а потом вновь налегли на педали. Проехали они в двадцати пяти или тридцати метрах от Кристиана, так что он хорошо рассмотрел под темно-синими кепи их лица – обветренные, загорелые, холодные и бесстрастные. А потом французы исчезли, повернув за высокую дюну, которая закрывала собой добрых два километра дороги. Кристиан остался один в сгущающихся сумерках, подсвеченных теперь лишь ярко-красной полосой над океаном.

Кристиан вновь поднял руку, словно хотел помахать двум велосипедистам, он не мог поверить, что их уже нет. Может быть, это шок от раны заставил его подумать, что они укатили? Кристиан тряхнул головой и быстро зашагал к домам, виднеющимся вдали.

Ему пришлось остановиться, потому что у него перехватило дыхание и из раны вновь потекла кровь. И тут же он услышал крик. Кристиан обернулся и, прищурившись, стал всматриваться в ту сторону, где оставил Бера. Над ним склонился какой-то человек, и Бер пытался отползти в сторону. Потом опять раздался крик Бера; человек схватил его за воротник и развернул лицом к себе. Кристиан увидел, как в руке этого человека яркой полоской на фоне темного моря сверкнул нож. Новый вскрик Бера оборвался, не набрав силы.

Кристиан схватился за кобуру, но прошло немало времени, прежде чем он сумел достать пистолет. Мужчина тем временем убрал нож. Вытащив из кобуры пистолет Бера, он сунул его в карман и подобрал лежащие на песке сапоги Кристиана. Кристиан достал-таки свой пистолет, снял его с предохранителя и начал стрелять. Он никогда не стрелял с левой руки, так что пули летели куда угодно, только не в цель. Тем не менее француз побежал к высокой дюне. Волоча ноги, Кристиан потащился к застывшему на песке телу Бера, время от времени стреляя по бегущему французу.

Когда он наконец добрался до того места, где на спине, раскинув руки, лежал Бер, мужчина, которого преследовал Кристиан, уже добрался до велосипеда, вскочил на него и вместе с другим французом помчался по темной дороге. Кристиан выстрелил в последний раз. Должно быть, пуля пролетела совсем близко от убийцы, потому что висевшие на руле его велосипеда сапоги свалились на землю. Наверное, французы испугались пули, едва не попавшей в одного из них, но не остановились. Наоборот, налегли на педали, пригнувшись к рулям. А ночь все решительнее окутывала тьмой и дорогу, и светлый песок пляжа, и ряды колючей проволоки, и таблички с желтым черепом и надписью под ним: «Осторожно, мины!»

Только тогда Кристиан посмотрел на своего друга.

Бер уставился в небо, на его лице застыл ужас; кровь, вытекшая из шеи, рассеченной ножом француза, залила всю грудь. Это же невозможно, думал Кристиан, пять минут назад Бер спокойно сидел, надевал сапоги, рассуждал о будущем Германии, словно профессор политологии… Но англичанин, бросивший самолет в глубокое пике, и французский крестьянин-велосипедист с ножом за пазухой имели собственное представление о политике.

Кристиан огляделся. Пустынный берег, шепот мелкой волны, набегающей на песок. Внезапно Кристиана поразила дикая мысль: а ведь можно было что-то сделать, и если бы только он сумел найти единственно правильный ход, этих жутких пяти минут не было бы вовсе, самолет не спикировал бы на них, французы не появились бы на дороге, Бер сейчас поднимался бы с песка, здоровый, целый, невредимый, ожидая принятого Кристианом решения.

Кристиан покачал головой. Нелепо, подумал он. Эти пять минут уже в прошлом. Случай вновь показал свою слепоту. Остроглазый юнец, спешащий к вечерней кружке пива, которую он каждый вечер выпивал в каком-нибудь баре в Девоне, возвращаясь с патрулирования над Францией, заметил на берегу две крохотные фигурки; прокаленный солнцем французский крестьянин взмахнул ножом; и теперь судьба Германии будет решаться без Антона Бера, вдовца, воевавшего в Ростове, любителя долгих прогулок по берегу и философа.

Кристиан медленно наклонился. С трудом, хватая ртом воздух, стянул с ног друга сначала один сапог, потом второй. Мерзавцы, думал он, по крайней мере эти сапоги им не достались.

Затем с сапогами Бера в руках Кристиан двинулся по песку к дороге. Подобрал свои сапоги, брошенные французом, и, зажав все четыре сапога под мышкой раненой руки, босиком побрел к штабу батальона, от которого его отделяли пять километров.

На следующий день Кристиан присутствовал на похоронах Бера. Его раненая рука висела на перевязи и почти не болела. Рота вырядилась в парадную форму, все начистили сапоги, смазали винтовки. Капитан произнес речь.

– Я обещаю вам, – капитан расправил плечи, втянул животик, не обращая никакого внимания на зарядивший с утра дождь, – что этот солдат будет отомщен. – Голос у капитана был высокий, скрипучий. Большую часть времени он проводил в крестьянском доме, где поселился с толстомясой француженкой. В Нормандию капитан привез ее из Дижона, там раньше квартировала его часть. Француженка с отменным аппетитом ела пять раз в день, ссылаясь на то, что беременна.

– Отомщен, – повторил капитан. – Отомщен. – Вода с козырька лилась ему на нос. – Живущие здесь люди должны понять, что мы можем быть верными друзьями и безжалостными врагами, что жизнь каждого солдата бесценна как для меня, так и для нашего фюрера. Мы уже вышли на след убийцы…

Кристиан подумал об английском пилоте, который по случаю нелетной погоды, возможно, сидит сейчас в какой-нибудь таверне, греет в руках кружку с пивом и с присущим англичанам высокомерием, которое всегда так бесило Кристиана, смеясь, рассказывает своей девушке о том, как днем раньше он спикировал на двух босоногих гансов, решивших полюбоваться закатом.

– Мы покажем этим людям, – гремел капитан, – что за каждый акт вандализма им придется заплатить дорогую цену. Мы протянули руку дружбы, но если нам отвечают ударом ножа, мы знаем, чем за это отплатить. Сами по себе люди не становятся предателями и убийцами. Их науськивают на преступления те, кто прячется по другую сторону Ла-Манша. Раз за разом битые в сражениях, эти дикари, которые называют себя английскими и американскими солдатами, нанимают ублюдков, убивающих исподтишка, как взломщики и грабители. За всю историю войн, – голос капитана, несмотря на дождь, набирал силу, – ни одна страна не попирала законы человечности так самодовольно, как проделывают это наши враги. Они сбрасывают бомбы на невинных женщин и детей Германии, их европейские наемники под покровом ночи вонзают ножи в горло ее защитников. Но, – вскричал капитан, – ничего они этим не добьются! Ничего! Я знаю, какое воздействие окажет случившееся на меня и на любого немца. Мы только станем сильнее, у нас прибавится решимости, мы еще теснее сплотимся для того, чтобы дать врагу достойный отпор!

Кристиан огляделся. Солдаты мокли под дождем, их лица не выражали ни решимости, ни стремления дать отпор врагу, а только скуку и даже страх. Батальон формировался на скорую руку, он состоял из солдат, раненных на других фронтах, и новобранцев: немолодых мужчин, ранее признававшихся негодными к строевой, а также восемнадцатилетних мальчишек. Кристиан посочувствовал капитану. Он обращался к армии, которая уже не существовала, она полегла в сотнях кровавых битв. Он обращался к призракам, которых заменили эти стоящие в строю люди, к миллиону настоящих солдат, решимость которых могла остановить любого врага, да только солдаты эти уже лежали в африканской и российской земле.

– Но теперь, – орал капитан, – им придется вылезти из своих вонючих нор! Им придется оставить мягкие английские постели, они больше не смогут надеяться на нанятых ими убийц, им придется выйти на бой и схлестнуться с нами, как и положено солдатам. Я трепещу от этой мысли, я живу ради этого дня, я кричу им: «Приходите – и вы увидите, как сражается немецкий солдат!» Я жду этого дня, – капитан сбавил тон, – с железной уверенностью в себе и вас. Я жду этого дня, преисполненный любви и преданности родине. И я знаю, что в каждом из вас пылает огонь тех же чувств.

Кристиан снова оглядел солдат. Они стояли понурившись, накидки из искусственной резины текли, сапоги медленно утопали во французской грязи.

– Сержанта, – театральным жестом капитан указал на вырытую могилу, – не будет с нами в этот великий день, но с нами останется его дух, он будет поддерживать нас, вселять уверенность в тех, у кого зародятся сомнения в нашей победе.

Капитан вытер лицо и уступил место у могилы священнику, который быстро отбарабанил молитву. Священник накануне простудился и не хотел, чтобы от стояния под холодным дождем простуда перешла в пневмонию.

Подошли двое мужчин с лопатами и начали заваливать могилу мокрой, на глазах превращающейся в грязную жижу землей.

Капитан прокричал приказ и, выпятив грудь и стараясь не слишком вилять задом, увел роту с маленького, всего из восьми могил, кладбища. Строем они прошли по главной улице деревни, не встретив ни единого человека. Французы отгородились ставнями от дождя, от немцев, от войны.

Из штаба дивизии в большом черном лимузине приехал лейтенант СС. Держался он просто, одну за другой курил короткие кубинские сигары, то и дело улыбался, словно оптовый торговец пивом, входящий в пивной погребок. Пахло от него хорошим коньяком. Он развалился на заднем сиденье лимузина, посадил рядом Кристиана, и они поехали в соседний городок, где по приметам, названным Кристианом, задержали подозреваемого в убийстве Бера.

– Ты хорошо разглядел этих двух мужчин, сержант? – с неизменной улыбкой на лице спросил лейтенант СС, покусывая сигару. – Без труда сможешь их опознать?

– Да, господин лейтенант.

– Хорошо. – Лейтенант просиял. – Тогда все будет очень просто. Я люблю простые дела. Некоторые следователи впадают в меланхолию, когда сталкиваются с делом, где все ясно и понятно. Они пытаются изобразить из себя великих детективов. Им нравится все усложнять, запутывать, чтобы потом показать себя во всей красе. Но я не из таких. – Он адресовал Кристиану еще одну обаятельную улыбку. – Я люблю, когда все по-другому. Да или нет, тот это человек или не тот? Вот это по-моему. А все остальное оставим интеллектуалам. До войны я работал механиком на фабрике кожевенных изделий в Регенсбурге и не притворяюсь, что у меня семь пядей во лбу. В отношениях с французами я придерживаюсь одного очень простого принципа. Я говорю им правду и жду от них того же. – Он взглянул на часы. – Половина четвертого. К пяти ты вернешься в расположение роты. Я тебе это обещаю. Затягивать не будем. Да или нет. Так или иначе. И все, полный привет. Хочешь сигару?

– Нет, господин лейтенант.

– Другие офицеры не стали бы сажать сержанта на заднее сиденье, предлагать ему сигару. Я не такой. Я никогда не забываю, что работал на фабрике кожевенных изделий. Это одно из несчастий немецкой армии. Попавшие в нее забывают, что они были штатскими и снова могут попасть на гражданку. Все они видят себя Цезарями и Бисмарками. Только не я. Я стремлюсь к простоте. Если да, то да, если нет, то нет. Держись со мной по-деловому, и у нас все сладится.

К тому времени, когда большой лимузин подкатил к городской мэрии, в подвале которой держали подозреваемого, Кристиан решил, что его сосед по заднему сиденью, лейтенант СС по фамилии Райхбургер, – полный идиот, и лично он не доверил бы лейтенанту розыск пропавшей авторучки.

Лейтенант выпрыгнул из машины и бойко затрусил к уродливому каменному зданию, улыбаясь своей фирменной улыбкой пивного оптовика. Кристиан последовал за ним в комнату с грязными стенами, все убранство которой состояло из письменного стола, трех обшарпанных стульев и карикатуры на Уинстона Черчилля. Премьера Великобритании, изображенного нагишом, наклеили на кусок картона. Местные эсэсовцы использовали карикатуру вместо мишени при игре в дартс.

– Присядь, присядь. – Лейтенант указал на один из стульев. – Устраивайся поудобнее. Не забывай, что тебя недавно ранили.

– Слушаюсь, господин лейтенант. – Кристиан уже сожалел о том, что взялся за опознание двух французов. Лейтенант вызывал у него отвращение, он не желал иметь с ним никаких дел.

– Это не первое твое ранение? – Лейтенант ласково ему улыбнулся.

– Нет, – ответил Кристиан. – Второе. Даже третье. Один раз я был ранен тяжело. В Африке. А до этого меня чуть царапнуло под Парижем в сороковом году.

– Три ранения. – Лейтенант вдруг стал серьезным. – Ты счастливчик. Тебя никогда не убьют. За тобой, несомненно, кто-то приглядывает. Я, между прочим, фаталист, хотя по мне этого и не скажешь. Есть люди, у которых на роду написаны только ранения, другим же суждено умереть. На мне вот пока ни царапинки. Но я знаю, что меня убьют до того, как закончится война. – Он пожал плечами, улыбнулся во весь рот. – Я из таких. Поэтому живу в свое удовольствие. Моя женщина – одна из лучших кухарок Франции, а у нее есть еще две сестры. – Он подмигнул Кристиану, хохотнул. – Так что пуля оборвет жизнь человека, который взял от жизни все.

Дверь открылась, рядовой СС ввел в комнату высокого мужчину в наручниках. Лицо его было выдублено ветром и солнцем. Мужчина изо всех сил старался не выказать страха. Он остановился у двери, со скованными за спиной руками, напрягая мышцы лица, дабы изобразить пренебрежительную улыбку.

Лейтенант радушно ему улыбнулся:

– Значит, так, мы не будем отнимать у вас время, месье. – По-французски лейтенант говорил плохо. Он повернулся к Кристиану. – Это один из тех людей, сержант?

Кристиан всмотрелся во француза. Тот глубоко вдохнул и скрестил с ним взгляд, на его лице отражались недоумение и с трудом сдерживаемая ненависть. Кристиан почувствовал, как в нем закипает злость. В этом лице, тупом, но отважном, отражалась вся хитрость, злоба и упрямство французов: насмешливое молчание, которым они окружали тебя, если ты ехал с ними в одном купе; пренебрежительный смех, доносившийся с углового столика, где сидели двое-трое французов, когда ты уходил из кафе; надпись «1918», которую кто-то намалевал на стене церкви в день вступления немецкой армии в Париж… Мужчина мрачно смотрел на Кристиана, но даже в этой кислой физиономии тому виделся беззвучный смех, затаившийся в уголках рта. «Я бы получил немалое удовольствие, – подумал Кристиан, – вышибив эти желтые зубы прикладом». Он вспомнил Бера, здравомыслящего, порядочного человека, который собирался сесть в одну лодку с такими вот людишками. Но теперь Бер умер, а эта сволочь живет да еще торжествующе ухмыляется.

– Да, – ответил Кристиан. – Это он.

– Что? – вскинулся француз. – Что такое? Он же рехнулся!

Лейтенант вскочил с удивительным для его пухлого тела проворством и врезал французу в подбородок.

– Мой дорогой друг, открывать рот будешь лишь тогда, когда к тебе обратятся. – Француз в изумлении уставился на него, засасывая струйки крови, побежавшие по нижней губе. – Итак, с этим все ясно… Вчера вечером на пляже, в шести километрах от этого городка, ты перерезал горло немецкому солдату.

– Позвольте… – заверещал француз.

– Теперь нам осталось узнать лишь одну маленькую подробность… – Лейтенант выдержал паузу. – Фамилию человека, который был там с тобой.

– Позвольте, но я могу доказать, что всю вторую половину дня провел в городе.

– Естественно. – Лицо лейтенанта осветила улыбка. – Ты можешь доказать что угодно, за час принесешь сотню подписей. Нас они не интересуют.

– Но…

– Нас интересует только одно: фамилия человека, который составлял тебе компанию, когда ты слез с велосипеда, чтобы убить беспомощного немецкого солдата.

– Что вы такое говорите? У меня вообще нет велосипеда.

Лейтенант кивнул рядовому СС. Солдат не слишком крепко привязал француза к одному из стульев.

– Я ничего не хочу от тебя скрывать. – Лейтенант уже не улыбался. – Я обещал сержанту, что он вернется в расположение роты к обеду, и намерен сдержать слово. Вот и тебе я обещаю: если сразу все не расскажешь, то потом горько об этом пожалеешь. Так что…

– У меня даже нет велосипеда, – промямлил француз.

Лейтенант прошел к столу, выдвинул ящик, достал щипцы и, небрежно пощелкивая ими, неспешным шагом вернулся к стулу, на котором сидел француз. Зайдя сзади, он схватил правую руку француза, а затем быстро, умело, отточенным движением профессионала выдернул ноготь большого пальца.

Такого дикого крика Кристиану слышать еще не доводилось.

– Я же тебя предупреждал, – лейтенант остался за спиной француза, – что слов на ветер не бросаю и всегда говорю только правду. Нам предстоит долгая война, и я не из тех, кто тратит время попусту.

– Послушайте… – простонал француз.

Лейтенант наклонился вновь, последовал новый крик. По лицу лейтенанта разлились спокойствие и скука, словно он вновь встал за свой станок на фабрике кожевенных изделий в Регенсбурге.

Француз обвис на веревках, но остался в сознании.

– Это же стандартная процедура, друг мой. – Лейтенант обошел француза спереди. – И смысл ее в том, чтобы показать, что настроены мы очень серьезно. А теперь будь любезен сообщить мне фамилию своего дружка.

– Я ничего не знаю, я ничего не знаю… – стонал француз. Пот градом катился по его лицу, теперь оно не выражало ничего, кроме животного страха.

Наблюдая за допросом, Кристиан почувствовал легкую тошноту, у него закружилась голова. В этой маленькой голой комнате с нелепой карикатурой на Черчилля, которую использовали как мишень для игры в дартс, крики француза били по ушам, как разрывы фугасов.

– Тогда послушай, что я теперь с тобой проделаю. Ты мне, возможно, не поверишь, – лейтенант повысил голос, чтобы пробить стену боли, окружившую сознание француза, – но я всегда говорю правду, в чем ты уже успел убедиться. Я не выношу долгих допросов. Предпочитаю добираться до цели быстро, большими шагами. Повторяю: ты, возможно, мне не поверишь, но, если я не услышу от тебя фамилии твоего сообщника, я вырву тебе правый глаз. Прямо здесь, мой друг, сейчас, в этой самой комнате, собственными руками.

Француз закрыл глаза и подался назад, стон вырвался из его пересохших губ.

– Нет, – прошептал он. – Это чудовищная ошибка. Я ничего не знаю. – И, все еще не понимая, что законы логики в этой комнате не действуют, он добавил: – У меня даже нет велосипеда.

– Сержант, – лейтенант повернулся к Кристиану, – в твоем присутствии необходимости нет.

– Благодарю вас, господин лейтенант. – Голос Кристиана дрожал. Он вышел, тщательно затворив за собой дверь, и привалился к стене. У двери застыл рядовой СС с винтовкой в руках.

От крика, раздавшегося через тридцать секунд, перехватило горло. Крик этот, казалось, старался пробраться в легкие и разорвать их. Кристиан закрыл глаза, вжавшись затылком в стену.

Он знал, что такие вещи время от времени происходили, но и представить себе не мог, что столкнется с этим среди бела дня здесь, в провинциальном городке, в маленькой, пыльной комнатушке с окном на продовольственный магазинчик, в витрине которого висели связки сосисок, в комнатушке, украшенной карикатурой на толстого мужчину с голой румяной задницей…

Какое-то время спустя дверь открылась и в коридор вышел лейтенант. Он улыбался.

– Сработало. Правда – самый прямой и быстрый путь к цели. Оставайся здесь, я скоро, – бросил он Кристиану и нырнул в другую комнату.

Кристиан и рядовой СС остались в коридоре. Рядовой закурил, не предложив сигарету Кристиану. Курил он, закрыв глаза, словно старался поспать стоя, прислонившись к каменной стене старой мэрии. Из комнаты, за дверью которой скрылся лейтенант, появились двое солдат и направились к выходу из мэрии. А из-за двери, около которой стоял Кристиан, доносились всхлипывания и неразборчивое мычание, словно кто-то молился без слов.

Пять минут спустя солдаты вернулись с невысоким лысым толстяком, глаза которого в испуге бегали по сторонам. Держа толстяка за локти, солдаты ввели его в комнату, где оставался лейтенант. Через минуту один из солдат вновь появился в коридоре и махнул Кристиану рукой.

– Он просит вас зайти.

Кристиан отлепился от стены. Маленький толстый француз сидел на полу, закрыв лицо руками, и плакал. Вокруг растекалась темная лужа, указывающая на то, что в минуту испытаний его сильно подвел мочевой пузырь. Лейтенант сидел за письменным столом и что-то печатал на машинке. Писарь за другим столом составлял ведомость на выплату денежного довольствия. Второй солдат стоял у окна и наблюдал, как молодая мама со светловолосым ребенком на руках заходит в продовольственный магазин.

Лейтенант взглянул на вошедшего Кристиана и кивком указал француза.

– Этот был с ним?

Кристиан посмотрел на сидящего в луже мочи француза.

– Да.

– Увести, – приказал лейтенант.

Солдат отошел от окна, наклонился над французом, который уставился на Кристиана.

– Я никогда не видел этого человека! – воскликнул француз, но солдат уже схватил его за шиворот и поставил на ноги. – Бог мне судья, я никогда в жизни его не видел…

Солдат выволок толстяка в коридор.

– Вот и все. – Лейтенант радостно улыбнулся. – Теперь… через полчаса протокол уйдет к полковнику, а моя миссия будет закончена. Если хочешь, можешь прямо сейчас вернуться в казарму… Или ты предпочтешь остаться здесь, а завтра присутствовать при казни? У нас отличная столовая для сержантского состава. Казнь состоится в шесть утра. Как скажешь, так и будет.

– Я бы остался, – ответил Кристиан.

– Отлично, – кивнул лейтенант. – Сержант Денер сидит в соседней комнате. Пойди к нему и скажи, что тебя послал я. Он обо всем позаботится. Завтра жду тебя здесь в пять сорок пять. – Он вновь склонился над пишущей машинкой.

Кристиан вышел в коридор.

Казнь происходила в подвале мэрии, длинном и сыром помещении, освещенном двумя яркими лампочками. У одной из стен были вбиты в земляной пол два столба. Позади них на земле лежали два низких некрашеных гроба. Белые доски чуть поблескивали в слепящем свете ламп. Подвал использовался и как тюремная камера, поэтому на влажных стенах приговоренные к смерти мелом или углем писали свои последние обращенные к живым слова.

«Бога нет», – прочитал Кристиан, стоя за спинами шестерых солдат, которым предстояло привести приговор в исполнение… – «Merde, merde, merde[71]», «Меня зовут Жак. Моего отца зовут Рауль. Мою мать зовут Кларис. Мою сестру зовут Симона. Моего дядю зовут Этьен. Моего сына зовут…» – Дописать предложение человек не успел.

Ввели обоих осужденных. Они едва двигались, словно им уже давно не приходилось ходить; каждого вели два солдата. Увидев столбы, низкорослый толстяк жалобно заскулил, а вот одноглазый, хотя ноги и отказывались подчиняться ему, вскинул подбородок, дабы изобразить на лице пренебрежение, и Кристиан не мог не признать, что ему это почти удалось.

Солдаты привязали французов к столбам. Сержант, командовавший отделением, подал первую команду. Его парадный голос больше подходил для плаца, чем для сырого подвала.

– Нет! – крикнул одноглазый. – Вы не посмее…

Грохот выстрелов заглушил его голос. Пули разорвали веревки, связывающие толстяка, и он повалился на землю. Сержант подскочил к нему, произвел контрольный выстрел в голову, затем повторил то же самое с одноглазым. Запах сгоревшего пороха на какие-то мгновения заглушил зловоние подвала.

Лейтенант кивнул Кристиану. Тот последовал за ним на улицу. Над городком занимался серый рассвет. В ушах Кристиана еще отдавался грохот выстрелов.

Лейтенант улыбался:

– Как тебе это понравилось?

– Все нормально. Они получили по заслугам.

– Совершенно верно. Ты позавтракал?

– Нет.

– Пойдем со мной. Завтрак меня уже ждет. Через пару минут будем на месте.

Они шли бок о бок. Туман, надвигавшийся с моря, глушил шаги.

– Этот одноглазый совсем не любил немецкую армию, не так ли? – спросил лейтенант.

– Не любил, господин лейтенант, – согласился с ним Кристиан.

– Мы поступили правильно, избавившись от него.

– Да, господин лейтенант.

Лейтенант остановился и повернулся к Кристиану, улыбка не сходила с его губ.

– На велосипедах катили не они, так?

Если Кристиан и замялся, то лишь на мгновение.

– Откровенно говоря, господин лейтенант, полной уверенности у меня нет.

Улыбка лейтенанта стала шире.

– Ты у нас умница. Эффект-то тот же самый. Мы должны показать им, что настроены серьезно. – Он похлопал Кристиана по плечу. – Зайдешь на кухню и скажешь Рене, что я велел тебя хорошенько накормить. Пусть подаст тебе такой же завтрак, что и мне. Ты достаточно хорошо говоришь по-французски, чтобы передать ей мои слова?

– Да, господин лейтенант.

– Отлично. – Лейтенант в последний раз хлопнул Кристиана по плечу, отворил массивную дверь и вошел в серый дом, на окнах которого стояли горшки с геранью.

Кристиан направился к двери черного хода. Завтрак он получил отменный: яичницу с ветчиной и настоящие сливки.

Глава 26

Дым, поднимающийся над горящими сбитыми планерами, заволакивал сырое небо, светлеющее на востоке. Занимался рассвет. Из винтовок и автоматов палили со всех сторон, в небе появлялись все новые самолеты и планеры, стрельба по ним велась из всех видов оружия: зениток, пулеметов, винтовок. Кристиан даже видел, как капитан Пеншвиц, стоя на заборе, стрелял из пистолета по планеру, который врезался в тополь прямо перед позициями роты и загорелся. Находившиеся в нем солдаты, объятые пламенем, резали ножами брезентовые борта и выскакивали на землю.

Все смешалось, все стреляли по всем. Этот бедлам продолжался четыре часа, после чего Пеншвиц запаниковал и повел роту по дороге к морю. Пройдя около трех километров, они попали под обстрел, потеряли восемь человек и повернули назад. По пути потеряли еще несколько человек. В темноте на отставших солдат набрасывались местные жители и затаскивали их в подвалы своих домов. В семь утра Пеншвица застрелил часовой зенитной батареи, с перепугу приняв его за американца. Рота таяла на глазах. Когда же выдалась минута затишья и оставшиеся солдаты укрылись за стенами огромного старинного каменного нормандского сарая, среди откормленных черно-белых коров, которые подозрительно поглядывали на незнакомцев, Кристиан насчитал всего двенадцать человек; среди них не было ни единого офицера.

Потрясающе, мрачно думал Кристиан, поглядывая на коров. Пять часов войны – и от роты ничего не осталось. Если вся армия понесла такие же потери, то война эта закончится к обеду.

Но, судя по доносившимся до него звукам, в других частях с личным составом дело обстояло получше. Армия оборонялась, и оборонялась достаточно организованно. То тут, то там басовито рокотали залпы артиллерийской поддержки.

Кристиан задумчиво оглядывал оставшихся в живых солдат роты. Толку-то от них никакого, подумал он. Один вот начал рыть индивидуальный окопчик, и остальные тут же последовали его примеру. Рыли яростно, благо мягкая земля у стены сарая поддавалась легко. Пять или шесть человек уже зарылись по пояс, вокруг громоздились кучи жирного темно-коричневого суглинка.

Ни на что они не годятся, думал Кристиан. Ни на что. Не единожды он видел охваченных паникой солдат, а потому не питал никаких иллюзий в отношении этой братии. В сравнении с ними Геймс, Рихтер и Ден выглядели храбрецами высшей пробы. Кристиану сначала даже захотелось тихонько выскользнуть из сарая, найти роту, которая действительно сражается, и присоединиться к ней, оставив этих скотов на произвол судьбы. Но потом он нашел лучший выход. «Сегодня они у меня еще повоюют, – мрачно подумал он, – а не то выведу их в открытое поле, под дуло американского пулемета».

Он подошел к ближайшему солдату. Наклонившись, тот сражался к корнем, который откопал на полуметровой глубине. Кристиан дал ему пинка, и солдат ткнулся носом в кучу суглинка.

– Вылезайте из своих нор! – гаркнул Кристиан. – Не надейтесь отсидеться в них до прихода американцев. Вылезайте! Вылезайте! – Он пнул в ребра другого солдата, вырывшего самый глубокий окоп. Сначала тот, словно ничего не слыша, продолжал махать саперной лопаткой, но потом вздохнул и, не глядя на Кристиана, вылез из окопа.

– Пойдешь со мной, – приказал Кристиан. – Остальным оставаться здесь. Поешьте что-нибудь. Другого случая еще долго не представится. Я скоро вернусь.

Толкнув солдата плечом, он направился к дому мимо молчаливых побледневших людей и подозрительно поглядывающих на них коров.

Дверь черного хода, конечно же, заперли на засов. Кристиан забарабанил по ней прикладом автомата. Сопровождавший его солдат, фамилия которого, как наконец удалось вспомнить Кристиану, была Бушфельдер, от этого грохота начал дрожать, как лист на ветру. Ни на что не годится, коротко глянув на него, подумал Кристиан. Ни на что.

И вновь забарабанил в дверь. Послышался скрип отодвигаемого засова. Дверь открылась, на пороге возникла маленькая толстая старушка в выцветшем зеленом фартуке. Зубов у нее уже не осталось, и сухие сморщенные губы заваливались внутрь.

– Мы ни в чем не виноваты…

Кристиан протолкнулся мимо нее, Бушфельдер не отставал ни на шаг. Огромный, широкоплечий мужчина, он, казалось, заполнил собой всю кухню, встав у печи с винтовкой на изготовку.

Кристиан огляделся. Кухня почернела от времени и дыма. Два больших таракана бежали по своим делам по холодной плите. На подоконнике лежал завернутый в капустные листья кусок масла, на столе – большая буханка хлеба.

– Возьми масло и хлеб, – приказал Кристиан Бушфельдеру, затем по-французски обратился к женщине: – Мне нужно все спиртное, какое только есть в доме, мамаша. Вино, кальвадос, водка из выжимок. Попытаешься утаить хоть каплю, сожжем дом и перережем всех коров.

Старуха наблюдала, как Бушфельдер берет хлеб и масло, губы ее возмущенно дрожали. Потом она повернулась к Кристиану:

– Это варварство. Я пожалуюсь на вас коменданту. Он хорошо знает нашу семью. Моя дочь работает в его доме…

– Спиртное, мамаша, – оборвал ее Кристиан. – Быстро!

И угрожающе вскинул автомат.

Женщина прошла в угол, подняла крышку люка.

– Алуа! – крикнула она. Голос ее гулким эхом отразился от стен подвала. – Это солдаты. Им нужен кальвадос. Принеси его. Принеси. Они грозятся убить наших коров.

Кристиан сдержал усмешку. Выглянув в окно, он убедился, что все солдаты на месте. Правда, к ним присоединились еще двое, без оружия. Они размахивали руками и что-то говорили. Остальные слушали, собравшись кружком.

Заскрипели ступени, из подвала вылез Алуа с внушительной бутылью. Ему было лет шестьдесят с небольшим. Типичный нормандский крестьянин, иссеченный ветром, прокаленный солнцем. Его крупные, узловатые, загорелые руки, держащие бутыль, дрожали.

– Вот. Моя лучшая яблочная водка. Я вам ни в чем не отказываю.

– Хорошо. – Кристиан взял кальвадос. – Спасибо.

– Он нас благодарит, – голос старухи переполняла горечь, – но не произнес ни слова об оплате, ни слова.

– Счет пошлите вашему другу, коменданту. – Кристиан широко улыбнулся, наслаждаясь комизмом ситуации. – Пошли. – Он тронул за плечо Бушфельдера.

Солдат вышел за дверь. Стрельба из винтовок и автоматов вспыхнула с новой силой теперь уже совсем близко. Воздух задрожал от рева самолетов, пролетевших мимо на малой высоте.

– Что это? – Алуа нервно покосился на дверь. – Вторжение?

– Нет. – Уже стоя в дверях, Кристиан обернулся. – Маневры.

– А что будет с нашими коровами? – крикнул вслед Алуа. – Где нам укрыть коров?

Кристиан ему не ответил. Подойдя к стене сарая, он поставил бутыль на землю.

– Идите сюда, – приказал Кристиан солдатам. – Выпейте сколько сможете, и пусть каждый второй наполнит кальвадосом фляжку. Через десять минут выступаем. – Он улыбнулся, но ответных улыбок не дождался. Один за другим солдаты прикладывались к бутыли и наполняли фляги. – Не стесняйтесь, – подбодрил их Кристиан. – Государство платит.

Последними подошли двое солдат из другой части. Жадно выпили. Их бегающие глазки налились кровью, руки так дрожали, что кальвадос большей частью попадал не в рот, а на подбородок.

– Что с вами случилось? – спросил Кристиан, когда они поставили бутыль на землю.

Солдаты переглянулись, но ничего не ответили.

– Их часть стояла в двух километрах отсюда, – подал голос Штаух, солдат его роты, который держался рядом, ел чистое масло и запивал кальвадосом. – В двух километрах отсюда, целый батальон. Их захватили врасплох, и в живых остались только эти двое. На них напали американские десантники. Пленных они не берут. Убивают всех. Все пьяные. У них танки и тяжелая артиллерия… – Визгливый, дрожащий голос едва пробивался сквозь месиво масла и яблочной водки во рту. – Их тысячи. До самого побережья все забито их войсками. Организованного сопротивления нет…

Приблудившиеся солдаты энергично кивали, их взгляды метались от Кристиана к Штауху.

– Они говорят, мы тоже отрезаны, – продолжил Штаух. – Связной прорвался к ним из штаба дивизии и сказал, что живых там уже нет. Генерала застрелили, двух полковников закололи штыками…

– Заткнись! – оборвал Кристиан Штауха и повернулся к двум беглецам. – Убирайтесь отсюда!

– Но куда? – спросил один. – Везде десантники…

– Убирайтесь отсюда, – повторил Кристиан, кляня себя за то, что позволил им пять минут общаться с его взводом. – Если увижу вас через минуту, прикажу своим людям пристрелить вас. А если еще раз попадетесь мне на глаза, пойдете под трибунал по обвинению в дезертирстве.

– Пожалуйста, господин сержант…

– Одна минута, – напомнил им Кристиан.

Солдаты переглянулись и зашагали прочь. Потом запаниковали и побежали; они бежали до тех пор, пока не скрылись за изгородью соседнего поля.

Кристиан глотнул кальвадоса. Крепкий напиток обжег горло, но мгновением позже придал ему уверенности и силы. Прищурившись, он холодным взглядом обвел солдат. «Ну, держитесь, мерзавцы, – подумал Кристиан, – будете у меня сражаться, как рота гвардейцев».

– Еще по глотку! – крикнул он. – По глотку – и в путь.

Все выпили, а потом по глубокой канаве, которая тянулась вдоль зеленой изгороди, разделяющей поля, двинулись на восток, на звуки стрельбы.

Быстро шли минут десять, останавливаясь лишь на границе поля или у проселочной дороги. В таких случаях Кристиан или кто-то из солдат выглядывал из-за изгороди, чтобы убедиться, что на другой стороне их не ждет свинцовый дождь, махал рукой, и они продолжали путь. Солдаты держались достойно. Кальвадос, удовлетворенно подумал Кристиан, отличное средство против страха. В солдат словно впрыснули энергию, усталость как рукой сняло, они быстро выполняли приказы, не пугались попусту, даже не открыли беспорядочной стрельбы, когда над их головами пронеслась пулеметная очередь.

«Только бы мне удалось за час довести их до штаба полка, – думал Кристиан, – если, конечно, еще есть штаб полка, и найти офицеров, которые укажут, что надо делать, тогда эти солдаты не будут зря есть свой хлеб».

Но им не повезло. Они попали под огонь пулеметчика, залегшего в канаве в углу поля. Прежде чем солдаты попадали на землю, двое получили по пуле. Одному, невысокому мужчине средних лет с печальными глазами, разворотило нижнюю половину лица, и ему приходилось с шумом выдувать воздух, чтобы не задохнуться от собственной крови. Кристиан помог наложить повязку, но кровь не останавливалась, а больше они ничем помочь не могли.

– Оставайтесь здесь, – приказал Кристиан раненым. – Место тут укромное, американцы вас не заметят. Мы вернемся за вами, как только найдем штаб полка. – Говорил он очень уверенно, хотя прекрасно понимал, что больше не увидит этих людей.

Солдат с размозженной челюстью что-то пискнул, но Кристиан сделал вид, что не слышит его. Взмахом руки он предложил остальным двигаться дальше, но никто не шевельнулся.

– Пошли! – рявкнул Кристиан. – Чем быстрее мы уйдем отсюда, тем больше у нас шансов остаться в живых. Если будете стоять, тоже получите по…

– Послушайте, сержант, какой смысл обманывать себя? – Штаух, присев в заросшей травой канаве, выразил общее мнение. – Мы отрезаны, шансов у нас нет, тут целая американская дивизия, а мы аккурат посередине занятой ею территории. Кроме того, эти люди умрут, если в самое ближайшее время не попадут в госпиталь. Я готов выйти из-за изгороди с белым флагом и договориться о сдаче в плен… – Он замолчал, не смея поднять глаза на Кристиана.

Тот оглядел остальных. Побледневшие, испуганные лица яснее ясного показывали, что действие кальвадоса прекратилось.

– Первого человека, который перелезет через изгородь, я застрелю лично, – ровным, спокойным голосом произнес Кристиан. – Есть еще предложения?

Все молчали.

– Наша задача – разыскать полк, – продолжил он. – Штаух, пойдешь первым, а я – последним. Буду приглядывать за вами. Держитесь этой стороны изгороди, не высовывайтесь и пошевеливайтесь. Все, в путь!

Держа «шмайсер» на изготовку, Кристиан наблюдал, как десять человек гуськом, пригнувшись, двинулись по канаве. Солдат, раненный в челюсть, все еще пытался что-то сказать, но Кристиан прошел мимо, не повернув головы.

Дважды они останавливались и смотрели, как немецкие танки, урча моторами, мчались по дороге к берегу. Это обнадеживало. Однажды увидели джип с тремя американцами, выскочивший из-за угла деревенского дома. Кристиан чувствовал, как идущих перед ним солдат охватывает отчаянное желание побежать, упасть на землю, зарыдать, умереть и покончить со всем этим кошмаром. Им попались две дохлые коровы, угодившие под артобстрел. Посеченные осколками, они лежали, вскинув кверху ноги. По дороге мимо них промчалась ошалевшая лошадь с выпученными от страха глазами. На мгновение она остановилась и вновь понеслась вперед, глухо стуча копытами по влажной глине.

То и дело они видели трупы немцев и американцев, встретившихся со смертью на французских полях. По положению тел солдат, по направлению, в котором они стреляли, не представлялось возможным определить, где проходила оборона и в какую сторону сместился бой. Время от времени снаряды то рвались неподалеку, то с тихим посвистом пролетали над их головами. На одном поле практически на одной линии лежали пятеро американских десантников, у которых не раскрылись парашюты. От удара их буквально впечатало в землю, лямки лопнули, все снаряжение в беспорядке валялось вокруг, словно выложенное для инспекции.

Потом Кристиан увидел, как Штаух, остановившись в тридцати метрах от него, предупреждающе вскинул руку. Пригнувшись, Кристиан побежал вперед. Когда он добрался до конца канавы, Штаух указал Кристиану на прореху в зеленой изгороди. В двадцати метрах от них двое американских десантников пытались освободить третьего. Его парашют зацепился за дерево, и десантник беспомощно болтался на стропах в двух метрах от земли. Двумя короткими очередями Кристиан уложил обоих американцев. Один шевельнулся, попытался приподняться на локте. Кристиан выстрелил снова. Американец затих. Парашютист, висящий на дереве, задергался, но стропы держали крепко.

Кристиан услышал, как Штаух, скорчившийся рядом, шумно втянул в себя воздух. Кристиан дал сигнал троим солдатам следовать за ним, и вчетвером они осторожно зашагали к десантнику, раскачивающемуся над двумя мертвецами.

Кристиан широко улыбнулся американцу.

– Как тебе понравилась Франция, Сэмми? – спросил он.

– Срал я на тебя с высокой башни, приятель! – фыркнул десантник.

Кристиан отметил, что у него грубое лицо профессионального боксера, сломанный нос, ледяной взгляд. Раскачиваться он перестал и теперь смотрел в глаза Кристиану.

– Вот что я тебе скажу, немецкая морда. Сними меня отсюда, и я соглашусь взять вас всех в плен.

Кристиан все улыбался. «Мне бы таких парней сегодня, – подумал он, – вместо этих слизняков…»

И пристрелил десантника.

Он похлопал по ноге покойника, сам не понимая, что означает этот жест: жалость, восхищение или насмешку. Затем вернулся к остальным. «Господи, – думал Кристиан, – если они все такие, нам против них не устоять».

К десяти утра они встретили полковника, который выводил на восток остатки штаба полка. До полудня им еще дважды пришлось вступать в бой, но полковник знал свое дело, так что они сломили сопротивление пытавшихся остановить их американцев и продолжили путь. Солдаты Кристиана дрались не лучше, но и не хуже других солдат, находившихся под командой полковника. К вечеру четверо из них погибли, а Штаух застрелился после того, как пулеметной очередью ему перебило ногу, – ведь выносить его с поля боя никто не собирался. Но все сражались достойно, и никто не предпринял попытки сдаться в плен, хотя возможностей таких в этот день хватало с лихвой.

Глава 27

– В Талсе, когда я учился в средней школе, – говорил Фэнсток, с ленивой размеренностью работая молотком, – меня прозвали Жеребцом. С тринадцати лет мой главный интерес в жизни – женщины. Если б я смог найти в городишке английскую деваху, ничего бы не имел против этой дыры.

Выбив гвоздь из старой доски, Фэнсток бросил его в жестянку, что стояла рядом, а потом сплюнул на землю табачный сок. Пластина жевательного табака, похоже, не покидала его рта ни днем, ни ночью.

Достав из заднего кармана рабочих брюк пинтовую бутылку джина, Майкл сделал приличный глоток и убрал бутылку, не предложив Фэнстоку, чтобы тот составил ему компанию. Фэнсток каждую субботу напивался в стельку, но на неделе до отбоя не брал в рот ни капли, а часы показывали только десять утра. Кроме того, Фэнсток изрядно надоел Майклу. Уже больше двух месяцев они служили в одной роте Центра пополнения. Один день возились с кучей старых досок, вытаскивая и выпрямляя гвозди, на следующий – шли в наряд по кухне. Сержант, старший по наряду, за что-то их невзлюбил, а потому последние пятнадцать раз поручал им самую грязную работу – выскребать дочиста большие жирные котлы и мыть плиты после того, как повара закончат свою работу.

Насколько мог судить Майкл, ему и Фэнстоку, который по своей глупости не годился ни на что другое, предстояло до конца войны, а то и жизни делить свое время между грудой старых досок и кухней. Когда Майкл осознал, какие радужные у него перспективы, то решил было податься в дезертиры, но остановился на компромиссном варианте: приналег на джин. Он очень рисковал, потому что по дисциплине лагерь не уступал колонии строгого режима и солдаты постоянно получали длительные тюремные сроки за куда меньшие проступки, чем употребление алкоголя на рабочем месте. Однако лишь постоянная подпитка крепким джином, отупляющим, иссушающим мозг, позволяла Майклу жить в столь скотских условиях, так что с бутылкой он не расставался.

Вскоре после того как его приставили к куче досок, он написал письмо полковнику Павону с просьбой похлопотать о переводе, но полковник не ответил, а растущая с каждым днем усталость не позволяла Майклу написать новое письмо или подыскать другой вариант спасения из этой клоаки.

– Лучшие денечки в армии я провел в Сент-Луисе, в казармах Джефферсона, – бубнил Фэнсток. – В баре познакомился с тремя сестрами. Они работали на пивоваренном заводе Сент-Луиса в разные смены. Одной было шестнадцать, второй – пятнадцать, третьей – четырнадцать. Деревенские девки, только что приехавшие с плато Озарк. На заводе они работали три месяца, а до того ни у одной не было и пары чулок. Я так сокрушался, когда получил приказ собирать вещички и отправляться в Англию.

– Послушай, – Майкл осторожно вытащил из доски гвоздь, – не мог бы ты поговорить о чем-нибудь еще?

– Я же пытаюсь убить время, – надулся Фэнсток.

– Вот и убивай его как-нибудь иначе. – Майкл чувствовал, как джин горячей волной разливается по желудку.

Какое-то время они стучали молча.

Двое заключенных под присмотром охранника с ружьем прикатили две тачки с обрезками досок и принялись перекидывать их в общую кучу. Двигались они размеренно, неспешно, понимая, что теперь торопиться им совершенно некуда.

– А ну пошевеливайтесь! – прикрикнул на них охранник, опершись на ружье.

Заключенные не обратили на его слова ни малейшего внимания.

– Уайтэкр, – сказал охранник Майклу, – достань-ка бутылку.

Майкл мрачно глянул на него. Полиция, подумал он, везде одинакова: собирает свою долю с нарушителей закона. Майкл достал бутылку, протерев горлышко, протянул ее охраннику и с завистью наблюдал, как джин переливается из бутылки в его рот.

– Я пью только по праздникам. – Охранник вытер губы и вернул бутылку.

Майкл убрал ее в задний карман.

– А что у нас сегодня? – спросил он. – Рождество?

– Разве ты не слышал?

– Не слышал что?

– Сегодня утром мы высадились в Нормандии. Сегодня у нас День «Д», братец. Разве ты не рад, что сейчас находишься здесь?

– Откуда тебе все это известно? – недоверчиво спросил Майкл.

– Эйзенхауэр выступил с речью по радио. Я слышал. Он сказал, что мы освобождаем лягушатников.

– Я еще вчера понял: что-то будет, – подал голос один из заключенных, невысокий, задумчивого вида человек, который получил тридцать лет за то, что послал в нокаут лейтенанта в канцелярии роты. – Они пришли ко мне и предложили помиловать, а после демобилизовать с полагающимися привилегиями, если я соглашусь вернуться в пехоту.

– И что ты ответил? – с неподдельным интересом спросил Фэнсток.

– Послал ко всем чертям. Демобилизовать они меня могли только на военное кладбище.

– Заткни свое грязное хайло, – лениво бросил охранник, – и берись за тачку. Уайтэкр, еще глоток по случаю Дня «Д».

– Мне праздновать нечего, – ответил Майкл в попытке спасти свой джин.

– А чем ты, собственно, недоволен? Здесь сухо, тепло, безопасно. Ты не лежишь на берегу с куском шрапнели в заднице. Так что праздник сегодня и на твоей улице.

Он протянул руку и получил бутылку.

– Пинта этого джина обошлась мне в два с половиной фунта.

Охранник усмехнулся:

– Тебя надули. – Он от души приложился к бутылке.

Заключенные пожирали его жадными, тоскливыми взглядами. Охранник передал бутылку Майклу, тот тоже выпил и почувствовал, как, подстегнутая алкоголем, в нем поднимается волна жалости к себе. Майкл холодно глянул на заключенных и убрал бутылку в карман.

– Что ж, – пожал плечами Фэнсток, – наверное, Рузвельт сегодня очень доволен. Он своего добился. Теперь Америку завалят гробами.

– Готов спорить, он выпрыгнул из своего инвалидного кресла, – согласился с ним охранник, – и отплясывает джигу по всему Белому дому.

– Я слышал, – продолжал Фэнсток, – что в день объявления войны Германии он устроил в Белом доме грандиозный банкет с индейкой и французским вином, а потом все трахали друг друга на столах и стульях.

Майкл глубоко вздохнул.

– Германия первой объявила войну Соединенным Штатам, – возразил он. – Мне, конечно, на это наплевать, но дело было именно так.

– Уайтэкр – нью-йоркский коммунист, – сообщил охраннику Фэнсток. – Он обожает Рузвельта.

– Никого я не обожаю. Только Германия, а следом за ней и Италия объявили нам войну. Через два дня после Перл-Харбора[72].

– Оставляю это на вас, парни. – Фэнсток обвел взглядом охранника и обоих заключенных. – Просветите моего приятеля.

– Начали мы, – отозвался охранник. – Мы объявили войну. Я это отлично помню.

– А вы? – Фэнсток уставился на заключенных.

Оба кивнули.

– Мы объявили им войну, – высказал мнение тот самый мужчина, которому обещали все полагающиеся при демобилизации привилегии, если он согласится вернуться в пехоту.

– Точно, – присоединился к нему второй заключенный, служивший в авиации до того, как его поймали с поддельным чеком в Уэльсе.

– Вот видишь, – удовлетворенно заметил Фэнсток. – Четверо против одного, Уайтэкр. Истина на стороне большинства.

Майкл пьяно взглянул на Фэнстока. Ну до чего же ему опротивела эта прыщавая, похотливая, самодовольная рожа. Только не сегодня, попытался остановить себя Майкл. Только не в такой день. Не вышло.

– Невежественный, пустоголовый сукин сын, – услышал он свой голос. – Если ты еще раз откроешь свою брехливую пасть, я тебя пришибу.

Фэнсток шевельнул губами, а потом смачно плюнул. Струя табачного сока окатила лицо Майкла. Тот прыгнул на Фэнстока, врезал с двух рук ему в челюсть. Фэнсток упал, но тут же поднялся с обрезком доски длиной в четыре и шириной в два фута, из одного конца которой торчали три больших гвоздя. Он замахнулся на Майкла. Тот побежал. Охранник и оба заключенных отступили в сторону, чтобы не путаться под ногами, и с интересом ожидали продолжения.

Несмотря на жир, бегал Фэнсток быстро и сумел догнать Майкла. Доска опустилась ему на плечо. Майкл почувствовал острую боль, рванулся в сторону, подхватил с земли брусок. Но прежде чем он успел выпрямиться, Фэнсток ударил его еще раз. Гвозди пробороздили скулу. А потом пришел черед Майкла. Размахнувшись, он врезал Фэнстоку по черепу, и того сразу повело в сторону. Фэнсток попытался ударить Майкла еще раз, но движения его замедлились, координация нарушилась, так что Майкл без труда уклонился и от доски, и от гвоздей. Хладнокровно дождавшись, когда Фэнсток раскроется, вновь взмахнув доской, Майкл ударил сам, как бейсбольной битой. Брусок угодил Фэнстоку в шею, задев челюсть. Он опустился на четвереньки, да так и застыл, тупо уставившись в пыль у груды досок.

– Достаточно, – объявил охранник. – Поиграли – и хватит. Эй вы, – бросил он заключенным, – посадите этого говнюка.

Заключенные подхватили Фэнстока под мышки и усадили спиной к ящику. Тот не произнес ни слова, лишь тяжело дышал, разглядывая землю между вытянутых ног.

Отбросив брусок, Майкл приложил к лицу носовой платок, с любопытством оглядел кровяное пятно, появившееся на нем.

Ранен, с усмешкой подумал он. Ранен в День «Д».

Охранник заметил офицера, вышедшего из-за угла казармы в сотне ярдов от них.

– А ну пошевеливайтесь! – прикрикнул он на заключенных, а потом повернулся к Майклу и Фэнстоку. – Принимайтесь за работу. Сюда идет Улыбчивый Джек.

Охранник и заключенные быстренько ретировались. Майкл же бросил быстрый взгляд на приближающегося офицера. Такое прозвище он получил потому, что никто не видел на его лице улыбку.

Схватив Фэнстока, Майкл рывком поставил его на ноги, сунул ему в руку молоток, и Фэнсток автоматически застучал им по доске. Сам же Майкл подхватил охапку досок и понес на другую сторону кучи, где и начал аккуратно их укладывать.

Потом он вернулся к Фэнстоку и взялся за свой молоток. К приходу Улыбчивого Джека оба трудолюбиво, словно дятлы, долбили по гвоздям. Военно-полевой суд, думал Майкл, военно-полевой суд, пять лет тюрьмы, пьянство при исполнении служебных обязанностей, драка, нарушение субординации, и пошло-поехало.

– Что тут происходит? – спросил Улыбчивый Джек.

Майкл перестал стучать, Фэнсток последовал его примеру. Оба повернулись к лейтенанту.

– Ничего, сэр. – Майкл старался не разжимать губ, дабы до лейтенанта не долетел запах перегара.

– Вы что, подрались?

– Никак нет, сэр, – ответил Фэнсток, объединяясь с Майклом перед лицом общего врага.

– Откуда эта рана? – Улыбчивый Джек указал на три кровавые полосы на щеке Майкла.

– Я поскользнулся, сэр, – без запинки ответил Майкл.

Улыбчивый Джек посуровел еще больше, и Майкл буквально прочитал его мысли: «Все они одинаковы, всегда готовы выставить себя круглыми идиотами, во всей этой гребаной армии ни от одного солдата не услышишь слова правды».

– Фэнсток! – рявкнул Улыбчивый Джек.

– Да, сэр.

– Этот человек говорит правду?

– Так точно, сэр.

Улыбчивый Джек в ярости переводил взгляд с одного на другого.

– Если я выясню, что вы врете… – За этими словами последовала угрожающая пауза. – Ладно, Уйатэкр, заканчивай работу. В канцелярии роты уже подготовили твои проездные документы. Тебя переводят. Иди и забери их.

Улыбчивый Джек еще раз злобно оглядел обоих солдат, повернулся и ушел – естественно, после того как они отдали ему честь.

Майкл проводил взглядом спину лейтенанта.

– Сукин сын, – процедил Фэнсток, – если увижу тебя еще раз, полосну бритвой.

– Наше знакомство доставило мне безмерную радость, – весело ответил Майкл. – И дальше надраивай котлы так, чтоб блестели.

Он отбросил молоток и небрежной походкой направился к канцелярии роты, похлопав рукой по заднему карману, чтобы убедиться, что бутылки не видно.

Позже, с проездными документами в кармане и чистой повязкой на щеке, Майкл начал собирать свой вещмешок. Полковник Павон о нем не забыл, и Майклу надлежало незамедлительно прибыть к нему в Лондон. Укладывая вещи, Майкл еще пару раз осторожно приложился к бутылке, дав себе зарок не высовываться, никуда не вызываться добровольцем, ничего не принимать близко к сердцу. «Выжить, – думал он, – главное – выжить, это единственный урок, который мне уже удалось усвоить».

Наутро он уехал в Лондон в армейском грузовике. Жители деревень и городков, расположенных вдоль дороги, радостно приветствовали их, вскидывая вверх руку с двумя растопыренными в виде буквы V пальцами. Они думали, что каждый проезжающий по шоссе грузовик направляется во Францию. Майкл и другие солдаты, сидевшие в грузовике, цинично махали им руками, улыбались, смеялись.

Неподалеку от Лондона им встретилась колонна с английскими вооруженными пехотинцами. Задний борт последнего грузовика украшала выведенная мелом надпись: «Не радуйтесь, девушки, мы – англичане».

Никто из пехотинцев не повернул головы, когда мимо проносился американский грузовик.

Глава 28

Любое сражение одновременно разворачивается на многих самых разных уровнях. Один из них – в расположенном в восьмидесяти милях от грохота орудий штабе верховного командования, где по утрам вытирают пыль с бюро, где царят спокойствие и деловитость, где не стреляют ни солдаты, ни по солдатам, где многозвездные генералы сидят в отутюженных мундирах и пишут рапорты о том, что все зависящее от человека ими сделано, а прочее оставлено на усмотрение Господа. Он в этот день поднялся рано, потому что предстояла большая работа, и теперь критически и с пристрастием оглядывает корабли, людей, тонущих в море, следит за полетом бомб, интересуется точностью наводчиков, мастерством морских офицеров, смотрит на тела, подбрасываемые в воздух взрывами мин, на кипение прибоя, разбивающегося о стальные волнорезы у берега, на артиллеристов, раз за разом перезаряжающих свои орудия, на узкую полоску земли, на которой схлестнулись две громадные армии. А по другую сторону этой полоски, тоже очень далеко от нее, в другом штабе каждое утро точно так же протирают пыль и вражеские генералы сидят в отутюженных мундирах другого покроя, смотрят на очень похожие карты, читают очень похожие донесения, соперничая силой духа и изобретательностью ума со своими коллегами и антагонистами, отделенными от них доброй сотней миль.

В этих местах, где по стенам висят занавешенные ацетатными шторками большие карты с красными и черными стрелками, сражение протекает упорядоченно, в соответствии с заранее расписанным графиком. На картах ведется постоянная разработка плана действий. Если план «А» проваливается, в действие вступает план «Б». Если его удается реализовать лишь частично, наготове уже модифицированный план «В». В Вест-Пойнте, Шпандау или Сандхерсте генералы учились по одним и тем же учебникам, многие из них сами писали книги и читали книги других генералов. Все они знают, как поступал Цезарь в определенной ситуации, какую ошибку допустил Наполеон в Итальянской кампании и почему Людендорфу не удалось воспользоваться прорывом фронта в 1915 году[73]; и все, находясь по обе стороны Ла-Манша, надеются, что ситуация не обострится до такой степени, когда им придется сказать то самое «да» или «нет», слово, от которого будет зависеть исход не только этого сражения, но и судьба нации, то слово, которое может лишить произнесшего его человека последней крупицы мужества, погубить его, запятнать репутацию, отнять все прежние заслуги и привилегии.

А потому они сидят в своих кабинетах, так похожих на кабинеты штаб-квартиры «Дженерал моторс» или «И.Г. Фарбен» во Франкфурте, со стенографистками и машинистками, с которыми можно пофлиртовать в коридорах, смотрят на карты, читают донесения и молят Бога, чтобы Он позволил планам «А», «Б» и «В» реализоваться именно так, как и рассчитывали на Гросвенор-сквер и Вильгельмштрассе, разве что с незначительными, не оказывающими существенного влияния на общий рисунок боя корректировками, которые могут внести непосредственные участники сражения.

А вот участники сражения воспринимает это действо совсем на другом уровне. Их не спрашивают, как наиболее эффективно отрезать действующую армию от ее тылов. С ними не консультируются о продолжительности артиллерийской подготовки. Метеорологи не докладывают им ни о высоте приливов и отливов в июне, ни о вероятности штормов в первой, второй или третьей декадах. Они не участвуют в совещаниях, на которых обсуждается оптимальное число дивизий, которые можно потерять, чтобы к шестнадцати ноль-ноль захватить полоску берега шириной в милю. И нет на десантных баржах ни полированных бюро, ни стенографисток, с которыми можно пофлиртовать, ни карт, на которых действия каждого солдата, помноженные на два миллиона, становятся ясной, понятной, упорядоченной системой условных обозначений, пригодных как для заявлений для прессы, так и для исторических исследований.

Участники сражения видят каски, блевотину, зеленую воду, гейзеры от разрывов снарядов, дым, сбитые самолеты, кровавую жижу, подводные заграждения, пушки, бледные, суровые лица, беспорядочную, тонущую толпу, бегущих и падающих солдат. Им кажется, что происходящее вокруг никоим образом не соотносится с тем, чему их учили с тех самых пор, как они оставили работу и жен, чтобы надеть военную форму. Для сидящего у карт в восьмидесяти милях от поля боя генерала, который ни на секунду не забывает о том, какое место в истории заняли Цезарь, Клаузевиц и Наполеон, операция протекает, как и планировалась, ну, возможно, с минимальными отклонениями от плана. Но для тех, кто готовится вступить в бой, все идет не так.

– О Господи, – всхлипывает солдат, когда снаряд попадает в десантную баржу, которая через два часа после начала операции находится еще в миле от берега, и раненые начинают кричать на скользкой палубе. – О Господи, все кончено.

Генералов, сидящих в восьмидесяти милях от линии фронта, поступающие рапорты о потерях скорее ободряют, чем огорчают (до плановых цифр еще ой как далеко). А солдату от потерь только беда. Когда ранят его самого или соседа, когда в пятидесяти футах взрывается корабль, когда мичман на мостике пронзительным, девчачьим голосом зовет маму, потому что ему оторвало все, что находилось ниже пояса, у солдата возникает только одна мысль: вокруг творится что-то ужасное, а он в самом эпицентре катастрофы. Он и представить себе не может, что в каких-то восьмидесяти милях отсюда сидит человек, который спланировал эту катастрофу, подготовил ее, всеми силами способствовал ее реализации и теперь, когда она-таки произошла, может доложить, что операция проходит, как и намечалось, хотя этот человек обязан знать и о разрыве снаряда, и о кренящейся десантной барже, и о скользких палубах, и о кричащем мичмане.

– О Господи, – вздыхает солдат, наблюдая, как тонут под ударами волн танки-амфибии, а из люка успевает выскочить (если успевает) только один человек. – О Господи, – бормочет он, глядя на оторванную от тела ногу, лежащую у самого его лица, и только потом осознает, что нога-то его. – О Господи, – причитает солдат, когда трап сбрасывается и двенадцать человек, бежавших перед ним, падают в холодную воду, прошитые пулеметной очередью. – О Господи, – рыдает он, отыскивая на берегу воронки-укрытия, которые должны были понаделать для него летчики, и, не находя их, плашмя падает на песок под градом шрапнели. – О Господи, – стонет он, видя, как его друг, с которым он не разлучался с сорокового года, с тех пор как они познакомились в Форт-Беннинге, штат Джорджия, подрывается на мине и повисает на колючей проволоке со вспоротой от шеи до ягодиц спиной. – О Господи, – всхлипывает солдат, непосредственный участник сражения, – все кончено.

Десантная баржа болталась на волнах до четырех часов дня. В полдень санитарный катер забрал получивших первую медицинскую помощь, аккуратно перевязанных раненых. Ной не без зависти наблюдал, как укрытых одеялами людей на носилках переносят на катер. Они отвоевались, думал он, они отвоевались. Через десять часов будут в Англии, через десять дней – возможно, в Соединенных Штатах, а если повезет, им уже не придется возвращаться на фронт.

Но в ста футах от их баржи в санитарный катер угодил снаряд. Сначала что-то громыхнуло, но катер вроде бы остался на плаву. Однако мгновением позже он начал медленно переворачиваться. Минуту-другую носилки, одеяла, повязки кружило в зеленой воде, а потом все исчезло в морской пучине. Среди раненых был и Донелли, которому осколок угодил в голову. Ной всматривался в бурлящую воду в надежде разглядеть Донелли, но тщетно. Так и не удалось ему пустить огнемет в дело, мрачно подумал Ной, а ведь Донелли столько готовился.

Колклу не показывался, весь день сидел в трюме. Из офицеров роты на палубе оставались только лейтенанты Грин и Соренсон. Хрупким телосложением Грин напоминал девушку, и по ходу учений все потешались над его семенящей походкой и тонким голосом. Но сейчас он находился на палубе среди раненых и здоровых, многие из которых страдали от морской болезни, а остальные пребывали в полной уверенности, что этот день станет для них последним. Грин же лучился хорошим настроением, решал все возникающие проблемы, помогал оказывать первую помощь, перевязывал раненых и не уставал убеждать всех, что баржа не затонет, что команда колдует над мотором и через пятнадцать минут они будут на берегу. Он все так же семенил ножками, и голос его не стал более низким, мужественным, но Ной не сомневался, что без лейтенанта Грина, который до войны торговал тканями в Южной Каролине, к двум часам дня половина роты попрыгала бы за борт.

Никто не мог сказать, что происходит на берегу. Бурнекер даже пошутил по этому поводу. Все утро, когда снаряды вспарывали воду в непосредственной близости от баржи, он хриплым голосом, держа Ноя за руку, повторял: «Следующий будет наш. Следующий будет наш». Но к полудню Бурнекер справился с волнением. Он перестал блевать, съел сухой паек, пожаловавшись, что сыр жестковат, и оптимизма у него заметно прибавилось. А когда Ной, всматриваясь в берег, где падали снаряды, бегали люди и рвались мины, спросил: «Как там дела?» – Бурнекер без запинки ответил: «Не знаю. Почтальон еще не принес мне «Нью-Йорк таймс»». Конечно, шутка была не из лучших, но Ной тем не менее расхохотался, чем доставил Бурнекеру немалое удовольствие. С той поры слова эти в их роте стали крылатыми. И много позже, когда они уже вошли в Германию, если кто-то спрашивал, как там дела, ему отвечали: «Почтальон еще не принес мне “Нью-Йорк таймс”».

Для Ноя часы тянулись, подернутые холодным, серым туманом. Уже потом, когда он пытался вспомнить, что испытывал в то время, когда баржа беспомощно качалась на волнах, палубы заливала соленая вода и кровь, а снаряды время от времени падали то совсем близко, то в отдалении, туман этот скрыл почти все. Ной мог вызвать в памяти лишь несколько ярких моментов: шутку Бурнекера; лейтенанта Грина, наклонившегося над раненым и подставившего каску, чтобы тот не облевал себя; лицо капитана десантной баржи, перегнувшегося через борт, чтобы обследовать повреждение, – красное, злое, растерянное, как у бейсболиста, понапрасну оштрафованного близоруким судьей; лицо Донелли после того, как ему перевязали голову, – обычно грубое и жестокое, в беспамятстве оно вдруг стало спокойным и умиротворенным, как у монахини в фильме… Помимо этого, Ной помнил, как по десять раз в час проверял, не намокли ли динамитные шашки, снова и снова ощупывал винтовку, чтобы убедиться, что она поставлена на предохранитель, но пару минут спустя забывал об этом и снова проверял…

Страх накатывал волнами, и в эти периоды Ной практически не контролировал свое тело, сидел, вцепившись в поручни, крепко сжав губы, без единой мысли в голове. Иногда его сознание просто отключалось, он ничего не чувствовал, будто не имел никакого отношения к происходящему вокруг, будто ни в коем случае не мог угодить в такой переплет, а раз не мог угодить, то с ним ничего и не должно случиться, то есть бояться нечего. Однажды он достал бумажник и долго смотрел на фотографию улыбающейся Хоуп с пухлым младенцем на руках. У младенца был широко раскрыт рот, он зевал.

А вот когда страх отступал, мозг Ноя жил своей жизнью, словно текущие события ему изрядно наскучили и он решил предаться воспоминаниям, как школьник за партой у окна в жаркий июньский день, поглядывающий на яркое солнце, вслушивающийся в сонный стрекот насекомых… Речь капитана Колклу в районе сосредоточения десантных войск неподалеку от Саутгемптона неделю назад… (Неужели это было лишь неделю тому назад? В благоухающем майском лесу их три раза в день кормили до отвала, в палатке отдыха их ждала бочка пива, цветущие ветви деревьев ложились на танки и стволы орудий, и дважды в день показывали кинофильмы, в которых утонченная, изысканно одетая Грир Гарсон в роли мадам Кюри открывала радий или Бетти Грэбл своими обнаженными ножками сводила солдат с ума… Изображения мелькали на экране, колыхавшемся при каждом порыве ветра… Неужели это было лишь неделю назад?)

– Это проба сил, парни (слово «парни» капитан Колклу употребил в своей речи раз двадцать)… Вы все знаете, все умеете, вам под силу справиться с солдатами любой другой армии. Когда вы высадитесь на берег, то будете лучше вооружены, лучше подготовлены, лучше обучены, чем те паршивые подонки, с которыми вам предстоит сшибиться. Все преимущества, парни, будут на вашей стороне. И вам останется только превзойти их и силой духа. Парни, вы идете туда, с тем чтобы убивать фрицев. С этой минуты вы должны думать только так и не иначе: я иду убивать фрицев! Некоторых из вас ранят, парни, кого-то даже убьют. Я не собираюсь ничего от вас скрывать, не собираюсь играть с вами в жмурки. Может, убьют многих из вас…

Он говорил медленно, наслаждаясь каждым словом.

– Ведь для того, парни, вас и взяли в армию, для того вы здесь и находитесь, для того и высаживаетесь на берег. Если вы еще не свыклись с этой мыслью, парни, свыкайтесь с ней прямо сейчас, времени осталось совсем ничего. Я не собираюсь, парни, скрывать от вас правду за патриотическими лозунгами. Кого-то из вас убьют, но и вы положите немало немцев. Если кто-нибудь… – тут Колклу нашел взглядом Ноя и уставился на него, – …если кто-нибудь думает, что ему удастся укрыться за спинами других или увильнуть от исполнения своих обязанностей, чтобы спасти шкуру, пусть помнит, что я буду рядом и прослежу за тем, чтобы каждый выполнил свой долг. Эта рота, парни, станет лучшей ротой дивизии. Я так решил, парни, и так будет. Я рассчитываю, что по окончании сражения меня произведут в майоры. И вы, парни, обеспечите мне продвижение по службе. Я долго работал на вас, парни, а теперь ваша очередь поработать на меня. Я понимаю, что толстозадым бездельникам из Управления по поднятию боевого духа, протирающим штаны в Вашингтоне, не понравятся мои слова. И вот что я, парни, на это скажу: ну и хрен с ними. Они потратили на вас немало времени, и я им ничем не мешал. Они заваливали вас этими чертовыми брошюрами, благородными идеями и шариками для пинг-понга. Я стоял в стороне. Почему нет? Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Я позволял им качать вас в люльке, совать вам мягкую пустышку, присыпать ваши задницы тальком, убеждать в том, что жить вы будете вечно, а армия станет заботиться о вас, как родная мать. Теперь их здесь нет, и отныне, парни, вы будете слушать только меня. И вот вам моя первая заповедь, которую вы должны помнить везде, даже в сортире: эта рота убьет больше фрицев, чем любая другая рота в дивизии, а я к Четвертому июля[74] стану майором, даже если ради этого рота понесет самые большие потери. Вот и все, что я хотел вам сказать. Поплакаться можете у священника, парни, и помните, что вы прибыли в Европу не для того, чтобы осматривать достопримечательности. Сержант, распустите роту.

– Смир-на! Рота, разой-дись!

Капитан Колклу не показывался весь день. Может, он, сидя в трюме, готовил новую речь в ознаменование их прибытия во Францию, может, умер. А лейтенант Грин, который за всю свою жизнь не произнес ни одной речи, присыпал раны сульфаниламидными препаратами, накрывал одеялами лица мертвых, улыбался живым и напоминал им, что надо беречь стволы от перелетающих через борта брызг.

В половине пятого, как и предрекал лейтенант Грин, морякам удалось запустить двигатели, и еще через пятнадцать минут под носом десантной баржи зашуршал песок. На берегу кипела жизнь, никакой опасности и не чувствовалось. Сотни людей пребывали в непрерывном хаотическом движении: носили ящики с боеприпасами, складывали коробки с сухим пайком, тянули связь, выносили раненых, рыли окопы, готовясь провести ночь среди обгоревших остовов десантных барж, бульдозеров и разбитой военной техники. Автоматная стрельба доносилась издалека: бой переместился за обрыв, высящийся над берегом. Иногда взрывалась мина, иногда снаряд поднимал фонтан песка, но ни у кого не оставалось сомнений, что на текущий момент армия взяла берег под свой контроль.

Капитан Колклу появился на палубе, когда десантная баржа замерла у самого берега. Из расшитой кожаной кобуры торчала инкрустированная перламутром рукоятка револьвера сорок пятого калибра. Все знали, что револьвер этот подарила капитану жена, и носил он его у бедра, как шериф с обложки ковбойского журнала.

К берегу баржа причаливала, следуя указаниям капрала инженерного подразделения десантных войск. Он осунулся от усталости, но сохранял полное спокойствие, словно большую часть жизни провел на побережье Франции под орудийным огнем и пулеметными очередями.

Трап был опущен только с одного борта десантной баржи, поскольку второй разворотило снарядом, и Колклу повел роту на берег. Свободный торец трапа упирался в мягкий песок, а когда набегала волна, его на три фута покрывало водой. Подойдя к концу трапа, Колклу поднял ногу, чтобы поставить ее на песок, и застыл. Потом отступил на шаг.

– Сюда, капитан, – позвал капрал.

– Там мина. – Колклу не двинулся с места. – Пусть эти люди, – он указал на взвод инженерных войск, который с помощью бульдозера прокладывал дорогу в дюнах, – подойдут сюда и проверят этот участок берега.

– Мин здесь нет, капитан, – усталым голосом ответил капрал.

– А я говорю, что видел мину! – рявкнул Колклу.

Морской офицер, командовавший десантной баржей, сбежал по трапу.

– Капитан, – в голосе его звучала озабоченность, – потрудитесь вывести ваших людей на берег. Мне нужно выйти в море. Я не намерен проводить ночь на берегу, а поскольку мои двигатели дышат на ладан и их мощности не хватит даже на то, чтобы оттащить блюющую шлюху от толчка, то мы не сможем сняться с песка, если простоим здесь еще десять минут.

– У самого трапа мина! – воскликнул Колклу.

– Капитан, – подал голос капрал, – три роты сошли на берег в этом месте, и никто не подорвался на мине.

– Я дал тебе приказ, – упорствовал Колклу. – Позови своих людей, и пусть они проверят этот участок.

– Слушаюсь, сэр. – Капрал пожал плечами и зашагал к бульдозеру мимо выложенных рядком шестнадцати трупов, прикрытых одеялами.

– Если вы сейчас же не сойдете на берег, – гнул свое моряк, – военно-морской флот Соединенных Штатов потеряет десантную баржу.

Колклу смерил его холодным взглядом:

– Занимайтесь своими делами, а мне оставьте мои.

– Если через десять минут вы все еще будете находиться на барже, я уплыву обратно в море с вами и вашей чертовой ротой. – Моряк двинулся вверх по трапу. – И тогда вам придется присоединиться к морской пехоте, чтобы вновь ступить на сушу.

– О вашем поведении будет доложено по инстанциям, – отчеканил Колклу.

– У вас десять минут! – крикнул через плечо моряк и направился на разбитый мостик.

– Капитан, – послышался высокий голос лейтенанта Грина. Он стоял на середине трапа, за его спиной выстроились солдаты, с сомнением глядя на мутную зеленую воду, в которой плавали брошенные спасательные пояса, деревянные коробки из-под пулеметных лент, картонные ящики из-под сухого пайка. – Капитан, давайте я сойду первым. Если капрал говорит, что мин нет… Солдаты пойдут следом за мной, по одному…

– Я не собираюсь терять своих людей на берегу, – отрезал Колклу. – Всем стоять на месте! – Его рука решительно сжала перламутровую рукоятку револьвера, подаренного женой. Ной заметил, что по низу кобура отделана кожаной бахромой, совсем как те кобуры, что продаются в комплекте с ковбойскими костюмами, какие дарят детям на Рождество.

Капрал уже возвращался со своим лейтенантом, высоким, широкоплечим здоровяком, без каски и оружия. У лейтенанта было обветренное, красное, потное лицо, громадные, перепачканные грязью руки, торчащие из засученных рукавов, и он скорее напоминал бригадира дорожных рабочих, чем офицера.

– Смелее, капитан! – крикнул здоровяк. – Спускайтесь на берег.

– Там мина, – не отступал Колклу. – Пусть ваши люди проверят участок.

– Мины там нет, – возразил лейтенант.

– А я говорю, что видел мину.

Солдаты, стоявшие за спиной капитана, тревожно вслушивались в эту перепалку. Теперь, когда до берега оставался один шаг, им ужасно не хотелось оставаться на десантной барже, где они успели настрадаться за целый день. К тому же покачивающаяся у берега, стонущая при каждом ударе волн баржа была достойной мишенью, на которую могли и не пожалеть бомбы. А берег с его дюнами, окопами, штабелями ящиков и коробок смотрелся куда безопаснее, солиднее. Там хоть все стояло на месте и не болталось из стороны в сторону. Нет, солдатам хотелось как можно скорее расстаться и с морем, и с военно-морским флотом. Поэтому они с ненавистью смотрели в спину Колклу.

Лейтенант-инженер уже открыл рот, чтобы ответить Колклу, но тут его взгляд упал на револьвер с перламутровой рукояткой и ковбойскую кобуру. Он закрыл рот, усмехнулся, молча, с каменным лицом вошел в воду прямо в ботинках и крагах и тяжелыми шагами закружил по пятачку, отделявшему трап от берега, не обращая внимания на волны, бившие его по ногам. Он проверил каждый квадратный дюйм, куда могла ступить нога человека, сходящего с трапа, затем, все так же молча, не взглянув на Колклу, вышел из воды и, чуть сгорбившись от усталости, зашагал к своим людям и бульдозеру, который как раз выворачивал из земли здоровенную глыбу бетона с торчащими из нее железными рельсами.

Колклу резко обернулся, но не обнаружил на лицах солдат и тени улыбки. Тогда, преисполненный достоинства, он первым из роты ступил на землю Франции. Солдаты, сержанты и лейтенанты последовали за ним, форсируя узкую полоску холодной морской воды с плавающим в ней мусором, оставшимся после первого дня великой битвы за Европу.

В этот день рота не участвовала в боях. Солдаты окопались, съели вечерний паек (кусок копченого мяса, бисквит, обогащенный витаминами шоколад, и по вкусу, и на ощупь отличающиеся от натуральных продуктов), почистили винтовки и с вновь обретенной уверенностью ветеранов наблюдали, как все новые и новые роты сходят на берег. Их забавляло, что новички пугались случайно залетевших снарядов и что им везде чудились мины. Колклу ушел на поиски штаба полка, выдвинувшегося в глубь материка, хотя никто и не знал, куда именно.

Ночь выдалась темной, ветреной, мокрой и холодной. На закате дня налетели немецкие самолеты, и береговые и корабельные зенитки открыли мощный заградительный огонь, прорезав небо сотнями огненных трасс. Шрапнель мягко падала на песок вокруг Ноя, который лишь беспомощно смотрел в небо и думал, придет ли время, когда его жизни не будет угрожать опасность.

Разбудили их на заре, когда капитан Колклу вернулся из штаба. Ночью он заблудился и бродил по берегу в поисках своей роты, пока его чуть не пристрелил излишне нервный часовой связистов. Тогда капитан решил, что каждый шаг чреват смертью, вырыл окопчик и обосновался в нем до утра. А когда чуть посветлело и свои уже не могли принять его за немца, Колклу двинулся дальше. Лицо у него осунулось, он выглядел усталым, но приказы выкрикивал по-прежнему громко и вскоре повел роту к крутому обрыву.

За ночь Ной успел простудиться, все время чихал и сморкался в носовой платок. Он надел и шерстяное нижнее белье, и две пары носков, и форму, и полевую куртку, сверху натянул пропитанную специальным химическим составом одежду, которую не продувал ветер, но холод все равно пробирал его до костей, когда по глубокому песку он шагал мимо почерневших от копоти, развороченных немецких дотов, еще не похороненных мертвецов в серой мышиной форме, мимо разбитых орудий, стволы которых все так же грозно целились в сторону моря.

Грузовики и джипы, тащившие прицепы с боеприпасами, буксуя в песке, проползали мимо. Только что прибывший танковый взвод, грозный и неудержимый, на скорости преодолевал подъем. Военные полицейские регулировали транспортный поток, инженерные войска прокладывали дороги, бульдозер утюжил взлетно-посадочную полосу, джипы с красным крестом, нагруженные носилками с ранеными, сползали по дороге, проложенной меж минных полей, обозначенных флажками, к эвакуационным пунктам, развернутым у подножия обрыва. На большом выровненном участке земли похоронная команда рыла могилы для убитых американцев. Однако в этой вселенской круговерти каждый, похоже, знал, что ему положено делать. Ною все это напомнило эпизод из детства: маленьким мальчиком он наблюдал, как приехавшие в Чикаго циркачи в чистом поле устанавливают большой шатер, клетки со зверями, жилые фургоны.

Когда они достигли вершины, Ной обернулся и посмотрел на берег, стараясь запечатлеть в памяти общую панораму. «Когда я вернусь домой, – подумал Ной, – Хоуп захочет узнать, как все выглядело, да и ее отец тоже». Почему-то мысли о том, что он им скажет в тот далекий, прекрасный, мирный день, лишь подорвали уверенность Ноя в неизбежности прихода этого дня. Он вдруг сильно засомневался, что встретит этот день живым, сможет отпраздновать его, переодевшись в костюм из мягкой фланели и синюю рубашку, со стаканом пива в руке, под кленом, щурясь от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву, изводя родственников нескончаемыми ветеранскими байками о Великой войне.

Берег, заваленный стальной продукцией американских заводов и фабрик, напоминал захламленный подвал магазина для великанов. У берега, сразу за затопленными старыми сухогрузами, которые теперь выполняли роль волноломов, выстроились миноносцы, орудия которых непрерывно обстреливали укрепленные пункты немцев, расположенные в глубине материка.

– Вот как надо воевать, – раздался у уха Ноя голос Бурнекера. – Настоящие койки, кофе по утрам. Стреляйте, сэр, как только будете готовы. Нам следовало идти во флот, Аккерман. В пехоту идут только те, у кого ума меньше, чем у кролика.

– Пошевеливайтесь! – хорошо поставленным сержантским голосом, который не смогли изменить ни морская качка, ни вид убитых, прикрикнул снизу Рикетт.

– Если б мне предложили остаться с кем-нибудь на необитаемом острове, я бы в первую очередь указал на него, – прошептал Бурнекер.

Они повернулись и зашагали вниз, оставив берег за спиной.

Шли полчаса, прежде чем выяснилось, что Колклу снова заблудился. Он остановил роту на перекрестке, где два военных полицейских регулировали движение транспорта из глубокого окопа, вырытого ими у дороги; из земли торчали только их каски да плечи. Ной видел, как сердито жестикулирует Колклу, как злобно кричит он на военных полицейских, но те лишь качали головами, не ведая, где найти ответы на вопросы, которые задавал капитан. Тогда Колклу вновь вытащил карту, а потом наорал уже на лейтенанта Грина, когда тот подошел, чтобы помочь.

– Удача не на нашей стороне, – вздохнул Бурнекер. – Наш капитан не сможет отыскать плуг в бальном зале.

– Возвращайтесь к своим людям! – услышали они крик капитана Колклу, обращенный к лейтенанту Грину. – И оставайтесь с ними. Я знаю, что надо делать.

Он повернул на дорогу меж двух высоких зеленых изгородей, и рота медленно последовала за ним. Между изгородями свет как-то померк, но стало заметно тише, хотя пушки и продолжали грохотать. Солдаты с опаской вглядывались в густую листву, в переплетение ветвей, ведь живая изгородь словно специально предназначалась для засады.

Все молчали. Плелись по обе стороны размокшего проселка, пытаясь сквозь чавканье тяжелых ботинок, месивших глину, расслышать посторонний шум, клацанье затвора, шепот на немецком.

Потом дорога вывела их на широкое поле, из-за облаков проклюнулось солнце, и настроение у всех разом улучшилось. Посреди поля старуха с мрачной физиономией доила своих коров, ей помогала босоногая девчушка. Старуха сидела на табурете рядом с видавшей виды телегой, меж оглоблей которой стояла огромная, заросшая мохнатой шерстью лошадь. Неспешно, демонстративно не обращая ни малейшего внимания ни на грохот артиллерии, ни на американцев, старуха тянула соски откормленной, чистенькой коровы. Да, над головой изредка пролетали снаряды, да, где-то неподалеку бил пулемет, но старуха не поднимала головы, всем своим видом показывая, что ее это нисколько не касается. А вот девчушку лет шестнадцати в старом зеленом свитере и с красной лентой в волосах американцы очень даже заинтересовали.

– Думаю, я останусь и помогу с дойкой. – Бурнекер повернулся к Ною: – А ты, Аккерман, потом скажешь мне, как закончилась война.

– Шире шаг, солдат, – отозвался Ной. – Следующую войну ты проведешь в службе снабжения.

– Я люблю эту девочку, – не унимался Бурнекер. – Она напоминает мне об Айове. Аккерман, ты знаешь французский?

– A votre sante, – ответил Ной. – Это все, что я знаю.

– A votre sante! – крикнул Бурнекер девушке, улыбнулся и помахал винтовкой. – A votre sante, крошка, и того же твоей старушенции.

Девушка, широко улыбаясь, помахала в ответ рукой.

– Она от меня без ума! – сиял Бурнекер. – Что я ей сказал?

– За ваше здоровье.

– Черт, это уж больно официально. Я хочу сказать ей что-нибудь личное, душевное.

– Je t’adore, – вдруг выплыло из памяти Ноя.

– И что это означает?

– Я тебя обожаю.

– Да уж, это куда душевнее, – кивнул Бурнекер. Когда они уже подходили к краю поля, Бурнекер обернулся, снял каску и низко поклонился, чиркнув этим металлическим котелком по земле. – Эй, крошка! – Тяжелая каска в его громадном кулаке казалась игрушечной, обожженное солнцем юношеское лицо лучилось любовью. – Эй, крошка, je t’adore, je t’adore…

Девушка опять улыбнулась и взмахнула рукой.

– Je t’adore, mon Americain! – крикнула она.

– Это самая великая страна на всем свете! – воскликнул Бурнекер.

– Прибавь шагу, кобель. – Рикетт ткнул Бурнекера в бок большим пальцем.

– Жди меня! – орал Бурнекер через зеленое поле, через спины коров, которые ничем не отличались от тех, что паслись в его родной Айове. – Жди меня, крошка, я не знаю, как это сказать по-французски, но жди меня. Я вернусь…

Старуха, сидевшая на табурете, все так же не поднимая головы, звонко шлепнула девчушку по ягодицам. Звук этот разнесся по всему полю. Девочка опустила глаза, заплакала и убежала за телегу, чтобы солдаты не видели ее слез.

Бурнекер тяжело вздохнул, надел каску и сквозь пролом в изгороди шагнул на другое поле.

Три часа спустя Колклу отыскал штаб полка, еще через полчаса они вступили в бой с немецкой армией.

А шестью часами позже усилиями Колклу рота попала в окружение.

Дом, в котором закрепились остатки роты, казалось, и строили с расчетом на возможную осаду. Толстые каменные стены, узкие окна, крыша, покрытая черепицей, мощные, будто вытесанные из камня, потолочные балки, водяной насос на кухне, глубокий, просторный подвал, где могли укрыться раненые.

Дом этот мог устоять и против артиллерийских снарядов, но пока немцы использовали только минометы, так что тридцать пять человек, державших круговую оборону, до сих пор чувствовали себя достаточно уверенно. Короткими беспорядочными очередями они били по каждому силуэту, мелькнувшему за изгородью или за пристройками, окружавшими дом.

В подвале, освещенном свечой, среди бочек с сидром лежали четверо раненых и один убитый. Французская семья, которой принадлежал дом, при первом же выстреле также ретировалась в подвал. Сидя на ящиках, эти люди – мужчина лет пятидесяти, охромевший от раны, полученной в битве на Марне, его тощая, долговязая жена того же возраста и две их дочери, двенадцати и шестнадцати лет, обе дурнушки, оцепеневшие от страха, – смотрели на раненых солдат, пришедших из далекого далека, чтобы умереть в их подвале.

Ротные медики погибли еще до полудня, и теперь в минуты передышки лейтенант Грин спускался в подвал, чтобы оказать раненым первую помощь.

Хозяин дулся на жену.

– Нет, мадам не может покинуть свой будуар, – вновь и вновь повторял он. – Война или не война – ей без разницы. «О нет. Никуда не пойдем, – говорит она. – Я не оставлю свой дом солдатам». Может, вы думаете, мадам, что это игра?

Мадам не отвечала. Нахохлившись, она сидела на ящике, пила из чашки сидр и с любопытством поглядывала на лица раненых, усеянные капельками холодного пота, поблескивающими в свете свечи.

Когда раздавалась очередь немецкого пулемета, наведенного на окно гостиной, и в подвале слышался звон разбитого стекла и грохот падающей мебели, чашка пустела быстрее, но ни в чем другом волнение мадам не проявлялось.

– Женщины, – жаловался хозяин убитому американцу, который лежал у его ног. – Никогда нельзя слушать женщин. Их невозможно убедить в том, что война – дело серьезное.

На первом этаже солдаты подтащили всю мебель к окнам и стреляли через щели и из-за подушек. Время от времени лейтенант Грин отдавал какие-то приказы, но его никто не слушал. Если в двухстах ярдах от дома за изгородями или деревьями что-то начинало двигаться, все, кто оборонял соответствующую стену дома, открывали стрельбу, а потом дружно падали на пол, спасаясь от ответного залпа.

В столовой за массивным дубовым столом восседал капитан Колклу. Его защищенная каской голова покоилась на руках, рядом лежал револьвер в блестящей кожаной кобуре, с инкрустированной перламутром рукояткой. Длинными ремнями кобура крепилась к поясу. Лицо капитана бледностью соперничало с мелом, он, казалось, спал. Никто к нему не обращался, молчал и он. Лишь однажды, когда лейтенант Грин подошел, чтобы посмотреть, жив ли он, капитан заговорил:

– Мне понадобятся ваши письменные показания. Я приказал лейтенанту Соренсону поддерживать постоянный контакт с ротой, находящейся на нашем фланге. Приказ я отдавал в вашем присутствии, не так ли?

– Да, сэр, – ответил лейтенант Грин все тем же высоким голосом. – Я слышал, как вы отдавали этот приказ.

– Запишите все. – Капитан Колклу не отрывал глаз от истертой поверхности стола. – Как можно быстрее.

– Капитан, через час стемнеет. – Лейтенант Грин попытался вернуть своего командира в реальный мир. – Если мы хотим выбраться отсюда, это самое удачное время…

Но капитан Колклу уже забыл о его существовании, полностью погрузившись в свои мысли. Капитан ничего не сказал, не поднял головы, когда лейтенант Грин в сердцах плюнул на ковер у его ног и ушел в гостиную, где капралу Файну как раз всадили пулю в правое легкое.

Наверху, в хозяйской спальне, Рикетт, Бурнекер и Ной прикрывали узкую дорогу между амбаром и сараем, где хранились плуг и телега. Одну стену спальни украшали распятие и фотография хозяина дома и его жены, сделанная по случаю их бракосочетания. На другой стене в рамке под стеклом висел рекламный плакат французской пароходной компании, который изображал лайнер «Нормандия», рассекающий лазурную воду.

Расшитое белое покрывало на большой кровати с пологом, белые кружевные салфеточки на комоде, фарфоровая кошечка на каминной полке.

«Хорошенькое местечко для моего первого настоящего боя», – подумал Ной, вгоняя в винтовку очередную обойму.

Снаружи загремели выстрелы. Рикетт, стоявший у одного из двух окон с автоматической винтовкой Браунинга в руках, привалился к оклеенной обоями в цветочек стене. Стекло, прикрывавшее «Нормандию», разлетелось на тысячу осколков. Знаменитый корабль получил пробоину на ватерлинии, рамка задрожала, но удержалась на гвозде.

Ной посмотрел на широкую, аккуратно заправленную кровать. У него давно уже возникло желание забраться под нее. Он даже шагнул к кровати, покинув свою позицию у окна. Его била дрожь. Когда Ной пытался шевельнуть руками, они ему не повиновались, описывая широкие круги. В результате он локтем сшиб на пол синюю вазочку, стоявшую на маленьком, покрытом скатертью столике.

«Под кроватью, – думал Ной, – я буду в безопасности. Там меня не убьют. Там можно спрятаться, распластавшись на пыльном полу. Зачем стоять у окна и ждать, когда тебя подстрелят? Ведь осаждает дом половина немецкой армии». Ной не чувствовал за собой никакой вины. Не он привел их сюда. Не он повел роту по дороге между двумя живыми изгородями. Не он потерял контакт с соседней ротой. Так что от него нельзя требовать, чтобы он стоял рядом с Рикеттом и ждал, пока пуля разнесет ему голову.

– Переходи к тому окну! – кричал Рикетт, указывая на другое окно. – Быстрее! Сволочи идут на штурм…

Пренебрегая опасностью, Рикетт стоял у окна и стрелял короткими злыми очередями, уперев приклад в бедро; его голос и тело сотрясались от отдачи.

«Пора, – подумал Ной, – именно сейчас, когда он не смотрит, я могу забраться под кровать, и никто об этом не узнает».

– Ной, Ной! – кричал Бурнекер, стрелявший из другого окна.

Ной бросил последний взгляд на кровать. Такая опрятная, уютная, совсем как дома. Распятие внезапно подпрыгнуло, Христа разнесло в щепки, остатки распятия упали на кровать.

Ной метнулся к окну, присел рядом с Бурнекером. Дважды, не глядя, выстрелил в сторону дороги. Потом выглянул из окна. Серые фигурки, пригнувшись, небольшими группками с безумной скоростью неслись к дому.

О, мысленно простонал Ной, прицеливаясь (помни, цель должна быть в центре круга, аккурат над мушкой, тогда не сможет промахнуться и слепой ревматик) и стреляя по пригнувшимся фигуркам, не следует им этого делать, не следует сбиваться в группы. Он стрелял снова и снова. В другом окне гремела винтовка Рикетта, рядом с Ноем, тщательно целясь, размеренно стрелял Бурнекер. Ной услышал пронзительный, воющий крик и мельком подумал, кто это так орет. Лишь гораздо позже до него дошло, что кричит он сам. Ной крепко сжал губы, крик как отрезало.

Снизу тоже стреляли, серые фигурки падали и поднимались, ползли и опять падали. Трое из нападавших подобрались к дому достаточно близко, чтобы бросить гранаты. Но в окна они не попали, и гранаты взорвались, ударившись о стены, не причинив никакого вреда. Рикетт одной очередью уложил всех троих.

Остальные фигурки словно застыли на бегу. На мгновение наступила тишина, фигурки как бы замерли посреди двора, а потом повернулись и побежали в обратную сторону.

Ной в изумлении уставился на них. Он и помыслить не мог, что немцам не удастся добраться до дома.

– Давай, давай! – орал Рикетт, перезаряжая винтовку. – Бей сволочей! Бей!

Ной тряхнул головой и тщательно прицелился в солдата, который чуть прихрамывал на бегу. Сумка с противогазом била его по бедру, винтовку он отбросил. Ной осторожно, чувствуя указательным пальцем жар металла, потянул спусковой крючок как раз в тот момент, когда солдат сворачивал за сарай. Свернуть он не успел, упал лицом вниз и застыл, уткнувшись носом в землю.

– Вот так, Аккерман! – весело прокричал Рикетт, вернувшись к окну. – Вот так! Продолжай в том же духе!

Дорога опустела, на ней остались лишь недвижимые серые фигурки.

– Они ушли. – Изумление Ноя не знало границ. – Их больше нет.

Он почувствовал, как что-то мокрое прижалось к его щеке. Бурнекер целовал его. Бурнекер плакал, смеялся и целовал Ноя.

– Ложись! – гаркнул Рикетт. – Ложись! Прочь от окна!

Они бросились на пол. Мгновением позже над их головами послышался посвист пуль, которые вонзились в стену под «Нормандией».

«А Рикетт-то какой молодец, – хладнокровно подумал Ной, – я такого от него не ожидал».

Открылась дверь, и в спальню вошел лейтенант Грин. Глаза его воспалились, покраснели, челюсть, казалось, отвисла от усталости. Медленно, со вздохом он сел на кровать, руки упали между коленей. Лейтенант покачивался взад-вперед, и Ной уже подумал, что сейчас он уляжется на покрывало и заснет.

– Мы их сделали, лейтенант! – Голос Рикетта звенел от радости. – Всыпали им по первое число. Они получили по заслугам.

– Да, – писклявым голосом согласился с ним лейтенант Грин, – мы держались как надо. Никто не ранен?

– В этой комнате нет. У нас команда крепкая.

– Моррисон и Сили в соседней комнате получили по пуле, – устало сообщил им лейтенант Грин. – А внизу прострелили легкое Файну.

Ной вспомнил, как Файн, огромный, неуклюжий, топтался у его больничной койки во Флориде и говорил: «Война когда-нибудь закончится, и тогда ты сам будешь подбирать себе компанию…»

– Однако… – Голос лейтенанта Грина набрал силу, словно он решил произнести речь. – Однако… – Тут он оглядел спальню. – Это «Нормандия»?

– Да, сэр, – ответил Ной. – Это «Нормандия».

Глупая улыбка осветила лицо Грина:

– Думаю, надо заказать билет на очередной круиз.

Никто, однако, не рассмеялся.

– Значит, так. – Грин провел рукой по глазам. – Когда стемнеет, мы попытаемся прорваться. Внизу почти не осталось патронов. Если немцы предпримут еще одну попытку, мы погибли. Нас изрубят на котлеты. С кетчупом, – добавил он. – С наступлением темноты действуйте самостоятельно. Уходить будете по двое и по трое, рота разобьется на группы по два и три человека.

– Лейтенант, – Рикетт осторожно выглядывал из окна, – это приказ капитана Колклу?

– Это приказ лейтенанта Грина. – Лейтенант хихикнул, но тут же опомнился, лицо его стало серьезным. – Я взял командование на себя, – официальным тоном сообщил он. – На себя.

– Капитан убит? – осведомился Рикетт.

– Скорее нет, чем да. – Внезапно Грин повалился на белое покрывало, закрыл глаза, но продолжал говорить: – Капитан вышел из игры до конца сезона. Вернется в строй только к следующему. – Он опять захихикал, лежа на расшитом покрывале. Потом резко сел. – Вы ничего не слышите? – В голосе лейтенанта звучала тревога.

– Нет, – за всех ответил Рикетт.

– Танки, – пояснил Грин причину своей озабоченности. – Если до наступления темноты они пустят в ход танки, из нас сделают рубленые котлеты с кетчупом.

– У нас есть базука и две гранаты.

– Не смеши меня. – Грин уставился на «Нормандию». – Мой приятель плавал на этой посудине. Страховой агент из Нового Орлеана, штат Луизиана. Между Шербуром и Амброзом под него подлезли три телки. Конечно же, используйте базуку, обязательно используйте, она для того и предназначена, не так ли? – Лейтенант опустился на четвереньки, подкрался к окну и осторожно выглянул. – Я вижу четырнадцать убитых фрицев. Интересно, что замышляют сейчас оставшиеся в живых? – Он печально покачал головой, отползая от окна, и оперся о ногу Ноя, чтобы встать. – Вся рота! – В голосе Грина слышалось крайнее изумление. – Полегла вся рота. За один день. Один день боя. Это же просто невозможно, не так ли? С этим надо что-то делать, правда? Помните: с наступлением темноты вы действуете самостоятельно. Попытайтесь прорваться к своим. Удачи вам.

Лейтенант спустился вниз. Оставшиеся в спальне переглянулись.

– Ладно, – мрачно процедил Рикетт, – вы еще не ранены. Живо к окнам!

В столовой Джеймисон стоял перед капитаном Колклу и кричал на него. Джеймисон находился рядом с Сили, когда пуля вышибла тому глаз. Джеймисон и Сили родились в одном городке в Кентукки. Дружили с детства, вместе ушли в армию.

– Я не позволю тебе этого сделать, проклятый гробовщик! – орал Джеймисон. Капитан сидел у дубового стола в прежней позе, положив голову на руки. Джеймисон только что узнал, что им предстоит оставить раненых в подвале, а самим в темноте прорываться из окружения, разбившись на маленькие группы. – Ты завел нас сюда – тебе нас отсюда и выводить! Всех вместе!

В комнате находились еще трое солдат. Они переводили взгляды с капитана на Джеймисона, но не вмешивались.

– Давай, сукин ты сын, полировщик гробов, – орал Джеймисон, раскачиваясь взад-вперед над столом, – не сиди, как засватанный! Поднимись и скажи что-нибудь. В Англии ты много чего наговорил, не так ли? Когда в тебя не стреляли, ты просто жить не мог без речей, сраный труповоз. К Четвертому июля он, видите ли, станет майором. Под сверкание фейерверков. Убери этот чертов игрушечный револьвер. Меня тошнит от этого револьвера!

Выйдя из себя, Джеймисон наклонился ниже, выхватил револьвер с перламутровой рукояткой из кобуры и зашвырнул в угол. Затем дернул за кобуру, но не смог сорвать ее с пояса Колклу. Достав нож-штык, он резанул по ремням, а потом бросил блестящую кобуру на пол и принялся ее топтать. Капитан Колклу не шевельнулся. Остальные солдаты, словно безучастные зрители, стояли у дубового буфета.

– Мы собирались укокошить больше фрицев, чем кто бы то ни было во всей дивизии, не так ли, гробокопатель? Для этого мы и приплыли в Европу, так? А ты собирался проследить, чтобы никто не прятался за спины других, так? Сколько немцев ты убил сегодня, сучья морда? Давай, давай, поднимайся, поднимайся! – Джеймисон схватил Колклу, рывком поднял его на ноги. Колклу продолжал таращиться в тусклую поверхность стола. Когда же Джеймисон отступил на шаг, Колклу повалился на пол и остался там. – Произнеси речь, капитан. – Стоя над Колклу, Джеймисон пнул его носком ботинка. – Произнеси нам речь. Прочитай нам лекцию о том, как потерять роту за один день боя. Произнеси речь о том, что раненых положено оставлять немцам. Расскажи нам, как читать карту и что такое военная этика. Мне не терпится услышать об этом. Спустись в подвал и расскажи Сили, как положено оказывать первую помощь. А потом посоветуй ему обратиться к священнику насчет пули в глазу. Давай, произнеси нам речь, расскажи, как майор защищает фланги вверенной ему части, похвали нас за отменную подготовку к бою, доложи нам, что такой экипировки, как у нас, нет ни в одной армии мира!

В столовую вошел лейтенант Грин.

– Джеймисон, вон отсюда, – произнес он ровным, спокойным голосом. – Остальным занять свои места.

– Я просто хочу, чтобы капитан произнес нам речь. – Джеймисон не шелохнулся. – Коротенькую речь для меня и остальных парней.

– Джеймисон, – в высоком голосе лейтенанта Грина зазвучали командные нотки, – возвращайся на свой пост. Это приказ.

В столовой воцарилась тишина. Снаружи донеслись очереди немецкого пулемета, пули зацокали по стенам. Пальцы Джеймисона теребили предохранитель винтовки.

– Возьми себя в руки. – Грин говорил тоном школьного учителя. – Выйди отсюда и возьми себя в руки.

Джеймисон медленно повернулся и скрылся за дверью. Трое солдат последовали на ним. Лейтенант Грин мрачно глянул на капитана Колклу, вытянувшегося на полу. Он не стал просить солдат поднять капитана.

Уже начало смеркаться, когда Ной увидел танк. Он двигался по дороге с грацией мастодонта, выставив перед собой длинный хобот-ствол.

– Ну, все, – выдохнул Ной, чуть приподнявшись над подоконником.

Танк на мгновение завяз. Гусеницы крутились, разбрасывая мягкую глину, пулеметы ловили цель. Этот первый увиденный Ноем немецкий танк загипнотизировал его. Ной смотрел на него, как кролик на удава. Такой большой, такой неуязвимый, такой злобный… Теперь уже ничего не поделаешь, подумал он. Его охватило отчаяние, и одновременно он почувствовал облегчение. Ну как же, ведь ничего поделать нельзя. Появление танка освободило его от необходимости принимать какие-либо решения, брать на себя ответственность…

– Аккерман, сюда! Быстро! – услышал Ной голос Рикетта и подскочил к другому окну, у которого стоял сержант с базукой в руках. – Я хочу поглядеть, на что годится эта штуковина.

Ной присел у окна, Рикетт положил ствол базуки ему на плечо. Голова Ноя торчала над подоконником, но его это нисколько не беспокоило. В прицелах танка, катящего по дороге, все они были как на ладони. Ной дышал ровно, терпеливо ожидая, пока Рикетт прицелится.

– Их ждет маленький сюрприз, – сквозь зубы процедил Рикетт. – Не дергайся.

– Я и не дергаюсь, – раздраженно ответил Ной.

Рикетт не спешил, тщательно прицеливаясь, ведь от танка их отделяло восемьдесят ярдов.

– Не стреляй, – предупредил он Бурнекера, оставшегося у другого окна. – Пусть думают, что наверху никого нет. – Он хохотнул.

Ной удивился: это же надо – смеющийся Рикетт.

Танк вновь двинулся вперед. Величественно, не открывая огонь, словно танкисты понимали, что одного вида этого железного монстра достаточно, чтобы парализовать всякое сопротивление. Через несколько ярдов танк остановился. Немцы, прикрывавшиеся им, как щитом, прижались чуть ли не к самым гусеницам.

С другой стороны дома заработал пулемет, полив стену свинцовым дождем.

– Ради Бога, замри, – прошипел Рикетт.

Ной уперся в оконную раму. Он точно знал, что его сейчас подстрелят. Верхняя часть туловища торчала в окне. Ной смотрел на ствол орудия, едва различимый в сгустившихся сумерках.

И тут Рикетт выстрелил. Граната базуки понеслась к танку и попала в цель. Ной как зачарованный следил за происходящим, забыв упасть на пол. Какие-то мгновения внизу ничего не менялось. Потом ствол начал медленно опускаться, пока не нацелился в землю. В танке что-то глухо ухнуло. Из смотровой щели водителя и по периметру люка начал подниматься дымок. За первым взрывом последовали новые. Танк раскачивался из стороны в сторону. Потом взрывы прекратились. Танк по-прежнему грозно высился на узкой дороге между амбаром и сараем, но уже не мог сдвинуться с места. Ной увидел, как прятавшиеся за ним пехотинцы побежали. Побежали прочь от дома. По ним никто не стрелял, и они благополучно скрылись за углом амбара.

– Неплохо работает, однако, – нарушил молчание Рикетт. – Думаю, мы подбили танк. – Он убрал базуку с плеча Ноя и приставил ее к стене.

Ной все смотрел на дорогу. Ему уже казалось, что минуту-другую тому назад ничего и не произошло, что танк железным памятником стоял на дороге многие годы.

– Ради Бога, Ной, – услышал он голос Бурнекера и только тут понял, что тот раз за разом выкрикивает его имя, – отойди от окна!

И тут же, словно осознав грозящую ему опасность, Ной отпрыгнул от окна.

А Рикетт вновь взял в руки винтовку и шагнул к окну.

– Идиоты, – бурчал он, – незачем нам уходить отсюда. Мы могли бы продержаться здесь до Рождества. У Грина, этого паршивого торговца пеленками, храбрости, как у таракана. – Он выпустил очередь. – Не суйтесь сюда. Нечего вам делать у моего танка.

Лейтенант Грин вошел в комнату:

– Спускайтесь вниз. Уже стемнело. Через пару минут выступаем.

– Я побуду здесь. – Голос Рикетта сочился презрением. – Чтобы фрицы держались от дома подальше. – Он махнул рукой Ною и Бурнекеру. – А вы все идите. И смотрите, чтобы немцы вас не заметили. А то подстрелят, как толстозадых гусей.

Ной и Бурнекер переглянулись. Хотели что-то сказать Рикетту, который, пренебрежительно улыбаясь, стоял у окна с автоматической винтовкой в руках, но не нашли нужных слов. Рикетт уже отвернулся от них, когда следом за лейтенантом Грином они направились к лестнице, ведущей на первый этаж.

Гостиная провоняла потом и запахом сгоревшего пороха, под ногами валялись сотни гильз, растоптанных ботинками защитников дома. В сравнении со спальней в гостиной война давала о себе знать куда сильнее. Мебель, сваленная у окон, разломанные стулья, солдаты, присевшие на корточки или стоящие на коленях у стен. В полумраке Ной с большим трудом различил капитана Колклу, лежащего на полу в столовой. Капитан вытянул руки по швам и уставился немигающими глазами в потолок. Из носа у него текло, время от времени он всасывал сопли обратно. Никаких других звуков капитан не издавал. От его шмыганья Ной вспомнил, что простудился, и высморкался в мятый, пропитанный потом носовой платок цвета хаки, который выудил из заднего кармана брюк.

В гостиной стояла напряженная тишина, которую нарушало лишь раздраженное жужжание одинокой мухи. Райкер пару раз попытался сбить ее каской, но промахнулся.

Ной сел на пол, снял с правой ноги крагу и ботинок, тщательно расправил носок. До чего же приятно, думал он, мягко растереть ступню пальцами, натянуть на нее носок, да так, чтобы на нем не осталось ни единой складки. Остальные солдаты внимательно наблюдали за ним, словно он разыгрывал перед ними замысловатую и необычайно интересную сценку. Ной надел ботинок, потом крагу, завязал шнурок, поверх опустил брючину. Дважды чихнул, очень громко; заметил, что Райкер аж подпрыгнул.

– Будь здоров, – сказал Бурнекер и улыбнулся Ною.

Ной ответил широкой улыбкой. Ну до чего хороший человек, подумал он.

– Я не могу сказать вам, что надо делать, – неожиданно заговорил лейтенант Грин. Он сидел на корточках у двери в гостиную. По тону чувствовалось, что сначала он хотел произнести речь мысленно, для себя, а уж потом обратиться с ней к солдатам, и его удивил собственный голос. – Я не могу указать вам кратчайший путь к своим. Любая ваша идея наверняка будет не хуже моей. Ночью вы увидите вспышки орудий, днем услышите их грохот, так что общее представление о местонахождении наших частей у вас будет. Но карты вам не помогут. Мой совет – держитесь подальше от дорог. Чем на меньшие группы вы разобьетесь, тем больше у вас будет шансов вернуться. Мне очень жаль, что все так вышло, но я уверен, что мы все погибнем, если останемся здесь. Если уйдем, кто-то сможет спастись. – Лейтенант Грин тяжело вздохнул. – Может, спасутся многие. – Голос лейтенанта зазвучал веселее. – Может, большинство из нас. Для раненых мы сделали все, что в наших силах, французы пытаются заботиться о них. Если у кого-то есть в этом сомнения, – в голосе зазвучала обида, – спуститесь в подвал и убедитесь в этом сами.

Никто не шевельнулся. Сверху донеслись короткие злобные очереди автоматической винтовки. Рикетт, подумал Ной, по-прежнему на посту.

– Однако… – Лейтенант Грин запнулся. – Однако… Все, конечно, очень плохо. Но вы не должны удивляться, что все так обернулось. На войне случается всякое. Я попытаюсь взять капитана с собой. С собой, – повторил он тонким, усталым голосом. – Если кто-нибудь хочет что-то сказать, сейчас самое время…

Никто ничего не сказал. На Ноя вдруг нахлынула вселенская грусть.

– Ну что ж, уже стемнело. – Лейтенант Грин поднялся, подошел к окну, выглянул. – Да, стемнело. – Он повернулся к солдатам. В большинстве своем они уже сидели на полу, вытянув ноги перед собой, понурив головы. Ною они напомнили футбольную команду в перерыве между таймами, команду, которая не вела в счете. – Тянуть время смысла нет. Кто хочет пойти первым?

Никто не двинулся с места, никто даже не поднял голову.

– Будьте осторожны на подходе к нашим позициям. Не покидайте укрытия, пока у вас не будет абсолютной уверенности в том, что перед вами американцы. Вы же не хотите, чтобы вас пристрелили? Кто хочет уйти первым?

Опять никто не двинулся с места.

– Мой совет – уходите через кухню. Там сарай, за которым можно укрыться, и до живой изгороди не больше тридцати ярдов. Поймите, больше я не отдаю вам приказов. Теперь вы сами себе командиры. Будет лучше, если кто-то подаст пример…

Никто по-прежнему не двигался с места. Это невыносимо, подумал Ной, сидя на полу, просто невыносимо. Он встал.

– Хорошо, – сказал Ной, понимая, что кто-то должен быть первым. – Я ухожу. – Он чихнул.

Бурнекер тоже встал:

– Я с тобой.

Поднялся и Райкер.

– Будь что будет, – буркнул он.

Коули и Димат тоже поднялись, скрипнув подошвами по каменному полу.

– Где эта чертова кухня? – спросил Коули.

Райкер, Коули, Димат, подумал Ной. Знакомое сочетание. Ну конечно, эти фамилии стояли в списке, он дрался со всеми.

– Достаточно, – сказал Грин. – Достаточно для первой группы.

Пятеро двинулись на кухню. Никто не посмотрел им вслед, никто ничего не сказал. Люк в полу над лестницей, ведущей в подвал, оставался открытым. Снизу сквозь пыльный воздух пробивался слабый свет свечи, доносились клокочущие, булькающие звуки, вырывающиеся из груди умирающего Файна. Капитан Грин осторожно открыл дверь во двор. Противно заскрипели ржавые петли. Все замерли. Сверху загремела автоматическая винтовка. Это Рикетт, подумал Ной, для него оборона дома еще не закончилась.

Ночной воздух пах сыростью, землей, коровами.

Ной чихнул в кулак и оглянулся, словно извиняясь.

– Удачи вам, – напутствовал их капитан Грин. – Кто первый?

Мужчины, столпившиеся среди медных сковород и больших молочных бидонов, смотрели на полоску ночного неба между дверью и косяком. «Это невыносимо, – вновь подумал Ной, – просто невыносимо, не можем же мы стоять здесь как истуканы». И он шагнул мимо Райкера к двери.

Глубоко вдохнув, Ной сказал себе: «Чихать нельзя, чихать нельзя». Потом он наклонился, выскользнул за дверь и двинулся к сараю, осторожно переставляя ноги, чтобы ни за что не зацепиться, держа винтовку обеими руками, чтобы она обо что-нибудь не ударилась. Ной не прикасался к спусковому крючку, потому что не мог вспомнить, поставил он винтовку на предохранитель или нет. Он надеялся, что у тех, кто крадется следом, оружие поставлено на предохранитель и они не всадят в него пулю, если споткнутся.

Ной слышал, как чавкают его ботинки в вязкой глине, чувствовал, как бьют по щекам ремешки каски. Звук этот, раздававшийся у самого уха, глушил все остальное. Различив в темноте ночи тень сарая, Ной прислонился к пахнущим коровами доскам и затянул ремешки под подбородком. Одна за другой рядом с ним материализовались четыре тени. Громкое дыхание мужчин, казалось, разносится на десятки футов. Из дома, из подвала, донесся долгий, пронзительный вопль. Ной вжался в стену сарая. Вопль растворился в ночном воздухе. Продолжения не последовало.

Тогда Ной лег на живот и пополз к изгороди, темневшей на фоне неба. Далеко за ней мерцали вспышки орудийных выстрелов.

Вдоль изгороди тянулась канава. Ной соскользнул в нее, дожидаясь остальных, стараясь дышать легко и ровно. Они подползали с таким шумом, что Ной даже испугался. Но никакой возможности дать им знак, что надо бы потише, объяснить, что их может выдать малейший шорох, у него не было. Один за другим все добрались до канавы и улеглись рядом с Ноем. Казалось, от их дыхания шелестит мокрая трава, растущая по обе стороны канавы. Они не двигались. Лежали плечом к плечу. Ной понял, что каждый ждет, чтобы кто-нибудь возглавил колонну.

«Они хотят, чтобы это сделал я! – возмущенно подумал он. – Почему они выбрали меня?»

Однако Ной приподнялся и, прищурившись, взглянул в сторону артиллерийских сполохов. По другую сторону изгороди лежало открытое поле. Ной различал движущиеся по нему тени, но не мог сказать, люди это или коровы. Кроме того, не представлялось возможным бесшумно продраться сквозь изгородь. Ной коснулся ноги ближайшего к нему солдата, показал, куда он направляется, и пополз по канаве вдоль изгороди, оставив дом за спиной. По одному солдаты последовали за ним.

Полз Ной медленно, через каждые пять ярдов останавливаясь и прислушиваясь. Плотная изгородь шуршала под ветром, иногда раздавался писк испуганного зверька, которого они потревожили. Однажды с дерева вспорхнула какая-то большая птица. Но вот немцы им не встретились.

«Может быть, – думал Ной, вдыхая затхлый, гнилистый запах, идущий со дна мокрой канавы, – может быть, нам удастся выйти из этой передряги живыми».

А потом его рука коснулась чего-то твердого. Он замер, лишь правая рука продолжила движение. Что-то круглое, думал Ной, металлическое, похоже на… Тут рука наткнулась на что-то мокрое и липкое, и Ной понял, что перед ним в канаве лежит труп, а нащупал он сначала каску, а потом лицо, превращенное пулей в кровавое месиво.

Он чуть подался назад, обернулся.

– Бурнекер, – тихо позвал Ной.

– Что? – донесся откуда-то издалека сдавленный шепот.

– Передо мной мертвец.

– Что? Не слышу тебя.

– Труп. Покойник.

– Кто он?

– Черт бы тебя побрал! – пришел в ярость возмущенный тупостью Бурнекера Ной. – Откуда мне знать? – И чуть не рассмеялся. Разговор получался совсем уж идиотским. – Передай по цепочке.

– Что?

Ноя захлестнула волна лютой ненависти к Бурнекеру.

– Передай по цепочке, что в канаве труп, – произнес Ной чуть громче. – Чтобы они не заорали с перепугу.

– Хорошо, – ответил Бурнекер. – Хорошо.

Ной услышал, как шепоток за его спиной уходит все дальше и дальше.

– Готово, – доложил наконец Бурнекер. – Все в курсе.

Ной осторожно пополз через мертвеца. Руки коснулись сапог, и Ной вдруг понял, что под ним немец, ведь американцы носили ботинки. Он чуть не остановился, чтобы сообщить об этом остальным. Приятно все-таки сознавать, что под тобой труп врага. Но потом Ной вспомнил, что парашютисты носят сапоги, то есть в канаве мог лежать один из них. Он двинулся дальше, пытаясь найти ответ на вопрос, кто же лежит в канаве, мысли эти помогали забыть об усталости и страхе. Нет, решил Ной, у парашютистов сапоги на шнурках, а он шнурков не нащупал. Значит, фриц. В канаве лежит мертвый фриц. Следовало бы догадаться об этом по форме каски. Правда, все каски похожи, а раньше Ной никогда не прикасался к немецкой каске.

Он добрался до края поля. Изгородь и канава поворачивали под прямым углом, огибая поле с другой стороны. Ной осторожно вытянул руку перед собой и обнаружил в плотной изгороди маленькую брешь. За изгородью тянулась узкая дорога. Им предстояло ее пересечь. Не здесь, так в другом месте. Ной решил, что тянуть с этим не стоит. Он повернулся к Бурнекеру:

– Слушай, я полезу сквозь изгородь.

– Хорошо, – откликнулся Бурнекер.

– С другой ее стороны дорога.

– Понятно.

И тут до них донеслись звуки шагов и металлическое позвякивание. По дороге осторожно шли солдаты. Ной зажал рукой рот Бурнекера. Они прислушались. Три или четыре человека прошли мимо, переговариваясь по-немецки. Ной жадно ловил каждое слово, будто надеялся услышать что-то важное, хотя не знал немецкого.

Шли немцы неторопливо, спокойно, как часовые, патрулирующие вверенный им участок. Ной не сомневался, что вскоре они вернутся. Их голоса уже растворились в ночи, но Ной еще долго слышал звук шагов.

Райкер, Димат и Коули тем временем подобрались поближе.

– Давайте пересечем дорогу, – прошептал Ной.

– К черту. – Ной узнал хриплый, дребезжащий голос Димата. – Если тебе охота лезть на ту сторону – валяй. Я остаюсь здесь. В этой самой канаве.

– Немцы найдут тебя утром, как только рассветет… – Ной первым приполз к дороге, получалось, что он вел за собой этих людей, и теперь вопреки всякой логике он считал себя ответственным за то, чтобы все они благополучно перебрались на другую сторону. – Нельзя тебе тут оставаться.

– Нельзя? А я тебе покажу, что очень даже можно. Если кому-то хочется, чтобы ему отстрелили задницу, – попутного ветра. Но без меня.

И вот тут Ной понял, что, услышав по другую сторону изгороди немецкие голоса, такие уверенные, такие спокойные, Димат признал свое поражение. Сдался. Для него война закончилась. Отчаяние или храбрость, которые подвигли его на то, чтобы проползти двести ярдов, отделявшие дорогу от покинутого ими дома, иссякли. Возможно, Димат прав, подумал Ной. Возможно, это самый разумный выход…

– Ной… – В голосе Бурнекера слышалась озабоченность, но не было и намека на панику. – Что ты собираешься делать?

– Я? – переспросил Ной и тут же без запинки добавил, зная, что Бурнекер рассчитывает на него: – Я лезу сквозь изгородь. Не думаю, что Димату следует оставаться здесь. – Он надеялся, что кто-нибудь шепотом посоветует Димату прислушаться к словам Ноя, но все промолчали. – Не будем терять времени.

Он нырнул в брешь и осторожно прополз под изгородью. Мокрые ветви сбрасывали капли воды ему на лицо. Дорога вдруг стала очень широкой. От дождей ее развезло, резиновые подошвы ботинок скользили на глине. Посередине Ной чуть не упал; он взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие, винтовка звякнула о каску, и после этого не оставалось ничего другого, как побыстрее добраться до противоположной обочины. Ной увидел пролом в изгороди по другую сторону дороги, в пятнадцати ярдах от него, там, где прошел танк, придавив кусты к земле. Пригнувшись, Ной направился к пролому, особенно остро осознавая свою беззащитность. Сзади слышались шаги остальных. Он подумал о Димате, оставшемся в канаве. Интересно, что чувствует Димат в этот самый момент, пребывая в одиночестве, готовый с рассветом сдаться в плен, в надежде, что первым его найдет немец, хоть что-то слышавший о Женевской конвенции[75]?

Далеко позади загремела автоматическая винтовка. Рикетт, не желающий сдавать завоеванную позицию, ругаясь, отстреливался из окна спальни на втором этаже.

Затем заговорил автомат. Впереди, ярдах в двадцати от них, темноту прорезали яркие вспышки. Тут же послышались крики на немецком языке, выстрелы из винтовок. Пули засвистели над головой, и Ной, шумно топая, побежал к пролому и нырнул в него. Он слышал, что остальные следуют за ним, подошвы их ботинок звонко шлепали по глине. Перестрелка набирала силу. В сотне ярдов от них кто-то выпустил очередь трассирующими пулями, но пролетели они высоко над их головами. Когда Ной увидел, как пули сшибают ветви деревьев, на душе у него почему-то стало спокойнее, прибавилось и уверенности.

Он уже выскочил на поле и побежал через него, указывая путь остальным. Очереди трассирующих пуль пересекали небо, слева громко, удивленно кричали по-немецки, но непосредственно по ним никто не стрелял, то есть немцы их еще не обнаружили. Воздух резал грудь, Ною казалось, что бежит он очень уж медленно. Мины, внезапно вспомнил он, вся Нормандия напичкана минами. Впереди замаячили движущиеся силуэты, и Ной едва не открыл стрельбу. Но тут до него донеслось мычание, в отсвете вспышек выстрелов блеснул рог. Ему пришлось лавировать меж четырех или пяти коров, отскакивая от упитанных боков, вдыхая густой молочный запах. Шальная пуля угодила в одну из коров, и она повалилась Ною под ноги. Споткнувшись, Ной оказался на траве. Корова дергалась, пытаясь подняться, но у нее ничего не получалось. Едва оторвавшись от земли, она вновь падала. Остальные солдаты пронеслись мимо Ноя. Он вскочил и бросился вдогонку.

Легкие резало как ножом, каждый шаг казался Ною последним, он боялся, что на следующий просто не хватит сил, но продолжал бежать, выпрямившись в полный рост, не обращая внимания на пули, потому что колющая боль в боку не позволяла согнуться.

Ной обогнал одного бегуна, второго, наконец, третьего. Он слышал шумное дыхание других солдат, и его удивляло, что он может бежать так быстро, быстрее остальных.

Задача перед ним стояла простая – пересечь поле и найти другую изгородь или канаву до того, как немцы вырвут их из темноты лучом прожектора или осветительной ракетой…

Но немцы в ту ночь и не собирались освещать окрестности. Стрельба затихла, где-то далеко остались и голоса немцев. Ной сбросил скорость, последние двадцать ярдов, отделявшие его от изгороди, черной стеной перегородившей небо, он прошел быстрым шагом и рухнул на землю как подкошенный. Дышал он тяжело, воздух со свистом вырывался из легких. Один за другим рядом попадали остальные. Они долго лежали лицом вниз, вцепившись пальцами во влажную землю, не в силах произнести хоть слово. Над их головами по широкой дуге проносились трассирующие пули. Потом стрелок развернулся, и пули полетели в другой конец поля. Оттуда донеслись испуганное мычание, топот копыт, сердитый крик на немецком языке, и невидимый пулеметчик перестал расстреливать коров.

Над полем воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием четырех мужчин.

Наконец Ной сел. «А ведь я опять первый», – отметила некая частичка его мозга, не задействованная в процессе выживания, а потому сохранившая способность к логическому мышлению. В нем заговорила мальчишеская радость, имевшая так мало общего со вспотевшим, тяжело дышавшим мужчиной, едва приподнявшимся над темной землей. «Райкер, Коули, Димат, Рикетт – им всем придется извиниться передо мной за то, что они вытворяли во Флориде…»

– Подъем, – холодно скомандовал Ной. – Пора идти, а не то завтрак остынет.

Один за другим солдаты сели. Огляделись. Ничего не услышали, ничего не увидели в окружающей их темноте. В оставленном ими доме вновь заговорила винтовка Рикетта, но к ним этот треск уже не имел ни малейшего отношения. Где-то далеко на землю падали бомбы. Небо освещалось сполохами взрывов, лучи прожекторов выискивали самолеты. Немцы бомбят берег, думал Ной, наверняка это немецкие самолеты, американские ночью здесь не летают. Он порадовался тому, что его мозг может не только воспринимать информацию, поступающую от органов чувств, но и правильно ее истолковывать. «Нам нужно лишь продвигаться в том направлении, – решил он, – не сидеть на месте, а двигаться в том направлении, это все, что от нас требуется…»

– Бурнекер, – прошептал Ной, поднимаясь, – возьмись одной рукой за мой ремень. Коули, будешь держаться за ремень Бурнекера. Райкер, ты держись за Коули. Так мы не потеряемся.

Солдаты послушно встали, в точности выполнив указания Ноя, и гуськом во главе с Ноем двинулись в направлении длинных лучей прожекторов, которые бесновались на горизонте.

Пленных они увидели на заре. Уже рассвело, и необходимость держаться друг за друга отпала. Они лежали у живой изгороди, выжидая удобного момента для того, чтобы пересечь узкую, мощенную булыжником дорогу, когда услышали уж очень знакомый, набирающий силу звук: размеренное шарканье ног большой группы людей.

А через несколько мгновений показались первые ряды колонны из шестидесяти американцев. Шагали они медленно, вразвалку, под присмотром шести немцев с автоматами. От Ноя их отделяло не больше десяти футов. Он всматривался в их лица и читал на них чувства стыда, облегчения и полного безразличия, где-то непроизвольного, а где-то и нарочитого. Пленные не смотрели ни друг на друга, ни на конвоиров, ни на изгороди, тянущиеся по обе стороны дороги. Волоча ноги, они тащились сквозь сырой рассвет, погруженные в лишь им одним ведомые мысли, под аккомпанемент поскрипывания резиновых подошв о булыжники мостовой. Шагалось им легче, чем солдатам, потому что не приходилось тащить на себе ни винтовку, ни вещмешок, ни снаряжение. И хотя проходила колонна на расстоянии вытянутой руки, Ной никак не мог поверить, что видит перед собой шестьдесят американцев, шагающих строем, засунув руки в карманы, обезоруженных, не обремененных привычной солдату ношей.

Пленные прошли и исчезли из виду, постепенно затихло меж мокрых изгородей и шарканье их ног.

Ной повернулся, посмотрел на лежащих рядом мужчин. Подняв головы, они как завороженные смотрели вслед исчезнувшей колонне. На лицах Бурнекера и Коули Ной прочитал разве что изумление и любопытство. А вот лицо Райкера выражало совсем другое. И Ною понадобилось лишь мгновение, чтобы понять: на грязном, заросшем щетиной лице Райкера, в его покрасневших от бессонницы и усталости глазах было то же выражение стыда и облегчения, что и на лицах пленных, прошедших мимо под дулами немецких автоматов.

– Вот что я вам скажу, парни, – изменившимся голосом просипел Райкер. – Мы все делаем не так. – Он не смотрел ни на Ноя, ни на других. – У нас нет ни единого шанса, если мы и дальше пойдем вместе. Нам остается только одно – разделиться. Один человек еще может остаться незамеченным. Четверо – никогда. – Он замолчал. Молчали и остальные.

Райкер смотрел на дорогу. В его ушах, похоже, еще слышалось мерное шарканье ног колонны пленных.

– Это же противоречит здравому смыслу, – продолжал Райкер. – Четыре человека – очень большая мишень. Одному спрятаться куда легче. Не знаю, что будете делать вы, а я пойду своим путем.

Он подождал ответа, но никто не разлепил губ. Солдаты лежали на мокрой траве у изгороди, лица их напоминали бесстрастные каменные маски.

– Что ж, другого случая может и не представиться, – произнес Райкер и, пригнувшись, вышел на дорогу. Здоровенный, похожий на медведя, с широченными плечами, потемневшими от грязи кулачищами, болтающимися у самых колен. Постояв мгновение, Райкер зашагал по булыжнику вслед за колонной.

Ной и двое других солдат провожали его взглядами. Ною показалось, Райкеру чего-то не хватает. Вскоре Райкер выпрямился во весь рост и прибавил скорости. И лишь когда их разделяло уже футов пятьдесят, Ной понял, в чем дело: у Райкера не было винтовки. Ной повернул голову, посмотрел на то место, где только что лежал Райкер. «Гаранд» валялся на траве с залепленным грязью дулом.

Ной вновь посмотрел на Райкера. Широкоплечий здоровяк с каской на голове уже не шел, а бежал. У поворота руки Райкера, словно сами по себе, нерешительно поднялись вверх да так и застыли над головой. Таким он и остался в памяти Ноя: бегущий рысцой с высоко поднятыми над головой руками.

– Одним солдатом стало меньше, – подвел итог Бурнекер. Он поднял с земли «гаранд», вытащил обойму, оттянул затвор, чтобы вынуть патрон из патронника, и сунул его вместе с обоймой в карман.

Ной встал, Бурнекер поднялся за ним. Коули замялся, но потом тоже со вздохом встал.

Ной первым пересек дорогу. Двое последовали за ним.

Издалека, с той стороны, где находился берег, доносился устойчивый орудийный гул. «По крайней мере, – думал Ной, осторожно шагая вдоль живой изгороди, – по крайней мере мы знаем, что наша армия по-прежнему во Франции».

Дом и коровник казались брошенными. Две дохлые коровы, лежавшие во дворе с задранными к небу ногами, уже начали раздуваться. Большой серый дом, на который они смотрели из канавы, не внушал никаких опасений.

Они уже выбились из сил, но в каком-то тупом оцепенении продвигались в избранном направлении, где во весь рост, где ползком, где на карачках. Ной не сомневался, что бежать, если возникнет такая необходимость, он просто не сможет. Несколько раз они видели немцев, часто слышали, а однажды – Ной это точно знал – двое немцев, проезжавших на мотоцикле, заметили их, прежде чем они успели броситься на землю. Но мотоцикл лишь на мгновение сбавил скорость, немцы посмотрели в их сторону, а потом поехали дальше. И Ной не мог сказать, что удержало немцев от преследования – то ли страх, то ли нежелание терять время на такую мелкую дичь.

Коули каждое движение давалось с трудом, воздух с шумом вырывался у него из ноздрей, он дважды падал, перелезая через изгороди. Он попытался бросить свою винтовку, и Ною с Бурнекером пришлось десять минут убеждать его не делать этого. Бурнекер полчаса нес его винтовку вместе со своей, прежде чем Коули попросил отдать ему «гаранд».

Все трое понимали, что им требуется отдых. Они не спали уже двое суток, ничего не ели с прошлого дня, а дом и коровник, похоже, не таили в себе никаких сюрпризов.

– Снимем каски и оставим их здесь, – решил Ной. – К дому идем медленно, во весь рост.

До коровника нужно было пройти ярдов пятьдесят по чистому полю. Ной решил, что они могут сойти за немцев, если будут держаться уверенно, всем своим видом показывая, что хозяева тут – они. К этому времени он принимал решения и отдавал приказы. Остальные подчинялись беспрекословно.

Все поднялись, забросили винтовки за плечо и неспешным шагом двинулись к коровнику. Доносившаяся издалека канонада только подчеркивала царившее здесь безмолвие. У Ноя отпали последние сомнения в том, что в доме кто-то есть. Мимо уже пованивающих трупов коров они прошли к приоткрытой двери коровника. Ной заглянул внутрь и в пыльном сумраке увидел лестницу, ведущую на сеновал.

– Поднимаемся наверх, – прошептал он.

Коули забрался по лестнице первым. Процесс этот занял у него очень много времени. За ним последовал Бурнекер. Потом и Ной взялся за перекладину, глубоко вдохнул и посмотрел наверх. Он насчитал двенадцать перекладин. Ной покачал головой. Непреодолимое препятствие. Но он начал подниматься, отдыхая на каждой перекладине. Старое, рассохшееся дерево оставляло занозы на руках, воздух становился все более спертым, прибавлялось и пыли. Ной чихнул и чуть не свалился вниз. Добравшись до верха, он долго собирался с силами, чтобы перебраться с лестницы на дощатый пол. Бурнекер опустился рядом с Ноем на колени, схватил его под мышки и затащил на сеновал. Ной полежал на полу, с благодарностью глядя на Бурнекера, потом сел, на корточках подобрался к маленькому окошку в дальнем конце сеновала и выглянул. В пятистах ярдах от коровника проезжали грузовики, пробегали маленькие фигурки, но отсюда казалось, что никакой опасности в этом нет.

В полумиле горел другой крестьянский дом, но этот пожар опять же не имел к ним ни малейшего отношения. Ной отвернулся от окна, несколько раз моргнул. Бурнекер и Коули вопросительно смотрели на него.

– Армия стала нам домом, – изрек Ной и заулыбался, считая, что сказал нечто важное и вдохновляющее. – Не знаю, как вы, а я буду спать.

Он осторожно положил винтовку на пол и вытянулся рядом. Закрывая глаза, он услышал, как Коули и Бурнекер устраиваются поудобнее. Ной заснул, но тут же проснулся, чувствуя, как соломинки колют шею. Он резко вскинул голову, словно забыл, как контролировать собственные мышцы. Неподалеку разорвались два снаряда. Ной подумал о том, что, пока двое спят, один должен бодрствовать, охраняя их сон. Он уже собрался сесть и обсудить эту идею с Бурнекером и Коули, но вновь заснул.

В следующий раз он открыл глаза, когда уже начало смеркаться. Тяжелый грохот наполнял коровник, балки тряслись, пол ходил ходуном. Ной долго лежал, не меняя позы. До чего же приятно растянуться на мягкой соломе, вдыхать сухой аромат прошлогодней жатвы, запах коров, совсем недавно жевавших под ними свою жвачку, не шевелиться, не думать, не гадать, что это за шум, не волноваться о том, что хочется есть или пить, что ты вдалеке от родного дома. Он повернул голову. Бурнекер и Коули еще спали. Коули храпел, Бурнекер нет. В сумеречном свете лицо его стало совсем детским, заострившиеся черты смягчились. Спокойный, безмятежный сон Бурнекера вызвал у Ноя нежную улыбку. Но он тут же вспомнил, где находится, и понял причину долетающего до сеновала шума: мимо двигались тяжелые грузовики, тянулись запряженные лошадьми подводы.

Ной сел, подобрался к окну, выглянул. Немецкие грузовики с солдатами в кузовах через пролом в живой изгороди заезжали на соседнее поле. Там на другие машины и на подводы грузили артиллерийские снаряды, и Ной понял, что перед ним большой склад боеприпасов, развернувший свою работу под покровом ночи, когда его не могли обнаружить самолеты союзников. Немецкие артиллерийские части запасались снарядами на следующий день. Пристально вглядываясь в сумрак, Ной наблюдал, как длинные, похожие на корзины для пикника плетенки со снарядами калибра 88 мм грузят на машины и подводы. Его поразило количество лошадей, этих пришельцев из прошлых войн. Крупные, могучие животные терпеливо ждали, пока подводы заполнятся снарядами и возница дернет за поводья.

Господи, автоматически подумал Ной, а ведь в дивизионной артиллерии не отказались бы от координат этого склада. Он порылся в карманах и нашел огрызок карандаша. Именно им уже много дней тому назад, на десантной барже, он начал писать письмо Хоуп, полагая, что это лучший способ забыть и о том, где находишься, и о рвущихся вокруг снарядах. Но дальше нескольких строчек продвинуться ему не удалось.

«Родная моя, милая! Я постоянно думаю о тебе (банально, плоско, в такие моменты следовало бы найти более возвышенные слова, сказать о самом сокровенном). Очень скоро нам предстоит вступить в бой. Пожалуй, можно сказать, что для нас бой уже начался, да только едва ли ты поверишь, что в разгар сражения человек может писать письмо своей жене…»

Больше он ничего написать не смог, потому что рука начала сильно дрожать, и ему пришлось убрать и карандаш, и бумагу. Ной вновь проверил все карманы, но письма не нашел. Тогда он достал бумажник, вытащил из него фотографию Хоуп и младенца. На оборотной стороне снимка Хоуп написала: «Волнующаяся мать и беззаботное дитя».

Ной выглянул в окно. Прямо за артиллерийским складом, примерно в полумиле от него, высился шпиль церкви. Ной начал рисовать карту на обратной стороне фотографии. Нанес на нее церковь, указал расстояние до склада. В пятистах ярдах к западу виднелись четыре дома. Ной нанес на карту и их. Критически оглядел плоды своего труда. Сойдет, решил он. Если удастся добраться до своих, точно сойдет. Немецкие солдаты методично нагружали грузовики и подводы плетенками со снарядами под защитой деревьев примерно в восьмистах ярдах от церкви и в пятистах – от четырех домов. По другую сторону поля, на котором расположился склад боеприпасов, тянулась асфальтированная дорога. Ной нанес на карту и ее, постаравшись отразить и изгиб дороги. Убрав фотографию в карман, он вновь оглядел прилегающую к складу территорию. Некоторые грузовики и подводы сворачивали на проселочную дорогу, которая пересекала асфальтированное шоссе в шестистах ярдах от склада. Они скрывались за рощицей и не появлялись на другой ее стороне. Должно быть, там расположена батарея, подумал Ной. Надо будет потом подобраться поближе к этой рощице и посмотреть, есть ли там орудия. В дивизии используют и эту информацию.

Теперь его переполняли нетерпение и жажда деятельности. Просто невыносимо сидеть на сеновале со столь ценными сведениями в кармане, когда в пяти милях отсюда дивизионная артиллерия скорее всего стреляет вслепую, по квадратам. Он оставил свой пост у окна и вернулся к тому месту, где спали Бурнекер и Коули. Ной наклонился, чтобы разбудить Бурнекера, но в последний момент передумал. Еще не стемнело, так что из коровника они могли выйти минут через пятнадцать, не раньше. Пусть пока поспят, решил Ной.

Он возвратился к окну. Мимо коровника как раз катила тяжелая подвода. Один солдат шагал впереди, ведя за собой лошадей, двое других шли сбоку, совсем как крестьяне, возвращающиеся с поля после трудового дня. Они шли, не поднимая головы, уставившись в землю прямо перед собой. Один солдат опирался рукой о край подводы.

Через пролом в изгороди подвода свернула к складу боеприпасов. Ной покачал головой и пошел будить Бурнекера и Коули.

Они находились на берегу канала. Неширокого, но, возможно, очень глубокого. Маслянистая поверхность воды зловеще поблескивала в лунном свете. Лежали они за кустами, в десяти ярдах от берега, с опаской поглядывая на подернутую мелкой рябью воду. Из-за отлива уровень воды понизился, открыв их взглядам темную, влажную полосу противоположного берега. Ночь близилась к концу, до рассвета осталось не больше часа.

Коули немного поворчал, когда Ной предложил подобраться поближе к укрытой в рощице батарее.

– Черт побери, – шептал он, – сейчас не время зарабатывать медали.

Бурнекер, однако, поддержал Ноя, так что к батарее они поползли втроем.

Но теперь, лежа на мокрой траве и глядя на узкую полоску воды, Коули окончательно потерял самообладание.

– Это не для меня. Я не умею плавать.

– Я тоже не умею, – вырвалось у Бурнекера.

На той стороне канала затрещал пулемет. Трассирующие пули полетели поверх их голов.

Ной вздохнул и закрыл глаза. На другой стороне канала свои, потому что стреляют они в сторону противника. Спасение совсем близко, от него их отделяют каких-то двадцать ярдов воды, а эти двое не умеют плавать… У него же наиважнейшая информация – нарисованная на оборотной стороне фотографии карта, где отмечены положение склада боеприпасов, позиция артиллерийской батареи, замаскированный танк. Двадцать ярдов воды. Он так долго шел, приложил так много усилий, чтобы добраться до своих. Если он не пересечет канал сейчас, то не останется ничего другого, как порвать фотографию и сдаться в плен.

– Может, здесь не глубоко, – предположил Ной. – Сейчас отлив.

– Я не умею плавать. – В голосе Коули слышались упрямство и испуг.

– Я рискну, – после паузы ответил Бурнекер.

– Коули…

– Я утону, – прошептал Коули. – Перед Днем «Д» мне приснился сон. Во сне я утонул.

– Я тебя поддержу, – не унимался Ной. – Я умею плавать.

– Я утонул, – повторил Коули. – Ушел с головой под воду и утонул.

– Наши на другой стороне канала.

– Они нас застрелят. Они не будут задавать вопросы, свои мы или чужие. Увидят нас в воде и окатят свинцом. К тому же я не умею плавать.

Ною хотелось кричать. Хотелось бежать от Коули, от Бурнекера, от канала, поблескивающего в лунном свете, от пулеметных очередей, выпущенных наугад, бежать и кричать во весь голос.

Пулемет затарахтел вновь. Все трое проводили взглядом трассирующие пули, летящие высоко над их головами.

– Этот сукин сын нервничает, – заметил Коули. – Он не будет задавать вопросов.

– Раздеваемся, – распорядился Ной. – Догола. На случай, если канал глубокий. – И принялся за шнурки. По звукам, доносящимся справа, Ной понял, что Бурнекер следует его примеру.

– Я раздеваться не буду, – уперся Коули. – Мне это надоело.

– Коули… – начал Ной.

– Не собираюсь я больше с тобой говорить. Ты меня достал. Не знаю, что ты там задумал, но я тебе не товарищ. – В голосе Коули звучали истерические нотки. – Я еще во Флориде понял, что ты псих, а тут у тебя совсем съехала крыша. Я не умею плавать, не умею плавать!.. – Он почти кричал.

– Заткнись! – рявкнул Ной. Если бы Коули не замолчал, он убил бы его.

Но Коули не сказал больше ни слова. Из темноты доносилось лишь его тяжелое дыхание.

Ной снял краги, ботинки, китель, брюки, шерстяные кальсоны, сорочку, шерстяную нательную рубашку с длинными рукавами. Затем вновь надел рубашку, застегнув ее на все пуговицы: бумажник с фотографией-картой лежал в ее кармане.

Ночной воздух холодными иглами впивался в голые ноги. По телу побежали длинные волны дрожи.

– Коули, – прошептал Ной.

– Убирайся отсюда, – услышал он в ответ.

– Я готов, – донеслось справа. Голос Бурнекера звучал ровно, бесстрастно.

Ной поднялся и по пологому склону пошел к каналу, слыша за собой шаги Бурнекера. Скользкая, мокрая трава холодила стопы. Ной согнулся в три погибели, осторожно переставляя ноги. У кромки берега останавливаться не стал, сразу вошел в воду. Он тут же поскользнулся, окунулся с головой и наглотался густой соленой воды. Когда вода попала в нос, у Ноя вдруг разболелась голова. Однако ноги его стояли на дне, и Ной выпрямился. Вода доходила до шеи. У берега глубина канала не превышала пяти футов.

Он вскинул глаза и увидел над собой белое пятно лица Бурнекера. Мгновением позже Бурнекер соскользнул в воду.

– Держись за мое плечо, – приказал Ной и тут же почувствовал, как пальцы Бурнекера судорожно ухватились за мокрую рубашку.

Они двинулись к другому берегу. Дно было заиленным, и Ной ужасно боялся, что его укусит водяная змея. Хватало на дне и раковин. Один раз Ной едва удержался от крика, порезавшись об острый край. Шли они очень осторожно, нащупывая ногами возможные ямы или внезапный уклон дна. Ной чувствовал, как вода прибывает со стороны океана.

Заговорил пулемет, и они остановились. Но пули пролетели справа, высоко над их головами, и они поняли, что пулеметчик стрелял на авось, в ту сторону, где располагалась немецкая армия. Шаг за шагом они приближались к противоположному берегу. Ной надеялся, что Коули наблюдает за ними, видит, что и ему это по силам, что плыть не придется… Потом дно ушло вниз. Вода покрыла Ноя с головой, а вот у Бурнекера, который был гораздо выше, рот и нос по-прежнему торчали над водой. Он поддерживал Ноя под мышки. Противоположный берег приближался. От него шел запах соли и гниющих моллюсков, дома точно так же пахли рыбные рынки. Осторожно продвигаясь вперед, ощупывая дно перед каждым шагом, они всматривались в берег, искали место, где можно быстро и бесшумно выбраться из воды. Но берег стеной возвышался перед ними, покрытый скользкой травой и водорослями.

– Не здесь, – прошептал Ной. – Не здесь.

Они добрались до берега и остановились, чтобы перевести дух.

– Ну и кретин же этот Коули, – вырвалось у Бурнекера.

Ной кивнул, но думал он в этом момент не о Коули. Он оглядывал берег. Прилив набирал силу, вода с плеском обегала их плечи. Ной коснулся руки Бурнекера и двинулся вдоль берега, по направлению прилива. Озноб бил его все сильнее. Ною приходилось с силой сжимать зубы, чтобы они не стучали. «Июнь, – раз за разом повторял он про себя, – купание на французском побережье под июньской луной, в лунном свете июня…» Ной улыбнулся. Никогда в жизни он так не замерзал. Берег оставался таким же крутым и скользким. Ной уже начал терять надежду, что до рассвета им удастся найти место, где они смогут без шума выбраться из воды. Он начал подумывать над тем, чтобы убрать руку с плеча Бурнекера, выплыть на середину канала и спокойно там утонуть, поставив жирную точку…

– Здесь, – прошептал Бурнекер.

Ной поднял голову. Часть берега, подмытого водой, обрушилась, из темной глины торчали камни.

Бурнекер наклонился, подставив ладони под ступни Ноя. С громким плеском Ною удалось выбраться на берег. Он секунду полежал на мокрой глине, потом повернулся, протянул руку и помог вылезти Бурнекеру. Пулемет затрещал совсем рядом, пули просвистели мимо. Они побежали, скользя босыми ногами по мокрой траве, к полоске кустов, которая тянулась в тридцати ярдах от кромки воды. Заговорили другие винтовки и автоматы. Ной закричал:

– Прекратите! Хватит! Не стреляйте! Мы американцы. Из третьей роты!

Они добежали до кустов и плюхнулись на землю. С другой стороны открыли огонь немцы. Американцы тут же начали стрелять по вспышкам, о Ное и Бурнекере мгновенно забыли.

Пять минут спустя стрельба разом стихла. И тем и другим надоело палить в темноту.

– Я дам о нас знать, – прошептал Ной. – Не поднимай головы.

– Понял тебя, – отозвался Бурнекер.

– Не стреляйте! – крикнул Ной, но не очень громко, стараясь изгнать из голоса дрожь. – Не стреляйте. Нас двое. Мы американцы. Третья рота. Третья рота. Не стреляйте!

Ной замолчал. Они лежали, вжавшись в землю, прислушиваясь к каждому звуку.

Наконец послышался голос:

– Поднимайтесь! – По произношению чувствовалось, что перед ними уроженец Джорджии. – Держите руки над головой и идите сюда. Побыстрее и без резких движений…

Ной хлопнул Бурнекера по плечу. Оба встали, подняли руки над головой и пошли на голос.

– Господи Иисусе! – В голосе южанина послышалось безмерное удивление. – Да на них одежды – как на ощипанной утке.

Вот тут Ной понял, что опасность им уже не грозит.

Над окопом поднялся человек с винтовкой на изготовку.

– Сюда, солдаты, – приказал он.

Ной и Бурнекер с поднятыми руками подошли ближе и остановились в пяти футах от окопа.

В нем сидел напарник южанина, тоже державший их на мушке.

– Откуда вы взялись? – подозрительно спросил он.

– Нас отрезали. Мы из третьей роты. Трое суток выходим из окружения. Можно нам опустить руки?

– Взгляни на их медальоны, Вернон, – предложил солдат из окопа.

Южанин опустил винтовку.

– Оставайтесь на месте и бросьте мне ваши личные знаки.

Сначала Ной, потом Бурнекер сняли с шеи висевшие на цепочке медальоны и бросили южанину. С легким звоном они упали у его ног.

– Давай их сюда, Вернон, – распорядился солдат, оставшийся в окопе. – Я на них взгляну.

– Ты ничего не разглядишь. Там же темно, как у мула в жопе.

– Давай сюда. – Солдат из окопа протянул руку. А мгновение спустя в окопе чиркнула спичка. Солдат очень долго разглядывал медальоны. Наконец он выглянул из окопа.

– Фамилия? – обратился он к Ною.

Ной ответил.

– Личный номер?

Ной отбарабанил личный номер, изо всех сил стараясь не заикаться, хотя челюсти сводило от холода.

– А что это за буква «И» на медальоне? – подозрительно спросил солдат.

– Иудей, – ответил Ной.

– Иудей? – переспросил южанин. – Это еще кто такой?

– Еврей, – пояснил Ной.

– А почему они так и не написали? – недовольно пробурчал уроженец Джорджии.

– Послушайте, вы собираетесь продержать нас здесь до конца войны? Мы замерзли.

– Заходите, – махнул винтовкой солдат из окопа. – Чувствуйте себя как дома. Через пятнадцать минут рассветет, и я отведу вас на ротный командный пункт. За окопом канава, в которой вы можете укрыться.

Ной и Бурнекер обогнули окоп. Солдат вернул им медальоны, с любопытством оглядел их обоих.

– И как там было?

– Потрясающе, – ответил Ной.

– Лучше, чем на доброй пьянке, – добавил Бурнекер.

– Что-то верится в это с трудом, – покачал головой южанин.

Ной повернулся к Бурнекеру.

– Возьми, – протянул ему бумажник. – Карта на оборотной стороне фотографии моей жены. Если я не вернусь через пятнадцать минут, отдашь начальнику разведки.

– А ты куда? – спросил Бурнекер.

– За Коули.

Вырвавшиеся слова удивили самого Ноя. Он же не думал об этом, не планировал возвращаться на немецкий берег. Но за последние три дня Ной привык принимать решения, брать на себя ответственность за других. Он решил, что должен привести Коули к своим, поскольку канал мелкий и плыть тому не придется.

– А где этот Коули? – спросил южанин.

– На той стороне канала, – ответил Бурнекер.

– Должно быть, тебе очень дорог этот мистер Коули. – Южанин всмотрелся в сереющую тьму.

– Я от него без ума, – ответил Ной. Ему так хотелось, чтобы остальные отговорили его от этой авантюры, но никто не произнес ни слова.

– И сколько тебе понадобится времени? – спросил солдат, оставшийся в окопе.

– Пятнадцать минут.

– Возьми. – Он протянул Ною бутылку, донышко которой было заляпано грязью. – Это придаст тебе храбрости.

Ной вытащил пробку, глотнул. На глазах выступили слезы, горло и грудь обожгло, а в желудке просто вспыхнул костер.

– Что это такое? – спросил он, возвращая бутылку.

– Местный напиток, – ответил солдат из окопа. – Вроде бы яблочная водка. Очень полезна перед купанием. – Он протянул бутылку Бурнекеру, который сделал короткий глоток и отдал бутылку.

– Послушай, тебе нет нужды идти за Коули. – Бурнекер пристально смотрел на Ноя. – Он упустил свой шанс. Ты ничего не должен этому сукину сыну. Я бы не пошел. Если б думал, что за ним стоит идти, я бы пошел с тобой. Но он этого не заслужил, Ной.

– Если я не вернусь через пятнадцать минут, передай карту начальнику разведки, – повторил Ной, восхищаясь спокойствием и логичностью рассуждений Бурнекера.

– Обязательно.

– Я пройдусь вдоль постов и предупрежу наших ребят, чтобы не отстрелили тебе задницу, – сказал южанин из Джорджии.

– Спасибо, – поблагодарил его Ной и направился к каналу.

Мокрый подол рубашки бил по голым ногам, внутри бушевал спиртовой пожар. У кромки воды Ной остановился. Прилив набирал силу, вода с шумом проносилась вдоль берега. Если повернуть назад, то через полчаса он будет на командном пункте роты, а то и в госпитале, его укутают в теплое одеяло, напоят, накормят, он будет спать дни, месяцы… Он сделал все что мог, никто не обвинит его в каком-либо промахе. Он вышел из окружения и вывел Бурнекера, он нанес на карту местоположение вражеского склада боеприпасов, он мог сдаться в плен, но не сдался, он рисковал, но риск оправдался. Ведь лейтенант Грин просил их об одном – выйти к своим, и он вышел. Даже если он найдет Коули, тот может отказаться идти с ним, из-за прилива канал стал глубже…

Ной присел, вглядываясь в скользящую мимо него воду. А потом решительно вошел в нее.

Он уже успел забыть, какая она холодная. Грудь стянуло, как обручем. Но он сумел глубоко вдохнуть и медленно двинулся к другому берегу. Порой дно уходило из-под ног, но Ной не останавливался. У берега он повернулся и пошел вдоль него, против течения, стараясь вспомнить, как выглядело то место, где они с Бурнекером спрыгнули в канал. Ной шел не спеша, чувствуя, как холодная вода давит на грудь, пытаясь увлечь его за собой. Иногда он останавливался, вслушиваясь в ночь. Издалека донесся шум авиационного мотора, оттуда же послышались беспорядочные выстрелы зениток, устроивших охоту за немецким самолетом, возвращающимся из ночного рейда. Но в непосредственной близости царила тишина.

Наконец Ной увидел знакомое место, осторожно, с трудом вылез на берег и на четвереньках пополз к кустам. В пяти футах от них он остановился.

– Коули, – шепотом позвал Ной. – Коули. – Ответа не последовало, но шестое чувство подсказало Ною, что Коули здесь. Он подобрался ближе. – Коули, – чуть громче повторил он. – Коули…

Кусты зашелестели.

– Оставь меня в покое, – огрызнулся Коули.

Ной пополз на голос. Среди листвы появилась голова Коули.

– Я вернулся за тобой. Пошли.

– Оставь меня в покое, – повторил Коули.

– Канал неглубокий, – начал убеждать его Ной. – Говорю тебе, неглубокий. Плыть тебе не придется.

– Ты что, издеваешься?

– Бурнекер уже на той стороне. Они нас ждут. Все посты предупреждены, нас ждут. Пойдем, надо успеть до рассвета.

– Ты уверен? – недоверчиво спросил Коули.

– Абсолютно.

– И черт с тобой. Я не пойду.

Ной повернулся и молча двинулся к берегу. Потом он услышал шелест листвы и понял, что Коули ползет за ним. На самом берегу Коули едва не повернул назад. Ной вновь ничего ему не сказал, просто соскользнул в воду. На этот раз он даже не почувствовал холода. Наверное, тело онемело, подумал Ной. Коули плюхнулся следом. Ной схватил его за плечо, чтобы тот не начал барахтаться. Сквозь мокрую одежду он почувствовал, что Коули дрожит всем телом.

– Держись за меня, – прошептал Ной, – и не шуми.

Они двинулись через канал. На этот раз переправа не заняла много времени. Ной знал, где и что надо делать, и они быстро добрались до противоположного берега.

– Ой, мамочка, – бубнил себе под нос Коули, – мамочка, мамочка, мамочка… – Однако он крепко держался за Ноя и даже в самой глубокой части канала не потерял самообладания, продолжая идти вперед.

У берега Ной не остановился, а сразу пошел по ходу прилива, выискивая обрушившийся участок, где он и Бурнекер смогли выбраться из воды.

Ной нашел это место раньше, чем ожидал.

– Здесь. – Он повернулся к Коули. – Давай я тебе помогу.

– Мамочка, мамочка… – бубнил свое Коули.

С помощью Ноя, который где подталкивал Коули, где подсаживался под него, тот начал выбираться на берег. Тяжелый и неуклюжий, Коули выворотил из глины камень, который с громким плеском упал в воду. Коули уже уперся одним коленом в глину и вытаскивал из воды вторую ногу, когда тишину разорвала короткая очередь. Он выпрямился во весь рост, замахал руками, подался вперед, но его развернуло, и он повалился назад. Его ботинок ударил Ноя по голове. Коули вскрикнул и упал в воду. На поверхности он больше не появился. Ной замер у берега, медленно приходя в себя после удара. Он не отрывал глаз от того места, где под водой исчез Коули, сделал шаг в этом направлении, но ничего не увидел, и тут у него начали подгибаться колени. Ной отступил к берегу. Медленно, с большим трудом он стал выползать из воды. Коули приснилось, что он утонул, тупо подумал Ной. Надо же такому присниться.

Он дрожал всем телом, когда вылез на берег. И продолжал дрожать, когда Бурнекер и южанин из Джорджии подскочили к нему и потащили в кусты, подальше от канала.

Полчаса спустя Ной, одетый в форму, снятую с убитого и слишком большую для него, стоял перед начальником разведки, седовласым невысоким толстячком подполковником, лицо которого было вымазано пурпурной краской. Главного дивизионного разведчика замучили прыщи, и он пытался избавиться от них без отрыва от исполнения своих служебных обязанностей.

Дивизионная разведка разместилась в сарае, обложенном мешками с песком, солдаты спали на земляном полу, а подполковник разглядывал карту Ноя под свечой, поскольку еще не рассвело, а все дизель-генераторы и электрическое оборудование штаба дивизии утонули при высадке.

Бурнекер, покачиваясь, стоял рядом с Ноем, глаза у него слипались.

– Хорошо, – повторял подполковник, кивая в такт головой, – хорошо, очень хорошо.

Ной никак не мог понять, о чем говорит этот человек. Он только знал, что ему очень грустно, но почему-то не помнил причины грусти.

– Очень хорошо, парни. – Мужчина с пурпурным лицом одарил их теплой улыбкой. – Просто здорово… За это вам положено по медали. Карту я прямо сейчас отнесу артиллеристам. Загляните ко мне во второй половине дня, и я расскажу вам, чем закончилось дело.

Ной все гадал, почему у этого мужчины пурпурное лицо и о чем он толкует.

– Я бы хотел, чтобы мне вернули фотографию, – произнес он ясно и отчетливо. – Там мои жена и сын.

– Да, конечно. – Улыбка стала шире, на пурпурном фоне появились желтые зубы. – Получите ее во второй половине дня, когда придете ко мне. Третья рота переформировывается. Из окружения вышло человек сорок, считая вас двоих. Эванс, – обратился он к солдату, который, похоже, спал стоя, привалившись к стене сарая, – отведи этих людей в третью роту. Не волнуйтесь, – улыбнулся он Ною, – далеко идти не придется. Они на соседнем поле. – Он вновь уткнулся в карту, кивая головой и повторяя: – Хорошо, очень хорошо.

Эванс вывел их из сарая, и сквозь утренний туман они направились к соседнему полю.

Первым им встретился лейтенант Грин.

– Вон там одеяла, – указал он, бросив на обоих короткий взгляд. – Сразу ложитесь спать. Поговорим позже.

По пути к одеялам они наткнулись на ротного писаря Шилдса, который из двух коробок из-под сухого пайка уже соорудил себе маленький столик и поставил его у канавы под деревьями.

– Эй! – крикнул он им. – У меня для вас почта! Я чуть не отослал ее назад. Думал, вы пропали без вести.

Ною достался толстый конверт из коричневой бумаги, адрес на котором был написан рукой Хоуп. Ной сунул его во внутренний карман кителя мертвеца и поднял с земли три одеяла. Вместе с Бурнекером они прошли под дерево, расстелили одеяла, стащили с ног башмаки. Ной вскрыл конверт. Из него выскользнул маленький журнальчик. Оставив его на земле, Ной начал читать письмо Хоуп.

«Дорогой мой, наверное, я прежде всего должна сказать пару слов о журнале. Присланное тобой стихотворение, которое ты написал в Англии, очень мне понравилось, и я решила, что его должны прочитать и другие. Поэтому взяла на себя смелость отослать его…»

Ной поднял журнал и увидел на обложке свою фамилию. Раскрыв журнал, Ной пролистал его и вновь увидел свою фамилию, а под ней – аккуратные строки стихов.

– «Бойся смятения сердца, – прочитал он вслух. – Сердце не для…» Эй, – позвал он, – эй, Бурнекер.

– Что? – Бурнекер взялся было за полученные письма, но значение слов ускользало от него, поэтому он уже забрался под одеяло и лежал на спине, уставившись в небо. – Чего тебе?

– Послушай, Бурнекер, мое стихотворение напечатали в журнале. Хочешь прочесть?

Последовала долгая пауза, потом Бурнекер сел.

– Конечно. Давай.

Ной протянул Бурнекеру журнал, раскрытый на его стихотворении. Он не сводил глаз с лица друга, пока тот читал строчку за строчкой. Читал Бурнекер медленно, шевеля при этом губами. Раз или два он закрывал глаза, его начинало качать, но стихотворение Бурнекер дочитал до конца.

– Великолепно, – высказал он свое мнение, возвращая журнал Ною, который сидел рядом.

– Правда?

– Отличные стихи. – В подтверждение своих слов Бурнекер кивнул и тут же улегся.

Ной еще раз взглянул на свою напечатанную фамилию. Но глаза у него слипались, поэтому он сунул журнал в карман и залез под одеяло.

А перед тем как закрыть глаза, Ной увидел Рикетта. Сержант стоял над ним чисто выбритый, в новенькой форме.

– Господи! – Слова Рикетта донеслись до него из далекого далека. – Господи, еврей опять с нами.

Ной закрыл глаза. Он знал, что слова, которые произнес Рикетт, в немалой степени повлияют на его жизнь, но думать об этом не мог, потому что в тот момент ему хотелось лишь одного – уснуть и долго, долго не просыпаться.

Глава 29

У дороги стоял щит с надписью: «Следующая тысяча ярдов простреливается артиллерией противника. Между транспортными средствами сохранять интервал в семьдесят пять ярдов».

Майкл искоса глянул на полковника Павона. Но Павон надписи не видел, потому что, сидя на переднем сиденье джипа, читал детектив в бумажной обложке, который приобрел в Англии, когда они в зоне сосредоточения дожидались переправы через Ла-Манш. Из знакомых Майкла только Павон мог читать в трясущемся, подскакивающем на каждом ухабе джипе.

Майкл нажал на педаль газа, и джип рванул вперед по пустынной дороге. Справа на разбомбленном аэродроме чернели остовы немецких самолетов. Впереди, за пшеничными полями, дым пятнал теплый воздух солнечного летнего дня. Джип, подпрыгивая на щебенке дорожного покрытия, несся под защиту деревьев, преодолевая небольшой подъем, и наконец простреливаемая тысяча ярдов осталась позади.

Майкл с облегчением вздохнул и сбавил скорость. Со стороны Кана, который англичане заняли накануне, то и дело доносился грохот тяжелых орудий. По каким делам полковника Павона потянуло в Кан, Майкл не знал. По роду своей деятельности в Управлении гражданской администрации Павону приходилось мотаться по всему фронту, на что у него имелись соответствующие документы. Вместе с Майклом он исколесил всю Нормандию, более всего напоминая сонного, добродушного туриста, который если не читает, то с любопытством разглядывает все вокруг, ободряюще кивает солдатам и офицерам, участвующим в боях, на беглом французском с четким парижским выговором беседует с местными жителями, иногда что-то записывает на клочках бумаги. На ночь Павон забирался в глубокий блиндаж, вырытый на поле под Карантаном, и сам печатал донесения, которые отсылал в неведомое Майклу место. Майкл ни разу их не видел, а потому не мог сказать, чем же они все-таки занимаются.

Батарея, укрывшаяся за выстроившимися в ряд крестьянскими домами, открыла огонь. От столь близкого грохота завибрировало ветровое стекло, а у Майкла вновь засосало под ложечкой. Ощущение это возникало всякий раз, когда рядом начинали стрелять.

– Близко, однако, – пробурчал он.

Павон хохотнул:

– Первые сто ран – самые тяжелые.

«Сукин сын! – подумал Майкл. – Когда-нибудь он меня погубит».

Мимо проехала английская санитарная машина, битком набитая ранеными. Ее немилосердно болтало по ухабистой дороге. Майкл подумал, каково сейчас тем, что лежат в кузове на носилках.

На обочине стоял сгоревший английский танк, почерневший, закопченный, окруженный запахом смерти. На подъезде к каждому новому городу, только что взятому союзниками (эти победы отмечались на картах, о них с нескрываемой радостью сообщали по Би-би-си), их встречал один и тот же запах: сладковатый, вызывающий тошноту, отнюдь не победный. Вцепившись в руль, чувствуя, как обгорает на солнце нос, всматриваясь вперед сквозь запылившиеся шоферские очки, Майкл испытывал сильное желание вернуться к груде досок в Англии.

Они перевалили через вершину холма, и их глазам открылся город Кан. Англичане штурмовали его почти месяц, и при взгляде на город поневоле возникал вопрос: за что боролись? Стены сохранились, но от домов мало что осталось. Сложенные из камня дома плотно лепились друг к другу, кварталы разделяли узкие улицы, но теперь, насколько хватало глаз, Кан лежал в развалинах. Tripe a la mode de Caen[76], вспомнилась Майклу строчка из меню французских ресторанов в Нью-Йорке. Из курса средневековой истории он знал о Канском университете. В тот самый момент английские тяжелые минометы вели огонь с территории университетской библиотеки, и из окон кухонь, где не так давно столь мастерски стряпали tripe, канадские солдаты стреляли из пулеметов.

Они уже въехали на окраину города, и Майкл выказывал чудеса вождения, где огибая кучи камней, где перебираясь через них. Павон дал сигнал остановиться, и Майкл подогнал джип к толстенной каменной монастырской стене, которая тянулась вдоль придорожной канавы. Несколько канадцев, оккупировавших канаву, с любопытством смотрели на американцев.

«Нам следует носить английские каски, – нервно подумал Майкл. – Наши больно уж похожи на немецкие. Ведь эти ребята сначала выстрелят, а потом попросят показать документы».

– Как дела? – Павон выскочил из джипа и стоял у канавы.

– Отвратительно, – ответил невысокий, смуглый, похожий на итальянца канадец. – Вы едете в город, полковник?

– Похоже на то.

– Там везде снайперы, – предупредил канадец.

Послышался посвист приближающегося снаряда, и канадцы вновь нырнули в канаву. Майкл вылезти из джипа не успевал, поэтому просто пригнулся, закрыв лицо руками. Но взрыва не последовало. Болванка, автоматически отметил Майкл. Храбрые рабочие Варшавы и Праги наполняли корпуса снарядов песком и слали героические записки: «Привет от рабочих-антифашистов военных заводов “Шкода”». Или это очередная романтическая выдумка газетчиков либо Управления военной информации, а на самом деле снаряд взорвется через шесть часов, когда о нем все забудут?

– Каждые три минуты… – Голос канадца, поднявшегося из канавы, переполняла горечь. – Нас отвели сюда на отдых, и каждые три гребаные минуты мы должны падать на землю. Такие вот в английской армии зоны отдыха. – Он сплюнул.

– А мины тут есть? – спросил Павон.

– Конечно, есть! – агрессивно воскликнул канадец. – С чего им здесь не быть? Где вы, по-вашему, находитесь – на стадионе «Янки»[77]?

С его акцентом он мог бы сойти за уроженца Бруклина.

– Откуда ты, солдат?

– Из Торонто. Тот, кто попытается вытащить меня из Торонто в следующий раз, получит фордовской заводной ручкой промеж ушей.

Вновь засвистело, и опять Майкл не успел выбраться из джипа. Канадца же как ветром сдуло. Павон лишь небрежно привалился к джипу. На этот раз снаряд разорвался, но в добрых ста ярдах, так что до них не долетели даже осколки. Два орудия с другой стороны монастырской стены открыли ответный огонь.

Канадец снова вылез из канавы.

– Зона отдыха. – Тон его был ядовитым. – Мне следовало завербоваться в гребаную американскую армию. Вы же не видите вокруг англичан, не так ли? – Он окинул злобным взглядом заваленную камнями улицу, разрушенные дома. – Тут одни канадцы. Если где-то запахло жареным, туда посылают канадцев. Ни один англичанин не пойдет дальше борделя в Байё.

– Послушай… – Павон улыбнулся – столь чудовищная несправедливость требовала ответа.

– Не спорьте со мной, полковник, не спорьте, – прервал его канадец из Торонто. – Я слишком нервный, чтобы спорить.

– Хорошо. – Павон сдвинул каску назад, открыв кустистые брови. Каска теперь больше всего напоминала надетый на голову ночной горшок. – Спорить с тобой я не буду. Еще увидимся.

– Увидимся, если вас не убьют, а я не дезертирую, – ответил канадец.

Павон помахал ему рукой и повернулся к Майклу.

– Майк, дальше машину поведу я. Ты перебирайся на заднее сиденье и смотри в оба.

Майкл перелез через спинку и уселся на сложенный тент джипа, чтобы иметь возможность стрелять в любом направлении. Павон скользнул за руль. В такие моменты Павон всегда брал на себя самое трудное и опасное дело.

Павон еще раз помахал рукой канадцам, но ответной отмашки не дождался. Джип медленно покатил к центру города.

Майкл сдул пыль с патронника карабина и снял его с предохранителя. Положив карабин на колени, он уставился прямо перед собой. С черепашьей скоростью джип продвигался вперед по разбитой мостовой меж разрушенных домов.

Вновь и вновь стреляли английские батареи, развернутые среди руин. Павон искусно лавировал, пробираясь мимо куч кирпичей и камней, перегораживающих улицу.

Майкл оглядывал окна в еще сохранившихся стенах. Ему вдруг представилось, что Кан состоит из одних окон, закрытых жалюзи, переживших бомбардировки, танковые перестрелки, залпы английских и немецких орудий. На этой пустынной улице, сидя в открытой машине, Майкл чувствовал себя совершенно голым и беззащитным среди этого множества окон, за каждым из которых мог притаиться немецкий снайпер. Сидит небось, улыбается, баюкает свою винтовку с прекрасным оптическим прицелом и ждет, пока джип подъедет к нему поближе…

«Я готов умереть, – сказал себе Майкл и резко обернулся, так как ему показалось, что позади открылось окно. – Я готов умереть в бою, встретившись с врагом лицом к лицу, но умереть, осматривая местные достопримечательности в компании с бывшим циркачом…» Однако он знал, что это ложь. Ему не хотелось умирать ни при каких обстоятельствах. Проку от его смерти не было бы никакого. Война продолжалась бы все с той же неспешностью, а его смерть… ее бы не заметил никто, за исключением его самого да родителей. Умрет он или нет, армии не остановятся, машины – главные убийцы этой войны – сделают свое черное дело, капитуляция будет подписана… Выжить, думал он, вспоминая груду досок, выжить, выжить…

Орудия громыхали со всех сторон. С трудом верилось, что действуют они по единому плану, что кто-то ими управляет, что люди переговариваются по полевому телефону, наносят пометки на карту, корректируют направление стрельбы, регулируют угол подъема ствола, чтобы этот снаряд пролетел пять миль, а следующий – уже семь, и происходит все это незаметно для глаза, в подвалах древнего города Кана, за средневековыми стенами садов, в гостиных французов, которые раньше работали сантехниками и рубщиками мяса, а теперь умерли. Какую площадь занимает Кан, сколько в нем жило людей? Как в Буффало? Джерси-Сити? Пасадене?

Джип все полз вперед, Павон с любопытством оглядывался, а Майкл по-прежнему ощущал себя живой мишенью.

Они свернули за угол и очутились на улице, застроенной трехэтажными, сильно разрушенными домами. Стены водопадами камня и кирпича обрушились на мостовую, и на этих кучах копошились мужчины и женщины, напоминая сборщиков ягод. Они вытаскивали из развалин, которые совсем недавно служили им домом, коврик, лампу, пару чулок, кастрюлю. И не было им дела ни до английских орудий, ведущих огонь по соседству, ни до снайперов, ни до немецких орудий, которые обстреливали город с другого берега реки. Они забыли обо всем, кроме одного: в этих руинах, под этим месивом из дерева и камня лежали вещи, которые они собирали всю жизнь.

На мостовой стояли тачки и детские коляски. С ворохом пыльных сокровищ, добытых из-под завалов, люди спускались вниз и аккуратно складывали все в эти маленькие повозки. А потом, не глядя ни на американцев, ни на канадские джип или санитарную машину, проезжавшие мимо, они вновь поднимались наверх и принимались за раскопки в надежде обнаружить дорогую им, пусть и сломанную или порванную, вещь.

Когда джип проезжал мимо этих старательных «сборщиков урожая», Майкл даже забыл о том, что его могут подстрелить, что незащищенная спина – любимая цель для снайпера, да и винтовка, лежащая на коленях, – не самая надежная защита груди. Ему хотелось встать и обратиться с речью к французам, роющимся в руинах своих домов. «Бросьте все! – крикнул бы он. – Уходите из города. Что бы вы здесь ни нашли, не стоит ради этого умирать. То, что вы слышите, – разрывы снарядов. А когда разрывается снаряд, осколки не делают различий между живым человеком и орудием, между гражданскими и военными. Возвращайтесь позже, когда отсюда уйдет война. Ваши сокровища и так в безопасности, никому они не нужны, никто не сможет ими воспользоваться».

Но Майкл ничего не сказал, и джип продолжал катить по улице, жители которой, пораженные лихорадкой стяжательства, рылись в развалинах, извлекая на поверхность фотографии бабушек в серебряных рамках, дуршлаги и мясницкие ножи, расшитые покрывала, которые были белыми до того, как снаряд угодил в дом.

Улица вывела их на широкую площадь, безлюдную и с одной стороны совершенно открытую, потому что артиллерия сровняла дома с землей. По другую сторону площади протекала река Орн. За ней, Майкл это знал, закрепились немцы. Майкл не сомневался, что появление на площади медленно двигающегося джипа не осталось там незамеченным. Не сомневался он и в том, что Павон понимает: у противника они как на ладони, – но полковник ни на йоту не прибавил скорости. «Кому и что доказывает этот говнюк? – думал Майкл. – И почему он это делает не в одиночку, а подвергая страшному риску мою жизнь?»

Но никто не удосужился выстрелить по ним, так что «экскурсия» продолжалась.

Война, похоже, временно взяла передышку, лишь регулярно продолжали греметь пушечные выстрелы. Барабанные перепонки Майкла не реагировали на шум двигателя джипа, ставший уже привычным после стольких дней, проведенных на колесах среди пыли, военных колонн и разрывов снарядов. Проезжая по мертвым, разрушенным улицам старинного города, Майкл настороженно ловил совсем другие звуки: скрип петли, поворот дверной ручки, передергивание затвора. И он твердо знал, что обязательно их услышит, даже если в этот самый момент в радиусе ста ярдов от него бабахнет целая артиллерийская батарея.

Павон медленно кружил по городу, то под ярким солнечным светом, то погружаясь в лиловую тень. Эта тень была знакома Майклу по полотнам Писарро, Ренуара и Сезанна задолго до того, как он ступил на землю Франции. Джип остановился у целехонького указателя с названиями двух улиц, которых уже не существовало. Павон неторопливо вышел из машины, подошел к указателю. Майкл переводил взгляд с толстой, крепкой, загорелой шеи, виднеющейся из-под каски, на зияющие дыры в серых стенах зданий, за каждой из которых могла таиться смерть.

Павон вновь сел за руль, тронул джип с места. Теперь они ехали по когда-то центральной улице Кана.

– В тридцать восьмом я приезжал сюда на уик-энд. – Павон обернулся к Майклу. – С моим приятелем-кинопродюсером и двумя девушками с одной из его студий. Отлично провели время. Моего приятеля, его звали Жюль, убили в сороковом. – Павон всмотрелся в остатки стекла в широких витринах. – Не узнаю ни единой улицы.

«Фантастика, – подумал Майкл, – он рискует моей жизнью ради воспоминаний об уик-энде, который провел шесть лет назад с двумя телками и давно убитым продюсером».

После очередного поворота их глазам открылась куда более оживленная улица. У церкви стояли грузовики, три или четыре молодых француза с нарукавными повязками бойцов Сопротивления охраняли железный забор, несколько канадцев помогали раненым штатским залезть в кузов одного грузовика. Павон остановил джип на маленьком свободном пятачке перед дверями церкви. На мостовой грудой лежали старые чемоданы, большие плетеные корзины, саквояжи, сетчатые мешки, набитые домашним скарбом, спасенным из-под развалин.

Девушка в светло-синем платье, чистеньком, накрахмаленном, проехала мимо на велосипеде. Очень хорошенькая, с черными как вороново крыло волосами, падающими на плечи. Майкл с интересом оглядел ее. Девушка ответила ледяным взглядом, на лице читались ненависть и презрение. «Она же за все винит меня, – подумал Майкл, – за бомбардировки, за разрушенный дом, возможно, за убитого отца, за возлюбленного, который сейчас неизвестно где». Девушка проехала мимо, ее юбка мелькнула на фоне санитарной машины и посеченного осколками камня. Майклу так хотелось последовать за девушкой, догнать, поговорить, объяснить, убедить… Убедить в чем? Что он не жестокосердный, похотливый солдат, который не пропускает пару стройных ножек даже в мертвом городе, что он понимает ее трагедию, что она не должна так строго судить его, что у нее в сердце должна найтись для него капля жалости и сочувствия так же, как и она вправе рассчитывать на жалость и сочувствие…

Девушка исчезла за углом.

– Зайдем, – распорядился Павон.

После яркого солнечного света в церкви казалось очень темно. Глаза ничего не видели, уши ничего не слышали, зато нос работал исправно. Аромат толстых свечей и благовоний, которые курились в храме не одно столетие, смешивался с запахами скотного двора, старости, лекарств и смерти.

Стоя у порога, Майкл моргал глазами, вслушиваясь в шарканье детских ног по устланному соломой каменному полу. Высоко наверху зияла дыра, пробитая артиллерийским снарядом. Падающий в нее солнечный свет, словно мощным янтарным прожектором, пробивал царящий в церкви полумрак.

Когда глаза Майкла привыкли к темноте, он увидел, что в церкви очень много людей. Жители города, кто еще не убежал или не погиб, собрались здесь, ища защиты у Господа, ожидая, когда их увезут подальше от линии фронта. Поначалу Майклу показалось, что он попал в огромную богадельню. На полу, на носилках, одеялах, просто на кучах соломы лежали десятки морщинистых, желтолицых, едва живых, хрупких стариков и старух возрастом никак не меньше восьмидесяти лет. Одни тонкими, полупрозрачными пальцами терли себе горло, другие из последних сил натягивали на себя одеяла. Они издавали какие-то мяукающие звуки, горящими взглядами умирающих сверлили людей, которые стояли над ними. Эти люди мочились под себя, потому что не могли подняться самостоятельно, да и забыли про приличия. Они пытались содрать заскорузлые повязки с ран, полученных в этой войне молодых, которая целый месяц бушевала над их городом. Несчастные умирали от рака, туберкулеза, склероза сосудов, нефрита, гангрены, дистрофии, старческого маразма. От запахов их болезней, беспомощности, старости, соединившихся воедино в этой пробитой снарядом церкви, у Майкла перехватило дыхание. Он задумчиво смотрел на их обреченные, но сочащиеся ненавистью лица, освещенные широким лучом солнечного света, в котором, словно мотыльки, танцевали пылинки. И тут же, между охапками соломы и грязными подстилками, между раковыми больными, стариками со сломанными бедрами, которые до прихода англичан много лет пролежали в постелях, и старухами, чьих правнуков уже убили под Седаном, у озера Чад или в Оране, бегали дети, играли, сновали взад и вперед, на мгновение попадали под золотой луч, врывающийся в брешь, пробитую немецким снарядом, и снова ныряли в озера лиловых теней. Звонкий детский смех волнами прокатывался над головами отживших свое стариков и старух, которые лежали на каменном полу.

Вот это и есть война, думал Майкл, настоящая война. Без командиров, пытающихся охрипшими голосами перекричать гром орудий, без солдат, бросающихся на штыки за великие идеи, без оперативных сводок и приказов о присвоении очередного звания. Просто очень старых, собранных из вонючих комнатушек, откопанных из-под руин, беззубых, страждущих, глухих, бесполых людей положили на каменный пол, чтобы они ходили под себя и умирали под радостный топот играющих в салочки детей, под залп орудий, в грохоте которых слышались лозунги, являвшие собой истину в последней инстанции для тех, кто находился за три тысячи миль от этой церкви. А старики лежали, не воспринимая этих лозунгов, глухо стонали под веселый смех детей и ждали, когда какой-нибудь капитан из службы снабжения снимет с перевозки снарядов три грузовика, на которых их и отправят в другой, не менее разрушенный город, где и оставят, всеми забытых, в блаженной тишине, не нарушаемой гулом сражения.

– Полковник, а что может сказать по этому поводу Управление гражданской администрации? – спросил Майкл.

Павон улыбнулся ему и отечески тронул за руку, словно с высоты своего возраста и опыта понял, что Майкл чувствует себя виноватым в страданиях стариков, а потому его резкость можно и простить.

– Я думаю, нам тут делать нечего. Город заняли англичане, пусть они и…

Двое детей подошли к Павону и остановились перед ним. Четырехлетняя миниатюрная девочка с очень большими застенчивыми глазами держалась за руку брата, года на два или три старше ее, но еще более застенчивого.

– Пожалуйста, не могли бы вы дать нам сардин? – спросила она по-французски.

– Да нет же! – Братишка сердито вырвал свою руку, шлепнул девочку по запястью. – У этих сардин не бывает. У этих печенье. Сардины дают другие.

Павон улыбнулся Майклу, присел на корточки и обнял маленькую француженку, для которой разница между фашизмом и демократией состояла лишь в том, что от одних можно получить сардины, а от других – печенье. Малышка с трудом сдерживала слезы.

– Конечно, – ответил Павон по-французски. – Конечно. – Он повернулся к Майклу. – Майк, принеси сухой паек.

Майкл вышел на улицу, радуясь солнечному свету и свежему воздуху, и достал из джипа сухой паек. Вернувшись в церковь, он поискал взглядом Павона. И тут же перед Майклом возник семилетний мальчишка с нечесаной гривой волос и с картонной коробкой в руке, который, криво улыбаясь, начал канючить:

– Сигарету, сигарету для папы.

Майкл полез в карман, но тут к ним подошла полная женщина лет шестидесяти, которая схватила мальчишку за плечо.

– Нет! – бросила она Майклу. – Нет. Не давайте ему сигареты. – Она повернулась к мальчишке. – Нельзя! Или ты хочешь остаться карликом?

На соседней улице разорвался снаряд, поэтому Майкл не расслышал ответ мальчугана. Тот вырвался из цепкой руки бабушки и умчался по проходу меж рядов лежащих на полу стариков и старух.

Бабушка покачала головой.

– Они совершенно разболтались, – поделилась она с Майклом своими горестями. – С ними просто нет сладу. – Женщина поклонилась и отошла.

Наконец Майкл заметил Павона, который, по-прежнему сидя на корточках, беседовал с девочкой и ее братом. Улыбаясь, Майкл подошел к полковнику. Тот отдал сухой паек девочке и нежно поцеловал ее в лобик. Дети чинно попятились и нырнули в нишу церковной стены, где могли раскрыть полученное сокровище и без помех насладиться им.

Майкл и Павон вместе двинулись к выходу из церкви. Перед тем как переступить порог, Майкл обернулся, чтобы сохранить в памяти величественный, дурно пахнущий, купающийся в лиловом сумраке интерьер церкви. Какой-то старик, лежащий неподалеку от двери, из последних сил махал рукой, но никто не обращал на него ни малейшего внимания. А в глубине церкви, в стенной нише, двое ребятишек, мальчик и девочка, худенькие, голодные, склонились над коробкой с сухим пайком и по очереди откусывали от найденного там шоколадного батончика.

Они молча залезли в джип. Павон сел за руль, Майкл – на заднее сиденье. У джипа, со стороны пассажирского сиденья, стоял приземистый шестидесятилетний француз в куртке из синей парусины и старых, мешковатых, десятки раз штопанных брюках. Он по-военному, поднеся руку к кепи, отдал честь Павону и Майклу. Павон ответил тем же. Старик немного напоминал Клемансо[78] ощетинившимися, пожелтевшими усами, свирепым выражением лица и большой головой.

Француз обошел джип, пожал руку Павону, потом Майклу.

– Американцы. – Слово это он произнес по-английски. – Свобода, равенство, братство.

О Боже, подумал Майкл, это патриот. После увиденного в церкви ему совершенно не хотелось общаться с патриотами.

– Я семь раз был в Америке. – Старик перешел на французский. – Когда-то я знал английский как родной, но все позабыл.

На соседней улице разорвался снаряд. Майкл подумал, что Павону пора бы трогаться с места. Но Павон, облокотившись на руль, внимательно слушал француза.

– Я был моряком, – рассказывал француз. – В торговом флоте. Побывал в таких городах, как Нью-Йорк, Бруклин, Новый Орлеан, Балтимор, Сиэтл, был даже в Северной Каролине. До сих пор без труда могу читать по-английски.

Француза покачивало, и Майкл решил, что он пьян. Глаза у него отдавали в желтизну, мокрые, поникшие усы не скрывали дрожи губ.

– В первую войну, – продолжал француз, – наш корабль торпедировали неподалеку от Бордо. Я провел шесть часов в водах Атлантического океана. – В подтверждение своих слов он кивнул, отчего Майкл только укрепился в мысли, что собеседник Павона крепко выпил.

Майкл нетерпеливо ерзал на заднем сиденье, стараясь показать Павону, что делать им здесь совершенно нечего, но Павон не реагировал. Наоборот, он со все большим интересом вслушивался в рассказ француза, который любовно похлопывал джип по капоту, словно призовую, породистую лошадь.

– В прошлую войну я записался добровольцем, вновь матросом в торговый флот. – (Майклу уже приходилось слышать, что позорные поражения сорокового года, капитуляцию Франции французы воспринимали как прошлую войну. Значит, механически отметил Майкл, это уже третья война. Слишком много получается войн, даже для европейцев.) – Но в вербовочном центре мне сказали, что я слишком стар, – француз все поглаживал капот, – поэтому меня они вызовут, только если ситуация станет критической. – Он саркастически рассмеялся. – Для молодых людей, работавших в вербовочном центре, критическая ситуация так и не наступила. Мне они не позвонили. – Старик рассеянно оглядел залитую солнцем церковь, сваленные у входа чемоданы, саквояжи, узлы, груды битого кирпича на площади, разрушенные бомбами и снарядами дома. – Мой сын служил во флоте. Его убили в Оране англичане. Оран – это в Африке. Я не держу на них зла. Война есть война.

Павон сочувственно коснулся руки старика.

– Это был мой единственный сын, – спокойным, ровным голосом продолжал француз. – Когда он был маленьким, я рассказывал ему о Сан-Франциско, о Нью-Йорке. – Француз закатал левый рукав, открыв татуировку на предплечье. – Посмотрите.

Майкл наклонился вперед. На старой, но еще сильной руке зеленел силуэт Вулворт-билдинг, парящий на фоне романтичных облаков.

– Это Вулворт-билдинг в Нью-Йорке, – с гордостью пояснил бывший моряк. – На меня он произвел огромное впечатление.

Майкл откинулся назад, постучал ногой по полу, показывая Павону, что пора ехать. Павон придерживался прямо противоположного мнения.

– Это символ Нью-Йорка. – В голосе Павона слышалась искренняя теплота.

Француз кивнул, опустил рукав.

– Я так рад, что вы, американцы, наконец-то пришли.

– Благодарю вас.

– Когда появились первые американские самолеты, я вылез на крышу и махал им рукой, хотя они и сбрасывали на нас бомбы. А теперь вот могу лично выразить вам свою признательность. Я также понимаю, – деликатно добавил он, – почему вы так долго не приходили.

– Благодарю вас, – повторил Павон.

– Что бы там ни говорили, на войне спешить нельзя. Каждая следующая война длится дольше предыдущей. Это элементарная арифметика истории. – В подтверждение своего вывода француз энергично кивнул. – Не стану отрицать, что ожидание далось нам нелегко. Вы и представить себе не можете, какие они, эти немцы, каково день за днем жить под их пятой. – Француз достал из кармана старый, затертый кожаный бумажник, раскрыл его. – Вот это я проносил с собой с самого начала оккупации. С первого дня. – Он показал Павону и Майклу оторванный от дешевого флажка, выцветший кусочек триколора, который лежал под желтым целлулоидом бумажника. – Если бы у меня это нашли, – француз смотрел на клочок тонкого муслина, – меня бы расстреляли. Но я с ним не расставался все четыре года.

Старик вздохнул, убрал бумажник.

– Я только что вернулся с передовой, – сообщил он. – Мне сказали, что на мосту через реку, на самой середине, между англичанами и немцами, лежит старуха. «Сходи, – сказали мне, – и посмотри, вдруг это твоя жена». Я сходил и посмотрел. – Он помолчал, поднял глаза на поврежденный снарядом шпиль церкви. – Это была моя жена.

Старик молча поглаживал капот джипа. Ни Павон, ни Майкл не произнесли ни слова.

– Сорок лет. – Француз вздохнул. – Мы прожили вместе сорок лет. Ссорились и мирились, делили радости и горести. Наш дом на другом берегу. Должно быть, жена забыла там попугая или курицу и решила сходить за ними. А немцы срезали ее из пулемета. Стрелять из пулемета по шестидесятилетней женщине! Нормальному человеку немецкой логики не понять. Она и сейчас лежит там с задранным на голову подолом платья. Канадцы не пустили меня к ней. Сказали, придется подождать, до тех пор пока они оттеснят немцев. Жена была в своем лучшем платье. – Старик заплакал. Слезы текли по усам, он со всхлипываниями глотал их. – Сорок лет. Я видел ее за полчаса до этого… – Плача, он достал бумажник. – И все равно… и все равно… – Француз раскрыл бумажник, страстно поцеловал триколор под желтым целлулоидом. – И все равно!

Старик покачал головой, сунул бумажник в карман, опять похлопал по капоту джипа и пошел по улице мимо выбитых витрин и вывороченных камней. Он ушел, не откозыряв напоследок, даже не попрощавшись.

Майкл смотрел ему вслед с застывшим лицом и болью в сердце.

Павон вздохнул, завел двигатель. На малой скорости они направились к окраинам Кана. Майкл по-прежнему поглядывал на окна, но уже без страха – почему-то он вдруг уверился в том, что снайперов здесь больше нет.

Они проехали мимо монастырской стены, но парня из Торонто, видать, перебросили в другую канаву. Павон нажал на педаль газа, и джип рванулся вперед. Им повезло, что они не остановились у монастыря, потому что не успели они проехать и трехсот ярдов, как сзади прогремел взрыв. Снаряд врезался в мостовую, подняв столб пыли; он угодил в то самое место, где они могли затормозить.

Павон обернулся на звук взрыва и встретился взглядом с Майклом. Ни один, ни другой не улыбнулся, никто не произнес ни слова. Павон отвернулся и вновь навис над рулем.

Оставив позади тысячу ярдов дороги, простреливаемых противником, Павон остановил джип и дал знак Майклу сесть за руль.

Перебираясь через спинку переднего сиденья, Майкл на мгновение оглянулся. Но разрушенный город уже остался за горизонтом.

Джип тронулся с места. На водительском сиденье Майкл чувствовал себя увереннее, чем на заднем, и молча они покатили к позициям, которые занимали американцы.

Проехав полмили, они увидели солдат, которые двумя цепочками шли по обочинам, и услышали какие-то странные, резкие звуки. Через несколько мгновений все стало ясно: им встретился шотландско-канадский батальон, и во главе каждой роты шагал волынщик. Батальон направлялся к дороге, которая через пшеничные поля уходила влево. Вдали над колосьями виднелись головы и стволы винтовок солдат других частей, также выдвигающихся к реке.

На открытой, пустынной равнине резкие, пронзительные голоса волынок звучали нелепо, смешно и печально. Майкл сбросил и без того небольшую скорость. Солдаты с трудом переставляли ноги, на их форме проступали пятна пота, они сгибались под тяжестью гранат, патронташей, коробок с пулеметными лентами. Впереди первой роты следом за волынщиком шагал командир, краснолицый молодой капитан с вислыми рыжими усами. В руке он держал стек и четко печатал шаг, словно завывание волынки было бравурным маршем.

Офицер заулыбался, увидев джип, и взмахнул стеком. Майкл посмотрел на солдат. Их усталые лица блестели от пота, ни один не улыбался. По чистоте и аккуратности обмундирования и снаряжения солдат Майкл понял, что им предстоит первый в их жизни бой. Шагали они молча, сосредоточенно, уже выбившиеся из сил, уже обремененные непосильной ношей. На их пунцовых лицах читались печаль и тоска, словно прислушивались они не к завыванию волынок, не к далекому рокоту орудий, не к шарканью подошв по дороге, а к неким голосам, ведущим спор в глубине их душ, голосам едва слышным, а потому требующим полного внимания от тех, кто хочет понять предмет этого спора.

Когда джип почти поравнялся с офицером, двадцатилетний атлет лучезарно улыбнулся, продемонстрировав великолепные белоснежные зубы, и громким голосом, который они услышали бы и за сто ярдов, хотя от джипа его отделяло не больше пяти, произнес:

– Прекрасный денек, не так ли?

– Удачи вам, – откликнулся Павон; он говорил ровно и сдержанно, как положено человеку, который уже вышел из боя и может контролировать свой голос. – Удачи вам всем, капитан.

Капитан вновь по-дружески взмахнул стеком, и джип медленно проехал мимо всей роты. Замыкал колонну фельдшер с красными крестами на каске. Его молодое лицо было задумчиво, он нес сумку, набитую бинтами, шприцами, лекарствами, необходимыми для оказания первой помощи.

Майкл проснулся и прислушался к нарастающему орудийному гулу. Его одолевала тоска. Он вдохнул сырой, отдающий глиной воздух окопа, служившего ему спальней, резкий, пыльный запах растянутого над головой брезента палатки. Полежал, не шевелясь, в полной темноте, под теплыми одеялами, не в силах от усталости двинуть и пальцем. С каждой минутой зенитки громыхали все ближе. Опять воздушный налет, думал он, кляня немцев на все лады. Каждую ночь одно и то же.

Зенитки уже стреляли прямо над головой, слышался смертоносный посвист шрапнели, мягко и глухо шлепающейся о землю. Майкл протянул руку, нащупал каску и прикрыл ею детородный орган. Лежащий рядом вещмешок, набитый сменным нижним бельем, рубашками, брюками, он водрузил на грудь и живот. Потом руками прикрыл лицо, вдыхая теплый запах собственной плоти и пота, исходившего от длинных рукавов нижней рубашки. «Вот теперь, – думал он, полностью завершив подготовку к налету, – они могут в меня и попасть». За долгие недели пребывания в Нормандии он расставил по ранжиру жизненно необходимые ему органы и продумал, чем и как их защищать. Ранение в руки или ноги его не пугало.

Майкл лежал в полной темноте, вслушиваясь в грохот выстрелов и посвист падающего на землю железа. Глубокий окоп, в котором он спал, уютный и безопасный, похоже, хорошо защищал его от превратностей судьбы. Стенки он завесил жестким брезентом, содранным с разбившегося планера, дно застелил сигнальным полотнищем из блестящего шелка, которое придало его подземному убежищу восточную роскошь.

Интересно, который сейчас час, подумал Майкл, но усталость не позволила ему потянуться за электрическим фонариком, включить его и направить на циферблат наручных часов. От трех до пяти утра ему выпало стоять в карауле, вот он и гадал, стоит ли засыпать.

Налет продолжался. Самолеты, должно быть, летели очень низко, потому что не только сбрасывали бомбы, но и стреляли из пулеметов. Майкл вслушивался в вой двигателей и стрекотание пулеметов. Сколько воздушных налетов он пережил? Двадцать? Тридцать? Немецкая авиация раз тридцать пыталась его убить, одного среди многих, но потерпела неудачу.

А ведь не все раны – это трагедии, подумал он. Отчего бы не получить пулю в мышцу бедра? Небольшая такая канавка на коже длиной в восемь дюймов, аккуратный переломчик берцовой кости. Майкл представил себе, как бодро хромает, спускаясь по лестнице вокзала Гранд-Сентрал в Нью-Йорке в компании костылей, «Пурпурного сердца» и документа о демобилизации по ранению.

Он поглубже залез под одеяла, и вещмешок, лежащий на нем, шевельнулся, как живой, будто это была женщина. И внезапно Майклу страстно, отчаянно захотелось женщину. В голову полезли мысли о тех, с кем он переспал, о том, где это происходило. О его первой женщине, Луизе, которая уже в шестнадцать лет точно знала, чего хочет. В субботу вечером ее родители играли в бридж у знакомых, которые жили всего в трех кварталах. Школьные учебники лежали на столе у кровати, и Майкл все время ждал скрипа поворачивающегося в замке ключа. О других женщинах, которых тоже звали Луиза. Непонятно почему, но везло ему на Луиз. Старлетка со студии «Уорнер бразерс» в Голливуде, которая делила квартиру с тремя другими девушками; кассирша из ресторана на Шестидесятой улице в Нью-Йорке; лондонская Луиза, в постели которой он оставался и во время бомбежек. Электрический нагреватель в ее комнате окрашивал воздух в теплые красноватые тона. Майкл любил всех Луиз сразу, а также всех Мэри и Маргарет и, мучаясь воспоминаниями, ворочался на жесткой земле, думая о том, как эти женщины смеялись, о нежной коже их плеч, рук и бедер, о словах, которые они произносили, лежа с ним в постели.

Майкл думал обо всех женщинах, которые ни в чем не отказали бы ему, но с которыми он по той или иной причине избежал близости. Элен, высокая, светловолосая, десять лет назад, в ресторане, когда ее муж отлучился за сигарой, многозначительно коснулась своим коленом ноги Майкла и прошептала несколько слов, не оставлявших сомнения в ее намерениях. Но ее муж в колледже был лучшим другом Майкла, и Майкл из благородства сделал вид, что не понял намека. Сейчас он вспоминал статное, полное тело жены своего друга и не находил себе места под одеялом. А Флоренс, которая пришла к нему с письмом от матери, потому что хотела стать актрисой. Флоренс, такая юная, такая наивная. Майкл узнал, что она еще девственница, и из сентиментальности дал задний ход, посчитав, что девственница не должна походя отдаваться мужчине, который не любит ее и никогда не полюбит. Он вспоминал стройную, чуть неловкую девушку из своего родного городка, и ему хотелось вцепиться зубами в вещмешок, чтобы не взвыть от тоски.

И была еще балерина, жена пианиста, которая, прикинувшись пьяной, плюхнулась Майклу на колени на вечеринке на Двадцать третьей улице, но он тогда был очень увлечен учительницей из Нью-Рошелла. Он вспомнил девушку из Луизианы, у нее было трое здоровяков братьев, которых Майкл боялся… Ему припомнилась женщина, которая в зимний вечер в Виллидже, на Одиннадцатой улице, бросила на него откровенно приглашающий взгляд; потом в памяти всплыла молодая медсестра с потрясающими бедрами из больницы в Галифаксе, куда попал с переломом ноги его брат, и…

Майкл думал о белоснежной плоти, которая была ему предложена и была отвергнута им, и скрипел зубами под мокрым брезентом, проклиная глупейшую разборчивость давно ушедших дней. Каким же он был самодовольным кретином!

А ведь были еще такие женщины, с которыми он переспал, а потом бросил… Кэтрин, Рашель, Фет, Элизабет… Это долгие часы наслаждения, которого он себя лишил. Майкл горестно стонал и в бессильной злобе мял руками вещмешок.

Однако, утешил он себя, отвергал-то он далеко не всех. Более того, свое расположение он выказывал очень многим. И теперь Майкл радовался, что раньше нисколько не стыдился того, что у него много женщин; во всяком случае, этот аргумент его никогда не останавливал.

И все же, думал он, и все же, если удастся вернуться, без перемен не обойтись. Та страница жизни перевернута. Теперь он мечтал о спокойствии, упорядоченности, верности выбранной им женщине. Маргарет. Давно он избегал мыслей о Маргарет. А вот теперь, в этой сырой норе, под градом падающей с неба шрапнели, он не мог не вспомнить о ней. «Завтра же, – решил Майкл, – я ей напишу. И плевать мне на то, с кем она сейчас, что делает. Когда я вернусь, мы должны пожениться». Майкл без труда убедил себя в том, что Маргарет по первому его зову вернется к нему, выйдет за него замуж и они заживут вместе в залитой солнцем квартире в Нижнем Манхэттене, у них появятся дети, он будет работать от зари до зари, перестанет попусту растрачивать свою жизнь. Может, уйдет из театра. В театре он многого не добился – пока, во всяком случае, не добился. Так не податься ли в политику? Возможно, в этом его призвание. Почему бы, черт возьми, в конце концов не сделать что-то полезное, полезное для себя, для тех бедолаг, что умирают сегодня на переднем крае, для стариков и старух, лежащих на соломе на каменном полу церкви в Кане, для отчаявшегося канадца, для усатого капитана, который, вышагивая следом за волынщиком, проорал: «Прекрасный денек, не так ли?», для маленькой девочки, которая просила сардин… Возможно, он еще поживет в мире, где смерть уже не будет играть главную роль, в мире, где людям не придется жить среди множащихся могил, в мире, которым не будет править сержант похоронной службы.

Но если хочешь, чтобы потом к тебе прислушивались, право это надобно заработать уже сейчас. Нельзя всю войну просидеть за баранкой джипа полковника Управления гражданской администрации. Право говорить получат только те, кто вернется с переднего края, на своей шкуре испытав все ужасы войны. Только они заплатят за это право и будут знать, что отныне и до скончания их дней оно останется за ними…

Завтра надо попросить Павона о переводе, засыпая, подумал Майкл, надо обязательно попросить. И завтра же надо написать письмо Маргарет, она должна знать, она должна готовиться…

Зенитки замолчали, самолеты легли на обратный курс, к немецким позициям. Майкл сдвинул вещмешок с груди, убрал каску с нижней части живота. Господи, думал он, Господи, когда же это кончится?

И тут же под брезент сунулся часовой, на место которого заступал Майкл, и дернул его за ногу:

– Поднимайся, Уайтэкр. Пора на прогулку.

– Иду, иду, – ответил Майкл, сбрасывая одеяла. Дрожа от холода, он надел ботинки. Потом натянул куртку, подхватил с земли карабин и, по-прежнему дрожа всем телом, вылез в ночь. Небо затянуло низкими облаками, моросил противный мелкий дождь. Майкл опять нырнул под брезент, достал дождевик и надел его. Подойдя к часовому, который, прислонившись к джипу, беседовал с напарником, он сказал: – Я готов, можешь идти спать.

Майкл привалился к джипу рядом с часовым, что оставался на посту. Дрожь не уходила, Майкл чувствовал, как капли дождя просачиваются за воротник и катятся по лицу. Вглядываясь в холодную, мокрую тьму, он вспомнил женщин, о которых так хорошо думалось во время налета, вспомнил Маргарет и попытался сочинить ей письмо, такое трогательное, такое нежное и полное любви, чтобы она сразу поняла, как они нужны друг другу, и ждала его возвращения в печальный и хаотический мир послевоенной Америки.

– Эй, Уайтэкр, – обратился к нему другой часовой, Лерой Кейн, уже час как заступивший на пост, – нет ли у тебя чего-нибудь выпить?

– К сожалению, ничего нет, – ответил Майкл и чуть отодвинулся.

Кейна, болтуна и попрошайку, Майкл недолюбливал. Мало того, по всеобщему убеждению, от этого парня следовало держаться подальше, потому что он приносил несчастье. В первой же операции в Нормандии, в которой Кейн принял участие, их джип попал под пулеметный огонь. Одного человека убили, двое получили тяжелые ранения, а Кейн отделался легким испугом.

– А хоть аспирин есть? – не унимался Кейн. – Голова просто раскалывается.

– Подожди. – Майкл нырнул под брезент в свой окопчик, вернулся с коробочкой аспирина и передал ее Кейну.

Тот высыпал на ладонь шесть таблеток и бросил их в рот. Майкл наблюдал за ним, чувствуя, как губы кривит гримаса отвращения.

– Обойдешься без воды? – полюбопытствовал Майкл.

– А зачем она? – пожал плечами Кейн, высокий, сухощавый мужчина лет тридцати. В прошлую войну его старшего брата наградили Почетной медалью конгресса[79], и Кейн, желая поддержать честь семьи, изображал из себя бывалого вояку.

Кейн отдал Майклу коробочку.

– Жутко болит голова. Это все от запора. Пять дней не могу опорожнить кишечник.

«Давно уже, – подумал Майкл, – наверное, с Форт-Дикса, я не слышал столь деликатного определения этого физиологического процесса. Не могу просраться – оно понятнее». Медленным шагом Майкл двинулся вдоль ряда палаток, поставленных по краю поля, надеясь, что Кейн за ним не последует. Но по шуршанию травы под ботинками Кейна он понял, что эти надежды тщетны.

– А ведь не так давно я не мог пожаловаться на пищеварение. – Голос Кейна переполняла печаль. – До того как женился.

В молчании они дошли до последней палатки и офицерского сортира, повернули, зашагали обратно.

– Жена меня подавляла, – продолжал жаловаться Кейн. – К тому же она настояла на том, чтобы мы сразу завели троих детей. Ты, наверное, подумаешь, что женщина, которая так хотела детей, не могла быть фригидной, а вот моя жена была. Она не позволяла мне прикоснуться к ней. После свадьбы меня заперло на шесть недель, с тех пор и мучаюсь. Ты женат, Уайтэкр?

– Разведен.

– Я бы тоже развелся, если б мог себе это позволить, – вздохнул Кейн. – Она загубила мою жизнь. Я хотел стать писателем. Среди твоих знакомых много писателей?

– Пара-тройка наберется.

– С тремя детьми особо не попишешь. – В голосе Кейна звучала горечь. – Она сразу заманила меня в западню. А когда началась война, ты и представить себе не можешь, на какие мне пришлось пойти ухищрения, чтобы она разрешила мне выполнить свой гражданский долг. У меня же боевая семья, мой брат… Я говорил тебе, за что ему дали медаль?

– Да, – коротко ответил Майкл.

– За одно утро он убил одиннадцать немцев. Одиннадцать! – В голосе Кейна смешивались сожаление и восхищение. – Я хотел пойти в воздушно-десантные войска, но моя жена устроила такую истерику. Все это звенья одной цепи: фригидность, неуважение, страх, истерия. И посмотри, к чему это привело. Павон меня ненавидит. Не берет ни в одну из своих поездок. Ты ведь сегодня был на фронте, так?

– Да.

– А хочешь знать, чем занимался сегодня я? – спросил брат кавалера Почетной медали конгресса. – Печатал на машинке всякие списки. В пяти экземплярах. Списки награжденных, больных, поставленных на довольствие. Я рад, что моего брата уже нет в живых, честное слово, рад.

Они неспешно вышагивали под дождем, держа карабины стволом вниз; вода с касок капала на дождевики.

– Вот что я тебе скажу, – продолжал Кейн. – Две недели назад, когда немцы едва не прорвали фронт, пошли разговоры, что и нас отправят на передовую. Так вот, я молился о том, чтобы они прорвали фронт. Молился. Тогда бы и нам довелось сразиться с врагом.

– Ты просто идиот! – вырвалось у Майкла.

– Я мог бы стать образцовым солдатом. – Кейн рыгнул. – Лучшим из лучших. Я это знаю. Посмотри на моего брата. Мы – родные братья, пусть он и на двадцать лет старше. Павон это знает. Потому-то и получает особое удовольствие, держа меня за пишущей машинкой, тогда как на задания едут другие.

– Если б ты получил пулю в свою дурную башку, тебе бы это только пошло на пользу, – заметил Майкл.

– Мне это без разницы, – сухо ответил Кейн. – Наплевать. Если меня и убьют, я жалеть об этом не стану.

Майкл попытался разглядеть лицо Кейна, но его скрывала темнота. Майкл искренне пожалел этого мучающегося запором, преследуемого тенью героического брата человека, которому к тому же досталась фригидная жена.

– Мне следовало поступить в офицерскую школу. – Кейн никак не мог выговориться. – Из меня получился бы отличный офицер. Я бы уже командовал ротой, и я уверен, что на моей груди сверкала бы «Серебряная звезда»[80]… – Они шли под деревьями, поникшими под дождем, а словесный поток все не иссякал. – Я себя знаю. Из меня вышел бы доблестный офицер.

Вот тут Майкл не мог не улыбнуться. Так уж получилось, что за всю войну он ни разу не слышал этого слова, если, конечно, не считать приказов о награждении и газетных сводок. Определение «доблестный» никак не соотносилось с этой войной, и только недоделок вроде Кейна мог произносить это слово с такой теплотой, искренне веря в его значимость и реальность.

– Доблестный, – повторил Кейн. – Я бы показал, какой я на самом деле. Я бы вернулся в Лондон с орденскими ленточками на груди, и все женщины были бы моими. Рядовые у них успехом не пользуются. Это я знаю по себе.

Улыбка Майкла стала шире от мыслей обо всех тех рядовых, кому удалось добиться расположения английских дам. Он был уверен, что Кейн, даже увешанный орденами всего мира и с генеральскими звездами на погонах, встречал бы в барах и спальнях исключительно фригидных женщин.

– Моя жена это тоже знала. Потому-то и отговорила меня идти в офицеры. Она все заранее рассчитала, а я слишком поздно, уже в Европе, разгадал ее коварный замысел.

Разговор с Кейном все больше нравился Майклу, ему уже хотелось поблагодарить этого человека за то, что отвлек его от собственных мыслей.

– А как выглядит твоя жена? – не без злорадства спросил Майкл.

– Завтра покажу тебе ее фотографию, – пообещал Кейн. – Красотка. Отличная фигура. По виду самая любящая жена в мире. Если кто-то рядом, она всегда улыбается, смеется. Но едва закрывается дверь и мы остаемся вдвоем, превращается в айсберг. Они обманывают нас, – в дождливой тьме скорбел Кейн о мужской доле, – завлекают, заманивают, не дают опомниться, вяжут по рукам и ногам… Кроме того, – никак не мог остановиться он, – жена забирает все мои деньги. Мне здесь очень плохо, потому что я сижу на заднице и вспоминаю все то, что она со мной вытворяла. Я уже боюсь, что сойду с ума. Послушай, Уайтэкр, – в голосе Кейна зазвучала мольба, – ты с Павоном в хороших отношениях, он тебя любит, скажи ему про меня пару слов, а?

– И что ему сказать?

– Пусть разрешит мне перейти в пехоту. – И этот хочет того же, подумал Майкл, но по каким причинам! – Или пусть берет меня на задания. Я же тот человек, который ему нужен. Я не боюсь смерти, нервы у меня стальные. Когда наш джип попал под пулеметный обстрел и остальные были убиты или ранены, я сохранял полнейшее хладнокровие, словно сидел в кино и смотрел на экран. Именно такой человек и должен быть рядом с Павоном…

«Вот в этом я не уверен», – подумал Майкл.

– Ты поговоришь с ним? – молил Кейн. – Поговоришь? Каждый раз, когда я пытаюсь обратиться к нему, он перебивает меня вопросом: «Рядовой Кейн, эти списки уже отпечатаны?» Павон смеется надо мной. Я вижу, что смеется! – злобно воскликнул Кейн. – Ему доставляет удовольствие держать в глубоком тылу брата Гордона Кейна и заставлять его печатать какие-то бумажонки. Уайтэкр, ты должен замолвить за меня словечко. Если кто-нибудь мне не поможет, война закончится, а я так и не выйду на бой с врагом!

– Хорошо, я с ним поговорю, – сказал Майкл, а потом грубо и жестоко, потому что Кейн принадлежал к тем людям, которые нарываются на грубость и жестокость, добавил: – Но вот что я тебе скажу. Если ты когда-нибудь и пойдешь в бой, я молю Бога, чтобы он не поставил меня рядом с тобой.

– Спасибо тебе, дружище, огромное спасибо, – искренне благодарил его Кейн. – Я так тебе признателен. Как здорово, что ты согласился переговорить с Павоном. Я этого не забуду, честное слово.

Майкл чуть оторвался от Кейна. Тот понял, что говорить с ним Майклу больше не хочется, и держался сзади. Но когда до окончания вахты остались считанные минуты, Кейн вновь догнал Майкла.

– Завтра скажусь больным и приму английскую соль, – заговорил он таким тоном, будто думал об этом долгое время. – Если как следует опорожнить кишечник, сразу чувствуешь себя другим человеком и готов начать новую жизнь.

– Надеюсь, все у тебя получится, – без тени иронии ответил Майкл.

– Ты не забудешь поговорить с Павоном?

– Не забуду. Даже предложу, чтобы тебя сбросили на парашюте на штаб генерала Роммеля.

– Тебе это, может, и смешно, но если происходишь из такой семьи, как моя…

– Я поговорю с Павоном, – еще раз пообещал Майкл. – Разбуди Стелвато и сдай вахту. Утром увидимся.

– После разговора с тобой у меня даже на душе стало легче. Спасибо, дружище.

Майкл наблюдал, как брат умершего кавалера Почетной медали тяжелым шагом идет к предпоследней в ряду палатке, под которой в глубоком окопе спал Стелвато.

Смуглое пухлое лицо Стелвато, низкорослого, тщедушного девятнадцатилетнего итальянца, чем-то напоминало плюшевую диванную подушку. Родился он в Бостоне, развозил там лед, и в его речи причудливо сплелись итальянская напевность и жесткие тягучие «а», характерные для улиц, расположенных у реки Чарлз.

Заступив на вахту, Стелвато вставал у капота джипа, и никакая сила не могла сдвинуть его с места. В Штатах его определили в пехоту, и марш-броски выработали у него такое стойкое отвращение к ходьбе, что даже в сортир, расположенный в пятидесяти ярдах от его палатки, он ездил на джипе. В Англии он не на жизнь, а на смерть схлестнулся с военными врачами и сумел убедить их, что у него ужасное плоскостопие, а потому ему не место в тех родах войск, где солдаты передвигаются на своих двоих. То была его величайшая победа в войне, победа, которая запомнилась ему куда лучше любого события, произошедшего после Перл-Харбора. В итоге его определили в шоферы к Павону.

Майкл питал к этому парню самые теплые чувства, и, если ему случалось нести вахту вместе со Стелвато, они оба стояли у капота джипа, украдкой курили и посвящали друг друга в свои секреты. Майкл делился воспоминаниями о редких встречах с кинозвездами, которыми Стелвато восхищался на экране, Стелвато с мельчайшими подробностями рассказывал, в чем заключалась работа развозчика льда и угля, или красочно описывал жизнь семьи Стелвато, состоящей из отца, матери и трех сыновей, в их квартире на Салем-стрит.

– Мне как раз снился сон. – В голосе Стелвато слышались нотки обиды. Он совсем не был похож на солдата, стоял сгорбившись, как старичок, в дождевике без единой пуговицы, с винтовкой, свисающей с плеча. – Мне снился сон о Соединенных Штатах, когда этот сукин сын Кейн разбудил меня. У этого Кейна, – обиду сменила злость, – что-то не в порядке с головой. Придет да как двинет по ногам, словно коп, пинком сгоняющий бродягу со скамейки в парке. А сколько от него шума! Орет так, словно хочет разбудить всю армию. «Просыпайся, парень, идет дождь, а тебе пора прогуляться! Просыпайся парень, тебе предстоит долгая, долгая прогулка под холодным дождем!» – Стелвато печально покачал головой. – Не надо мне говорить об этом. Я и сам знаю, что идет дождь. Этому типу просто нравится делать людям гадости. Мне снился хороший сон. Такая жалость, что не удалось досмотреть его до конца. Во сне я ехал на грузовике со своим отцом. – Голос Стелвато смягчился. – Стоял прекрасный, солнечный летний день. Отец сидел рядом со мной в кабине, вроде бы одновременно дремал и курил одну из этих изогнутых черных сигар «Итало Бальбо». Знаешь такие?

– Да, – кивнул Майкл. – Пять штук за десять центов.

– Итало Бальбо был летчиком. Итальянцы очень им гордились и назвали в его честь сигары.

– Я о нем слышал, – кивнул Майкл. – Его убили в Африке.

– Правда? Надо написать об этом отцу. Он читать не умеет, но моя девушка, Ангелина, приходит к отцу и читает письма ему и маме. Так вот, отец курил одну из этих сигар. – Стелвато с головой ушел в бостонское лето. – Ехали мы медленно, потому что приходилось останавливаться чуть ли не у каждого дома. Отец просыпается и говорит: «Никки, отнеси миссис Шварц льда на двадцать пять центов, но скажи, что сегодня она должна расплатиться наличными». Я слышал его голос, ощущал пальцами руль. – Стелвато вздохнул. – Я вылез из кабины, взял лед, уже начал подниматься по лестнице в квартиру миссис Шварц, когда отец крикнул мне вслед: «Никки, быстро спускайся! Не след тебе задерживаться у этой миссис Шварц!» Он всегда мне так кричал, хотя засыпал, как только я уходил, и не знал, сколько я отсутствовал: пять минут, час или два. Миссис Шварц открыла мне дверь… У нас были самые разные покупатели: итальянцы, ирландцы, поляки, евреи, но меня любили все. Ты бы удивился, узнав, сколько мне перепадало виски, кофейных пирожных, куриного супа с лапшой. Миссис Шварц была такая красивая, полненькая блондинка.

Так вот, она потрепала меня по щеке и сказала: «Никки, день очень жаркий, останься и выпей со мной пива». Но я ответил: «Мой отец ждет внизу, и он не спит». Тогда она предложила мне вернуться в четыре часа, дала двадцать пять центов, и я спустился вниз. Отец встретил меня мрачным взглядом. «Никки, тебе пора решать, то ли ты бизнесмен, то ли бык-производитель! – прорычал он, но потом рассмеялся. – Раз ты принес двадцать пять центов, забудем об этом». И тут вдруг в грузовике оказалась вся наша семья, как бывало по воскресеньям. Там была и моя девушка Ангелина, и ее мать, мы вроде бы возвращались домой с пляжа, я держал Ангелину за руку, большего она мне не позволяла, потому что мы собирались пожениться, не то что ее мамаша… А потом я увидел, что мы все сидим за столом, в том числе оба мои брата: и тот, что сейчас на Гуадалканале, и тот, что в Исландии. Мой старик разливает самодельное вино, мама как раз принесла большое блюдо спагетти… И вот тут этот сукин сын Кейн и двинул мне по ногам… – Стелвато помолчал. – Мне действительно хотелось досмотреть этот сон, – тихонько добавил он.

Майкл понял, что юноша плачет, но сделал вид, будто ничего не заметил.

– У нас было два грузовика «Дженерал моторс», выкрашенных в желтый цвет. – В голосе Стелвато слышалась тоска по дому, по желтым грузовикам, по отцу, по улицам Бостона, по массачусетсской погоде, по полненькой миссис Шварц, по нежному прикосновению руки невесты, по домашнему вину, по голосам братьев за воскресным столом с большим блюдом спагетти. – Наш бизнес процветал. Когда мой отец его начинал, у него были восемнадцатилетний мерин и подержанная телега, а к началу войны у нас было два грузовика и мы подумывали над тем, чтобы купить третий и нанять шофера. А потом меня и братьев призвали в армию и грузовики пришлось продать. Мой отец купил себе другую лошадь, потому что он не умеет ни читать, ни писать и не может водить грузовик. Моя девушка пишет, что лошадку он любит. Лошадка вся в яблоках, молодая, семилетка, но это не грузовики «Дженерал моторс». Дела у нас действительно шли превосходно. На моем маршруте у меня было четырнадцать женщин, к которым я мог зайти в любое удобное для меня время, от девяти утра до четырех дня. Готов спорить, Майк, – голос Стелвато зазвенел от юношеской гордости, – в Голливуде у тебя такого не было.

– Не было, Никки, – без тени улыбки ответил Майкл. – В Голливуде все обстояло по-другому.

– А когда я вернусь, все переменится. – Стелвато вздохнул. – Я собираюсь жениться на Ангелине или на ком-то еще, если Ангелина передумает. Буду воспитывать детей, хранить верность одной женщине, а если узнаю, что она меня обманывает, размозжу ей голову…

«Я должен написать об этом Маргарет, – подумал Майкл. – Четырнадцать женщин, которым Стелвато привозил лед, получили отставку, уставшее от войны сердце мечтает о единственной и ненаглядной».

Майкл услышал, как кто-то вылезает из палатки, и разглядел в темноте приближающийся силуэт.

– Кто идет? – спросил он.

– Павон, – ответили из темноты, но говоривший тут же торопливо поправился: – Полковник Павон.

Он подошел к Майклу и Стелвато.

– Кто на посту?

– Стелвато и Уайтэкр, – доложил Майкл.

– Привет, Никки, – поздоровался со Стелвато Павон. – Как поживаешь?

– Отлично, полковник. – Тон Стелвато стал теплым, радостным. Он очень любил Павона, который видел в нем не солдата, а талисман, приносящий счастье, и, бывало, переходил с юношей на итальянский, обмениваясь скабрезными шуточками и разными историями.

– Уайтэкр, ты в порядке?

– Все при мне, – ответил Майкл. Дождливая тьма располагала к более непринужденным, дружеским отношениям между солдатами и полковником. При свете дня субординация брала свое.

– Это хорошо. – Голос полковника звучал устало. Он тоже привалился к джипу и закурил, не прикрывая спичку руками. Крошечный язычок пламени на мгновение осветил его кустистые брови.

– Вы пришли, чтобы сменить меня, полковник? – полюбопытствовал Стелвато.

– Скорее нет, чем да, Никки. Ты и так слишком много спишь. Если ты будешь все время спать, то ничего не добьешься в жизни.

– Я и не хочу ничего добиваться, – ответил Стелвато. – У меня одно желание – вернуться в Америку и развозить лед по привычному маршруту.

– Будь у меня такой же маршрут, – поддакнул Майкл, – я бы тоже ничего не хотел.

– Он и тебе наврал насчет четырнадцати женщин? – спросил Павон.

– Клянусь Богом! – взвился Стелвато.

– Не знаю я итальянца, который говорил бы правду о своих женщинах, – подначил его Павон. – Я вот убежден, что Никки – девственник.

– Я покажу вам письма, которые они мне пишут. – Голос Стелвато дрожал от обиды.

– Полковник, – темнота и шутливая атмосфера придали Майклу смелости, – я бы хотел, чтобы вы уделили мне минуту-другую для разговора. Если, конечно, вы не собираетесь снова лечь спать.

– Мне не спится, – ответил Павон. – Давай пройдемся. – Они с Майклом отошли на несколько шагов. Павон обернулся и крикнул Стелвато: – Никки, следи за парашютистами и мужьями!

Коснувшись руки Майкла, он увлек его подальше от джипа.

– Если хочешь знать, – доверительно прошептал Павон, – я уверен, что Никки говорит абсолютную правду насчет своего ледового маршрута. – Он хохотнул, но тут же его голос стал серьезным. – Что у тебя на уме, Майкл?

– Я хочу попросить об одном одолжении. – Майкл замялся. «Опять двадцать пять, – раздраженно подумал он, – ну почему я всегда должен принимать решения?» – Я хочу, чтобы меня перевели в боевую часть.

Какое-то время Павон молчал.

– С чего бы это? Увлекся самокопанием?

– Возможно, – после паузы ответил Майкл. – Возможно. Церковь, в которую мы заходили сегодня, эти канадцы… Не знаю. Я начал вспоминать, ради чего пошел на войну.

– Ты знаешь, ради чего пошел на войну? – сухо рассмеялся Павон. – Счастливчик. – Десять шагов они прошли молча. – В возрасте Никки я пережил самые худшие мгновения в своей жизни… Спасибо одной женщине, – неожиданно произнес Павон.

Майкл кусал губы, его раздражала бесцеремонность, с какой Павон отмахнулся от его проблем.

– Сегодня ночью, лежа в окопе во время воздушного налета, я в который уж раз прокручивал все это в памяти, – продолжал Павон. – Мне было девятнадцать, и я управлял водевильным театром в Нью-Йорке. Зарабатывал триста долларов в неделю, снял для своей девушки квартиру в южной части Центрального парка. Девушка была такой красивой… – По голосу Павона, переполненному воспоминаниями и страстью, чувствовалось, что девушка действительно была красивой. – Я просто сходил по ней с ума. Тратил на нее все деньги, мог думать только о ней. Когда тебе девятнадцать, а внешность оставляет желать лучшего, любовь способна полностью ослепить тебя. Ты в упор не видишь того, что становится ясным с первого взгляда любому лифтеру или горничной. У моей девушки была подруга родом из Миннеаполиса, которая работала в том же ночном клубе. Я почти каждый вечер приглашал их на ужин. Они смеялись над моими шутками, внимали каждому моему слову, делали мне маленькие подарки. Короче, благодаря им я чувствовал себя настоящим мужчиной. Они тревожились о том, что я слишком много курю и пью слишком много виски. В их компании я просто раздувался от гордости, мне уже казалось, что величием я не уступаю президенту США. В девятнадцать лет я полагал себя уникумом, редким алмазом, найденным в земле Манхэттена. А потом я случайно вернулся домой не вечером, а вскоре после полудня и застал их в постели. – Павон остановился, задумчиво натянул обвисший брезент на стоящем под деревом бронетранспортере. – И мне уже до самой смерти не забыть, как они посмотрели на меня в тот момент, когда я вошел в спальню. Эти холодные, презрительные взгляды… А потом моя девушка захихикала. И я сразу подумал: «Она смеется надо мной, потому что я – итальяшка». Тогда я набросился на них. Бил, пока поднималась рука. Они старались убежать, но не открывали рта. Они не кричали, не молили о пощаде, молча бегали от меня по квартире, падали, поднимались, снова убегали, голые и молчаливые, пока я не ушел. Выйдя на улицу, я нисколько не сомневался: весь город знает о том, что я дурак, что мужчина из меня никакой… Я не мог этого вынести. Прямиком направился в контору «Френч лайн» и взял билет на пароход, отплывающий на следующий день. Беспробудно пил всю дорогу и прибыл в Париж с сорока долларами в кармане… С тех пор я и бегу от той спальни… Господи, – он поднял глаза к черному, сочащемуся дождем небу, – двадцать лет спустя, в земляной норе, под бомбами я просыпаюсь и чувствую, как краска стыда заливает меня от ушей до пальцев ног, стоит мне об этом подумать. Спасибо тебе, что выслушал. – Голос Павона стал резким, отрывистым. – Я могу рассказывать эту историю лишь в темноте да когда крепко наберусь. Когда выговоришься, становится легче. А теперь я иду спать.

– Полковник, я попросил вас об одолжении, – напомнил Майкл.

– О чем? – Павон повернулся к Майклу.

– Я хочу, чтобы вы перевели меня в боевую часть. – Майклу было как-то неловко: не подумает ли Павон, что он метит в герои?

Павон мрачно хохотнул:

– А от какой спальни бежишь ты?

– Спальня здесь ни при чем. – Темнота придала Майклу смелости. – Понимаете, я чувствую, что должен принести пользу…

– А ты, однако, эгоист. – Майкла удивило отвращение, с которым Павон выплюнул это слово. – Господи, как я ненавижу солдат-интеллигентов! Думаешь, что у армии в это время нет других дел, кроме как заботиться о том, чтобы ты принес достойную жертву на алтарь отечества, достаточную для того, чтобы умаслить свою паршивую совесть? Не нравится тебе эта служба? – Он не говорил, а рубил. – Ты думаешь, водить на войне джип – занятие, недостойное выпускника колледжа? И чувство неудовлетворенности не покинет тебя, пока тебе не оторвет яйца? Армию не интересуют твои проблемы, Уайтэкр. Армия использует тебя, когда сочтет нужным, можешь не волноваться. Может быть, только на одну минуту за все долгих четыре года, но использует. И возможно, эта минута будет стоить тебе жизни, а пока не тряси перед всеми своей вспоенной коктейлями совестью, не проси меня поставить крест, на который ты сможешь взобраться. У меня дел по горло, я командую частью, и мне некогда устанавливать кресты на могилах рядовых первого класса с гарвардским дипломом, которые сами не знают, чего хотят.

– Я не оканчивал Гарвард, – только и смог ответить Майкл.

– Больше не заикайся о переводе, солдат! – отчеканил Павон. – Спокойной ночи.

– Слушаюсь, сэр. – Майкл вытянулся в струнку. – Благодарю вас, сэр.

Павон повернулся и зашагал к своей палатке, шлепая ботинками по мокрой траве.

«Сукин сын, – с обидой подумал Майкл. – Вот еще один пример того, что офицерам нельзя открывать душу».

Вдоль ряда палаток, которые едва видными пятнами вырисовывались в ночном мраке, он поплелся назад. Униженный и оскорбленный. Остановившись у своей палатки, Майкл нырнул под брезент, достал бутылку кальвадоса и от души глотнул, чувствуя, как огненная жидкость обжигает пищевод и желудок. «Я, наверное, умру от язвы двенадцатиперстной кишки в госпитале под Шербуром, – подумал Майкл. – И меня похоронят вместе с доблестными воинами Первой воздушно-десантной и Двадцать девятой дивизий, которые штурмовали доты и разрушенные средневековые города, а французы будут приходить на кладбище по воскресеньям и с благодарностью класть цветы на мою могилу». Допив остатки кальвадоса, он сунул бутылку под брезент.

Майкл вновь двинулся вдоль палаток. Кальвадос настроил его на философский лад. Все бегут, думал он, бегут от лесбиянок, бегут от родителей, евреев или итальянцев, бегут от фригидных жен и братьев, награжденных Почетной медалью конгресса, бегут от пехоты и от сожалений, от совести и попусту растраченной жизни. А немцы, расположившиеся в пяти милях отсюда, – интересно, от чего бегут они? Две армии в едином порыве несутся навстречу друг другу, убегая от тяжких воспоминаний мирного времени.

«Господи, – думал Майкл, наблюдая, как начинает светлеть небо за немецкими позициями, – Господи, до чего же будет хорошо, если меня сегодня убьют!»

Глава 30

В девять утра появились самолеты. В-17, В-24, «митчеллы», «мародеры». За всю свою жизнь Ной не видел столько самолетов. Летели они, словно на постерах в вербовочных пунктах военно-воздушного флота, четким строем, сверкая алюминиевыми боками в бездонном синем небе. Вот оно – наглядное свидетельство неистощимых ресурсов американских заводов и мастерства их работников. Ной поднялся в окопе, в котором на пару с Бурнекером провел всю прошлую неделю, и с интересом наблюдал за воздушной армадой.

– Самое время, – пробурчал Бурнекер. – Этим вонючим авиаторам полагалось быть здесь еще три дня назад.

Ной промолчал. Тем временем среди самолетов, летящих высоко над линией фронта, появились клубочки разрывов: немецкие зенитчики приступили к выполнению своих прямых обязанностей. Тут и там подбитые самолеты вываливались из строя. Некоторые разворачивались и скользили назад, к своим, оставляя за собой шлейф дыма, другие взрывались молчаливыми вспышками пламени и градом дымящихся осколков сыпались на землю. Раскрывались парашюты, медленно плыли над полем боя белоснежные шелковые зонтики – неплохая защита от слепящего летнего французского солнца.

Ной не стал спорить с Бурнекером, потому что тот сказал правду. Наступление намечали начать три дня назад, но с погодой вышла неувязка. Вчера самолеты поднимались в воздух, но облака не позволили вести прицельное бомбометание и пехота осталась в окопах. Зато это утро не оставляло сомнений в том, что денек выдастся жарким.

– Сегодня достаточно солнца, чтобы перебить всю немецкую армию с высоты тридцати тысяч футов.

В одиннадцать часов (к этому времени авиация теоретически должна была уничтожить все огневые точки противника и деморализовать оставшихся в живых) пехоте предстояло двинуться вперед, пробив брешь в обороне для бронетанковых войск, и оборонять фланги прорыва, чтобы свежие дивизии могли развивать наступление, проникая все глубже и глубже в тылы противника. Лейтенант Грин, который теперь командовал ротой, объяснил им все это подробно и доходчиво. Слушая Грина, солдаты достаточно скептически отнеслись к замыслам генералов, но теперь, наблюдая за грозной воздушной армадой, перепахивающей немецкие позиции, они ощущали, как в них крепнет уверенность, что стоящая перед ними задача не так уж сложна.

«Хорошо, – подумал Ной, – значит, сегодня пойдем на парад». Вернувшись из окружения, он замкнулся в себе, стал сдержанным, пытаясь в выпадавшие ему редкие дни отдыха и часы выработать новое отношение к окружающему миру – философию отстраненного безразличия, которая могла защитить его от ненависти Рикетта и тех солдат роты, которые относились к нему так же, как сержант. Наблюдая за ревущими в небе самолетами, слыша гром разрывающихся бомб, Ной чувствовал, что в определенном смысле должен быть благодарен Рикетту. Рикетт освободил его от необходимости кому-то что-то доказывать, наглядно продемонстрировав, что не примет Ноя за равного, даже если тот в одиночку возьмет Париж или положит целую бригаду СС.

«Теперь, – решил Ной, – мне не надо никуда рваться. Я буду плыть в основном потоке. Не быстрее и не медленнее, не лучше других, но и не хуже. Если все пойдут в наступление, я от них не отстану, если побегут, обгонять не буду». Стоя в сыром окопе у вечнозеленой изгороди, слушая разрывы бомб и свист снарядов над головой, Ной испытывал странную умиротворенность, вызванную принятым решением. Умиротворенность была мрачной и бессильной, поскольку означала крушение его самых радужных надежд, но она успокаивала, позволяла расслабиться и, чего уж скрывать, оставляла надежду на спасение.

И Ной с интересом следил за самолетами.

Оглядывая сквозь посеченную осколками листву зеленой изгороди вражеские позиции, тряся головой, когда от особенно сильных разрывов закладывало уши, Ной жалел немцев, оказавшихся под бомбами. Он сам находился на земле, его оружие могло послать всего лишь две унции металла на расстояние в тысячу ярдов, а потому он испытывал ту же ненависть к летящим высоко в небе равнодушным убийцам, которые без всякой жалости к беспомощным людям, прячущимся по окопам, выковыривали их из земли с помощью тысячефунтовых зарядов, сброшенных с безопасной пятимильной высоты. Он посмотрел на стоявшего рядом с ним Бурнекера и по болезненной гримасе на его молодом лице понял, что друга одолевают те же мысли.

– Господи, – прошептал Бурнекер, – почему бы им не остановиться? Этого же достаточно, более чем достаточно. Или они хотят сделать из немцев фарш?

К тому времени все немецкие зенитные батареи были уже подавлены, так что самолеты спокойно, словно на учебных занятиях, сбрасывали свой смертоносный груз.

А потом свист возник у них над головами, стремительно приближаясь к земле. Бурнекер схватил Ноя и потащил на дно окопа. Они согнулись в три погибели, вжимаясь в землю, подобрав ноги под себя, соприкасаясь касками, а бомбы одна за другой взрывались вокруг, засыпая их комьями земли, камнями, обломками ветвей.

– Мерзавцы, – шептал Бурнекер. – Ну и мерзавцы эти летчики!

Со всех сторон до них доносились крики, стоны раненых. Но вылезти из окопа не представлялось возможным, потому что бомбы падали и падали прямо на занимаемые ими позиции. А с неба, перекрывая грохот разрывов, доносился устойчивый, ровный, деловой рокот авиационных двигателей. Летчики, настоящие асы, спокойно выполняли порученное им задание, они нисколько не сомневались, что решат все поставленные перед ними задачи и поразят все указанные им цели.

– Ах вы, поганые убийцы! – не унимался Бурнекер. – Мало вам легкой жизни, мало надбавок к жалованью. Вам теперь захотелось перебить нас всех!

«Это самая большая подлость, какую может сделать мне армия, – думал Ной. – Она желает меня убить, но не может доверить эту ответственную работу немцам. И ведь Хоуп не сообщат о том, что на самом деле случилось. Она не узнает, что я погиб от руки американца…»

– А ведь сколько им платят за вылеты! – Бурнекер уже кричал, кипя от ненависти. – Каждый – или сержант, или полковник. Норденские целеискатели! Чудо современной науки! Нам следовало этого ожидать! Господи, да ведь они как-то бомбили Швейцарию! Прицельное бомбометание! Если эти говнюки не могут отличить одну страну от другой, разве им по силам определить, где заканчиваются немецкие позиции и начинаются американские?!

Он выкрикивал все это Ною в лицо с расстояния в четыре дюйма, в ярости брызгая слюной. Но Ной знал: Бурнекер кричит только для того, чтобы они оба сохранили самообладание и остались на дне окопа – это безумие они могли пережить только там.

– Им же все равно, – бушевал Бурнекер. – Им же все равно, кого бомбить! У них есть приказ сбросить сто тонн бомб в день. Они готовы сбрасывать их даже на собственных матерей. Этот чертов штурман прошлой ночью небось подхватил триппер, сегодня утром ему стало не по себе, вот он и решил поскорее отбомбиться, чтобы успеть в лазарет, и нажал на кнопку сброса двумя минутами раньше. Какого черта, вылет-то сделан! Еще пять таких вылетов – и можно возвращаться в Штаты… Клянусь Богом, первого встреченного мной парня с крылышками в петлицах я убью вот этими руками. Клянусь Богом…

И тут, как по мановению волшебной палочки, бомбардировка прекратилась. Рокот двигателей над их головами не утихал, но кто-то, видимо, внес необходимую поправку и самолеты заходили на другие цели.

Бурнекер медленно распрямился и выглянул из окопа.

– О Боже! – вырвалось у него при виде открывшегося ему ужаса.

Дрожа, как лист на ветру, чувствуя, что колени отказываются ему служить, попытался встать и Ной. Но Бурнекер потащил его вниз.

– Сиди! – прохрипел он. – Пусть санитары убирают. Все равно там больше новобранцы из пополнения. Оставайся на месте. – Бурнекер усадил Ноя на дно окопа. – Готов спорить, эти кровопийцы вернутся и начнут сбрасывать на нас то, что у них еще осталось. Незачем нам вылезать на открытую местность. Ной… – Он изо всех сил сжал руки Ноя своими. – Ной, мы должны держаться вместе. Ты и я. Все время. Мы приносим друг другу счастье. Мы оберегаем друг друга. С нами ничего не случится, пока мы будем рядом. Всю роту перебьют, но ты и я – мы выберемся… мы выберемся.

Бурнекер что есть силы тряхнул Ноя. Глаза его безумно сверкали, голос охрип. Он искренне верил в свои слова, потому что они действительно вместе пережили долгую болтанку на десантной барже в Ла-Манше, осаду крестьянского дома, поход по немецким тылам, переправу через канал, где утонул Коули.

– Ты должен пообещать мне, Ной, – шептал Бурнекер, – что мы никому не позволим разлучить нас. Никогда! Как бы они ни старались! Обещай мне!

Ной заплакал. Слезы беспомощно катились по его щекам. Мистическая вера друга в то, что без Ноя ему не жить, растрогала Ноя до глубины души.

– Конечно, Джонни, – кивнул он. – Конечно.

В тот момент, сидя рядом с Бурнекером, и он верил, что эта клятва их спасет, что они выйдут невредимыми из любых передряг, если, конечно, будут держаться вместе…

Двадцать минут спустя остатки роты поднялись из окопов и перешли на передовую позицию, с которой их отвели перед бомбардировкой, чтобы летчики не боялись попасть по своим. Они продрались сквозь изгородь и двинулись через вздыбленное бомбами поле к тому месту, где авиацией все немцы были теоретически уже уничтожены или деморализованы.

По выкошенной траве пастбища солдаты шли медленно, редкой цепью, с винтовками и автоматами на изготовку. «Неужели это все, что осталось от роты? – в изумлении думал Ной. – А новобранцы, которые влились в нее только неделю назад и еще ни разу не выстрелили по врагу, – куда они все подевались?»

Ной видел, что по соседнему полю так же медленно и угрюмо движется другая редкая цепочка. Направлялись они к насыпи с тянущейся перед ней канавой. Насыпь темной полосой пересекала зеленый ландшафт. Снаряды по-прежнему летели над их головами, но вот стрелковое оружие молчало. Самолеты улетели в Англию, усеяв землю серебристыми блестками фольги, сброшенной ими для того, чтобы «ослепить» немецкие радары. Под яркими лучами солнца фольга сверкала среди сочной зелени травы, и Ной то и дело поглядывал на нее, шагая рядом с Бурнекером.

Цепочке солдат потребовалось много времени, чтобы добраться до рва у насыпи, но в конце концов им это удалось. Не дожидаясь команды, они попадали в неглубокую канаву, примыкающую к склону прикрывающей их насыпи, хотя по ним еще никто не стрелял. Солдаты лежали в канаве, словно она и была их желанной целью, к достижению которой они долго и упорно стремились.

– А ну, поднимайтесь! – услышали они голос Рикетта. Тот же тон, те же слова, орал ли он на солдата, чистящего сортир, во Флориде или призывал штурмовать пулеметное гнездо в Нормандии. – Война еще не закончена. Живо вылезайте из канавы!

Ной и Бурнекер лежали, уткнувшись лицом в мягкую траву, притворяясь, что Рикетта нет, что его просто не существует.

Три или четыре новобранца поднялись, звеня солдатским снаряжением, и начали медленно подниматься по склону. Рикетт последовал за ними, взобрался на гребень и заорал оставшимся внизу:

– Шевелитесь! Хватит валяться! Живо сюда…

Ной и Бурнекер неохотно поднялись и неспешно полезли по скользкому склону. Остальные солдаты проделывали то же самое. Бурнекер поднялся на гребень первым, протянул руку Ною. Мгновение-другое они постояли, вглядываясь вперед. Увидели длинный луг с трупами коров, простирающийся до очередной изгороди, над которой с равными промежутками поднимались деревья. По ним никто не стрелял. Три или четыре новобранца, первыми поднявшиеся на насыпь, уже спустились вниз и нерешительно двинулись дальше. Рядом по-прежнему гавкал Рикетт.

Спустившись вниз и шагнув на поле, Ной, пожалуй, ненавидел Рикетта даже больше, чем всегда.

И тут внезапно затараторили пулеметы. Тысячи пуль, словно рой рассерженных ос, зажужжали вокруг, и солдаты начали падать еще до того, как Ной услышал пулеметную трескотню.

Цепочка остановилась, солдаты с изумлением взирали на зеленую изгородь, встретившую их выстрелами.

– Вперед! Вперед! – Голос Рикетта перекрывал треск пулеметов. – Не останавливайтесь!

Но половина солдат уже залегла. Ной схватил Бурнекера за руку, они повернулись и, низко пригнувшись, бросились назад, за насыпь. Жадно хватая ртом воздух, они прыгнули в спасительную зелень рва. Один за другим солдаты показывались на насыпи, чтобы без сил скатиться в канаву.

На гребне появился Рикетт. Его качало, он размахивал руками, что-то кричал, хотя из горла у него хлестала кровь. Но тут в Рикетта попала еще одна пуля, и он заскользил вниз, прямо на Ноя. Ной почувствовал на своем лице горячую кровь сержанта. Он отпрянул назад, хотя руки Рикетта хватали его за плечи, тянулись к ремням вещмешка.

– Ах вы, мерзавцы, – прошептал Рикетт, – мерзавцы… – Он дернулся и затих у ног Ноя.

– Убили! – выдохнул Бурнекер. – Наконец этого сукина сына убили.

Бурнекер оттащил тело Рикетта в сторону. Ной тем временем пытался вытереть кровь со своего лица.

Стрельба прекратилась, над полем с дохлыми коровами повисла тишина, нарушаемая только криками раненых. Однако если кто-то высовывался над насыпью, чтобы посмотреть, что делается на другой стороне, пулеметы вновь давали о себе знать. Пули срезали траву на гребне или со свистом проносились чуть выше. Жалкие остатки роты лежали в канаве.

– Ох уж эта авиация! – возмущался Бурнекер. – Противник будет сметен. Одних убьют, оставшихся деморализуют. Они очень деморализованы, правда? Клянусь Богом, как только я увижу кого-нибудь с крылышками в петлицах, я…

Солдаты уже отдышались и лежали молча, давая возможность повоевать другим.

Появился лейтенант Грин. Ной услышал его писклявый голосок, уговаривающий солдат подняться в атаку.

– …Нельзя же так! – кричал лейтенант Грин. – Поднимайтесь! Поднимайтесь и вперед! Нельзя отсиживаться в канаве! Второй взвод высылает людей в обход, чтобы они сняли пулеметчиков. Но мы должны их сковать. Давайте же, поднимайтесь, поднимайтесь…

В голосе Грина слышалась такая беспомощность, что солдаты даже не смотрели на него. Лежали, уткнувшись лицом в траву и напрочь игнорируя лейтенанта.

Наконец Грин сам вскарабкался на насыпь и принялся звать солдат оттуда, но никто не реагировал. Ной с интересом наблюдал за лейтенантом, полагая, что жить ему осталось всего ничего. Пулеметы заговорили вновь, но Грин продолжал метаться по насыпи, выкрикивая:

– Это же просто! Ничего страшного! Поднимайтесь…

В итоге лейтенант Грин сбежал вниз и ушел от канавы в чистое поле. Пулеметы смолкли, все радовались тому, что лейтенант их покинул.

«Вот она, единственно верная модель поведения, – довольный собой, думал Ной. – Теперь я буду жить вечно. А надо всего лишь не отличаться от других. Что они смогут со мной поделать, если я останусь в этой канаве?»

С обоих флангов доносилась ожесточенная стрельба, но они ничего не видели и не могли сказать, как идут дела у соседей. В канаве им ничего не грозило. Немцы не могли достать их в канаве, а у них не возникало ни малейшего желания причинять вред немцам. Эта молчаливая договоренность всех устраивала. Когда-нибудь, в отдаленном или в самом ближайшем будущем, немцы, возможно, отойдут или полягут под пулями зашедших с тыла солдат второго взвода. Вот тогда и придет время подумать о продвижении вперед. Но не раньше.

Бурнекер достал коробку с сухим пайком и вскрыл ее.

– Телячья колбаса, – без энтузиазма прокомментировал он. – И кого только угораздило выдумать телячью колбасу? – Маленький пакетик с порошком искусственного лимонада он выбросил. – Не стану пить эту гадость, даже если буду подыхать от жажды.

Ною есть не хотелось. Время от времени он поглядывал на тело Рикетта, лежавшее в пяти футах от него. Рикетт уставился в небо широко раскрытыми глазами, на лице убитого застыла гневная командирская гримаса. Пуля разорвала ему горло под самым подбородком. Ной попытался убедить себя, что рад виду мертвого врага, но ничего из этого не вышло. Смерть превратила Рикетта из грубого сержанта, злобного хулигана, сквернослова и убийцы в еще одного погибшего на войне американца, потерянного друга, утраченного союзника…

Ной покачал головой и отвернулся.

Лейтенант Грин вновь направлялся к канаве в сопровождении высокого мужчины, который шагал очень медленно, задумчиво оглядывая залегших в канаве упрямцев. Когда они подошли ближе, Бурнекер ахнул:

– Ты только посмотри, две звезды.

Ной сел и уставился на мужчину. За все долгие месяцы, проведенные в армии, он впервые оказался лицом к лицу с генерал-майором.

– Генерал Эмерсон, – нервно прошептал Бурнекер. – Каким ветром его занесло сюда? Сидел бы в штабе…

Внезапно генерал очень резво поднялся по склону насыпи и застыл на гребне на виду у немцев. Потом он неспешно зашагал вдоль канавы, обращаясь к тем, кто сейчас таращился на него снизу. Револьвер оставался в кобуре, из подмышки торчал короткий стек.

Этого не может быть, подумал Ной. Кто-то переоделся генералом. Опять этот Грин со своими фокусами.

Заработали пулеметы, но генерал продолжал вышагивать в том же темпе, легко и уверенно, как натренированный спортсмен, с высоты насыпи обращаясь к солдатам.

– Все нормально, ребятки, – слышал Ной его уверенный, дружелюбный, негромкий голос. – Поднимайтесь, поднимайтесь. Нельзя же пролежать здесь весь день. Нам надо продвигаться вперед. Мы задерживаем общее наступление, так что пора в путь. Хотя бы до следующей изгороди, ребятки. Большего я от вас не прошу. Вставай, сынок, негоже тебе лежать в канаве…

Тут Ной увидел, как левая рука генерала дернулась, с запястья закапала кровь. Но генерал позволил себе лишь легкую гримасу боли, продолжая говорить тем же ровным и спокойным тоном. Он остановился над Ноем и Бурнекером:

– Давайте, ребятки. Поднимайтесь ко мне.

Ной смотрел на него во все глаза. Длинное, красивое лицо, какие бывают у врачей или ученых, худощавое, интеллигентное, спокойное. Это лицо сбивало Ноя с толку, ему и раньше казалось, что армия дурачила его. Глядя на это печальное, мужественное лицо, Ной внезапно понял, что ни в чем не сможет отказать этому человеку.

Он поднялся на насыпь, зная наверняка, что Бурнекер следует его примеру. Скупая одобрительная улыбка на мгновение искривила губы генерала.

– Так и надо, ребятки. – Генерал похлопал Ноя по плечу.

Ной и Бурнекер скатились с насыпи, пробежали пятнадцать ярдов и упали в воронку.

Ной оглянулся. Генерал стоял на прежнем месте, хотя пулеметы продолжали стрелять. Солдаты короткими перебежками продвигались по полю.

«А ведь раньше-то, – подумал Ной, поворачиваясь лицом к врагу, – раньше я и не знал, для чего в армии нужны генералы…»

Он и Бурнекер выскочили из воронки, когда в нее упали двое других солдат. Рота, вернее та часть роты, что осталась в живых, пришла в движение.

Двадцать минут спустя они добрались до зеленой изгороди, из-под которой стреляли вражеские пулеметы. Минометчики к тому времени успели пристреляться и уничтожили одно пулеметное гнездо в углу поля, а остальные пулеметные расчеты организованно отступили до подхода роты Ноя.

Ной присел на корточки рядом с хорошо замаскированным пулеметным гнездом, обложенным мешками с песком. Прямым попаданием мины его совершенно разворотило. Три немца лежали около искореженного пулемета. Один все еще держался за гашетку. Бурнекер пнул покойника, и тот, качнувшись, повалился на бок.

Ной отвернулся, достал фляжку, выпил воды. Горло пересохло от жажды. За весь день он еще ни разу не выстрелил, а руки и плечи отваливались, словно приняли на себя отдачу доброй сотни выстрелов.

Ной посмотрел, что ждет их по другую сторону живой изгороди. Еще одно поле с воронками и дохлыми коровами и новая изгородь, под которой окопались немецкие пулеметчики. Он вздохнул, увидев лейтенанта Грина, который уже шел к нему вдоль цепочки, уговаривая солдат на еще один бросок вперед. Интересно, а где сейчас генерал, успел подумать Ной, а потом он и Бурнекер двинулись вперед.

Ноя ранило на первых десяти футах, и Бурнекер оттащил его в безопасное место.

Санитар подскочил к ним на удивление быстро, однако Ной уже успел потерять много крови. Он чувствовал, что замерзает, и лицо санитара, щуплого косоглазого грека с щегольскими усиками, видел как в тумане. Эти странные черные глаза и тоненькая полоска усов плавали как бы сами по себе, пока санитар с помощью Бурнекера делал Ною переливание крови. Шок, мелькнуло в голове у Ноя. В прошлую войну после ранения человек, бывало, нормально себя чувствовал, даже просил сигарету – об этом писали в каком-то журнале, – а десятью минутами позже умирал. В эту войну все изменилось. Это была война по высшему разряду, с использованием новейших достижений науки и техники, с неограниченными запасами консервированной крови. Косоглазый грек-санитар сделал Ною и укол морфия. А Ной вдруг преисполнился по отношению к нему чувством благодарности. Действительно, что бы с ним стало, если б не санитары… Странно, конечно, с чего бы это ему испытывать столь теплые чувства к человеку, который работал сменным поваром в закусочной в Скрентоне, штат Пенсильвания, и готовил самые что ни на есть простые блюда: яичницу с беконом, гамбургер, суп из консервов? А теперь он потчевал раненых консервированной кровью. Фамилия его была Маркос. Аккерман из Одессы и Маркос из Афин, тюбик консервированной крови связал их судьбы неподалеку от разбомбленного авиацией города Сен-Ло, в Нормандии, свидетелем был фермер из Айовы по фамилии Бурнекер, который стоял рядом на коленях и плакал…

– Ной, Ной, – услышал он сквозь всхлипывания слова Бурнекера. – Как ты? Ты в порядке?

Ной думал, что улыбается Джонни Бурнекеру, но потом понял, что не сможет шевельнуть губами, как бы ни пытался. И еще этот холод, ужасный холод… Не бывает во Франции такого холода летом, в солнечный день, в июле. Молодой парень его лет просто не может так…

– Джонни, – сумел прошептать Ной. – Не волнуйся, Джонни. Береги себя. Я вернусь, Джонни, честное слово, я вернусь…

Война приняла странный оборот. Никаких тебе окриков и ругательств. Никакого Рикетта, потому что Рикетт умер у Ноя на руках, оросив его своей сержантской кровью. Теперь место Рикетта занял сладкоголосый, маленький, косоглазый повар с нежными руками, добрый, как Христос, косоглазый, тонкоусый Христос. И еще было худощавое, печальное лицо генерала, который отрабатывал свое жалованье, прогуливаясь под пулеметным огнем со стеком под мышкой. Генералу с таким трагичным и властным лицом он ни в чем не мог отказать. И еще были слезы его брата Джонни Бурнекера, которому Ной обещал, что никогда не покинет его, потому что они приносили друг другу счастье и остались бы живы, даже если бы погибла вся рота. А рота могла погибнуть, поскольку впереди солдат ждали все новые и новые вечнозеленые изгороди. Армия изменилась, изменялась прямо на глазах, быстро и неотвратимо, Ной чувствовал это сквозь туман тюбиков с консервированной кровью и жгутов, морфия и слез.

Санитары положили Ноя на носилки и понесли в тыл. Ной приподнял голову. На земле, сбросив каску, забыв обо всем, сидел Джонни Бурнекер, оплакивая своего друга. Ной попытался позвать его, заверить, что в итоге все будет хорошо, но ни звука не сорвалось с его губ. Голова Ноя упала на носилки, он закрыл глаза, потому что не было сил смотреть на покинутого друга.

Глава 31

Под жарким летним солнцем дохлые лошади начали раздуваться и смердеть. Вонь эта смешивалась с едким больничным запахом, идущим от разбомбленного санитарного обоза: перевернутых повозок с бесполезными красными крестами, рассыпанных резко пахнущих порошков, ворохов бумаг. Убитых и раненых забрали, а остальной обоз никоим образом не изменился с того самого времени, как с ним разобрались американские пикирующие бомбардировщики.

Кристиан медленно тащился мимо обоза на своих двоих, по-прежнему со «шмайсером», в группе из двадцати человек, также отбившихся от своих частей. Он присоединился к ним рано утром, после того как покинул наспех сколоченный взвод, в котором провел последних три дня. Кристиан был полностью уверен, что ночью этот взвод сдался американцам. Кристиан испытывал чувство глубокого удовлетворения, поскольку больше не нес ответственности ни за этих людей, ни за их действия.

Глядя на брошенный обоз с жалкими красными крестами, которые не принесли никакой пользы, Кристиан испытывал все нарастающие злость и отчаяние. Злился он на молодых американцев, которые со скоростью четыреста миль в час спикировали на едва плетущиеся в гору повозки, везущие раненых и больных, и, охваченные бездумным стремлением убивать, окатили обоз свинцовым дождем и засыпали его бомбами.

По лицам людей, шагавших рядом, Кристиан видел, что они не разделяют его злости. На их долю осталось одно отчаяние. Они утратили способность злиться и теперь, вконец измученные, еле переставляли ноги, сгибаясь под тяжестью ранцев, не отрывая глаз от дороги; некоторые были без оружия. Они не замечали ни уничтоженного обоза, ни идущей от него вони. Они шли на восток, изредка вскидывая глаза к безоблачному, а потому смертельно опасному небу, напоминая затравленных зверей, которые без надежды на спасение ползут в свое тихое, укромное логово, где могут спокойно лечь и умереть. Попадались среди них и такие, которые в безумной жадности, несмотря на все ужасы отступления и поджидающую за каждым поворотом смерть, тащили на себе награбленное добро. Один солдат нес в руках скрипку, украденную из гостиной какого-то ценителя музыки. Из ранца другого выглядывали два серебряных подсвечника – молчаливое и убедительное свидетельство того, что этот солдат, видя агонию армии, не терял надежды на обеды при свечах за накрытым скатертью столом. Красноглазый верзила с копной светлых волос потерял каску, но не расстался с десятком деревянных ящичков с камамбером. И когда он обгонял Кристиана, тот почувствовал, что к обозной вони добавился характерный запах знаменитого мягкого сыра.

На первой повозке стояла 88-миллиметровая зенитка. Расстрелянные лошади застыли, натягивая постромки, – видать, перед смертью от страха пытались рвануть галопом. Лафет и ствол зенитки побурели от крови. И это немецкая армия, с отвращением думал Кристиан, проходя мимо. Лошади против самолетов. В Африке по крайней мере отступали на машинной тяге. Ему вспомнились мотоцикл и Гарденбург, итальянский штабной автомобиль, санитарный самолет, который через Средиземное море доставил его в Италию. Вот она, судьба немецкой армии: по ходу войны переходить на все более примитивные средства и методы. Сплошные эрзацы. Эрзац-бензин. Эрзац-кофе. Эрзац-кровь. Эрзац-солдаты…

Теперь он только и делал, что отступал. И уже не помнил, а приходилось ли ему когда-либо двигаться в противоположном направлении, навстречу врагу. Отступление стало неотъемлемой частью жизни, как воздух, которым он дышал. Назад, назад, всегда побитый, всегда измотанный, постоянно ощущающий запах немецких трупов, преследуемый вражескими самолетами, то и дело пикирующими с неба. Их пулеметы сверкали на крыльях, их пилоты радостно улыбались, потому что чувствовали себя в полной безопасности, каждую минуту убивая сотни людей.

За спиной настырно загудел клаксон, и Кристиан подался к обочине. Маленький автомобиль проскочил мимо, щедро окатив его пылью. Сквозь окно Кристиан успел заметить чисто выбритые лица, один из пассажиров дымил сигарой…

Послышался тревожный крик, с неба донесся рев моторов. Кристиан спрыгнул с дороги, нырнул в ближайшую щель, одну из тех, что заблаговременно вырыли вдоль чуть ли не всех французских дорог. Он вжался во влажную землю и закрыл голову руками, не решаясь взглянуть вверх. Самолеты дважды прошлись над дорогой, поливая ее свинцом, и улетели. Кристиан поднялся, выбрался из щели. Никто из солдат, шедших вместе с ним, не пострадал, а вот маленький автомобиль перевернулся, врезавшись в дерево, и загорелся. Двоих пассажиров выбросило через окна, и они лежали посреди дороги. Еще двое горели вместе с бензином, пробитой пулями резиной и вспоротой обивкой сидений.

Кристиан медленно подошел к лежащим на дороге мужчинам. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что они мертвы.

– Офицеры, – раздался за спиной Кристиана хриплый голос. – Хотели прокатиться с ветерком. – Солдат сплюнул.

Другие солдаты молча прошли мимо двух трупов и горящего автомобиля. Кристиан подумал, что надо бы остановить двоих или троих, попросить их помочь оттащить трупы, но солдат пришлось бы уговаривать, а два лишних трупа на дороге ничего не меняли.

И Кристиан вновь поплелся на восток, чувствуя дрожь в раненой ноге. Он высморкался и раз за разом сплевывал слюну, пытаясь изгнать изо рта и горла мерзкий привкус, оставшийся от дохлых лошадей и рассыпанных лекарств.

На следующий день ему повезло. Ночью он отстал от остальных и, оставшись в одиночестве, вышел к окраине маленького городка, темного и безлюдного в лунном свете. Кристиан решил, что входить в городок ему не стоит. Французы частенько нападали на одиноких солдат, чтобы ограбить, завладеть оружием, формой, сапогами и бросить под вечнозеленой изгородью. Кристиан уселся под дерево, немного поел, бережно расходуя неприкосновенный запас, и проспал до зари.

А на заре он скоренько, чуть ли не бегом, пересек город, миновал сложенную из серого камня церковь, неизбежный памятник победы со штыками и пальмами перед мэрией, магазины с закрытыми жалюзи витринами. Ему не встретилось ни одной живой души. Французы, похоже, исчезли с лица земли, чтобы не мешать немцам отступать. Даже собаки и кошки понимали, что в такой момент не стоит попадаться на глаза солдатам побежденной армии.

Удача повернулась к Кристиану лицом на противоположной окраине городка. Он все еще торопился, потому что вдоль дороги стояли дома и из окон любого из них мог прогреметь роковой выстрел. Кристиан тяжело и прерывисто дышал, в боку у него кололо, и тут из-за поворота выехал велосипедист.

Кристиан остановился. Велосипедист куда-то очень спешил. Не поднимая головы, он крутил педали, с каждым мгновением приближаясь к Кристиану.

Тот вышел на середину дороги, дожидаясь велосипедиста. Теперь он видел, что это мальчишка лет пятнадцати или шестнадцати, с непокрытой головой, в синей рубахе и старых армейских брюках. В холодной утренней дымке он мчался среди тополей, трясясь на брусчатке, а впереди бежала чуть удлиненная тень его ног и велосипедных колес.

Паренек увидел Кристиана, когда их разделяло метров тридцать, и резко затормозил.

– Подойди сюда, – прохрипел Кристиан по-немецки, потому что французский вылетел у него из головы. – Подойди сюда!

Он сам направился к пареньку. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Кристиан разглядел и испуг, застывший в черных глазах, и побледневшее лицо, и черные кудрявые волосы француза. А потом, словно встрепенувшийся зверек, мальчишка быстро развернул велосипед, разбежался и вскочил в седло, прежде чем Кристиан успел сдернуть с плеча автомат. Низко пригнувшись, паренек бешено заработал педалями, пытаясь как можно скорее добраться до поворота дороги.

Кристиан, не раздумывая, открыл огонь. Он срезал паренька второй очередью. Велосипед свалился в кювет. Мальчишка распластался на дороге.

Кристиан побежал по дороге. В утренней тишине далеко разносился стук его кованых сапог. Кристиан поднял велосипед, покатал его взад-вперед. Велосипед не пострадал. Кристиан глянул на паренька. Тот лежал к нему лицом, под тонким носом виднелся пушок усов. По вылинявшему синему полотну рубашки медленно расплывалось красное пятно. Кристиан уже хотел шагнуть к пареньку, но передумал. В городке наверняка слышали выстрелы, и, если его найдут рядом с умирающим мальчишкой, расправа будет короткой.

Кристиан вскочил на велосипед и покатил на восток. После долгих дней утомительного пешего марша он, казалось, не ехал, а летел над землей. Ноги легко крутили педали, мягкий, прохладный утренний ветерок обдувал щеки, нежная зелень листвы по обе стороны дороги радовала глаз. Нынче, думал он, ездят не только офицеры.

Дороги Франции, похоже, строились в расчете на велосипедистов. Ровные, мощеные, без крутых подъемов. По такой дороге человеку не составит труда наматывать в день по две сотни километров…

Кристиан вновь почувствовал себя молодым и сильным, и впервые с тех пор, как он увидел первый спускающийся с неба планер, у него даже забрезжила надежда на спасение. А полчаса спустя, катя вниз по склону между двумя полями зреющей пшеницы, он вдруг поймал себя на том, что насвистывает какую-то мелодию, весело и непринужденно, словно на прогулке во время отпуска.

Весь день Кристиан ехал по дороге, ведущей в Париж. Он обгонял солдат, плетущихся на своих двоих, едущих на тяжелых крестьянских телегах, доверху нагруженных картинами, мебелью, бочками с сидром. Во Франции ему уже приходилось видеть беженцев, это было давно, но тогда по дорогам брели настоящие беженцы, женщины, дети, старики, и тащили они свой нехитрый домашний скарб – матрасы, кастрюли, стулья – только потому, что рассчитывали обосноваться с ним в каком-то другом месте. Теперь же исполнять роль беженцев довелось солдатам немецкой армии, молодым мужчинам в форме и при оружии, которые могли надеяться лишь на то, что кто-то из офицеров остановит их, превратит в более или менее боеспособную часть и выведет на новый рубеж обороны. Чтобы они защитили его или… сдались американцам, которые, по слухам, смыкали кольцо окружения, наступая со всех сторон. В любом случае картины в золоченых рамах из нормандских замков и старинные светильники не принесли бы им пользы. С каменными лицами, отбросив всякую логику, солдаты разбитой армии стекались к Парижу. Они двигались без офицеров, забыв о дисциплине, не строем, а толпой, оставив танки и самолеты американцам, которые шли следом. Иногда мимо Кристиана проезжал французский автобус с угольным парогенератором, набитый запыленными солдатами, которым приходилось вылезать перед каждым подъемом и выталкивать автобус на вершину. Изредка Кристиану попадался офицер, но офицеры теперь предпочитали молчать, ничем не выделяясь из общего потока.

А природа вокруг радовалась лету. Розовая и красная герань цвела у крестьянских домиков, поля обещали щедрый урожай.

К вечеру Кристиан выбился из сил. В последний раз он ездил на велосипеде много лет назад, а в первые час или два очень уж сильно нажимал на педали. К тому же в него дважды стреляли, и Кристиан, услышав свист пуль, пролетавших над головой, резко увеличивал скорость. Когда на закате дня он въезжал на площадь довольно большого городка, велосипед вилял из стороны в сторону, не желая слушаться руля. Кристиана порадовало, что площадь забита солдатами. Одни сидели в кафе, другие, выбившись из сил, лежали или спали на каменных скамьях перед мэрией, кто-то пытался завести брошенный старый «ситроен» выпуска 1925 года, чтобы проехать на нем хотя бы несколько километров. На этой площади Кристиан чувствовал себя в полной безопасности.

Он слез с велосипеда, который уже успел превратиться в хитрого и злобного врага. Эта французская машина словно обрела разум и пять или шесть раз пыталась сбросить его на землю то на поворотах, то на небольших ухабах.

Кристиан шел рядом с велосипедом, с трудом переставляя натруженные, негнущиеся ноги. Солдаты, сидевшие или лежавшие на площади, окидывали его безразличным взглядом, а потом отводили глаза. Кристиан крепко сжимал рукоятки руля, отдавая себе отчет в том, что любой из этих изнуренных людей с холодными, ненавидящими всех и вся глазами при первой же возможности без лишних раздумий убил бы его за этот руль и пару колес.

Ему очень хотелось лечь и поспать несколько часов, но он не решался хоть на секунду сомкнуть глаза. После выстрелов на дороге Кристиан дал себе зарок не ночевать в одиночку в каких-нибудь тихих, укромных местах. От шныряющих по лесам и полям французов спасти могла только толпа. Но он не мог ночевать и здесь, в городе, среди других солдат, потому что знал: проснувшись, велосипеда он не обнаружит. Да и он сам, предоставься ему такая возможность, украл бы велосипед у спящего, даже у самого генерала Роммеля. И у него не было оснований полагать, что эти отчаявшиеся солдаты, оккупировавшие городскую площадь, будут более разборчивыми.

Надо выпить, решил Кристиан. Выпить чего-нибудь крепкого. Алкоголь придаст сил.

И он вошел в открытую дверь кафе, ведя рядом велосипед. Солдаты, сидевшие за столиками, нисколько не удивились, словно привыкли к немецким сержантам, заходящим в кафе с велосипедами, с лошадьми или заезжающим в него на бронеавтомобилях. Кристиан аккуратно приставил велосипед к дальней стене, подпер заднее колесо стулом, тяжело опустился на него, махнул старику за стойкой.

– Коньяк. Двойной коньяк.

Кристиан оглядел полутемный зал. Обычные правила на французском и немецком, касающиеся продажи спиртного. Указание, что по вторникам и четвергам в кафе продают только аперитив. Сегодня как раз четверг, не без труда вспомнил Кристиан, но поскольку четверг этот особенный, возможно, на него не распространяется инструкция, подписанная министром французского правительства в Виши. Во всяком случае, министр, подписавший эту инструкцию, сейчас драпает со всех ног и наверняка не отказался бы от рюмки коньяка. В этот вечер соблюдался только один закон – закон бегства, а единственной действующей властью оставались пушки 1-й и 3-й американских армий. Их еще не слышали, но уже чувствовали в этой части страны, и все склонились перед этой смертоносной силой.

Старик француз, шаркая, принес рюмку коньяка. У него была борода, как у иудейского пророка, изо рта отвратительно воняло гнилыми зубами. Неужели даже здесь, подумал Кристиан, в этим тихом, прохладном месте, не уйти от запаха гнили и тлена?

– Пятьдесят франков. – Старик наклонился к Кристиану, не выпуская рюмку из руки.

Кристиан уже хотел поспорить со стариком из-за цены. Французы, думал он, из всего стремятся извлечь выгоду, из победы и поражения, наступления и отступления, дружбы и вражды. Господи, пусть теперь американцы насладятся их компанией. Посмотрим, как им понравятся эти лягушатники. Он швырнул на стол пятьдесят франков – потрепанные клочки бумаги, отпечатанные немецкой армией. Ему-то от этих денег пользы никакой. Кристиан усмехнулся: пусть владелец кафе попробует купить на них что-нибудь у новых завоевателей.

Старик собрал бумажки, сложил их и потащился обратно за стойку. Кристиан покрутил рюмку в руках, не торопясь приняться за коньяк, довольный тем, что он спокойно сидит, его ноги отдыхают, а плечи опираются о деревянную спинку стула. Он оглядел посетителей в кафе. Полумрак не позволял рассмотреть лица людей, но никто не разговаривал, все задумчиво сидели, прихлебывая из рюмок, словно чувствовали, что в следующий раз выпить им придется очень нескоро, а потому хотели сохранить в памяти вкус напитка и вызываемые им приятные ощущения.

Кристиану вспомнилось другое кафе, в Ренне. Как же давно это было. Несколько солдат, шумливых, веселых, богатых, расстегнув кители, пили дешевое шампанское. Здесь вот никто не пил шампанское, никто не шумел, если кто-то и говорил, то вполголоса, задавая короткие вопросы и получая в ответ односложное «да» или «нет». Завтра мы все умрем? Что сделают с нами американцы? Дорога на Ренн не перерезана? Ты знаешь, что случилось с танковой дивизией Лера? А что передает Би-би-си? Война еще не закончилась? Уже закончилась? Продолжая крутить рюмку в руках, Кристиан попытался представить себе, что же произошло за эти долгие годы с рядовым-сапером, на которого он потребовал наложить дисциплинарное взыскание за нарушение субординации и недостойное поведение в общественном месте. Наверное, его на месяц лишили увольнительной. Кристиан усмехнулся и положил одну руку на велосипед. Хорошо бы сейчас провести месяц в казарме. Оставить бы на месяц в казармах за это самое недостойное поведение 1-ю американскую армию, 8-ю воздушную, всех австрийцев, которые служили в немецкой армии…

Он пригубил коньяк. Да уж, настоящим коньяком здесь и не пахло. Скорее всего сварганили его дня три тому назад из обычного спирта. Французы, жалкие французы. Кристиан с ненавистью посмотрел на старика за стойкой. Теперь-то он понимал, что этого бедолагу посадили сюда на недельку, не дав спокойно дожить свой век. Наверное, все это проделали приземистый толстяк и его жирная, потная жена, которым принадлежало кафе. Должно быть, они смекнули, что к чему, как только в городке появились первые отступающие немцы. Вытащили старика из-за печки и поставили за стойку в полной уверенности, что даже немцы не станут вымещать свою злость на такой древней развалине. Наверное, владелец кафе и его жена сидят сейчас на каком-нибудь чердаке, едят телячьи отбивные с салатом, пьют хорошее вино, а может, уже забираются в постель, чтобы слиться в жарком чесночном объятии. Кристиану вспомнилась Коринн из Ренна, с ее пышным телом, руками молочницы и жесткими, похожими на паклю крашеными волосами. Владелец кафе и его жена, уютно устроившись на пуховой перине, небось посмеиваются сейчас над измученными солдатами, которые платят папочке бешеные деньги за ту бурду, что подают в их заведении, и над всеми мертвыми немцами, валяющимися на дороге, и над американцами, рвущимися к городу, чтобы покупать ту же бурду по еще более высокой цене.

Кристиан уставился на старика. Тот не отвел взгляда. Черные бусинки на сморщенном, древнем лице глядели спокойно, нагло, вызывающе. Этот старик с тысячами ничего не стоящих бумажных франков в кармане, с гнилыми зубами был уверен в том, что переживет половину молодых людей, которые сейчас молчаливо сидели в кафе, принадлежащем его дочери, он радовался при мысли о той судьбе, которая ждет почти плененных и почти мертвых иностранцев, склонившихся в полумраке над грязными столиками.

– Месье угодно что-нибудь еще?.. – Какой визгливый, противный голос – голос человека, слушающего анекдот, который не может услышать никто другой.

– Месье ничего не угодно! – отрезал Кристиан.

Беда в том, что по отношению к французам они вели себя слишком мягко. В жизни есть только враги и друзья, третьего не дано. Одних ты любишь, других убиваешь, а все остальное – политика, коррупция, слабость, за что в конце концов приходится расплачиваться. Гарденбург, человек без лица, лежавший на Капри в одной палате с человеком-ожогом, это понимал, а вот политические деятели – нет.

Старик прикрыл глаза желтоватыми, морщинистыми, как старая грязная бумага, веками. Они упали на черные насмешливые бусинки глаз. Старик отвернулся, но Кристиан чувствовал, что тот одержал над ним победу.

Не оставалось ничего другого, как пить коньяк. Алкоголь уже начал действовать. Кристиана клонило в сон, но одновременно тело наливалось силой, он уже ощущал себя великаном, способным двигать горы, наносить чудовищной силы удары.

– Допивай коньяк, сержант, – раздался рядом знакомый низкий голос.

Кристиан вскинул голову и прищурился, чтобы в сгущающемся сумраке рассмотреть возникшего у его столика мужчину.

– Что? – переспросил он.

– Я хочу поговорить с тобой, сержант. – Мужчина улыбался.

Кристиан мотнул головой, его глаза широко раскрылись.

– Брандт…

– Ш-ш-ш. – Брандт положил руку на плечо Кристиану. – Допей коньяк. Поговорим на улице.

Брандт повернулся и вышел из кафе. Кристиан увидел, как он появился у окна-витрины и привалился к нему спиной, пропуская проходившую мимо колонну какой-то рабочей части. Кристиан залпом допил коньяк и встал. Старик по-прежнему наблюдал за ним. Кристиан отодвинул стул, взялся за руль велосипеда и покатил его к двери. Не удержавшись, он снова обернулся и в последний раз встретился взглядом с этими насмешливыми французскими глазами-бусинками, в которых отражались и 1870 год, и Верден, и Марна. Старик стоял на фоне плаката, напечатанного немцами на французском языке. Улитка с флагами Англии и Америки вместо рожек медленно ползла по Апеннинскому полуострову. Ироническая надпись на плакате сообщала о том, что даже улитка к этому времени доползла бы до Рима… Это уже верх наглости, подумал Кристиан. Должно быть, старик вывесил плакат только на этой неделе, чтобы добавить свою каплю в чашу страданий, которую должен был испить каждый отступающий немец, заглянувший в это кафе.

– Я надеюсь, – голос старика в приюте для престарелых сошел бы за смех, – что месье понравился коньяк.

Кристиана охватила ярость. «Французы опять нас побили».

Он отвернулся и вышел на улицу.

– Иди рядом, – тихо сказал Брандт. – Прогуляемся по площади. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подслушал наш разговор.

Они неторопливо зашагали по узкому тротуару вдоль закрытых магазинов. Кристиан с удивлением отметил, что по сравнению с их последней встречей Брандт выглядит куда старше. Виски фотографа совсем поседели, у глаз и рта появились глубокие морщины, а сам он очень похудел.

– Когда я увидел, как ты входишь в кафе, то сначала не поверил своим глазам, – начал Брандт. – Я минут пять смотрел на тебя, чтобы окончательно убедиться, что это ты. Скажи ради Бога, что они с тобой сделали?

Кристиан пожал плечами, злясь в душе на Брандта, который сам не выглядел здоровяком.

– Пришлось побывать в местах, куда я сам никогда бы не поехал. А как ты здесь очутился?

– Меня послали в Нормандию снимать вторжение, пленных американцев, французских женщин и детей, гибнущих под американскими бомбами. Обычное дело. Иди как шел. Не останавливайся. Если остановишься, любой офицер может потребовать у тебя документы, а потом приписать тебя к какой-нибудь части. Таких здесь хоть отбавляй. Только и ждут, чтобы ты попался им на глаза.

Они вышагивали рядом вдоль стен домов, словно солдаты, выполнявшие полученный приказ. Серый камень в лучах заката окрасился пурпуром. Бесцельно слоняющиеся, не знающие, чем себя занять, солдаты на фоне закрытых жалюзи витрин превратились в расплывчатую серую массу.

– Послушай, что ты намерен делать? – спросил Брандт.

Кристиан хохотнул, удивившись, что у него еще сохранилась способность смеяться. По какой-то неведомой ему самому причине после стольких дней бегства, когда его поведение определялось лишь угрозой попасть в лапы к американцам, мысль о решениях, которые он мог принимать самостоятельно, показалась ему очень забавной.

– Чему ты смеешься? – Брандт подозрительно взглянул на него, и Кристиан тут же стал серьезен. Он чувствовал, что Брандт не поделится с ним важными сведениями, если Кристиан в чем-то прогневит его.

– Да просто так. Честное слово. Я чертовски устал. Только что выиграл девятидневную велосипедную гонку по стране и еще немного не в себе. Но это пройдет.

– И все же, – по раздраженному голосу Брандта Кристиан понял, что и фотограф на грани срыва, – и все же, что ты собираешься делать?

– Поеду на велосипеде в Берлин. Надеюсь побить существующий рекорд.

– Ради Бога, оставь свои шуточки.

– Мне нравится крутить педали, любуясь историческими достопримечательностями, – тем же тоном продолжал Кристиан. – Я люблю беседовать с туземцами, одетыми в национальные костюмы из ручных гранат и автоматов «стен»[81]. Но если ты предложишь что-нибудь более интересное, я, конечно…

– Послушай, в амбаре, расположенном в полутора километрах отсюда, у меня спрятан двухместный английский автомобиль…

Вот тут у Кристиана напрочь пропало всякое желание шутить. Он даже остановился.

– Иди как шел! – прошипел Брандт. – Я же говорил тебе: не останавливайся. Я хочу добраться до Парижа. Мой идиот водитель прошлой ночью сбежал. Вчера нас обстреляли на дороге, и он впал в истерику. Где-то в полночь отправился сдаваться американцам.

– Да, не повезло тебе… – сочувственно покивал Кристиан. – Но почему ты проболтался здесь целый день?

– Я не умею водить машину, – с горечью ответил Брандт. – Можешь себе представить, я так и не научился водить машину!

На этот раз Кристиан не сумел удержаться от смеха.

– Боже мой! – Он покачал головой. – Вот уж не ожидал такого от достойного представителя нашего индустриального общества.

– Это не смешно! – фыркнул Брандт. – Я очень нервничаю, когда сажусь за руль. В тридцать пятом я попытался один раз… Чуть не разбился насмерть.

Ну и ну, подумал Кристиан, откровенно радуясь тому, что к нему за помощью обращается человек, который до сих пор жил припеваючи. В наше время нервничать по пустякам просто непозволительно!

– А почему ты не обратился к одному из этих парней? – спросил Кристиан, кивнув в сторону солдат, лежавших и стоявших на ступенях, ведущих к мэрии. – Кто-нибудь тебя бы подвез.

– Я им не доверяю. – Брандт в который уж раз огляделся, дабы убедиться, что их не подслушивают. – В последние дни я слышал столько историй об офицерах, убитых подчиненными… Я просидел в этом паршивом городке почти двадцать четыре часа, пытаясь решить, что же мне делать, надеясь найти человека, которому можно довериться. Но все отступают группами, у всех есть друзья. И кто знает, что будет завтра… Американцы могут прийти сюда или перерезать дорогу на Париж… Кристиан, признаюсь как на духу: увидев тебя в кафе, я чуть не заплакал… Послушай… – Брандт схватил его за руку. – С тобой никого нет? Ты один?

– Не волнуйся, – успокоил его Кристиан. – Я один.

Внезапно Брандт остановился как вкопанный и вытер пот с лица.

– Я ведь забыл про самое главное. Ты умеешь водить машину?

И такая душевная боль прозвучала в этом простом, даже глупом вопросе (оно и понятно, немецкая армия потерпела поражение, и ответ Кристиана означал для Брандта жизнь или смерть), что Кристиан не мог не пожалеть тощего, стареющего экс-художника.

– Не беспокойся, дружище. – Кристиан похлопал Брандта по плечу. – Конечно, могу.

– Слава Богу! – выдохнул Брандт. – Ты поедешь со мной?

У Кристиана подогнулись колени, чуть закружилась голова.

Ему предлагали безопасность, скорость, дом, жизнь…

– А ты попробуй меня остановить.

Они улыбнулись друг другу – двое утопающих, которым каким-то чудом удалось добраться до спасительного берега.

– Тогда в путь, – шепнул Брандт.

– Подожди, – остановил его Кристиан. – Я хочу отдать велосипед. Пусть еще кто-нибудь получит шанс на спасение… – Он оглядел серые фигуры, гадая, каким же способом выбрать счастливчика.

– Нет. – Брандт потащил Кристиана за собой. – Велосипед пригодится нам самим. Обменяем его у хозяина фермы на еду.

Если Кристиан и замялся, то лишь на секунду.

– Конечно, – кивнул он. – Я как-то не подумал об этом.

Они свернули с площади на дорогу, по которой Кристиан приехал в город полчаса назад. Брандт то и дело нервно оборачивался, пытаясь убедиться, что за ними никто не увязался. Кристиан спокойно катил велосипед.

На первой развилке они свернули на проселочную дорогу, обрамленную зарослями цветущего боярышника, который наполнял вечерний воздух терпким ароматом. Через четверть часа Брандт и Кристиан подошли к уютному, обсаженному цветущей геранью дому и примыкающему к нему большому каменному сараю, где под ворохом сена Брандт спрятал свой двухместный автомобиль.

Насчет велосипеда Брандт не ошибся. На узкий проселок они выехали с первыми звездами, увозя с собой два окорока, бидон с молоком, полголовки сыра, литр кальвадоса, два литра сидра и корзину яиц, которые жена хозяина сварила вкрутую, пока они сбрасывали сено с маленького автомобиля. Велосипед очень им пригодился.

Наевшись до отвала, удобно устроившись за рулем маленького автомобиля с прекрасно отрегулированным двигателем, Кристиан довольно улыбался, направляясь к шоссе мимо зарослей боярышника, цветы которого чуть поблескивали в лунном свете. По всему выходило, что утренняя встреча с мальчишкой на велосипеде принесла несравненно больше пользы, чем он рассчитывал.

Через город они проехали без остановки. Кто-то что-то им крикнул, когда они пересекали площадь, то ли требовал остановиться, то ли просил подвезти, но они ехали очень быстро, поскольку не без оснований опасались пешеходов, и поэтому так и не выяснили, чего же от них хотели. Наоборот, услышав крик, Кристиан еще сильнее вдавил в пол педаль газа. А мгновением позже город остался позади и они уже мчались меж полей к Парижу, от которого их отделяло двести километров.

– С Германией покончено. – Усталый, тонкий голос Брандта звучал достаточно громко, чтобы перекрыть свист встречного ветра. Их по-прежнему окружали поля, перемежающиеся редкими спящими домами и амбарами. – Только сумасшедший этого еще не понимает. Ты же сам видишь, что происходит. Катастрофа. Коллапс. Всем на все наплевать. Солдаты, целый миллион солдат, предоставлены сами себе. Спасайся кто как может. Миллион солдат, без офицеров, без еды, без боеприпасов, оставлен на произвол судьбы. Американцы могут взять их в плен в удобное для себя время. Или убить, если они вдруг решат оказать сопротивление. Германия больше не может содержать армию. Возможно, когда-нибудь удастся поднакопить резервы и создать новую линию фронта, но это ничего не изменит. Да, можно выиграть еще какое-то время, заплатив жизнями солдат. Вот они, похороны романтики викингов. Клаузевиц и Вагнер, генеральный штаб и Зигфрид[82] в последней сцене на кладбище. Я такой же патриот, как и любой другой немец. Видит Бог, я верно служил Германии, делал все, что в моих силах, в Италии, России, теперь здесь, во Франции… Но я слишком цивилизован, чтобы участвовать в том, что творится сейчас. Я не верю в викингов. У меня нет желания гореть в погребальном костре, который разожжет Геббельс. Разница между цивилизованным человеком и диким зверем в том, что первый, потерпев поражение, это понимает и предпринимает определенные шаги для собственного спасения… Слушай, когда о войне еще только говорили, я хотел стать гражданином Франции, даже подал прошение, но потом отозвал его. Потому что я чувствовал, что нужен Германии. – Брандт явно пытался убедить не только Кристиана, но и самого себя в своей честности, прямоте, добрых намерениях. – И я верно ей служил. Делал все что мог. Господи, какие я отснял фотографии! На какой ради них шел риск! Но теперь фотографии не нужны. Некому их печатать, некому в них верить. Они никому не тронут душу, если и попадут на страницы газет или журналов. Свой фотоаппарат я обменял у крестьянина на десять литров бензина. Война больше не объект для фотосъемки, потому что та война, которую стоило фотографировать, закончилась. И сейчас победитель добивает побежденного. Это пусть фотографируют американцы. Зачем проигравшим фиксировать на пленке процесс собственного уничтожения? Никто от них этого и не требует. Послушай, когда солдат вступает в армию, в любую армию, она как бы заключает с ним договор. По этому договору армия вправе требовать, чтобы солдат отдал за нее жизнь. Но никто не может требовать от человека, чтобы он отдал жизнь, заведомо зная, что толку от этого не будет. Если правительство в эту самую минуту не просит мира – а признаков этого не наблюдается, – значит, оно нарушает договор и со мной, и с любым другим солдатом, который находится на территории Франции. Мы ему ничего не должны. Ни-че-го.

– Зачем ты мне все это говоришь? – спросил Кристиан, не отрывая глаз от дороги. Но ответ он уже знал. У Брандта наверняка есть план. Однако Кристиан решил, что ничего определенного обещать ему не будет.

– Потому что в Париже я намерен дезертировать, – после короткой паузы ответил Брандт.

С минуту они ехали молча.

– Наверное, я неточно высказался. Не я ухожу из армии – она ушла от меня. Я хочу лишь официально оформить наши новые отношения.

Дезертировать… Слово это эхом отдавалось в ушах Кристиана. Американцы давно уже сбрасывали листовки и пропуска, убеждая его дезертировать, еще до вторжения втолковывая ему, что войну Германия проиграла, что к нему будут относиться хорошо… По армии ходили слухи о том, что пойманных дезертиров развешивали на деревьях, по нескольку человек на каждом, о том, что семьи дезертиров, оставшиеся в Германии, расстреливали… У Брандта семьи не было, ничто не связывало его с Германией. Конечно, в такой сумятице невозможно узнать, кто дезертировал, кто умер, а кого взяли в плен после героического сопротивления. Гораздо позже, где-нибудь в шестидесятом году, могли пойти какие-нибудь слухи, но стоило ли волноваться сейчас о столь далеком будущем?

– А почему ты решил дезертировать именно в Париже? – спросил Кристиан, помня о листовках. – Почему не поехал в обратную сторону, чтобы сдаться первой же американской части, которая встретится на пути?

– Я об этом думал. Конечно же, рассматривал и такой вариант. Но он никуда не годится: слишком опасно. С фронтовиками дела лучше не иметь. Могут сгоряча и прикончить. У кого-то за двадцать минут до моего появления снайпер мог убить друга. Они могут торопиться, а пленный будет их задерживать. Среди них могут оказаться евреи, родственники которых погибли в Бухенвальде. Как знать, на кого нарвешься. К тому же в этой стране можно и не добраться ни до американцев, ни до англичан. Каждый чертов француз, отсюда и до Шербура, вооружен и мечтает только о том, чтобы убить немца, прежде чем нас вышибут из Франции. Нет, дружище, я хочу дезертировать, а не умереть.

Какой он, однако, предусмотрительный, с восхищением подумал Кристиан. Все рассчитал и обдумал заранее. Неудивительно, что Брандту так хорошо жилось в армии. Он же фотографировал именно то, что хотело видеть на фотоснимках министерство пропаганды. Отсюда и хлебная должность в парижском журнале, и роскошная квартира в Париже. Он хорошо ел, хорошо спал, не страдал от отсутствия женщин.

– Послушай, – продолжал Брандт, – ты помнишь мою подругу? Симону…

– Ты все еще с ней? – удивился Кристиан.

Брандт жил с Симоной еще в сороковом году. Он познакомил с ней Кристиана, когда тот приезжал в Париж, получив отпуск на несколько дней. Они неплохо погуляли вместе, Симона еще привела подругу… Как же ее звали? Франсуаза. Но Франсуаза была холодна как лед и всем своим видом показывала, что не любит немцев. Да, Брандту на этой войне везло. Одет в форму армии завоевателей, но почти гражданин Франции, владеет французским языком как родным… Как говорится, ласковый теленок двух маток сосет.

– Разумеется, я по-прежнему с Симоной, – ответил Брандт. – Почему нет?

– Сам не знаю, – улыбнулся Кристиан. – Не сердись. Просто это очень долгий срок… Прошло четыре года войны… – Хотя Симона выглядела очень эффектно, Кристиан полагал, что Брандт с его возможностями все эти годы менял роскошных женщин как перчатки.

– Мы собираемся пожениться, – добавил Брандт, – как только все это закончится.

– Разумеется. – Кристиан сбросил скорость, так как они проезжали мимо солдат, устало шагавших по краю дороги колонной по одному. Лунный свет отражался от металла их автоматов. – Разумеется. Хорошее дело.

Брандт такой здравомыслящий, завистливо думал Кристиан. Этот счастливчик ни разу не был ранен, заблаговременно свил себе теплое, уютное гнездышко.

– Я собираюсь приехать к Симоне, снять форму, переодеться в гражданское, – говорил Брандт, – и дожидаться в ее квартире прихода американцев. А потом, когда суматоха, связанная со сменой власти, уляжется, Симона пойдет в американскую военную полицию и расскажет обо мне, о том, что я немецкий офицер и хочу сдаться в плен. Американцы – приличные люди. С пленными обращаются как джентльмены. Война скоро закончится, они меня освободят, я женюсь на Симоне и вновь буду рисовать…

Счастливчик Брандт, думал Кристиан, все распланировал: жена, карьера, полная благодать…

– Послушай, Кристиан, и ты можешь сделать то же самое.

– Что? – улыбнулся Кристиан. – Симона хочет выйти замуж и за меня?

– Это не шутка. Квартира у Симоны большая, две спальни. Так что тебе будет где жить. Ты слишком хороший человек, чтобы утонуть в трясине этой войны… – Брандт взмахнул рукой, и жест этот, казалось, вобрал в себя все: и бредущих по обочине солдат, и несущее смерть небо, и гибнущие государства. – Ты уже поработал на Германию. Сделал все, что мог. Больше, чем мог. И теперь каждый человек, если он не полный идиот, должен позаботиться о себе. – Брандт мягко коснулся руки Кристиана. – Вот что я тебе скажу, Кристиан. С первого дня нашего знакомства на парижской дороге ты мне приглянулся, я беспокоился о тебе, чувствуя, что, если смогу помочь кому-нибудь выйти живым из этой мясорубки, мой выбор падет именно на тебя. Когда закончится война, нам понадобятся такие люди, как ты. Если даже тебе наплевать на свою судьбу, ты должен сохранить себя для своей страны. Кристиан… Останешься со мной?

– Возможно, – медленно ответил Кристиан. – Возможно, останусь. – Он тряхнул головой, отгоняя усталость и сон, и осторожно объехал бронеавтомобиль, застывший на дороге, и трех солдат, пытавшихся устранить неисправность в свете фонарей. – Но сначала мы должны добраться до Парижа. А уж потом будем думать о том, что делать дальше.

– Доберемся, – спокойно ответил Брандт. – Я в этом и раньше не сомневался. А теперь абсолютно уверен.

Они прибыли в Париж на следующий вечер. Машин на улицах практически не было. Город был погружен во тьму, но вроде бы совершенно не изменился по сравнению с тем, что видел Кристиан, когда приезжал сюда раньше, до высадки союзников. По улицам проносились немецкие штабные лимузины, то и дело отворялись двери кафе, выбрасывая на улицу сноп света, прогуливающиеся солдаты громко смеялись. Когда они пересекали площадь Оперы, Кристиан отметил, что проститутки по-прежнему на месте, они зазывали проходивших мужчин, отдавая предпочтение военным. Мир торговли живет и здравствует, мрачно подумал Кристиан. Ему без разницы, где неприятель: за тысячу миль или в соседнем городе, ему все равно, в Алжире американцы или в Алансоне…

Брандт заметно нервничал. Усевшись на краешек сиденья, учащенно дыша, он направлял Кристиана в лабиринте затемненных улиц. Кристиану вспомнилось, что они с Брандтом уже ездили по этим бульварам в компании с лейтенантом Гарденбургом и сержантом Гиммлером, который, как профессиональный гид, показывал им местные достопримечательности. Весельчак Гиммлер превратился в кучу костей на песчаном холме посреди пустыни. Гарденбург покончил с собой в Италии… Но они с Брандтом еще живы, катят по тем же мостовым, вдыхают те же запахи древнего города, проезжают мимо тех же монументов, возведенных у вечной реки…

– Приехали, – прошептал Брандт. – Остановись здесь.

Кристиан нажал на педаль тормоза, заглушил двигатель. Усталость тяжелым грузом лежала на плечах. Машина стояла перед гаражом, к массивным воротам которого вел крутой бетонированный пандус.

– Подожди меня здесь. – Брандт торопливо выскользнул из машины и постучал в боковую дверь гаража. Через мгновение дверь открылась, и Брандт исчез.

Кристиан вспомнил, как Гиммлер точно так же исчез за дверью борделя, где их ждали портьеры с кисточками, холодное шампанское и улыбка ярко-красных губ брюнетки. «Необычные у него вкусы», – насмешливо произнес ярко-алый рот. Брандт тогда ответил этой брюнетке: «Мы все необычные люди. Ты в этом скоро убедишься. А теперь займись делом». Вспомнил Кристиан и зеленое платье в руках Гиммлера, и надпись мелом «1918» на церковной стене. «Ох уж эти французы, – Кристиан невесело вздохнул, – все-таки они нас всех перебьют!»

Массивные ворота разошлись с противным скрежетом, на вершине пандуса, где-то в глубине дома, горела маленькая желтая лампочка. Брандт торопливо сбежал по пандусу, оглядел пустынную улицу.

– Заезжай, – шепнул он Кристиану. – Быстро.

Кристиан завел двигатель, и автомобиль взлетел на пандус, навстречу свету. Гаражные ворота тут же захлопнулись. По узкому проходу Кристиан осторожно выехал на площадку. В тусклом свете лампы он разглядел еще четыре машины, укрытые брезентом.

– Все нормально, – раздался за спиной голос Брандта. – Дальше мы не поедем.

Кристиан вновь заглушил двигатель, вылез из салона. К нему направлялись Брандт и какой-то толстый коротышка в фетровой шляпе с большими полями, который в этом зловещем полумраке выглядел то ли комиком, то ли злодеем.

Недомерок в шляпе медленно обошел автомобиль, время от времени осторожно похлопывая по корпусу.

– Годится, – сказал он по-французски и нырнул в маленькую конторку, за окном которой и горела единственная лампа.

– Я продал ему автомобиль, – прошептал Брандт, – за семьдесят пять тысяч франков. – Он помахал банкнотами перед лицом Кристиана. Разглядеть деньги Кристиану не удалось, но он услышал характерный шелест. – В последующие несколько недель они нам пригодятся. Давай достанем наши вещи. Дальше пойдем пешком.

Семьдесят пять тысяч франков, с восхищением думал Кристиан, помогая Брандту выгружать хлеб, окорока, сыр, кальвадос. Этот человек в воде не утонет и в огне не сгорит. У него же друзья и знакомые по всему свету, готовые по первому зову прийти на помощь.

Мужчина в фетровой шляпе вернулся с двумя джутовыми мешками. Кристиан и Брандт загрузили в них свои пожитки. Француз бесстрастно наблюдал за ними, не изъявляя ни малейшего желания им помочь. Когда они все сложили, коротышка первым спустился по лестнице, открыл дверь.

– Au revoir, Monsieur Brandt[83], – сухо и безучастно произнес он. – Надеюсь, в Париже вам понравится. – В его голосе слышались и тонкая насмешка, и предупреждение.

Кристиану ужасно хотелось схватить француза за шиворот, вытащить на свет и хорошенько разглядеть его лицо. Но Брандт уже нервно тянул его за руку. И Кристиан позволил вывести себя на улицу. Дверь закрылась, щелкнул замок.

– Нам сюда. – Брандт пошел первым, взвалив мешок на плечо. – Идти недалеко.

Кристиан последовал за ним по темной улице. Он решил, что позже спросит Брандта о том, какие у него отношения с этим французом в фетровой шляпе и зачем тому понадобился автомобиль. Сейчас же он слишком устал для вопросов, да и Брандту не терпелось как можно быстрее добраться до квартиры Симоны.

Через две минуты Брандт остановился у подъезда четырехэтажного дома с зашторенной стеклянной дверью и нажал кнопку звонка. По пути им не встретилось ни души.

Прошло много времени, прежде чем дверь приоткрылась на крохотную щелочку. Брандт что-то прошептал, Кристиан услышал скрипучий старушечий голос, поначалу очень недовольный, но ставший теплым и приветливым, как только консьержка поняла, с кем имеет дело. Звякнула цепочка, дверь распахнулась. Следом за Брандтом Кристиан переступил порог, миновал кутающуюся в платок консьержку и начал подниматься по ступеням. Брандт знает, в какие двери надо стучать, подумал Кристиан, и что следует сказать, если хочешь, чтобы они открылись. Должно быть, консьержка нажала на выключатель, потому что вдруг вспыхнули лампы. Кристиан увидел, что лестница чистенькая, мраморная, то есть Брандт привел его в респектабельный буржуазный дом, где могли жить вице-президенты компаний да высокопоставленные чиновники государственных учреждений.

Двадцать секунд спустя лампы погасли. Какое-то время они поднимались в темноте. «Шмайсер» Кристиана, висевший у него на плече, с металлическим звуком ударился о стену.

– Тише, – прошептал Брандт. – Осторожнее.

На следующей лестничной площадке он нажал на какую-то кнопку, и свет зажегся еще на двадцать секунд, следуя нормам французской бережливости.

Они поднялись на верхний этаж, и Брандт легонько постучал в дверь, которая тотчас же открылась, словно в этой квартире с нетерпением ждали прихода гостей. Полоса света, вырвавшаяся из-за двери, осветила женщину в длинном халате. Эта женщина бросилась Брандту на грудь и зарыдала. Сквозь всхлипывания до Кристиана донеслись слова: «Ты вернулся, дорогой, наконец-то ты вернулся…»

Кристиан, придерживая автомат, смущенно прижался к стене, наблюдая, как двое людей по-домашнему, по-семейному обнимаются у него на глазах. В этом объятии Кристиану виделась скорее не страсть, а безмерное чувство облегчения, простое, будничное, трогательное, глубоко личное, касающееся только их и никого больше. Ему оставалось лишь сожалеть, что он стал невольным свидетелем встречи этих двух нежно любящих друг друга мужчины и женщины.

Наконец, смеясь сквозь слезы, Симона оторвалась от своего возлюбленного. Отбросив одной рукой назад длинные волосы, а другой рукой крепко ухватившись за Брандта, чтобы окончательно убедиться, что он – реальность, а не видение, готовое исчезнуть в следующее мгновение, Симона повернулась к Кристиану и произнесла мягким, нежным голоском:

– А теперь пора вспомнить и о хозяйском долге…

– Ты помнишь Дистля, не так ли? – спросил Брандт.

– Конечно, конечно. – Она протянула руку Кристиану, который ее вежливо пожал. – Я так рада вновь вас видеть. Мы часто о вас говорили… Заходите, заходите… Не стоять же на пороге до утра.

Они вошли в квартиру. Симона заперла дверь на замок, щелчок которого означал, что теперь они дома и все будет хорошо. Брандт и Кристиан последовали за Симоной в гостиную. У окна, плотно задернутого шторами, стояла женщина в стеганом халате. Лицо ее оставалось в тени, не попадая в круг света, отбрасываемый единственной лампой, которая горела на столике у дивана.

– Вещи кладите на пол. Вам нужно умыться, и вы, должно быть, проголодались. – Симона тараторила, как заботливая жена. – У нас есть вино, мы должны открыть бутылку хорошего вина, чтобы отпраздновать… О, Франсуаза, посмотри, кто к нам пришел! Это же прекрасно, не правда ли?

Это та самая Франсуаза, которая терпеть не может немцев, вспомнил Кристиан. Он пристально наблюдал за этой женщиной, когда она отошла от окна, чтобы поздороваться с Брандтом.

– Как хорошо, что ты вернулся, – сказала Франсуаза.

Какая она красивая, подумал Кристиан, удивившись, что не заметил этого при первой встрече. Высокая, стройная, с каштановыми волосами, забранными в пучок, тонким, изящным носом и решительным ртом. Франсуаза повернулась к Кристиану, с улыбкой протянула руку.

– Добро пожаловать, сержант Дистль, – произнесла она и тепло пожала его руку.

– Вы меня помните?

– Разумеется. – Франсуаза смотрела ему в глаза. – Я частенько о вас думала.

«Что скрывается в глубине этих зеленых глаз? – с тревогой думал Кристиан. – Чему эта женщина улыбается, на что намекает, говоря, что частенько обо мне думала?»

– В прошлом месяце Франсуаза переехала ко мне, дорогой, – пояснила Симона, обращаясь к Брандту. – Ее квартиру реквизировала ваша армия. – Симона скорчила гримаску.

Брандт рассмеялся и поцеловал ее. Руки Симоны на мгновение задержались на его плечах, потом она отступила на шаг. Кристиан отметил, что Симона сильно постарела. Фигурка по-прежнему миниатюрная, но у глаз морщинки, а кожа сухая и тусклая.

– Вы собираетесь остаться надолго? – спросила Франсуаза.

Повисла неловкая пауза. Первым заговорил Кристиан:

– Наши планы еще не определились, мы…

Тут он услышал смех Брандта и замолчал. В этом нервном, почти истерическом смехе слышались облегчение и радость:

– Кристиан, перед ними можно не крутить. Мы собираемся остаться здесь до конца войны.

Симона разрыдалась. Брандт усадил ее на диван и стал успокаивать. Кристиан на мгновение поймал взгляд Франсуазы, и ему показалось, что он заметил в нем холодное удивление. А потом Франсуаза отвернулась и отошла к окну.

– Ну идите же, – всхлипывала Симона. – Это так глупо. Не знаю, почему я плачу. Нелепо. Совсем как моя мама: она плачет, если счастлива, плачет, если грустит, плачет, если светит солнце, плачет, если начинается дождь. Идите. Идите в ванную. Помойтесь с дороги, а когда вернетесь, я уже возьму себя в руки и приготовлю для вас роскошный ужин. Идите. Не смотрите, пожалуйста, на мои мокрые глаза. Идите.

Брандт улыбался глупой мальчишеской улыбкой, которая так не шла к его худощавому, интеллигентному лицу, покрытому коркой дорожной пыли.

– Пошли, Кристиан. – Он встал. – Смоем с себя грязь.

Вдвоем они прошли в ванную. Кристиан подметил, что Франсуаза не посмотрела им вслед.

В ванной под шум льющейся холодной воды Брандт заговорил сквозь мыльную пену, когда Кристиан уже расчесывал мокрые волосы чьей-то расческой.

– В этой женщине есть что-то особенное, чего я ни в ком не находил. Я… мне в ней нравится все. Забавно, конечно, потому что у других женщин я всегда находил массу недостатков. То они слишком тощие, то слишком тщеславные, то глуповаты… Две, три недели – и я уже не мог их выносить. Но с Симоной… Я знаю, что она немного сентиментальна, знаю, что она стареет, вижу эти морщинки… – Он улыбнулся, раздвинув губами мыльную пену. – Но мне это нравится. Она не слишком умна. Мне это нравится. Глаза у нее на мокром месте. Мне и это нравится. – Теперь он говорил очень серьезно. – Симона – единственная радость, которую принесла мне война. – И тут же, словно устыдившись своей откровенности, Брандт до отказа открутил кран и начал смывать мыло с лица и шеи. Он разделся до пояса, и Кристиан не без жалости смотрел на торчащие, как у подростка, ребра своего друга, на его тоненькие, словно прутики, руки. Хорош любовничек, подумал Кристиан, а каков солдат… Интересно, как ему удалось пережить четыре года войны?

Брандт разогнулся, вытер лицо полотенцем.

– Кристиан, – сквозь ткань голос его звучал глухо, – ты останешься со мной, не так ли?

– Сначала, – Кристиан понизил голос, чтобы его заглушала льющаяся из крана вода, – надо решить вопрос со второй дамой.

– С Франсуазой? – Брандт небрежно взмахнул рукой. – О ней не волнуйся. Места в квартире хватит. Ты сможешь спать на диване. Или… – Он усмехнулся. – Найди с ней общий язык. Тогда тебе не придется спать на диване.

– Меня волнует не теснота.

Брандт потянулся к крану, чтобы закрыть воду, но Кристиан перехватил его руку.

– Пусть течет.

– Да что с тобой? – удивился Брандт.

– Эта женщина не любит немцев и может насолить нам.

– Ерунда. – Брандт выключил воду. – Я ее знаю. Могу поручиться, как за себя. И ты ей наверняка понравишься. А теперь прошу тебя: пообещай, что останешься…

– Хорошо, – задумчиво ответил Кристиан. – Я останусь. – Он увидел, как заблестели глаза Брандта. А его рука, когда он похлопывал Кристиана по плечу, дрожала.

– Мы в безопасности, Кристиан, – прошептал Брандт. – Наконец-то мы в безопасности.

Он отвернулся, надел рубашку и вышел из ванной. Надел рубашку и Кристиан. Он неторопливо застегнул ее на все пуговицы, посмотрелся в зеркало, внимательно изучая измученные глаза, запавшие щеки, следы страха, горя и усталости, отпечатавшиеся на лице. Наклонился ближе, посмотрел на волосы. Россыпь седины, особенно на висках. «Господи, – подумал он, – а ведь раньше я ее не замечал. Я старею, старею…» Но он тут же подавил это ненавистное чувство жалости к себе, любимому, и следом за Брандтом вернулся в гостиную.

В уютной комнате лампа под абажуром окрасила в мягкий розовый цвет модную мебель из светлого дерева, ковер, занавески в цветочек, пустые стаканы и лежащую на диване Франсуазу.

Брандт и Симона отправились спать. В коридор, ведущий к спальням, они ушли, держась за руки, как любящие супруги. После ужина, путано и неточно рассказав о событиях последних дней, Брандт едва не заснул за столом. Симона ласково подняла его со стула и увела с собой, на прощание одарив почти материнской улыбкой Кристиана и Франсуазу, оставшихся в полутемной гостиной.

– Война закончена, – бормотал Брандт, – война закончена, и теперь я собираюсь выспаться. Прощай, лейтенант Брандт, – продолжал он вещать сонным голосом, – прощай, армия Третьего Рейха, прощай, солдат. Завтра в гражданской кровати рядом с женой проснется художник-декадент, рисующий абстрактные картины. – Он простер руку к Франсуазе. – Будь добра к моему другу. Возлюби его. Он – лучший из лучших. Сильный, красивый, прошедший огонь и воду, надежда будущей Европы, если у нас будет Европа и надежда. Возлюби его больше, чем себя.

– Вино ударило в голову. – Симона с ласковым укором усмехнулась, увлекая Брандта к спальне. – Вот и болтает не пойми что.

– Спокойной ночи, – донесся из коридора голос Брандта. – Спокойной вам ночи, мои дорогие друзья…

Дверь закрылась; в маленькой, заботливо обставленной женской рукой комнатке со светлыми пятнами мебели, черными поверхностями зеркал, мягкими подушками дивана и оправленной в серебряную рамочку довоенной фотографией Брандта в берете и баскской рубашке воцарилась тишина. Кристиан взглянул на Франсуазу. Закинув руки за голову, она изучала потолок, удобно устроившись на подушках. Половина лица пряталась в тени. Длинное тело под синим стеганым халатиком было неподвижно. Лишь изредка она вытягивала пальчики одной ноги, носком синего атласного шлепанца дотрагиваясь до края дивана, а потом пальчики возвращались в исходное положение. Кристиану вспомнился другой стеганый халат. Красный, кроваво-красный, на Гретхен Гарденбург, когда он впервые увидел ее в дверях берлинской квартиры. А что поделывает сейчас фрау Гарденбург, подумал он, цел ли еще ее дом, жива ли она сама, продолжает ли «дружить» с той самой мужеподобной француженкой?..

– Утомился воин, – проворковала Франсуаза из мягких глубин дивана. – Очень утомился наш лейтенант Брандт.

– Пожалуй, – согласился Кристиан, не сводя с нее глаз.

– Ему досталось, не так ли? – Франсуаза шевельнула носком шлепанца. – Последние несколько недель выдались не из легких?

– Это точно.

– Американцы, – ворковала Франсуаза, – такие сильные, такие свеженькие, не так ли?

– Скорее да, чем нет.

– Местные газеты пишут, – Франсуаза улеглась на бочок, и складки халата переместились вслед за телом, – что все идет по плану. Американцев заманивают в глубь Франции, чтобы потом опрокинуть внезапным контрударом. – В голосе Франсуазы слышалась откровенная насмешка. – Газеты вселяют уверенность. Месье Брандту следовало бы почаще их читать. – Она хохотнула. Кристиан подумал, что расслышал бы в этом смешке сексуальное желание, призыв, если б они говорили на другую тему. – Месье Брандт не считает, что американцев заманивают. И контрудар очень удивил бы его, не так ли?

– Скорее всего. – Кристиан никак не мог понять, чего добивается эта женщина.

– А как насчет тебя? – Вопрос был задан скорее заполняющему гостиную сумраку, чем Кристиану. На ты они с Франсуазой перешли за ужином.

– Наверное, я разделяю мнение Брандта.

– И ты тоже очень устал, не так ли? – Франсуаза села и пристально посмотрела на Кристиана. На губах ее не было и тени улыбки, но в полуприкрытых веками зеленых глазах Кристиану почудилась тайная насмешка. – Должно быть, тебе тоже хочется спать?

– Еще нет. – Мысль о том, что эта высокая, зеленоглазая, насмешливая женщина сейчас покинет его, казалась невыносимой. – В свое время уставать приходилось куда больше.

– О! – Франсуаза вновь улеглась. – Да ты у нас прекрасный солдат. Стойкий, неутомимый. Разве армия может проиграть войну, по-прежнему располагая такими солдатами?

Кристиан сверлил Франсуазу ненавидящим взглядом. Она же лениво потянулась на подушках и чуть развернулась к нему лицом. Какая длинная у нее шея, подумал Кристиан. И ему страстно захотелось поцеловать то самое место, где шея цвета слоновой кости переходила в прикрытое халатом плечо.

– Когда-то у меня был парень, похожий на тебя. – Франсуаза смотрела на Кристиана без улыбки. – Только француз. Сильный, ни на что не жалующийся, настоящий патриот. Должна признать, я очень его любила. Он погиб в сороковом году. Во время другого отступления. Ты собрался умирать, сержант?

– Нет, – медленно ответил Кристиан. – Умирать я не собираюсь.

– Это хорошо. – Полные губы Франсуазы изогнулись в легкой улыбке. – Ты лучший из лучших, если верить твоему другу. Ты полагаешь себя надеждой новой Европы, сержант?

– Брандт перепил.

– Перепил? Возможно. Так ты уверен, что тебе не хочется спать?

– Уверен.

– Но выглядишь ты очень уставшим.

– Спать мне не хочется.

Франсуаза кивнула:

– Вечно бодрствующий сержант. Не хочет идти спать. Вместо того чтобы улечься в мягкую постель, жертвует собой, развлекая одинокую французскую даму, которая будет оставаться не у дел до тех пор, пока американцы не войдут в Париж. – Она приложила руку ладонью вверх ко лбу, широкий рукав халата соскользнул вниз, открыв тонкое запястье, длинные пальцы с острыми ногтями. – Завтра мы внесем твою фамилию в списки кавалеров ордена Почетного легиона второй степени за верную службу французскому народу.

– Хватит. – Кристиан, однако, не поднялся со стула. – Перестань насмехаться надо мной.

– У меня и в мыслях такого нет, – ответила Франсуаза. – Скажи мне, сержант, я спрашиваю тебя как военного человека: когда американцы войдут в Париж?

– Через две недели. Максимум через месяц.

– Ага, – кивнула Франсуаза. – В интересное мы живем время, не так ли?

– Так.

– Хочешь, я тебе кое-что скажу, сержант?

– Что?

– Я вновь и вновь вспоминаю наш маленький обед. В сороковом? Сорок первом?

– В сороковом.

– Я надела белое платье. А ты был такой красивый. Высокий, уверенный в себе, умный, победитель, в сверкающей форме, юный бог механизированной войны. – Франсуаза засмеялась.

– Ты опять насмехаешься надо мной. Мне это неприятно.

– Ты произвел на меня огромное впечатление. – Она махнула рукой, как бы предупреждая возражения Кристиана. – Честное слово. Я была очень холодна с тобой, не так ли? – Он вновь услышал уже ставший привычным смешок. – Ты и представить себе не можешь, каких трудов мне стоило сохранить эту холодность. Я ведь далеко не безразлична к знакам внимания, которые оказывают мне молодые люди. А ты был такой красивый, сержант… – Усыпляющий, гипнотизирующий голос Франсуазы обволакивал Кристиана, напоминая нереальную, неземную музыку. – Окрыленный радостью победы, самоуверенный, прекрасный. Лишь невероятным усилием воли мне удалось сохранить контроль над своим телом. Сейчас самоуверенности поубавилось, не так ли, сержант?

– Поубавилось. – Кристиан то засыпал, то пробуждался, мерно покачиваясь на волнах ее мелодичного, пропитанного ароматом духов, опасного голоса. – Просто не осталось.

– Ты сейчас очень устал, – ворковала женщина. – И поседел. И я заметила, что ты немного прихрамываешь. В сороковом ты не знал устали. Ты можешь умереть, подумала я тогда, в один миг, от пули, от снаряда, но чтобы устать – никогда… Ты стал другим, сержант, совсем другим. По обычным меркам тебя уже не назовешь красивым: хромота, седина, провалившиеся щеки… Но вот что я собираюсь сказать тебе, сержант. У меня необычные вкусы. Твоя форма больше не сверкает. У тебя серое лицо. Сейчас никто не признает в тебе юного бога механизированной войны… – Раздался еще один призывный смешок. – Но я нахожу тебя очень привлекательным, сержант, бесконечно более привлекательным, чем…

Она замолчала, пьянящий голос растворился среди подушек дивана.

Кристиан встал, шагнул к дивану, посмотрел на Франсуазу. Ее глаза широко раскрылись, губы разошлись в откровенной улыбке.

Он опустился на колени и поцеловал Франсуазу.

Кристиан лежал рядом с ней в темной постели. Ночной летний ветерок лениво шевелил занавески распахнутого окна. Лунный свет, едва пробиваясь сквозь материю, выхватывал из темноты контуры комода, туалетного столика, стульев с брошенной на них одеждой.

Эти жаркие, утонченные, всепоглощающие объятия, эта новая высота сексуальных наслаждений, покоренная Кристианом в его общении с женщинами… безудержный поток страсти смел все долгие дни отступления, все воспоминания о вони разбомбленного санитарного обоза, о долгих маршах, об умирающем французском пареньке, о ненавистном велосипеде, о забитых дорогах, по которым они ползли на украденном автомобиле. Эта маленькая комнатка и мягкая кровать полностью заслонили собой войну. И Кристиан внезапно осознал, что наконец-то, впервые с тех пор, как он много лет назад попал во Францию, ему удалось исполнить обещание, которое он когда-то дал самому себе, но давно уже позабыл: провести ночь с великолепной, все знающей, все умеющей француженкой.

Ненавистница немцев… Он улыбнулся, повернул голову к Франсуазе, которая время от времени легко прикасалась к его телу подушечками пальцев. Ее глаза загадочно поблескивали в лунном свете, волосы темной, благоухающей массой лежали на подушке.

Франсуаза улыбнулась ему в ответ:

– Ты действительно не очень-то устал.

Они рассмеялись. Кристиан придвинулся, поцеловал Франсуазу в то бархатное место, где длинная шея переходила в плечо, вдохнул животворный аромат ее волос и кожи.

– От каждого отступления есть какая-то польза, – прошептала Франсуаза.

Мимо дома маршем прошли солдаты. Их кованые сапоги ритмично стучали по булыжникам мостовой. Звуки эти, приятные для слуха, не имели никакого отношения к человеку, зарывшемуся в ароматные локоны своей любовницы.

– Я знала, что все так будет, – продолжала Франсуаза. – Еще при нашей первой встрече, давным-давно. Потрясающе. Я поняла это с первого взгляда.

– Тогда почему ты так долго ждала? – Кристиан вновь улегся на спину, изучая картину, нарисованную на потолке отблеском лунного света от зеркала. – Господи, сколько времени пропало зря. Почему ты сразу не пришла ко мне?

– Тогда я не спала с немцами, – холодно ответила Франсуаза. – Я не могла согласиться с тем, что завоеватель имеет право на все, что есть в покоренной стране. Ты можешь не верить, в сущности, никакого значения это не имеет, но ты – первый немец, которому я дозволила прикоснуться ко мне.

– Я тебе верю, – ответил Кристиан. И он действительно верил. Каковы бы ни были недостатки Франсуазы, в лживости ее нельзя было упрекнуть.

– Не думай, что это далось мне легко. Я не монахиня.

– Это точно. Готов под этим расписаться.

Франсуаза, однако, не рассмеялась.

– Не только ты подкатывался ко мне. Многие солдаты и офицеры. Такие бравые, такие разные… Но ни один, ни один… Завоеватели не получали ничего… До этой ночи…

Кристиана охватила смутная тревога.

– Тогда почему… почему ты передумала?

– Потому что теперь все встало на свои места – Франсуаза лениво и удовлетворенно рассмеялась. – Все препятствия устранены. Ты ведь больше не завоеватель, мой милый, ты беглец… – Она повернулась, поцеловала Кристиана. – А теперь пора спать…

Передвинувшись на свою половину кровати, Франсуаза легла на спину и вытянула руки вдоль туловища. Простыня мягко облегала ее тело. Вскоре она заснула, и в тишине комнаты послышалось ее ровное, ритмичное дыхание.

Кристиан спать не мог. Он лежал вытянувшись, прислушиваясь к дыханию спящей рядом молодой женщины, смотрел на луну, едва видимую сквозь занавески, на потолок. Снаружи вновь донесся звук приближающихся шагов патруля. Он достиг пика, когда патруль поравнялся с домом, а потом растворился во тьме. Но топот кованых сапог уже не ласкал слух, Кристиан не мог сказать, что он не имеет к нему никакого отношения.

Она сказала, что он беглец, вспомнил Кристиан, в ушах его вновь зазвучал ее тихий, насмешливый голос. Чуть повернув голову, он посмотрел на Франсуазу и решил, что даже во сне в уголках ее рта прячется победоносная улыбка. Кристиана Дистля, уже не завоевателя, а беглеца, допустили к телу Парижанки. «В конце концов французы нас побьют, – вновь подумал он. – И они об этом знают».

Кристиан смотрел на это красивое женское лицо и чувствовал закипающий в душе гнев. Его соблазнили, использовали, чтобы доказать свое превосходство! А пьяный Брандт, выбившийся из сил, но полный разных надежд, лежит сейчас в соседней комнате, пойманный в другую ловушку, но с той же торговой маркой «сделано во Франции».

Теперь он возненавидел и Брандта, который с такой готовностью полез в расставленную западню. Кристиан подумал о людях, с которыми сводила его судьба и которые были уже мертвы. Гарденбург, Краус, Бер, храбрый француз, защищавший дорогу на Париж, паренек на велосипеде, крестьянин в подвале мэрии рядом с открытым гробом из неструганых досок, солдаты его взвода в Нормандии, раздетый до пояса, безумно храбрый американец у заминированного моста в Италии. Это несправедливо, думал он, не должны слабаки выживать, а сильные погибать. Брандт, который благодаря своей сметливости нежится сейчас в роскошной постели, оскорбляет память всех этих людей. Похоже, не так уж мало таких, как он, знающих, в какую дверь надо постучать, что сказать, чтобы ее открыли. Если сильные погибли, должны ли слабые наслаждаться благами жизни? Смерть – лучшее лекарство от роскоши, и за ней не надо далеко ходить. За четыре года у него погибли друзья, которым Брандт и в подметки не годился. Так есть ли у Брандта право жить и процветать на костях Гарденбурга? Цель оправдывает средства. Но неужели после стольких жертв цель теперь состоит в том, чтобы штатский Брандт, отсидев три или четыре месяца в американской кутузке, вернулся к своей французской женушке, принялся рисовать дурацкие картины и следующие двадцать лет извинялся перед победителями за погибших мужественных парней, которых он предал? С самого начала войны смерть шагала рука об руку с Кристианом. Так неужели теперь, в самом ее конце, подчиняясь сентиментальному чувству дружбы, он избавит от смерти того, кто ее более чем заслужил? Неужели этому научили его четыре года убийств?

Он не хотел больше думать о Брандте, похрапывающем сейчас в соседней спальне, не хотел оставаться в одной постели с этой красивой женщиной, которая так безжалостно использовала его. Кристиан бесшумно поднялся и голый подошел к окну. Посмотрел на крыши спящего города, залитые мягким светом луны, на улицы, хранящие память столетий, на реку, сверкающую вдали под перекинутыми через нее мостами. До него опять донеслись шаги патруля, шаги смелых парней, шагающих в полной опасности темноте. На мгновение он увидел их на перекрестке. Четверо парней на ночных вражеских улицах. Они знали, что опасность подстерегает их на каждом шагу, но честно выполняли свой долг, не прятались в кусты… Эти парни – настоящие его друзья.

Кристиан быстро оделся, стараясь не шуметь. Франсуаза шевельнулась, протянула руку к тому месту, где он только что лежал, но не проснулась. Рука показалась Кристиану белой змеей, греющейся на той половине кровати, что еще хранила теплоту его тела.

С сапогами в руке Кристиан подошел к двери, осторожно открыл ее и в последний момент обернулся. Франсуаза лежала в той же позе, вытянув руку, словно подзывая к себе покоренного любовника. И Кристиану вновь почудилось, что на ее губах играет удовлетворенная, торжествующая улыбка.

Кристиан переступил порог и закрыл за собой дверь.

Пятнадцать минут спустя он стоял перед столом полковника СС. Город спал, эсэсовцы – нет. В комнатах горел яркий свет, люди приходили и уходили, стрекотали пишущие машинки и телетайпы. Происходящее напоминало лихорадочную суету на заводе, выполняющем экстренный заказ во внеурочное время.

За столом сидел бодрый полковник. Он был невысокого росточка, носил очки в тяжелой роговой оправе, однако этого человека нельзя было причислить к категории кабинетных работников. В узких губах, в холодном и подозрительном взгляде бесцветных глаз, увеличенных стеклами очков, читалась постоянная готовность к быстрым и решительным действиям.

– Очень хорошо, сержант, – говорил полковник. – Вы пойдете с лейтенантом фон Шлайном, укажете дом и подтвердите личность дезертира и двух укрывающих его женщин.

– Слушаюсь, господин полковник.

– Вы не ошиблись, предположив, что вашей воинской части больше нет, – бесстрастно продолжал полковник. – Ее окружили и уничтожили пять дней назад. Вы проявили немалое мужество и отвагу, чтобы спастись… – В интонациях полковника Кристиану вдруг послышалась ирония, и ему стало как-то не по себе. Он, конечно, понимал, что ставить людей в неловкое положение – стандартный прием полковника, но вдруг за его словами скрывался тайный смысл? – Я отдам приказ подготовить для вас командировочное предписание и проездные документы. Поедете в Германию в краткосрочный отпуск, а там вас припишут к новой части. Очень скоро, – голос полковника по-прежнему оставался бесстрастным, – такие люди, как вы, понадобятся нам на территории Фатерланда. На сегодня все. Хайль Гитлер!

Кристиан козырнул и вместе с лейтенантом фон Шлайном, тоже носившим очки, вышел из кабинета.

В маленьком автомобиле, за которым катил грузовик с солдатами, Кристиан спросил лейтенанта:

– Что его ждет?

– Его? – Лейтенант зевнул, снял очки. – Завтра мы его расстреляем. В день мы расстреливали с десяток дезертиров, но сейчас, при отступлении, их стало чуть больше. – Он вновь надел очки. – Эта улица?

– Да, – кивнул Кристиан. – Остановитесь здесь.

Маленький автомобиль затормозил у хорошо знакомой двери. Грузовик остановился за ним, солдаты спрыгнули на брусчатку мостовой.

– Подниматься с нами не обязательно, – предупредил фон Шлайн. – Сцена будет не из приятных. Назовите этаж и скажите, какая нам нужна дверь, а остальное я возьму на себя.

– Верхний этаж, – ответил Кристиан. – Первая дверь направо.

– Отлично! – бросил фон Шлайн. Он говорил высокомерным, пренебрежительным тоном, словно хотел поведать всем, что армия недооценивает его таланты. Лениво махнув рукой четверым солдатам, фон Шлайн по ступеням поднялся к двери подъезда и властно нажал на кнопку звонка.

Стоя у края тротуара, привалившись к автомобилю, который доставил его сюда из эсэсовского штаба, Кристиан слышал траурное дребезжание звонка в комнате консьержки, запрятанной в глубинах спящего дома. Фон Шлайн и не думал убирать палец с кнопки. Кристиан закурил, глубоко затянулся. Он же всех перебудит, мелькнуло у него в голове. Этот фон Шлайн просто идиот.

Наконец звякнула цепочка, Кристиан услышал сонный, раздраженный голос консьержки. Фон Шлайн что-то рявкнул по-французски, и дверь распахнулась. Лейтенант и четверо солдат вошли в подъезд, дверь закрылась.

Кристиан шагал взад-вперед, нервно курил. Уже начала заниматься заря, и перламутровый свет, смешиваясь с таинственно-синими и серебристо-зелеными тонами ночи, плыл по улицам, окутывал дома Парижа. Ни один другой город не мог сравниться по красоте с Парижем, и за это Кристиан люто его ненавидел. Скоро он уедет и никогда больше не увидит Париж. Его это только радовало. Пусть этот город остается французам, изворотливым обманщикам, которые всегда побеждают… Он же сыт Парижем, да и всей Францией, по горло. Волшебный луг, который он видел перед собой, на деле оказался вязким болотом. Манящая красота обернулась гнусной западней с умело поставленной приманкой, и эта западня грозила смертью тому, кто еще сохранил в себе честь и достоинство. Обманчиво мягкая Франция обезоруживала всех, кто пытался напасть на нее. Обманчиво веселая, она завлекала своих завоевателей в глубины черной меланхолии. Давным-давно военные врачи проявили удивительную прозорливость. Циничные научные мужи снабдили армию единственным средством, необходимым для покорения Франции и Парижа, – тремя тюбиками сальварсана…

Вновь распахнулась дверь. Брандт в штатском пальто, наброшенном поверх пижамы, вышел в сопровождении двух солдат. За ними появились Франсуаза и Симона в халатах и шлепанцах. Симона рыдала, по-детски сотрясаясь всем телом. Франсуаза смотрела на солдат с ледяным презрением.

Кристиан мельком взглянул на своего приятеля. На заспанном лице Брандта отражалась лишь бесконечная усталость. Кристиан ненавидел это прорезанное морщинами, изнеженное лицо. Это было лицо человека, отказавшегося от борьбы и ради спасения готового на любой компромисс. Да он и не похож на немца, с удивлением отметил Кристиан.

– Тот самый мужчина, – сказал он фон Шлайну. – И те женщины.

Солдаты затолкали Брандта в кузов, потом осторожно подсадили Симону, которая все рыдала и рыдала. Уже в кузове Симона беспомощно протянула руку к Брандту. А тот, потеряв всякий стыд, на глазах у товарищей по оружию, из рядов которых он дезертировал, взял руку Симоны и поднес к своей щеке.

Франсуаза не позволила солдатам помочь ей залезть в кузов. Она бросила на Кристиана короткий взгляд, в недоумении покачала головой и с трудом забралась в кузов сама.

«Это тебе урок, – думал Кристиан, наблюдая за ней, – хороший урок. Сама видишь, еще не все кончено. Даже теперь немцы могут еще одерживать победы…»

Грузовик двинулся с места первым. Кристиан следом за фон Шлайном залез в кабину маленького автомобиля, и они покатили по предрассветным улицам к штабу СС.

Глава 32

Город Майклу определенно не нравился. Из окон не свешивались флаги, которые встречали их на всем пути от Кутанса, не было и самодельных плакатов, приветствующих американцев, а два увидевших джип француза юркнули в дома, как только Майкл обратился к ним.

– Останови, – приказал он Стелвато. – Что-то здесь не так.

Они уже въехали на окраину, и Стелвато тормознул на широком перекрестке. Дороги убегали в серое утро, неприветливые, пустынные. Город словно вымер. Все окна каменных домов закрыты ставнями, на улицах ни велосипеда, ни автомобиля, ни повозки. После месяца, проведенного среди людей – то на дорогах, забитых бесконечным потоком танков, грузовиков, бензовозов, артиллерийских установок, пехотных частей, то в городах, где их сразу окружали толпы ликующих, празднично одетых французов и француженок, размахивающих флагами, хранившимися в тайниках все годы Сопротивления, и распевающих «Марсельезу», – окружающая их сейчас мертвая тишина казалась особенно зловещей и угрожающей.

– В чем дело? – осведомился с заднего сиденья Кейн. – Сели не в тот поезд?

– Не знаю! – со злостью бросил Майкл.

Три дня назад Павон приказал Майклу взять Кейна с собой, и все эти три дня Кейн постоянно на что-то жаловался. И война шла не так быстро, как бы ему хотелось, и жена писала ему, что получаемых денег не хватает на прокорм семьи, поскольку цены уже совсем не такие, как прежде. Спасибо Кейну, цены на мясо, масло, хлеб и детскую обувь намертво впечатались в память Майкла. «Если в семидесятом году, – раздраженно думал Майкл, – кто-нибудь спросит меня, сколько стоили гамбургеры в сорок четвертом, я без запинки отвечу: шестьдесят пять центов за фунт».

Он достал карту, разложил ее на коленях. За его спиной Кейн снял карабин с предохранителя. Ковбой, думал Майкл, вглядываясь в карту, безмозглый, жаждущий крови ковбой…

Стелвато, сидя рядом с ним, курил, сдвинув каску на затылок.

– Знаешь, от чего бы я сейчас не отказался? От одной бутылки вина и от одной француженки.

Стелвато, то ли по молодости, то ли от избытка храбрости, то ли по глупости, не чувствовал опасности, которая висела в воздухе в это хмурое осеннее утро, которой веяло от этих домов, совсем не радующихся прибытию освободителей.

– Приехали куда надо, – Майкл оторвался от карты, – но мне тут определенно не нравится.

Четырьмя днями раньше Павон направил его в 12-ю армейскую группу с целым мешком рапортов о результатах инспекции десятка городов. Они выясняли состояние коммунального хозяйства, уточняли запасы продовольствия, собирали у местных жителей информацию о должностных лицах, сотрудничавших с оккупантами. Доставив бумаги по назначению, Майкл должен был встретиться с Павоном в штабе пехотной дивизии. Когда Майкл прибыл туда, дежурный по штабу сообщил, что Павон уехал на день раньше и теперь Майкл должен встретиться с ним завтра утром в этом городе. В десять ноль-ноль в город должен был войти авангард оперативной бронетанковой группы, в которой в настоящий момент и находился полковник Павон.

На циферблате часов Майкла маленькая стрелка уже подошла к цифре одиннадцать, но, за исключением небольшого прямоугольника картона с надписью на английском «пункт водоснабжения» над стрелкой, присутствия освободителей в этом уголке Франции не наблюдалось. Во всяком случае, Майкл не находил доказательств того, что после 1919 года на эту землю ступала нога американца.

– Поехали, – подал голос Кейн с заднего сиденья. – Чего ждем? Я хочу увидеть Париж.

– Париж пока не наш. – Майкл сложил карту, пытаясь все-таки понять, что означают эти притихшие, пустынные улицы.

– Утром я слышал по Би-би-си, – добавил Кейн, – что немцы в Париже запросили мира.

– У меня они ничего не просили. – Майкл пожалел о том, что рядом нет Павона, который взял бы на себя всю ответственность.

Последние три дня Майкл провел в свое удовольствие, разъезжая по празднующей победу Франции. Сам себе командир, никто не отдает тебе никаких приказов. Но в этом городе, в это утро ничего праздновать не собирались. И Майкл все больше утверждался в мысли, что решение, принятое им в течение последних пятнадцати минут, чревато тем, что к полудню их всех могут убить.

– Ладно. – Майкл локтем толкнул Стелвато. – Давай поглядим, что делается у пункта водоснабжения.

Стелвато включил двигатель. На малом ходу они свернули на боковую улочку и направились к мосту, переброшенному через неширокую речушку. Подъехав поближе, они увидели еще один указатель и большой брезентовый резервуар с насосом. Майкл уже решил, что пункт водоснабжения брошен, как и город, но тут заметил каску, осторожно выглядывающую из окопа, замаскированного ветками.

– Мы услышали шум мотора, – прозвучал голос из-под каски. Из окопа вылез молодой, бледный и, как показалось Майклу, испуганный солдат. За ним последовал второй. Солдаты подошли к джипу.

– Что у вас тут творится? – спросил Майкл.

– Мы думали, это вы нам расскажете, – отозвался первый солдат.

– В десять утра через город не проходила оперативная группа?

– Никто здесь не проходил, – ответил второй солдат. Он был невысокого роста, пухлый, на вид лет сорока, с заросшим щетиной лицом. Говорил этот солдат с легким шведским акцентом. – Вчера вечером проехал штаб Четвертой бронетанковой дивизии, оставил нас здесь и повернул на юг. С тех пор мы пребываем в полном одиночестве. На рассвете в центре города стреляли…

– Кто? – полюбопытствовал Майкл.

– Не спрашивай меня, браток, – ответил толстяк. – Я оставлен здесь, чтобы качать воду из этого ручья, а не проводить частное расследование. В лесах полно фрицев, они стреляют по лягушатникам, а лягушатники стреляют по ним. Лично я жду подкрепления.

– Давай поедем в центр и разберемся, – предложил Кейн.

– Почему бы тебе не помолчать? – повернувшись к заднему сиденью, осадил его Майкл.

Кейн, поблескивая толстыми стеклами очков, нерешительно улыбнулся:

– Мы вот с приятелем решаем, не податься ли нам отсюда. Проку от нашего сидения здесь не будет. А вот шлепнуть нас могут в два счета. Утром прибегал какой-то лягушатник. Сказал, что на другой стороне города восемьсот фрицев с тремя танками и к полудню они собираются занять город.

– Веселенькое дело! – вырвалось у Майкла. Теперь он понимал, почему его не встречают с флагами.

– Восемьсот фрицев, – повторил Стелвато. – По-моему, нам пора домой.

– Вы думаете, тут безопасно? – спросил у Майкла молоденький солдат.

– Как в твоей собственной гостиной! – огрызнулся Майкл. – Откуда мне знать?

– Я только спросил. – В голосе молодого солдата слышался упрек.

– Не нравится мне все это. – Толстяк с шведским акцентом оглядел улицу. – Совершенно не нравится. Они не имели права вот так бросить нас одних у этого чертова ручья.

– Никки, – Майкл повернулся к Стелвато, – разверни джип, чтобы при необходимости мы могли быстренько смыться отсюда.

– А в чем дело? – Кейн наклонился к Майклу. – Струхнул, что ли?

– Слушай ты, генерал Паттон[84], – Майкл постарался изгнать из голоса раздражение, – когда нам понадобится герой, мы тебя позовем. Никки, разворачивай джип.

– А я бы прямо сейчас уехал домой, – вздохнул Стелвато.

Но он вновь сел за руль, развернул джип, выдернул автомат из зажимов под ветровым стеклом, подул на него. Автомат был весь покрыт пылью.

– Так какие у нас планы? – Ручищи Кейна нетерпеливо перехватывали карабин. Майкл посмотрел на него с нескрываемой неприязнью. Неужели, подумал он, его брат получил Почетную медаль конгресса за такую вот дремучую дурь?

– Пока побудем здесь, – ответил Майкл. – Подождем.

– Кого? – спросил Кейн.

– Полковника Павона.

– А если он не появится? – не унимался Кейн.

– Тогда примем другое решение. Сегодня у меня счастливый день. – Майкл вздохнул. – Готов спорить, что до заката меня хватит на три решения.

– А я думаю, нам надо послать Павона к черту и катить в Париж, – не согласился с ним Кейн. – Би-би-си говорит…

– Я знаю, что говорит Би-би-си, – прервал его Майкл, – и я знаю, что говоришь ты, но я сказал, что мы будем сидеть здесь и ждать.

Он отошел от Кейна и уселся на траву, прислонившись к низкой каменной стене, которая тянулась вдоль речушки. Двое солдат бронетанковой дивизии с сомнением посмотрели на него и залезли в свой окоп, замаскировавшись ветками. Стелвато прислонил автомат к стене, лег на землю и заснул. Он вытянулся и закрыл лицо руками. Странно, в таком виде он напоминал покойника.

Кейн уселся на камень, достал блокнот и начал писать письмо жене. В своих письмах он подробно описывал, что делал и что видел, даже если это были изувеченные трупы и ужасные раны. «Я хочу, чтобы жена знала, что творится вокруг, – объяснял Кейн. – Если она поймет, какие испытания выпадают на нашу долю, у нее, возможно, изменится взгляд на жизнь».

Майкл смотрел на город поверх склоненной каски Кейна, который с расстояния в три тысячи миль пытался изменить взгляд на жизнь своей фригидной супруги. Однако древние стены домов и закрытые ставнями окна без единого флага не желали делиться с Майклом своими секретами.

Он закрыл глаза. «Кто-то должен написать мне письмо, – подумал Майкл, – и объяснить, какие испытания выпали на мою долю». За последний месяц с ним происходило много разного. Он чувствовал, что потребуются годы, чтобы рассортировать все впечатления, разложить их по полочкам, докопаться до истинного смысла случившегося. Ведь за всей этой пальбой, захватами городов, тряской в пыльных колоннах под жарким солнцем Франции, за размахиванием рук, поцелуями девушек, выстрелами снайперов и пожарами кроется что-то очень глубокое и важное. Этот месяц ликования, хаоса, смерти, думал он, должен помочь человечеству найти ключ к пониманию причин войн и насилия, помочь осознать роль Европы и Америки.

С той ночи в Нормандии, когда Павон так жестко поставил Майкла на место, он отказался от мысли принести хоть какую-то пользу на этой войне. «Но теперь, – думал он, – я должен попытаться хотя бы понять эту войну…»

Но с обобщениями ничего не выходило, не мог он сказать: «Американцы такие-то и такие-то, вот почему они побеждают», или: «Особенности характера французов приводят к тому, что они ведут себя так-то и так-то», или: «Ошибка немцев в том…»

Вершащееся вокруг насилие, раздающиеся со всех сторон вопли и крики смешались в голове Майкла, слились в неистовую, многоплановую, бесконечную драму. Эта драма будоражила его сознание, не давала спать, хотя он валился с ног от усталости. Он никак не мог от нее отделаться, даже в такие моменты, как сейчас, когда в этом тихом, сером, безлюдном французском городке его жизнь, возможно, висит на очень тонком волоске.

Журчание воды смешивалось с шуршанием по бумаге карандаша Кейна. Закрыв глаза, привалившись спиной к каменной стене, в легкой дреме, которая теперь заменяла ему сон, Майкл перебирал в памяти бурные события последнего месяца…

Названия… Названия залитых солнцем городов, словно абзац из Пруста: Мариньи, Кутанс, Сен-Жан-ле-Тома, Авранш, Понторсон, разомлевшие в тепле приморского лета в волшебной стране, где овеянные легендами Нормандия и Бретань сливаются в серебристо-зеленой манящей дымке. Что сказал бы этот болезненный француз, затворившийся в комнате с обитыми пробкой стенами, о столь милых его сердцу приморских провинциях в жарком и страшном августе 1944 года? Какими строками описал бы он изменения в архитектуре церквей четырнадцатого столетия, внесенные недрогнувшей рукой артиллериста, стреляющего из 105-миллиметрового орудия, и летчика, пилотирующего пикирующий бомбардировщик? Какое впечатление произвели бы на него разлагающиеся дохлые лошади в придорожных канавах под кустами боярышника и сожженные танки с их характерным запахом сгоревших металла и плоти? Какими изящными, тонкими, не чуждыми отчаяния фразами месье де Шарлюс и мадам де Герман выразили бы свое мнение о новых пилигримах, бредущих по старым дорогам мимо Мон-Сен-Мишеля?

…«Я иду уже пять дней, – произнес молодой парень, судя по выговору, уроженец Среднего Запада, оказавшийся рядом с джипом, – но еще ни разу не выстрелил. Только поймите меня правильно, я не жалуюсь. Черт, да я готов шагать за ними хоть до Ада, если от меня лишь это требуется…»

…В Шартре, на площади напротив кафедрального собора, мрачный немолодой капитан, привалившись к боку танка «шерман», говорил: «Я не понимаю, почему столько лет люди так расхваливали эту страну. Господи Иисусе, да здесь нет ничего такого, что мы в Калифорнии не сделали бы лучше…»

…Шоколадно-коричневый карлик в красной феске танцевал среди саперов с миноискателями и танкистов, ожидающих, пока им скажут, что путь свободен. Они хлопали карлику и поили его кальвадосом, который утром подарили им местные жители, сплошной стеной стоявшие на обочине, приветствуя их появление…

…На разрушенной улице два пьяных старика вручили Павону и Майклу маленькие букетики незабудок и герани. В их лице старики поздравляли с приходом в свой город всю американскую армию, хотя могли бы задать интересный вопрос: почему четвертого июля, когда в городе не было ни единого немца, армия сподобилась обратить на него свое пристальное внимание и за тридцать минут превратила в руины?

…Немецкий лейтенант, взятый в плен разведкой 1-й дивизии, в обмен на пару чистых носков указал точное местонахождение своей батареи 88-миллиметровых орудий еврею-беженцу из Дрездена, ныне сержанту военной полиции.

…Очень серьезный французский крестьянин все утро выкладывал на вечнозеленой изгороди, тянущейся вдоль дороги, громадную надпись из роз: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, США!», чтобы поприветствовать солдат, которые поедут мимо его дома. Другие крестьяне и их жены прямо у дороги устроили ложе из цветов для убитого американца, усыпали его розами, флоксами, пионами, ирисами, и в то летнее утро смерть на какие-то мгновения превратилась в веселое, чарующее, трогательное событие, но проходящие пехотинцы огибали стороной эту яркую цветочную клумбу.

…Тысячи пленных немцев, и ужасное ощущение, которое испытываешь, вглядываясь в их лица: нет в них никаких признаков, указывающих на то, что именно эти люди поставили Европу с ног на голову, уничтожили тридцать миллионов человек, загоняли в газовые камеры мирное население, вешали, пытали, мучили людей, проживающих на огромной территории протяженностью в три тысячи миль. Теперь эти лица выражали лишь усталость и страх. Честно говоря, если этих людей переодеть в американскую форму, они бы выглядели так, словно только что прибыли из Цинциннати[85].

…На похоронах одного из участников Сопротивления в маленьком городке неподалеку от Сен-Мало артиллерия огибала тащившийся по дороге катафалк, запряженный четверкой лошадей, и длинную процессию горожан, одетых в лучшие одежды. Глотая пыль, эти люди шли на кладбище, чтобы пожать руку родственникам убитого, стоявшим у ворот. Молодой священник, отпевавший покойника в кладбищенской церкви, на вопрос Майкла: «Кого хоронят?» – ответил: «Не знаю, мой друг. Я из другого города…»

…Плотник в Гранвилле, уроженец Канады, которого немцы заставили строить береговые укрепления, качал головой и говорил: «Теперь это не имеет значения, дружище. Вы пришли слишком поздно. В сорок втором, сорок третьем я бы пожал вам руку и обрадовался вашему приходу. А теперь… – Он пожал плечами. – Слишком поздно, дружище, слишком поздно…»

…Пятнадцатилетний подросток в Шербуре злился на американцев. «Они же идиоты! – с жаром восклицал он. – Клюют на тех же девок, которые жили с немцами! Демократы! Фу! Плевал я на таких демократов! Я лично, – похвалялся парнишка, – обрил волосы четырем соседским девчонкам, потому что они ложились под немцев. И сделал это задолго до высадки союзников, когда было опасно. И я сделаю это снова, да, снова обрею…»

…В борделе мадам, сидевшая у конторки, собирая деньги с выстроившихся в очередь солдат, выдавала каждому полотенце и крошечный кусочек мыла и говорила: «Будь поласковее с маленькой девочкой, дорогой, будь поласковее». И солдаты поднимались в комнаты наверху, унося с собой карабины и автоматы…

Стелвато храпел, карандаш Кейна все шуршал по бумаге. Ни звука не доносилось из серого городка. Майкл встал, подошел к мостику, посмотрел на текущую под ним темно-коричневую воду. Если уж восемьсот немцев хотят напасть на город, хорошо бы им поторопиться, подумал он. Но будет еще лучше, если сейчас появится оперативная группа, а с ней Павон. Война становится куда более терпимой, если тебя окружают сотни солдат, ты ни за что не несешь ответственности и точно знаешь, что есть специально обученные люди, задача которых – решать твои проблемы. Здесь же, на старинном, заросшем мхом мостике через безымянную темную речушку, в забытом Богом, замершем городе, Майкла не покидало ощущение, что его бросили. Всем до лампочки, что восемьсот немцев войдут в город и тебя пристрелят. Всем наплевать, вступишь ли ты с ними в бой, сдашься или спасешься бегством… Почти как на гражданке, с усмешкой подумал Майкл, никому нет дела, жив ты или мертв…

«Дам Павону и его оперативной группе еще тридцать минут, – решил Майкл, – а потом смотаюсь отсюда. Поеду искать американскую армию. Я без нее никуда».

Он с тревогой посмотрел на небо. Что-то зловещее, угрожающее виделось ему в низких, серых, набухших дождем облаках. А ведь до этого ярко светило солнце. Солнце говорило о том, что удача на твоей стороне. И ты не удивлялся, что пуля снайпера, пущенная в тебя, пролетала мимо, ты не сомневался, попав под сильный обстрел неподалеку от Авранша и выпрыгнув из джипа на труп американского капрала-танкиста, что с тобой на этот раз ничего не случится… И даже когда полковой командный пункт под Сен-Мало накрыла немецкая артиллерия (заезжий генерал, который проводил оперативное заседание, еще схватил телефонную трубку и начал орать: «Что делает этот чертов корректировщик? Чего он кружит над нами? Почему еще не засек эту батарею? Свяжитесь с ним и прикажите немедленно уделать подонков!»), когда дом ходил ходуном, но все оставались на местах, поскольку без приказа генерала никто не посмел покинуть помещение, когда солдаты, несшие вахту у командного пункта, забились в окопы, ты знал, что беда пройдет стороной… Потому что в небе ярко светило солнце.

А вот сегодня ситуация изменилось. Солнце спряталось за облаками, и ощущение, что удача с тобой, исчезло.

Веселый солнечный марш, похоже, закончился. Маленькая девочка, поющая «Марсельезу» в баре Сен-Жана; спонтанная демонстрация жителей маленького городка Миньяк, высыпавших на улицу в тот момент, когда в город вошли первые пехотинцы; бесплатный коньяк в Ренне; монахини и дети, выстроившиеся вдоль дороги под Ле-Мансом, отряд бойскаутов, с серьезными лицами совершающих воскресный марш-бросок под Алансоном рядом с катящей по дороге танковой частью; семьи, несмотря ни на что загорающие под ярким солнышком на берегах реки Вилен; вскинутые пальцы в виде буквы V – знака победы; флаги; бойцы Сопротивления, с гордым видом конвоирующие пленников, – все это исчезло, осталось в другой эре. Сегодня, похоже, начинались новые времена, серые, несчастливые…

– Ну и черт с ним! – вырвалось у Майкла. Он повернулся к Кейну. – Поедем в центр и поглядим, что там происходит.

Кейн широко улыбнулся:

– Поехали. – Он убрал блокнот и карандаш. – Ты меня знаешь. Я поеду куда угодно.

«Сукин ты сын, – подумал Майкл, – знаю, что поедешь». Он подошел к Стелвато, наклонился, забарабанил пальцами по каске. Стелвато застонал, не желая покидать ну очень приятный сон.

– Отстаньте от меня, – пробормотал Стелвато.

– Поднимайся, поднимайся. – Майкл забарабанил сильнее. – Нам пора выигрывать войну.

Солдаты бронетанковой дивизии вылезли из окопа.

– Вы оставляете нас одних? – с обидой спросил толстяк.

– Двое прекрасно обученных, накормленных досыта, отлично вооруженных солдат должны без труда разобраться с восемью сотнями фрицев, – ответил Майкл. – В любой день недели, хоть утром, хоть вечером.

– Ты все шутишь. – Толстяк начал злиться. – Как вы можете оставить нас одних?

Майкл забрался в джип.

– Не волнуйся. Мы хотим проехаться по городу. Дадим вам знать, если обнаружим что-нибудь интересное.

– Шутник. – Толстяк с тоской посмотрел на своего напарника.

Стелвато развернул джип, и они медленно переехали через мост.

На городскую площадь они въехали, держа указательные пальцы на спусковых крючках карабинов. Но их встретили тишина и пустота. Витрины магазинов, прячущиеся за жестяными ставнями, закрытые двери церкви, гостиница, казалось уже месяц назад покинутая последним постояльцем. Майкл нервно огляделся, чувствуя, что у него задергалась щека. Даже Кейн словно язык проглотил.

– Ну? – шепотом спросил Стелвато. – Что теперь?

– Остановись.

Стелвато нажал на педаль тормоза, и джип замер посреди вымощенной брусчаткой площади.

Вдруг раздался громкий, пронзительный скрип. Майкл обернулся, вскинув карабин к плечу. Двери гостиницы распахнулись, и на площадь хлынул людской поток. Многие были вооружены. Кто с ружьем, кто с автоматом, некоторые с ручными гранатами у пояса. Здесь были не только мужчины, но и женщины, их наброшенные на голову шарфики яркими пятнами выделялись среди кепи и черных волос мужчин.

– Лягушатники, – с заднего сиденья подал голос Кейн. – С ключами от города.

Через мгновение джип окружила толпа, но радости в лицах людей Майкл не заметил. Наоборот, выглядели все серьезными и очень напуганными. У одного мужчины в коротких, до колен, бриджах и с повязкой с красным крестом на рукаве была забинтована голова.

– Что здесь происходит? – спросил Майкл по-французски.

– Мы ждем немцев, – ответила одна из женщин, маленькая, кругленькая, средних лет, в мужском свитере и мужских сапогах. Говорила она по-английски, но с ирландским акцентом, и на мгновение Майкл решил, что его разыгрывают. – Как вы пробились к нам?

– Сели в джип и въехали в город, – раздраженно ответил Майкл, не понимая, откуда в этих людях столько страха. – Что у вас тут творится?

– На той стороне города восемьсот немцев, – ответил мужчина с красным крестом на рукаве.

– И три танка, – кивнул Майкл. – Мы это уже слышали. Сегодня утром через город проходила американская часть?

– Проезжал немецкий грузовик, – ответила женщина. – Немцы застрелили Андре Фуре. В половине восьмого утра. Больше мы никого не видели.

– Вы едете в Париж? – спросил мужчина с красным крестом. Кепи у него не было, и светлые волосы падали на окровавленный бинт. Из-под мешковатых бриджей торчали голые ноги в коротких носках. Это какой-то маскарад, думал Майкл, глядя на него, в реальной жизни так не одеваются. – Скажите, – мужчина привалился к джипу, – вы едете в Париж?

– В принципе, да, – ответил Майкл.

– Следуйте за мной! – воскликнул мужчина. – У меня мотоцикл. Я только что оттуда. Через час будете на месте.

– А как насчет восьмисот немцев и трех танков? – спросил Майкл, не сомневаясь, что мужчина хочет заманить его в западню.

– Проскочим по местным дорогам. В меня стреляли только дважды. И я знаю, где поставлены мины. В Париже у нас каждый штык на счету. Мы сражаемся уже три дня, и нам нужна помощь…

Другие люди, столпившиеся вокруг джипа, согласно кивали, переговариваясь по-французски. Майкл не мог разобрать ни слова.

– Одну минуту, одну минуту. – Майкл коснулся руки женщины, которая говорила на английском. – Давайте все-таки разберемся. Скажите мне, мадам…

– Моя фамилия Дюмулен. Я – гражданка Ирландии, – голос у женщины был громкий, воинственный, – но прожила в этом городе тридцать лет. Это вы мне скажите, молодой человек: вы будете нас защищать?

Майкл неопределенно качнул головой.

– Я сделаю все, что в моих силах, мадам. – Он уже чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

– И у вас есть патроны. – Мужчина с красным крестом жадно обозревал коробки и одеяла, сваленные за задним сиденьем. – Прекрасно, прекрасно. Если поедете следом за мной, проблем не будет. Наденьте такие же нарукавные повязки, как у меня, и вас никто не обстреляет.

– Париж сам о себе позаботится! – рявкнула мадам Дюмулен. – На нас идут восемьсот немцев.

– Только не будем устраивать базар! – Майкл вскинул руки, призывая к тишине, и подумал при этом, что в Форт-Беннинге его не учили, как вести себя в подобной ситуации. – Прежде всего скажите: кто-нибудь сам видел этих немцев?

– Жаклин! – крикнула мадам Дюмулен. – Расскажи молодому человеку, что ты видела.

– Пожалуйста, говорите медленно, – попросил Майкл. – Мой французский оставляет желать лучшего.

– Я живу в километре от города, – начала Жаклин, коренастая, ширококостная девица без единого переднего зуба. – Прошлой ночью у нашего дома остановился танк бошей, из него вылез лейтенант, потребовал масла, сыра и хлеба. Сказал, что не советует нам приветствовать американцев, потому что американцы просто пройдут через город и оставят нас одних. А потом вернутся немцы. И они расстреляют тех, кто приветствовал американцев. Лейтенант предупредил, что у него восемьсот человек. И он сказал правду! – с жаром продолжала Жаклин. – Американцы пришли и часом позже покатили дальше. Так что нам всем очень повезет, если к вечеру немцы не сожгут город дотла…

– Это безобразие! – решительно заявила мадам Дюмулен. – Американцы не имеют права так поступать с нами! Если пришли, пусть остаются! Или пусть не появляются вовсе! Я требую, чтобы нас защитили от немцев!

– Это преступление, – вмешался мужчина с красным крестом. – Французских рабочих расстреливают, как бродячих собак, потому что им не хватает патронов, а вы хотите, чтобы они сидели здесь с тремя винтовками и сотнями патронов.

– Дамы и господа, – заговорил Майкл громким, хорошо поставленным голосом, стоя в машине. – Я хотел бы сразу…

– Берегись! Берегись! – прервал его пронзительный женский вопль, раздавшийся за спиной.

Майкл оглянулся. На площадь выехал открытый автомобиль. В нем, подняв руки, стояли двое мужчин в серой военной форме.

Толпа вокруг джипа на какие-то мгновения оцепенела.

– Боши! – наконец воскликнул кто-то из мужчин. – Они хотят сдаться.

А потом совершенно неожиданно, когда автомобиль поравнялся с джипом, оба немца с поднятыми руками присели и автомобиль рванулся вперед, к повороту на дорогу в Париж. С заднего сиденья поднялся третий немец, загрохотал автомат, послышались крики раненых. Майкл сначала вытаращился на мчащийся автомобиль, потом наклонился за карабином. Он уже успел поставить его на предохранитель и теперь никак не мог передвинуть рычажок обратно.

За его спиной прогремели выстрелы. Водитель внезапно вскинул руки, автомобиль бросило на бордюрный камень, он подпрыгнул, развернулся и врезался в витрину углового магазинчика. Жалобно зазвенел жестяной ставень, слетая с петли, вдребезги разлетелось стекло. Автомобиль медленно опрокинулся на бок, из него вывалились два трупа.

Майкл наконец-то справился с предохранителем. Стелвато, застыв от изумления, сидел, не отрывая рук от руля.

– Что произошло? – Голос у него разом сел. – Что тут, черт побери, творится?

Майкл обернулся. Кейн стоял с карабином в руках, разглядывая убитых немцев. Его окутывал резкий запах сгоревшего пороха.

– Знай наших! – Кейн улыбнулся во весь рот, обнажив желтые зубы.

Майкл вздохнул, вновь посмотрел на площадь. Французы медленно, с трудом поднимались, не отрывая глаз от разбитого автомобиля. На брусчатке среди толпы остались лежать двое. Майкл узнал Жаклин. Ее юбка высоко задралась, открыв мясистые бедра. Мадам Дюмулен нагнулась над ней. Где-то зарыдала женщина.

Майкл вылез из джипа, Кейн последовал за ним. Осторожно, с карабинами на изготовку, они направились к перевернувшемуся автомобилю.

«Кейн, – с горечью думал Майкл, глядя на две серые фигуры, распростершиеся на тротуаре, – так среагировать мог только Кейн. Он повел себя, как и положено солдату, не терял ни секунды, пока я возился с предохранителем. Немцы добрались бы до Парижа, прежде чем я изготовился к стрельбе…»

В автомобиле ехали четверо: три офицера и водитель-солдат.

Он был еще жив, на его губах пузырилась кровь.

Солдат пытался уползти на четвереньках, но, увидев приближающиеся ботинки Майкла, застыл на месте.

Кейн оглядел офицеров.

– Покойники, – доложил он с усмешкой. – Все трое. За это мы должны получить как минимум по «Бронзовой звезде»[86]. Скажи Павону, чтобы он написал представление. А как насчет этого? – Кейн указал мыском ботинка на водителя.

– Он не в лучшей форме. – Майкл наклонился, коснулся плеча немца. – Ты говоришь по-французски?

Водитель поднял голову. Совсем молодой парень, лет восемнадцати или девятнадцати. Кровавая пена на губах, перекошенное от боли лицо. Он был похож на жалкого зверька. Водитель кивнул, и, видимо, это движение отозвалось болью во всем его теле. Капля крови упала на ботинок Майкла.

– Не двигайся, – шепнул Майкл на ухо раненому. – Мы постараемся тебе помочь.

Юноша осторожно лег на брусчатку, медленно перекатился на спину и застыл, глядя на Майкла сквозь пелену боли.

Вокруг уже собрались французы. Мужчина с красным крестом на рукаве держал в руках два автомата.

– Прекрасно, прекрасно! – восклицал он. – Это очень пригодится нам в Париже. – Мужчина нагнулся к водителю, выхватил у него из кобуры пистолет. – Очень хорошо. Девятимиллиметровые патроны у нас есть.

Увидев красный крест на нарукавной повязке француза, раненый прошептал:

– Доктор… Доктор, помогите мне.

– Я не доктор, – радостно ответил француз, тронув рукой повязку. – Это маскировка. Чтобы проехать мимо твоих приятелей на дороге. Я не доктор. Пусть тебе помогает кто-нибудь еще… – Он разложил добытые сокровища на брусчатке и начал осматривать их на предмет повреждений.

– Не тратьте время на эту свинью, – раздался рядом ледяной голос мадам Дюмулен. – Избавьте его от мучений.

Майкл в изумлении воззрился на нее. Мадам Дюмулен стояла у головы раненого, сложив руки на внушительных размеров груди. Судя по суровым лицам окруживших их мужчин и женщин, она выразила общее мнение.

– Но подождите, – попытался возразить Майкл. – Этот человек взят нами в плен, а пленных наша армия не расстреливает.

– Доктор… – взывал раненый с брусчатки.

– Убейте его, – потребовал кто-то из мужчин.

– Если американцу жалко патронов, я добью его камнем, – добавил другой голос.

– Да что с вами такое?! – закричал Майкл. – Или вы уже превратились в зверей? – Он говорил по-французски, так что они его понимали, но акцент не позволял передать переполнявшие его злость и отвращение. Он посмотрел на мадам Дюмулен. Невероятно, думал он, эта пухленькая домохозяйка, ирландка, пережившая войну на французской земле, жаждет крови, не испытывает ни малейшего сострадания. – Он ранен и уже не может причинить вам вреда. – Майкл с трудом находил нужные слова. – Какой от этого прок?

– А вы подойдите к Жаклин, – холодно ответила мадам Дюмулен. – Подойдите к месье Александру, который лежит с пулей в легком… Тогда, возможно, вы что-нибудь и поймете.

– Но ведь трое из них убиты, – взывал Майкл. – Разве этого недостаточно?

– Этого недостаточно! – Лицо женщины побелело от ярости, темные глаза чуть не выскочили из обит. – Возможно, для вас, молодой человек, этого и достаточно. Вы же не жили здесь, под их правлением, четыре года! Вы не видели, как наших сыновей уводили и убивали! Жаклин – не ваша соседка. Вы – американец. Вам легко проявлять гуманизм. А вот нам – нет! – Она уже кричала, размахивая кулаками у Майкла под носом. – Мы не американцы и не хотим проявлять гуманизм. Мы хотим его убить. Отвернитесь, если вы такой жалостливый. Мы сделаем это сами. Чтобы ваша нежная американская совесть осталась чистой…

– Доктора… – стонал юноша на брусчатке.

– Послушайте… – Майкл оглядывал закаменевшие лица горожан, выстроившихся за спиной мадам Дюмулен, испытывая чувство вины за то, что он, пришелец, который любил их, любил их страну, уважал их мужество, скорбел о перенесенных ими страданиях, осмелился помешать им при решении столь важного вопроса на площади их родного города. Где-то в глубине души он даже понимал, что мадам Дюмулен скорее всего права и только свойственные ему мягкотелость и нерешительность заставляют его вступать в спор. – Нельзя же просто так добить раненого, даже если…

За его спиной раздался выстрел. Майкл круто обернулся. Палец Кейна лежал на спусковом крючке карабина, на лице сияла глупая улыбка. Немец затих. Горожане одобрительно смотрели на американцев.

– Ну его к черту, – сказал Кейн. – Все равно он дышал на ладан. Зато доставили удовольствие даме. – Кейн закинул карабин за плечо.

– Хорошо, – вновь выразила общее мнение мадам Дюмулен. – Хорошо. Премного вам благодарна. – Она повернулась, и толпа раздалась в обе стороны, пропуская ее. Майкл смотрел вслед этой маленькой, полной женщине, с похожей на колобок фигурой, на которой оставили свой след роды, стирка, бесконечные часы у плиты. Переваливаясь с ноги на ногу, мадам Дюмулен направлялась к тому месту, где лежала уродливая крестьянская девушка с задранной юбкой, которую смерть освободила и от уродства, и от тяжкого труда.

Один за другим французы разошлись. У тела юноши-водителя остались только двое американцев. Майкл наблюдал, как французы уносят в гостиницу мужчину с пулей в легком. Потом он повернулся к Кейну. Тот, опустившись на одно колено, обшаривал карманы покойника. Вытащив бумажник, Кейн раскрыл его, достал сложенный вдвое листок плотной бумаги.

– Расчетная книжка, – прокомментировал он свою находку. – Этого парня звали Иоахим Риттер. Девятнадцать лет. Ему не платили уже три месяца. – Кейн улыбнулся Майклу: – Совсем как в американской армии. – Он вновь полез в бумажник, выудил оттуда фотографию. – Иоахим и его девушка. – Кейн протянул фотографию Майклу. – Взгляни. Аппетитная кошечка.

Майкл взглянул. С фотографии, сделанной в парке развлечений, на него смотрел долговязый юноша. Рядом с ним стояла пышная блондинка с короткой стрижкой, на которой красовалась кокетливо сдвинутая набок форменная фуражка юноши. Внизу фотографии было что-то написано по-немецки.

– «Вечно в твоих объятьях, Эльза», – прочитал Кейн. – Так она написала. Я отправлю это фото домой, жене, пусть сохранит его для меня. Отличный будет сувенир.

Руки Майкла задрожали в безумном желании разорвать фотографию на тысячу клочков. Он ненавидел Кейна, ненавидел мысль о том, что через много лет, уже в Штатах, этот длиннолицый желтозубый человек будет разглядывать ее, с удовольствием вспоминая это хмурое утро. Но Майкл знал, что у него нет права рвать фотографию. При всей своей ненависти к Кейну он понимал: тот заработал свой сувенир. Когда Майкл медлил и колебался, Кейн повел себя как настоящий солдат. Мгновенно, без малейших признаков страха оценил ситуацию и поверг врага наземь, тогда как остальные стояли столбом, застигнутые врасплох. Что же касается убийства раненого, Кейн и здесь, возможно, принял единственно правильное решение, с неохотой признал Майкл. Немца они бы не спасли. Если бы взяли его с собой, он бы умер в дороге, если б оставили в городе, французы прикончили бы его, стоило им только скрыться из виду. Этот садист Кейн выполнил волю народа, служить которому их, по сути дела, и послали сюда, в Европу. Одним-единственным выстрелом Кейн доказал этим измученным, запуганным людям, что справедливость по-прежнему торжествует, что сегодня утром их мучителям отплачено той же монетой. «Мне следовало бы радоваться тому, что рядом со мной оказался Кейн, – подумал Майкл. – Сам бы я никогда такого не сделал, а ведь другого выхода не было…»

В отвратительном настроении Майкл зашагал к джипу. «А ведь мы здесь ради этого, – думал он, – именно ради этого. Наша задача – убивать немцев. Мне бы следовало прыгать от восторга, торжествовать…»

Но на душе у него кошки скребли. «Я – несвоевременный человек, – с тоской думал он. – Майкл Уайтэкр – несвоевременный человек, раздираемый сомнениями штатский, не желающий убивать солдат». Поцелуи девушек на дорогах, розы, вплетенные в вечнозеленые изгороди, бесплатный коньяк – все это не для него, он этого не заслужил… Кейн, который с улыбкой стрелял в голову раненого, лежащего у его ног, который аккуратно (не дай Бог помнется) засовывал в бумажник чужую фотографию – сувенир с войны, был тем человеком, которого европейцы так радостно приветствовали на залитых солнцем дорогах. Кейн являл собой тип победоносного, адекватно реагирующего на происходящее американца-освободителя, вполне подготовленного для этого месяца насилия…

Мужчина с красным крестом на нарукавной повязке проехал мимо на мотоцикле. Он радостно помахал им рукой, потому что увозил два автомата и сотню патронов для своих друзей в Париже, вышедших на баррикады. Майкл не повернул головы, чтобы посмотреть на его голые ноги, смешные бриджи, запятнанные кровью бинты на голове. Мотоцикл проскочил мимо перевернутого автомобиля, обогнул угол и помчался навстречу восьмистам немцам, заминированным перекресткам, столице Франции.

– Святый Боже! – Во все еще сиплом голосе Стелвато слышалась озабоченность. – Ты в порядке?

– В полном, – сухо ответил Майкл. – У меня все отлично.

– Никки, хочешь взглянуть на дохлых фрицев? – спросил Кейн.

– Нет, – отозвался Стелвато. – Пусть на них смотрит похоронная команда.

– Ты мог бы подобрать какой-нибудь сувенир и послать его родителям.

– Родители ждут из Франции только один сувенир – меня. Другие им не нужны.

– Взгляни. – Кейн достал из бумажника фотографию, сунул ее Стелвато под нос. – Этого парня звали Иоахим Риттер.

Стелвато взял фотографию.

– Бедная девочка, – вырвалось у него. – Бедная блондиночка…

Майклу хотелось обнять Стелвато и расцеловать в обе щеки.

Стелвато вернул фотографию Кейну.

– Думаю, нам надо вернуться к пункту водоснабжения и рассказать ребятам, что у нас случилось. Они слышали выстрелы и небось до смерти перепугались.

Майкл уже собрался залезть на переднее сиденье, но остановился, потому что увидел другой джип, который медленно выезжал на площадь с главной улицы. Кейн передернул затвор, досылая патрон в патронник.

– Отставить! – крикнул Майкл. – Это наш джип.

В подъехавшем джипе сидели Крамер и Моррисон, которые три дня назад были с Павоном. Горожане, толпящиеся на ступенях гостиницы, молча смотрели на оба джипа.

– Привет, парни, – поздоровался Моррисон. – Наслаждаетесь французским гостеприимством?

– Славная была заварушка, – откликнулся Кейн.

– А что тут произошло? – Крамер указал на перевернутый автомобиль, на трупы в серой форме. – Авария?

– Я их пристрелил, – гордо, с улыбкой до ушей ответил Кейн. – Неплохой улов для одного дня.

– Он шутит? – спросил Крамер Майкла.

– Он не шутит, – ответил Майкл. – Всех положил Кейн.

– Гос-спо-ди! – Крамер совсем иначе, с уважением, взглянул на Кейна, над которым с самого прибытия в Нормандию не уставала насмехаться вся часть. – Ну ты даешь, Кейн… Кто бы мог подумать…

– Ведь мы – Управление гражданской администрации. – Моррисон покачал головой. – Надо же было попасть в такую передрягу! Я такого и представить себе не мог!

– Где Павон? – спросил Майкл. – Он приедет сюда?

Моррисон и Крамер все смотрели на убитых немцев. Как и большинство солдат в их части, за все время, проведенное во Франции, настоящих боев они не видели, а потому случившееся произвело на них неизгладимое впечатление.

– Планы изменились, – ответил Крамер. – Оперативная группа направлена по другому маршруту. Павон послал нас за вами. Он в Рамбуйе, в часе езды отсюда. Все ждут дивизию лягушатников, которая первой должна войти в Париж. Дорогу мы знаем. Никки, следуй за нами.

Стелвато вопросительно взглянул на Майкла. Тот испытывал безмерное облегчение: теперь решения будут принимать другие, а не он.

– Заводи двигатель, Никки. Поехали.

– А неплохой городишко. – Крамер огляделся. – Как думаешь, лягушатники нас не накормят?

– Я бы сейчас с удовольствием съел стейк, – поддержал его Моррисон. – С жареной картошкой по-французски.

Но Майкл не хотел и слышать о том, чтобы провести лишнюю минуту в этом городе, под холодными, оценивающими взглядами местных жителей, рядом с трупами немцев, лежащими у перевернутого автомобиля.

– Поехали к Павону. Он нас заждался.

– Кто действует мне на нервы, так это рядовые первого класса, – пробурчал Моррисон. – Уайтэкр, тебя давно пора понизить в звании.

Стелвато развернул джип и последовал за Моррисоном. Майкл застыл на переднем сиденье. Он отводил глаза от ступеней гостиницы, на которых в окружении соседей стояла мадам Дюмулен.

– Месье! – громко, командным голосом крикнула мадам Дюмулен. – Месье!

Майкл вздохнул.

– Тормозни, – сказал он Стелвато.

Стелвато нажал на педаль тормоза и на клаксон, подав сигнал Моррисону. Тот тоже остановил свой джип.

Мадам Дюмулен во главе толпы двинулась через площадь.

Она подошла к джипу, за ней стояли крестьяне, лавочники, ремесленники в старой, мешковатой, поношенной одежде.

– Месье, – мадам Дюмулен вновь скрестила руки на груди, ее свитер широкими складками облегал мощные бедра, – вы намерены уехать?

– Да, мадам, – кивнул Майкл. – У нас приказ.

– А как же восемьсот немцев? – Мадам Дюмулен едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик.

– Я сомневаюсь, что они вернутся.

– Он сомневается, что они вернутся, – передразнила Майкла мадам Дюмулен. – А если немцы ничего не знают о ваших сомнениях, месье? Что будет, если они вернутся?

– Мне очень жаль, мадам, – устало отозвался Майкл. – Мы должны ехать. Если же немцы вернутся, чем смогут вам помочь пять американцев?

– Вы нас бросаете! – вскричала мадам Дюмулен. – Немцы вернутся, увидят эти четыре трупа и перебьют всех мужчин, женщин и детей, которые живут в нашем городе. Вы должны остаться и защитить нас!

Майкл оглядел свое войско. Пятеро солдат: Стелвато, Кейн, Моррисон, Крамер, он сам и еще два джипа, замерших на этой проклятой площади. Кейн – единственный, кто участвовал в бою, да и то дневную норму он перевыполнил. «Господи, – подумал Майкл, вновь поворачиваясь к мадам Дюмулен, этой приземистой женщине, преисполненной святой ярости и требовавшей от него невозможного, – Господи, что мы можем противопоставить целому батальону?»

– Мадам, толку от нас не будет. Мы ничем не можем вам помочь. Мы не командиры. Мы идем, куда нам говорят, и делаем то, что нам приказывают. – Майкл смотрел поверх головы мадам Дюмулен, окидывая взглядом озабоченные, осуждающие лица горожан. Он старался донести до них свои добрые намерения, свое сочувствие, свою беспомощность, но не встретил понимания у этих испуганных людей, думающих, что их оставляют на верную смерть, которую им предстоит принять сегодня же среди руин своих домов. – Извините, мадам. – Майкл чуть не плакал. – Я ничем не могу вам помочь.

– Вы не имели права приезжать сюда, – неожиданно ровным, спокойным голосом заявила мадам Дюмулен, – если знали, что не останетесь. Танки вчера вечером, сегодня утром – вы… Даже если идет война, даже если вы американцы, нельзя так обращаться с людьми…

– Никки, – Майкл повернулся к Стелвато, – поехали отсюда. Быстро!

– Это мерзко, – говорила мамам Дюмулен, обращаясь к своим соседям. – Это мерзко, бесчеловечно…

Концовки Майкл не услышал. Он не оглянулся, их джип выезжал с площади, а потом из города. Вслед за Крамером и Моррисоном они направлялись туда, где их ждал полковник Павон.

На столе стояли бутылки шампанского, в которых отражались огоньки сотен свечей, освещавших ночной клуб. В битком набитом зале мундиры дюжины армий смешались с яркими, пестрыми платьями, обнаженными плечами, пышными прическами. Говорили все и сразу. Освобождение Парижа днем раньше, сегодняшний парад, выстрелы снайперов с крыш… тема для разговора находилась без труда. Все не столько говорили, сколько кричали, иначе слова тонули в модной мелодии «Скорее в Буффоло», которую наигрывали твое музыкантов, устроившихся в углу на маленькой эстраде.

Павон сидел напротив Майкла, широко улыбаясь, с сигарой во рту, одной рукой обнимая крашеную блондинку с длинными накладными ресницами. Иногда он взмахивал сигарой, салютуя Майклу, зажатому между корреспондентом Акерном, который все собирался написать статью о природе страха, и одетым с иголочки пилотом французской военной авиации средних лет.

За их столиком сидели и два изрядно выпивших американских корреспондента. С очень серьезным видом, никого не замечая, они обменивались резкими, отрывистыми фразами, словно копировали разговор двух больших начальников.

– Генерал, – чеканил первый корреспондент, – я вышел к реке. Какие будут приказания?

– Форсируйте эту чертову реку.

– Не могу, сэр. На другом берегу восемь бронетанковых дивизий.

– Отстраняю вас от командования. Если вы не можете форсировать реку, я найду того, кто сможет.

– Откуда ты родом, дружище? – спросил первый корреспондент.

– Из Ист-Сент-Луиса.

– Дай руку!

Они обменялись крепким рукопожатием.

– Освобождаю тебя от командования, – изрек второй корреспондент.

Оба осушили бокалы и все с тем же серьезным видом уставились на танцующих.

– Вы и представить себе не можете, какие славные это были денечки, – говорил французский пилот, который совершил три боевых вылета в составе Королевского воздушного флота, а теперь прибыл в Париж для осуществления взаимодействия со 2-й французской бронетанковой дивизией. Речь шла о 1928 годе, когда француз стажировался в одной брокерской конторе на Уолл-стрит и жил в Нью-Йорке. – Я снимал квартиру на Парк-авеню. – Пилот блаженно улыбнулся. – По четвергам приглашал своих друзей на коктейль. Я предъявлял к ним только одно требование: каждый должен приводить девушку, которая еще не бывала у меня. Господи, да в моей квартире перебывали сотни девушек. – Он покачал головой, вспоминая счастливую, беззаботную молодость. – А потом поздним вечером мы ехали в Гарлем. Эти негритянки, эта музыка! Вспомнишь – душа замирает! – Он осушил девятый бокал шампанского и лучезарно улыбнулся Майклу. – Я знал Сто тридцать пятую улицу лучше, чем Вандомскую площадь. После войны обязательно вернусь в Нью-Йорк. Может, даже сниму себе квартиру на Сто тридцать пятой улице.

Негритянка в черной кружевной шали поднялась из-за другого столика, подошла к ним, поцеловала пилота.

– Мой дорогой лейтенант! До чего же приятно видеть французского офицера.

Пилот встал, поклонился, спросил негритянку, не желает ли та потанцевать. Дама с готовностью устремилась в его объятия, и парочка направилась к танцплощадке. Оркестр играл румбу, и пилот, стройный и элегантный в своей новенькой синей форме, танцевал, как кубинец, покачивая корпусом, лицо его было серьезным, вдохновенным.

– Уайтэкр, – обратился к Майклу Павон, – ты будешь полным идиотом, если когда-нибудь уедешь из этого города.

– Полностью с вами согласен, полковник. По окончании войны я попрошу демобилизовать меня прямо на Елисейских полях. – В тот момент Майкл не кривил душой. Еще в потоке грузовиков, увидев над крышами шпиль Эйфелевой башни, он осознал, что наконец-то приехал в родной дом. А потом, в водовороте поцелуев, рукопожатий, приветственных криков, жадно читал названия, которые еще с юношеских лет запали в память: улица Риволи, площадь Оперы, бульвар Капуцинов. Он буквально чувствовал, как его покидают отчаяние, чувство вины. Даже внезапно вспыхивающая пальба в парках, среди монументов, когда оставшиеся в городе немцы спешили израсходовать последние патроны, прежде чем сдаться в плен, не портила впечатления от знакомства с древним городом. И пролитая на улицах кровь, и раненые и убитые, которых торопливо уносили на носилках санитарки Сопротивления, лишь добавляли необходимого драматизма, оттеняя величие свершившегося события – освобождения столицы Франции.

Майкл прекрасно понимал, что ему никогда не удастся вспомнить, как это было на самом деле. Он будет помнить лишь море поцелуев, губную помаду на кителе, объятия, ощущение, что ты могучий, неуязвимый, желанный…

– Эй, вы! – рявкнул первый корреспондент.

– Да, сэр, – ответил второй.

– Где находится штаб Второй танковой дивизии?

– Не знаю, сэр. Я только что прибыл из Кэмп-Шанкса.

– Отстраняю вас от командования.

– Слушаюсь, сэр.

Они осушили еще по бокалу.

– Помнится, – повернулся к Майклу Акерн, – при нашей последней встрече я спрашивал тебя о природе страха.

– Да. – Майкл дружелюбно смотрел на обгоревшее под солнцем лицо, серьезные серые глаза. – Спрашивал. Почем нынче страх на издательском рынке?

– Я решил об этом не писать, – сообщил Акерн. – Эта тема изъезжена вдоль и поперек. Тут потрудились и писатели, пришедшие в литературу после предыдущей войны, и психоаналитики. Страх стал респектабельным, о нем не говорит и не пишет только ленивый. Но так к нему относятся только штатские, потому что солдат он волнует куда меньше, хотя писатели и пытаются убедить нас в обратном. Короче, сама идея о том, что война невыносима для человека, в корне неверна. Я внимательно наблюдаю за происходящим, стараюсь не упустить ни одной мелочи. Война – это наслаждение, она приносит радость практически каждому ее участнику. Это нормально и естественно. Что больше всего поразило тебя за последний месяц во Франции?

– Ну, – Майкл задумался, – полагаю…

– Веселье, – прервал его Акерн. – Безумное ощущение ни на секунду не затихающего празднества. Преследуя вражескую армию, мы триста миль неслись на приливной волне смеха. Я хочу написать об этом статью в «Коллиерс».

– Это хорошо, – кивнул Майкл. – С нетерпением буду ждать публикации.

– Единственным человеком, который сумел точно описать сражение, был Стендаль. – Акерн наклонился к Майклу, их лица разделяло всего шесть дюймов. – Собственно говоря, есть только три писателя, произведения которых стоит перечитывать дважды, – Стендаль, Вийон и Флобер.

– Война закончится через тридцать дней, – вещал на другом конце стола очень красивый английский корреспондент, – и я сожалею об этом. Есть много немцев, которые заслуживают смерти, и, если бы война продолжалась, мы бы убивали и убивали, рубя сплеча. Если же война закончится, убивать все равно придется, но уже хладнокровно, и я боюсь, что мы, американцы и англичане, постараемся увильнуть от этого неприятного занятия. В итоге в центре Европы останется сильное поколение врагов. Лично я молюсь о том, чтобы удача хоть на время повернулась к нам спиной…

– «О милая, милая, милая, – запел трубач по-английски, но с сильным акцентом, – поласковей будь ты со мной…»

– Стендаль подмечал в войне неожиданное, безумное, смешное, – продолжал Акерн. – Помнишь, как он описывал полковника, который поднимал своих солдат в атаку во время русской кампании?

– К сожалению, нет.

– Какова обстановка? – желал знать первый корреспондент.

– Нас окружили две дивизии.

– Отстраняю вас от командования, – вынес вердикт первый корреспондент. – Если вы не можете форсировать реку, я найду того, кто сможет.

Они выпили.

– По-моему, вы очень милый и одинокий солдат. – Высокая брюнетка в цветастом платье, которой Майкл улыбнулся пятнадцать минут назад, наклонилась над столом, накрыв руку Майкла своей. Платье у нее было с глубоким вырезом, так что глазам Майкла открылась красивая грудь. – Не хотите потанцевать с дамой, которая с радостью отблагодарит вас за галантность?

Майкл улыбнулся девушке:

– Через пять минут. Когда прояснится в голове.

– Хорошо. – Брюнетка кивнула, призывно улыбнулась: – Вы знаете, где я сижу?

– Да, конечно же, знаю. – Майкл наблюдал, как девушка лавирует между танцующими, соблазнительно покачивая бедрами. «Приятно, – подумал он, – приятно будет закончить с ней этот вечер. Чтобы официально подтвердить наше вступление в Париж, я просто обязан провести ночь с парижанкой».

– Об отношениях мужчин и женщин во время войны будут написаны десятки и сотни книг, – глубокомысленно заметил Акерн.

– Безусловно, – согласился с ним Майкл.

Брюнетка села за свой столик и вновь улыбнулась ему.

– Это здоровые, свободные отношения с романтическим налетом трагичности и спешки. Взять хотя бы меня. В Детройте у меня жена и двое детей. Откровенно говоря, хотя я и обожаю свою жену, при мысли о ней меня охватывает тоска. Это просто маленькая женщина, у которой уже редеют волосы. В Лондоне я живу с роскошной девятнадцатилетней девицей, которая работает в министерстве снабжения. Они пережила все тяготы войны, она понимает, через что мне пришлось пройти, я с ней очень счастлив… Так буду ли я честен с собой, говоря, что мне хочется вернуться в Детройт?

– У каждого из нас свои личные проблемы, – вежливо посочувствовал Майкл.

В другом конце зала послышались громкие крики. Четверо молодых парней с нарукавными повязками участников Сопротивления и винтовками в руках протолкались сквозь танцующих, таща пятого, лицо которого заливала кровь из рассеченного лба.

– Врете! – орал парень с окровавленным лицом. – Все вы врете! Я такой же коллаборационист, как и любой из тех, кто сидит сейчас в этом зале!

Один из четверки двинул парня по шее. Его голова поникла, он затих.

По полу протянулась узкая кровавая полоска. Четверо участников Сопротивления выволокли своего пленника за дверь. Оркестр заиграл еще громче.

– Варвары! – прогремел женский голос. Красивая сорокалетняя дама с кроваво-красными ногтями, в простеньком, но очень элегантном черном платье заняла стул рядом с Майклом, покинутый французским пилотом. Говорила она по-английски. – Их всех следует арестовать. Они только и ждут случая, чтобы учинить свару. Я собираюсь предложить командованию американской армии разоружить их всех. – Акцент выдавал в даме американку, и Акерн с Майклом недоуменно уставились на нее. Она кивнула сначала Акерну, затем более холодно Майклу, отметив, что он всего лишь рядовой. – Меня зовут Мейбл Каспер, и не надо так удивляться. Я из Скенектади.

– Рады познакомиться с вами, Мейбл. – Акерн, не поднимаясь со стула, поклонился.

– Я знаю, о чем говорю, – с жаром продолжала дама из Скенектади. Чувствовалось, что спиртное сильно ударило ей в голову. – Я прожила в Париже двенадцать лет. Вы и представить себе не можете, что мне пришлось пережить. Вы корреспондент… я многое могла бы рассказать о том, как здесь жилось под немцами…

– Я с удовольствием вас выслушаю, – улыбнулся Акерн.

– Продуктов не найти, все по карточкам. – Мейбл Каспер наполнила шампанским большой бокал и ополовинила его одним глотком. – Немцы реквизировали мою квартиру и дали мне только пятнадцать дней на вывоз мебели. К счастью, мне удалось подыскать другую квартиру, в которой жила еврейская семья. Мужа уже нет в живых, но сегодня, можете себе такое представить, на второй день после освобождения Парижа, заявилась жена и попросила меня освободить квартиру. А ведь когда я въезжала в нее, в комнатах не было никакой мебели. Хорошо, что я проявила предусмотрительность и запаслась письменными показаниями свидетелей. Я предполагала, что такое может случиться. Я уже говорила с полковником Гарви из нашей армии, и он пообещал все уладить. Вы знаете полковника Гарви?

– Боюсь, что нет, – ответил Акерн.

– Во Франции вас ждут тяжелые дни. – Мейбл Каспер допила шампанское. – Вся шваль сейчас на коне, хулиганы бродят по улицам с оружием.

– Вы про участников Сопротивления? – полюбопытствовал Майкл.

– Я про участников Сопротивления, – подтвердила Мейбл.

– Но ведь они сражались в подполье, – заметил Майкл, стараясь понять, к чему клонит эта женщина.

– Подполье! – пренебрежительно фыркнула Мейбл Каспер. – Меня тошнит от подполья. Кто туда шел? Всякие бездельники, агитаторы, оборванцы, у которых за душой ничего не было: ни семьи, ни собственности, ни работы… У порядочных людей на подполье просто времени не было, и теперь нам придется за это расплачиваться, если только вы нам не поможете. – Она вновь наполнила бокал шампанским и наклонилась к Майклу: – Вы освободили нас от немцев, а теперь должны освободить от французов и русских. – Она выпила шампанское, встала. – Совет для мудрых. – Мейбл Каспер кивнула и отбыла, пробираясь между столиками в своем простеньком, но очень элегантном черном платье.

– Господи, – выдохнул Майкл, глядя ей вслед, – а еще из Скенектади.

– Война, – продолжал Акерн ровным, спокойным голосом, – как я уже говорил, соткана из противоречий.

– Доложите обстановку! – требовал первый корреспондент.

– Мой правый фланг разбит, в центре меня теснят. Буду атаковать.

– Отстраняю вас от командования, – вынес вердикт первый корреспондент.

– После войны, – говорил английский корреспондент, – я собираюсь купить домик под Биаррицем. Там и поселюсь. Не выношу английской пищи. А если уж вызовут в Лондон, запасусь целым мешком продуктов и буду есть в своем номере в отеле…

– Это вино недостаточно выдержано, – заявил офицер общественно-информационной службы с другого конца стола. Под мышкой у него блестела кожей новенькая кобура.

– Если у кого и есть надежда на будущее, так это у Франции, – поучал Павон двух молоденьких американских пехотных офицеров, удравших в тот вечер в самоволку из расположения своей дивизии. – Американцы должны осознать, что одной борьбы за Францию недостаточно, необходимо понять эту страну, навести в ней порядок, проявить терпение. Это нелегко, потому что французы – самая вспыльчивая нация на свете. Они всех раздражают, потому что любят только себя, на всех смотрят свысока, очень уж благоразумны, независимы и горды своим прошлым величием. На месте президента Соединенных Штатов Америки я бы посылал всю американскую молодежь на два года во Францию. Вместо колледжа. Юноши научились бы разбираться в еде и в искусстве, девушки – в сексе, и через пятьдесят лет мы построили бы Утопию на Миссисипи…

Девушка в цветастом платье, что сидела в другой половине зала, не сводя глаз с Майкла, широко улыбнулась и кивнула, поймав-таки его взгляд.

– Иррациональность войны почему-то не была замечена нашими литераторами, – гнул свое Акерн. – Позволь вновь напомнить о полковнике из дневника Стендаля…

– И что сказал полковник? – Майкл радостно плыл на волнах шампанского, сигаретного дыма, духов, света свечей, страсти…

– Атака русских деморализовала его людей, – строго и назидательно заговорил Акерн, в его голосе появился командирский металл, – они едва не обратились в бегство. Но полковник осыпал их отборной бранью, выхватил саблю и заорал: «Моя жопа круглая, как яблоко! Следуйте за ней!» И они последовали, и отразили атаку. Иррациональные слова, полная бессмыслица, но они затронули патриотическую струнку в душах солдат, вдохнули в них волю к победе, и поле боя в тот день осталось за ними.

– Жаль, что сегодня нет таких полковников, – вздохнул Майкл.

– «На линии Зигфрида[87] развесим мы белье!» – громовым басом запел очень пьяный английский капитан, перекрыв мелодию, которую выводил оркестр. Тут же другие голоса подхватили песню. Оркестр сдался, на мгновение смолк, а затем начал аккомпанировать певцам. Пьяный капитан, здоровенный краснолицый детина со сверкающими зубами, ухватил какую-то девушку за талию и в танце повел ее между столиками. Другие парочки повскакивали со стульев, пристраиваясь сзади, и вскоре все удлиняющаяся змея извивалась между бумажными скатертями и ведерками со льдом. Не прошло и минуты, как двадцать пар орали во всю глотку, положив руки на талию впередистоящего. В замкнутом пространстве ночного клуба с низким потолком, освещенного свечами, слова песни били по барабанным перепонкам, словно разрывы снарядов.

– Зрелище приятное, – прокомментировал Акерн, – но слишком обыденное, чтобы вызвать интерес с литературной точки зрения. В конце концов, вполне естественно, что после такой победы освободители и освобожденные пляшут и поют. А вот где мне хотелось бы побывать, так это в царском дворце в Севастополе, когда молодые кадеты наполнили бассейн шампанским из царских подвалов и десятками бросали в него голых балерин, ожидая, когда придут красные и всех их расстреляют. – Акерн поднялся. – Я должен поучаствовать в этом действе.

Шатаясь, он пробрался между столиками и положил руки на талию Мейбл Каспер, уроженки Скенектади, которая пристроилась в хвост танцующим и, виляя бедрами, громко пела вместе со всеми.

Девушка в цветастом платье уже стояла у столика, улыбаясь Майклу.

– Потанцуем? – мягко спросила она, протягивая руку.

– Потанцуем, – ответил Майкл и взял ее за руку. Они встали в ряд, сначала девушка, за ней Майкл; ее бедра возбуждающе двигались под тонким шелком платья.

Теперь уже танцевали все, длиннющая змея кольцами опутывала танцплощадку, извиваясь между столиками.

– «На линии Зигфрида развесим мы белье, – пели они. – Мамаша, подскажи, где грязное старье».

Майкл хриплым голосом пел вместе со всеми, чуть ли не громче всех, крепко держась за восхитительную тонкую талию девушки, которая выбрала его из десятков молодых победителей, праздновавших в этот вечер освобождение Парижа. Захваченный гремящей музыкой, выкрикивая грубые, торжествующие слова, вспоминая, с каким сарказмом бросали эти слова немцы в лицо англичанам, которые впервые пропели их в 1939 году, Майкл чувствовал, что в эту ночь все мужчины – его друзья, все женщины – его возлюбленные, все города принадлежат ему, во всех победах есть его лепта, а жить он будет вечно…

– «На линии Зигфрида развесим мы белье…» – горланили танцоры, освещенные мерцающим пламенем свечей, и Майкл верил, что он жил ради вот этих мгновений, ради них пересек океан, ради них взял в руки винтовку, ради них избежал смерти.

Песня закончилась. Девушка в цветастом платье повернулась, прильнула к Майклу, обняла его, поцеловала. От аромата духов и винных паров голова у него пошла кругом, а вокруг запели снова, на этот раз «Старое доброе время», сентиментальную, трогательную песню, которая словно перенесла его на новогоднюю вечеринку в Нью-Йорк.

Французский пилот, живший в 1928 году на Парк-авеню, принимавший там гостей и посещавший с ними по ночам Гарлем, который трижды совершал боевые вылеты в составе эскадрильи «Лотарингия», в то время как друзья его все эти годы умирали, который наконец-то вернулся в Париж и теперь плакал от радости, пел, не стесняясь слез, катящихся по его постаревшему, но все еще красивому лицу: «…Разве забудем мы старых друзей…» Одной рукой он обнимал за плечо Павона, а в глазах его стояла ностальгия по прошлому и надежда возродить это прошлое в будущем.

Девушка вновь поцеловала Майкла, уже более страстно. Он закрыл глаза и покачивался вместе с ней в такт мелодии, заключив в объятия этот безымянный дар освобожденного города…

Пятнадцать минут спустя, когда Майкл с карабином на плече, девушка в цветастом платье, Павон и его крашеная блондинка шли по темным Елисейским полям по направлению к Триумфальной арке, неподалеку от которой жила девушка Майкла, налетели немецкие самолеты. Под деревом стоял грузовик, и Павон решил переждать налет, сидя на бампере, под символической защитой зеленой листвы.

Еще через две минуты Павон был мертв, а Майкл лежал на пахнущей асфальтом мостовой; он был в сознании, но не мог шевелить ногами.

Откуда-то издалека доносились голоса, и Майкл гадал, что случилось с девушкой в цветастом платье, пытался понять, как же все это произошло, ведь зенитки палили на другой стороне реки и он не слышал разрывов бомб…

Потом он вспомнил внезапно возникшую черную тень, с ревом выскочившую на перекресток… Автомобильная катастрофа… Майкл чуть не рассмеялся. Друзья, побывавшие в Европе, не раз предупреждали: «Берегись французских водителей».

Ноги по-прежнему не слушались Майкла. Когда луч фонаря осветил лицо Павона, оно было бледным как мел, словно Павон умер давным-давно. Потом Майкл услышал, как кто-то произнес:

– Смотрите-ка, американец! Он мертв. Эй, да он же полковник. Это ж надо. А выглядит как рядовой.

Майкл хотел сказать что-нибудь очень теплое и доброе о своем друге, полковнике Павоне, но и язык отказывался ему подчиняться. А когда Майкла подняли с асфальта, причем подняли со всей возможной осторожностью, учитывая, что их окружали темнота, неразбериха и женский плач, он тут же потерял сознание.

Глава 33

Сборный лагерь пополнения пехоты расположился на сырой равнине неподалеку от Парижа. Солдаты жили в палатках и немецких казармах, стены которых все еще украшали изображения рослых парней, улыбающихся стариков, пьющих пиво из больших кружек, и босоногих толстомясых деревенских девах, статью напоминающих першеронов. Многие американцы, прошедшие через этот лагерь, сочли необходимым зафиксировать это событие на тех же стенах, которые теперь пестрели надписями типа «Сержант Джо Захария, Канзас-Сити, Миссури» или «Майер Гринберг, рядовой первого класса, Бруклин, США».

Тысячи мужчин месили ноябрьскую грязь, ожидая отправки в дивизии для восполнения боевых потерь. Сдержанностью и молчаливостью они резко отличались от шумливых, вечно на что-то жалующихся американских солдат, которых Майклу доводилось видеть раньше. Стоя у входа в палатку, где ему отвели койку, и глядя на мокрые дождевики солдат, бесцельно слоняющихся по ротным линейкам, Майкл мысленно сравнивал этот лагерь с чикагскими бойнями, где запертый в загонах скот покорно ждет своей участи, чуя запах неизбежной смерти.

– Пехота! – горько жаловался молодой Спеер, сидевший на своей койке в палатке. – Меня послали на два года в Гарвард, обещали выпустить офицером, а потом передумали и все отменили. И вот я после двух лет в Гарварде всего лишь рядовой пехоты! Да что же у нас за армия!

– Не повезло, – сочувственно отозвался Кренек, занимавший соседнюю койку. – Тут ты прав, армия у нас – дерьмо. В ней все зависит от связей.

– Связи-то у меня есть, – резко ответил Спеер. – Как, по-твоему, я попал в Гарвард? Но мне уже никто не смог помочь, когда пришел приказ. Моя мать чуть не умерла от горя.

– Естественно, – сказал Кренек. – Такой удар для всех близких.

Майкл кисло улыбнулся и обернулся посмотреть, не насмехается ли тот над молодым человеком из Гарварда. Кренек служил пулеметчиком в 1-й дивизии. Он был ранен сначала в Сицилии, потом еще раз в День «Д» и теперь дожидался третьей отправки на фронт. Но Кренек, маленький, худощавый, смуглый паренек из трущоб Чикаго, искренне жалел молодого бостонского аристократа.

– Может, война закончится уже завтра, – вставил Майкл.

– Тебе сообщили об этом из ставки верховного главнокомандующего?

– Нет, но в «Звездах и полосах»[88] пишут, что русские каждый день продвигаются на пятьдесят миль.

– Русские. – Кренек покачал головой. – Я бы не ставил на то, что русские выиграют для нас войну. В конце концов для взятия Берлина привлекут Первую дивизию. Она и поставит точку в этой войне.

– Ты хочешь, чтобы тебя послали в Первую дивизию? – спросил Майкл.

– Господи, да нет же! – Кренек оторвал взгляд от карабина, который он чистил, сидя на койке. – Я хочу выйти из этой войны живым. Первая дивизия слишком хороша, и все это знают. Она слишком знаменита. Известность убивает. Если нужно высадиться на укрепленный берег, если надо взять неприступную высоту, если требуется возглавить атаку, сразу вспоминают о Первой дивизии. Если тебя направляют в Первую дивизию, лучше сразу пустить себе пулю в лоб. Я хочу, чтобы меня послали в серенькую, никому не известную дивизию, которая со времен Перл-Харбора не заняла ни одного города. Ранение – это самое лучшее, на что ты можешь рассчитывать в Первой дивизии. Меня дважды награждали «Пурпурным сердцем», и всякий раз меня поздравляли все солдаты нашего взвода. Первой дивизией командуют лучшие генералы нашей армии, они всегда рвутся в бой, ничего не боятся, а для солдата это верная смерть. Я уже навоевался, теперь мой девиз: пусть вся слава достанется другому. – Кренек вновь склонился над карабином и начал тщательно протирать маслом все металлические части.

– И как оно там? – нервно спросил Спеер, симпатичный блондин со светло-синими глазами. При взгляде на него в воображении возникала длинная череда гувернанток, тетушек и более дальних родственниц, которые по субботам водили его на концерты Кусевицкого[89]. – Каково служить в пехоте?

– В пехоте все одно и то же, – ответил Кренек. – Ты топаешь пехом, топаешь и снова топаешь.

– Слушай, я серьезно. Что там с тобой делают? Отправляют в часть и тут же посылают в бой?

– Если ты хочешь знать, подготавливают ли тебя к тому, с чем ты можешь столкнуться на поле боя, то ответ однозначный – нет. Во всяком случае, в Первой дивизии.

– А ты? – спросил Спеер Майкла. – В какой дивизии воевал ты?

Майкл подошел к своей койке, тяжело опустился на нее.

– Я не воевал на фронте. Служил в Управлении гражданской администрации.

– Управление гражданской администрации, – повторил Спеер. – Именно туда им и следует меня направить.

– В Управлении гражданской администрации? – удивленно переспросил Кренек. – Как ты мог получить там «Пурпурное сердце»?

– В Париже угодил под такси. Отделался переломом левой ноги.

– В Первой дивизии «Пурпурное сердце» за такое не дают! – гордо воскликнул Кренек.

– Я лежал в палате с двадцатью другими парнями, – пояснил Майкл. – Однажды приехал какой-то полковник и вручил всем по медали.

– Между прочим, пять баллов[90], – заметил Кренек. – Ты еще поблагодаришь Бога за сломанную ногу.

– Святый Боже, – покачал головой Спеер. – Что же это за порядки – направлять в пехоту человека со сломанной ногой!

– Она уже не сломана, – ответил Майкл. – Она действует. Может, внешне выглядит и не очень, но врачи гарантируют, что служить она мне будет как и прежде, особенно в сухую погоду.

– А почему тебя вновь не отправили в Управление гражданской администрации? – спросил Спеер.

– От сержанта и ниже в те же части не посылают, – пояснил Кренек. – Сержанты и нижние чины – расходный материал, взаимозаменяемые части.

– Спасибо, Кренек, – усмехнулся Майкл. – За последние девять месяцев никто не давал мне более лестной характеристики.

– Какой у тебя номер армейской специальности? – спросил Кренек.

– Семьсот сорок пять, – ответил Майкл.

– Семьсот сорок пять. Стрелок-пехотинец. Хорошая специальность. Взаимозаменяемая деталь. Мы все взаимозаменяемые детали.

Майкл видел, как кривится в гримасе отвращения красивый мягкий рот Спеера. Ему определенно не нравилось сравнение со взаимозаменяемой деталью. Годы, проведенные среди гувернанток и в гарвардских аудиториях, убедили его в собственной уникальности.

– Должны же быть дивизии, в которых новобранцам служится лучше, чем в других, – настаивал Спеер, озабоченный своим будущим.

– Убить могут в любой дивизии американской армии, – рассудительно ответил Кренек.

– Я хочу сказать, ведь есть же дивизии, где к новобранцу относятся как к человеку, а не сразу втаптывают в дерьмо.

– Должно быть, этих глупостей ты набрался в Гарварде, приятель, – усмехнулся Кренек. – Наверное, там тебя баловали всякими сказочками о прелестях армейской службы.

– Пэпага! – Спеер повернулся к другому солдату, который молча лежал на койке, уставившись на провисший сырой брезент над головой. – Пэпага, в какой ты служил дивизии?

Пэпага не повернул головы, продолжая разглядывать брезент.

– Я служил в зенитной артиллерии, – вяло ответил он.

Пэпага, толстяк лет тридцати пяти с изрытым оспинами лицом и длинными сухими черными волосами, целые дни проводил на койке. Майкл замечал, что частенько он даже не ходил в столовую. На рукавах его одежды остались следы сорванных сержантских нашивок. Пэпага никогда не участвовал в разговорах, которые вели в палатке другие солдаты, а его нежелание есть и понижение в должности окутывали Пэпагу ореолом загадочности.

– Зенитная артиллерия, – со знанием дела кивнул Кренек. – Неплохая служба.

– А почему ты здесь? – пожелал знать Спеер. В эту сырую ноябрьскую погоду, когда в воздухе носился запах бойни, Спеер тянулся к окружавшим его ветеранам, надеясь, что те хоть как-то успокоят его.

– Однажды, – Пэпага все смотрел в потолок, – я сбил три наших П-47.

В палатке повисла тишина. Майклу очень хотелось, чтобы Пэпага на том и закончил.

– Я был в расчете 40-миллиметрового орудия, – ровным, бесстрастным голосом продолжал Пэпага. – Наша батарея охраняла взлетно-посадочную полосу, на которой базировались П-47. Уже начало темнеть, а немцы имели привычку атаковать аэродром именно в это время суток. За два месяца у меня не было ни одного дня отдыха, мне ни разу не удалось выспаться, и тут еще я получил письмо от жены, в котором она написала, что у нее будет ребенок, хотя я уехал из дома два года назад…

Майкл закрыл глаза, все еще надеясь, что Пэпага на этом и закончит. Но видимо, многодневное молчание тяжелым камнем лежало на душе Пэпаги, и, начав говорить, он уже не мог остановиться.

– Короче, настроение у меня было хуже некуда, а приятель дал мне полбутылки мерка – это очень крепкий самогон, который гонят французские крестьяне, так и кусает горло, когда пьешь. Я все выпил, а когда несколько самолетов начали снижаться, послышались какие-то крики, и в голове у меня все смешалось. Понимаете, уже сгустились сумерки, а у немцев вошло в привычку… – Он замолчал, вздохнул, прикрыл глаза рукой. – Стрелок-то я хороший, я навел на них зенитку и открыл огонь. Начали стрелять и другие зенитки. И вот что я вам скажу: на третьем самолете я разглядел полосы на крыльях, звезду, наши опознавательные знаки, но ничего не мог с собой поделать. Самолет летел надо мной медленно, с опущенными закрылками, пытался сесть… Не могу объяснить, почему я продолжал стрелять… – Пэпага убрал руку. – Два самолета сгорели, – продолжал он бесстрастно. – Третий ударился о землю и перевернулся. Через десять минут ко мне подбежал полковник, командир авиационной группы. Это был совсем молодой парень, вы наверняка знаете таких полковников авиации. Его за что-то наградили Почетной медалью конгресса, когда мы еще сидели в Англии. Он подбежал ко мне, учуял запах спиртного, и я уж было подумал, что он пристрелит меня на месте. По правде говоря, я ни в чем не виню полковника, я это заслужил.

Кренек с резким стуком загнал на место затвор карабина.

– Но он меня не застрелил. Он повел меня на взлетно-посадочную полосу и показал, что осталось от обоих сгоревших летчиков, а потом заставил помогать нести третьего, из перевернувшегося самолета, к санитарной палатке. Потом этот летчик все равно умер.

Спеер нервно втянул в себя воздух, и Майкл пожалел молодого человека: не следовало ему такое слушать. Не пойдет этот рассказ ему на пользу, подумал Майкл, потому что в самое ближайшее время его не будут готовить к предстоящим боям, а сразу бросят на штурм линии Зигфрида.

– Меня взяли под стражу, чтобы отдать под трибунал, и полковник сказал, что будет требовать смертного приговора, но, повторяю, я не виню полковника и не держу на него зла, он еще совсем молодой и многого не понимает. Но потом они пришли ко мне и сказали: «Пэпага, мы дадим тебе шанс, под суд ты не пойдешь, тебя отправят в пехоту». «Как скажете», – ответил я. Меня разжаловали в рядовые, а за день до моего отъезда сюда ко мне зашел полковник и сказал: «Надеюсь, что в первом же бою тебе отстрелят яйца».

Пэпага замолчал. Лежал и смотрел в брезент над головой.

– Надеюсь, тебя не пошлют в Первую дивизию, – подал голос Кренек.

– Пусть посылают куда угодно, – ответил Пэпага. – Мне без разницы.

Снаружи раздался свисток. Все поднялись, надели дождевики и подшлемники и вышли на вечернее построение.

Из Штатов накануне прибыло большое пополнение, так что народу в роте было больше, чем полагалось по штатному расписанию. Под мелким, нудным дождем ботинки солдат медленно погружались в грязь. Сержант выкрикивал фамилии, солдаты откликались. Наконец сержант доложил: «Сэр, рота построена на вечернюю поверку. Согласно списочному составу все налицо». Капитан принял рапорт и отправился ужинать.

Однако сержант не распустил роту. Он прошелся вдоль первого ряда, вглядываясь в мокрые лица стоящих в грязи солдат. Ходили слухи, что до войны сержант танцевал в кордебалете. Это был стройный, атлетически сложенный мужчина, бледный, с резкими чертами лица. Грудь его украшали орденские ленточки «За примерное поведение и службу», «За оборону Америки», «За участие в операциях в Европе», но без звездочек, которые получали непосредственные участники сражений.

– Прежде чем вы пойдете на ужин, я хотел бы сказать вам пару слов, – процедил сержант.

По рядам пробежал едва слышный вздох. Война уже вступила в ту стадию, когда все знали, что от сержанта ничего хорошего не услышишь.

– Несколько дней назад на нас свалилась небольшая неприятность, – гаденько усмехнулся сержант. – Мы стоим у самого Парижа, и у некоторых парней возникла мысль смотаться туда на пару ночей и потрахаться. Если у кого-то из вас тоже бродят в головах подобные мысли, позвольте сообщить вам, что до Парижа они не добрались и, естественно, не потрахались. Сейчас они на пути в Германию, и готов спорить, назад они уже не вернутся. – Сержант вновь прошелся вдоль строя, уставившись в землю и засунув руки в карманы. Походка у него легкая, действительно как у танцора, думал Майкл, и выглядит он, как очень хороший солдат, аккуратный, подтянутый, умеющий носить форму… – Довожу для вашего сведения, что всем военнослужащим, приписанным к этому лагерю, в Париже бывать запрещено; военная полиция дежурит на всех дорогах и у входа во все увеселительные заведения, и она тщательно проверяет документы. У всех, и очень, очень тщательно.

Майкл вспомнил двух солдат, которые в полной выкладке маршировали взад-вперед перед канцелярией роты в Форт-Диксе, расплачиваясь за то, что решили попить пивка в Трентоне. В армии идет непрерывная борьба, думал он, загнанные в клетку животные пытаются вырваться на свободу хоть на час, хоть на день, ради кружки пива, ради девушки, а их за это наказывают по полной программе.

– Начальство здесь очень снисходительное, – продолжал сержант. – За самоволку не отдают под трибунал, как в Штатах. И в личном деле не появляется никаких записей. Ничто не помешает вам демобилизоваться с полагающимися привилегиями, если, конечно, вы до этого доживете. У нас другие методы. Если мы вас ловим, то прежде всего заглядываем в заявки на пополнение и говорим: «Ага, в этом месяце самые большие потери в Двадцать девятой дивизии». Тогда я лично готовлю приказ и направляю вас именно в эту часть.

– А ведь этот сукин сын – перуанец, – послышался шепот за спиной Майкла. – Я слышал о нем. Ведь он даже не гражданин Соединенных Штатов, а позволяет себе так разговаривать с нами.

Майкл с любопытством всмотрелся в сержанта. Действительно, смуглый, похож на иностранца. Раньше Майклу не доводилось видеть перуанцев, и на мгновение его позабавила мысль, что он стоит сейчас под французским дождем и выслушивает лекцию перуанского старшего сержанта, который раньше танцевал в кордебалете. Неисповедимы пути твои, демократия, одобрительно подумал он.

– Я давно работаю с пополнением, – вещал сержант. – Через этот лагерь на моих глазах прошли пятьдесят, а то и семьдесят тысяч солдат, поэтому я знаю, какие мысли бродят сейчас в ваших головах. Вы начитались газет, наслушались речей, вас все называют не иначе как «наши храбрецы, наши герои в хаки», вот у вас и создалось ощущение, что раз уж вы герои, то и вести себя вам можно как заблагорассудится: удирать в самоволку в Париж, напиваться, цеплять триппер от французской проститутки, которую вы снимаете за пятьсот франков у клуба Красного Креста. Вот что я вам скажу, парни. Забудьте про газеты. Они для штатских, а не для вас. Они для тех, кто зарабатывает по четыре доллара в час на авиастроительных заводах, для бойцов противовоздушной обороны где-нибудь в Миннеаполисе, которые заступают на вахту с бутылкой «будвайзера» в кармане и с женой какого-нибудь пехотинца под мышкой. Вы не герои, парни. Вы отбросы. Отбросы. Вот почему вы здесь. Вы никому не нужны. Вы не умеете печатать на машинке, не можете починить радиоприемник, не способны сложить в столбик три числа. Вас никто не захочет держать в конторе, для вас не найдется работы в Штатах. Вы изгои армии, а я тот, кто это знает. Я не читаю газет. В Вашингтоне вздохнули с облегчением, загрузив вас на пароход, и там никому нет дела, вернетесь вы обратно или нет. Вы – пополнение. А в армии пополнение стоит на самой нижней ступеньке, если не считать следующее пополнение. Каждый день хоронят тысячу таких, как вы, а такие, как я, которые никогда не ходили в изгоях, просматривают списки и посылают на фронт очередную тысячу, отобранную из вас. Вот так обстоят дела в этом лагере, парни, и я говорю все это для вашей же пользы, чтобы вы знали, на каком вы свете. Сегодня в лагере много новичков, на губах у которых еще не обсохло пиво, выпитое в Америке, и я хочу расставить точки над i. Если кому-то не терпится попасть в Париж, забудьте об этом. Возвращайтесь в свои палатки, почистите ружья и напишите родственникам о своей последней воле. Повторяю, о Париже забудьте. Побываете там году в пятидесятом. Может, тогда туда будут пускать всех подряд.

Солдаты стояли в мрачном молчании. Сержант остановился. Его тонкие губы изогнулись в зловещей усмешке.

– Спасибо, парни, что у вас хватило терпения выслушать меня. Теперь вы знаете, на каком вы свете. Р-разойдись!

И сержант пружинистым шагом двинулся по ротной линейке, не обращая внимания на расходящихся солдат.

– Я напишу об этом моей матери, – кипятился Спеер. Они с Майклом шли к палатке за котелками. – Она знает сенатора от Массачусетса.

– И правильно, – поддакнул Майкл. – Обязательно напиши.

– Уайтэкр…

Майкл обернулся и увидел маленькую, смутно знакомую фигурку, утопающую в большом, не по росту дождевике. Майкл шагнул на голос. В сгустившихся сумерках он разглядел сломанный нос, рассеченную бровь, широкий рот, полные, чуть улыбающиеся губы.

– Аккерман!

Они крепко пожали друг другу руки.

– Я и не знал, вспомнишь ли ты меня. – Ровный и низкий голос Ноя звучал не так, как запомнилось Майклу. Раньше этот голос принадлежал юноше, теперь – много повидавшему мужчине. Лицо Ноя заметно похудело, на него легла печать умиротворенности, свойственной зрелым людям, уже неподвластным импульсивным порывам молодости.

– Господи! – В голосе Майкла звучала искренняя радость. Встретить в серой солдатской массе знакомого человека, с которым даже дружил, – все равно что в толпе врагов внезапно обрести надежного союзника.

– Идешь в столовую? – спросил Аккерман. Котелок он держал в левой руке.

– Да. – Майкл взял Аккермана за руку и отметил, какая эта рука тонкая, хрупкая. – Только возьму котелок. Проводишь меня?

– Конечно. – Ной кивнул, улыбнулся, и они зашагали к палатке Майкла. – Превосходная речь, не так ли?

– Поднимает боевой дух, – усмехнулся Майкл. – Мне хочется прямо сейчас, до ужина, забросать гранатами немецкое пулеметное гнездо.

– Армия, – пожал плечами Ной. – В армии обожают произносить речи.

– Слишком велико искушение, – отозвался Майкл. – Перед тобой пятьсот человек, которые не могут ни отойти, ни раскрыть рот… При определенных обстоятельствах я бы тоже не устоял.

– И что бы ты сказал?

Майкл на мгновение задумался.

– Помоги нам, Господи, – совершенно серьезно ответил он. – Господи, помоги каждому живущему сегодня мужчине, женщине и ребенку.

Он нырнул в палатку и тут же вернулся с котелком. Затем они вместе зашагали к концу длинной очереди, выстроившейся у столовой.

Когда в столовой Ной снял дождевик, Майкл увидел на его груди «Серебряную звезду» и вновь почувствовал укол совести. Эту награду не дают тем, кого сбивает такси, подумал Майкл. Маленький Ной Аккерман, который начинал служить вместе с ним, который давно мог сломаться, но, как видно, выстоял…

– Мне ее нацепил генерал Монтгомери, – пояснил Ной, заметив взгляд Майкла. – Мне и моему другу Джонни Бурнекеру. В Нормандии. Нам выдали со склада новенькую форму. Присутствовали и Паттон, и Эйзенхауэр. Медали нам дали стараниями командира дивизионной разведки. Очень хороший человек. Вручали четвертого июля. Что-то вроде демонстрации англо-американской дружбы. Генерал Монтгомери продемонстрировал английскую дружбу, нацепив мне на грудь «Серебряную звезду». Пять баллов при демобилизации.

Они сидели за переполненным столом в большом зале, ели разогретые консервы, овощное рагу, пили жидкий кофе.

– Это же безобразие – лишать штатских самых лучших кусков мяса! – воскликнул сидевший за их столом Кренек.

Эта древняя шутка смеха не вызвала. Точно так же Кренек шутил и в Луизиане, и в Фернане, и в Палермо…

Майкл ел с аппетитом, слушая рассказ Ноя о том, что случилось за годы, разделившие Флориду и лагерь пополнения пехоты. Майкл внимательно рассмотрел фотографию сына Ноя («Двенадцать баллов, – пояснил Ной. – У него уже семь зубов»), узнал о смерти Коули, Донелли, Рикетта, о том, как опозорился капитан Колклу. И к полному своему изумлению, почувствовал, что страшно тоскует по старой роте, которую с такой радостью покидал во Флориде.

Ной сильно изменился. Совершенно не нервничал. Да, он здорово похудел и постоянно кашлял, но при этом прочно стоял на ногах, нашел свое место в мире, обрел мудрость и спокойствие зрелого мужчины, и в сравнении с ним Майкл чувствовал себя мальчишкой. Говорил Ной ровно, без горечи, от прежнего фонтана едва сдерживаемых эмоций не осталось и следа. И Майкл понимал, что Ной, если переживет войну, в отличие от него встретит мирную жизнь во всеоружии.

Поужинав, они помыли котелки, с удовольствием закурили дешевые сигары из пайка и неспешно зашагали во тьме к палатке Ноя под музыкальный перезвон висевших сбоку котелков.

В этот вечер в лагере показывали кино, «Девушку с обложки» с участием Риты Хэйуорт, и все солдаты, которые жили в одной палатке с Ноем, отправились любоваться прелестями голливудской звезды. Майкл и Ной сидели на койке Ноя в пустой палатке и курили, наблюдая за поднимающимся к потолку дымком.

– Завтра я ухожу, – поделился своими планами Ной.

– Правда? – Майкл искренне огорчился. В нем с новой силой закипела злость на армию. Разве так можно: внезапно сталкивать с друзьями и тут же их отнимать. – Твоя фамилия в списке на отправку?

– Нет, – спокойно ответил Ной. – Я ухожу сам.

Майкл затянулся, выпустил струю дыма.

– В самоволку?

– Да.

Господи, подумал Майкл, вспомнив, что Ной сидел в тюрьме. Неужели ему этого мало?

– В Париж?

– Париж меня не интересует.

Ной наклонился и достал из вещмешка две пачки писем, аккуратно перетянутых резинками. Одну, где адреса на конвертах были написаны женским почерком, он положил на кровать.

– От жены, – пояснил Ной. – Они приходят каждый день. А эти письма… – он помахал второй пачкой, – от Джонни Бурнекера. Он пишет, как только выдается свободная минутка. И каждое письмо заканчивается фразой: «Ты должен вернуться сюда».

– Понятно. – Бурнекера Майкл помнил смутно. Вроде бы высокий, худощавый светловолосый парень с румянцем во всю щеку.

– У Джонни навязчивая идея, – продолжал Ной. – Он думает, если я вернусь и останусь с ним, мы оба выйдем из этой войны живыми. Он удивительный человек. Самый лучший из тех, кого мне довелось встретить за свою жизнь. Я должен к нему вернуться.

– А почему для этого надо уходить в самоволку? – спросил Майкл. – Почему не пойти в канцелярию роты и не попросить, чтобы тебя направили в прежнюю часть?

– Я ходил, – ответил Ной. – Но этот перуанец предложил мне катиться ко всем чертям. Он, мол, очень занят. Заявил, что здесь не бюро по трудоустройству, поэтому я поеду туда, куда меня пошлют. – Ной повертел в руках пачку писем Бурнекера. Бумага сухо зашуршала. – А ведь я побрился, выгладил форму, начистил «Серебряную звезду». На него это не произвело ни малейшего впечатления. Так что я ухожу после завтрака.

– Ты наживешь кучу неприятностей.

– Отнюдь. – Ной покачал головой. – Такое случается каждый день. Вот вчера ушел капитан четвертой роты. Надоело ему болтаться здесь без дела. Он взял с собой только вещевой мешок. Остальные его вещи ребята продали французам. Военную полицию интересуют только те, кто пытается пробраться в Париж. Если ты идешь к фронту, тебе и слова не скажут. Нашей ротой командует лейтенант Грин. Я слышал, он уже капитан. Отличный парень, он уладит все формальности. Я уверен, что мое появление его только обрадует.

– Ты знаешь, где они? – спросил Майкл.

– Я выясню. Это несложно.

– А ты не боишься снова попасть в передрягу? Как после той истории в Штатах?

Ной улыбнулся:

– Дружище, после Нормандии я уже ничего не боюсь. Во всяком случае, армии Соединенных Штатов меня не удастся испугать.

– Ты подставляешься.

Ной пожал плечами:

– Как только в госпитале мне сказали, что я не умру, я написал Джонни Бурнекеру, что обязательно вернусь. Он меня ждет. – Решимость, прозвучавшая в голосе Ноя, делала бесполезными дальнейшие уговоры.

– Тогда счастливой тебе посадки. Передай привет ребятам.

– А почему бы тебе не пойти со мной?

– Что?

– Пойдем со мной, – повторил Ной. – Куда больше шансов выжить, если ты попадешь в роту, где у тебя будут друзья. Ты же хочешь вернуться с войны живым, не так ли?

– Да. – Майкл еле заметно улыбнулся. – Пожалуй, хочу.

Он не стал говорить Ною, что иной раз его охватывало полное безразличие и тогда он не видел особой разницы между жизнью и смертью. Один исход ничем не отличался от второго. Такое чувство накатывало на него в Нормандии, в темные, дождливые ночи, когда ему казалось, что он не приносит никакой пользы, а война на самом деле – огромное, растущее кладбище, ее предназначение – плодить новые жертвы. Майкл не рассказал Ною и об унылых днях в госпитале в Англии, где его окружали искалеченные на полях сражений во Франции да умелые, но бессердечные врачи и медицинские сестры, которые не разрешили ему даже на сутки съездить в Лондон, которые видели в нем не человека, нуждающегося в утешении и сострадании, а пациента с медленно заживающей ногой. И ногу эту им хотелось как можно быстрее подлатать, чтобы отправить ее хозяина на фронт.

– Конечно, я не возражаю против того, чтобы вернуться с войны живым. Хотя по правде говоря, у меня такое ощущение, что через пять лет после войны мы будем сожалеть о пуле, которая пролетела мимо.

– Я не буду! – отрезал Ной. – Не буду. И у меня никогда не возникнет такого ощущения.

– Конечно. – Майкла вновь одолело чувство вины. – Извини, не следовало мне этого говорить.

– Если тебя посылают на фронт с пополнением, твои шансы на выживание ничтожны, – продолжал Ной. – Все старые солдаты – друзья, они чувствуют ответственность друг за друга и всеми силами стараются уберечь товарища от беды. А это означает, что все самые тяжелые, самые опасные задания перекладываются на пополнение. Сержант даже не запомнит твоей фамилии. Ему на тебя наплевать. Тобой пожертвуют ради спасения старичков и будут ждать следующего пополнения. Если ты попадаешь в новую роту один, тебя будут ставить в каждый дозор, затыкать тобой каждую дыру. А если вы попадете в серьезный переплет и встанет вопрос, кого спасать, тебя или старичка, как, по-твоему, они разрешат эту дилемму?

Ной говорил страстно, убедительно, его черные глаза пристально вглядывались в лицо Майкла. И Майкла тронула проявленная забота. «В конце концов, – подумал Майкл, – я практически ничем не помог ему во Флориде, да и жене не оказал никакой поддержки. Знает ли эта хрупкая черноволосая женщина, какие речи ведет ее муж на сырой равнине под Парижем? Представляет ли она себе, сколько ему пришлось передумать в эту дождливую осень, чтобы найти единственно верное решение, которое дает ему хоть какую-то надежду вернуться с войны живым, обнять ее, подержать сына на руках… Что знают об этой войне в Америке? Пишут ли корреспонденты о лагерях пополнения пехоты в статьях, которые публикуются за их подписью на первых полосах газет?»

– Без друзей никак нельзя! – горячо убеждал его Ной. – Если они отправят тебя, куда захотят, если рядом не будет друга, который прикроет тебя, – это конец.

– Хорошо. – Майкл положил руку на худенькое плечо Ноя. – Я уйду с тобой.

Но, произнося эти слова, он сильно сомневался в том, что друг необходим именно ему.

Глава 34

Какой-то военный священник подсадил их в свой джип, когда они миновали Шато-Тьери. День вновь выдался пасмурным, и над старыми памятниками кладбищ прошлой войны и проволочными заграждениями нынешней витал дух запустения.

Священник, довольно молодой человек, судя по акценту – южанин, оказался очень разговорчивым. Служил он в полку истребителей П-51 и сейчас ехал в Реймс, чтобы выступить в качестве свидетеля в военно-полевом суде, где слушалось дело одного пилота.

– Бедный мальчик, – говорил священник. – Лучшего парня трудно себе представить. И у него прекрасный послужной список. Двадцать два боевых вылета, один самолет противника он сбил точно, еще два – предположительно. И хотя полковник лично просил меня не выступать в суде, я считаю, что мой христианский долг – приехать туда и высказаться.

– За что его судят?

– Чуть не сорвал вечер, который устраивал Красный Крест, – ответил священник. – Помочился на пол во время танца.

Майкл улыбнулся.

– Поведение, недостойное офицера, как заявляет полковник. – Священник повернулся к Майклу, забыв про дорогу. – Конечно, мальчик перебрал, и я не знаю, о чем он в тот момент думал. Но я лично заинтересован в этом деле. Я долго переписывался с офицером, которому поручена защита. Очень умный парень, прихожанин епископальной церкви, до войны работал адвокатом в Портленде. Да, сэр. И полковник не заткнет мне рот. Я выскажу все, что считаю нужным, и он это знает. Если кто и имеет право обвинять этого мальчика в недостойном поведении, то только не полковник Баттон. – Голос священника переполняло негодование. – Я собираюсь рассказать в суде о поведении полковника на танцах в Далласе, на родине, в сердце Соединенных Штатов Америки, в присутствии американских женщин. Вы можете мне не верить, но полковник Баттон, одетый в парадную форму, отлил в кадку с искусственной пальмой в танцзале одного из центральных отелей города. Я это видел собственными глазами. Дело замяли, учитывая его высокое звание. Но теперь об этом надо сказать открыто, самое время!

Пошел дождь. Вода лилась на земляные укрепления и старые деревянные столбы, к которым в 1917 году крепилась колючая проволока. Священник сбавил скорость, вглядываясь в запотевшее ветровое стекло. Ной, который сидел на первом сиденье, двигал взад-вперед ручной «дворник», сметая со стекла воду. Они проехали огороженный клочок земли с десятью могилами французов, погибших при отступлении 1940 года. На некоторых могилах лежали поблекшие от времени искусственные цветы, на деревянном пьедестале под стеклянным колпаком стояла небольшая статуя какого-то святого. Майкл отвернулся от священника, думая о том, как тесно переплелись на этой земле две войны.

Священник резко нажал на педаль тормоза, дал задний ход и вернулся к маленькому французскому кладбищу.

– Хочу сделать фотографию для своего альбома, – пояснил он. – Как насчет того, чтобы попозировать мне?

Майкл и Ной вылезли из джипа, встали перед крошечным кладбищем. «Pierre Sorel, – прочитал Майкл на одном из крестов. – Soldat, premiere class, ne 1921, mort 1940»[91]. Искусственные лавровые листья, увитые черной траурной лентой, пролежали под дождями и солнцем четыре года.

– С начала войны я сделал больше тысячи фотографий. – Священник уже достал из чехла сверкающую металлом «лейку». – Это очень ценные свидетельства очевидца. Пожалуйста, мальчики, чуть левее. Вот так. – Щелкнул затвор. – Фантастический фотоаппарат! – гордо воскликнул священник. – Позволяет фотографировать при любой освещенности. Я выменял его на два блока сигарет у пленного фрица. Только фрицы умеют делать хорошие фотоаппараты. Они обладают терпением, которого недостает нам. А теперь, мальчики, давайте мне адреса ваших семей в Америке, я сделаю две дополнительные фотографии и отошлю их, чтобы ваши близкие увидели, что вы живы и здоровы.

Ной назвал адрес отца Хоуп в Вермонте. Священник тщательно записал его в записную книжку в черном кожаном переплете с выдавленным на нем крестом.

– Мне фотография не нужна, – сказал Майкл. Ему не хотелось, чтобы отец и мать увидели его худым, изможденным, в плохо подогнанной форме под дождем на фоне маленького, на десять могил, придорожного кладбища, где нашли свой покой десять молодых французов.

– Что за глупости! – воскликнул священник. – Должен же быть у вас человек, который порадуется, получив вашу фотографию. Вы и представить себе не можете, какие добрые письма я получаю от родственников тех мальчиков, чьи фотографии отсылаю в Америку. Вы же умный, красивый, у вас наверняка есть девушка, которая хочет поставить вашу фотографию на столик у кровати.

Майкл на мгновение задумался.

– Мисс Маргарет Фриментл. Нью-Йорк, Десятая улица, дом двадцать шесть. Именно этой фотографии и не хватает на ее прикроватном столике.

Пока священник записывал адрес, Майкл пытался представить себе, как Маргарет в своей квартире на тихой, красивой нью-йоркской улице достает из конверта его фотографию и сопроводительное письмо от священника. «Может быть, – подумал Майкл, – теперь-то она мне напишет… Хотя что она мне скажет и что я ей отвечу? Кто знает? Из Франции с любовью, до встречи через миллион лет. И подпись: твой взаимозаменяемый любовник Майкл Уайтэкр, военная специальность 745, у могилы Пьера Сореля, родившегося в 1921 году и убитого в 1940 году. Прекрасно провожу время, жаль, что тебя здесь нет…»

Они вновь забрались в джип, и священник осторожно повел машину по узкой, скользкой дороге, вконец разбитой гусеницами танков и колесами тяжелых армейских грузовиков.

– Вермонт, – священник взглянул на Ноя, – очень уж тихое местечко для молодого человека, не так ли?

– После войны я не собираюсь там жить, – ответил Ной. – Я перееду в Айову.

– А почему не в Техас? – гостеприимно предложил священник. – Вот уж где человек может вдохнуть полной грудью. У тебя в Айове родственники?

– Можно сказать, что да. Только не мои, а моего приятеля. Его зовут Джонни Бурнекер. Мать Джонни уже присмотрела нам домик, который мы можем снять за сорок долларов в месяц, а его дяде принадлежит газета, в редакции которой я и буду работать, когда вернусь.

– Газетчик, значит? – Священник кивнул. – Прекрасная профессия. И к тому же денежная.

– В этой газете едва ли. Она выходит раз в неделю. Тираж две тысячи восемьсот экземпляров.

– Но это же только начало. Трамплин для больших дел в большом городе.

– Не нужен мне трамплин, – спокойно ответил Ной. – Я не хочу жить в большом городе. У меня нет никаких амбиций. Остаток дней я хочу провести в маленьком городке в Айове с женой, сыном и моим другом Джонни Бурнекером. А если у меня вдруг появится желание путешествовать, я прогуляюсь до почтового отделения.

– Но тебе там быстро наскучит, – гнул свое священник. – После того как ты повидал мир, в маленьком городке будет слишком тесно.

– Нет, мне там не наскучит, – твердо заявил Ной, не забывая орудовать «дворником». – Никогда не наскучит.

– Значит, у нас с тобой совершенно разные характеры. Я-то родом из маленького городка и заранее знаю, что там я помру со скуки. Хотя по правде говоря, меня там едва ли ждут. – Он рассмеялся. – Детей у меня нет, а когда началась война и я почувствовал, что Бог хочет, чтобы я шел в армию, жена мне сказала: «Эштон, выбирай: или служба военных священников – или твоя жена. Я не собираюсь пять лет куковать одна дома, зная, что ты ездишь по свету, свободный, как жаворонок, и путаешься с женщинами. Эштон, ты меня не обманешь, я тебя насквозь вижу». Я пытался ее разубедить, но она женщина упрямая. И я готов спорить, что она подаст на развод в тот самый день, когда я объявлюсь дома. Так что, доложу я вам, мне предстояло принять непростое решение. Но я его принял, – он вздохнул, – и не жалею об этом. В Двенадцатом госпитале есть очень милая медсестра, которая помогает мне сносить тяготы армейской жизни. – Священник улыбнулся. – А поскольку сестричка и фотография отнимают массу времени, мне просто некогда вспоминать о жене. Пока у меня есть женщина, которая утешит меня в час печали, и достаточно пленки для «лейки», я со спокойной душой смотрю в будущее…

– А где вы достаете пленку? – полюбопытствовал Майкл, думая о тысяче снимков, сделанных священником, и зная, с каким трудом удавалось купить хотя бы одну катушку пленки в армейском магазинчике.

Священник хитро улыбнулся:

– Поначалу не обошлось без трудностей, но теперь я все уладил. Да, теперь с пленкой у меня все тип-топ. У меня в фотоаппарате лучшая в мире пленка. Когда ребята возвращаются с боевого вылета, я прошу у инженера группы отрезать незасвеченные концы пленок на фотопулеметах. Вы бы удивились, сколько таким образом можно добыть пленки. Но последнего инженера вдруг начала душить жаба, и он даже собрался доложить полковнику, что я краду государственную собственность. Причем мне никак не удавалось убедить его, что это не так… – Губы священника вновь изогнулись в улыбке. – Но теперь и эта проблема решена.

– Каким же образом? – спросил Майкл.

– Инженер вылетел на задание. Он был хорошим пилотом, настоящим асом, – с энтузиазмом воскликнул священник, – а в тот день еще и сбил «мессершмитт»! И, возвращаясь на аэродром, он спикировал на радиомачту, чтобы отметить свою победу. Так вот, бедняга ошибся в расчетах на пару футов, и его пришлось собирать по всему аэродрому. Можете мне поверить, я устроил ему похороны по высшему разряду. Прочитал над его могилой роскошную проповедь. – Священник вновь хитро улыбнулся. – Теперь пленки у меня сколько хочешь.

Майкл моргнул, подумав, не выпил ли священник, но тот вел джип очень уверенно и, похоже, был трезв как стеклышко. Ох уж эта армия, вздохнул Майкл, каждый старается найти в ней свою выгоду…

Из-под дерева у дороги вышел человек и замахал рукой. Священник плавно сбросил скорость, остановил джип. На обочине стоял лейтенант авиации, весь промокший, в морском бушлате, держа во второй руке автомат со складным прикладом.

– Запрыгивай на заднее сиденье, мальчик, – радушно пригласил его священник. – Джип священника подбирает всех, кто голосует на дороге.

Лейтенант уселся рядом с Майклом, и джип покатил дальше по вконец раскисшей дороге. Майкл искоса глянул на лейтенанта. Совсем молодой, еле шевелится от усталости, а одежда явно с чужого плеча. Лейтенант заметил изучающий взгляд Майкла.

– Наверное, вас интересует, что я делаю на этой дороге?

– Да нет же, – без запинки ответил Майкл. Ему совершенно не хотелось вступать в доверительную беседу. – Нисколько не интересует.

– Я из кожи вон лезу, но никак не могу найти свою планерную группу.

Майкл и представить себе не мог, как можно потерять целую группу планеров, особенно на земле, но вопросов задавать не стал.

– Я участвовал в Арнемской операции[92], – продолжал лейтенант. – Меня сбили за линией фронта над Голландией.

– Англичане, как обычно, все испортили, – внес свою лепту священник.

– Правда? – вырвалось у лейтенанта. – Я не читал газет.

– А что случилось? – спросил Майкл. Почему-то у него не укладывалось в голове, что этого бледного, совсем молоденького юношу сбили на планере в тылу врага.

– Это был мой третий вылет, – ответил лейтенант. – Сначала Сицилия, потом Нормандия и, наконец, Арнем. Нам обещали, что это будет последнее десантирование. – Он натужно улыбнулся. – В отношении меня они оказались правы. – Он пожал плечами. – Хотя я им не верю. До окончания войны нас еще сбросят над Японией. – Он дрожал в своей мокрой одежде, которая предназначалась куда более крупному мужчине. – Я не горю желанием высаживаться в Японии. Совсем не горю. Раньше-то я считал себя чертовски смелым парнем, которому по плечу не два, а сто десантирований, но теперь я знаю, что это не так. Когда я в первый раз увидел разрыв зенитного снаряда возле крыла, то больше не смог смотреть по сторонам. Уткнулся носом в колени и пилотировал планер вслепую, говоря себе: «Френсис О’Брайен, ты не боец».

– Френсис О’Брайен, – повторил священник. – Так ты католик?

– Да, сэр, – ответил пилот планера.

– Хочется узнать твое мнение по одному вопросу. – Священник навис над рулем. – В одной нормандской церкви, которой изрядно досталось от нашей артиллерии, я нашел маленький орган с ножной педалью и перевез его на аэродром для проведения воскресных служб. Естественно, мне понадобился органист. Выяснилось, что во всем полку играть на органе умеет только техник-сержант, специалист по вооружению. Итальянец, католик и на органе играет, как Горовиц[93] на рояле. Я взял одного цветного парня подкачивать в орган воздух и в первое воскресенье отслужил потрясающую мессу. Даже полковник пришел и пел псалмы, словно лягушка по весне. Новшество всем очень понравилось. Так вот, в следующее воскресенье итальянец не появился, а когда я разыскал его во второй половине дня и спросил, в чем, собственно, дело, он ответил, что совесть не позволяет ему играть язычникам. А теперь скажи мне, Френсис О’Брайен, католик и офицер, по-христиански ли поступил техник-сержант?

Пилот планера вздохнул. Не вызывало сомнений, что в данный момент он не готов выносить суждение по столь важной и деликатной проблеме.

– Видите ли, сэр, тут обобщения не годятся, каждый поступает так, как велит ему совесть…

– А ты сыграл бы для меня на органе? – с вызовом спросил священник.

– Да, сэр, – ответил пилот планера.

– Ты умеешь играть на органе?

– Нет, сэр.

– В этом-то все и дело! – Священник помрачнел. – Итальяшка – единственный в полку, кто умеет. С тех пор я служу воскресную мессу без музыки.

Долго они ехали в молчании под нудным дождем мимо виноградников и следов прежних войн.

– Лейтенант О’Брайен, – Майклу все-таки захотелось узнать историю этого бледного, похоже, очень мягкого по характеру юноши, – если не хотите, можете не рассказывать, но как вы выбрались из Голландии?

– Расскажу, почему нет, – пожал плечами лейтенант. – Я увидел, что правое крыло отрывается, и дал сигнал буксировщику, что отцепляюсь. Посадил планер на поле, очень жестко, а когда вылез из кабины, все солдаты, которых я вез, разбежались, потому что от группы домиков, расположенных примерно в тысяче ярдов, начал стрелять пулемет. Я побежал, по пути сорвал с петлиц и выбросил крылышки, потому что люди просто звереют, когда ловят летчика. Вы понимаете, все эти бомбардировки, ошибки, приводящие к тому, что гражданское население гибнет под бомбами, которые предназначались немецкой армии. А отливается все летчикам. Я пролежал в канаве три дня, а потом появился фермер, который дал мне поесть. В ту же ночь он вывел меня в расположение английской разведывательной роты. Англичане довезли меня до побережья, посадили на американский миноносец. Там мне дали этот бушлат. Миноносец две недели болтался в Ла-Манше. Господи, как же мне было плохо! Наконец меня высадили в Саутгемптоне, и я на попутках добрался до того места, где стояла моя авиагруппа. Но они неделей раньше перебазировались во Францию. Меня внесли в списки пропавших без вести, и только Богу известно, что пережила моя мать. Все мои вещи уже отправили в Штаты. Никто не хотел иметь со мной дела. Пилоты планеров, похоже, у всех кость в горле, если только не намечается высадка десанта. Так что ни один командир не желал своей властью выплатить мне жалованье, отправить к месту службы, проявить хоть какое-то участие в моей судьбе. – О’Брайен беззлобно рассмеялся. – Я узнал, что моя авиагруппа где-то здесь, под Реймсом, поэтому добрался до Шербура на грузовом пароходе, перевозившем боеприпасы и продовольствие. Два дня бродил по Парижу… Правда, лейтенанту, которому пару месяцев не выплачивали жалованье, в Париже делать нечего… И вот я здесь.

– Война всем создает сложности, – авторитетно заметил священник.

– Я не жалуюсь, сэр, – торопливо заверил его О’Брайен, – честное слово, не жалуюсь. Раз не приходится участвовать в очередной десантной операции, я, можно сказать, всем доволен. Пока есть уверенность, что я снова смогу торговать пеленками в Грин-Бей, у меня ни к кому нет никаких претензий.

– Чем вы занимались в Грин-Бей? – переспросил Майкл.

– Торговал пеленками, – смутился лейтенант. – На пару с братом. Компания у нас небольшая, но прибыльная. Два грузовика. Сейчас брат все делает сам, но он пишет, что невозможно достать хлопчатобумажную ткань. Поверите ли, на последних пяти письмах, которые я написал перед высадкой в Голландии, стояли адреса ткацких фабрик. Я просил их владельцев выделить хоть что-то нашей компании…

Герои бывают всякие, подумал Майкл.

Машина въехала на окраину Реймса. На всех углах торчали военные полицейские, у собора стоял целый кортеж штабных автомобилей. Майкл увидел, как напрягся Ной, испугавшись, что священник высадит их здесь, в самой гуще тыловой суеты. Но Майкл тут же перевел взгляд на знаменитый собор, обложенный мешками с песком. Цветные стекла витражей вынули, чтобы сохранить их для потомков. Майкл вдруг вспомнил, что давным-давно, еще учась в начальной школе в Огайо, он пожертвовал десять центов на восстановление Реймсского собора, сильно поврежденного во время Первой мировой войны. Глядя на вздымающуюся перед джипом священника громаду, Майкл с чувством глубокого удовлетворения отметил, что его деньги потрачены с толком.

Джип остановился перед штабом зоны коммуникаций.

– Выходи здесь, лейтенант, – священник повернулся к летчику. – Зайди туда и потребуй, чтобы тебя доставили в вашу авиагруппу, где бы она ни находилась. Не стесняйся повысить голос. Если они тебе не помогут, дождись меня. Я вернусь через пятнадцать минут, зайду к ним и пригрожу написать в Вашингтон, если они не решат все твои проблемы.

О’Брайен вылез из машины. Он стоял, сбитый с толку, испуганный, глядя на выстроившиеся рядком обветшалые дома, заранее зная, что проиграет и это сражение с армейскими бюрократами.

– Слушай, у меня есть идея получше, – вновь заговорил священник. – Мы проехали кафе, в двух кварталах отсюда. Ты промок, замерз. Зайди туда, закажи коньяк, укрепи нервную систему. Там и встретимся. Название я запомнил… «Aux Bons Amis»[94].

– Спасибо вам, – поблагодарил О’Брайен. – Но если вы не возражаете, я подожду вас здесь.

Священник перегнулся через Ноя, всмотрелся в лейтенанта, потом сунул руку в карман и достал купюру в пятьсот франков.

– Держи. – Он протянул деньги О’Брайену. – Я и забыл, что тебе не платят жалованья.

О’Брайен взял деньги, смущенно улыбнулся:

– Спасибо вам. Большое спасибо. – Он помахал рукой, повернулся и зашагал к кафе, от которого его отделяли два квартала.

– А теперь, – священник завел двигатель джипа, – займемся вами, тюремные пташки. Сейчас я увезу вас от всех этих вэ-пэ.

– Что-что? – переспросил Майкл.

– Вы же в самоволке. Это написано у вас на лбу. Давай, малыш, протирай ветровое стекло.

Ной и Майкл улыбались, проезжая по мрачному старинному городу. Они миновали шесть постов, на одном военный полицейский даже отдал честь джипу. Майкл с важным видом ответил тем же.

Глава 35

Майкл отметил, что по мере приближения к линии фронта люди становились все лучше. В нарастающем гуле орудий, ведущих неспешный диалог над осенними немецкими полями, каждый, казалось, стал говорить тише, прислушиваясь к сказанному другими, стремился накормить, устроить на ночлег, поделиться спиртным, показать фотографию своей жены и вежливо спросить разрешения взглянуть на фотографию твоих близких. Зона грохота и огня, похоже, отсекала эгоизм, нервозность, недоверие к ближнему, все самые отвратительные нормы поведения, присущие двадцатому веку, с которыми ты уже сжился, а потому считал, что вести себя иначе люди просто не могут.

Их подвозили все, кто ехал в нужную им сторону… Лейтенант похоронной службы профессионально объяснил, что делают его люди с содержимым карманов убитых. Все найденное раскладывается на две кучки. В первую идут письма из дома, карманная Библия, награды. Все это отсылается скорбящим родственникам. Во вторую ложатся игральные кости, карты, презервативы, фотографии обнаженных красоток и откровенные письма английских девушек с воспоминаниями о прекрасных ночах, проведенных в сене около Солсбери или в мягкой постели на Чарлз-стрит. Эти вещи подлежали уничтожению как оскверняющие память павших героев. Упомянул лейтенант похоронной службы, который до войны работал продавцом женской обуви в универмаге «Мэгнинс» в Сан-Франциско, и о тех трудностях, с которыми приходится сталкиваться ему и его подчиненным при опознании останков людей, от которых средства современной войны оставляли чуть поболе мокрого места.

– Даю вам дельный совет, – говорил лейтенант, – держите один из личных знаков в карманчике для часов. При взрыве голову часто отрывает от туловища, а потому цепочка с личным знаком отлетает в сторону и теряется. Но в девяти случаях из десяти брюки остаются на месте, так что мы обязательно найдем личный знак и идентифицируем покойника.

– Спасибо, – только и ответил Майкл.

Едва они вылезли из джипа, как их подсадил в свою машину капитан военной полиции, который сразу понял, что они в самоволке. Он предложил взять их в свою роту, пообещав без труда уладить все формальности, поскольку людей у него не хватало.

Их даже подвез генерал-майор, дивизию которого на пять дней отвели с передовой на отдых. Генерал с короткой стрижкой, розовым лицом и заметным животиком более всего напоминал доброго дедушку из детской книжки. И вопросы он задавал мягким голосом, но, похоже, видел их насквозь.

– Откуда вы, парни? В какую направляетесь часть?

Майкл, издавна испытывавший недоверие к большим звездам на погонах, лихорадочно пытался найти какой-нибудь невинный, ничего не значащий ответ, а Ной ответил без запинки:

– Мы дезертиры, сэр. Убежали из лагеря пополнения пехоты и направляемся в свою прежнюю часть. Хотим вернуться в свою роту.

Генерал понимающе кивнул, с уважением глянул на награду Ноя.

– Вот что я вам скажу, парни, – заговорил он вкрадчивым голосом продавца мебели, пытающегося сбыть с рук столик для бриджа, – в моей дивизии есть вакансии. Почему бы вам не заглянуть ко мне? Может, понравится? Я лично оформлю необходимые бумаги.

Майкл улыбнулся, ему нравилась эта новая армия – более гибкая, увидевшая в солдате человека.

– Нет, благодарю вас, сэр, – твердо ответил Ной. – Я дал слово своим друзьям, что обязательно к ним вернусь.

Генерал вновь кивнул:

– Я очень хорошо тебя понимаю. В восемнадцатом году я служил в дивизии «Радуга». Так я поставил всех на уши, чтобы после ранения вернуться туда. Ну а пообедать со мной вы не откажетесь? Сегодня воскресенье, и, если не ошибаюсь, в штабной столовой на обед будет курятина.

Гул орудий, доносящийся с далеких хребтов, становился все громче и громче, и Майкл ощущал, как крепнет его уверенность в том, что теперь он наконец-то найдет дух равенства, открытость сердец, единение тысяч людей – все то, о чем он мечтал, уходя в армию, но до сих пор, увы, не видел. Где-то впереди, на содрогающейся от разрывов снарядов земле, ему предстоит найти Америку, с которой он не сталкивался на своем родном континенте, израненную и умирающую Америку, но Америку друзей и соседей, ту Америку, где человек может отбросить свои интеллигентские сомнения, почерпнутый из книг цинизм, страх перед жизнью, смиренно и с благодарностью забыть про собственное «я»… Ной, возвращавшийся к своему другу Джонни Бурнекеру, уже нашел эту страну, это чувствовалось по тому уверенному спокойствию, с которым он разговаривал и с сержантами, и с генералами. Изгнанники, живущие в грязи и страхе смерти, они приобрели то, чего не могли найти в прежнем доме, который их заставили покинуть. Здесь, на немецкой земле, возникла умытая кровью Утопия, где люди не делились на богатых и бедных; здесь в разрывах снарядов родилась Демократия, при которой все средства существования принадлежали обществу в целом, пища распределялась по потребности, а не по толщине кошелька, свет, тепло, жилище, транспорт, медицинское обслуживание и похоронные услуги оплачивались государством, и всем доставалось поровну независимо от того, негр ты или белый, еврей или не еврей, рабочий или капиталист, а средства производства – карабины, пулеметы, минометы и базуки – принадлежали тем, кто ими пользовался. То был идеальный христианский социализм, при котором все работали для общего блага и только одна причина – смерть – могла заставить кого-то бросить работу.

Командный пункт капитана Грина располагался в небольшом крестьянском домике. Крутой, высокой крышей он напоминал средневековые домики, какие рисовали в книгах сказок или изображали в мультфильмах. В дом угодил только один снаряд, и брешь прикрыли дверью, которую взяли в спальне на втором этаже. За домом, у стены, обращенной к тылу, стояли два джипа. В них, завернувшись в одеяла и надвинув каски на нос, спали два бородатых солдата. Грохот орудий здесь был значительно сильнее, к нему прибавился посвист снарядов, улетающих в сторону немецких позиций. Дул сильный ветер, деревья стояли голые, дороги и поля покрывала непролазная грязь. Кроме двух спящих солдат, они не увидели ни души. Наверное, подумал Майкл, в ноябре так выглядит любое хозяйство: урожай собран, земля отдана на откуп природе, крестьянин целыми днями спит дома, и ему снятся сны о весне.

Стоило ли нарушать все армейские запреты, пересечь половину Франции, проделав долгий путь по дорогам, забитым орудиями, танками, войсками, тяжелыми грузовиками, чтобы очутиться в этом спокойном, забытом людьми и Богом, не таящем в себе опасности местечке? Штаб армии, корпуса, дивизии, полка, батальона, командный пункт роты. Они спускались по ступеням армейской иерархии, как матросы – по веревке с узлами, наконец добрались до цели, и теперь, глядя на дверь крестьянского дома, Майкл задавался вопросом, а стоила ли овчинка выделки, может, зря они приложили столько стараний… Армия – самый бюрократический институт государства, а они вели себя очень уж вольно, нарушив, должно быть, десятки параграфов военного устава, хотя каждое нарушение влекло за собой конкретное и очень серьезное наказание.

А вот Ною такие мысли даже не приходили в голову. Три последние мили он прошел быстрым шагом, не обращая внимания на грязь. Когда он открыл дверь и переступил порог, на его губах затрепетала напряженная улыбка. Майкл последовал за ним.

Капитан Грин разговаривал по полевому телефону, стоя спиной к двери.

– О какой обороне может идти речь, сэр? – говорил он. – Фронт так растянут, что в любом месте можно провести слона и никто ничего не заметит. Мне немедленно нужны как минимум сорок человек. Перехожу на прием.

Он переключил рычаг, и по проводам до них донесся голос командира батальона, злой и нервный. Рычаг вернулся в прежнее положение.

– Да, сэр, я понимаю, что мы первыми получим пополнение, как только оно прибудет в батальон. А пока, если фрицы перейдут в атаку, они пронесутся сквозь нас, как слабительное по кишечнику. Что мне делать, если они будут атаковать? Перехожу на прием.

Вновь из трубки донеслось что-то злобное.

– Да, сэр. Я понял. Это все, сэр.

Капитан положил трубку на аппарат и повернулся к капралу, который сидел за сколоченным из подручных материалов столом.

– Знаешь, что сказал мне майор? – В голосе Грина слышалась тоска. – Он сказал, что я должен уведомить его, если фрицы перейдут в наступление. Юморист! У нас в армии, похоже, появляется новая специальность. Уведомители! – Он устало взглянул на Ноя и Майкла: – Вам чего?

Ной ничего не ответил. Грин присмотрелся повнимательнее, потом улыбнулся, протянул руку.

– Аккерман. – Они пожали друг другу руки. – Я думал, ты уже штатский.

– Нет, сэр, – ответил Ной. – Я не штатский. Вы помните Уайтэкра, не так ли?

Грин повернулся к Майклу.

– Разумеется, помню, – произнес он высоким, почти женским голосом. – По Флориде. За какие грехи тебя вернули в нашу роту?

Он пожал руку и Майклу.

– Нас не возвращали, сэр. Мы сбежали из лагеря пополнения.

– Прекрасно. – Лицо Грина расплылось в широкой улыбке. – Об этом можете не волноваться. Очень правильно сделали, очень правильно. Я все улажу. Хотя понятия не имею, с чего вам вдруг захотелось вернуться в нашу несчастную роту. За эту неделю вы – все мое пополнение… – По голосу чувствовалось, что Грин тронут и очень доволен. Он тепло, почти по-матерински гладил руку Ноя.

– Сэр, а Джонни Бурнекер здесь? – спросил Ной. Говорить он старался ровно и спокойно, но не сумел скрыть волнения.

Грин отвернулся, капрал забарабанил пальцами по доскам. Сейчас произойдет что-то ужасное, понял Майкл.

– Я и забыл, как вы были близки. – Капитан Грин тянул время, уходя от прямого ответа.

– Да, сэр.

– Он стал сержантом, знаешь ли. Старшим сержантом. С сентября командовал взводом. Он отличный солдат, этот Джонни Бурнекер.

– Да, сэр.

– Его ранило прошлой ночью, Ной. Шальной снаряд. Единственная потеря в роте за последние пять дней.

– Он умер, сэр? – спросил Ной.

– Нет, – ответил капитан Грин. – Он не умер. Мы сразу отправили его в лазарет.

Майкл увидел, как медленно разжались пальцы Ноя, сжатые в кулаки.

– Сэр, могу я попросить вас об одолжении, большом одолжении?

– Каком именно?

– Не выпишете ли вы мне пропуск, чтобы я мог вернуться в тыл и увидеться с Джонни?

– Он, наверное, уже в полевом госпитале.

– Я должен увидеться с ним, сэр, – затараторил Ной. – Это очень важно. Вы и представить себе не можете, как это важно. Полевой госпиталь в пятнадцати милях отсюда. Мы его видели. Проезжали мимо. Мне потребуется не больше двух часов. Я не буду там долго болтаться. Честное слово, не буду. Только туда и обратно. Я вернусь к вечеру. Но я должен поговорить с Джонни, хотя бы пятнадцать минут. Для него это будут очень важные минуты, капитан…

– Хорошо. – Грин сел, что-то нацарапал на листке бумаги. – Вот пропуск. Разбуди Беренсона и скажи, что я велел отвезти тебя.

– Спасибо, – едва слышно выдохнул Ной. – Спасибо, капитан.

– Только туда и обратно. – Грин смотрел на карту передовой, висевшую на стене. – Никаких экскурсий. Вечером машина мне понадобится.

– Никаких экскурсий, сэр, – повторил Ной. – Обещаю. – Он шагнул к двери, но потом обернулся. – Капитан…

– Что?

– Ранение тяжелое?

– Очень тяжелое, Ной, – печально ответил Грин. – Очень, очень тяжелое.

Ной вышел с окаменевшим лицом, держа пропуск в руке. Мгновением позже Майкл услышал, как завелся мотор джипа, потом заплюхала летящая из-под колес грязь. Наконец все звуки стихли.

– Уайтэкр, – Грин посмотрел на Майкла, – покрутись здесь, пока он не вернется.

– Слушаюсь, сэр.

Грин пристально всмотрелся в него.

– Какой из тебя получился солдат, Уайтэкр? – спросил он.

Майкл на мгновение задумался.

– Никудышный, сэр.

Грин сухо улыбнулся. В этот момент он был особенно похож на продавца, тяжело облокотившегося на прилавок после утомительного рабочего дня накануне Рождества.

– Я это учту. – Капитан закурил, подошел к двери, открыл ее. Его темный силуэт вырисовывался на сером фоне осеннего пейзажа. Из открытой двери доносился надрывный вой двигателя джипа. – Не следовало мне отпускать его, – сказал Грин. – Незачем солдату смотреть, как умирают его друзья.

Он закрыл дверь, вернулся к столу и сел. Зазвонил полевой телефон, Грин усталым движением снял трубку. Майкл услышал резкий голос командира батальона.

– Нет, сэр, – сонным голосом доложил Грин. – С семи ноль-ноль на моем участке фронта из винтовок и автоматов не стреляли. Буду вас информировать. – Он положил трубку, посидел, наблюдая, как сигаретный дымок поднимается к потолку, потом повернулся к карте.

Ной вернулся глубокой ночью. День прошел спокойно, в разведку никто не ходил. Над головой шелестели снаряды, но они имели весьма отдаленное отношение к солдатам роты, которые изредка приходили на командный пункт, чтобы доложить обстановку капитану Грину. Всю вторую половину дня Майкл продремал в углу, обдумывая эту новую, неторопливую, расслабленную фазу войны, столь резко отличающуюся от непрерывных боев в Нормандии и стремительного преследования противника после прорыва линии фронта. Здесь же наблюдалось медленное продвижение под аккомпанемент совсем другой музыки. Основные проблемы, как понял Майкл, проведя несколько часов на командном пункте, – это согреться, помыться и наесться. Вот и в тот день капитана Грина больше всего беспокоила окопная стопа[95], поскольку это заболевание угрожало перерасти в его роте в эпидемию.

Майкл с удивлением вспоминал тот громадный муравейник, который он видел на пути к фронту, этот нескончаемый поток техники и людей, тысячи солдат, сотни офицеров, несчетное число джипов, грузовиков, железнодорожных вагонов, которые пребывали в непрерывном движении только для того, чтобы обеспечить всем необходимым немногочисленных, жалких, сонных, безмерно уставших солдат, защищающих этот забытый Богом кусочек фронта. В любом другом армейском подразделении, думал Майкл, вспоминая требование Грина прислать ему сорок человек пополнения, на каждое место было двое-трое желающих: на складах, в штабах, в подразделениях специальной службы, в госпиталях, в транспортных колоннах. И только здесь, в зоне непосредственного соприкосновения с противником, людей катастрофически не хватало. Только здесь, в эту мерзкую осеннюю погоду, в сырых, осыпающихся окопах возникало ощущение, что армию эту снаряжала обескровленная, истощенная, нищая страна. Ему вспомнились произнесенные много лет тому назад слова президента о том, что треть нации голодает, не имеет крыши над головой. Создавалось впечатление, что фронтовые части по какому-то капризу теории вероятности представляли собой именно эту треть…

Майкл услышал ревущий в темноте джип. На окнах для светомаскировки висели одеяла. Еще одно одеяло загораживало дверь. Оно откинулось, в комнату медленно вошел Ной, за ним – Беренсон. Дохнуло сырым ночным воздухом.

Беренсон закрыл за собой дверь. Ной тяжело привалился к стене. Капитан Грин испытующе посмотрел на него:

– Ну что? Ты видел его, Ной?

– Видел, – осипшим, усталым голосом ответил Ной.

– Где он?

– В полевом госпитале.

– Его не собираются отправлять в тыл? – спросил Грин.

– Нет, сэр. Его не собираются отправлять в тыл.

Беренсон, шумно топая, прошел в угол, достал из вещмешка сухой паек, с треском разорвал картон, потом обертку галет и начал есть. Жесткие галеты громко хрустели на его зубах.

– Он еще жив? – мягко спросил Грин.

– Да, сэр, он еще жив.

Грин вздохнул, понимая, что Ною не хочется продолжать этот разговор.

– Ладно. Ты уж так не переживай. Завтра утром я пошлю тебя и Уайтэкра во второй взвод. А пока постарайтесь выспаться.

– Слушаюсь, сэр. Большое вам спасибо за то, что разрешили воспользоваться джипом.

– Да ладно. – Грин склонился над донесением, которое отодвинул в сторону при появлении Ноя.

Ной оглядел комнату, затем резко повернулся и вышел в ночь. Майкл поднялся. После возвращения из госпиталя Ной не удостоил его даже взглядом. Последовав за Ноем, Майкл скорее почувствовал, чем разглядел его у стены дома. Одежда Ноя чуть шуршала под порывами ветра.

– Ной…

– Да? – Ровный, бесстрастный голос Ноя был начисто лишен эмоций. – Майкл…

Они помолчали, глядя на яркие вспышки на горизонте, где непрерывно грохотали орудия, словно торопясь наверстать упущенное за день.

– Выглядел он совершенно нормально, – наконец прошептал Ной. – Во всяком случае, лицо у него не изменилось. Кто-то побрил его сегодня утром, он попросил, чтобы его побрили. Джонни ранило в спину. Врач предупредил меня, что от него можно ждать чего угодно, но Джонни узнал меня, как только увидел. Он улыбался, потом заплакал… Он уже плакал один раз, ты знаешь, когда меня ранило…

– Знаю, – ответил Майкл. – Ты мне говорил.

– Джонни забросал меня вопросами. Как ко мне относились в госпитале, давали ли мне отпуск по ранению, побывал ли я в Париже, есть ли у меня новые фотографии моего сына. Я показал ему фотографию, которую Хоуп прислала мне месяц назад, ту, где малыш спит на лужайке, и Джонни сказал, что ребенок очень хороший, хотя совсем не похож на меня. Он сказал, что мать прислала ему письмо. Насчет аренды дома все обговорено, сорок долларов в месяц. И его мать узнала, где можно купить подержанный холодильник… Джонни мог двигать только головой, от плеч и ниже он был парализован.

Они опять помолчали, глядя на далекие вспышки, прислушиваясь к ноябрьскому ветру.

– Госпиталь переполнен. На соседней койке лежал младший лейтенант. Из Кентукки. Миной ему оторвало ступню. Он сказал, что очень доволен. Надоело ему первым высовываться из-за каждого холма во Франции и Германии с риском получить пулю в лоб.

Снова повисло молчание.

– За всю жизнь у меня было только два настоящих друга. Первый – Роджер Кэннон из Нью-Йорка. У него еще была любимая песенка: «Ты умеешь веселиться и любить. Можешь даже леденцами угостить. Ну а как же с деньгами, дружок? Если есть, то ложись под бочок»… – Ной переступил ногами в холодной грязи, с шуршанием потерся спиной о стену. – Его убили на Филиппинах. Второй мой друг – Джонни Бурнекер. У многих людей друзей десятки. Они легко их находят и больше не теряют. Не то что я. Это моя вина, и я это знаю. Нет во мне ничего привлекательного…

Вдалеке полыхнула вспышка, что-то загорелось, освещая темную местность. Странным и необычным казался этот яркий свет на передовой, где свои могли пристрелить тебя, если чиркнешь спичкой после наступления темноты, потому что тем самым ты указываешь врагу местоположение своей позиции.

– Я сидел, держал Джонни Бурнекера за руку, – раздался из темноты ровный голос Ноя. – А потом, по прошествии пятнадцати минут, он начал бросать на меня какие-то странные взгляды. И вдруг говорит: «Уходи отсюда. Я не позволю тебе меня убить». Я попытался его успокоить, но он начал кричать, что меня подослали, чтобы его убить, что я и близко к нему не подходил, пока он был здоров, а вот теперь, когда он парализован, я собираюсь задушить его, улучив удобный момент. Он заявил, что знал обо мне все с самого начала, что я покинул его в беде, а вот теперь решил убить. Он кричал, что видел у меня нож. Наконец пришел врач и заставил меня уйти. Выходя из палатки, я слышал, как Джонни Бурнекер требовал, чтобы меня к нему больше не подпускали. – Ной замолчал.

Майкл не отрывал глаз от горящего немецкого дома, думая о пуховых перинах, льняных скатертях, фарфоре, альбомах с фотографиями, экземпляре книги Гитлера «Майн кампф», пивных кружках, кухонных столах, пожираемых огнем.

– Врач, старичок родом из Тусона, – очень милый человек, – вновь заговорил Ной. – До войны он лечил главным образом туберкулез. Врач объяснил, что происходит с Джонни, и просил не обращать внимания на слова моего друга. Осколок перебил Джонни позвоночник, и у него начался распад нервной системы, поэтому они уже ничем не могли ему помочь. Распад нервной системы, – по голосу чувствовалось, что эти слова вызывают у Ноя ужас, – означает, что Джонни будет дуреть и дуреть, пока не умрет. Паранойя, сказал доктор. Осколок в один миг превратил нормального парня в прогрессирующего параноика. Отсюда и мания величия, сказал доктор, и мания преследования. Умрет он буквально через несколько дней… превратившись в полного идиота… Поэтому его и не отправили в стационарный госпиталь. Прежде чем уйти, я вновь заглянул в палатку Джонни. Я подумал, может, он чуть успокоился. Но нет, увидев меня, он вновь начал кричать, что я собираюсь его убить…

Майкл и Ной стояли лицом к лицу, привалившись к холодной, сырой каменной стене командного пункта, за которой капитан Грин думал о том, как справиться с окопной стопой. Вдалеке пожар разгорался все ярче, пожирая деревянные стены и потолочные балки дома немецкого крестьянина.

– Я говорил тебе о предчувствии Джонни Бурнекера. Пока, мол, мы будем вместе, с нами ничего не случится.

– Говорил, – подтвердил Майкл.

– Мы действительно многое пережили. Попали в окружение, ты это знаешь, вышли из него, нас не ранило в День «Д», когда в нашу десантную баржу угодил снаряд…

– Я знаю.

– Если бы я не тянул время, если бы приехал на день раньше, Джонни Бурнекер пришел бы с этой войны живым.

– Не говори ерунду! – резко бросил Майкл, чувствуя, что Ной перегибает палку, взваливает себе на плечи непосильную ношу.

– Это не ерунда, – спокойно возразил Ной. – Я действительно не торопился. Пять дней проболтался в лагере для пополнения. Ходил уговаривать этого перуанца. Знал, что он мне откажет, но все равно пошел. А ведь мог сразу уйти из лагеря.

– Ной, не надо так говорить!

– И мы слишком долго добирались сюда, – продолжал Ной, словно не слыша Майкла. – Останавливались на ночь, полдня потеряли на этот обед, который устроил нам генерал. Обед с курятиной – вот во что я оценил жизнь Джонни Бурнекера.

– Прекрати! – закричал Майкл. Он схватил Ноя за грудки и сильно тряхнул. – Прекрати! Что за чушь ты несешь! Чтоб я больше такого не слышал!

– Отпусти меня. – Ной оставался спокойным. – Убери руки. Извини. Тебе незачем выслушивать мои жалобы. Я это понимаю.

Майкл медленно разжал пальцы, чувствуя, что вновь подвел этого несчастного, битого жизнью парня.

Ной поежился.

– Холодно. – Голос его был таким же ровным, спокойным. – Пойдем в дом.

Майкл последовал за ним.

На следующее утро Грин определил их во второй взвод, в котором они оба служили во Флориде. Из прежних сорока человек в нем остались только трое, все они тепло встретили Майкла. И они очень тщательно подбирали слова, когда в присутствии Ноя заходила речь о Джонни Бурнекере.

Глава 36

– У солдата спрашивают: «Что ты сделаешь, если тебя отправят домой?» – говорил Пфайфер.

Он, Ной и Майкл сидели у низкой каменной стены на бревне, наполовину ушедшем в землю, и ели котлеты, спагетти, консервированные персики. Впервые за три дня им удалось поесть горячего, и все хвалили поваров, которые подогнали полевую кухню так близко к передовой. Солдаты стояли в очереди на расстоянии десяти ярдов друг от друга, чтобы случайно залетевшим снарядом убило не всех, а только одного-двух. Очередь змейкой извивалась по иссеченным осколками зарослям кустарника. Двигалась она быстро, поскольку повара трудились в поте лица.

– «Что ты сделаешь, если тебя отправят домой?» – повторил Пфайфер с набитым ртом. – Солдат думал с минуту… Слышали этот анекдот? – спросил Пфайфер.

– Нет, – вежливо ответил Майкл.

Пфайфер с довольным видом кивнул.

– Прежде всего, сказал солдат, я сниму башмаки. Потом трахну жену. А уж после этого сниму вещевой мешок. – Пфайфер загоготал, радуясь хорошему анекдоту, но тут же осекся. – Вы точно его не слышали?

– Честное слово, – ответил Майкл.

Остроумная застольная беседа в сердце европейской цивилизации, подумал он. Среди гостей представители интеллигенции и военные, получившие краткосрочный отпуск (полтора часа) после исполнения своих непосредственных обязанностей на передовой. Рядовой первого класса Пфайфер, свой человек в кругу канзасских букмекеров, хорошо известный также местным военно-полевым судам, высказал свою точку зрения по насущной послевоенной проблеме. Один из гостей, представляющий в Западной Европе наш национальный театр, поедая консервированные персики – местный деликатес, – отметил про себя, что рядовой Анакреон из Македонии, участвовавший в походе Филиппа в Персию, безусловно, услышал этот анекдот где-нибудь в окрестностях Багдада, что Кай Публий, центурион армии Цезаря, рассказал эту захватывающую историю через два дня после высадки в Британии, что Жюльену Сен-Крику, адъютанту Мюрата, удалось посмешить товарищей по оружию литературным переводом сего анекдота накануне Аустерлица. Естественно, отметил наш историк, глядя на свои заляпанные грязью ботинки и гадая, начали у него гнить пальцы на ногах или нет, этот анекдот знали и уорент-офицер Робинсон, державший фронт в составе Уэльского стрелкового полка под Ипром, и фельдфебель Фугельгеймер, участвовавший в сражении под Танненбергом, и сержант Винсент О’Флаэрти из 1-го полка морской пехоты, остановившийся на короткий привал по пути в Аргонский лес.

– Чертовски смешной анекдот, – добавил Майкл.

– Я так и знал, что тебе понравится. – Пфайфер вытер с губ остатки мясного соуса и сахарного сиропа. – Сам знаешь: без смеха нам никак нельзя.

Пфайфер вычистил котелок камнем и туалетной бумагой, которую всегда носил в кармане. Потом он встал и направился к солдатам, игравшим в кости за закопченной печкой. Только она и осталась от дома, который до этого благополучно пережил три войны. Кроме трех солдат из роты, там были лейтенант и два сержанта службы снабжения из посылочного центра зоны коммуникаций, которые приехали на экскурсию: взглянуть на передовую. Недостатка в деньгах они не знали, так что проигрыши не вызывали у них раздражения.

Майкл закурил, расслабился. Пошевелил пальцами ног, чтобы убедиться, что они еще сохраняют чувствительность. Он наслаждался ощущением сытости, радуясь тому, что в ближайший час над ним не будет висеть угроза смерти.

– Когда мы вернемся в Штаты, – сказал он Ною, – я приглашу тебя и твою жену на обед. Я знаю одно местечко на Третьей авеню, где на втором этаже подают превосходные стейки. Сидишь, понимаешь, ешь мясо и смотришь, как мимо пробегают поезда надземки. Стейки там толщиной с кулак, и мы закажем их с кровью…

– Хоуп не любит с кровью, – очень серьезно ответил Ной.

– Какой она захочет, такой ей и принесут, – походя решил эту проблему Майкл. – Сначала съедим закусочку для аппетита, а потом примемся за стейки. Снаружи у них корочка, и когда касаешься их ножом для масла, они вздыхают, будто живые. К стейкам подадут спагетти, зеленый салат, красное калифорнийское вино, а на десерт – ромовый торт и кофе эспрессо, очень черный, густой, с лимонными корочками. В первый же вечер после нашего возвращения. Плачу я. Если хочешь, можешь взять сына. Мы посадим его на высокий стульчик.

Ной улыбнулся:

– В тот вечер мы оставим его дома.

Майкла порадовала эта улыбка. За три месяца, прошедших после возвращения в роту, улыбался Ной крайне редко. Он мало говорил, мало смеялся, но при этом привязался к Майклу, взял над ним шефство, опытным взглядом ветерана следил за его действиями, защищал словом и примером, даже когда приходилось прежде всего заботиться о собственной жизни, даже в декабре, когда обстановка стала катастрофической. Роту тогда посадили на грузовики и бросили против немецких танков, которые вдруг материализовались там, где, по всем данным разведки, от армии противника должны были остаться рожки да ножки. Теперь это сражение называли битвой за Арденнский выступ[96]. Все это осталось в прошлом, но один эпизод Майкл запомнил на всю жизнь. Он сидел в окопе, который Ной заставил его углубить на два фута. Майкл подчинился, несмотря на крайнюю усталость, кляня Ноя за, как ему казалось, излишнюю требовательность… Громадный немецкий танк катился на них по чистому полю, они же израсходовали все боеприпасы для базуки, а позади горела самоходная противотанковая пушка. Так что не оставалось ничего другого, как вжиматься в дно окопа… Водитель танка видел, как Майкл нырнул в окоп, и постарался раздавить его гусеницами, потому что пулеметы взять его не могли. Вот те самые мгновения, когда семидесятитонная махина, вращая гусеницами, ревела над головой, закрыв собой небо, навсегда остались в его памяти. Дождь комьев земли и камней, барабанящий по каске и плечам, и собственный крик, беззвучно рвущийся в грохочущую тьму…

Оглядываясь назад, Майкл понимал, что именно о таких кошмарах рассказывают раненые психоаналитикам, работающим в госпиталях. Казалось, что такое просто не могло случиться с ним, мужчиной тридцати с лишним лет, который имел хорошо обставленную квартиру в Нью-Йорке, частенько обедал в отличных ресторанах, у которого в шкафу висело пять добротных твидовых костюмов, который неспешно ездил по Пятой авеню в автомобиле с откидным верхом, подставляя лицо яркому солнцу… Однако это случилось. И теперь не верилось, что он смог пережить весь этот ужас, когда заостренная стальная гусеница прокатилась в футе над его головой, – и не просто пережить, но и думать после этого о стейках, вине и Пятой авеню. Танк, прикативший по его душу к окопу, который он по настоянию Ноя углубил на два фута, похоже, разрушил последний мостик, связывавший его с гражданской жизнью. На том месте осталась пропасть, черная, глубокая пропасть, наполненная галлюцинациями. Оглядываясь назад, вспоминая, как неуклюже отступал танк, а вокруг разрывы снарядов вздымали фонтаны грязи, Майкл осознал, что именно в тот момент он стал настоящим солдатом. Прежде он был всего лишь человеком, надевшим военную форму, выполнявшим здесь временную обязанность.

«Звезды и полосы» подробно излагали события «Битвы за Арденнский выступ». Писали о том, сколько погибло солдат, какая угроза нависла над Льежем и Антверпеном, приводили примеры мужественного сопротивления, которое оказывала армия рвущемуся вперед противнику, критиковали Монтгомери, который в этот судьбоносный момент не столь прочно крепил англо-американскую дружбу, как четвертого июля, когда вручал Ною «Серебряную звезду»… «Битва за Арденнский выступ» принесла ее участникам по бронзовой звездочке, еще пять баллов на момент демобилизации. Но Майкл запомнил только Ноя, который стоял над ним и резким, неприятным голосом цедил: «Плевать мне на твою усталость, углуби окоп еще на два фута», – да еще вращающиеся, грохочущие гусеницы танка над засыпанной землей каской.

Майкл взглянул на Ноя. Тот спал, привалившись спиной к каменной стене. Во сне лицо его становилось совсем юным. Редкая белокурая бородка не шла ни в какое сравнение с черной щетиной, которая так и перла из щек и подбородка Майкла. С ней Майкл напоминал бродягу, идущего из Ванкувера в Майами. Глаза Ноя, обычно темные, мрачные, глаза человека, много повидавшего и еще больше пережившего, теперь были закрыты. И Майкл впервые заметил, какие у его друга длинные, загнутые кверху, светлые на кончиках ресницы, придающие нежность верхней части лица. В Майкле поднялась волна благодарности и жалости к этому спящему парню, закутанному в тяжелую, грязную шинель, чуть касающемуся затянутыми в шерстяную перчатку пальцами ствола винтовки… Глядя на него, Майкл понял, чего стоило этому хрупкому юноше сохранять спокойную уверенность, принимать умные, рискованные, но зачастую единственно верные солдатские решения, воевать упорно и осторожно и, не выходя за рамки уставов, оставаться живым, в то время как смерть так и косила окружавших его людей. Светлые кончики ресниц чуть дрогнули на разбитом кулаками лице, и Майкл подумал о тех днях или ночах, когда жена Ноя с нежностью и, возможно, с удивлением смотрела на эти девичьи ресницы. Сколько ему лет? Двадцать два, двадцать четыре? Муж, отец, солдат… Два друга, оба убиты… А ведь Ной нуждался в друзьях, как другие нуждаются в воздухе, поэтому он, несмотря на угрозу собственной жизни, принял участие в судьбе неумелого, стареющего солдата по фамилии Уайтэкр, который, будь он предоставлен самому себе, по разгильдяйству или недомыслию обязательно наступил бы на мину или высунулся из-за холма, став отличной мишенью для снайпера. А из-за собственной лени его точно расплющил бы танк… «Стейки и красное калифорнийское вино на другой стороне пропасти, заполненной галлюцинациями, в первый вечер дома, за мой счет… Это невозможно, но так должно быть». Майкл закрыл глаза, чувствуя на себе огромную, давящую ответственность.

От печной трубы, где играли в кости, доносились голоса.

– Ставлю тысячу франков. На девять…

Майкл открыл глаза, тихонько поднялся, взял карабин и подошел к играющим.

Кости бросал Пфайфер, и дела у него шли неплохо. В руке он держал пачку смятых банкнот. Лейтенант из службы снабжения наблюдал, сержанты играли. На лейтенанте была прекрасная светлая офицерская шинель. Майкл видел точно такую же в витрине универмага «Аберкромби и Фитч», когда в последний раз приезжал в Нью-Йорк. Все трое носили сапоги парашютистов, хотя не вызывало сомнений, что прыгали они разве что с высокого стула у стойки бара. В сравнении с этими крупными, высокими парнями, чисто выбритыми, хорошо одетыми, свежими, отдохнувшими, их партнеры по игре, бородатые пехотинцы, напоминали представителей низшей расы, далекой от благ цивилизации.

Громкие и уверенные голоса гостей, их энергичные движения резко контрастировали с поведением безмерно уставших, скупых на слова солдат, которых на несколько часов сняли с передовой, чтобы они смогли впервые за три дня поесть горячего. Майкл подумал, что, если бы ему пришлось набирать солдат в штурмовое подразделение, которому предстояло бы брать города, удерживать плацдармы и отражать танковые удары, он без малейшего колебания выбрал бы этих трех симпатичных, жизнерадостных парней. Но в армии, однако, все происходило с точностью до наоборот. Эти громкоголосые, мускулистые красавцы служили в тихой конторе в пятидесяти милях от фронта, печатали какие-то бумажки да подбрасывали уголь в стоявшую посреди комнаты раскаленную железную печку, спасаясь от зимних холодов. Майкл вспомнил короткую речь, которой сержант Холигэн, командир второго взвода, всякий раз встречал пополнение. «Ну почему в пехоту всегда посылают только годных к нестроевой? Почему все тяжелоатлеты, толкатели ядра и футболисты попадают в тыл? Ну-ка, скажите мне, парни, кто из вас весит больше двухсот тридцати фунтов?» Холигэн, конечно, прекрасно знал, что таковых нет, но речь эту произносил не случайно, он хотел сразу расположить к себе новичков. Однако, как известно, в каждой шутке есть толика горькой правды.

Майкл увидел, как лейтенант достал из кармана бутылку и приложился к ней. Пфайфер, катая кости в покрытой засохшей грязью руке, тоже наблюдал за лейтенантом.

– Лейтенант, что это у вас такое? – полюбопытствовал он.

Лейтенант рассмеялся:

– Коньяк. Это бренди.

– Я знаю, что коньяк – это бренди. Сколько хотите за бутылку?

Лейтенант взглянул на банкноты в руке Пфайфера.

– А сколько у тебя денег?

Пфайфер сосчитал.

– Две тысячи франков. Сорок баксов. Я бы не отказался от славной бутылки коньяка. Так хочется погреть старые кости.

– Четыре тысячи франков, – ответил лейтенант. – Четыре тысячи – и бутылка твоя.

Пфайфер прищурился и медленно сплюнул, потом прошептал костям:

– Папа хочет выпить. Папе очень надо выпить.

Он положил две тысячи на землю. Сержанты с яркими звездочками внутри круга на плечах поставили столько же.

– Сегодня холодно, и папа хочет выпить, – напомнил Пфайфер костям, прежде чем осторожно бросить их. – Посмотрите, сколько там. – Он уже не улыбался. – Семь очков? – Пфайфер вновь сплюнул. – Берите деньги, лейтенант, а бутылку давайте сюда.

– С удовольствием. – Лейтенант отдал бутылку, взял деньги. – Я рад, что мы приехали.

Пфайфер отхлебнул из горлышка. Солдаты молча наблюдали, и радуясь за товарища, и жалея, что им не перепало ни капли. Пфайфер закупорил бутылку и убрал ее в карман шинели.

– Сегодня нам идти в наступление, – доверительно сообщил он лейтенанту. – Так какой мне смысл переходить реку с четырьмя тысячами франков в кармане? Если уж фрицы укокошат меня сегодня ночью, то они укокошат солдата, который залил в брюхо хорошего коньяка. – Он закинул карабин за спину и с самодовольным видом направился к низкой стене, около которой спал Ной.

– Служба снабжения, – вырвалось у одного из пехотинцев, который наблюдал за игрой. – Теперь я знаю, почему она так называется.

Лейтенант весело рассмеялся. Критику он не воспринимал. Майкл уже и позабыл, что люди могут вот так добродушно смеяться без видимой причины, просто от хорошего настроения. Он понял, что встретить таких людей можно только в пятидесяти милях от передовой. Никто из пехотинцев лейтенанта не поддержал.

– Сейчас, парни, я скажу вам, зачем мы приехали. – С лица лейтенанта не сходила улыбка.

– Позвольте, я попробую догадаться, – подал голос Крейн, тоже солдат второго взвода. – Вы из службы информации и образования и привезли нам вопросник. Счастливы ли мы на передовой? Выполняем ли мы порученное нам дело? Сколько раз за последний год подхватывали триппер – три или больше?

Лейтенант вновь расхохотался. А ведь красиво смеется, думал Майкл, меряя его угрюмым взглядом.

– Нет, – покачал головой лейтенант, – мы здесь по делу. Мы слышали, что в этих лесах можно найти очень хорошие сувениры. Я дважды в месяц езжу в Париж, и там прилично платят за «люгеры», фотоаппараты, бинокли и прочую мелочевку. Так что мы тоже готовы дать вам хорошую цену. Что скажете? Может, кто-нибудь хочет что-то продать?

Пехотинцы молча смотрели на лейтенанта.

– У меня есть отличная винтовка «гаранд», – наконец сказал Крейн. – Я готов расстаться с ней за пять тысяч франков. Или вот добротная армейская телогрейка. Немного поношенная, зато многое повидавшая.

Лейтенант хохотнул. Судя по всему, этот выезд на фронт ему очень нравился. Майкл не сомневался, что он напишет об этом дне своей девушке в Висконсин, расскажет, какие юмористы служат в пехоте, грубые, но забавные.

– Ладно, тогда мы поищем сами. Я слышал, в последнюю неделю тут много стреляли, так что по лесам лежит много добра.

Пехотинцы переглянулись.

– Очень много, – ответил Крейн. – На одном джипе не увезти. В Париже вы станете самым богатым человеком.

– В какой стороне передовая? – по-деловому спросил лейтенант. – Мы хотим на нее взглянуть.

Пехотинцы вновь обменялись недоумевающими взглядами.

– Передовая, – повторил Крейн. – Вы хотите взглянуть на передовую?

– Да, солдат. – Лейтенант больше не шутил.

– Тогда вам сюда, лейтенант, – указал Крейн. – Я не ошибаюсь, ребята?

– Сюда, сюда, – поддакнули пехотинцы.

– Мимо не пройдете, лейтенант, можете не волноваться, – добавил Крейн.

Лейтенант уже понял, что над ним смеются. Он повернулся к Майклу, который не стал поддакивать Крейну.

– Ты можешь сказать нам, как туда добраться?

– Ну… – начал Майкл.

– Идите по этой тропке, лейтенант, – встрял Крейн. – Всего-то надо пройти полторы мили. Потом будет небольшой подъемчик, по лесу. Вы попадете на вершину холма, посмотрите вниз и увидите реку. Это и есть передовая, лейтенант. На другом берегу немцы.

– Он говорит правду? – спросил лейтенант Майкла.

– Да, сэр.

– Хорошо. – Лейтенант повернулся к одному из сержантов. – Луис, джип оставим здесь. Пойдем пешком. Позаботься, чтобы его не угнали.

– Слушаюсь, сэр. – Луис отошел к джипу, поднял капот, снял бегунок, выдернул какие-то провода. Лейтенант сунулся в кабину, достал пустой вещмешок, перекинул через плечо.

– Майк! – послышался голос Ноя. Он махал Майклу рукой. – Иди сюда, нам пора…

Майкл кивнул. Он уж было собрался подойти к лейтенанту и посоветовать ему катиться к чертовой матери, вернуться в свою уютную конуру, к теплой печке, но передумал. Повернулся и неторопливо догнал Ноя, который уже плелся по тропе к передовой, отстоящей от них на полторы мили.

Взвод Майкла располагался под седловиной холма, откуда открывался отличный вид на реку. Гребень холма так густо зарос подлеском, кустарниками и молодыми деревьями, что даже теперь, когда облетела вся листва, растительность надежно укрывала от снайперов, и солдаты могли передвигаться достаточно свободно, естественно, не забывая об осторожности. С гребня хорошо просматривался набухший водой, покатый, кое-где поросший кустарником склон. Заканчивался он узким лугом, тянущимся вдоль реки. Противоположный берег примерно таким же склоном поднимался к гребню другого холма, за которым устроились немцы. Над зимним ландшафтом нависла зловещая тишина. Все замерло, лишь река несла свои черные воды меж обледеневших берегов. Тут и там над поверхностью реки торчали гниющие стволы деревьев. Вода обтекала их, поднимая легкие буруны. На склонах кое-где белели островки нерастаявшего снега. По ночам иногда начиналась яростная перестрелка, но при свете дня открытая местность не позволяла высылать разведку, поэтому воюющие стороны как бы заключали негласное перемирие. Линии обороны предположительно разделяло расстояние в тысячу двести ярдов. Во всяком случае, так они были прочерчены на карте, висевшей в том далеком, сказочном, безопасном месте, которое именовалось штабом дивизии.

Взвод Майкла сидел в окопах уже две недели, и, если не считать коротких ночных перестрелок (последняя случилась тремя ночами раньше), у них не было доказательств того, что окопы на другом берегу по-прежнему заняты противником. С той же вероятностью, полагал Майкл, немцы могли собрать вещички и отступить.

Холигэн, однако, придерживался иного мнения. Холигэн чуял немцев за милю. Некоторые люди могут без труда распознать шедевр голландской школы живописи среди десятка подделок, другие, пригубив вино, скажут вам, что его родина – никому не известный виноградник неподалеку от Дижона, и даже назовут год, в котором собирался урожай, а вот Холигэн специализировался на немцах. Холигэн, с его узким, интеллигентным лицом ирландского ученого, прекрасно смотрелся бы в аудитории Дублинского университета, но сидел он в окопе и, вглядываясь сквозь кусты в противоположный гребень, упрямо повторял:

– Там где-то пулеметное гнездо. Они установили пулемет и затаились, приготовив нам маленький сюрприз.

Однако до сегодняшнего дня мнение Холигэна не имело особого значения. Взвод оставался на прежнем месте, широкая река не позволяла выслать разведку на другой берег, а от пулемета, если он и был, их надежно прикрывал холм. Если же у немцев были минометы, то и их они не пускали в дело. Но прошел слух, что ночью прибудет саперная рота и попытается навести через реку понтонный мост. Роте Майкла предстояло форсировать реку и завязать бой с немцами, укрепившимися на противоположном берегу. А потом, на следующее утро, свежая рота должна была вышибить немцев с занимаемых позиций и развить наступление… В штабе дивизии, несомненно, полагали, что это очень хороший план. А вот Холигэну, разглядывающему в бинокль черную реку и молчаливый, заросший кустарником, меченый белыми островками снега склон, план этот не внушал никакого доверия.

Холигэн по полевому телефону, привязанному к дереву, разговаривал с капитаном Грином, когда Ной, Майкл, Пфайфер и Крейн вернулись в расположение взвода.

– Капитан, – говорил Холигэн, – мне это не нравится. Слишком уж они тихие. Где-то на гребне стоит пулемет. Я это точно знаю. В нужный момент они пустят осветительные ракеты и заловят нас на мосту. Ширина открытого пространства – пятьсот ярдов. Они сотрут нас в порошок. Перехожу на прием.

Холигэн слушал. Из трубки доносился едва слышный голос капитана Грина.

– Слушаюсь, сэр. Я позвоню, когда что-нибудь выясню.

Он вздохнул и повесил трубку. Вновь всмотрелся в противоположный берег, втянул щеки и глубоко задумался, словно решая важную научную проблему.

– Капитан говорит, что мы должны выслать разведку. Сейчас, среди бела дня. Спустившись к реке, нужно вызвать на себя огонь. Тогда мы засечем место, откуда велась стрельба, и минометы уничтожат пулеметное гнездо. – Холигэн вновь поднес бинокль к глазам и принялся разглядывать казавшийся таким мирным гребень холма по ту сторону реки. – Добровольцы есть? – небрежно бросил он.

Майкл огляделся. Семь человек слышали вопрос Холигэна. Все сидели в неглубоких окопчиках и с интересом разглядывали свои карабины и винтовки, комочки земли, веточки кустов. Три месяца назад Майкл бы точно вызвался идти в разведку, доказывая что-то глупое, искупая что-то непонятное. Теперь же Ной научил его, как вести себя в подобных ситуациях. И Майкл уставился на свои грязные ногти.

Холигэн вздохнул. Прошла минута, и все думали только о том, что произойдет, когда командир разведгруппы, идущий, естественно, первым, вызовет на себя огонь немецкого пулемета.

– Сержант, – нарушил тишину вежливый голос, – вы не будете возражать, если мы составим вам компанию?

Майкл поднял голову. Лейтенант из службы снабжения и оба его спутника неуклюже поднимались по скользкому склону. Вопрос лейтенанта повис в воздухе над пехотинцами, скрючившимися в окопчиках, безумно легкомысленный, словно реплика герцогини из венгерской оперетки.

Холигэн в изумлении обернулся, прищурился.

– Сержант, – подал голос Крейн, – лейтенант хочет поискать сувениры, чтобы удивить ими Париж.

На тонком, длинном лице сержанта, заросшем иссиня-черной щетиной, промелькнуло что-то неуловимое.

– Конечно же, лейтенант, – радушно отозвался Холигэн, в его голосе даже слышались необычные для него нотки подобострастия. – Для нас это большая честь. Мы вам очень рады.

Подъем сбил лейтенанту дыхание. Не такой уж он и здоровый, подумал Майкл. Видать, каждый день поиграть в поло не удается.

– Я слышал, здесь проходит передовая. – Лейтенант схватился за руку Холигэна, чтобы преодолеть последние футы подъема. – Это так?

– В принципе, да, сэр, – ответил Холигэн. Остальные молчали.

– Очень уж здесь тихо. – Лейтенант в недоумении огляделся. – За два часа я не слышал ни единого выстрела. Вы уверены, что передовая именно здесь?

Холигэн добродушно рассмеялся.

– Вот что я вам скажу, сэр, – доверительным шепотом заговорил он. – Лично мне представляется, что немцы уже неделю как сделали ноги. По моему разумению, вы можете преспокойно дойти до самого Рейна.

Майкл не отводил взгляда от Холигэна. Такое искреннее, по-детски наивное лицо. До войны Холигэн работал кондуктором автобуса, курсировавшего по Пятой авеню. Не мог же он научиться актерской профессии по пути от Вашингтон-сквер, подумал Майкл.

– Хорошо. – Лейтенант заулыбался. – Должен сказать, что здесь гораздо спокойнее, чем в нашем посылочном центре. Правда, Луис?

– Да, сэр.

– Никаких тебе снующих взад и вперед полковников, которые только мешают работать, – радостным голосом продолжал лейтенант. – И бриться не надо каждый день.

– Совершенно верно, сэр, – кивнул Холигэн. – Мы и не бреемся.

– Я слышал, – лейтенант смотрел на склон, уходящий к реке, – что тут можно найти немецкие сувениры.

– Да, сэр, – энергично кивнул Холигэн, – безусловно, можно. На этом склоне полным-полно касок, «люгеров», фотоаппаратов.

Это перебор, подумал Майкл, Холигэн переигрывает. Он чуть повернул голову, чтобы посмотреть, как воспринял эти слова лейтенант, и увидел на его сытом, розовом лице ничем не прикрытую жадность. Господи, поморщился Майкл, и кто только произвел этого парня в лейтенанты?

– Луис, Стив, – лейтенант повернулся к сержантам, – спустимся вниз и поглядим.

– Одну минуту, лейтенант, – остановил его Луис. – Спросите его насчет мин.

– О нет. – Холигэн покачал головой. – Я гарантирую, что мин здесь нет.

Семь человек замерли в своих окопчиках, уставившись в землю.

– Вы не будете возражать, сержант, если мы спустимся вниз и побродим по склону?

– Чувствуйте себя как дома, сэр. – Лицо Холигэна расплылось в широкой улыбке.

А теперь, подумал Майкл, Холигэн скажет им, что это шутка, объяснит, какие они идиоты, и отошлет в тыл…

Но Холигэн словно язык проглотил.

– Вы уж приглядывайте за нами, хорошо, сержант?

– Будьте уверены, сэр.

– Ладно. Ребята, вперед. – Лейтенант первым шумно продрался сквозь кусты и начал спускаться по склону. Сержанты последовали за ним.

Майкл повернулся, посмотрел на Ноя. Тот наблюдал за ним; твердый, угрожающий взгляд его черных мудрых глаз умолял, просил, требовал: сиди тихо, не рыпайся. «Что ж, – смиряясь, подумал Майкл, – это его взвод, он знает этих людей дольше, чем я…»

Майкл взглянул на склон. Лейтенант в светлой шинели, ярким пятном выделяющейся на темном склоне, и оба сержанта спускались к реке, хватаясь за кусты, опираясь о стволы деревьев. «Нет, – подумал Майкл, – мне все равно, что они подумают, я этого не допущу…»

– Холигэн! – Он подскочил к сержанту, который пристально всматривался в противоположный гребень. – Холигэн, нельзя этого делать! Нельзя отпускать их к реке! Холигэн!

– Заткнись! – яростно прошипел Холигэн. – Не указывай мне, что надо делать и что нет. Взводом командую я.

– Их же убьют, – не отступался Майкл, глядя на троих мужчин, скользящих по грязному снегу.

– Ну и что? – Майкла поразили ненависть и гнев, сверкнувшие на этом красивом, тонкогубом лице ученого. – Почему бы и нет? Или тыловикам не положено умирать? Они, между прочим, тоже армия, не так ли? Сувениров им захотелось!

– Вы должны их остановить! – просипел Майкл. От волнения у него сел голос. – Если вы их не остановите, я подам рапорт, клянусь Богом, я…

– Заткнись, Уайтэкр, – подал голос Ной.

– Подашь, значит, рапорт? – Холигэн ни на мгновение не отрывал глаз от противоположного гребня. – Ты хочешь пойти туда сам, да? Хочешь, чтобы там убили тебя, хочешь, чтобы убили Аккермана, Крейна, Пфайфера, ты предпочитаешь, чтобы пулю получил кто-то из твоих друзей, а не эти жирные свиньи из службы снабжения? Они слишком хороши, чтобы посылать их на убой, не так ли? – Голос, который только что дрожал от злобы, вдруг стал спокойным и деловым, поскольку Холигэн обращался уже ко всем солдатам. – На эту троицу не смотрите. Все внимание только на гребень. Будут лишь две, может, три коротких очереди, так что смотреть надо в оба. Как засечете пулемет, докладывайте мне… Ты по-прежнему хочешь, чтобы я вернул их, Уайтэкр?

– Я… – начал было Майкл, но услышал выстрелы и понял, что говорить больше не о чем.

На лугу у реки светлая шинель уже распласталась на земле. Луис и второй сержант бросились бежать, но далеко не ушли.

– Сержант, – раздался ровный и спокойный голос Ноя. – Я видел, откуда стреляли. На двадцать ярдов правее того большого дерева. Аккурат перед двумя кустами, которые чуть выше остальных… Видите?

– Вижу, – ответил Холигэн.

– Прямо там. В двух или трех ярдах от первого куста.

– Ты уверен? Я, честно говоря, не видел.

– Уверен, – кивнул Ной.

Господи, устало подумал Майкл, восхищаясь Ноем и ненавидя его, многому же он научился после Флориды.

– Так что, – Холигэн наконец-то повернулся к Майклу, – все еще хочешь подать рапорт?

– Нет, – ответил Майкл. – Никаких рапортов я подавать не буду.

– Естественно, не будешь. – Холигэн добродушно похлопал его по плечу. – Я знал, что не будешь. – Он шагнул к полевому телефону и позвонил на командный пункт роты. Майкл слушал, как Холигэн сообщает точные координаты пулеметного гнезда.

Снова воцарилась тишина. Просто не верилось, что лишь минуту назад вдруг заговорил немецкий пулемет и три человека покинули этот мир.

Майкл отвернулся, посмотрел на Ноя. Тот стоял на одном колене, уперев приклад карабина в грязь и прижавшись щекой к стволу. Точно так изображали тех, кто раздвигал границы Америки, сражаясь с индейцами где-нибудь в Кентукки или Нью-Мексико.

Майкл медленно сел, отведя взгляд от Ноя. Теперь он наконец-то осознал, что хотел втолковать ему Ной в лагере пополнения пехоты, когда говорил, что в армии можно служить только там, где у тебя есть друзья.

Перед тем как начали сгущаться ранние зимние сумерки, заработали минометы. Первые две мины не долетели до цели, и Холигэн по телефону внес необходимые поправки. Третья легла, куда он указывал, следом за ней и четвертая. На том месте, где разорвались две последние мины, возникло некое хаотическое движение, резко закачались голые ветки, словно человек пытался продраться сквозь кусты, но только навалился на них и упал. Потом вновь все затихло, и Холигэн бросил в трубку:

– Цель поражена, сэр. Еще одну на то же место на всякий случай.

Мина разорвалась там же, где и две предыдущие, но на гребне больше не шевельнулась ни одна ветка.

Саперная рота прибыла с наступлением темноты, таща на себе понтоны и доски настила. Майкл и другие солдаты помогли саперам снести все к реке. По пути они миновали светлое пятно. Майкл знал, что это шинель лейтенанта, но даже не посмотрел в ту сторону. Когда саперы, работая в ледяной воде, собрали половину моста, в небо взлетела первая осветительная ракета. Потом с обеих сторон заговорила артиллерия. С немецкого берега доносились и винтовочные выстрелы, но редкие и беспорядочные. Американцы отвечали минометным огнем. Снаряды немцев ложились как попало. То ли они экономили боеприпасы, то ли корректировщики из-за плотного огня американцев не могли точно указать цель. Во всяком случае, в мост не попал ни один снаряд. Трех саперов ранило на другом берегу, все остальные вымокли до нитки от всплесков падавших в воду снарядов.

Осветительные ракеты заливали реку, мост, берега неестественным синим светом, от которого люди словно теряли одно измерение и становились плоскими, тонкими, как бумага, и чем-то напоминали насекомых. Первые солдаты взвода перебрались на другой берег без проблем, но потом были ранены Лоусон, который свалился в воду, и Муковски.

Майкл, согнувшись в три погибели, сидел рядом с Ноем, который, положив руку ему на плечо, удерживал его на месте. Они увидели, как один человек, потом другой, миновав мост, выскочили на другой берег. Кто-то упал поперек моста, и другим солдатам пришлось перепрыгивать через него.

«Нет, – думал Майкл, чувствуя, как его плечо дрожит под рукой Ноя, – это невозможно, нельзя требовать от меня такого, никак нельзя…»

– Беги, – прошептал Ной. – Беги, пора!

Майкл не двинулся с места. Снаряд упал в реку в десяти футах от моста. Столб черной воды обрушился на доски, на мгновение скрыв лежащего на них человека.

Майкл почувствовал, как его сильно двинули по шее.

– Беги! – кричал Ной. – Беги, сукин ты сын!

Майкл вскочил и побежал. Снаряд рванул землю на другом берегу у самого моста, когда позади остались первые десять футов скользких досок, но Майкл продолжал бежать, не задумываясь, цел дальний конец моста или нет.

А еще через мгновение мост остался позади. Из темноты послышался голос: «Сюда, сюда…» – и он послушно повернул в указанном направлении. Споткнувшись, Майкл упал в воронку, где уже кто-то был.

– Все нормально, – хрипло прошептали ему в ухо. – Сиди здесь, пока не переправится вся рота.

Майкл прижался щекой к холодной, сырой земле, которая приятно освежала его разгоряченную кожу. Он поднял голову, посмотрел на фигурки, бегущие по мосту между фонтанами воды, и глубоко вдохнул. «А я ведь это сделал, – подумал Майкл. – Я наступал под огнем противника. Мне это по силам. Я был ничуть не хуже остальных». К собственному удивлению, он почувствовал, как его губы расползаются в улыбке. Наконец-то, сказал себе Майкл, поворачиваясь лицом к немцам, он становится настоящим солдатом.

Глава 37

Лагерь смотрелся неплохо, мало чем отличаясь от обычного армейского лагеря. Он раскинулся посреди зеленых полей, на фоне крутых склонов заросших лесом холмов. Правда, бараки стояли ближе другу к другу, чем казармы, и окружали их два ряда колючей проволоки, которые через равные промежутки перемежались сторожевыми вышками. Но главным отличием был запах. Уже в двухстах метрах от лагеря запах становился таким густым и плотным, словно благодаря сложной химической реакции вот-вот должен был перейти в твердое состояние.

Кристиана, однако, запах не отпугнул. Под ярким солнышком весеннего утра он торопливо захромал по дороге к главным воротам. Во-первых, хотелось есть, во-вторых, он надеялся получить в лагере хоть какую-то информацию. Возможно, там действовал телефон и поддерживалась связь со штабом еще воюющей части. Может, работало радио… А вдруг – тут он вспомнил отступление во Франции – удастся разжиться велосипедом…

Кристиан мрачно улыбался, приближаясь к лагерю. «Я стал специалистом по технике индивидуального отступления, – думал он. – Весной 1945 года эти знания пришлись очень кстати. Если возникает необходимость оторваться от разваливающейся военной части, обращаться надо только ко мне, – думал он. – В этом вопросе я стал ведущим нордическим экспертом. Могу определить, что полковник решил сдаться в плен вместе с подчиняющимися ему войсками, за два дня до того, как такая мысль только придет полковнику в голову».

Кристиан не хотел сдаваться, хотя подобные настроения вдруг вошли в моду и миллионы солдат, офицеров и генералов пытались отыскать оптимальный вариант решения этой задачи. В последний месяц в армии больше всего говорили именно на эту тему… В разрушенных городах, в маленьких очагах сопротивления, расположенных главным образом на основных магистралях, дискуссии обычно текли в одном направлении. Никто не выказывал ненависти к американской авиации, уничтожившей города, простоявшие тысячу лет, никто не жаждал отомстить за тысячи женщин и детей, похороненных под развалинами. Говорили совсем другое. «Лучше всего сдаваться американцам. Потом англичанам. На худой конец – французам. Но только не русским. Они всех отправляют в Сибирь…» И эти позорные слова произносили кавалеры Железного креста первой степени, люди, награжденные медалями Гитлера, воевавшие под Ленинградом, в Африке, с боями отступавшие от самого Сен-Мер-Эглиза… Кристиану хотелось заткнуть уши.

В отличие от остальных Кристиан сильно сомневался в милосердии американцев. Он полагал, что это очередной миф, выдуманный легковерными людьми, чтобы успокоить себя. Кристиан помнил десантника, который качался на парашютных стропах, зависнув на дереве, в Нормандии, его суровое, безжалостное лицо… А ведь американец знал, что положение у него аховое. Кристиан помнил уничтоженный санитарный обоз, несчастных лошадей, расстрелянных пилотом, который не мог не видеть красных крестов, наверняка знал, что они означают, но тем не менее нажал на гашетку… Еще более наглядно американцы продемонстрировали свое милосердие в Дрездене, Мюнхене, Берлине.

Нет, Кристиан больше не верил в мифы. Впрочем, и сами американцы ничего хорошего не обещали. По радио они раз за разом повторяли, что все немцы, мужчины и женщины, если их вина будет доказана, понесут наказание за совершенные преступления. Так что в лучшем случае ему придется провести годы в концентрационном лагере или на каторжных работах, пока победители будут разбираться, кто и где совершил какое-либо преступление. А вдруг какой-нибудь француз вспомнит его фамилию, укажет, что именно он в Нормандии обрек на смерть двоих ни в чем не повинных людей, когда был убит Бер, что под пытками эти люди признались в том, чего не совершали? Никому не известно, какими сведениями располагало Сопротивление. И как предугадать, что скажет Франсуаза? Сейчас она небось в Париже, живет с каким-нибудь американским генералом. И понятно, что нашептывает она ему на ухо. Даже если они не будут специально искать тебя, какой-нибудь обезумевший француз, случайно столкнувшись с тобой, может обвинить тебя в преступлении, о котором ты и слыхом не слыхивал. И кто поверит тебе, кто поможет доказать твою невиновность? А что удержит американцев от передачи миллиона пленных Франции? Чтобы собирали оставшиеся мины да восстанавливали разрушенные города. На долгие годы оказаться в лапах французов… Такого не пожелаешь и врагу. И все равно живым от них не вырвешься.

Но и умирать Кристиан не собирался. Слишком многому он научился за последние пять лет. И после войны его опыт мог очень пригодиться. Он понимал, что три или четыре года придется не поднимать головы, лебезить перед завоевателями. Возможно, в горы снова поедут туристы, возможно, американцы создадут в Австрии огромные базы отдыха и он сможет получить место лыжного инструктора, будет учить американских лейтенантов скатываться по снежным склонам… А вот потом… Ну что же, потом будет видно. Через пять лет после войны наверняка появится спрос на таких людей, как он, которые научились убивать, которые умели остудить самые горячие головы. Поэтому главное сейчас – остаться в живых…

Кристиан не знал, как обстоят дела в его родном городке, но если он сумеет добраться туда раньше войск союзников, то переоденется в гражданское, а уж его отец придумает ему какую-нибудь легенду… Да и идти не так уж далеко, он в самом сердце Баварии, горы уже на горизонте. Война наконец хоть на что-то сгодилась, мрачно усмехнулся Кристиан. Привела чуть ли не к порогу собственного дома.

У ворот стоял один охранник, невысокий толстяк лет пятидесяти пяти, с винтовкой в руках и повязкой фольксштурма на рукаве. Чувствовалось, что ему явно не по себе. Фольксштурм, пренебрежительно подумал Кристиан, это же надо такое выдумать! Не зря его прозвали гитлеровской богадельней. А ведь газеты и радио, захлебываясь от восторга, писали и говорили о том, что теперь, когда враг грозится войти в родной дом, все мужчины от пятнадцати до семидесяти лет возьмут в руки оружие и, как разъяренные львы, будут биться с захватчиками. Да только эти медлительные, болезненные господа из фольксштурма имели весьма отдаленное представление о том, как бьются разъяренные львы. Одного выстрела в воздух хватало, чтобы целый батальон с выпученными от страха глазами дружно вскидывал вверх руки. Еще один миф. Разве можно за две недели превратить в солдат мужчин среднего возраста, многие годы просидевших за столами в конторах, да мальчишек, еще не окончивших школу? Риторика, думал Кристиан, глядя на перепуганного толстяка в плохо подогнанной форме, риторика лишила немцев разума. Громкие фразы и мифы против танковых дивизий, тысяч самолетов, пушек, боеприпасов, собранных со всего мира. Гарденбург это понял много лет назад, но Гарденбург покончил с собой. Да, после войны понадобятся люди, нечувствительные к риторике, получившие вечную прививку против мифов.

– Хайль Гитлер, – отдал честь фольксштурмовец.

Хайль Гитлер. Еще одна шутка. Кристиан не ответил на приветствие.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Мы ждем. – Охранник пожал плечами.

– Чего?

Охранник вновь пожал плечами, неуверенно улыбнулся и спросил:

– Какие новости?

– Американцы только что сдались, – ответил Кристиан. – Завтра на очереди русские.

На какое-то мгновение охранник ему поверил. Радость осветила его лицо. Но потом он все понял.

– Вы, похоже, в хорошем настроении. – Голос толстяка переполняла грусть.

– Я в отличном настроении. Только что вернулся из весеннего отпуска.

– Вы думаете, американцы придут сюда сегодня? – озабоченно спросил охранник.

– Они могут появиться и через десять минут, и через десять дней, и через десять недель, – ответил Кристиан. – Кто знает, что на уме у этих американцев.

– Я бы хотел, чтобы они пришли побыстрее. Лучше они, чем…

И этот туда же, подумал Кристиан.

– Я знаю, – оборвал он охранника. – Лучше они, чем русские или даже французы.

– Так все говорят, – вздохнул толстяк.

– Господи. – Кристиан поморщился. – Как вы выносите этот запах?

Охранник кивнул:

– Ужасно, не правда ли? Но я пробыл здесь неделю и уже ничего не чувствую.

– Неделю? – переспросил Кристиан. – Так мало?

– Лагерь охранял батальон СС, но неделей раньше их сняли и поставили нас. Одну роту. – В голосе охранника звучала обида. – Это счастье, что мы еще живы.

– А кто тут? – Кристиан мотнул головой в сторону бараков.

– Обычный набор. Русские, евреи, политические, какие-то люди из Югославии и Греции. Два дня назад мы их заперли. Они чувствуют, что свобода близка, и становятся опасны. Нас ведь только одна рота, они расправятся с нами за пятнадцать минут, если захотят. Их же тут тысячи. Час назад тут стоял такой шум. – Он тоже посмотрел на бараки. – А теперь вот тишина. Только Богу известно, что они там затевают.

– А почему вы остаетесь здесь? – полюбопытствовал Кристиан.

Охранник в который уж раз пожал плечами, криво улыбнулся:

– Не знаю. Чего-то ждем.

– Откройте ворота, – попросил Кристиан. – Я хочу пройти на территорию.

– Вы хотите пройти на территорию лагеря? – изумился охранник. – Зачем?

– Составляю список летних курортов для штаба моей организации. Ее девиз: «Кто весел – тот здоров». Это местечко мне приглянулось. Открывайте ворота. Я хочу есть. И мне надо посмотреть, не удастся ли разжиться велосипедом.

Охранник подал сигнал своему коллеге на вышке, который не сводил глаз с Кристиана. Ворота медленно распахнулись.

– Велосипеда вы не найдете, – предупредил фольксштурмовец. – Эсэсовцы взяли с собой все, что могло катиться.

– Это мы посмотрим. – Кристиан миновал ворота и, не обращая внимания на усиливающуюся вонь, зашагал к административному корпусу, аккуратному каменному домику, словно перенесенному из Тироля, с зеленой лужайкой перед ним и белыми прямоугольными плитами дорожки. На высокой мачте под свежим утренним ветерком развевался флаг. Из бараков доносился приглушенный гул, в котором не было ничего человеческого. Казалось, играет некий никому не известный музыкальный инструмент, издающий диковинные, но неприятные звуки. Кристиан не увидел ни единого человека, только заколоченные досками окна бараков. По вымытым каменным ступеням он поднялся в дом. Без труда найдя кухню, Кристиан поел колбасы, запил эрзац-кофе. Их дал ему мрачный, одетый в военную форму шестидесятилетний повар со словами:

– Ешь от пуза, сынок, когда тебе еще удастся поесть.

По коридорам административного корпуса слонялись несколько фольксштурмовцев в поношенной форме. Винтовки они держали робко, явно боялись, что те, не дай Бог, выстрелят. Как и охранник у ворот, они тоже чего-то ждали. Кристиана они встречали печальными взглядами, и он буквально слышал их мысли. Его осуждали и за то, что он молод, и за проигранную войну… Гитлер всегда похвалялся, что его сила – в молодых, крепких солдатах, и вот теперь выражение лиц фольксштурмовцев, вырванных из дома в самом конце войны, не оставляло сомнений в том, что они думают об этом отступающем поколении, которое привело страну к катастрофе.

Мимо этих эрзац-солдат Кристиан прошел, расправив плечи, придерживая «шмайсер», с каменным лицом. Остановившись у двери в приемную коменданта, он постучал и вошел. Заключенный в полосатой робе мыл пол, в приемной за столом сидел фельдфебель. Дверь в кабинет была открыта, так что фельдфебель лишь приглашающе махнул рукой, когда Кристиан сказал, что хочет видеть коменданта.

Такого старого лейтенанта Кристиану видеть еще не доводилось. Комендант давно уже отметил шестидесятилетний юбилей, а лицо его, казалось, вылепили из комковатого творога.

– Нет, велосипедов у меня нет, – ответил он на просьбу Кристиана. – У меня ничего нет. Даже еды. Эсэсовцы ничего здесь не оставили. Лишь приказали обеспечивать порядок. Вчера мне удалось связаться с Берлином, и какой-то идиот приказал мне немедленно уничтожить всех заключенных. – Лейтенант невесело рассмеялся. – Одиннадцать тысяч человек. Хотел бы я посмотреть, как бы он сам выполнял этот приказ. С тех пор я никого не могу найти. – Лейтенант посмотрел на Кристиана. – Вы пришли с фронта?

Кристиан улыбнулся:

– Боюсь, что фронта как такового давно уже нет.

Лейтенант вздохнул:

– В прошлую войну все было иначе. Мы отступали организованно. Моя рота в полном составе прошла через Мюнхен с оружием в руках. Тогда было гораздо больше порядка. – В его голосе слышалось обвинение новому поколению немцев, которое в отличие от их отцов не знало, как организованно проигрывать войну.

– Что ж, лейтенант, я вижу, вы ничем не можете мне помочь. Пойду дальше.

– Скажите, – по голосу лейтенанта чувствовалось, что он хочет подольше задержать собеседника, что ему не хочется оставаться в одиночестве в этом просторном, чистеньком кабинете с цветными занавесками, удобным диваном, зимним альпийским пейзажем на стене, – скажите, как по-вашему, американцы придут сюда сегодня?

– Понятия не имею, господин лейтенант. Разве вы не слушаете радио?

– Радио, – вздохнул лейтенант. – Сведения очень противоречивые. Сегодня утром из Берлина сообщили, что на Эльбе завязались бои между русскими и американцами. Вы думаете, такое возможно? – с надеждой спросил комендант. – Мы же знаем, что в конце концов это должно случиться…

Гул, доносившийся из бараков сквозь открытые окна, внезапно усилился. А потом его прорезали выстрелы. Кристиан подскочил к окну. Двое мужчин в форме бежали к административному корпусу. Кристиан увидел, как на бегу они отбросили винтовки. Оба так и просились на рекламный плакат баварского пива, большие животы не позволяли им набрать скорость. Из-за угла одного из бараков показался человек в полосатой робе, потом еще трое, потом целая толпа. Все неслись за охранниками. Гул шел от них. Первый преследователь на мгновение остановился и подхватил с земли винтовку. Стрелять он не стал, побежал дальше, не выпуская ее из рук. Это был высокий, длинноногий человек. Расстояние между ним и охранниками сокращалось с невероятной быстротой. Он взмахнул винтовкой, словно дубиной, и один из пузанов рухнул как подкошенный. Второй, увидев, что он не успеет укрыться в административном корпусе, просто лег на землю. Ложился он медленно, как слон на арене цирка: сначала опустился на колени, потом наклонился вперед, чуть ли не уткнувшись носом в землю. Заключенный вновь взмахнул винтовкой и ударом приклада размозжил охраннику голову.

– Господи! – выдохнул лейтенант, уже стоявший рядом с Кристианом.

Толпа подступила к двум телам, накрыла их. Заключенные топтали трупы, не произнося ни слова, молча, отталкивая друг друга. Каждый считал своим долгом пнуть ненавистного врага.

Лейтенант отпрянул и, дрожа всем телом, прижался спиной к стене.

– Одиннадцать тысяч… – прошептал он. – Через десять минут они все вырвутся из бараков.

Охранники у ворот открыли огонь. Трое или четверо заключенных упали. Никто не обратил на них ни малейшего внимания, но часть толпы развернулась все с тем же бессловесным гулом и двинулась к воротам.

Из других бараков выплескивались новые потоки заключенных, они надвигались на административный корпус, как стада быков в фильмах об Испании. Если по пути попадался охранник, ему устраивали коллективную казнь.

Из коридора донеслись крики. Лейтенант, выхватив пистолет, вышел из кабинета, чтобы организовать сопротивление своих людей. Должно быть, он никак не мог забыть, что в прошлую войну все, даже отступление, проходило в установленном начальством порядке.

Кристиан отошел от окна, лихорадочно ища выход из ловушки, в которую сам себя загнал. После всего пережитого, после стольких сражений, после всех этих танков, орудий, вражеских солдат, которые не смогли взять над ним верх, по собственной воле забрести в…

Кристиан выглянул в приемную. Заключенный, который мыл пол, стоял у окна.

– Зайди сюда, – приказал Кристиан.

Заключенный смерил его холодным взглядом, но подчинился и медленно прошел в кабинет. Кристиан закрыл дверь, оглядел заключенного с ног до головы. Рост подходящий. Хоть в этом ему повезло.

– Раздевайся, – бросил Кристиан.

Не торопясь, заключенный молча расстегнул полосатую куртку, снял ее, принялся за брюки. Шум в коридоре усиливался, загремели выстрелы.

– Быстрее! – рявкнул Кристиан.

Заключенный снял брюки. Из холщовых трусов торчали худющие ноги.

– Подойди сюда.

Заключенный подошел, остановился перед Кристианом. Тот взмахнул автоматом. Удар пришелся в лоб, чуть повыше глаз. Заключенный отступил на шаг и повалился на пол. На лбу не осталось никакой отметины. Кристиан схватил заключенного за шею и затащил его в чулан. Там висела офицерская шинель и два кителя, от которых шел легкий запах одеколона.

Кристиан вернулся к одежде заключенного. Он начал расстегивать свой китель, но шум становился все громче, крики раздавались уже в коридоре. Кристиан решил, что раздеться не успеет. Он торопливо натянул полосатые брюки поверх своих, влез в куртку, застегнул пуговицы. Подойдя к зеркалу, убедился, что формы не видно. Быстро огляделся, прикидывая, где спрятать автомат, и засунул его под диван. У него еще оставался нож, который висел в чехле под полосатой курткой. Куртка пахла хлоркой и потом.

Кристиан подошел к окну. Между бараками метались заключенные. Если находили охранников, убивали на месте. С другой стороны административного корпуса доносилась стрельба. На этой стороне никто не оказывал заключенным сопротивления. Несколько человек пытались выломать двойные двери большого сарая, стоявшего в сотне метров от административного корпуса. Наконец им это удалось. Толпа рванула внутрь. Из сарая заключенные выходили, жуя сырую картошку, вымазавшись в муке. Кристиан увидел, как один лагерник, настоящий великан, душил охранника, зажав его между колен. Внезапно гигант разжал руки, еще живой охранник упал на землю, а гигант, расталкивая остальных заключенных, скрылся в дверном проеме склада, чтобы появиться минутой позже с полными руками картофеля.

Кристиан вышиб окно и вылез наружу. На мгновение он повис, держась руками за подоконник, потом разжал пальцы. Кристиан упал на колени, но тут же поднялся. Вокруг мельтешили сотни заключенных, одетые, как близнецы, стоял оглушительный шум, вонь валила с ног.

Кристиан направился к воротам, огибая угол административного корпуса. У стены стоял худющий верзила с пустой глазницей. Единственный его глаз сверкнул, он оторвался от стены и последовал за Кристианом. Кристиан сразу понял, что заключенный заподозрил в нем переодетого охранника, и постарался ускорить шаг, не привлекая к себе внимания. Однако перед административным корпусом собралась плотная толпа, поэтому оторваться от одноглазого не удавалось.

Охранники, которые защищали здание, уже сдались и теперь парами выходили из дверей. На какое-то время освободившиеся заключенные притихли, глядя на своих тюремщиков. А потом здоровенный лысый мужчина выхватил из кармана ржавый нож. Он что-то выкрикнул по-польски, схватил ближайшего охранника и начал пилить ему горло. Нож был тупой, так что ему пришлось долго возиться. Охранник, которого убивали, не сопротивлялся и не кричал. Похоже, пытки и смерть давно уже стали здесь рутиной, поэтому даже жертвы не видели в происходящем ничего удивительного. Все уже знали, что просить о пощаде смысла нет, а потому не сотрясали зря воздух. Вот и охранник, мужчина лет сорока пяти, по виду мелкий чиновник, просто повис на своем убийце, глядя ему в глаза, их лица почти соприкасались, а когда нож наконец-то перерезал сонную артерию, тихо соскользнул на лужайку.

Эта смерть послужила сигналом к истреблению остальных охранников. За отсутствием оружия их просто затаптывали. Кристиан стоял с закаменевшим лицом, боясь выразить бушующие в нем чувства и не решаясь уйти, потому что одноглазый уже высился у него за спиной.

– Ты… – услышал Кристиан голос одноглазого и почувствовал, как его пальцы щупали полосатую куртку. – Я хочу поговорить с…

Тут Кристиан рванулся вперед. Старик комендант прижался к стене у двери, до него еще не успели добраться. Комендант просто стоял, вытянув руки перед собой, и то приподнимал, то опускал их, как бы призывая заключенных успокоиться. А заключенные, кожа да кости, собирались с силами, чтобы убить его. Кристиан протиснулся к коменданту, схватил его за горло.

– О Боже! – громко выкрикнул тот, удивив Кристиана, потому что остальные предпочитали умирать молча.

Кристиан выхватил нож, одной рукой прижал коменданта к стене и быстро перерезал ему горло. Хлынула кровь. Вытерев руку о китель коменданта, Кристиан отпустил его. Безжизненное тело упало на землю. Кристиан обернулся, чтобы посмотреть, следит ли за ним одноглазый. Но тот уже ушел, убедившись в беспочвенности своих подозрений.

Кристиан вздохнул, не выпуская ножа из руки, вновь поднялся по ступеням к двери в административный корпус и прошел в кабинет коменданта. Тут и там ему попадались трупы, в комнатах освобожденные узники переворачивали столы и разбрасывали бумаги.

В кабинете коменданта он застал четверых. Дверь в чулан была открыта. Полуголый человек лежал там, где его оставил Кристиан. Бывшие заключенные по очереди прикладывались к графинчику с коньяком, стоявшему на столе коменданта. Когда графинчик опустел, один из них сбросил со стены альпийский пейзаж.

На Кристиана никто внимания не обращал. Он наклонился, достал из-под дивана свой автомат.

Мимо бесцельно слоняющихся в вестибюле людей Кристиан направился к выходу. Многие уже успели вооружиться, поэтому Кристиан спокойно нес свой «шмайсер» в руках. Шел он медленно, стараясь все время оставаться в гуще людей, не выделяясь из толпы. Ему не хотелось, чтобы какой-нибудь востроглазый лагерник заметил, что волосы у него длиннее, чем у всех, да и на дистрофика он никак не тянет.

Кристиан добрался до ворот. Охранник средних лет, который встретил его и пропустил в лагерь, распластался на колючей проволоке, на его мертвом лице застыло некое подобие улыбки. У ворот толпились заключенные, но лишь несколько человек вышли за территорию лагеря. Словно на этот день они уже сделали все, что могли. Освобождение из бараков полностью реализовало их представление о свободе. Они стояли у ворот, смотрели на зеленые поля, на дорогу, по которой должны были прийти американцы и сказать им, что делать дальше. А может, слишком сильные чувства связывали их с этим местом, и теперь, в момент избавления от оков, сковывавших не только тело, но и разум, они не находили в себе сил покинуть лагерь, чувствовали, что должны остаться и еще раз, уже по собственной воле, тщательно изучить этот клочок земли, обнесенный колючей проволокой, где они страдали и где дали волю мести.

Кристиан протолкался через заключенных, столпившихся у тела мертвого фольксштурмовца, и с автоматом в руках зашагал по дороге навстречу американцам. Он не решился идти в противоположную сторону, в глубь Германии, опасаясь, что кто-то из заключенных это заметит и натравит на него толпу.

Шел Кристиан быстро, слегка прихрамывая, дышал глубоко, чтобы свежий весенний воздух очистил легкие от лагерной вони. Он очень устал, но не сбавлял шага. И лишь когда лагерь скрылся из виду, свернул с дороги. По зеленым полям он обогнул лагерь, добрался до леса. На деревьях уже набухли почки, ноздри щекотал запах сосны, на земле расцвели маленькие розовые и лиловые лесные цветы. Впереди он увидел дорогу, пустынную, залитую солнцем. Но усталость каменной плитой придавливала к земле. Идти дальше он не мог. Кристиан снял провонявшую потом и хлоркой одежду заключенного, свернул ее в узел и бросил под куст. Потом лег, положив голову на большой корень сосны, поскольку другой подушки не нашлось. Молодая травка, пробившаяся сквозь опавшую листву и хвою, была такой зеленой и свежей. Над его головой две птички что-то пели друг другу, а когда они перепрыгивали с ветки на ветку, между ними трепыхалось сине-золотое небо. Кристиан вздохнул, вытянулся и мгновенно уснул.

Глава 38

Подъехав к открытым воротам, солдаты в грузовиках как-то притихли. Одного запаха хватило, чтобы свести на нет все разговоры, а тут еще они увидели распростертые тела, лежащие у ворот и за колючей проволокой. Огромная, медленно движущаяся толпа людей-скелетов в полосатых лохмотьях окружила грузовики и джип капитана Грина.

Эти люди вели себя очень тихо. Многие плакали, многие пытались улыбнуться, хотя выражение их похожих на черепа лиц с глубоко запавшими глазами нисколько не менялось в зависимости от того, плакал человек или смеялся. Эти люди слишком глубоко погрузились в пучину трагедии, лишившись возможности выражать свои эмоции доступными человеку средствами. Отчаяние сквозило лишь во взгляде, как у загнанного в угол животного. Об обычной человеческой мимике, выражающей радость, печаль, счастье, речи не было. И когда Майкл смотрел на эти застывшие лица-маски, только интуиция могла подсказать ему, улыбается или плачет человек, на которого упал его взгляд.

Лагерники даже не пытались говорить. Они просто все трогали: металл грузовиков, одежду солдат, приклады карабинов, – словно через эти прикосновения начинали осознавать, что для них начинается новая жизнь.

Грин оставил грузовики там, где они остановились, выставил часовых и в окружении толпы повел роту в лагерь.

Майкл и Ной следовали за Грином, когда тот вошел в первый барак. Дверь сорвали с петель, большинство окон вышибли, но все равно в бараке царило невероятное зловоние. В сумраке, который тщетно пытались рассеять врывающиеся в окна лучи весеннего солнца, Майкл с трудом различал лежащие на нарах костлявые тела. Некоторые из этих скелетов шевелились: кто-то вскидывал руку, кто-то поднимал голову, и тогда в вонючем полумраке возникала пара горящих глаз. На лицах-черепах, которые, казалось, уже давно встретились со смертью, изгибались в улыбке бледные губы. В глубине барака возникло какое-то движение. Один из лагерников на четвереньках пополз к двери. Потом он поднялся и, словно автомат, на негнущихся ногах двинулся к Грину. Майкл видел, что человек этот пытается изобразить улыбку, он даже протянул руку, приветствуя освободителей. Но до Грина он так и не дошел. С протянутой рукой осел на грязный пол. Наклонившись над ним, Майкл понял, что человек умер.

Центр цивилизации, центр цивилизации. Эти слова вновь и вновь звучали в голове Майкла, когда он стоял над человеком, который так легко, не издав ни звука, умер у них на глазах. «Я сейчас в центре цивилизации, в центре цивилизации».

Умерший, который лежал с вытянутой вперед рукой, был шести футов ростом. На его обнаженном теле сквозь кожу просвечивала каждая косточка. Весил он никак не больше семидесяти пяти фунтов и из-за своей худобы казался невероятно длинным и плоским.

Снаружи послышались выстрелы, и Ной с Майклом следом за Грином покинули барак. Тридцать два охранника, забаррикадировавшись в кирпичном здании, где стояли печи, в которых немцы сжигали заключенных, сдались, как только увидели американцев, и Крейн попытался их перестрелять. Он ранил двоих, прежде чем Холигэн вырвал у него карабин. Один из раненых сидел на земле и плакал, прижимая руки к животу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Невероятно толстый, с тройным подбородком, он напоминал капризного розовощекого ребенка, которого чем-то обидела нянька.

Двое солдат держали Крейна за руки, он тяжело дышал, от злости глаза его вылезали из орбит. Когда Грин приказал отвести охранников в административный корпус, Крейн изловчился и пнул толстяка. Тот заплакал еще сильнее. Четверо солдат с трудом донесли толстяка до административного корпуса.

К сожалению, Грин мало чем мог помочь несчастным лагерникам. Но он разместился в кабинете коменданта и отдал несколько коротких и ясных приказов, словно пехотному капитану американской армии по роду службы чуть ли не каждый день приходилось, оказавшись в центре цивилизации и обнаружив там полный хаос, наводить должный порядок. Свой джип капитан направил в штаб батальона с просьбой прислать врачей и грузовик с продуктами. Все запасы продовольствия, имеющиеся в роте, разгрузили и складировали в административном корпусе. Грин распорядился выдавать продовольствие только самым истощенным из заключенных, которых находили команды, разосланные по баракам. Немецких охранников поместили в дальнем конце коридора, рядом с дверью в приемную. Там до них не могли добраться лагерники.

Майкл, который, как и Ной, исполнял обязанности посыльного, услышал, как один из немцев на хорошем английском пожаловался Пфайферу, который их охранял, на чудовищную несправедливость: они, мол, в лагере всего неделю и никому не причинили вреда, а вот эсэсовцы, которые провели в лагере не один год и несли всю ответственность за муки и лишения, причиненные его узникам, ушли безнаказанными и теперь скорее всего сдались американцам и преспокойно попивают апельсиновый сок. Слова пожилого немца полностью соответствовали действительности, но Пфайфер не пожелал оценивать долю вины каждого, рявкнув:

– Заткни пасть, а не то я заткну ее каблуком!

За неделю до освобождения заключенные тайно образовали комитет для управления лагерем. Грин вызвал к себе председателя комитета, низкорослого, щупленького мужчину лет пятидесяти, который говорил по-английски с необычным акцентом. Уроженец Албании, до войны этот человек, которого звали Золум, работал в министерстве иностранных дел своей крохотной страны. Он сообщил Грину, что провел в этом лагере три с половиной года. Совершенно лысый, с маленькими глазками-бусинками, широко сидевшими на его когда-то круглом лице, Золум пользовался непререкаемым авторитетом и оказал Грину немалую помощь в организации рабочих команд из лагерников, сохранивших остатки сил. Они выносили из бараков тела умерших и разделяли больных на умирающих, находящихся в критическом состоянии и тех, кто имел хорошие шансы выжить. Умирающих просто клали вдоль стены одного из бараков, чтобы они спокойно отошли в мир иной, увидев лучик солнца и вдохнув глоток весеннего воздуха.

Когда день покатился к вечеру, Майкл увидел, что жизнь в лагере начала входить в жесткие рамки, которые, не торопясь, спокойно, где-то даже неуверенно устанавливал Грин. И Майкл преисполнился уважением к этому пропыленному маленькому капитану с его высоким девичьим голосом. Он внезапно понял, что в мире Грина решались все проблемы. А честность, здравый смысл и энергия простых тружеников могли залечить зияющие раны, оставленные рушащимся Рейхом, который создавался на добрую тысячу лет. Вслушиваясь в короткие, четкие приказы, которые Грин отдавал албанцу, сержанту Холигэну, полякам, русским, евреям и немецким коммунистам, Майкл нисколько не сомневался, что Грин не думал о том, будто он делает что-то экстраординарное, что-то такое, чего не смог бы сделать любой выпускник пехотной офицерской школы Форт-Беннинга.

Наблюдая, как работает Грин, спокойно и деловито, словно он находится не в концентрационном лагере, а сидит в канцелярии роты где-нибудь в Джорджии и составляет расписание нарядов, Майкл радовался тому, что его не взяли в офицерскую школу. «Я бы ничего не мог делать, – думал Майкл, – я бы обхватил голову руками и плакал, пока меня не увезли бы отсюда». Грин не плакал. Более того, с течением времени голос его, в котором с самого начала не слышалось особого сострадания, становился все тверже и тверже и приказы звучали уже по-военному резко и бесстрастно.

Майкл пристально наблюдал и за Ноем. Но его лицо было по-прежнему задумчивым и холодно-сдержанным. Ной цеплялся за эту маску, как человек цепляется за дорогую одежду, купленную на последние сбережения, не желая расставаться с ней даже в критической ситуации. И только однажды, когда, выполняя поручение капитана, Майклу и Ною пришлось пройти мимо лежащих рядком на пыльной земле людей, которым уже никто не мог помочь, Ной на мгновение остановился. Сейчас, подумал Майкл, не отрывая глаз от лица Ноя, сейчас он сломается. Ной смотрел на этих напоминающих скелеты, покрытых язвами, полураздетых, умирающих людей, которых уже не радовали ни победа, ни освобождение, и его лицо задрожало, маска начала соскальзывать… Но он взял себя в руки. На мгновение Ной закрыл глаза, вытер рот тыльной стороной ладони и двинулся дальше со словами:

– Пошли. Чего встали?

Когда же они вернулись в кабинет коменданта, туда привели старика. Во всяком случае, выглядел этот человек стариком. Сгорбленный, с худыми до прозрачности руками. Но едва ли кто-нибудь смог бы назвать точный возраст этого человека, потому что все лагерники выглядели глубокими стариками.

– Меня зовут Яков Силверсон, – медленно заговорил он по-английски. – Я раввин. Единственный раввин во всем лагере…

– И что? – Грин не отрывал глаз от листа бумаги, на котором он писал заявку на медикаменты.

– Я не хотел бы отвлекать господина офицера, – продолжал раввин, – но у меня есть к вам одна просьба.

– Какая? – Капитан Грин продолжал писать. Он снял каску и полевую куртку. Ремень с кобурой висел на спинке стула. Грин выглядел как клерк на складе, занятый проверкой накладных.

– Многие тысячи евреев умерли в этом лагере, – говорил раввин медленно, четко произнося слова, – и несколько сотен из тех, что еще здесь… – тонюсенькой ручкой он указал на окно, – умрут сегодня, завтра, послезавтра…

– Я им сочувствую, рабби, – ответил капитан Грин. – Я делаю все, что в моих силах.

– Разумеется. – Раввин торопливо кивнул. – Я это знаю. Но для них уже ничего нельзя сделать. Для их тел. Мы все это понимаем. Тут помощь бессильна. Даже они это понимают. Они на втором плане, а в первую очередь надо помогать тем, у кого остался шанс выжить. Их это не огорчает. Они умирают свободными, и для них это большое счастье. – Майкл понял, что раввин попытался улыбнуться. На его узком лице под огромным, изрезанным морщинами лбом ярким пламенем горели огромные зеленые глаза. – Я прошу разрешения позволить нам всем, живым и тем, кто лежит без надежды на спасение, собраться на площади… – вновь взмах рукой, – помолиться за всех тех, кто закончил здесь свой скорбный путь по этой земле.

Майкл посмотрел на Ноя. Тот с застывшим лицом не отрывал глаз от капитана Грина.

Капитан Грин не взглянул на раввина. Писать он перестал, голова его склонилась еще ниже, словно у предельно уставшего человека, который вот-вот уснет.

– В этом месте евреи никогда не молились, – добавил раввин. – И многие тысячи закончили…

– Позвольте мне, – вмешался албанский дипломат, который многое сделал для претворения в жизнь приказов Грина. Он встал рядом с раввином, наклонился над столом и затараторил, как пулемет. – Я не люблю вмешиваться, капитан. Я очень хорошо понимаю, почему рабби обратился к вам с подобной просьбой. Но сейчас не время для такой службы. Я европеец, я пробыл здесь достаточно долго и, возможно, понимаю то, что непостижимо для капитана. Я не люблю вмешиваться, но считаю, что разрешать евреям молиться на глазах у всех нецелесообразно.

Албанец замолчал, ожидая ответа Грина, но тот не произнес ни слова. Он сидел за столом все в той же позе, чуть кивая, словно пробуждаясь от сна.

– Капитан, возможно, не понимает здешних настроений, – продолжал албанец. – Настроений, господствующих в Европе. В таких вот лагерях. Какими бы ни были причины, справедливыми или нет, но такие настроения существуют. Это правда жизни. Если вы позволите этому господину провести службу, я не ручаюсь за последствия. Считаю своим долгом предупредить: возможны бунты, кровопролитие. Другие лагерники могут этого не потерпеть…

– Другие лагерники могут этого не потерпеть, – бесстрастно повторил Грин.

– Да, сэр. Я гарантирую, что другие лагерники этого не потерпят.

Майкл взглянул на Ноя. От холодной сдержанности не осталось и следа. Лицо его перекосила гримаса ужаса и отчаяния.

Грин поднялся.

– Я тоже могу кое-что гарантировать, – обратился он к раввину. – Я гарантирую, что через час вы сможете помолиться на площади. Я также гарантирую, что на крыше этого здания будут установлены пулеметы. Я гарантирую, что любой, кто попытается вам помешать, будет расстрелян из этих пулеметов. – Он повернулся к албанцу. – И наконец, я гарантирую, что арестую вас, если вы еще раз посмеете войти в эту комнату. Это все.

Албанец попятился к двери и выскользнул в приемную.

Раввин поклонился.

– Премного вам благодарен, сэр.

Грин протянул руку. Раввин пожал ее, повернулся и вышел вслед за албанцем.

Какое-то время Грин смотрел в окно, потом повернулся к Ною, на лице которого вновь застыла маска сдержанного спокойствия.

– Аккерман, думаю, в ближайшие два часа ты мне не понадобишься. Почему бы тебе и Уйатэкру не погулять за пределами лагеря? Вам это не повредит.

– Благодарю вас, сэр. – Ной вышел из кабинета коменданта.

– Уайтэкр! – Грин вновь смотрел в окно, в голосе его звучала безмерная усталость. – Уайтэкр, приглядывай за ним.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Майкл и последовал за Ноем.

Поначалу они шли молча. Солнце уже катилось к горизонту, длинные пурпурные полосы падали на северные холмы. Они прошли мимо крестьянского дома, стоящего чуть в стороне от дороги, не заметив там никакого движения. Чистенький белый домик словно спал в лучах садящегося солнца. Его недавно покрасили, а каменный забор, огораживающий дом, побелили. И теперь в свете заката он отливал в синеву. Высоко в небе, сверкая алюминиевыми крыльями, пронеслась эскадрилья истребителей, возвращающаяся на аэродром.

По одну сторону дороги высился лес. Мощные стволы сосен и вязов чернели на фоне нежной зелени распускающихся листочков. Солнечные лучи искрились среди ветвей, падали на цветы, растущие под деревьями. Лагерь остался позади, в воздухе, за день прогретом солнцем, пахло сосной. Резиновые подошвы солдатских ботинок мягко, не по-военному поскрипывали по узкой полоске асфальта, ограниченной с обеих сторон глубокими кюветами. Так же молча они подошли ко второму крестьянскому дому. Он был заперт на замок, окна были закрыты ставнями, но Майкл почувствовал на себе чей-то взгляд, кто-то наблюдал за ними сквозь щелку. Однако Майкл не испугался. В Германии остались только дети, старухи да покалеченные солдаты. Эти группы населения воинственности не проявляли. Они бесстрастно махали как джипам и танкам американцев, так и грузовикам, увозившим пленных немецких солдат в лагеря.

Три гуся вперевалку пересекли пыльный крестьянский двор. Вот идет рождественский обед, лениво подумал Майкл, фаршированный устрицами, с джемом из логановых ягод[97]. Ему вспомнились дубовая обшивка стен и гобелены с изображением сцен из опер Вагнера в ресторане «У Лухова» на Четырнадцатой улице в Нью-Йорке.

Дом остался позади. Теперь по обеим сторонам дороги тянулся густой лес, высокие деревья стояли на ковре прошлогодней листвы, источая тонкий, чистый весенний аромат.

Ной не произнес ни слова с того самого момента, как покинул кабинет Грина, и Майкл удивился, услышав голос друга, чуть перекрывавший скрип подошв по асфальту.

– Как самочувствие? – спросил Ной.

Майкл на мгновение задумался.

– Убит, – ответил он. – Убит, ранен, пропал без вести.

Они прошли еще двадцать ярдов.

– Это ужасно, не так ли? – сказал Ной.

– Более чем.

– Мы знали, что это ужасно, но такого кошмара не могли себе представить.

– Не могли, – эхом отозвался Майкл.

– Человеческие существа… – Они шагали, прислушиваясь к скрипу своих подошв, по немецкой дороге среди распускающихся деревьев. – Мой дядя, брат моего отца, попал в одно из таких мест. Ты видел печи?

– Да, – кивнул Майкл.

– Я, разумеется, никогда не видел своего дядю. – Рука Ноя вцепилась в ремень карабина. Он напоминал сейчас маленького мальчика, возвращающегося с охоты на кроликов. – Дядя поссорился с моим отцом. Это было в Одессе, в девятьсот пятом году. Мой отец был дураком. Но он знал, что здесь творится, потому что родился в Европе. Я когда-нибудь рассказывал тебе о моем отце?

– Нет.

– Убит, ранен, пропал без вести. – Они уходили все дальше в лес, двигаясь размеренным солдатским шагом. – Помнишь, в лагере ты сказал, что через пять лет после войны мы будем сожалеть о пуле, которая пролетела мимо.

– Да, – подтвердил Майкл. – Помню.

– Ты и сейчас придерживаешься того же мнения?

Майкл замялся.

– Не знаю, – честно признал он.

– Сегодня, когда этот албанец заговорил, я готов был согласиться с тобой. Не потому, что я еврей. Во всяком случае, я думаю, что причина не в этом. Я же прежде всего человек… И когда этот албанец заговорил, мне захотелось выйти в коридор и застрелиться.

– Я понимаю, – мягко ответил Майкл. – Мне хотелось того же.

– А потом Грин сказал то, что следовало сказать. – Ной остановился, посмотрел на вершины деревьев, золотисто-зеленые в золотых лучах солнца. – «Я гарантирую… я гарантирую…» – Он вздохнул. – Не знаю, что думаешь по этому поводу ты, но я очень надеюсь на капитана Грина.

– Я тоже.

– Когда закончится война, миром будет править Грин, а не этот чертов албанец…

– Безусловно, – согласился Майкл.

– Миром будут править нормальные люди! – Ной уже кричал. – Люди! Таких, как капитан Грин, очень много! Он не исключение! Таких миллионы! – Ной выпрямился во весь рост, откинул голову назад и кричал во все горло, словно те чувства, которые копились в его душе и которые он многие месяцы старался подавить, наконец-то вырвались наружу. – Люди! – выкрикнул он, словно это слово являлось магическим заклинанием против смерти и печали, непробиваемым щитом для его сына и жены, достойной расплатой за мучения последних лет, надеждой на светлое будущее. – Мир полон людей!

И тут прозвучали выстрелы.

Кристиан проснулся за пять или шесть минут до того, как услышал голоса. Спал он крепко, а когда открыл глаза, сразу же понял по тому, как ложатся тени, что близится вечер. Но усталость не отпускала, и он не смог сразу подняться и двинуться дальше. Он лежал на спине, всматриваясь в зеленую дымку молодой листвы над головой, прислушиваясь к лесным звукам: стрекотанию первых насекомых, чириканью птиц, шелесту ветра в кронах деревьев. В небе пронеслись самолеты. Он их услышал, но не увидел, так как помешали деревья. Гул самолетных моторов в который уж раз навел его на горькие размышления о том, какую массу техники бросили американцы на эту войну. «Неудивительно, что они победили, – думал он. – Пусть солдаты они никудышные, какое это имеет значение? С таким количеством танков и самолетов они могли бы призывать в армию одних старух и ветеранов франко-прусской войны, и все равно победа осталась бы за ними. Нам бы одну треть той техники, что имелась в их распоряжении, и мы за три года завоевали бы весь мир. Этот паршивый лейтенант в лагере плакался о том, что нынешнюю войну мы проиграли не так организованно, как прошлую!» Если бы он поменьше плакался и побольше работал, может, все обернулось бы по-другому. Если бы он провел пару лишних часов на заводе, а не на партийных митингах, возможно, в небе сейчас летели бы немецкие самолеты, лейтенант не лежал бы мертвым перед административным корпусом, а ему, Кристиану, не пришлось бы искать нору, чтобы спрятаться, словно он не человек, а лиса, преследуемая собаками.

И вот тут он услышал приближающиеся шаги. Кто-то шел по дороге. Кристиан лежал в десяти метрах от нее, но кусты и небольшой холмик надежно прикрывали его, тогда как он сам хорошо видел дорогу, уходящую к лагерю. Поэтому ему удалось издалека заметить американцев. Поначалу Кристиан с любопытством наблюдал за ними, не испытывая никаких чувств. Шли они ровным шагом, у них были винтовки. Один из них, повыше ростом, нес свою в руке, у второго винтовка висела на перекинутом через плечо ремне. Оба были в своих смешных касках, хотя до следующей войны можно было не волноваться об осколках. Оба не смотрели по сторонам. Они разговаривали между собой довольно громко, не думая об опасности, словно находились дома, а не в захваченной стране. Мысль о том, что в непосредственной близости от них может оказаться немец, не смирившийся с поражением, похоже, не приходила им в голову.

Если бы они продолжили свой путь, то прошли бы в десяти метрах от Кристиана. Кристиан сухо улыбнулся, поднял автомат и тут же подумал о том, что в округе, должно быть, сотни американцев, которые сбегутся на выстрелы. И тогда ему не поздоровится, потому что едва ли они распространяют свое знаменитое великодушие на вражеских снайперов.

Вдруг американцы остановились в шестидесяти метрах от него. Там дорога чуть поворачивала, поэтому встали они аккурат напротив небольшого холмика, за которым укрывался Кристиан. Теперь они говорили очень громко. Один из американцев просто кричал. Кристиан даже разобрал одно слово – «люди». Американец повторил его несколько раз.

Кристиан пристально наблюдал за ними. Чувствуют себя в Германии как дома. Гуляют по лесу. Разговаривают по-английски в сердце Баварии. Собираются провести лето в Альпах, пожить в отелях, предназначенных для туристов, потрахать местных девушек. Желающих будет хоть отбавляй. Откормленные молодые американцы – это тебе не фольксштурмовцы. Все они здоровы, у них добротные башмаки, форма с иголочки, научно обоснованная диета, авиация, санитарные машины, а не телеги, и никаких проблем ни с бензином, ни со всем остальным… А после демобилизации они вернутся в свою богатую страну, нагруженные военными сувенирами: касками убитых немцев, железными крестами, снятыми с трупов, снимками разрушенных бомбами домов, фотографиями возлюбленных погибших солдат… Вернутся в страну, которая никогда не слышала ни единого выстрела, где от взрыва бомбы не сотрясалась ни одна стена, не вылетало ни одно оконное стекло…

Богатая страна, недостижимая, неуязвимая…

Кристиан почувствовал, как его губы изогнулись в гримасе отвращения. Он вновь поднял автомат. «Пополню свой список еще двумя, – подумал он. – Почему нет?» И гримаса обратилась в улыбку. Он даже начал что-то мурлыкать себе под нос, поймав в прицел ближайшего к нему американца, того, что кричал. Через секунду ты уже не будешь так громко кричать, дружок, думал он, кладя указательный палец на спусковой крючок. Внезапно ему вспомнилось, как Гарденбург тоже что-то мурлыкал себе под нос в аналогичной ситуации, лежа на гребне холма в Африке и наблюдая, как завтракают англичане… Воспоминание это удивило его. Прежде чем нажать на спусковой крючок, Кристиан вновь подумал о том, что выстрелы могут услышать другие американцы, которые найдут и убьют его. На мгновение он заколебался, но потом решительно качнул головой. Ну и черт с ним, подумал он, лучше смерть, чем такая жизнь, и нажал на спуск.

После двух выстрелов автомат заело. Но Кристиан знал, что попал в одного из этих мерзавцев. Когда он наконец поднял голову, вытащив заклинивший патрон, оба американца исчезли. Кристиан видел, как один из них начал падать, но теперь на дороге не было ничего, кроме винтовки, которую вышибло из рук второго американца. Она лежала посреди дороги, и в одной точке ее, у самой мушки, отражался солнечный лучик.

Черт, с досадой подумал Кристиан, так напортачить! Он прислушался, но ни со стороны дороги, ни из леса не доносилось никаких звуков. Значит, американцев только двое, решил Кристиан. А теперь остался один. Второй, если и жив, двигаться наверняка не может…

А вот ему самому надо двигаться, и побыстрей. Тому, кто остался цел, не понадобится много времени, чтобы понять, откуда стреляли. Американец попытается найти его… а может, и нет… Кристиан полагал, что скорее всего так оно и будет. Американцы – не храбрецы. Они предпочитают подождать, пока прилетит авиация, подъедут танки, подтянется артиллерия. А вот здесь, в лесу, за полчаса до захода солнца, не будет ни самолетов, ни танков, ни артиллерии. Лишь один человек с винтовкой… Кристиан не сомневался, что человек этот не станет его выслеживать, особенно теперь, когда до конца войны осталось совсем ничего. Если американец, в которого он попал, убит, размышлял Кристиан, то выживший сейчас наверняка спешит за подмогой. Но если американец только ранен, то его напарник останется с ним рядом, чтобы ему помочь, а значит, станет отличной мишенью…

Кристиан усмехнулся. «Разберусь с этим, – подумал он, – и, пожалуй, завяжу с этой войной». Он вновь внимательно оглядел дорогу. Винтовка по-прежнему лежала на асфальте. И никаких свидетельств того, что второй американец все еще там. Согнувшись в три погибели, Кристиан очень осторожно двинулся в глубину леса, чтобы, описав широкую дугу, выйти с другой стороны к тому месту, где стояли американцы.

Правая рука Майкла онемела. Он это понял, лишь когда наклонился, чтобы опустить Ноя на землю. Одна из пуль попала в приклад винтовки, которую нес Майкл, и вырвала ее из руки. Теперь рука болела до самого плеча. Поначалу, когда Майкл схватил Ноя и потащил его в лес, он ничего не замечал, но теперь, склонившись над раненым, почувствовал, что правая рука больше ему не подчиняется. То есть его и без того тяжелое положение осложнилось еще больше.

Пуля попала Ною в шею, над левой ключицей. Он истекал кровью, но еще дышал, неглубоко и прерывисто. Он был без сознания. Майкл опустился рядом с ним на колени, перевязал рану, но бинт не остановил кровь. Ной лежал на спине, каска придавила маленькие розовые цветы, короткие стебельки которых едва вылезали из земли. На лице его появилось прежнее отсутствующее выражение. Глаза были закрыты, светлые кончики ресниц загибались кверху, придавая верхней половине лица девичью нежность.

Долго смотреть на него Майкл не мог. Голова в отличие от руки работала, хоть и с трудом. «Я не могу оставить его здесь, – думал он, – и я не могу нести его к лагерю, тогда мы погибнем оба, став идеальной мишенью для снайпера».

В ветвях что-то мелькнуло. Майкл вскинул голову, разом вспомнив, что ситуация аховая, что человек, убивший Ноя, сейчас наверняка выслеживает его. Но он увидел только пичужку, которая пренебрежительно взирала на него с высоты, покачиваясь на кончике ветки. Майкл подумал о том, что в следующий раз он может увидеть не пичужку, а нацеленное на него дуло винтовки.

Он наклонился, осторожно приподнял Ноя и стащил ремень винтовки с его плеча. Еще раз взглянув на своего друга, Майкл медленно двинулся в лес. Сначала до него еще доносилось прерывистое дыхание раненого. Плохо, конечно, оставлять его одного, думал Майкл, но другого выхода просто нет. Оставаясь рядом с ним, пули не миновать. А так появлялся шанс на спасение. «Я должен найти человека, выстрелившего два раза, до того, как он найдет меня. Только так можно спасти Ноя. И спастись самому».

Майкл чувствовал, как гулко бьется сердце, и тут на него напала сухая, нервная зевота. Возникло нехорошее предчувствие, что его вот-вот убьют.

Продвигался он неторопливо, осторожно, пригнувшись, то и дело прислонялся к толстым стволам деревьев, прислушивался. Но слышал лишь собственное дыхание, случайную птичью трель, стрекот насекомых, кваканье лягушки в расположенном неподалеку болоте, шелест ветра… Ни шагов, ни позвякивания металла, ни передергивания затвора.

Он уходил от дороги, углубляясь в лес, все дальше от того места, где лежал Ной с пулей в шее, в каске, приминающей розовые цветы. Свои действия Майкл не обдумывал. Но он интуитивно чувствовал, что оставаться у дороги опасно, около нее, в более редком лесу, заметить его проще.

Под его тяжелыми ботинками потрескивала слежавшаяся прошлогодняя листва, хрустели укрытые ею сухие ветки. Майкла бесила собственная неуклюжесть. Как бы медленно он ни шел, двигаться бесшумно не удавалось.

Майкл по-прежнему часто останавливался, прислушивался, но до его ушей долетали лишь звуки обычной лесной жизни.

Он пытался сконцентрироваться на фрице. Какой он, что собой представляет?

Может, отстрелявшись, фриц снялся с места и поспешил к австрийской границе? Два выстрела, один убитый американец – вполне пристойный результат в конце проигранной войны. Сам Гитлер не мог бы потребовать большего. А может, это совсем и не солдат, а обезумевший подросток, наслушавшийся разговоров о вервольфах, с винтовкой времен прошлой войны, которую он отыскал на чердаке? Может, Майкл преследует вихрастого светловолосого мальчишку, босоногого, с испуганными глазами, ростом меньше винтовки?.. И что ему делать, когда он поймает его? Пристрелить? Или отшлепать?

Майкл все же надеялся, что ему противостоит солдат. Пробираясь по буро-зеленому лесу, раздвигая переплетенные ветки кустов, Майкл вдруг осознал, что молится, просит Бога не допустить, чтобы он охотился за ребенком, просит сделать так, чтобы ему противостоял мужчина, мужчина в форме, мужчина, который сам разыскивал его, вооруженный, жаждущий схватки…

Он перекинул винтовку в левую руку, сжал в кулак пальцы онемевшей правой руки. Пальцы отходили, но медленно, волнами накатывала колющая боль, и Майкл опасался, что в решающий момент пальцы могут его подвести… Ни во Флориде, ни на фронте его не учили, как вести себя в подобной ситуации. Ему всегда приходилось работать в команде, в составе отделения, взвода. Он знал, каким должен быть порядок при наступлении, как использовать естественные укрытия, как не обнаруживать себя на фоне неба, как преодолевать проволочные заграждения… Вот и теперь, когда Майкл медленно продвигался вперед, глаза его ловили малейшие движения кустов или верхушек молодых деревьев, а в голове вертелась одна мысль: выйдет ли он живым из этой передряги? Его обучили многому, но не этому. Обучили отдавать честь, прикрывать товарища, продвигаться колонной, использовать самые современные методы профилактики венерических заболеваний. А вот теперь, завершая военную карьеру, ему приходится импровизировать, оказавшись в ситуации, которая не рассматривалась в учебном центре… Как найти и убить немца, который только что застрелил твоего лучшего друга? А может, немец и не один? Прогремело два выстрела. Может, их двое, шестеро, десяток, и они, улыбаясь, поджидают его, удобно устроившись в окопах, слушая, как все ближе и ближе раздаются его тяжелые шаги…

Майкл остановился и уже собрался повернуть назад, но потом отрицательно покачал головой. Бессмысленно полагаться на логику. В голове царил сумбур. Поэтому он просто перекинул винтовку в правую руку, хотя ее еще покалывало, и двинулся дальше.

Бревно, лежащее поперек узкого оврага, показалось ему достаточно крепким. Да, местами оно подгнило, но толщина внушала доверие. Да и овраг в этом месте был всего шести футов шириной и не очень-то глубокий: фута четыре, может, пять. На дне среди сухих веток и прошлогодней листвы торчали поросшие мхом камни. Прежде чем ступить на бревно, Майкл прислушался. Ветер стих, лес замер. У него возникло ощущение, что люди не появлялись здесь в течение многих лет. Люди… Нет, сейчас не время думать об этом…

Майкл ступил на бревно. Он добрался до середины, когда оно прогнулось, затрещало, начало поворачиваться. Майкл отчаянно замахал руками, пытаясь удержаться на бревне, помня, что нельзя шуметь, но все же свалился в овраг. Приземлился он на четвереньки, почувствовав, как острый край камня разодрал ему скулу. Ломающееся бревно громко треснуло, под телом Майкла гулко затрещали сухие ветки, каска соскочила с головы и звонко запрыгала по камням. Винтовка, билась в его голове мысль, где же винтовка? Не поднимаясь с четверенек, Майкл начал ощупью искать ее и тут же услышал громкие, торопливые шаги бегущего к нему человека.

Майкл вскочил. В пятидесяти футах сквозь кусты ломился мужчина с автоматом. Мчался, как скоростной поезд, черная тень на фоне светлой зелени листвы. Майкл застыл, не сводя глаз с врага. Прогремела автоматная очередь. Пули взбили землю у самого лица Майкла, осыпав его землей и камешками. Мужчина стрелял с бедра, не сбавляя скорости.

Майкл нырнул на дно оврага. Машинально сорвал с пояса гранату, выдернул чеку, поднялся. Расстояние до мужчины сократилось, значительно сократилось. Майкл сосчитал до трех, метнул гранату и пригнулся, прижавшись к стене оврага, закрыв голову руками. «Слава Богу, – подумал он, уткнувшись лицом в мягкую, влажную землю, – я все-таки вспомнил, что сначала надо сосчитать до трех».

Прошла целая вечность, прежде чем прогремел взрыв. Майкл услышал, как кусочки стали просвистели над оврагом, врезаясь в растущие над ним деревья. На него посыпались срезанные веточки, только что проклюнувшиеся листья.

Полной уверенности у Майкла не было, но вроде бы ему показалось, что сквозь грохот взрыва он услышал вскрик.

Выждав пять секунд, он выглянул из оврага. Никого. Лишь дымок, медленно поднимающийся к нижним ветвям деревьев, да черная полоска земли, с которой взрывом сорвало и дерн, и прошлогоднюю листву. А потом Майкл увидел, как на другой стороне прогалины колышется вершинка куста. Глядя на куст, он понял, что именно в том направлении отступает человек, который только что бежал к оврагу. Майкл наклонился и поднял винтовку, лежавшую меж двух круглых валунов. Посмотрел на дуло. Чистое, грязью не забито. Он удивился, увидев, что руки у него в крови. А когда поднял руку к саднящей скуле, на ладони прибавилось грязи и крови.

Майкл медленно выбрался из оврага. Правая рука болела, из рваной раны на кисти текла кровь, отчего винтовка выскальзывала из пальцев. Он зашагал по прогалине в полный рост, не прячась, миновал полоску голой земли, в пятнадцати футах увидел висящую на ветке тряпку. Подойдя ближе, он понял, что это клок формы, пропитанный кровью.

Майкл направился к кусту, который уже перестал качаться. На листьях краснела кровь, много крови. Далеко ему не уйти, думал Майкл, уже не уйти. Теперь все просто, очень просто, даже горожанин сможет взять след этого немца. Майкл видел, где падал немец, за какие кусты или молодые деревья хватался, чтобы подняться вновь, пытаясь уйти от преследователя.

Медленно, но неуклонно Майкл сокращал расстояние, отделявшее его от Кристиана Дистля.

Кристиан осторожно сел, привалившись спиной к стволу большого дерева и глядя в ту сторону, откуда он пришел. Под деревом царили полумрак и прохлада, но солнечные лучи пробивали еще жиденькую листву и заливали золотом вершины кустов, за которые он хватался, чтобы добраться до своего последнего пристанища. Он ощущал спиной шершавую, жесткую кору дерева. Попытался поднять руку, сжимавшую «шмайсер», но такой вес оказался ей не под силу. Кристиан раздраженно оттолкнул автомат и уставился на два куста, между которыми только что прошел. Он ждал появления американца.

Граната, думал Кристиан, кто бы мог такое представить? Неуклюжий американец, как слон, свалившийся в овраг… и вдруг граната.

Дышал Кристиан с трудом. Конечно, он слишком долго бежал. Но теперь все, он добрался до финишной черты. Сознание то уходило, то возвращалось вновь. Калейдоскоп видений, образов. Весенний лес под Парижем, мертвый парень из Силезии с запекшимся в уголках губ вишневым соком… Гарденбург на мотоцикле, Гарденбург, лишившийся лица, полуголый американец, стрелявший у заминированного моста до тех пор, пока его не перешибло пулеметной очередью… Гретхен, Коринн, Франсуаза, французы все равно нас побьют… Водка в спальне Гретхен, вишневый ликер, коньяк и вино в стенном шкафу, черное кружево и гранатовая заколка… Француз, стягивающий сапоги с мертвого Бера на берегу после обстрела с самолета… везде эти самолеты… «Послушай, когда солдат вступает в армию, любую армию, с ним заключается договор…» Тот, кто это сказал, тоже умер? Пятьдесят франков за рюмку коньяка, поданного стариком с гнилыми зубами. «Главное – будущее Австрии». «Цель оправдывает средства»… Если это цель, то какие средства она может оправдать? И многое другое… Американка на лыжном склоне. «Разберусь с этим и, пожалуй, завяжу с этой войной…» Неуклюжий, безрассудно храбрый американец, оставшийся в живых благодаря удаче, случаю, Божьей милости… надпись «1918» на церковной стене мелом… французы все знали, знали с самого начала.

Становилось все холоднее. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, постепенно слабели.

Два выстрела – и автомат заело. Он так долго ему верно служил, а тут подвел. «Моя рота в полном составе прошла через Мюнхен с оружием в руках. Тогда было гораздо больше порядка». Главное – в любой момент найти себе велосипед. Сколько времени, думал он, преисполненный жалости к себе, сколько времени человек может бежать?

И в следующий миг он увидел американца. Тот больше не таился. Он шел к Кристиану сквозь отливающий зеленью солнечный свет. Американец был уже немолод и совсем не походил на солдата. Он остановился в двух шагах от Кристиана.

Кристиан усмехнулся.

– Добро пожаловать в Германию, – сказал он, вспомнив английские слова.

Кристиан смотрел, как американец поднимает винтовку и нажимает на спусковой крючок.

Майкл вернулся к тому месту, где оставил Ноя. Тот уже не дышал, замерев среди цветов. Несколько мгновений Майкл смотрел на него, а потом, взвалив на плечо, понес к лагерю сквозь сгущающиеся сумерки. Он не позволил никому из сослуживцев помочь ему нести тело, поскольку знал, что должен лично доставить Ноя Аккермана капитану Грину.

Примечания

1

Там, на горе, открытой ветрам… (нем.) – Здесь и далее примеч. пер.

2

Дева Мария о сыне скорбит (нем.).

3

Розочка, розочка, розочка красная, розочка, что на полянке растет (нем.).

4

«Германия, Германия превыше всего» (нем.).

5

«Сомкнув ряды, подняв высоко знамя, штурмовики идут, чеканя шаг. Рот-Фронт разбит, реакция…» (нем.).

6

Недоучившийся студент, с 1926 г. в нацистской партии. Активный член штурмовых отрядов. Убит в драке в трущобах Берлина политическими противниками. Написанная Весселем маршевая песня воспринималась в Германии как второй гимн Третьего рейха.

7

«…идем мы в едином строю» (нем.).

8

Горести мира (нем.).

9

Речь идет о вооруженном столкновении венских рабочих и шуцбундовцев (щуцбунд – военизированные отряды социал-демократов) с армейскими подразделениями в феврале 1934 г.

10

Милочка (нем.).

11

Общественно-политический журнал марксистской ориентации, издававшийся в США в 20–30-е годы.

12

Пренебрежительное прозвище евреев в Америке.

13

Препарат, использующийся при лечении венерических заболеваний.

14

Идите! Идите сюда! (фр.)

15

С удовольствием, полковник (фр.).

16

Добрый день, девушки (фр.).

17

Мой дорогой мальчик (фр.).

18

Друзья. Бравые солдаты (фр. искаж.).

19

Дорогая (фр.).

20

Имеется в виду Максим Вейган – французский генерал, 19 мая 1940 г., после вторжения немецких войск, был назначен главнокомандующим французской армии. План Вейгана предполагал одновременное контрнаступление французских войск с рубежа Соммы и отрезанной группировки союзных войск с севера. Для его реализации не хватило ни времени, ни сил.

21

Университет штата Нью-Джерси, расположенный в городе Нью-Брансуике. Основан в 1766 г. по хартии короля Георга III как колониальный Королевский колледж. С 1825 г. носит имя филантропа Ратджерса.

22

Парк, расположенный в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси, протянувшийся на север по правому берегу реки Гудзон.

23

Согласно древнегреческой легенде, Леандр, влюбившийся в Геро, жрицу храма Афродиты, чтобы встретиться с ней, каждую ночь переплывал Геллеспонт (пролив Дарданеллы).

24

В США среди лиц, призываемых на военную службу, проводилась жеребьевка, в соответствии с которой и определялся номер очереди каждого.

25

Роман немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955), опубликованный в 1924 г.

26

Присоединение Австрии к Германии в 1938 г.

27

Бродвейский спектакль, поставленный по одноименному роману Эрскина Колдуэлла (1903–1987), опубликованному в 1932 г., выдержал более 3000 представлений.

28

Речь идет о компании, впервые в США создавшей сеть дешевых универмагов.

29

Название американского коктейля по старинному рецепту: виски, вода, горькая настойка, сахар, ломтик лимона и вишня.

30

Прозвище английских солдат.

31

Наиболее престижная военная академия Великобритании.

32

Годен к военной службе без ограничений.

33

Речь идет о восстании рабочих и мелкой буржуазии под лозунгами независимости Ирландии, которое началось 24 апреля 1916 г., а к 30 апреля было подавлено английскими войсками.

34

Песчаный полуостров на юго-востоке штата Массачусетс. Излюбленное место отдыха жителей Нью-Йорка и Бостона.

35

Речь идет о «Лос-Анджелесских ловкачах» – профессиональной бейсбольной команде.

36

Ключевой игрок обороняющейся команды, вбрасывающий мяч.

37

Имеется в виду Отторино Респиги (1879–1936) – итальянский композитор.

38

Универсальный магазин одежды, расположенный на углу Пятой авеню и Сорок девятой улицы.

39

Здание, в котором располагалась штаб-квартира «Колумбия бродкастинг систем» (Си-би-эс), одной из трех крупнейших общенациональных радиовещательных корпораций.

40

Золотая звезда на стене или в окне означала, что кто-то из близких погиб на войне.

41

Медаль «Пурпурное сердце» вручается за ранение в бою.

42

Престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени, основанный в 1861 г. До 1970 г. в нем учились только женщины.

43

Живо! (ит.).

44

Вперед (ит.).

45

Имеется в виду Карел Черни (1791–1857) – выдающийся чешский пианист-педагог и композитор. Автор многочисленных сборников этюдов и упражнений для фортепьяно.

46

Населенный пункт в Бельгии, где в 1914 г. проходили тяжелые бои.

47

Силичнер не видит разницы между евреями и масонами.

48

Крепкий портер.

49

ВП – военная полиция.

50

Принятые конгрессом положения и правила, регламентирующие обязанности американских офицеров и солдат в интересах поддержания дисциплины в армии, а также деятельность военно-полевых судов, рассматривающих все случаи нарушений инструкций. Действовали в 1775–1950 гг. Заменены Унифицированным кодексом военной юстиции.

51

Объединенные организации обслуживания вооруженных сил – независимое объединение добровольных религиозных, благотворительных и других обществ по содействию вооруженным силам США.

52

Джон Китс (1795–1821) – английский поэт-романтик. Артур Уэлсли Веллингтон (1769–1852) – английский полководец и государственный деятель. Командовал английскими войсками в битве под Ватерлоо (1815). Эмма Гамильтон (1765–1815) – жена английского посланника в Неаполе, любовница адмирала Нельсона.

53

Автор перефразирует строки стихотворения английского поэта Браунинга (1854–1926): «О, быть бы в Англии сейчас, в чудесный день апреля…»

54

Лоренс Стерн (1713–1768) – классик английской литературы. Принц Хол – прозвище английского короля Георга V.

55

Здесь и далее цитаты из «Гамлета» даются в переводе А.И. Кронеберга.

56

Знаменитый английский актер и режиссер.

57

Не существует (фр.).

58

Озеро в Гайд-парке.

59

Управление военной информации.

60

Майкл чуть изменяет библейское изречение: «Довольно для каждого дня своей заботы» (Евангелие от Матфея, 6:34).

61

Речь идет о Фредерике Делиусе (1862–1934) – английском композиторе; кроме Англии, жил в США, с 1890 г. – во Франции.

62

Любовь побеждает все (лат.).

63

Негодяи! (фр.)

64

Имеются в виду Джей Гулд (1836–1892) – финансист, железнодорожный магнат. К 1872 г. контролировал половину всех железных дорог на юго-западе США, к 1886 г. – нью-йоркскую «надземку» и телеграфную компанию «Вестерн юнион». Эдвард Генри Гарриман (1848–1909) – финансист, железнодорожный магнат. Генри Дэвид Торо (1817–1862) – философ, писатель, один из основателей американской литературы.

65

В районе Анцио (30 км от Рима) в январе 1944 г. был высажен англо-американский десант.

66

Имеется в виду Уильям Уолтон (1902–1968) – английский композитор.

67

Речь идет об американском футболе. По ходу игры разыгрывающий подает условные сигналы, понятные только игрокам его команды.

68

Друзья! Товарищи! Остановитесь! (фр.)

69

Раненый! Раненый! (фр.)

70

Помогите мне! Помогите мне! (фр.)

71

Дерьмо (фр.).

72

То есть 9 декабря 1941 года.

73

Речь идет об одновременном прорыве австро-германскими войсками русского фронта в Польше и Галиции в мае-июне 1915 г. Однако русская армия сумела выйти из окружения и стабилизировать фронт за счет значительных территориальных потерь.

74

День независимости США.

75

Международное соглашение об обращении с военнопленными, заключенное в Женеве в 1929 г.

76

Рубец по-кански (фр.).

77

Стадион в Нью-Йорке, база бейсбольной команды «Нью-йоркские янки»; открыт в 1923 г.

78

Имеется в виду Жорж Клемансо (1841–1929) – видный французский политик; в 1917–1920 гг. – председатель совета министров и военный министр.

79

Высшая военная награда США, учреждена в период Гражданской войны в 1862 г.

80

Вторая по значимости воинская награда после медали «За выдающиеся заслуги».

81

Автоматы, стоявшие на вооружении английской армии.

82

Герой немецкого эпоса «Песнь о нибелунгах» и действующее лицо в оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга».

83

До свидания, месье Брандт (фр.).

84

Имеется в виду Джордж Смит Паттон (1885–1945) – американский генерал, прославившийся отчаянной смелостью.

85

Один из районов США с преобладанием немецких эмигрантов.

86

Награда за участие в боевой операции.

87

Укрепительная полоса, сооруженная гитлеровцами в 1936–1939 гг. на западной границе Германии.

88

Еженедельная неофициальная газета министерства обороны для военнослужащих, проходящих службу за границей.

89

Имеется в виду Сергей Александрович Кусевицкий (1874–1951) – русский дирижер и музыкальный деятель. Выдающийся солист-контрабасист. В 1920 г. эмигрировал из России. С 1924 г. возглавлял Бостонский симфонический оркестр.

90

Согласно установленному в американской армии порядку, по окончании войны в первую очередь демобилизовались военнослужащие, которые имели большее количество баллов, то есть проявили себя с самой лучшей стороны в ходе боевых действий. За медаль «Пурпурное сердце» начислялось пять баллов.

91

Пьер Сорель, рядовой первого класса, родился в 1921 году, умер в 1940 году (фр.).

92

Речь идет о неудачной попытке высадки десанта в сентябре 1944 г. в районе города Арнема, в Голландии.

93

Имеется в виду Владимир Горовиц (1903–1989) – американский пианист-виртуоз, родился в России.

94

«Для добрых друзей» (фр.).

95

Ревматическое заболевание ног, вызванное длительным пребыванием на холоде и в сырости.

96

В декабре 1944 г. немцам удалось сосредоточить в Арденнских лесах танковую армию, которая 16 декабря прорвала оборону 1-й американской армии. Немцы вышли на оперативный простор и, возможно, смели бы американцев и англичан в море, но начавшееся по убедительным просьбам союзников 12 января 1945 г., значительно раньше намеченного срока, мощное наступление советских войск сорвало наступательные планы немецкого генштаба на Западном фронте.

97

Гибрид малины и ежевики.

Content

Ирвин Шоу
Молодые львы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Примечания