Петр Люкимсон

Ариэль Шарон. Война и жизнь израильского премьер-министра

Автор проекта: Виталий Кабаков

Консультанты: Давид Шехтер, Алла Никитина

Часть первая. Солдат

Глава 1. Родом из России

Погожим апрельским днем 2004 года премьер-министр Ариэль Шарон в своем рабочем кабинете обсуждал с министром просвещения Лимор Ливнат подготовленную ее министерством реформу израильской системы образования. Основные принципы реформы уже были опубликованы во всех газетах, немедленно вызвав бурную дискуссию в обществе. Страна раскололась на два приблизительно равных лагеря: если одни горячо поддерживали предлагаемые минпросом нововведения, то другие были убеждены, что эта реформа лишь ухудшит и без того весьма проблематичное положение дел в израильской школе. Но окончательное решение о судьбе школьной реформы должно было принять правительство, и накануне заседания по этому вопросу Ариэль Шарон и захотел встретиться с Лимор Ливнат, чтобы еще раз, самым внимательным образом ознакомиться с ее планом.

Разговор между премьером и главой министерства просвещения был в самом разгаре, когда в кабинете появился секретарь правительства Исраэль Маймон.

— Президент Путин уже на линии, — сообщил Маймон. — Вы можете с ним говорить…

— Я уже выхожу, господин премьер! — сказала Лимор Ливнат, поспешно собирая разложенные на столе таблицы и диаграммы — она прекрасно понимала, что есть разговоры, которые не положено слышать даже министрам ее уровня.

— Сиди, сиди! — отмахнулся Шарон, подходя к столу. — Ты все равно не поймешь ни слова — мы будем говорить по-русски!..

В том, что Ариэль Шарон прекрасно понимал русскую речь, а при необходимости, хоть и с усилием, говорил на русском языке, не было ничего удивительного. На этом языке говорили его родители и их друзья. На нем проходили часто устраивавшиеся в его родительском доме литературные вечера. Сами корни его родословного древа, как, впрочем, и всех других премьер-министров Израиля, уходят в российскую землю, и Шарон не раз не без гордости говорил о своей неразрывной связи с великой русской культурой, а при случае любил блеснуть блестящим знанием русской истории.

Правда, следует помнить, что под «Россией» в Израиле до сих пор принято понимать всю территорию бывшей Российской империи, или, по меньшей мере, Советского Союза.

Дед Ариэля Шарона по отцовской линии Мордехай Шейнерман родился и большую часть своей жизни прожил в Брест-Литовске. Будучи убежденным сионистом, сторонником возвращения евреев на их историческую родину, в землю Израиля, Мордехай Шейнерман вместе со своим близким другом Зеэвом Бегиным (отцом будущего премьер-министра Израиля Менахема Бегина) участвовал в начале 1900-х годов в создании городского отделения сионистской организации. Затем вместе они стали депутатами первых сионистских конгрессов и. наконец, вместе сломали дверь в городской синагоге, когда ее раввин отказался прочесть поминальную молитву по основателю политического сионизма Теодору Герцлю.

В 1910 году Мордехай Шейнерман решил претворить свою мечту в действительность и вместе со своей семьей отправился в Палестину. Спустя несколько месяцев после приезда ему удалось устроиться учителем в Реховоте — тогда небольшом поселке, расположенном к югу от Яффо. Однако учительского жалования катастрофически не хватало, семья Шейнерманов голодала и, спустя два года, Мордехай решил вернуться в Россию — как он сам говорил, «на время», чтобы лучше подготовиться к суровым условиям жизни на земле предков и в следующий раз вернуться в Эрец-Исраэль^1 уже навсегда.

Самым большим ударом решение об отъезде из Палестины стало для юного сына Мордехая Шейнермана — Самуила. Стоя на отплывающем к российским берегам корабле, мальчик неотрывно смотрел на исчезающие вдали белые строения яффского порта и, когда они окончательно скрылись из глаз, дал себе клятву, что независимо от того, сдержит отец свое слово или нет, он рано или поздно снова ступит на ту единственную землю, которую он считал для себя родной.

В 1914 году разразилась Первая мировая война, фронт все ближе и ближе подходил к Брест-Литовску, и, следуя указу о выселении евреев из прифронтовой полосы, Мордехай Шейнерман покинул город и стал искать более спокойное место для жительства. В конце концов, после нескольких месяцев странствий семья Шейнерманов осела в Тифлисе. Будучи широко образованным человеком, Мордехай Шейнерман сумел привить любовь к учебе и дать хорошее образование и всем своим детям. Полученное дома образование позволило молодому Самуилу Шейнерману без труда поступить в Тифлисский университет.

То, что этот утонченный юноша «из хорошей еврейской семьи» выбрал сельскохозяйственный факультет, удивило многих его родственников, но сам Самуил Шейнерман ни на минуту не сомневался в правильности своего выбора: он был убежден, что обживающим заново свою родину евреям будут нужны хорошие агрономы, и сама жизнь впоследствии подтвердила справедливость этого его выбора.

В коридорах Тифлисского университета Самуил Шейнерман и столкнулся однажды со студенткой четвертого курса медицинского факультета, дочерью богатого купца из Могилева Верочкой (Дворой) Шнейеровой. В романах в таких случаях принято писать: «это была любовь с первого взгляда». Но что поделаешь, если это и в самом деле была любовь с первого взгляда — с того дня Шейнерман и Шнейерова стали неразлучны, о чем сразу же стали шептать и в университете, и в кругах еврейской молодежи Тифлиса.

У молодых людей и в самом деле было много общего — оба любили классическую русскую поэзию и могли часами читать другу другу стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Блока и находившегося на пике своей славы поэта-хулигана Сергея Есенина. Оба музицировали — Вера играла на рояли, а Самуил был душой созданного им студенческого струнного оркестра. Вдобавок ко всему, он увлекался живописью и писал совсем недурственные пейзажи с натуры.

Единственное, в чем они совершенно не сходились, были политические взгляды: если Самуил Шейнерман был убежденным сионистом, то Вера Шнейерова уже попала под влияние социалистов и откровенно симпатизировала большевикам и эсерам. Самуил Шейнерман отнюдь не видел в этом какого-то препятствия для их брака: он был уверен, что рано или поздно сумеет привить своей любимой «правильные» взгляды на жизнь. Ну, а Вера Шнейерова, слушая, как Самуил страстно расписывает ей будущие перспективы их жизни в Палестине, куда они уедут сразу после окончания университета, думала про себя, что со временем ее Шмулик успокоится, повзрослеет и поймет всю наивность своих юношеских идеалов.

Только одно омрачало их счастье: отец Веры был категорически против выбора дочери и даже не явился на их «хупу» — церемонию венчания — в синагоге.

В начале 1921 года, когда Красная армия вошла в Грузию, Самуил начал вновь убеждать жену как можно скорее покинуть Тифлис и уехать в Палестину. Вера, которой оставался всего год до получения диплома врача, никуда не хотела уезжать, поначалу категорически отказывалась понимать такую настойчивость мужа.

— Я не понимаю, зачем мы должны куда-то ехать, чтобы чувствовать себя дома? — говорила она. — И в конце концов почему ты так боишься коммунистов?! Если они придут к власти, то все — и евреи, и русские, и грузины — получат равные права и будут строить новое общество!

— Вот только мне в этом обществе места не будет! — с иронической усмешкой отвечал ей Самуил. — Если ты слышала, в Москве ЧК расстреляла всех сионистов…2

Конец этим бесконечным спорам между молодыми супругами был положен апрельским вечером 1921 года. Самуил Шейнерман намеревался пойти на собрание местных сионистов, проходившее обычно в одном из городских клубов. Так получилось, что в тот вечер он задержался на лекции в университете и опоздал к началу собрания. Шейнерман подошел к зданию клуба как раз в тот самый момент, когда красноармейцы выводили из дверей арестованных ими членов сионистского кружка^3. Почти бегом Самуил вернулся домой, рассказал Вере о случившемся и велел собирать вещи. Сам он из всех своих личных вещей положил в чемодан только две — скрипку и булатный кинжал в резных ножнах работы кубачинских мастеров.

В ту же ночь Шейнерманы выехали на поезде в Баку, оттуда добрались до Турции, и в Стамбуле сели на пароход, который должен был их доставить к берегам Палестины.

Все время плавания Веру непрерывно тошнило, но причиной ее плохого настроения была отнюдь не морская болезнь — она лишь усугубляла его. Вера пребывала в самом мрачном расположении духа и непрестанно твердила о том, что она не понимает, зачем им стоило так поспешно покидать Россию, бросать учебу и налаженную жизнь. А Самуил, напротив, лучился оптимизмом.

— Вот увидишь, — горячо говорил он жене, — мы будем там по-настоящему счастливы — ведь мы будем жить на своей земле. Для начала я закончу учебу, затем мы обустроимся в каком-нибудь поселке, возьмем участок земли, чтобы построить дом. Потом я начну работать агрономом, помогать евреям правильно, по научному, обрабатывать землю, а ты закончишь учебу и станешь врачом. Я уверен, ты будешь самым лучшим врачом ишува!

При этом он и не подозревал, насколько несбыточны эти планы — в тогдашней Палестине еще не было ни одного университета и учиться на врача там было попросту негде.

Лишь в феврале 1922 года Самуил и Вера Шейнерман вместе с еще несколькими десятками новых репатриантов сошли на берег в яффском порту.

Вскоре Самуил, реализуя первую часть своего жизненного плана, продолжил учебу на агронома в сельскохозяйственной школе «Микве Исраэль». В течение года, который потребовался ему для получения диплома, молодая семья едва сводила концы с концами, нередко и попросту голодала. Если Самуила в такие дни одолевала хандра, и он ходил по дому мрачнее тучи, то Вера, напротив, неожиданно стоически переносила все испытания. Она не только ни разу в чем-либо не упрекнула мужа, но и, наоборот, пыталась всячески поддержать его, напоминая Самуилу его собственные слова о том, как здорово они заживут, как только он станет агрономом.

Наконец, пришел день, когда выпускникам школы «Микве Исраэль» 1923 года торжественно вручили дипломы и пожелали успехов на профессиональном поприще. Агрономы действительно были нужны во многих местах тогдашней Палестины, но когда Самуилу Шейнерману предложили работу в кибуце, он наотрез отказался. Он прекрасно сознавал, какую огромную роль играют кибуцы в освоении и закреплении евреев на их исконных землях, но жизнь в сельскохозяйственной коммуне с ее одержимыми коммунистическими идеями обитателями, с общей прачечной, столовой и баней, с равным распределением доходов и прочими прелестями коммунально-коммунистического быта была совсем не для него. Денег же для того, чтобы купить участок земли и построить дом, у Шейнерманов не было. Конечно, можно было бы написать унизительное письмо с просьбой о помощи отцу Веры, но эту мысль супруги отвергли почти сразу же, как только она у них появилась.

В результате у Шейнерманов не осталось никакого иного выхода, кроме как принять предложение руководства ишува и направиться в долину Шарон — в расположенный в 30 километрах от стремительно превращавшегося в большой, современный город Тель-Авива и в 4 километрах от нового поселения Кфар-Саба (что в переводе с иврита означает «деревня дедушки») поселок Кфар-Малал.

— Всего тридцать километров от Тель-Авива — это же ерунда! — убеждал Веру, и — может быть, прежде всего — самого себя Самуил Шейнерман. — Мы с тобой, как минимум, раз в месяц будем ездить в Тель-Авив. Будем регулярно посещать театр, до спектакля прогуляемся по городу, потом посидим в кафе… А там, глядишь, в новом университете в Иерусалиме откроется медицинский факультет и ты сможешь закончить образование!

Но чем дольше тащилась телега по бездорожью вдоль выжженной солнцем пустынной земли, тем больше Вера Шейнерман понимала, что ее муж тешит себя очередными иллюзиями: тридцать километров в этих краях были дистанцией поистине гигантского размера — выехав из Тель-Авива в полдень, Шейнерманы добрались до места только к вечеру.

Кфар-Малал оказался крошечным поселком, в котором жило всего несколько десятков семей, вдобавок ко всему окруженный со всех сторон арабскими деревнями. Назван он был так по инициалам одного из провозвестников сионистского движения Моше-Лейба Лиленблюма.

Рассказ секретаря поселка о том, что его жители однажды уже пережили погром, который устроили соседи арабы и в ходе которого было убито несколько человек, оптимизма не прибавил.

Но по-настоящему у Шейнерманов испортилось настроение, когда тот же секретарь секретарь показал выделенный им участок земли. Расположенный в ложбине между двумя холмами, он представлял собой несколько десятин высохшей, усеянной камнями почвы и вдобавок ко всему был расположен в нескольких километрах от ближайшего колодца. Любой опытный крестьянин, бросив взгляд на эту землю, сказал бы, что на ней не могут расти даже сорняки. Но Самуил Шейнерман был человеком упрямым. К тому же он верил, что Эрец Исраэль — древняя земля Израиля — лишь выглядит бесплодной, отказываясь что-либо рожать для тех, кто пришел на нее как завоеватель. Однако стоит только вернуться ее прежним хозяевам, и она снова превратиться в ту самую землю, текущую молоком и медом, о которой говорится в Библии. И на следующее утро Вера и Самуил Шейнерманы вышли на свой участок убирать лежащие на нем мириады мелких и крупных камней. После того, как земля была очищена от камней и проведены все необходимые ирригационные работы, Шейнерман посадил на своем участке невиданные прежде в Палестине мандарины и авокадо, семена которых он выписал из-за границы. Спустя еще несколько лет на месте каменистой пустыни стараниями Шейнерманов расцвел прекрасный сад, в котором, помимо мандаринов и авокадо, росли еще и апельсины с бананами.

Свой первый дом в Кфар-Малал Шейнерманы тоже построили своими собственными руками из собранных в округе досок. Строители они были, мягко говоря, неважные, и потому на самом деле это был, скорее, не дом, а обыкновенный сарай, разделенный дощатыми перегородками на две комнаты и кухню. Зимой это строение ходило ходуном от сильного ветра, и, подставляя ведра под текущую с потолка дождевую воду, Вера одновременно следила за тем, как качаются потолочные балки — чтобы вовремя выбежать наружу, если они вдруг рухнут…

В этом доме и родилась в 1926 году старшая дочь Шейнерманов Иегудит, которую все звали просто Дита. И именно из него 26 февраля 1928 года Самуил Шейнерман отвез жену в находившийся в Кфар-Сабе роддом.

— Поздравляю, у вас мальчик! — сказала акушерка, вынося к ожидавшему на крыльце роддома отцу новорожденного.

— Очень здоровый, упитанный мальчик! — добавила она. — И слышите, как он ревет?! На всю улицу! Настоящий лев! Так и назовите его: Арье — «лев»!

— Тогда уж не просто Арье, а Ариэль — «божественный лев»! — ответил Самуил принимая у нее ребенка.

Над всем округом ха-Шарон в этот час шел метеоритный дождь.

— Говорят, это хорошая примета, — заметила акушерка. — Таким звездопадом Бог сообщает о рождении царя или пророка…

— Я атеист, в приметы не верю, — несколько резко, с заметным вызовом в голосе ответил Самуил.

…Пройдет менее полувека, и танки с выведенной на них от руки белой краской надписью «Арик- мелех Исраэль!» («Арик — царь Израиля!») будут рваться к Суэцкому каналу.

«Арик — мелех Исраэль!» — будут скандировать сотни тысяч людей на площадях и рынках Израиля спустя еще несколько лет сторонники партии «Шломцион», а затем и «Ликуда». Но Самуил Шейнерман, жизнь которого оборвется в 1956 году, ничего этого не узнает.

Спустя два дня он привезет жену и новорожденного сына в свою хибару в Кфар-Малале, еще через семь дней отпразднует в узком кругу друзей его обрезание, и жизнь Веры и Самуила Шейнерманов снова войдет в привычную колею, заполнившись с утра до вечера заботой о саде, дрязгами с соседями, постоянным ремонтом то и дело разваливающегося дома, в котором и предстояло вырасти будущему великому израильскому полководцу и политику.

Глава 2. Гадкий утенок

«Хорошо было за городом!»

Но вряд ли во всем Кфар-Малале был еще ребенок, который чувствовал бы себя в этой деревушке так же неуютно и одиноко, как маленький Арик Шейнерман. Еще не начав говорить, он знал, что его и его родителей со всех сторон окружают враги.

Врагами были прежде всего арабы из соседних деревень, то и дело нападавшие на проезжавшие по проходящей неподалеку от поселка дороге машины или на направлявшихся к своим полям и садам еврейских фермеров. Сидя на коленях у матери, Арик не раз слышал от нее рассказ о страшных событиях лета 1929 года, когда после того, как группа еврейских юношей попыталась подойти к Стене Плача и помолиться у нее, арабы начали кровавые погромы по всей стране. За неделю они убили 133 еврея. В Хевроне они отрубали евреям руки и ноги, вспарывали им животы и только затем убивали их. В Иерусалиме они пытались ворваться в Еврейский квартал…

А в пять лет на день рождения Самуил подарил сыну тот самый кубачинский кинжал, который он привез с собой из Тифлиса — чтобы мальчик с детства усвоил, что отстоять свою землю евреи могут только с помощью оружия.

Врагами, хотя, конечно, и не такими беспощадными, как арабы, были и их соседи по поселку. Отношения между Шейнерманами и соседями стали напряженными уже в первые годы их проживания в Кфар-Малале. Начало этому конфликту было положено в тот день, когда Самуил Шейнерман наотрез отказался продавать плоды своего первого урожая через кооператив «Тнува»4, как это делали все остальные семьи в поселке, а заявил, что повезет фрукты и овощи на частный рынок. При этом Самуил весьма недвусмысленно дал понять, что выступает против любых проявлений социализма, в том числе и против кооперативов. Он также попытался объяснить своим односельчанам, что продавать урожай на частном рынке гораздо выгоднее, чем торговать с предлагающей демпинговые цены «Тнувой», но его не захотели слушать: жителям Кфар-Малаля, убежденным сторонникам строительства социализма в Эрец-Исраэль, считающим, что выживать всем евреям на этой земле нужно сообща, отныне стало ясно, что Самуил Шейнерман относится к так называемым «ревизионистам», сторонникам Зеэва Жаботинского^5, а, значит, является законченным «капиталистом», «кулаком» и жмотом.

Окончательно они укрепились в своем мнении после того, как на поселковом совете было принято решение поделиться землей с жителями начавшегося строиться неподалеку поселка. За это решение проголосвали на совете все, кроме Шейнерманов. На следующий день, в соответствии с принятым большинством решением, землемер сдвинул все ограждения вокруг земельных участков жителей Кфар-Малаля, включая и участок Шейнерманов. Самуила Шейнермана, который становился все более популярным в округе агрономом, и зарабатывал немалые деньги, консультируя близлежащие кибуцы и фермерские хозяйства, в тот день как раз не было дома. Не дождавшись мужа, поздно ночью Вера Шейнерман, оставив без присмотра двух маленьких детей, бегом направилась к их семейному участку, снесла новый забор, а наутро потребовала от землемера, чтобы тот установил его на прежнее место — Шейнерманы ни с кем землей делиться не собирались.

Наконец, в 1933 году, когда в Тель-Авиве был убит один из лидеров социалистического направления в сионизме Хаим Арлозоров, в его убийстве обвинили ревизионистов, и после этого Шейнерманов в Кфар-Малале начали открыто бойкотировать как «врагов народа». Сам Самуил Шейнерман, как и остальные сторонники ревизионистов, до конца жизни не верил в версию о том, что Арлозоров стал жертвой своих политических противников. Тайна этого убийства так и не была раскрыта, но в 90-х годах ХХ века, на основе архивных документов, возникла версия, согласно которой Арлозоров был, помимо прочего, любовником жены Геббельса и его убили по прямому указанию нациста-рогоносца.

Словом, семья Шейнерманов жила в состоянии постоянной войны со своими соседями, и Арик с раннего детства оказался втянутым в эту войну. Глубоко убежденный, как и положено ребенку, в правоте своих родителей, он рано усвоил мысль о том, что правда далеко не всегда бывает на стороне большинства, что следует, подобно его родителям, сохранять хладнокровие и делать то, что он считает нужным, даже если все вокруг его ненавидят.

Вряд ли стоит удивляться и тому, что Арик редко гулял по улицам поселка, и у него почти не было друзей среди тамошних детей.

Впрочем, дело было не только в том, что он был из «тех самых Шейнерманов» — дело было и в нем самом. Толстый, неуклюжий Шейнерман-младший попросту не мог играть на равных со сверстниками ни в футбол, ни в догонялки, ни в лапту — словом, ни в одну из тех игр, где надо было быстро бегать и хорошо прыгать.

И все-таки была одна игра, где Арику не было равных — она называлась «песочные бомбы». Заключалась игра в том, что дети сворачивали из листов старых газет кулечки, наполняли их песком и бросали их друг в друга. Вот тут было выгодно оказаться в одной команде с Ариком — никто не мог метнуть песочную бомбу так далеко и точно, как он. Поэтому те, кто оказывался в противоположной команде, знали: самое главное — вывести из игры этого противного толстого Шейнермана, а дальше будет легче. Но в том-то и дело, что вывести маленького толстяка из игры было почти невозможно: Арик продолжал метать свои «бомбы», не обращая внимания на то, что в него со всех сторон летят и больно бьют по телу кульки с песком, на режущую боль от попавших в глаза песчинок…

Но в «песочные бомбы» в Кфар-Малале играли редко, и большую часть времени Шейнерман-млаший проводил с родителями — весь день он, как мог, помогал отцу и матери ухаживать за деревьями или собирать урожай и вместе с ними под вечер возвращался домой.

Вернувшись с работ в саду, его родители волшебно преображались. Они снимали с себя пропахшую землей и потом одежду, мать обряжалась в терпеливо дожидавшееся ее в шкафу нарядное платье, отец надевал белую рубашку и черные брюки, и в стенах маленького домика начинали звучать стихи русских поэтов и мелодии великих композиторов, которые отец выводил на скрипке.

Не исключено, что именно отсюда берет свои истоки то отношение к одежде, которое резко выделяло Ариэля Шарона среди большинства израильтян. Если обычно израильтяне, включая крупных бизнесменов и политиков, не придают никакого значения тому, как они одеты, и могут появиться на банкете или официальном приеме в джинсах или шортах и сандалиях на босу ногу, то Шарон в зрелые годы своей жизни уделял большое внимание своему внешнему виду. И став премьер-министром, он потребовал, чтобы все мужчины его канцелярии являлись на работу в костюмах и — обязательно — при галстуке, а женщины носили строгие английские костюмы с юбкой чуть ниже колен и туфли-«лодочки», а никак не джинсы и сандалии. В то же время, когда он устраивал для тех же сотрудников вечеринки на своей ферме, форма одежды была совершенно свободной. Впрочем, Шарон довольно долго, следуя общепринятому в Израиле поведению, ходил, что называется, в чем бог на душу положит…

Два-три раза в месяц у Шейнерманов собирались работающие в близлежащих поселках и кибуцах агрономы, учителя, врачи, и тогда в их доме играл настоящий струнный оркестр.

— Вот расширим дом, купим фортепиано, и тогда вы услышите, как потрясающе играет моя жена! — хорохорился в такие вечера Самуил Шейнерман.

— Но это будет после того, как она закончит учиться медицине, — шепотом, так, чтобы никто не слышал, добавляла Вера.

Какое-то время Вера и Самуил Шейнерман были одержимы той же мечтой, что и многие другие родители: заметив, с каким удовольствием Арик слушает музыку, они решили сделать из сына великого музыканта. Однако нанятый специально для Диты и Арика Шейнерманов за огромные деньги учитель с грустной улыбкой констатировал, что у их мальчика, увы, нет не только никаких способностей к музыке, но и вообще музыкального слуха. По настоянию Веры, он еще несколько месяцев продолжил давать Арику уроки игры на скрипке, но затем они прекратились сами собой.

Несколько забегая вперед, скажем, что любовь к звучавшей в родительском доме русской поэзии и классической музыке Ариэль Шарон пронес через всю жизнь. В течение многих десятилетий у них с женой был постоянный абонемент на концерты Тель-авивского филармонического оркестра и, если в день концерта Арика и Лили Шарон не было в зале, завсегдатаи филармонии мгновенно понимали, что в стране что-то стряслось.

Вскоре воспитательницы детского сада, а затем и педагоги в школе сообщили Вере Шейнерман, что у ее увальня-сына нет способностей не только к музыке — у него вообще нет никаких способностей! «Окончательный диагноз» Арику местные ушинские и песталоцци поставили, когда ему пришло время идти в школу. Особого выбора у Шейнерманов не было, и они отдали сына в окружную школу имени Йосефа Ароновича, расположенную в его родном Кфар-Малале. Семилетний Арик с трудом, не без родительской помощи, научился читать и писать, но было понятно, что особыми успехами в учебе он блистать тоже не будет. Ну, а когда в школе проводился «Праздник букваря», с Ариком вообще произошел полный конфуз.

При распределении ролей в школьном спектакле, учительница, учитывая невеликие способности маленького Шейнермана, дала ему состоявшую всего из шести слов роль Школьного Мела. Но в тот самый момент, когда пришел черед Арика выступать, он вдруг обнаружил, что заученные наизусть слова… начисто вылетели из его головы. Несколько секунд он, стоя на сцене, пытался вспомнить эти самые заветные шесть слов, а затем, поняв, что ему это не удается, разрыдался и бросился к матери.

— Сегодня ты плакал в последний раз в жизни! — сказал ему вечером отец. — Запомни: ты уже не ребенок — ты мужчина. А мужчина не плачет! Или плачет так, чтобы этого никто не видел!

Арик запомнил — больше и в самом деле никто и никогда не видел его плачущим.

Бывшие соученики Ариэля Шарона по школе Ароновича потом вспоминали, что учился он не то, чтобы совсем плохо, а просто «средне». Обычной его оценкой в школе было 70 баллов по стобалльной шкале, то есть, если бы дело происходило в советской школе, то считался бы «троечником». Никаких любимых предметов у него не было, и учителя держали Арика Шейнермана за недотепу и посредственность.

Вернувшись домой из школы, Арик спешил в семейный сад — помогать родителям. Уже в семь лет он активно участвовал в сборе урожая, а с десяти отец стал доверять ему охрану сада от желающих нарвать дармовые фрукты — таких было немало как среди арабов, так и среди евреев.

Понимая, что он поручил ребенку совсем не безопасную роль, Самуил Шейнерман не раз тайно наблюдал за сыном со стороны, и каждый раз оставался доволен тем, что увидел. А для того, чтобы чувствовать себя увереннее, Арик брал в сад отцовский подарок — хорошо отточенный булатный кинжал…

Если бы кто-то из жителей Кфар-Малаля заглянул в сад Шейнерманов в те часы, когда его сторожил Арик, он бы, наверное, очень удивился тому, что увидел. А посмотреть, нужно сказать, было на что. Превратившийся из мальчика в подростка Арик Шейнерман с поразительной ловкостью, каждый раз все быстрее и быстрее лазал по деревьям, затем с совершенно противоречащей всей его фигуре стремительностью обегал родительские владения, после чего вдруг начинал делать одно сальто-мортале за другим, а заканчивал упражнения тем, что… садился в шпагат. Так, подальше от посторонних глаз, 12-летний Шарон пытался бороться с собственным телом и выработать в себе те качества, которых, как казалось, начисто лишила его природа. Стоило так же посмотреть и на то, с какой точностью метал Арик на несколько метров кинжал, научившись со временем с ходу, почти не целясь, поражать им любую цель…

Помимо этого в те годы Арик много читал: из каждой поездки в Тель-Авив отец привозил новые, только что переведенные на иврит книги классиков мировой литературы, и с 12 лет Ариэль Шарон жадно, взахлеб зачитывался ими; в первую очередь, разумеется, романами Дюма, Купера, Майн-Рида и Буссенара, воображая себя то д’Артаньяном, то графом Монте-Кристо, то капитаном Сорви-головой — тем, кем ему, по сути дела, и предстояло стать спустя десять с небольшим лет.

* * *

В 1941 году, когда ему исполнилось 13 лет, Арик Шейнерман закончил шесть классов начальной школы им. Ароновича, и родители записали его в престижную и безумно дорогую частную тель-авивскую школу «Геула», где к тому времени уже два года училась его старшая сестра Дита.

Записав детей в среднюю школу, да еще в такую, как «Геула», Шейнерманы в очередной раз бросили вызов своим соседям по поселку, убежденным, что лучшей школой для «нового», живущего на своей земле еврея, является сама жизнь. Шесть классов образования считалось вполне достаточным для мальчика, дальше он активно включался в работу на земле, либо, в крайнем случае, направлялся в ремесленное училище для получения какой-либо профессии. Продолжали учебу обычно лишь «вундеркинды» — дети, подававшие большие надежды, а Арик Шейнерман таковым явно не числился. Ну, а уж в частные школы своих отпрысков отдавали только «буржуи».

Впрочем, Вера и Самуил Шейнерман к тому времени и не скрывали, что живут гораздо зажиточнее всех своих соседей. В качестве агронома Самуил Шейнерман зарабатывал немалые деньги, да и семейное хозяйство приносило ему хороший доход — его средний заработок в год составлял около 200 палестинских лир, то есть, как минимум, в четыре раза превышал заработки остальных жителей Кфар-Малаля. О том, что Шейнерманы не жалуются на доходы, свидетельствовало и то, что они, наконец, расширили и обустроили дом, в котором были такие предметы роскоши как книги, патефон и даже радиоприемник. Стоило ли удивляться тому, что их дети учатся в частной школе?!

Но в школе «Геула», где учились, в основном, дети бизнесменов и высокопоставленных чиновников и которую в разные годы закончили Рафаэль Реканати, Тед Арисон, Ицхак Модаи, Шимон Перес и многие другие будущие израильские политики и бизнесмены, Арик и Дита Шейнерман снова оказались «белыми воронами». Несмотря на все усилия родителей, они были одеты куда скромнее, чем их одноклассники, да и сам мир, из которого они пришли в эту школу, предназначенную для тель-авивской золотой молодежи, их образ жизни был чужд и непонятен их соученикам.

В те дни Арик вставал каждый день в четыре часа утра. До шести часов он работал в родительском саду, окучивая деревья, собирая плоды и складывая их в ящики на продажу, а затем спешил на автобус, довозивший его до центральной автостанции Тель-Авива. Отсюда Арик шел в школу пешком, а на сэкономленные на автобусе деньги мог побаловать себя питой с фалафелем^6 и газированной водой с сиропом.

Учился он в «Геуле» так же, как и в начальной школе — весьма посредственно, и вдобавок ко всему, с каким-то тупым слоновьим равнодушием и застывшей на лице улыбкой сносил насмешки сверстников по поводу своей нелепой, расплывшейся фигуры. Да, он был для всех Ариком-«жиртрестом», Ариком-«медведем», просто «Жирным», но когда кто-либо из одноклассников пытался оскорблениями вывести его из себя, Арик немедленно вспоминал наставления матери: «Не обращай внимания! Делай вид, что ты их просто не замечаешь, что для тебя их вообще не существует в природе! Будь выше этих тупиц!»

Между тем, время на дворе стояло тревожное; Вторая мировая война все ближе и ближе подходила к границам Палестины, и все прекрасно понимали, чем все кончится для ее 600-тысячного еврейского населения, если немцы войдут в Тель-Авив и Иерусалим. Лишь после того, как англичане отбросили армию Роммеля в глубь Африки, палестинские евреи вздохнули чуть более свободно. Однако, во-первых, угроза прорыва нацистов сохранялась, а, во-вторых, все политические лидеры ишува готовились к провозглашению будущего еврейского государства и разница между ними на том этапе состояла лишь в вопросе о том, какими методами должно быть добыто это государство. Во всех еврейских школах Палестины в те дни распространялись листовки различных политических движений и военизированных организаций, и уже в 14 лет подростки должны были сделать выбор, с какими из них они собираются связать свою дальнейшую жизнь — с находящейся под руководством социалистов военизированной организаций Хагана^7, считавшей, что пока англичане воюют с немцами, против них должны быть прекращены любые враждебные действия, или с организациями ЭЦЕЛ^8 и ЛЕХИ^9, убежденными, что и англичане, и арабы в равной степени являются оккупантами еврейской земли и бороться нужно как с теми, так и с другими. Но в школе «Геула» сторонников ЭЦЕЛя и ЛЕХи почти не было, всей «идейно-полтической работой» в ней заправляли люди из «Хаганы», и юный Шейнерман просто не мог не подпасть под их влияние.

В 1942 году Арик Шейнерман вместе с еще несколькими подростками из Кфар-Малаля вступил в организацию «Хагана» и начал регулярно, дважды в неделю, посещать ее собрания и тренировки, благо проводились они обычно в роще, отстоящей всего в нескольких километрах от поселка.

Инструкторы «Хаганы», в роли которых обычно выступали находящиеся официально в подчинении английских властей служащие Еврейской полиции, обучали подростков строевому шагу, обращению с винтовкой «стэн» и ориентированию на местности. И вот здесь впервые и выяснилось, что учителя Арика Шейнермана все же ошиблись, и хоть какие-то достоинства и таланты у него все-таки есть. И, прежде всего — выдающиеся способности к ориентированию на местности. Он с легкостью читал топографические карты, оказавшись в незнакомой роще или в овраге, мгновенно опознавал ориентиры и продолжал движение по заданному маршруту. Побывав раз в том или ином месте, Арик до деталей запоминал его на всю жизнь, после чего мог без особого труда передвигаться по этой местности даже в кромешной темноте.

Оружия подросткам не давали, а для воспитания в них бойцовских качеств инструкторы постоянно проводили в своих отрядах спарринг-бои — жестокие поединки «один на один». Продолжалась такая схватка до тех пор, пока один из ее участников сам не попросит пощады. И не было от Кфар-Малаля до самого Тель-Авива лучшего бойца в таких единоборствах, чем Арик Шейнерман. Он дрался с какой-то первобытной яростью — так же, как когда играл в «песочные бомбы», проявляя в бою чудеса ловкости, с легкостью перенимая приемы соперника и тут же успешно применяя их против него самого; дрался и тогда, когда соперник был намного старше и выше его ростом, дрался, не обращая внимания на синяки и текущую из разбитых носа и губы кровь… Но тех, кому доводилось в эти минуты заглянуть в глаза Ариэля Шейнермана, поражало стоявшее в них насмешливое спокойствие — весь его внешний пыл был предназначен исключительно для соперника, он призван был вывести его из равновесия, напугать, в то время как сам Арик руководствовался в драке холодным расчетом…

Но самое главное заключалось в том, что если большинство сверстников Шейнермана все еще воспринимали свое участие в «Хагане» как своего рода увлекательную игру, то Арик относился к нему очень серьезно. Не удивительно, что Шейнермана заметили и сначала включили в отряд для особо отличившихся ребят, а затем в 1944 году послали и на курсы молодых инструкторов для подростков. Одновременно Арика включили в самый настоящий отряд бойцов «Хаганы», занимавшийся патрулированием еврейских поселков и защитой их от местных арабов. Ровесники Арика играли в таких отрядах подсобную роль: обычно более старшие их бойцы попросту гоняли приданных им подростков за сигаретами. Но в то же время эти подростки, в отличие от других своих сверстников, принимали участие в самых настоящих боевых учениях — вместе со взрослыми они учились метать гранаты, закладывать мины, стрелять из ружья и пистолета…

С 1944 годом связана и одна из первых загадок жизни Ариэля Шарона, или, как считали его политические недоброжелатели, первое грязное пятно в его биографии. Дело в том, что именно в этом году «Хагана» начала операцию «Сезон», в ходе которой охотилась на бойцов из оппозиционных ей организаций ЭЦЕЛ и ЛЕХИ, жестоко, подчас до смерти избивая их, а затем выдавая их в руки англичан. Операция «Сезон» стала одной из самых черных страниц современной еврейской истории, а так как Арик Шейнерман был в то время юным бойцом «Хаганы», то это не могло не породить слухи о том, что он также принимал участие в выслеживании командиров ЭЦЕЛя и ЛЕХИ, которых потом арестовывали, допрашивали, добиваясь от них с помощью жесточайших пыток данных о местонахождении их товарищей, а после бросали в английскую тюрьму. Сам Арик не раз категорически отрицал, что имел хоть какое-то отношение к «Сезону», но время от времени ему снова бросали в лицо это обвинение.

Летом 1945 года он, наконец. закончил среднюю школу, получил аттестат зрелости и сразу после этого был направлен руководством «Хаганы» на курс младших командиров, который проводился в кибуце Рухама. Окруженный со всех сторон пустыней Негев, этот кибуц действительно как нельзя лучше подходил для проведения такого курса. Вот только автобусы в Рухаму ходили крайне редко, и 17-летний Шейнерман, решив не дожидаться попутки, попросту сел в арабский автобус, оказавшись в нем единственным евреем. Так Арик добрался до заброшенной в Негеве арабской деревушки, а оттуда пешком дошел по пустыне до Рухамы. Для того, чтобы проделать такой путь требовалось немалое мужество — поездка с арабами могла закончиться для еврея жестокой смертью, а в Негеве с его однообразным пейзажем и сегодня многие туристы часто сбиваются с пути, начинают блуждать по пустыне и на их поиски приходится направлять вертолеты. Всю дорогу Арик сжимал спрятанный за полу пиджака свой любимый кинжал: если бы арабы бросились на него, они бы дорого заплатили за его жизнь…

После того, как Арик, хотя и без особого блеска, закончил курсы в Рухаме, ему предложили вступить в ПАЛМАХ — подпольные штурмовые отряды «Хаганы», включавшие лучших из лучших ее бойцов и являвшиеся, по сути дела, тайной регулярной армией еврейского ишува. Однако, когда Самуил Шейнерман узнал об этом, он запретил сыну даже думать о вступлении в ПАЛМАХ^10 — Самуил не мог простить «Хагане» операции «Сезон», да и вдобавок мечтал о том, чтобы его сын пошел по его стопам, выучился бы на агронома и его никак не устраивало то, что его сын станет профессиональным военным.

Однако, отказавшись от вступления в ПАЛМАХ, Арик Шейнерман втайне от родителей продолжал принимать самое активное участие в деятельности «Хаганы» — патрулировал поселения, руководил в качестве инструктора отрядом подростков из окрестных школ, организовывал на время каникул специальные военизированные лагеря, в которых вместе с другими инструкторами обучал их приемам рукопашного боя и владению оружием. Вскоре он стал для юных бойцов «Хаганы» любимым командиром, пользовавшимся у них непререкаемым авторитетом. В немалой степени этому авторитету способствовало то, что Арик на равных со всеми выполнял все предлагаемые им упражнения и задания.

Так, однажды, еще в первые дни своего командования отрядом, он велел всему своему отряду забраться на крышу гаража кооператива «Тнува», высота которого была не меньше пяти метров, прыгнуть оттуда, после чего пробежать около ста метров до ближайшей рощи. Подростки крайне неохотно начали выполнять этот приказ, будучи уверенными, что их командир с его лишними килограммами, конечно же, сам никуда не прыгнет и не побежит. Каково же было их удивление, когда Арик Шейнерман, скомандовав «Прыгай за мной!», сиганул вниз, прекрасно сгруппировался при прыжке и первым добежал до указанной цели. Разумеется, они и понятия не имели о том, какими тяжелыми физическими упражнениями изнуряет себя их командир по ночам, сколько километров он накручивает, когда все спят, бегая вокруг Кфар-Малаля — и все это для того, чтобы сбросить лишний вес и быть в хорошей физической форме.

В эти дни в жизни Арика Шейнермана произошло еще одно событие из тех, которое рано или поздно происходит в жизни любого мужчины — он влюбился. Влюбился по-настоящему, по уши — так же, как когда-то его отец влюбился в Верочку Шнейерову. Вот только университетского коридора, в котором они могли бы столкнуться, под рукой не оказалось: полуголый Арик собирал апельсины в саду, когда мимо садового забора прошла, держа в руках книжку, стройная невысокая девушка. Арику и прежде доводилось влюбляться в своих одноклассниц, но чувство, которое он испытал на этот раз, было совершенно непохоже на те, которые ему доводилось переживать во время своих детских влюбленностей. Пулей слетев с дерева, он накинул на себя рубашку и, пригнувшись, используя все свои навыки скрытого передвижения по местности, стал следить за ней. Окликнуть прекрасную незнакомку и заговорить с ней Арик так и не решился. Однако, увидев, что она скрылась в воротах расположенной всего в нескольких сотнях метров от их семейного сада школе «Мосинзон», Арик дал себе слово, что обязательно с ней познакомится.

Так как в «Мосинзон» училось несколько ребят из его отряда, то уже на следующий день Арик знал, что прекрасную незнакомку зовут Маргалит Циммерман, ей 16 лет, и она считается первой красавицей школы. Узнал он и то, что девушка вместе с сестрой Лили прибыла из Румынии, где пока остались ее родители, а ее старшие братья уехали в Штаты. По просьбе Арика его подчиненные передали Маргалит записку с предложением встретиться и заодно расхвалили Арика так, что девушка просто не могла не заинтересоваться парнем из Кфар-Малаля.

После того, как согласие Маргалит на свидание было получено, оставалось продумать, как это свидание устроить — школа «Мосинзон» была закрытым интернатом для детей, прибывших в Палестину из различных концлагерей и гетто Европы; порядки в ней были необычайно строгие, и в восемь часов вечера ее ворота наглухо закрывались, а еще через полчаса в школе гасли все окна и все ее воспитанники и воспитанницы должны были в это время спать в своих кроватях. Но с помощью друзей Арик проделал дыру в заборе школы, и после того, как в ней был дан «отбой», Маргалит пришла к условленному месту. Как истинный джентльмен, Арик помог ей выбраться на улицу через проделанный им лаз так, чтобы она не порвала и не запачкала платья.

С того весеннего дня они стали встречаться почти ежедневно. Таясь от всех, Арик и Маргалит находили укромное местечко в поле или в саду, часами говорили там друг с другом и все никак не могли наговориться. Их сближало то, что оба слишком долго чувствовали себя совершенно одинокими в этом мире, у обоих никогда не было по-настоящему близких друзей, да и, наконец, их просто тянуло друг к другу, и ни Арик, ни Маргалит были не в состоянии противостоять силе этого тяготения…

Конец их ежедневным свиданиям пришел летом 1947 года, когда стал истекать срок британского мандата, и в Палестину прибыли 11 членов комиссии ООН, призванные определить границы двух будущих государств — арабского и еврейского. Обе стороны понимали, что решающее значение в глазах комиссии будет иметь месторасположение еврейских и арабских населенных пунктов на местности, и потому стали пытаться вытеснить друг друга из мест совместного проживания. Но если евреи делали это, покупая новые участки земли и спешно строя на них новые крошечные поселения, то арабы решили добиться своей цели, захватив под свой контроль движение на дорогах и выживая евреев из их поселений с помощью террора. Арабские банды шныряли на дорогах и время от времени проникали на территорию еврейских городов и поселков, убивая их жителей. Нередко они поджигали еврейские поля и сады, уничтожая еще не собранный урожай…

В этих условиях, руководство Хаганы сначала решило усилить вооруженную охрану поселков и сельскохозяйственных угодий, а затем — когда этой меры оказалось недостаточно — перейти к активным ответным действиям против арабских бандформирований.

19-летнему Арику Шейнерману поручили командование одним из таких патрульных отрядов, большинство членов которого составляли его сверстники. Понятно, что бойцам такого отряда было необходимо хоть какое-то оружие, но получить его на законных основаниях можно было только одним путем — вступив в ряды находящейся под командованием англичан Еврейской полиции. Через своих людей в этом подразделении руководство Хаганы договорилось о том, что Арик будет принят в еврейскую полицию и в качестве полицейского получит пистолет.

В назначенный час Арик Шейнерман вместе с другими такими же, как он, командирами патрульных групп явился в полицейский участок, чтобы принести в нем присягу «на верность британской короне» и нацепить на плечи погоны рядового Еврейского отряда английской полиции.

Однако, когда пришла его очередь произносить текст присяги, Шейнерман сделал вид, что ужасно говорит по-английски и вместо слов «клянусь хранить верность Британии и Его величеству» произнес что-то совсем невнятное, после чего посчитал себя свободным от каких-либо обязательств перед мандатными властями.

Выйдя в коридор, он рассказал о проделанном им трюке своим товарищам и посоветовал им сделать то же самое.

— Давайте поклянемся, что никогда в жизни мы не принесем присягу на верность никакому другому государству, кроме еврейского! — сказал Арик.

И зачарованные исходившей от него в эту минуту харизмой, магнетизмом его личности все стоявшие в коридоре и ожидавшие принесения присяги еврейские юноши хором повторили:

— Клянемся!

Конечно, кому-то все происходившее в том давнем 1947 году в полицейском участке Кфар-Сабы может показаться ребячеством, однако не стоит забывать о том, какую огромную роль играли различные символы в жизни и сознании того поколения. И не случайно все, кто принес тогда эту клятву, помнили о ней до конца своей жизни.

Получив оружие, Арик Шейнерман стал продумывать первую активную операцию, которая могла бы несколько охладить пыл хозяйничающих в долине Шарон арабских бандитов. В конце концов его выбор пал на сына шейха Абу-Кишка, управлявшего соседней с Кфар-Малал арабской деревней. Молодой отпрыск шейха стоял во главе банды местных юнцов, не раз нападавших на одиноких еврейских путников и поджигавших еврейские сады. Вдобавок ко всему он был обладателем роскошного роллс-ройса, на котором и ездил по долине, демонстрируя ее жителям богатство своего отца.

Арик продумал план операции по захвату машины сына шейха до мельчайших подробностей. На карте он выбрал участок, где по обе стороны дороги росли густые деревья, спрятавшись за которым можно было устроить засаду. Явившись на это место, он приказал своим подчиненным вырыть небольшую яму и залить ее водой. После этого вместе с четырьмя бойцами своего отряда он укрылся за деревьями и стал поджидать, когда же на дороге появится черный полированный роллс-ройс.

Расчет Арика оказался верным: увидев большую лужу, сын шейха испугался, что, проехав по ней на полной скорости, он сильно запачкает свою любимую машину, и притормозил. В этот момент на него с двух сторон и бросились Арик с друзьями. Увидев перед собой пятерых евреев, один из которых вдобавок ко всему размахивал пистолетом, сын шейха бросил машину и пустился бежать. Проводив его улюлюканьем и презрительным свистом, бойцы Хаганы сели в роллс-ройс и спустя час передали машину в качестве «трофея» руководству организации.

После этого боевые операции, в которых принимал участие Арик Шейнерман, стали следовать за другой. Слухи о том, что в долине Шарон действует еврейский отряд, который сумел без всякого оружия приструнить арабов, разнеслись по всем еврейским поселкам.

Однажды осенним утром 1947 года этот небольшой отряд, закончив ночное патрулирование окрестностей, вошел в Кфар-Малал. Впереди него усталый, в мокрой то ли от пота, то ли от ночной росы куртке шел Арик Шейнерман, и собирающиеся в поле жители поселка, затаив дыхание, смотрели на юношей, по сути дела, еще мальчиков, обеспечивавших их безопасность. Гордый за сына, Самуил Шейнерман внезапно отделился от стоявшей у въезда в поселок толпы и обнял Арика…

Многие жители Кфар-Малаля в тот вечер впервые обратили внимание на разительные перемены, происшедшие за последние годы с Ариком Шейнерманом.

Вместо толстого, неуклюжего подростка теперь перед ними стоял молодой, красивый парень с играющими под майкой железными бицепсами, с несколько тяжеловатой, плотной фигурой, но ни в коем случае не толстый, в каждом движении которого сквозила какая-то особая грация прирожденного воина. Этому парню было всего 19 лет, но его беспрекословно слушались полтора десятка бойцов и вдобавок ко всему у него уже была своя девушка. И не просто девушка, а самая красивая девушка долины Шарон!

«Не беда появиться на свет в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца…»

Глава 3. На войне как на войне

14 мая 1948 года Арику удалось, наконец, впервые за два последних месяца повидаться с Маргалит.

Обняв любимую, Арик несколько минут стоял, закрыв глаза, и наслаждался выпавшим ему счастьем, а затем сказал, что он должен идти — по слухам, арабские банды готовились прорваться из Калькилии в Кфар-Сабу, и его взводу было поручено занять дорогу, разделявшую эти два расположенных по соседству друг от друга города. По дороге на Кфар-Сабу Ариэль Шейнерман и услышал о том, что Давид Бен-Гурион^11 объявил о создании Государства Израиль. Жители Кфар-Малаля, забыв на время о давнишней вражде, собрались в эти часы в доме Веры и Самуила Шейнерманов, чтобы услышать транслирующуюся по радио речь Бен-Гуриона, и точно так же, затаив дыхание, слушали ее в этот момент миллионы евреев во всем мире. Мертвая тишина стояла в течение этих нескольких минут на улицах всех израильских городов и поселков, чтобы через минуту взорваться ликующими криками. Еще через полчаса толпы народу высыпали на улицы, чтобы отпраздновать этот великий день — день исполнения двухтысячелетней мечты еврейского народа о возрождении своего государства на родной земле.

Однако и бойцам, и командирам немедленно созданной на базе Хаганы ЦАХАЛу^12 было не до праздника. Все понимали, что провозглашение Бен-Гурионом Государства Израиль означает начало войны со всем арабским миром. Если учесть, что у этой армии практически не было ни артиллерии, ни авиации, ни танков, что у нее на счету были каждая винтовка и каждый патрон, то ситуация представлялась более, чем серьезной. Да что там винтовки и патроны — у еврейских солдат не было даже нормальной обуви, и идти в атаку по усеянной острыми камнями земле им нередко приходилось в дырявых башмаках.

Война, названная Израилем Войной за Независимость, началась уже на следующий день. Еще спустя сутки арабы перерезали дорогу, ведущую из Тель-Авива в Иерусалим, заняв территорию бывшего Центрального штаба английской полиции у арабской деревни Латрун, а также прилегающие к этому штабу монастырь молчальников и развалины крепости крестоносцев Ля-Турун. Стотысячное еврейское население Иерусалима оказалось в полной блокаде, не только без продуктов питания, но и без воды. Посланные в этот город колонны машин с продовольствием и медикаментами были захвачены арабами — водители и охрана грузовиков были убиты, а сами машины разграблены и сожжены. Остовы тех сожженных грузовиков и сегодня можно увидеть на обочине иерусалимской дороги.

Таким образом, прорыв блокады Иерусалима становился важнейшей задачей начавшейся войны, и ради решения этой задачи Давид Бен-Гурион решился оголить другие участки фронта, бросив на иерусалимское направление сразу две бригады — Седьмую бригаду, которой командовал Моше Шамир, и бригаду генерала Александрони. В составе последней и находился взвод Ариэля Шейнермана.

Еще в первые дни Войны за Независимость Арик сильно ушиб руку и держал ее на перевязи, так что при желании он вполне мог бы получить отпуск по болезни. Но отказываться от участия в столь важном сражении молодой командир взвода не собирался, и 23 мая вместе со своими 36 бойцами он прибыл из Тель-Авива к киббуцу Хульда, откуда должен был начаться штурм Латруна.

Согласно данным командира разведроты Седьмой бригады, будущего шестого президента Израиля Хаима Герцога подступы к Латруну охранялись всего несколькими сотнями плохо вооруженных арабов из соседних деревень, и потому поначалу поставленная перед бригадами Александрони и Шамира задача казалась довольно легкой. Каким образом Герцог и его подчиненные не заметили занявших все подходы к деревне несколько тысяч отлично вооруженных и обученных иорданских легионеров с их станковыми и ручными пулеметами, пушками, минометами и броневиками, а также приданный им в качестве подкрепления отряд из тысячи бедуинов, до сих пор остается загадкой. Впрочем, не исключено, что все объясняется просто: израильским разведчикам не доставало опыта, а иорданские легионеры, как и бедуины, мастерски владели искусством маскировки.

По разработанному в штабе бригады плану, поздно вечером к уже стоящим в Хульде частям должно было подтянуться подкрепление с несколькими 155-мм гаубицами. Вскоре после полуночи бригада должна была погрузиться повзводно в автобусы, за полчаса добраться от Хульды до Латруна и глубокой ночью атаковать противника. Ночная тьма и фактор внезапности и должны были обеспечить успех этой операции.

Однако шел час за часом, а ожидаемое подкрепление все не появлялось. Затем неожиданно, во время заседания штаба бригады, не выдержав нервного и физического напряжения последних дней, упал в обморок командир 32-ого батальона Цви Герман. Когда стало ясно, что Герман вести в бой своих солдат не в состоянии, было решено заменить его Хаимом Ласковым^13, лишь недавно прикомандированным к бригаде, не знакомым с полевыми командирами, да и вообще еще слабо ориентирующимся в обстановке на этом участке фронта.

Вдобавок ко всему, командир взвода связистов Тед Арисон (которому предстояло стать самым богатым человеком в Израиле) оставалось никак не мог привести в рабочее состояние доставшиеся бригаде бог весть каким путем старые английские полевые телефоны. Лишь около двух часов ночи, чертыхаясь, Арисон заявил, что он сделал все, что мог, но никаких гарантий, что эти телефоны будут надежно работать и во время боя, он дать не может.

В результате автобусы с подразделениями Седьмой бригады выехали из Хульды только в половине третьего ночи. Большая часть их пути проходила по гористому бездорожью и к Латруну автобусы прибыли лишь около четырех утра, после чего командиры отдали приказ выходить и приступать к выполнению боевой задачи.

Взвод Ариэля Шейнермана находился в голове колонны — перейдя русло высохшего ручья, он должен был миновать виноградники монастыря молчальников и первым атаковать окраины деревни Латрун. Стараясь передвигаться, как можно тише, солдаты Шейнермана, не спеша, приближались к заветной цели. В половине пятого утра, уже на рассвете, Арик увидел впереди белые домики арабской деревни…

И в это время стоявшая вокруг мертвая тишина неожиданно взорвалась пулеметным огнем и автоматными очередями. Еще через мгновение Арик понял, что он и его бойцы оказались в смертельной ловушке: очевидно, иорданцы с самого начала следили за каждым их шагом и не открывали огонь только для того, чтобы подпустить их как можно ближе. Теперь со всех четырех сторон по израильским солдатам был открыт шквальный огонь, а вскоре вокруг них стали рваться и минометные снаряды.

— Ложись! — крикнул Арик, но он мог бы и не отдавать этой команды — все его бойцы и так повалились на землю, пытаясь найти укрытие от вражеских пуль за камнями. Но помогало это слабо: иорданцы сидели на холме, с которого им были отлично видны все солдаты противника, и вели по ним прицельный огонь. Несколько бойцов из взвода Арика были убиты в первые же минуты боя, еще около десяти получили ранения…

В этой ситуации лейтенант Шейнерман принял единственно верное решение: он отдал приказ бегом отступать в сторону русла высохшего ручья, представлявшего собой длинный естественный окоп, в котором можно было укрыться от вражеских пуль. А, отдав приказ, Арик первым поднялся с земли и, петляя, побежал в указанном направлении. Добравшись до ручья, он залег в нем и тут же открыл огонь из своей английской винтовки, пытаясь прикрыть остальных своих подчиненных.

— Бегите! Все время бегите! Не останавливайтесь! — кричал им Арик, выпуская в сторону иорданцев один патрон за другим.

Живыми до берега ручья добежало лишь половина его взвода. Иорданцы тут же сосредоточили весь огонь по руслу, так что израильтяне попросту не могли поднять головы и лишь изредка огрызались на пулеметные очереди одиночными выстрелами. Арику стало ясно, что выбраться отсюда, не подпав под арабские пули, можно будет только ночью, а пока остается лишь лежать и ждать. Тем временем солнце поднялось высоко, и началась обычная для этих мест невыносимая жара, вызывающая мучительную жажду, а весь запас воды его бойцы бросили, как, впрочем, и часть оружия, когда бежали к пересохшему ручью. Полевой телефон, как и предсказывал Арисон, не работал, и, таким образом, они оказались отрезанными от всех остальных подразделений батальона.

Передвигаясь ползком по «окопу», Арик, как мог, помогал раненным и одновременно подсчитывал тех, кто еще может идти в бой. Ситуация все еще не казалась ему безнадежной: и справа, и слева от них гремели выстрелы, а это значило, что Ласков продолжал атаку Латруна.

И вдруг в полдень все стихло.

— Наши готовятся к новой атаке. Видимо, подошло подкрепление, — сказал Арик. — Приготовьтесь: как только они пойдут в бой, мы их поддержим.

Прошло не менее получаса пока он понял, чем была вызвана эта тишина: увидев, что атака захлебывается, Ласков дал приказ отступать, бросив взвод лейтенанта Шейнермана на произвол судьбы. Иорданцы, между тем, прекрасно помнили о засевших в русле ручья горстке евреев, и теперь два их отряда с разных сторон спускались с холма — чтобы, пройдя через виноградники, взять их в «клещи» и захватить в плен. Оставаться на месте означало просто сидеть и дожидаться смерти, и, оглянувшись назад, Арик отдал приказ бежать в сторону расположенного в нескольких сотнях метров от ручья пшеничного поля и попытаться залечь до темноты среди его высоких колосьев.

Вот как вспоминал в одном из своих интервью о том, что происходило дальше один из бойцов взвода Арика Шейнермана Яков Бугин, которому в те дни было 17 лет:

«Арабы наступали на нас несколькими группами, ведя непрерывный огонь и все ближе и ближе подбираясь к нашей позиции. Им никто не мешал… Мы попытались открыть ответный огонь, но наши одиночные выстрелы звучали как плевки в то море огня, который они на нас обрушили. Они были от нас уже в нескольких сотнях метров, когда Арик скомандовал: „Всем бежать за мной!“.

Нам было ясно, что наша задача — добежать до пшеничного поля и укрыться среди его высоких колосьев. Беда заключалась в том, что те 300 метров, которые отделяли русло ручья от поля, были совершенно пустынной местностью. Но выхода у нас не было, и мы начали бежать. Многие падали, так и не добежав до заветной цели. В то время, когда я бежал к полю, Арик и получил ранение в живот. Я бежал только потому, что знал: если я останусь лежать на дне ручья, со мной все будет кончено. Арабы добивали всех раненных, а затем глумились над их телами. Иногда они долго издевались над пленными прежде, чем их убить…

Я собрал все оставшиеся у меня силы (до этого Бугин уже был ранен в руку, плечо и шею — АВТ.) и продолжал бежать, сантиметр за сантиметром приближаясь к полю и, в конце концов, оказался среди тех немногих, кому повезло…

Добравшись до кромки поля, я нырнул в колосья и стал ползком передвигаться дальше. Неожиданно я увидел перед собой брошенную английскую винтовку. Такая винтовка была в нашем взводе только у Арика; она вообще считалась очень редким и дорогим оружием. Я поднял винтовку и подумал: „Надо бы вернуть ее Арику!“. Наверное, это звучит странно, но в тот момент я почему-то думал только о том, что скажет Арик, когда я верну ему его винтовку. Ей-богу, почему-то именно это мне было интереснее всего на свете. Несмотря на то, что у меня почти не осталось сил, и боль пронизывала все мое тело, я пополз по полю в поисках Арика. Неожиданно в нескольких десятках метров я услышал арабскую речь: арабы прочесывали поле в поисках раненных. Поднять голову я не мог — тогда бы они меня увидели, но я слышал, как они стреляли в наших ребят и смеялись при этом…

Я продолжил ползти и вскоре услышал неподалеку от себя чье-то тяжелое, прерывистое дыхание. Еще через несколько метров я увидел лежащего на спине и корчащегося от боли Арика. Его рубашка на животе была мокрой от крови. Он открыл глаза, увидел меня и прошептал: „Беги, спасай себя…“ Я попробовал к нему прикоснуться, но он резко оттолкнул мою руку — любое прикосновение причиняло ему сильную боль. И тогда я, как мог, стал оттаскивать его в сторону, подальше от арабов, которые продолжали двигаться по полю и добивать наших раненных. В какой-то момент я приподнялся и увидел их, но они были так заняты своей кровавой „забавой“, что, к счастью, не обратили на меня никакого внимания…»

Лишь на следующее утро, когда израильтяне предприняли новую атаку на Латрун, на поле появилась санитарная машина, чтобы подобрать раненных. Заметив ее, Яков Бугин встал, шатаясь, во весь рост и, увидев его залитое кровью лицо, к нему немедленно кинулись санитары.

— Там другой раненный. Сначала возьмите его! — сказал Бугин и рухнул на землю.

На этой машине Арик Шейнерман был доставлен в соседнюю еврейскую деревню Экрон, а оттуда его на «скорой помощи» повезли через Тель-Авив в больницу в Реховот. В Тель-Авиве по каким-то неведомым причинам, которые уже, очевидно, никогда не прояснятся, водитель и медсестра «скорой» неожиданно остановились и, сообщив лежащему с перевязанным животом, мучающемуся от боли Арику, что они «вернутся через минуту», куда-то исчезли на целый час. В это самое время вокруг машины «скорой помощи» стали рваться бомбы — начался первый налет египетской авиации на Тель-Авив. Так как Арик был просто не в состоянии пошевелиться, то ему не оставалось ничего другого как лежать и гадать, попадет ли бомба в машину или нет. К счастью, все обошлось — когда бомбардировка закончилась, водитель и медсестра вернулись в машину, и они продолжили свой путь в больницу.

Врачи реховотской больницы констатировали, что ранение, полученное Ариком, хотя и опасное, но не смертельное — пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Уже через неделю Арик Шейнерман сделал первые шаги по палате, а еще через две недели начал уверять врачей, что он совершенно здоров и его нужно срочно выписывать. Однако дни шли за днями, за июнем наступил июль 1948 года, а врачи на все его просьбы отвечали, что он должен по-прежнему находиться под их наблюдением, и Арику оставалось лишь выслушивать новости от постоянно навещавших его Маргалит, родителей, Бугина и других товарищей по бригаде — о том, как были взяты Лод, Рамле и Ашдод, как у тель-авивских берегов расстреляли «Альталену», как прорвали блокаду Иерусалима…

Арик Шейнерман чувствовал, что главные события Войны за независимость происходят без него, и это его никак не устраивало. В конце концов он договорился с товарищами о том, что они принесут ему в палату форму и 3 июля 1948 года, незадолго до начала врачебного обхода, незаметно вышел из больницы. Когда врачи бросились на его поиски, Арик уже находился в расположении бригады Александрони.

Оглядев его критическим взглядом и заметив, что лейтенант Шейнерман то и дело морщится от боли, командир 32-ого батальона Цви Герман понял, что пускать сейчас Арика в бой никак нельзя и назначил его… командиром разведвзвода. Первое задание, которое Герман дал командиру разведчиков Ариэлю Шейнерману заключалось в том, что он должен был собрать останки 28 бойцов бригады, попавших в засаду иорданцев и уничтоженных ими.

На поиски этих останков у Арика и его подчиненных ушло больше суток: шаг за шагом они собирали отрезанные руки, ноги, уши, выколотые глаза своих товарищей по оружию. В эти дни он снова с предельной ясностью вспомнил страшные мгновения боя за Латрун, когда он с окровавленным животом лежал посреди пшеничного поля, и понял что могло бы с ним статься, если бы он попал в руки врага.

Рассказывают, что именно с тех пор Ариэль Шейнерман никогда не ложился спать, лично не проверив все караулы, и всегда выбирал для сна такое место, в котором никто не мог застать бы его врасплох.

Тем временем батальон Германа получил задание захватить арабскую деревню Рас-Айн, ныне представляющую собой живописный еврейский городок Рош ха-Айн. Разведку местности перед боем поручили провести взводу Арика Шейнермана. Несмотря на то, что он действительно еще не оправился от ранения, Арик сам вышел на задание и в течение нескольких часов кружил под самым носом противника, время от времени проникая на его территорию — он ни за что не хотел повторять ошибок Хаима Герцога.

Вернувшись, он подробно доложил командованию о расположении арабских воинских подразделений вокруг и внутри деревни, нанес их на топографическую карту, а затем предложил свой план будущего боя, который был принят командованием и в итоге оказался весьма успешным.

11 июля 1948 года подразделение Арика Шейнермана сначала блестяще провело рекогносцировку местности возле деревни Кфар-Сиркин, а затем, следуя опять-таки разработанному Ариком плану, нанесло отвлекающий удар по базирующимся в этой деревне иракским частям. В результате уже через два часа израильтяне заняли Кфар-Сиркин, причем во время штурма деревни они не понесли ни одной потери.

Но были в той давней войне и другие бои, в которых военное счастье далеко не всегда было на стороне евреев. Арик долго не мог простить Цви Герману то, что тот дал приказ отступать во время боя у арабской деревни Дир-Адас, который произошел поздней осенью 1948 года: ему все казалось, что Герман, находившийся на своем КП неверно оценил обстановку и, если бы он дал ему, Арику, возможность продолжить атаку, Дир-Адас была бы взята. Запомнил он на всю жизнь и бездарную операцию ЦАХАЛа в Негеве, когда несколько израильских подразделений оказались в египетской ловушке и. будучи окруженными сражались до последнего патрона…

Но война уже подходила к концу: обе стороны выдохлись и в начале 1949 года охотно подписали соглашение о прекращении огня. Командование армии приняло решение расформировать дивизию Александрони, а ее личный состав отправить в запас. Для Арика Шейнермана это означало нелегкий выбор: он мог вернуться в Кфар-Малал, чтобы развивать семейное хозяйство и поступить на сельскохозяйственный факультет университета, как этого хотел отец, но мог и продолжить военную карьеру…

* * *

В те дни 1949 года Арик неожиданно сблизился с командиром одного из полков бригады Александрони подполковником Бенционом Приданом-Зивом. Несмотря на разницу в звании и возрасте они подружились и могли часами вести задушевные беседы. Во время этих встреч Арик постоянно возвращался к событиям минувшей войны. В отличие от большинства израильтян, находившихся в состоянии эйфории от того, что новорожденное еврейское государство сумело выстоять под натиском семи арабских армий, Арик отнюдь не оценивал итоги Войны за независимость как победу.

Вновь и вновь он анализировал те или иные бои этой войны, обнаруживая причины поражений или слишком больших потерь в неверно избранной тактике боя, недостаточной выучке солдат, просчетах полевых командиров. И чем больше Придан-Зив вслушивался в рассуждения юного лейтенанта, тем больше он понимал, что израильская армия просто не может позволить себе потерять такого талантливого офицера. И Придан-Зив стал настойчиво убеждать Арика остаться в армии, обещая сделать все возможное, чтобы тот получил интересную и перспективную должность. Сам Арик был уверен, что он вполне справится с обязанностями командира разведроты бригады, но эта должность была занята, и тогда Придан-Зив предложил ему временно принять командование ротой, состоящей из новых репатриантов, прибывших в Израиль из СССР и Польши — благо он знал русский язык, который понимало большинство из этих новобранцев.

Новое назначение давало Арику еще одно преимущество: он получал погоны старшего лейтенанта, несмотря на то, что закончил лишь курсы младших командиров и его «потолком» считались летенантские погоны.

О том, каким командиром был для своих солдат Арик Шейнерман, свидетельствует история, происшедшая в первые дни его пребывания на этом посту. Отпустив своих подчиненных домой на субботу, Арик велел им вернуться в воскресенье рано утром на базу, так как на этот день он запланировал 10-километровый марш-бросок с полной выкладкой. Часть бойцов явилась в расположение бригады вовремя, а часть намеренно опоздала — в надежде избежать участия в марш-броске.

В назначенное время Арик начал марш-бросок с теми солдатами, которые выполнили его приказ. Днем, когда они с высунутыми от усталости языками вернулись на базу, он ничего не сказал опоздавшим. Но поздно ночью старлейт Шейнерман разбудил всех, кто не участвовал в марш-броске, велел собрать оружие и снаряжение и сесть в уже поджидавший их грузовик. На этом грузовике они были доставлены на расстояние десяти километров от базы, откуда им и пришлось начинать под командованием Арика ночной марш-бросок до своих палаток, сбивая в темноте ноги о камни.

Эта история, как ни странно, не только не настроила бойцов роты против Арика, но и, наоборот, прибавила ему авторитета. Отныне все его подчиненные беспрекословно выполняли любые его приказы. Вскоре о роте Арика Шейнермана заговорили, как о лучшем боевом подразделении бригады, демонстрирующем настоящие чудеса во время учений.

Когда, наконец, пришло время расформирования бригады Александрони, старший лейтенант Ариэль Шейнерман по рекомендации Придана-Зива был назначен командиром разведроты кадровой бригады «Голани», базирующейся на севере страны. И снова молодой командир настолько хорошо зарекомендовал себя, что командование многое спускало ему с рук. Так, когда Ариэль Шейнерман был арестован военной полицией за то, что ехал на джипе, мягко говоря, на очень высокой скорости, и при этом, как выяснилось, даже не имел водительских прав, военная прокуратура потребовала от командования бригады «Голани» присудить старшему лейтенанту Шейнермана 30 суток ареста. Однако комбриг «Голани», опасаясь, что Арик, услышав такой приговор, вспылит и покинет армию, ограничился… устным выговором.

А еще спустя несколько месяцев после этой истории, летом 1950 года 22-летний Арик Шейнерман получил внеочередное звание майора и был отправлен на курсы подготовки командиров батальонов, которыми тогда командовал Ицхак Рабин. Но закончить эти курсы ему так и не удалось — по личной рекомендации начальника военной разведки генштаба ЦАХАЛа майор Шейнерман был назначен командиром разведслужбы Центрального военного округа.

Это была поистине головокружительная военная карьера! Новая должность позволила Арику близко сойтись со многими высшими офицерами израильской армии, стать частым гостем в их домах, что, естественно, открывало пред ним все новые перспективы продвижения по службе. Однако Арик Шейнерман, казалось, меньше всего думал о карьере, да и думать о ней ему было особенно некогда: в конце 1950–51 гг. арабы начали, по сути дела, новую, необъявленную войну против Израиля. В те дни банды террористов то и дело проникали с территории Египта, Иордании и Сирии в израильские города, села и поселки, убивая их жителей. Попытки израильской армии нанести ответные удары, войдя на территорию противника, во-первых, жестко осуждались мировым общественным мнением, а, во-вторых, нередко заканчивались боями с арабскими пограничниками, в ходе которых израильтяне несли новые потери.

На какое-то время майор Шейнерман целиком погрузился в штабную работу, изучая карты и разведданные о противнике, пытаясь предугадать места возможного вторжения террористов, а затем начал сам ездить вдоль границы, детально изучая местность и «встречая» террористов в приготовленных для них засадах. В результате этих вылазок у Арика резко обострились приступы малярии, которой он начал страдать еще в ранней юности, и весной 1951 года врачи настояли на том, чтобы он вышел в отпуск и выехал на два месяца за границу, чтобы поменять климат.

* * *

Эти два месяца абсолютной свободы остались для Ариэля Шарона одним из самых ярких воспоминаний в жизни. Для начала он отправился в Париж, где жил его родной дядя со стороны матери. Увидев, как племянник сходит с трапа самолета в обычных для израильтянина шортах, спортивной майке и дырявых босоножках, дядя Йося пришел в ужас и прямо из аэропорта повез Арика в самый дорогой бутик, откуда его племянник вышел по- европейски одетым джентльменом. Погостив пару недель в Париже, Арик отправился в Лондон, где его уже ждали старые друзья по бригаде Александрони Сирил Керн и Ицхак Модаи. Ну, а из Лондона Арик отправился в Штаты к родной тетке со стороны отца. Там, в США, Арик Шейнерман, наконец, сдал экзамен на водительские права и гордый этим своим достижением вернулся в Израиль.

Когда он явился в генштаб, чтобы доложить о своем прибытии из отпуска, майору Шейнерману сообщили, что он назначен командиром разведки Северного округа, новым командующим которого стал генерал Моше Даян^14. Это была хорошая новость — Арик давно уже мечтал перейти под командование Даяна, о котором в армии ходили легенды.

Первая встреча Арика с его новым командиром состоялась в ноябре 1952 года, а еще спустя несколько дней Даян вызвал Шейнермана в свой кабинет и спросил, знает ли Арик о том, что недавно иорданцы захватили в плен двух солдат ЦАХАЛа, которые во время ночных учений по ошибке заехали в район Калькилии^15?

Это был смешной вопрос — разумеется, Арик об этом знал.

— Мне бы хотелось, — продолжил Даян, — чтобы ты нашел двух отчаянных парней, которые захватили бы в плен двух иорданских солдат, чтобы мы могли их обменять на наших ребят. Найдешь?!

— Поищу, — уклончиво ответил Арик.

— Вот-вот, поищи! Только не торопись, спланируй операцию, как следует — чтобы все вернулись домой… — и Даян дал понять, что разговор окончен.

Выйдя из кабинета Даяна, Арик немедленно засел за топографическую карту. Иорданцы очень хорошо охраняли свою границу, это было общеизвестно, однако, анализируя карту сантиметр за сантиметром, майор Шейнерман пришел к выводу, что самым слабым местом границы является участок у разрушенного моста через Иордан: иорданские легионеры вряд ли предполагают, что среди израильтян найдется какой-нибудь сумасшедший, который решится перебраться вплавь через довольно глубокие и ледяные в это время года воды этой реки.

Как только сгустились сумерки, Арик Шейнерман вместе с сержантом Шломо Грубером сел в небольшой тендер и направился к границе с Иорданией. Не доезжая пару сотен метров до этой границы, он выключил мотор, и дальше они с Грубером отправились пешком. Перебравшись вплавь через Иордан в районе разрушенного моста, они стали высматривать «добычу». Расчет Арика оказался верным: на этом участке границу охраняли только два легионера. Вынырнув из темноты, Грубер и Шейнерман оглушили их рукоятками пистолетов, сунули в рот кляп, связали руки, а затем, когда пленники пришли в себя, приставив дула пистолета к вискам, велели им двигаться в сторону израильской границы. Самым трудным оказалось перенести пленников на себе через реку, а когда она осталась позади, Шейнерман и Грубер велели им снова идти пешком. Погрузив легионеров в тендер, Арик сел за руль, а Грубер на всякий случай остался в кузове с пленными.

В пять часов утра тендер въехал на территорию штаба Северного округа ЦАХАЛа и сдал пленных на руки дежурному офицеру, поручив ему напоить их горячим кофе и хорошо накормить.

В семь часов утра генерал Даян, как обычно, явился на работу и, бросив беглый взгляд на рабочий стол, увидел лежащую на нем записку: «Твой приказ выполнен. Арик».

Слухи о том, как майор Шейнерман и сержант Груббер почти голыми руками захватили в плен двух иорданцев по ту сторону границы мгновенно распространились по всем подразделениям Северного округа. А потом чуть ли не каждую неделю возникали новые слухи о героическом майоре: о том, как он преследовал террористов, как участвовал в перестрелке с сирийцами…

Однако на самом деле будни Арика Шейнермана отнюдь не были наполнены сплошным героизмом: куда чаще ему приходилось выезжать на место уже совершенного теракта, собирать информацию о террористах и передавать ее в руки наблюдателей ООН, которые никак этим террористам не препятствовали. Взятый израильской армией по указанию правительства курс на «сдержанность», отказ от активных действий против террористов, все больше и больше выводил майора Шейнермана из себя и он все чаще задумывался о подаче заявления о демобилизации. Да и Маргалит постоянно говорила о том, как было бы здорово, если бы он ушел из «своей армии» и они бы, наконец, поженились и зажили обычной нормальной жизнью — такой, какой живут миллионы других людей. Ну, а мать с отцом во время его коротких приездов домой вообще прожужжали все уши о том, как им хочется, чтобы он поступил в университет, получил высшее образование…

Правда, когда Арик пытался представить, как он будет жить на гражданке «обычной, нормальной жизнью», ему становилось необыкновенно тоскливо. Однако в декабре 1952 года сама жизнь невольно дала ему повод для подачи заявления об отставки: начальник генштаба генерал Игаль Ядин^16 решил уйти на пенсию по возрасту, а на его место был назначен генерал Мордехай Маклеф^17. Маклеф, в свою очередь, назначил своим заместителем Моше Даяна, а служить под командованием кого-либо другого Арик Шейнерман не хотел.

Однако и в генштабе вовсе не желали навсегда расстаться с таким боевым офицером.

— Вы ведь хотите поступать в университет, верно? — спросил Арика начальник отдела кадров. — Ну и поступайте себе на здоровье! Армия высоко ценит ваши заслуги и готова оплатить вашу учебу. На время учебы вы будете числиться в запасе командиром батальона резервистов. А когда отучитесь, глядишь, снова захотите вернуться к службе…

Таким образом, армия оставляла для Арика двери открытыми. Глядя в спину выходящему из его кабинета Арику, кадровик усмехнулся: он был твердо уверен, что этот парень от них никуда не денется.

Глава 4. 101-ый легендарный

29 марта 1953 года в присутствии небольшой компании друзей армейский раввин обвенчал Ариэля Шейнермана и Маргалит Циммерман, и после того, как Арик произнес ритуальную фразу «Вот ты посвящаешься мне по законам Моисея и Израиля» и разбил стакан в память о разрушенном Иерусалимском Храме, они стали законными мужем и женой. Новобрачные сняли уютную маленькую квартирку в Иерусалиме и для них начались безмятежные дни счастья.

После некоторых колебаний Арик поступил на исторический факультет Еврейского университета и приступил к учебе, а Маргалит, закончившая к тому времени курсы медсестер, начала работать в Иерусалимской психиатрической больнице.

Каждый вечер молодой супруг являлся за Маргалит на работу и под завистливые взгляды ее подруг они возвращались, держа друг друга за руки, домой. По дороге они прикупали бутылку вина, какую-нибудь нехитрую еду и устраивали себе роскошный, по их понятиям, ужин. На эти вечера к Шейнерманам часто заглядывали друзья и начинались долгие разговоры, которые в итоге неминуемо заканчивались бурными политическими спорами.

Арик так и не принял взятого правительством Израиля курса на сдержанность, который, по его мнению, лишь стимулировал арабский террор.

— Арабы понимают только язык силы! — убежденно говорил он. — Если мы по-прежнему будем апеллировать к ООН и прочим бесполезным организациям, они будут продолжать нас убивать. Но если на каждый их теракт мы ответим ударом по их селам, если за каждого нашего убитого они будут платить, по меньшей мере, одним своим, то они начнут задумываться о том, стоит ли им посылать к нам террористов! Да можно и не убивать: как известно, для араба нет ничего священнее, чем его дом, нет для араба большей трагедии, чем разрушение его семейного очага! И если мы в ответ на каждый теракт начнем взрывать дома террористов, оставляя их семьи без крова, то это и в самом деле может остановить террор! Причем для того, чтобы отвечать на теракты таким образом, вовсе не нужно задействовать армию — достаточно создать несколько небольших мобильных отрядов, которые будет проникать на территорию противника, наказывать террористов и возвращаться в Израиль…

Арик знал, что он не одинок в этом своем мнении: многие отборные бойцы ПАЛМАХа оставили в последние месяцы армию, недовольные тем, что ей не дают отвечать на вылазки террористов. А значит, не так уж и сложно было найти солдат для таких отрядов…

Но вечер заканчивался, наступало утро, и студент Шейнерман отправлялся на лекции. Учеба, которая поначалу казалась ему невыносимо скучной, неожиданно захватила его, как только начались лекции по истории Ближнего и Среднего Востока — ведь это была, по сути дела, история арабов, и она помогала ему лучше узнать противника.

В июне 1953 года Арик, явившись для оформления каких-то документов на армейскую базу в Иерусалиме, столкнулся с командиром Иерусалимской дивизии полковником Мишаэлем Шахамом. Разговор у них получился невеселый: только что в иерусалимском районе Катамоны террористами был убит израильский полицейский, до этого, в апреле, от рук террористов погибли два израильских солдата и два жителя Иерусалима; в мае террористы убили по одному человеку в Иерусалиме и в расположенном в долине Шарон поселке Азриэль, а также и двух сторожей из прилегающего к Иерусалиму поселка Ктура… Израиль никак не ответил на эти теракты.

— А что мы можем? — пожал плечами Шахам. — Если мы начнем военную операцию, перейдем иорданскую границу, это будет означать новую войну. А к ней мы пока явно не готовы…

— Да не надо начинать войну! — заметил в ответ Шейнерман. — Нужно просто создать специальное подразделение, которое бы на каждый теракт отвечало бы ограниченной военной акцией. Такие наши ответы на теракты будут восприняты как вполне легитимные…

— Ты предлагаешь, чтобы мы уподобились террористам, начали переходить границу и убивать ни в чем неповинных людей? — раздраженно спросил Шахам.

— Ни в коем случае! — ответил Арик. — Перед каждой такой операцией должна быть проведена разведка, в ходе которой следует максимально точно установить, кто именно несет ответственность за теракт, а затем уже можно войти на территорию противника, уничтожить самого террориста и взорвать его дом — тогда и другие поостерегутся убивать евреев. Нужно лишь, чтобы арабы знали: ни один их теракт не останется без ответа, и ни одного их террориста мы не собираемся оставлять в живых.

Этот разговор, видимо, запал в душу Мишаэлю Шахаму, и он начал осторожно прощупывать почву, пытаясь определить, как отнесутся к идее Арика в генштабе ЦАХАЛа.

В начале июля 1953 года, идя на работу, Маргалит встретила в подъезде вестового из штаба Иерусалимской дивизии, который сообщил ей, что у него есть секретный пакет для майора запаса Шейнермана.

— Арик уже ушел на занятия. Оставьте пакет мне, и я передам ему его вечером, — сказала Маргалит.

О, если бы она знала, что за письмо содержится в этом пакете, она непременно разорвала бы секретное послание на мелкие кусочки, потому что означало крушение всех ее планов на жизнь — на то, что у них с Ариком будет нормальная семья, что он защитит докторскую диссертацию и станет преподавать в университете и ничто никогда не помешает их счастью. Между тем все письмо состояло только из двух строчек: «Нам дали зеленый свет. Срочно приезжай. Шахам».

На следующее утро Арик сидел в кабинете Шахама, на столе которого небрежно лежала свежая газета. «Охранник поселка Бейт-Накуфа убит террористами» — горел набранный огромными красными буквами заголовок на первой полосе.

— В общем так… — Шахам явно раздумывал с чего начать разговор. — О том, что происходит, ты знаешь и без меня. Нам удалось выяснить, что и за последним, и за рядом предыдущих терактов стоит Мустафа Самуэли, житель деревни Наби-Самуэль.

— Шмуэль ха-нави — пророк Самуил! — поправил его Арик.

— …Наби-Самуэль! — повторил Шахам. — Я тут поговорил кое с кем в генштабе о твоей идее… Не скажу, чтобы она вызвала там особый восторг, но мне ответили, что стоит попробовать — если одна такая операция окажется эффективной, если она не будет чревата слишком большими осложнениями для страны, то можно будет подумать о создании отряда. Для начала я бы предложил создать небольшую группу, которая вошла бы в Наби-Самуэль и взорвала бы к чертям собачьим дом этого убийцы Мустафы Самуэли. И вот теперь я хочу тебя прямо спросить: ты готов создать и возглавить такую группу или в прошлый раз просто чесал языком?

Арик замер. С одной стороны, ему сейчас предлагали претворить в жизнь его мечту, его план, который он вынашивал вот уже столько месяцев. С другой… Он представил, что скажет Маргалит, а затем вспомнил об учебе в университете.

— Когда бы ты хотел, чтобы мы провели такую операцию? — спросил он вслух.

— Хорошо бы прямо по горячим следам — завтра, в крайнем случае, послезавтра…

— Нет, — покачал головой Арик, — завтра я не могу — завтра у меня экзамен по экономической истории Ближнего Востока.

Но полковник Шахам принадлежал к той породе евреев, которая никогда не лезла за словом в карман.

— Послушай меня внимательно, Арик, — сказал он. — Все люди делятся на две категории. Одни учат историю по учебникам, а другие эту историю делают, чтобы было потом что писать в этих учебниках. Ты должен решить, к какой из этих категорий относишься ты сам. Но решай здесь и сейчас! Если ты скажешь «нет, у меня завтра экзамен», давай просто спокойно разойдемся и забудем об этом разговоре… Так как?

— Да! — сказал Арик.

— Отлично! — спокойно произнес Шахам, словно заранее знал, что иного ответа и не последует. Давай теперь подумаем, что нам нужно для операции…

Выйдя из здания штаба иерусалимской дивизии, Арик сел в выделенный ему Шахамом джип и направился в университет. Правда, в университете вместо того, чтобы явиться на свой исторический факультет и извиниться за опоздание, он свернул в сторону юрфака, заглянул в аудиторию, в которой читалась лекция по классическому римскому праву и попросил разрешить на минутку выйти в коридор студенту Ицхаку Бен-Менахему, прозванному за свой высокий рост Гулливером. О чем Арик Шейнерман говорил с Гулливером, так и осталось покрытым мраком. Известно лишь, что в тот день в аудиторию студент Бен-Менахем так и не вернулся, а вместо этого, как рассказывают очевидцы, через пять минут вместе со студентом истфака Шейнерманом вышел из здания университета, после чего они оба сели в джип и стремительно сорвались с места. Выехав из Иерусалима, Арик и Гулливер направились в сторону деревни Иехизкиэль, где в то время обретались Шломо Баум и Иегуда Даян — два бывших бойца разведроты дивизии «Голани», которой какое-то время командовал Арик.

Баума они застали за дойкой коров, и дальше все произошло по тому же сценарию, что и с Гулливером: короткий разговор, содержания которого никто не слышал, энергичная жестикуляция руками, и через несколько минут Баум снял с себя фартук и сел в джип, оставив своих буренок не доенными. Иегуда Даян против предложения Арика тоже возражать не стал. После этого все четверо вернулись в Иерусалим, на базу дивизии, и Арик сообщил Шахаму, что, по его мнению, группу можно считать сформированной — все трое его товарищей проверены в деле и за каждого он ручается головой. Шахам, однако, считал иначе: одобрив в целом выбор Арика, он присоединил к нему еще трех отборных бойцов своей дивизии — по его мнению, участие в операции семи человек делало ее более безопасной.

Вечером, возвращаясь с работы, Маргалит купила немного колбасы, копченого мяса и овощей, предвкушая, как она будет кормить уставшего от подготовки к экзаменам мужа. Но уже с порога ей в нос ударил резкий запах крепкого кофе, сигарет и мужского пота. Войдя в комнату, она застала весьма живописную картину: учебники по экономической истории Ближнего и Среднего Востока были небрежно брошены на кровать, а вместо них на столе лежали топографические карты, над которыми то переругиваясь, то перешучиваясь друг с другом, склонились семеро раздевшихся до трусов мужчин.

Принесенную ей колбасу и мясо это компания съела в один присест, впрочем, похоже, не особенно обратив внимание на то, что она ест — разработка операции по взрыву дома Мустафы Самуэли находилась в это время уже в своей последней стадии.

Арик разбил операцию на три части. Первая заключалась в том, чтобы глубокой ночью осторожно миновать пограничные посты иорданцев и войти в деревню Наби-Самуэль. На втором этапе они должны были найти дом Мустафы Самуэли, после чего взорвать дверь его дома и ворваться внутрь. Ворвавшись, группа должны были убить Самуэли и тут же возвращаться к израильской границе.

В девять вечера все участники операции оделись, вышли из квартиры Шейнерманов и направили на базу дивизии, чтобы согласовать детали плана с полковником Шахамом.

Поздно ночью группа Арика Шейнермана благополучно миновала пограничные посты иорданцев и бесшумно вошла в деревню Наби-Самуэль. Арик, который в любое время суток с легкостью ориентировался на любой местности хотя бы однажды увиденной на топографической карте, безошибочно привел свой маленький отряд к дому террориста. Однако дом был пуст — словно предчувствуя вкдущуюся на него охоту, Мустафа Самуэли накануне уехал вместе с семьей к родственникам в соседнюю деревню. Но Арик и его товарищи этого не знали. Шломо Баум заложил под дверь дома взрывчатку. Грянул взрыв, однако железная, на совесть сделанная дверь дома Самуэли, выстояла. Зато взрыв разбудил остальных жителей деревни, и ее мужчины, хватая висевшие на стенах ружья, начали выбегать из домов. Еще через несколько минут вокруг семерых бойцов начали свистеть пули, и это означало, что им нужно как можно скорее ретироваться. Бросив в окна пустого дома еще несколько гранат, они со всех ног побежали в сторону крохотной речки Сорек, за которой начиналась израильская территория…

На рассвете Арик вошел в кабинет не спавшего всю ночь Шахама.

— Все живы? — спросил Шахам, поднимая голову.

— Все! — ответил Арик. — Но, командир…

— Главное, что все живы! — облегченно выдохнул Шахам.

— Мы не выполнили задания, командир, — продолжил Арик начатую фразу. — Это — провал! Мы даже не смогли нормально взорвать дверь его дома. Да и в самом доме никого не было…

Но Шахам, поняв из этого короткого доклада, что произошло в Наби-Самуэль, оценивал ситуацию совсем иначе.

Выйдя в коридор, он обнял каждого участника операции, повел их в столовую и велел повару немедленно приготовить для всех сытный завтрак.

— Теперь всем спать! — сказал он, когда семеро бойцов отвалилась от стола. — А ты, Арик, как проспишься, сразу же напиши самый подробный отчет о происшедшем.

Но дожидаться этого отчета полковник Шахам не стал, а сразу, как только Арик Шейнерман вышел за дверь, набрал номер телефона военного секретаря правительства Нехемии Аргова.

— Это — успех! — сказал он Аргову по телефону. — Наши парни доказали, что они могут незаметно для пограничников проникать на вражескую территорию, углубляться в нее, входить и действовать внутри арабских деревень! То, что дверь не взорвалась и объекта не было дома — это как раз ерунда, случайность. Сегодня не было, завтра будет! Представляешь, если у нас будет целый отряд таких ребят — человек в 25–30?! Вот тогда арабы у нас попляшут! Тогда они заплатят за все! Мне нужно только, чтобы ты и премьер поддержали эту идею в генштабе! Что значит «нет подходящего командира»?! Конечно, есть — Арик Шейнерман.

Так начиналась история особого 101-ого подразделения ЦАХАЛа, которому предстояло сыграть в современной истории Ближнего Востока не меньшую роль, чем иным дивизиям и бригадам. Именно этому отряду было суждено переломить ход начатой арабами террористической войны в пользу Израиля. Ну, а пока, вернувшись с работы, Маргалит застала мужа храпящим в ботинках и военной форме посреди их семейной кровати.

И взглянув на его жесткую от пота гимнастерку, на брошенный рядом с кроватью пистолет, она поняла, что ее Арик никогда не станет профессором истории в университете. Потому что есть люди, которые пишут учебники истории, а есть те, кто эту историю делает.

Ей не повезло — ее муж относился к последним.

* * *

В конце июля 1953 года, спустя две недели после операции в Наби-Самуэль, майор Шейнерман был вызван к начальнику генштаба Мордехаю Маклефу, и тот без обиняков спросил Арика, согласен ли он принять на себя командование спецподраздлением по борьбе с террором.

Арик вновь вспомнил Маргалит, их недавнюю, первую в жизни размолвку, данные во время примирения обещания и, сглотнув слюну, спросил:

— Как вы думаете, товарищ генерал, я смогу совмещать командование этим подразделением с учебой в университете?

— Думаю, что нет, — прямо ответил Маклеф.

— Ну, нет так нет! — сказал Арик.

Никто сегодня уже не может сказать точно, почему новое подразделение было названо «101-м отрядом», откуда взялось это число и кто именно придумал такое название. Оно было просто так названо — вот и все.

В качестве базы для формировавшегося в глубокой тайне отряда было выделено бывшее здание английской полиции, расположенное возле арабского поселка Абу-Гош, на полпути между Тель-Авивом и Иерусалимом. Войти в него должны были лучшие из лучших, и Арик набирал бойцов из разных частей ЦАХАЛа. Большая часть из них была знакома ему по службе в разведке Центрального и Северного округа часть была приняты в состав отряда по рекомендации полковника Мишаэля Шахама и других офицеров. В один из дней в части появился 19-летний Меир Хар-Цион — тот самый, которого Моше Даян потом назовет «лучшим еврейским солдатом со времен Бар-Кохбы». Несмотря на юный возраст, Хар-Цион был уже знаменит на всю страну: в 17 лет он в одиночку перешел израильско-иорданскую границу, чтобы своими глазами увидеть расположенные на территории Иордании останки Петры — самого древнего города на земном шаре. Погуляв по Петре, юноша вернулся обратно в родной кибуц, а слухи о его приключении мгновенно распространились по Израилю, сделав Хар-Циона героем в глазах молодежи.

Как вспоминает сам Хар-Цион в своей книге «Отрывки из дневника», он был недоволен скучной службой в пехотных войсках и постоянно направлял начальству просьбы перевести его в «более интересное место». В августе 1953 года Хар-Циона вызвали к командиру батальона, велели собирать вещи и направляться в Абу-Гош в распоряжение майора Шейнермана. Когда Меир Хар-Цион явился в расположение 101-ого отряда, он увидел майора Шейнермана сидевшего вместе со старшим сержантом Шломо Баумом на крыше бывшего здания английской полиции, свесив ноги и увлеченно обедавшим.

Держа в одной руке чемодан со своими вещами, Хар-Цион отдал честь и доложил, как это предписывалось уставом:

— Рядовой Хар-Цион прибыл в ваше распоряжение, товарищ майор^18!

— Очень хорошо! — откликнулся Арик, не прекращая жевать. — Давай, залезай сюда, поешь с дороги!

Все это никак не соотвествовало представлениям Хар-Циона об армейской дисциплине и субординации, да и вообще не вмещалось ни в какие представления об армии.

Схожие воспоминания о первой встрече с Ариэлем Шейнерманом оставили и другие бойцы 101-ого особого отряда.

Двадцать пять солдат было в этом отряде, но имя почти каждого из них вписано золотыми буквами в пантеон воинской славы Израиля: Шломо Баум, Зеэв Слуцкий (Амит), Мотька Бен-Порат, Ури Оппенгеймер, Шмуэль Нисим (Фалах), Меир Бухбут, Йорам Нахари, Арик Шляйн, Шай Дзержевский, Яир Тель-Цур, Эли Гозный, Шмуэль Мирхав, Давид Тамир (Баби), Шломо Груббер, Ханаан Самсон, Цви Садан, Ишай Циммерман, Ицхак Джибали, Шимон Каханер (Кача), Меир Хар-Цион…

Внешне жизнь личного состава 101-ого отряда напоминала не будни армейского подразделения, а быт то ли партизанского отряда, то ли дружины разбойников, то ли — как бы неприятно это сравнение ни звучало для еврейского уха — казацкой вольницы. Все его бойцы ходили по территории базы в свободной гражданской одежде, никто не обращал внимания на воинские звания, никто никому не отдавал честь. Дежурные по кухне занимались тем, что подстреливали горных коз и куропаток в окрестном лесу и жарили их на вертеле, после чего все усаживались у костра наслаждаться свежей дичью…

Но это внешнее впечатление было обманчиво. На самом деле в отряде царила железная дисциплина, и все его члены беспрекословно подчинялись Арику Шейнерману. Весь отряд был разбит на «четверки», между которыми шло скрытое, а порой и открытое соперничество, всячески поощряемое Ариком. День в отряде начинался за несколько часов до рассвета, а заканчивался порой глубокой ночью, так что в лучшем случае бойцы спали по три-четыре часа в сутки. Все остальное время было посвящено изнурительным тренировкам: многокилометровым пробежкам по окрестностям, накачиванию мышц в спортзале, стрельбе в дневных и ночных условиях, рукопашному бою, ориентированию и скрытному перемещению по местности, саперному делу — словом, всего и не перечислишь…

Спустя месяц учений Арик впервые решил попробовать своих ребят в деле. Первое задание, которое он им поручил, было предельно простое: они должны были глубокой ночью незаметно проникнуть на территорию находящейся на иорданской стороне арабской деревни Абу-Лахия, столь же скрытно пересечь эту деревню с запада на восток и, не производя ни одного выстрела, вообще никаких действий, вернуться на свою территорию. Как писал потом сам Шарон в своей автобиографической книге «Воин», для него в тот момент было важно, чтобы его парни «немного понюхали пороху» и укрепили уверенность в себе.

Увы, порох им пришлось понюхать в самом буквальном смысле этого слова. Первое же задание оказалось проваленным: не успели бойцы отдельного 101-ого отряда войти в Абу-Лахия, как были замечены ее ночным сторожем, который, разумеется, немедленно открыл по ним огонь из винтовки, подняв на ноги всю деревню, а затем и пограничников. Пули свистели над головами ребят Арика на протяжении всего их весьма поспешного отступления. Домой отряд, к счастью, вернулся без потерь, но в крайне подавленном настроении — получалось, что, несмотря на все тренировки, им не удалось пройти под носом у самого обыкновенного сторожа! А что было бы, если бы деревню патрулировали иорданские легионеры?!

Однако Арик отнюдь не потерял после этой операции присущего ему оптимизма. Расспросив каждого из участников этой первой операции отряда по отдельности, он самым внимательным образом проанализировал причины, приведшие к обнаружению отряда, и внес в соответствии со сделанными выводами изменения в режим тренировок, еще больше ужесточив их.

В сентябре 1953 года 101-ый отряд получил, наконец, первое задание командования: выбить на территорию Египта бедуинские племена, которые проникали в Израиль с Синая и захватывали под свои пастбища и передвижные поселки землю в пустыне Негев. Для выполнения этого задания Арик взял с собой 16 человек, посадил их на джипы и двинулся в сторону Негева.

На следующую ночь отряд Арика ворвался в лагерь бедуинского племени Узма и начал безостановочно палить в воздух. Испуганные бедуины, выскочив из своих палаток, бросились бежать во все стороны. Еще спустя несколько минут лежащая над пустыней ночь осветилась десятками костров — после того, как его парни собрали брошенное бедуинами оружие, Арик велел поджечь их палатки.

К утру бедуины пришли в себя, и несколько десятков вооруженных мужчин из обретавшихся в Негеве различных бедуинских племен, горя жаждой мести, напали на расположившихся посреди пустыни полтора десятка бойцов 101-ого отряда. Завязалась ожесточенная перестрелка, в ходе которой Арик убедился, что не зря потратил последние недели на тренировки по стрельбе на поражение противника в любых условиях. Понеся немалые потери, бедуины отступили, но только для того, чтобы вскоре начать новую атаку. Так — в непрерывных перестрелках — прошло несколько дней, пока, наконец, вожди бедуинов не поняли, что борьба с этими ни весть откуда взявшимися в пустыне евреями слишком дорого обходится их кланам, и приняли решение отойти вглубь Синайской пустыни. Отряд Арика опять не понес ни одной потери, но возвращался домой со смешанными чувствами: если одни откровенно ликовали по поводу победы и успешного выполнения первого задания командования, то другие предпочитали угрюмо молчать на сидениях джипов.

Общее мнение недовольных выразил на привале Меир Хар-Цион.

— И что?! — спросил он. — Это и есть то, что ты, Арик, называл «настоящим делом»? С кем мы воевали?! С арабскими солдатами?! С террористами?! Вся вина этих людей заключалась в том, что они незаконно пересекли границу. Так они это делают испокон веков — бедуины, как известно, кочуют по пустыне и никаких границ не признают! Во всяком случае, они никого не убили и не собирались никого убивать, пока мы их не тронули… Так зачем все это было нужно?! Почему мы должны были пролить их кровь?!

— Это было нужно хотя бы для того, чтобы арабы усвоили, что Израиль — это не проходной двор, а суверенное государство, которое никому не позволит просто так шастать через свою границу! — отчеканил майор Шейнерман. — Сегодня через нее, никого не спрашивая, переходят бедуины, а завтра перейдут террористы. Да и потом, кто сказал, что бедуины не могут быть террористами?!

Придет время — и Меиру Хар-Циону на собственном горьком опыте придется убедиться в правоте Арика. Но это будет после, а пока Моше Даян, не дожидаясь возвращения отряда на базу, сам приехал в Негев, чтобы поздравить Арика и его солдат с блестящим выполнением первого задания.

Воодушевленный этим успехом, Арик начал тут же готовить следующую операцию. По его мнению, на этот раз целью его отряда должен был стать лагерь беженцев Аль-Буридж в секторе Газа. Цель, само собой, была выбрана не случайно: в Аль-Буридже располагался центральный штаб фидаинов — состоящих, в основном, из палестинских арабов банд диверсантов, которые то и дело переходили границу и нападали на израильские населенные пункты.

По замыслу Арика, на этот раз отряд должен был действовать, разбившись на три группы. Первая из них ворвется на центральную улицу лагеря и обстреляет несколько кафе, в которых любят собираться террористы. После этого в лагере беженцев должна начаться паника, которая и позволит другой группе беспрепятственно взорвать Центральный штаб фидаинов. Еще одна группа, в свою очередь, должна будет прикрыть первую, когда та начнет отступать.

Вечером Арик ознакомил со своим планом весь личный состав подразделения, и на этот раз с его резкой критикой выступил Шмуэль Нисим (Фалах), совмещавший службу в отряде с учебой на юрфаке университета.

— Я категорически против этой аморальной авантюры, — заявил Фалах. — Следует помнить, что в лагере беженцев живут не только террористы, но и обычные, ни в чем не повинные арабы. И в кафе, между прочим, сидят тоже не только террористы, но и те, кто никакого отношения к террору не имеет. Значит, нет никакой гарантии, что когда мы откроем огонь по кафе, мы попадем только в террористов. Извини, Арик, но это все равно, что выйти сейчас на улицу любого нашего города и начать стрелять по прохожим — а вдруг среди них тоже есть тайные арабские террористы!

— Если тебе не нравится план, значит, ты не будешь участвовать в этой операции! — отрезал Арик. — Но план остается в силе. Все свободны.

Следует отметить, что к этому времени бойцы 101-ого отряда уже успели познакомиться как с положительными, так и с отрицательными сторонами личности своего командира.

«Как командир, — вспоминает в своих мемуарах Ицхак-Кача Каханер, — он обладал способностью сохранять хладнокровие в любой, самой критической ситуации, в минуты, когда и его жизнь, и жизнь всех остальных, казалось, висела на волоске. Это не значит, что для принятия правильных решений ему непременно нужно было оказаться на волосок от гибели (бывают и такие командиры). Нет, он умел рассуждать здраво в любых условиях, но в те минуты, когда становилось особенно горячо и многие готовы были впасть в панику, мы группировались вокруг Арика, который умел даже под шквальным огнем противника сохранить присутствие духа и действовать так же спокойно, слово он находится не на поле боя, а сидит за чашкой кофе в кафе. Он никогда не требовал от нас сделать то, чего он сам не мог сделать. Он всегда был впереди нас. Короче, он был прирожденным лидером. Лидер, на мой взгляд, — это тот человек, который может убедить тебя, что то, чего он хочет, на самом деле хочешь и ты. Арик был просто непревзойденным мастером такого убеждения».

Но Шмуэль-Фалах Нисим вспоминает и другого Арика — вспыльчивого, способного во гневе больно ранить человека, порой откровенно заносчивого и высокомерного, с явными замашками диктатора.

«Иногда Арик орал на нас, — вспоминает Фалах. — Он был перфекционист и, если кто-то допускал ошибку или просто оказывался не в состоянии выполнить порученное ему задание, Арик мог „добить“ его своими насмешками и оскорблениями, мог унизить в гневе перед всеми. Часто сам его гнев был на самом деле только игрой на публику — это только внешне казалось, что он вот-вот взорвется от возмущения; внутри же он чаще всего сохранял абсолютное спокойствие. На следующий же день после такой вспышки Арик „отходил“, и мог расточать тому же самому бойцу, которого обидел, лестные комплименты, перебрасываться с ним шуточками, вести себя с ним, как с лучшим другом — так, как будто между ними ничего не произошло. В конечном счете его прощали, так как все понимали, что главная его цель — сделать из нас настоящих бойцов… Если в генштабе забраковывали какую-то очередную его идею или отказывались дать разрешение на проведение подготовленной им операции, он возвращался на базу мрачнее тучи и называл некоторых из офицеров генштаба „ничтожествами“ и „жалкими, никчемными людишками“…»

Но главная претензия Фалаха к своему командиру заключалась в другом.

«Он действительно обладал необычайной смелостью, — рассказывает Фалах дальше. — Несмотря на свой избыточный вес, он двигался с потрясающей ловкостью. Но многие из нас и в глаза, и за спиной не раз критиковали Арика. Очень скоро мы почувствовали, что Арика куда больше интересуют результаты операции, чем количество потерь со второй стороны, в том числе, когда речь шла о мирном населении. Далеко не все были согласны с таким его подходом и по этому поводу у нас часто вспыхивали споры…»

Так что та стычка между майором Шейнерманом и его солдатом Шмуэлем Нисимом была первой, но далеко не последней. Оставив свой план по проведению операции в Аль-Буридж в силе, Арик начал спешно готовить отобранных для участия в ней бойцов и уже на следующий вечер они выехали на джипах в Негев, а оттуда пешком, мимо египетских патрулей, вошли в сектор Газа. Однако на входе в Аль-Буридж первая группа столкнулась с двумя вооруженными охранниками лагеря. Меир Хар-Цион сумел оглушить ударом одного из них, но второй успел убежать внутрь лагеря. Естественно, он поднял на ноги всех его жителей, и, прежде всего, фидаинов, мгновенно возжелавших захватить в плен незваных гостей. И когда первая группа бойцов 101-ого отряда вышла на центральную улицу лагеря Аль-Буридж, она немедленно оказалась окруженной со всех сторон разъяренной вооруженной толпой, жаждущей крови.

По всей видимости, арабы не сомневались, что смогут взять этих евреев голыми руками, и в этом-то и заключалась их роковая ошибка. Они видели перед собой лишь четверых израильских солдат, противостоящих сотням вооруженных мужчин, не подозревая, что каждый из этих солдат стоит целого отделения, а то и взвода, не зная, какой огромный ресурс выживания вложил в них Арик Шейнерман. На центральной улице закипел жаркий бой, в который вскоре включилась обогнувшая лагерь беженцев с другой стороны вторая группа. Когда арабы увидели, с какой нечеловеческой яростью, сея вокруг себя смерть, сражается эта четверка израильских солдат, они невольно подались назад, а поняв, что по ним стреляют и сзади, решили, что в лагере началась широкомасштабная операция ЦАХАЛа и стали в страхе разбегаться кто куда. Это позволило третьей группе, как и предполагал Арик, беспрепятственно взорвать центральный штаб фидаинов. Кстати, единственный раненный в ходе этой операции солдат ЦАХАЛа оказался именно в этой группе — из-за неправильного обращения со взрывчаткой.

На следующий день стало известно, что потери с палестинской стороны в результате развернувшегося в Аль-Буридже боя составили 20 убитых и 20 тяжело раненных. В генштабе эти потери были расценены как чрезмерные.

— Мы воюем с террористами, а не с мирными жителями, и вы, черт возьми, солдаты ЦАХАЛа, а не наемные убийцы! — бушевал в своем кабинете начальник генштаба Мордехай Маклеф, пока Арик стоял перед ним навытяжку и, как казалось, внимательно и проникновенно, выслушивал сыпящиеся на него упреки. На самом деле слова генерала пролетали мимо его ушей: майор Ариэль Шейнерман был убежден, что главное заключается в том, что его 101-ый отряд доказал, что способен наносить эффективные удары по гнездам террора. И когда через неделю он услышал о том, что, по данным армейской разведки, после операции в Аль-Буридже фидаины заметно поутихли, Арик довольно улыбнулся. Цель была достигнута — и это для него было главное. Что касается цены, то она его, похоже, вполне устраивала.

* * *

В ночь с 12 на 13 октября 1953 года банда террористов ворвалась в прилегающий к Тель-Авиву с востока городок Йегуд и забросала гранатами один из его домов. В результате этого теракта в своей кровати была убита Сюзан Каниас и двое ее детей — трехлетняя Шушана и полуторагодовалый Реувен. Злодейское убийство матери и детей потрясло страну, Израиль жаждал мести и правительство понимало, что этот теракт не может остаться без ответа.

Утром премьер-министр Бен-Гурион собрал экстренное заседание правительства, на которое было приглашено все командование генштаба и ряд боевых офицеров, включая майора Шейнермана.

Начальник военной разведки Моше Даян сделал доклад, в котором сообщил, что все террористы, как утановила разведка, являются жителями деревни Кибия, и добавил, что, с его точки зрения, реакция Израиля на теракт в Иегуде должна быть как можно более устрашающей: ЦАХАЛ должен войти в Кибию и разрушить там не менее 50 домов, не тронув, разумеется, ее мирных жителей во избежание международного скандала.

За столом начался спор о том, какое из подразделений может взять на себя эту задачу, и вскоре выяснилось, что, по мнению всех участвующих в заседаний командиров дивизий, на разработку и подготовку столь широкомасштабной операции требуется хотя бы неделя, а между тем Бен-Гурион настаивал на том, чтобы она была проведена как можно быстрее, в самые ближайшие дни.

Арик, будучи самым младшим по званию среди остальных участников этого совещания, терпеливо ждал, пока они выговорятся, одновременно наслаждаясь предчувствием своего звездного часа.

Наконец, ему предоставили слово, и майор Шейнерман, не спеша, подошел к висевшей на стене карте.

Для начала он напомнил о том, что именно для проведения таких операций и было создано его 101-е подразделение. А потому его подразделению не нужно ни недели, ни даже нескольких дней для подготовки — его бойцы всегда находятся в боевой готовности. Что касается плана операции, то…

Арик продолжил говорить, водя указкой по карте, изображавшей местность, которую он знал, как свои пять пальцев еще со времени службы начальником разведки Центрального округа. Это позволило ему без особого труда обозначить маршрут, по которому можно было проникнуть на территорию Иордании для осуществления операции возмездия, обойдя явно готовящихся к израильской атаке иорданских пограничников. Конечно, такую большую деревню, как Кибия, силами только 101-ого отряда не взять, да и взорвать такое количество домов не так просто, добавил Арик, но ему хватит и подкрепления в виде двух взводов бригады десантников: 101-ый отряд войдет в Кибию с одной стороны, десантники — с другой, после чего жителям Кибии будет предложено покинуть свои дома, и те будут взорваны. 500 килограммов взрывчатки будет вполне достаточно…

— Ну, вот, — сказал довольный Бен-Гурион. — А вы все говорили: невозможно, невозможно!

Вечером 14 октября сводный отряд ЦАХАЛа в составе 20 бойцов 101-ого подразделения и двух десантных взводов под командованием Ариэля Шейнермана пересек границу и направился в сторону Кибии. Если не считать того, что Арик по дороге время от времени ворчал, выражая недовольство уровнем подготовки десантников, операция прошла по плану. Войдя в деревню с двух сторон, израильские солдаты быстро подавили огонь находившихся в ней иорданских легионеров, а обитатели Кибии покинули свои дома сами, поняв, что евреи пришли мстить за недавний теракт.

Взорвав 42 дома, сводное подразделение ЦАХАЛа благополучно вернулось на родную землю. Ариэль Шейнерман доложил Моше Даяну об успешном исходе операции, на вопрос о потерях сообщил, что в ходе боя было убито 12 иорданских солдат, а с израильской стороны обошлось вообще без потерь, после чего Даян с чувством пожал Арику руку, назвал молодцом и отпустил домой отсыпаться.

Счастливый Арик поспешил выполнять приказ. Дома он впервые за много дней обнял жену и… вскоре заснул, как пишут в таких случаях в сказках, богатырским сном.

Спал он долго — ровно сутки, а, проснувшись, потянулся рукой к Маргалит, но вместо нее наткнулся на лежащий рядом с ним ворох газет. Открыв глаза, Арик бросил беглый взгляд на газеты и… обомлел.

«69 убитых мирных жителей в деревне Кибия! Большинство жертв — женщины, старики и дети! Мир обвиняет Израиль в кровавой резне в арабской деревне! ООН взвешивает вопрос о введении санкций против Израиля!» — кричали заголовки на первых полосах.

Арик понял, что это — конец. Конец 101-ому отдельному отряду, его военной карьере, конец всему — никто никогда не простит ему тех последствий, которые он навлек на страну. Но самое главное заключалось в том, что он не мог понять, как такое могло произойти: ведь Кибия была пуста, она выглядела как совершенно мертвая деревня — он видел это собственными глазами! Затем он сам обошел большую часть всех намеченных к взрыву домов, ходил по их комнатам, окликал людей — и никто на этот его зов не отозвался. Лишь в одном доме он нашел маленькую девочку и вынес ее на руках на улицу, чтобы она не пострадала при взрыве…

Это был конец. Конец всему.

Рывком поднявшись с постели, Арик оделся и поехал в генштаб.

— Ты можешь делать со мной все, что ты хочешь, но, клянусь тебе, я не знаю, как это получилось! — сказал он, входя в кабинет Моше Даяна.

— Зато мы уже знаем, — криво усмехнулся Даян. — Арабы никуда не ушли. Вернее, часть ушла, а наименее мобильная часть — старики, женщины и дети — осталась…

— Этого не может быть — я лично проверял все дома! — возразил Арик.

— К сожалению, это было. Они решили остаться и попрятались в подвалах домов в надежде пересидеть там до тех пор, пока вы уйдете. И погибли под обломками… Ты действительно мог ничего не знать о тех, кто засел в подвалах. Но кого это сейчас волнует?!

— И что теперь будет со мной и с моими ребятами?

— Увы, это решаю уже не я. Вот, — Даян кивнул на лежащий перед ним лист бумаги, — сегодня утром мне сообщили, что 19 октября Старик хочет говорить с тобой лично. От него ты все и узнаешь.

Утром 19 октября 1953 года Ариэль Шарон услышал по радио официальное заявление Бен-Гуриона по поводу событий в Кибие.

«Проведя тщательное расследование, — говорил Бен-Гурион, — мы выяснили, что ни одно подраздление ЦАХАЛа, включая самое маленькое, не принимало участия в атаке на Кибию. Вместе с тем мы не исключаем, что эта акция, обернувшаяся столь трагическими последствиями, была совершена жителями каких-либо еврейских населенных пунктов, пострадавших от арабского террора или беженцев из арабских стран…»

Старик лгал и знал, что лжет! Арик и сам считал, что порой, во имя высших целей, ложь необходима и вполне уместна, но эту ложь из уст Бен-Гуриона он воспринял как предательство. Слова премьера о «самом маленьком подразделении ЦАХАЛа» могли означать только одно: тот уже принял решение о роспуске 101-ого отряда, чтобы никто не смог никогда докопаться до правды.

С тяжелым чувством майор Шейнерман вошел спустя несколько часов в кабинет премьер-министра.

Но первый вопрос Бен-Гуриона ошеломил его: оказывается, ненавидевшего своих политических противников смертельной ненавистью Старика больше всего волновало, нет ли среди бойцов его отряда сторонников оппозиционных режиму партий и бывших членов организаций ЭЦЕЛ и ЛЕХИ?

— Они вполне могли устроить за твоей спиной резню в Кибие! — пояснил премьер свой вопрос. — Кого-кого, а этих гадов я знаю лучше, чем кто бы то ни было.

Когда Арик ответил, что все бойцы его подразделения являются выходцами из кибуцев, поддерживающих правящую социалистическую партию МАПАЙ, Бен-Гурион успокоился, и разговор потек в ином русле.

Он внимательно выслушал рассказ Арика о том, какой мертвой выглядела Кибия накануне взрывов, как Арик сам обходил дома, как вынес из одного из них девочку, и вдруг заметил:

— В конце концов, все к лучшему! Не важно, что скажут о происшедшем в Европе, а важно то, как его оценят здесь, у нас, на Ближнем Востоке. А, судя по всему, после Кибии арабы не на шутку напуганы. Они поняли, что мы можем на равных говорить с ними на их языке — языке силы, и меня это устраивает.

Уже завершая длившуюся больше часа беседу, Бен-Гурион, которому все больше и больше нравился этот молодой майор, спросил:

— А почему ты до сих пор не сменил фамилию? Ну что это за галутное тряпье — «Шейнерман»?! Ты ведь — сабра^19, уроженец этой земли, новый еврей, а не живущий где-то в Европе и говорящий на идише хлюпик! Нет уж, давай мы тебе придумаем какое-нибудь новое, настоящее еврейское имя! Что такое «Шейнерман» на идиш?! «Красивый человек», верно? Так ты будешь у нас Шароном! Шарон — это почти то же, что Шейнерман, только на иврите. И к тому же ты ведь родился в Шароне.

Так 19 октября 1953 года произошли сразу два важных события.

Во-первых, у Арика появился новый друг и покровитель, занимавший в тот момент высший пост в стране.

Во-вторых, в тот день перестал существовать Арик Шейнерман и вместо него у Израиля появился Ариэль Шарон.

Хотя до своих последних дней он просил называть его просто Ариком.

Глава 5. В бой идут одни «старики»

С этого времени одна операция 101-ого отряда следовала одна за другой, почти все они оказывались чрезвычайно успешными, и слухи о том, что у ЦАХАЛа есть некое секретное подразделение коммандос, которое мстит арабам за каждый их теракт, распространились по всей армии. Однако далеко не все в генштабе и в боевых частях относились с одобрением к деятельности 101 отряда и его командира. На штабных заседаниях все чаще и чаще Арика и его бойцов презрительно называли «партизанами в форме» и подвергали операции отряда разгромной критике. Арик возвращался с таких совещаний злым, страшно голодным и с горечью говорил о «бюрократах в форме», присовокупляя к своим словам отборную брань.

Необходимо заметить, что в значительной степени виновником такого негативного отношения к «отдельному 101-му» были сами его бойцы. Окруженные ореолом славы, они считали себя самой элитной частью ЦАХАЛа, личному составу которой позволено то, что запрещено всем остальным. Какое-то время, благодаря покровительству Бен-Гуриона и Даяна, все выходки солдат Арика сходили им с рук, но в декабре 1953 года произошло событие, давшее козырные карты в руки сторонников роспуска 101-ого отряда.

Все началось с того, что один из бойцов 101-ого был в канун субботы (то есть в пятницу вечером) задержан военной полицией за то, что он ехал на армейском джипе, передвигаться на котором внутри гражданских населенных пунктов было строго запрещено.

Задержанный солдат отказался назвать полицейским данные своего подразделения (по той простой причине, что само его существование было строго засекречено) и вскоре между ним и полицейскими началась словесная перепалка, быстро перешедшая в размахивание кулаками. Увидев, что вдвоем они с этим странным солдатом почему-то не справляются, полицейские вызвали дополнительный патруль, а за ним — и еще один… Наконец, когда отряду из 12 полицейских, удалось повалить бушующего солдата на землю и сковать ему руки и ноги, они решили припомнить арестованному все полученные ими от него удары и стали зверски его избивать.

С окровавленным лицом и синяками на всем теле этот боец 101-ого отряда был доставлен в отделение армейской полиции в Тверии, где ему предоставили право на один телефонный звонок. Большая часть личного состава 101-ого отряда отправилась на выходные домой, и трубку снял дежурный по подразделению Фалах. Солдат начал было рассказывать о том, что с ним произошло, но тут сержант полиции взял у него трубку и потребовал от Фалаха, чтобы тот назвал данные своего подразделения.

— Не тебе, сопляк, спрашивать о нашем подразделении! — в гневе ответил Фалах и услышал в трубке отбойные гудки.

Вечером в субботу полицейские отпустили арестанта, и он добрался до базы родного отряда. Когда солдат рассказал, как жестоко его избили в полиции, Фалах вспылил и, не дожидаясь возвращения Шарона (он должен был вернуться из отпуска в воскресенье утром), взяв с собой трех бойцов, поехал в Тверию — «чтобы показать, что никто не имеет права поднимать руку на ребят из 101-ого».

То, что произошло потом в участке армейской полиции в Тверии, в генштабе было названо одним словом: «погром». Трое бойцов 101-ого отряда, ворвавшись в полицейский участок, начали крушить и мебель и избивать всех, кто попадался им под руку. В результате почти все служащие это отделения полиции получили травмы различной степени тяжести, а один из полицейских — тот самый, который особо усердствовал в избиении их товарища, был доставлен в больницу со множественными переломами ребер, переломом руки, носовой перегородки и сильным сотрясением мозга.

В воскресенье в командовании армейской полиции, а затем в генштабе разразилась буря. Все понимали, что на этот раз парни из 101-ого явно перешли все границы, причем на этот раз имелись в виду отнюдь не границы Израиля с его арабскими соседями. От командира отряда Ариэля Шарона потребовали примерно наказать всех участников погрома в Тверии, приговорив их не менее чем к 30 дням тюремного заключения. Шарон внимательно выслушал указания начальства, отдал честь и, вернувшись на базу…отправил трех провинившихся бойцов домой в двухнедельный отпуск.

Потом Шарон пытался объяснить, что для его подчиненных две недели жизни вне отряда гораздо страшнее, чем 30 дней тюрьмы, но его никто не слушал — все сходились во мнении, что 101-ый отряд окончательно зарвался и с ним нужно что-то делать. Вскоре прозвучало предложение присоединить 101-ый отряд к 890-му воздушно-десантному батальону, распределив его личный состав среди всех взводов подразделения — так, чтобы он перестал существовать как отдельная боевая единица.

Происходившие в армии и в государстве события способствовали ускоренному претворению этого решения в жизнь. Сначала из-за конфликта с и.о. генерального директора министерства обороны Шимона Переса подал в отставку начальник генштаба Мордехай Маклеф. Давид Бен-Гурион успел назначить новым начальником генштаба Моше Даяна, но через два дня сам подал в отставку с поста премьер-министра и министра обороны. Новым премьером стал Моше Шарет^20, убежденный в том, что нужно не отвечать на арабские теракты, а настойчиво искать пути примирения с арабскими странами. Понятно, что 101-ый особый отряд в эту политическую концепцию не вписывался, и 6 января 1954 года под давлением нового политического руководства Моше Даян подписал приказ о его расформировании и присоединении к 890-му батальону. В конце 1953-ого года четверо бойцов во главе с Меиром Хар-Ционом вышли на последнюю операцию своего отряда: углубившись на территорию противника на 22 километра, они вошли в Хеврон, превратившийся в последнее время в центральную базу сразу нескольких террористических организаций, развязали ожесточенный бой в самом центре этого города, а затем по заснеженным горам благополучно вернулись на базу.

Тем временем Моше Даян напряженно размышлял о том, что же ему делать с майором Ариэлем Шароном. Наконец, вспомнив, как Шарон жаловался на плохую подготовку десантников после операции в Кибие, он принял решение и вызвал к себе командира 890-ого батальона Иегуду Харари. Харари, числившийся на хорошем счету у начальства, был уверен, что новый начгенштаба вызывает его исключительно для того, чтобы обсудить процесс присоединения 101-ого отряда к его бойцам, и направился на эту встречу в самом благодушном расположении духа. Когда же Даян сообщил, что собирается перевести его в другое подразделение, а командование сводным 890-м батальоном доверить майору Шарону, Харари возмутился и обиделся до глубины души.

На следующий день Моше Даян приехал в расположение батальона и сел обедать вместе с его солдатами и офицерами в общей столовой. Ничего необычного в этом не было — многие офицеры генштаба любили в то время наведаться в ту или иную часть, пообедать вместе со всеми ее бойцами, чтобы затем, в неформальной обстановке порасспрашивать их о том, как им служится, чем они недовольны, есть ли у кого какие-то проблемы «на гражданке», которые срочно нужно решить…

Но когда в перерыве между блюдами Даян объявил, что прибыл в часть для того, чтобы сообщить личному составу батальона, что скоро у них появится новый командир — Ариэль Шарон, в столовой повисла гнетущая тишина. И рядовые солдаты, и офицеры любили Харари, и решение генштаба отстранить его от занимаемой должности в пользу Шарона было воспринято ими как вопиющая несправедливость.

В том, насколько нелегко ему будет командовать новым подразделением, сам Шарон убедился на официальной церемонии своего вступления в должность и прощании Иегуды Харари со своими бойцами.

— Я оставляю батальон, но не ухожу из армии! — сказал Харари в своей прощальной речи. — И, естественно, я бы хотел продолжить службу с теми, с кем съел не один пуд соли. Поэтому я прошу, чтобы те офицеры, которые хотят получить перевод в мою новую часть, сделали шаг вперед…

Даже обладавший железными нервами Шарон вздрогнул, когда шаг вперед из строя сделали большинство офицеров батальона. Еще один удар ему преподнесли его собственные подчиненные из 101-ого отряда: часть из них заявила, что не желает продолжать службу в «заштатном» подразделении и решила демобилизоваться из рядов ЦАХАЛа.

Если учесть, что у 26-летнего нового комбата не было никакого опыта командования столь крупным подразделением, то завидовать его повышению в должности явно не стоило. Но Ариэль Шарон был из тех людей, которые, как уже говорилось, умеют сохранить присутствие духа в любой ситуации.

Распределив бывших бойцов 101-ого отряда по всем взводам батальона, он назначил их ответственными за проведение всех учебных тренировок, после чего начал повышать боеготовность десантников теми же методами, какими он готовил свой 101-ый отряд: физические упражнения сменялись учебными стрельбами, стрельбы — отработкой приемов рукопашного боя, рукопашные бои — занятиями по маскировке на местности…

К концу недели солдаты и офицеры батальона валились с ног, но зато в субботу вечером молодой комбат устраивал для них настоящий праздник — с жареньем шашлыков, с танцами, на которые Шарон специально приглашал девушек, объявляя среди последних такие мероприятия «акциями по поддержке и воодушевлению наших доблестных десантников». Во время этих «народных гуляний» бойцы бывшего 101-ого рассказывали о тех операциях, в которых им приходилось участвовать, и юные солдаты 890-ого жадно вслушивались в каждое их слово, невольно проникаясь тем, что некоторые израильские авторы назовут потом «псевдоромантикой антитеррористических операций». Многим из них хотелось бы оказаться на месте Хар-Циона или Качи, многие из них уже рвались в бой, но Шарон все еще считал свое подразделение недостаточно готовым для участия в серьезных операциях. Медленно, но верно Шарон все больше сближался со своими солдатами, превращаясь для них в самого настоящего «батяню-комбата». И так же медленно, но верно он доводил уровень боевой подготовки своего батальона до уровня 101-ого отряда, превращая каждого своего солдата в некий странный гибрид японского ниндзя и бойца французского иностранного легиона.

Слухи о «роскошной» жизни десантников под командованием Шарона и о том, что в его батальоне в течение нескольких месяцев обычных ребят превращают в настоящих суперменов, бродили по всей израильской армии и с каждым днем все больше и больше солдат и офицеров подавали начальству просьбы о переводе их в еще ничем не прославленный 890-й батальон.

* * *

17 марта 1954 года банда террористов, проникших на территорию Израиля из Иордании, устроила засаду на трассе Беэр-Шева-Эйлат и напала на проходивший по ней пассажирский автобус. Из 17 пассажиров автобуса в живых осталось только трое — и то потому, что они притворились мертвыми. Спустя еще два дня был убит охранник еврейского поселка Каслон — и снова террористы пришли из Иордании, на этот раз, как удалось точно установить, из деревни Нахлин, расположенной неподалеку от Бейт-Лехема (Вифлеема). Эти теракты вывели из себя даже миролюбивого Моше Шарета, и он потребовал провести операцию возмездия, взорвав дома террористов в Нахлине. В том, кому именно должно быть поручено проведение этой операции ни в генштабе, ни в министерстве обороны не сомневались — разумеется, 890-му батальону под командованием майора Ариэля Шарона.

И Арик, и Моше Даян понимали, что у них обоих на этот раз нет права на ошибку: провал операции означал бы не только сильный удар по военной карьере Арика, но и не менее сильный удар по авторитету Даяна, которого бы немедленно обвинили в ошибочном назначении на должность комбата человека, который до нее пока явно не дорос.

Поэтому Арик немедленно ужесточил режим тренировок в части, а накануне операции, помня о трагедии в Кибии, построил составленные из самых отборных бойцов батальона два взвода и прочел им длинную лекцию о том, что еврейские солдаты не воюют с женщинами и детьми, и не стреляют в них.

28 марта 1954 года Арик вывел бойцов батальона на их первое боевое задание. Согласно его первоначальному плану, они должны были ворваться в Нахлин, перерезать все ведущие к деревне дороги, затем взорвать в ней дома террористов и вернуться в Израиль. Однако незадолго до начала операции стало ясно, что иорданцы заметили маневры израильтян на границе и явно готовятся к отражению атаки. Причем, по все видимости, легионерам стало ясно и то, что целью этой атаки будет именно Нахлин и они приготовились к обороне деревни.

Получив сообщение об этом, Арик, тем не менее, решил на свой страх и риск операции не отменять, а вместо этого изменить ее план. Сидя в джипе вместе с командирами двух ударных групп — Меиром Хар-Ционом и Давидом Аарони — он на ходу набросал новый план.

По этому плану атака на Нахлин, в которую должна была пойти группа Аарони, превращалась лишь в отвлекающий маневр, а главный удар предназначался по форпостам иорданского легиона. И этот план сработал: пока иорданцы отчаянно сражались за деревушку Нахлин, подтягивая к ней все новые силы, группа Хар-Циона взорвала форпосты иорданской армии, после чего Шарон дал приказ об отступлении и обе группы без потерь вернулись в Израиль.

Моше Даян однозначно расценил действия батальона, как «хорошую работу», но Арик не успокоился до тех пор, пока не поступили окончательные данные о потерях с иорданской стороны. Иорданцы потеряли в том бою 7 своих солдат и 3 граждан, но женщин и детей среди убитых не было, и, следовательно, никто не мог обвинять Израиль в том, что в ответ на теракты он устроил резню среди мирного населения.

После этого, войдя в боевой ритм, 890-й батальон проводил одну операцию за другой, взяв на вооружение новую тактику Шарона: наносить удары не деревням и селам, а по военным объектам противника, инициирующего и поощряющего террор против Израиля.

29 июня 1954 года в ходе одной из таких операций иорданцами был взят в плен старый друг Арика, боец 101-ого отряда, а затем и 890-ого батальона Ицхак Джибали.

После этого и возникла первая трещина в отношениях между Шароном и Даяном. Тяжело переживая пленение Джибали, Шарон метался как раненный зверь по лагерю, продумывая ход операции либо по его освобождению, либо по захвату в плен нескольких иорданских солдат с тем, чтобы обменять их на Джибали. Моше Даян пытался как мог успокоить комбата, пообещал надавить на правительство с тем, чтобы оно задействовало для освобождения Джибали все дипломатические каналы, но одновременно категорически запретил проводить какие-либо специальные операции по его освобождению.

Однако Шарон, похоже, в те дни совершенно потерял голову и решил не обращать внимания на приказы главнокомандующего израильской армией. Вновь и вновь он предпринимал попытки захвата пленных для обмена Джибали, то бросая своих солдат на пограничные форпосты иорданцев, то переодевая их в иорданских крестьян и военнослужащих подразделений ООН, но все оставалось тщетным. Несколько таких операций едва не закончились трагически — гибелью или захватом в плен еще нескольких израильских солдат. И потому можно понять возмущение Моше Даяна, когда тот узнал, что Шарон действует на свой страх и риск, игнорируя его, начальника генштаба, однозначный приказ.

Более того — когда отец Ицхака Джибали, не дождавшись сына, умер от разрыва сердца, Шарон с еще большей настойчивостью стал искать пути освобождения друга и даже начал продумывать план нападения на иорданскую тюрьму…

Ицхак Джибали был освобожден из иорданского плена лишь осенью 1954 года в результате сделки по обмену военнопленными, а после того боя, в котором он был ранен и захвачен плен Шарон ввел в программу учений своего батальона и обучение правилам оказания первой помощи раненному — с тем, чтобы каждый солдат при необходимости мог бы перевязать и вынести с поля боя своего товарища.

* * *

Между тем, летом 1954 года вновь резко обострилась ситуация на границе с Египтом. Египетские пограничники постоянно обстреливали израильские патрули, а временами открывали и артиллерийский огонь по расположенным в пограничной полосе киббуцам. Спускать такое южным соседям Израиля Даян не собирался и Арику было поручено «наказать» египтян и отбить у них хотя бы на какое-то время охоту затевать подобные игры с Израилем.

В качестве цели для такой операции Арик выбрал форпост египетской армии, расположенный напротив киббуца Кисуфим — во-первых, потому что с него часто обстреливали работающих в поле киббуцников, а во-вторых, потому что на нем находилось только 50 египетских солдат, что позволяло овладеть форпостом ограниченными силами. Для атаки на форпост, начавшейся безлунной августовской ночью, Арик создал три группы — две по 40 и одну из 15 бойцов, которые, соответственно, с трех сторон должны были ворваться на его территорию.

Вопреки ожиданиям бой за хорошо укрепленные позиции египтян получился жаркий — поначалу противник оказал жестокое сопротивление. Уже в самом начале этого сражения Шарон получил ранение в ногу, но лежа на носилках, продолжал командовать своими подразделениями. Наконец, осознав всю бессмысленность сопротивления, египтяне бежали с форпоста, но Арик отказался ехать в больницу до тех пор, пока не выслушал подробный отчет командиров всех групп о том, как действовали солдаты, какие просчеты в их подготовке были замечены и не выслушал замечаний самих командиров по поводу тех недостатков его плана, которые выявились в ходе боя.

Среди тех, кто явился навестить раненого Ариэля Шарона в больницу, был и Давид Бен-Гурион…

Сближение между Ариэлем Шароном и Давидом Бен-Гурионом началось в 1954 году, сразу после его отставки. Старик запомнил командира 101-ого отряда, внимательно следил за его успехами, а Арик, оказываясь в Негеве, всенепременно заглядывал в дом Бен-Гуриона в киббце Сде-Бокер и подолгу беседовал с ним и об армии, и о политике. Чем дальше, тем большей симпатией они проникались друг к другу. Поняв, что Арик совершенно не знаком с военной теорией, Бен-Гурион начал давать ему книги на эту тему, в немалой степени содействуя его превращению из талантливого самоучки в действительно грамотного, образованного офицера.

Когда в начале 1954 года Давид Бен-Гурион вернулся в политику и занял пост министра обороны, он стал приглашать майора Шарона на все ответственные заседания. Обычно на этих заседаниях он усаживал Арика рядом с собой и шепотом спрашивал у него имя того или иного офицера, если оно вдруг вылетало у него из головы, интересовался его мнением об этом офицере, а затем по мере совещания советовался с ним по тому или иному вопросу. Арику нравилась эта роль фаворита министра, он буквально купался в лучах славы, наслаждаясь своим привилегированным положением. Но, как известно, в любом учреждении работники больше всего не любят не самого начальника, а именно его любимчика, и армия в этом смысле отнюдь не является исключением. Та роль, которую Бен-Гурион отводил Ариэлю Шарону на совещаниях в министерстве обороны, неимоверно раздражала всех высокопоставленных офицеров генштаба, считавших Шарона выскочкой и подхалимом.

«По какому праву майор, даже не закончивший курсы комбатов, занимает место рядом с полковниками и генералами? — то и дело говорили в кулуарах генштаба. — Да и кто он такой, этот Шарон? Никто не спорит — у него есть определенные заслуги, но то, что Старик сделал его своей „правой рукой“, это уже чересчур!»

Узнав об этих разговорах, Давид Бен-Гурион отдал указание… присвоить Ариэлю Шарону звание подполковника — с тем, чтобы тот уютнее чувствовал себя среди полковников и генералов.

Но страсти это, разумеется, не остудило, и многие со злорадством обсуждали потом первую операцию Шарона, проведенную им в новом звании — бой за расположенную рядом с Латруном арабскую деревню Ликию. Она оказалась провальной — подразделение десантников попало в районе деревни в окружение, впало в панику, перестало выполнять приказы командиров, и Шарону с огромным трудом удалось разорвать кольцо окружения, после чего попавшие в него солдаты не отступили на свои позиции, а попросту бежали, охваченные животным страхом…

Шарон потом долго анализировал с командирами рот и взводов происшедшее, бесконечно повторяя, что раз уж им пришлось учиться на своих ошибках, то следует хотя бы учиться хорошо.

* * *

В начале 1955 года все попытки премьер-министра Израиля Моше Шарета наладить с помощью американцев отношения с Египтом лопнули, как мыльный пузырь. Осознав, что Израиль, по сути дела, находится в международной изоляции, президент Египта Гамаль Абдель Насер^21 пришел к выводу, что еврейское государство близко к гибели, и его нужно лишь, как сухое дерево, сначала раскачать с помощью террористических ударов, а затем одним мощным рывком вырвать из почвы Ближнего Востока. Ну, а если так — зачем с ним вести переговоры?!

Придя к такому выводу, Насер прервал все контакты с Израилем, начал подготовку к глобальной войне, а пока она готовилась, всячески поощрял формирование диверсионных отрядов фидаинов из жителей сектора Газа. Плоды этой политики Насера израильтяне ощутили мгновенно: фидаины то и дело добирались до расположенного почти в центре Израиля Реховота, и до конца января совершили более десятка терактов, почти каждый из которых сопровождался человеческими жертвами.

В феврале Бен-Гурион вызвал к себе Ариэля Шарона и спросил его, каким образом, с его точки зрения, Израиль должен отреагировать на эти непрерывные теракты. Шарон с ходу, не раздумывая, предложил ударить по той территории, которая была домом и основным плацдармом фидаинов — по сектору Газа. А так как за фидаинами стоял Египет, то удар должен был быть в первую очередь направлен на его военные объекты в Газе.

— Ты всерьез думаешь, что это возможно? — спросил Бен-Гурион.

— Я в этом абсолютно уверен, — ответил Арик.

В тот день эти двое разошлись страшно довольные друг другом, и Ариэль Шарон немедленно приступил к планированию атаки по Газе. Операция должна была включать взрыв главной водонапорной станции Газы — с тем, чтобы на какое-то время вся Газа осталась бы без воды; атаку на форпост египетской армии в пригороде и железнодорожной станции и ее путей на юго-западе Газы. К участию в этой операции Шарон привлек группу из 40 бойцов под командованием комроты Саадьи Эльякима, 34 бойца под командованием комроты Моты Гура, 20 бойцов во главе с комвзвода Авраамом Халаве и 50 бойцов под началом комроты Моше Януки. Всего в операции, получившей книжное название «Черная стрела» (вот где сказалось детское увлечение Арика романами Стивенсона!), должно было принять участие около 150 человек.

Уже перед самым выходом на задание к батальону Арика присоединился подполковник Давид Элазар по кличке Дадо. По одним источникам, Дадо, занимавшийся в генштабе вопросами разработки общей стратегии ЦАХАЛа, сам попросил у Моше Даяна разрешения участвовать в операции в качестве наблюдателя, по другим эта роль была поручена ему Ицхаком Рабиным, но ясно одно: Арик воспринял появление Дадо в качестве официального инспектора генштаба как пощечину, как знак того, что Даян ему не доверяет и считает, что после провала у Ликии за ним надо приглядывать. Естественно, отношения между Давидом Элазаром и Ариэлем Шароном сразу же натянулись, и в будущем это жестоко аукнется Арику — именно Дадо положит конец его военной карьере.

Но, пожалуй, единственное, о чем жалел подполковник Шарон накануне операции «Черная стрела» — так это о том, что рядом с ним нет верного Меира Хар-Циона, незадолго до нее отчисленного из армии на полгода.

Причиной этого отчисления стала проведенная Меиром Хар-Ционом в одиночку знаменитая операция возмездия в Иордании. За месяц до описываемых событий любимая сестра Хар-Циона Шушана вместе со своим другом отправились в пешую экскурсию по Иудейской пустыне. Молодые люди намеревались дойти до Мертвого моря, но посередине пути им встретилось кочующее из Иордании и обратно бедуинское племя. Шушана стала жертвой группового изнасилования, ее друга долго избивали, а затем их обоих зверски убили. И без того долговязый и тощий, Хар-Цион после этой трагедии еще больше похудел и, черный от горя, несколько дней мотался по армейской базе как живое впоплощение Ангела Смерти. Наконец, он попросил Арика отпустить его в отпуск из армии. Поняв, что Меир решил отомстить, Арик попытался было отговорить его, но, убедившись, что это бесполезно, дал ему «по-дружбе» машину и оружие, а затем подписал приказ об отпуске. На этой машине Хар-Цион пересек израильско-иорданскую границу, отыскал бедуинское племя, глумившееся над его сестрой, и взял в плен шестерых его мужчин. Затем он поочередно выстрелами в упор застрелил пятерых своих пленников и отпустил шестого, чтобы тот вернулся к своему племени и рассказал о том, что видел.

Сразу после этого разразился грандиозный международный скандал, и Меир Хар-Цион был после своего возвращения в Израиль немедленно арестован и отдан под суд. Под суд собирались отправить и майора Шарона, которого «подозревали» в том, что это именно он снабдил своего подчиненного машиной и оружием. Но вскоре командованию ЦАХАЛа стало ясно, что суд над Хар-Ционом и Шароном может открыть настоящий ящик Пандоры, и дело было решено спустить на тормозах — Шарона как любимца Бен-Гуриона вообще не тронули, а Хар-Циона на полгода отчислили из рядов армии.

И вот сейчас, накануне операции в Газе Арику не хватало старого друга и соратника: если бы одной из групп командовал Меир, он бы чувствовал себя куда увереннее.

Тем не менее, операция прошла точно по плану. 28 февраля 1955 года бойцы 890-ого воздушно-десантного батальона скрытно пересекли израильско-египетскую границу в районе сектора Газа. Под прикрытием апельсиновых рощ они вышли к намеченным целям и обрушили на египтян всю мощь своего огня. Застигнутые врасплох египетские солдаты пытались обороняться, но в отличие от солдат Арика, они не владели с такой виртуозностью приемами ночного боя, а уж о подошедших к ним на помощь фидаинам в этом смысле и говорить нечего. 36 египетских солдат были в этом бою убиты и 28 получили ранения. Потери фидаинов составили 22 человека убитыми и 13 раненными.

Но на этот раз и израильтяне возвращались домой, неся на плечах тела своих убитых и раненных. 8 бойцов 890-ого батальона, включая комроты Саадью Элькайама, не вернулись из этого боя и еще 13 получили ранения. На границе с Египтом их встречал Моше Даян, уже получивший от Элазара сообщение, что операция прошла успешно и что все действия Арика доказывали, что он является грамотным и умелым командиром. Растроганный Даян обнял Шарона и прошептал: «Нет таких, как вы! Нет и не будет!»

Газеты бушевали, описывая подвиги израильских десантников в Газе. Министр обороны Давид Бен-Гурион лично навестил каждого раненного солдата батальона, а затем пожелал надеть военную форму и поехать на базу батальона, что пожать руку каждому участнику операции «Черная стрела». Выступая перед десантниками, Бен-Гурион назвал их «первыми среди лучших», а еще спустя несколько дней все израильские газеты опубликовали его письмо десантному батальону, в котором Старик благодарил его командира Ариэля Шарона и всех его бойцов за то, что они сделали для страны, называл их «гордостью нации», добавлял, что чувствует себя, как и весь Израиль, в долгу перед ними, и под конец признавался в любви…

Во всем мире бушевал скандал, с трибуны ООН за операцию в Газе в Израиль метали громы и молнии, но маленькая ближневосточная страна, похоже, впервые не желала знать, что думают о ней и ее солдатах во всем остальном мире, и не скрывала, что испытывает гордость за своих сыновей.

27-летний комбат Ариэль Шарон был провозглашен национальным героем. Слово «десантник» еврейские девушки стали произносить с придыханием. Во дворах домов, играя в войну, дети спорили о том, кто из них будет Ариком Шароном. В военкоматах офицеры устали выслушивать от призывников одну и ту же фразу: «Хочу в десантный батальон Шарона и никуда больше!». В кабинах грузовиков висели вырезанные из газет портреты Шарона. За короткий срок батальон Арика пополнился новыми талантливыми офицерами, среди которых был и Рафаэль Эйтан^22. Воодушевленные его операцией, в армию вернулись Гулливер, Баум и ряд других бывших бойцов 101-ого отряда.

И только Маргалит знала, ценой скольких ее бессонных и одиноких ночей досталась мужу эта слава. Но она уже ни на что не жаловалась — она привыкла.

Израиль же упивался победой своей армии, не замечая, как ситуация все больше и больше скатывается к новой войне. Поняв после операции Шарона в Газе, что без надлежащей подготовки Израиль ему не победить, Насер начал спешно закупать советское оружие у Чехословакии. В короткий срок Египет получил из этой страны 230 танков Т-34, 200 БТРов, 125 самолетов МИГ-15 и МИГ-17, 49 самолетов Ил-28, 12 торпедных катеров и т. д. Эти поставки нарушили хрупкое военное равновесие на Ближнем Востоке, а когда Израиль попытался выровнять ситуацию, все страны, кроме Франции, отказались продавать ему оружие.

Одновременно в Газе усиленными темпами шло формирование все новых отрядов и групп фидаинов, которые обрушили на Израиль Девятый вал террора — достаточно сказать, что в 1955 году в результате терактов было убито и ранено 258 граждан Израиля.

Особенно острой ситуация стала к концу лета. 22 августа египтяне обстреляли пограничные патрули ЦАХАЛа. 25 августа фидаины атаковали кибуц Яд-Мордехай и убили одного из его жителей. 27 августа они напали на БМП ЦАХАЛа возле Ашкелона и подожгли такси у кибуца Эрез. 28 августа убили двух солдат ЦАХАЛа. 29 августа убили жителя одного из прилегающих к Реховоту поселке и тяжело ранили членов его семьи. 30 августа убили четырех евреев-сельскохозяйственных рабочих возле Нес-Ционы, двух жителей Рамле и тяжело ранили членов одной семьи поселка Нахле, забросав ее дом гранатами…

Утром 31 августа подполковник Шарон явился к начальнику генштаба Моше Даяну и заявил, что его терпение лопнуло, и он устал слушать по радио о том, как хоронят евреев. По мнению Шарона, пришло время и египтянам хоронить своих убитых.

Вечером того же дня Шарон со своим батальоном, сметая все на своем пути, вошел в Газу. Со стороны могло показаться, что он не помнит себя от гнева и ярости и в этом состоянии может наделать немало ошибок. Но выше уже говорилось о том, что одной из главных достоинств Шарона было умение сохранять способность трезво рассуждать в любом состоянии и в любой ситуации. За прошедшие месяцы он сумел не только насладиться славой, но и до деталей продумать причины столь больших потерь во время операции «Черная стрела». Четверо из восьми его бойцов погибли именно во время отступления из Газы, и сейчас Шарон, не желая повторять прежних ошибок, самым тщательным образом продумал и прикрыл пути отхода на израильскую территорию.

Утром 29 августа, включив радио, израильтяне узнали, что не они одни оплакивают своих погибших: в Газе и Египте по убитым за ночь Шароном и его солдатами сыновьям рыдают 72 матери; в египетских больницах находится 58 тяжело раненных…

Подразделение Шарона потеряло во время рейда в Газу одного человека убитым и 13 раненными. По окончании операции командир штурмового отряда Мота Гур и его заместитель Моше Степель удостоились письменной благодарности от начальника генштаба Моше Даяна. Подполковнику Шарону генералы Моше Даян и Ицхак Рабин, напротив, указали на «некоторые тактические просчеты при планировании и проведении операции». И это означало только одно: отношения Шарона с руководством генштаба становились все более напряженными.

Но Арик был в те дни слишком увлечен азартом боевых операций, чтобы думать о таких «пустяках» как взаимоотношения с начальством. Когда в октябре 1955 года сирийцы захватили в плен одного из израильских солдат, посланного вместе с группой своих товарищей установить прослушивающее оборудование на сирийской стороне границы. Арик тут же поручил Меиру Хар-Циону захватить как можно больше сирийских солдат для того, чтобы их можно было обменять на одного израильского. Хар-Цион перешел границу и вернулся домой с пятью пленными сирийцами.

27 октября в ответ на захват в плен египтянами двух израильских полицейских (Египет, подписавший договор о военном союзе с Сирией и Иорданией, посчитал себя вправе ответить таким образом на захват Хар-Ционом пяти сирийских солдат) Шарон нанес удар по египетскому военному форпосту Кутниэль, с которого египтяне наблюдали за всем, что происходит в Эйлате. В операции, проходившей в глубоком тылу противника, приняло участие около 200 солдат его батальона, которых Шарон разбил на шесть боевых групп. Атаку на форпост начали сразу после полуночи два взвода, возглавляемые Меиром Хар-Ционом и Рафаэлем Эйтаном. Остальные подразделения взяли форпост в кольцо и перекрыли все ведущие к нему дороги. В итоге операции вся имеющаяся на форпосте боевая техника египтян была уничтожена, 12 египетских солдат было убито, 6 ранено и 29 захвачены в плен. Но и батальон Шарона вновь понес потери — в ходе боя было убито 2 его солдата.

2 ноября 1955 года Ариэль Шарон вывел своих бойцов к шести египетским форпостам в районе Ницаны. Согласно израильско-египетскому договору о прекращении огня, эта местность должна была быть демилитаризованной зоной, и то, что египтяне разместили здесь свою армию и артиллерийские установки, являлось грубым нарушением этого соглашения. На этот раз бой получился тяжелым и 890-й1 батальон недосчитался в нем пятерых бойцов. Египтяне потеряли 81 человек убитыми и еще 55 египетских солдат сдались в плен.

Рафаэль Эйтан потом в своих воспоминаниях напишет, что то, что делали десантники Шарона на египетских форпостах во время рукопашной схватки с египтянами, было просто бойней — слишком уж велика была разница в боевой подготовке между солдатами 890-ого батальона и обычными частями египетской армии. Но Арик был настолько опьянен успехами своих операций, что уже не считал убитых ни по ту, ни по другую сторону. Сразу по возвращении на территорию Израиля он послал Эйтана в киббуц Сде-Бокер, чтобы тот сообщил Бен-Гуриону о новой победе еврейского оружия.

Но удача никогда не бывает вечной. И после опьянения рано или поздно наступает жестокое похмелье.

Глава 6. От Калькилии до Митлы

В конце 1955 года у Израиля, помимо всех прочих, появилась новая головная боль: сирийцы создали на находящемся под их контролем восточном берегу Кинерета (или, как принято его называть в христианском мире, Тивериадского озера) мощные военные укрепления, установили на них пушки и пулеметы и стали обстреливать израильские рыболовные суда, которые, согласно всем международным договорам, имели полное право ловить там рыбу. Несколько рыбацких кораблей было потоплено, в кибуцах и поселках рыдали вдовы, рыбаки боялись выходить на промысел, оставив без пропитания свои семьи. Бен-Гурион поручил армии обеспечить безопасность израильских рыбаков, и начальник генштаба Моше Даян вместе с командиром 890-ого батальона приступили к разработке операции, вошедшей затем во многие учебники военных академий в качестве классического примера комбинированного ночного боя. Помимо 890-ого батальона, Моше Даян привлек к этой операции лучшие взводы пехотных дивизий «Гивати» и НАХАЛ, а также авиацию.

Сама операция была начата в 22.00 11 декабря 1955 года, когда десантники Шарона сели в резиновые лодки, чтобы пересечь на них Кинерет, в воздух поднялись легкие самолеты, призванные посеять панику в рядах сирийской армии и отвлечь ее внимание от подплывающего к форпостам десанта. Одновременно пехота обходила сирийцев и иорданцев с суши и, выбивая их пограничные подразделения с берега Иордана, занимала там позиции, призванные пресечь любую попытку арабов прислать подкрепление своим форпостам. Шарон командовал операцией, сидя в одной из лодок вместе с теперь неотступно следовавшим за ним Дадо и Мотой Гуром — последний получили ранение в ходе предыдущего боя и командование его ротой было передано Ицхаку Бен-Менахему — Гулливеру.

С военной точки зрения эта операция была образцово-показательной. Ворвавшись на форпост сирийцев прежде, чем те сообразили что происходит и открыли по израильтянам огонь из всех своих орудий, израильский десант занял весь восточный берег Кинерета, соединившись с также успешно выполнившей поставленную им задачу пехотой. Артиллерия сирийцев была частично реквизирована, частично уничтожена, на месте форпостов лежала груда развалин, а сирийская армия потеряла 54 человека убитыми и сотни раненными. Еще 30 сирийских солдат и офицеров были взяты в плен — для обмена на находящихся в сирийском плену пятерых израильских солдат. Израильские рыбаки снова могли безбоязненно выходить на ловлю рыбы в Кинерете.

Однако и израильтяне потеряли шесть человек убитыми, и среди них был Гулливер, один из самых близких друзей Шарона. В течение трех дней Арик пребывал в совершенно не свойственной ему депрессии, не в силах оправиться от этой потери. Кроме того, в этом бою тяжелое ранение получил Меир Хар-Цион, и после долгого лечения в госпиталях он вынужден был отказаться от дальнейшей службы в армии…

Победа на поле боя, как всегда обернулась для Израиля тяжелым поражением на дипломатическом фронте. Сирийцы не замедлили подать жалобу в ООН на акцию агрессии со стороны Израиля. На этот раз никакие объяснения, что сирийцы первыми нарушили договор, уничтожив израильские рыбацкие суда, не помогли — еврейское государство осудили все, включая США. И это — в то самое время, когда министр иностранных дел Моше Шарет вел с американцами переговоры о военной и финансовой помощи! Когда в этой просьбе Израилю было отказано, Шарет рвал и метал на заседании правительства, обвиняя армию и премьер-министра Бен-Гуриона в том, что своими безответственными действиями, ради локального успеха они играют интересами государства. Но Бен-Гурион к тому времени уже решил связать судьбу Израиля с Францией и Великобританией (что, по мнению большинства историков, было его фатальной ошибкой) и не особо вслушивался в слова Шарета.

В рамках подготовки к будущей войне на стороне Франции и Великобритании в январе 1956 года на базе воздушно-десантного батальона Шарона был создан воздушно-десантный полк, получивший 202-й номер. Вплоть до осени 1956 года Ариэль Шарон занимался всеми вопросами, связанными с организацией и подготовкой нового подразделения к грядущим боям, лишь время от времени огрызаясь небольшими операциями на очередные вылазки фидаинов.

В политических кулуарах Бен-Гурион уже вовсю обсуждал план начала будущей войны против Египта с англичанами и французами, возмущенными намерением Насера национализировать Суэцкий канал и взять под свой контроль эту важнейшую для международной торговли водную артерию.

На этом этапе было решено особо не связываться ни с сирийцами, ни с иорданцами, и последние почувствовали, что могут совершенно безнаказанно терроризировать Израиль. В середине сентября пришедшие с территории Иордании террористы убили трех израильских друзов^23. 9 октября банда террористов из Иордании ворвалась на апельсиновые плантации близ Тель-Монда и расстреляла двух работавших на них рабочих. Терпеть такие диверсии и дальше было нельзя, и Моше Даян назначил на ночь с 10 на 11 октября операцию возмездия, главной целью которой должно было стать уничтожение форпоста иорданской армии, размещавшегося в массивном укрепленном здании бывшего участка английской полиции.

Несмотря на то, что времени на подготовку операции было отпущено крайне мало, Моше Даян несколько раз менял ее план, разработка которого была доверена командиру десантного полка Ариэлю Шарону. Шарон предлагал действовать в своей обычной манере: пока одна группа будет атаковать полицейский участок, вторая должна обойти Калькилию и занять плацдарм, чтобы не дать иорданцам в случае чего прислать подкрепление и окружить сосредоточившихся вокруг полицейского участка израильских солдат.

Моше Даян был категорически против последнего маневра, считая, что обойти Калькилию — значит, слишком сильно углубиться на территорию противника и подвергнуть подразделение, которое получит такое задание, смертельной опасности. После долгой перепалки Даян настоял на своем, и в ночь с 10 на 11 октября 1956 года израильские десантные, танковые и артиллерийские подразделения пересекли иорданскую границу, а вскоре артиллерия накрыла своим огнем здание полицейского участка.

Когда артподготовка закончилась, Шарон дал приказ своим солдата идти на приступ здания, но тут выяснилось, что большая часть иорданских солдат уцелела при артобстреле, никуда не разбежалась и стала оказывать отчаянное сопротивление штурмовавшим форпост десантникам. Наконец, понеся потери, бойцы Шарона взяли форпост, взорвали его окончательно и уже собирались было отступать, но тут с той самой стороны Калькилии, где Шарон предлагал разместить отряд прикрытия, начали подходить свежие иорданские части, беря в клещи израильский десант.

О том, что происходило в Калькилии дальше, написаны сотни страниц мемуаров, но версии всех участников событий, и, прежде всего, Ариэля Шарона и Моше Даяна расходятся. Читая книгу воспоминаний Шарона «Воин», невольно проникаешься мыслью о том, что во всем происшедшем виноват Даян, а читая «Дневник Синайской кампании» Моше Даяна тут же убеждаешься, что вся ответственность за то, что случилось в Калькилии дальше, лежит на Ариэле Шароне.

Чтобы избежать обвинений в предвзятости, автор предлагает читателю увидеть те события полувековой давности глазами израильского историка Михаила Штереншиса:

«Разгорелся упорный ночной бой. Иорданцы не хотели выпускать израильский отряд, более 50 человек, со своей территории. Появились убитые и раненные. Связь работала отлично, и на командном пункте Шарон и Даян знали обо всем.

Даян приказал отряду держаться, артиллерии открыть заградительный огонь, батальону Эйтана готовиться идти на помощь. Ночной бой всегда сложен, к тому же Даян знал, что отряд вооружен автоматами „узи“, которыми ночью много не навоюешь. Шарон предложил немедленно послать танки и бронетранспортеры в прорыв к окруженным. Даян опасался пускать танки по улицам Калькилии, он склонялся к тому, чтобы дождаться рассвета и тогда начать операцию по вызволению окруженных силами Эйтана. Колонна танков и бронетранспортеров, движущаяся по ночной дороге, и сама по себе уязвима. Достаточно подбить первый танк — и вся колонна останавливается.

„Если мы будем ждать утра, — сказал ему Шарон, — мы получим наших ребят мертвыми из рук наблюдателей ООН“. Так как непосредственно операцией руководил Шарон, то приказ танкам был отдан. Даян обиделся и ушел с командного пункта.

Танки загрохотали по дороге через город на выручку бойцам, командир которых, майор, был контужен, а из всех прочих офицеров уцелел лишь 21-летний командир взвода, организовавший круговую оборону. Помимо артиллерийской поддержки, над местом боя стали кружить четыре израильских боевых самолета. Никуда в ночи стрелять они не собирались, но морально давили на врагов. Два часа отряд бился во тьме, дело происходило между часом и тремя ночи. Пока танки не пробились к нему на выручку. Побросав убитых и раненных в бронетранспортеры (БТР), и огрызаясь огнем, колонна двинулась назад и снова попала под сильный пулеметный и противотанковый огонь. Когда многострадальные бойцы выбрались, наконец, из-под обстрела, командиры хватились, что один бронетранспортер куда-то пропал. Позже оказалось, что он провалился в яму. Четыре машины отправились назад на розыски. Действовал твердый закон: убитых и раненных оставлять врагу нельзя. БТР нашли и стали вытаскивать из ямы тросом. Для этого пришлось включить фары машин и снова стать мишенью для иорданцев. БТР вытащили, но двух убитых все же оставили на поле боя».

Последствия операции в Калькилии были ужасны: полк Шарона потерял 18 бойцов убитыми и 68 раненными — израильтяне не несли таких потерь со времени Войны за Независимость. Среди убитых был второй близкий друг Шарона — Ирми Брановер, бок о бок с которым он воевал в 1948 году и которого знал с отрочества, со времен участия в подростковом отряде «Хаганы». Брановер должен был вот-вот демобилизоваться из армии и буквально за несколько часов до начала операции в Калькилии настоял, несмотря на все протесты Арика, на своем в ней участии…

Не удивительно, что на следующий день на заседании генштаба в ходе разбора операции Арик обрушился с яростной критикой на Моше Даяна. Он был убежден, что если бы Даян принял его план и дал бы возможность прикрыть подступы к Калькилии, таких потерь бы не было — и был прав.

Даян в свою очередь обвинил комполка Ариэля Шарона в том, что тот слишком рано дал приказ прекратить артподготовку и послал своих солдат в бой против еще вполне боеспособного противника, в тактических просчетах, в неумении координировать действия различных родов войск, в игнорировании его приказов — и тоже был прав.

Но дело было даже не в том, чья правда была «правдивее»: Даян не мог простить Шарону, что тот вот так, публично подверг сомнению его талант военачальника, по сути дела, унизил его перед всеми офицерами генштаба. С этого дня трещина, которая давно уже пробежала по их отношениям, начала неумолимо расширяться, превращаясь постепенно в пропасть непримиримой вражды.

* * *

К концу октября 1956 года после того, как Египет закрыл для израильских судов выход из Эйлатского залива, по сути дела, взяв его в блокаду, война стала неизбежной. Вылетев в Париж, Бен-Гурион согласовал с французами и англичанами дальнейший план действий. В качестве ответа на демарш Египта, который по всем международным нормам приравнивался к объявлению им войны Израилю, последний, должен был выдвинуть свои войска в Синай и закрепиться там в нескольких десятках километров от Суэцкого канала. После этого Франция и Великобритания предъявляли ультиматум обеим сторонам с требованием развести свои войска в сторону на 16 км от канала. По сути дела, этот ультиматум должен был касаться только египтян, так как израильская армия в любом случае и без того должна была находиться от Суэца дальше указанного в ультиматуме расстояния. Египет же неизбежно должен был отказаться от этого, нарушающего его суверенитет требования, и тогда Великобритания и Франция получали полное право вступить в войну…

Войну было решено начать в последних числах октября, и на ее первом этапе, когда Израиль должен был, по сути дела, в одиночку противостоять Египту, основная тяжесть боевых действий ложилась на 202-й воздушно-десантный полк Ариэля Шарона.

29 октября 1956 года в 15.20 батальон десантников в составе 395 человек под командованием Рафаэля Эйтана был погружен на 16 самолетов «Дакота», которые должны были сбросить их над перевалом Митла, больше известном по его арабскому названию — Хейтанский проход. После этого батальон должен был закрепиться у перевала возле памятника полковнику А. Паркеру — британскому губернатору Синая в 1910–23 гг., и ждать подхода основных сил своего полка во главе с Шароном.

Чтобы тихоходные и плохо защищенные «Дакоты» не были замечены египетскими радарами, летчики вели их на предельно низкой — в 150 метров — высоте, и лишь в районе высадки взмыли вверх на 450 метров и стали сбрасывать парашютистов. Вскоре выяснилось, что летчики несколько ошиблись, и батальону Рафуля пришлось еще два часа добираться до указанного ему плацдарма. Только в половине восьмого вечера Рафуль со своими бойцами вышел к Митле, а спустя полтора часа, в соответствии с планом, самолеты доставили ему дополнительное снаряжение: восемь джипов, четыре 106-мм орудия, боеприпасы и стрелковое оружие.

В 16.59 того же дня Ариэль Шарон отдал приказ оставшимся 2000 солдатам и офицерам своего полка начать продвижение к перевалу Митла. По пути они должны были овладеть тремя египетскими форпостами, чтобы очистить все пространство полуострова от границ Израиля до Митлы для свободного передвижения подразделений ЦАХАЛа.

Первый из этих форпостов — Кунтилу — охранял всего один взвод египетских солдат, бросившийся врассыпную, едва увидев колонну с десятками израильских грузовиков и бронетранспортеров. Однако, прежде, чем бежать, они, разумеется, успели передать сообщение о появлении израильтян на второй форпост — Темед. Здесь и разгорелся ожесточенный бой, закончившийся полным разгромом египтян. В 6 утра 30 октября десантники Шарона при помощи двух, стрелявших прямой наводкой по форпосту танков, прорвали вражеские позиции.

«Солнце помогало нашим, — писал Моше Даян о бое за Темед в своем „Дневнике Синайской компании“. — Оно находилось у нас за спиной и светило в глаза египтянам, которые и так мало что видели из-за дыма и пыли, поднятой техникой и скрывающей атакующую пехоту. Через сорок минут сражение закончилось. Необходимо отметить, что оборона Темеда находилась в состоянии готовности, египтяне вырыли противотанковые рвы, поставили минные заграждения. Установили крупнокалиберные пулеметы и безоткатные орудия. Потери десантников составили четверо убитых и шестеро раненных, неприятель только убитыми недосчитался более пятидесяти человек».

Но еще до того, как пал Темед, Шарон с частью своих солдат обошел его и появился у третьего форпоста — Нахле. Никак не ожидавший этого, уверенный, что израильтяне застряли у Темеда, гарнизон Нахле бежал и таким образом задачу овладения тремя форпостами Ариэль Шарон выполнил даже раньше предусмотренного планом срока.

В тот же вечер Шарон, оставив небольшие гарнизоны в каждом из взятых им египетских форпостов, вышел к Митле и обнял дожидавшегося его Рафуля — такое боевое прозвище получил Рафаэль Эйтан. Комбат тут же доложил ему обстановку — его отряд уже успел вступить в несколько стычек с египетскими патрулями, оказался под бомбежкой египетских МИГов, но в целом все было в порядке. После его доклада Шарон приступил к осмотру позиции, занятой его полком, и остался ею недоволен: местность была слишком открытой, и в случае налета авиации или артобстрела и бронетехника, и личный состав оказались бы слишком легкой добычей для врага. А, между тем, совсем рядом был перевал Митла, способный стать прекрасным естественным укрытием и от танков, и от авиации! После того, как в результате налета египетских самолетов-разведчиков погибло четыре его бойца, Шарон укрепился в своем мнении: перевал надо взять.

Это было настолько очевидно, что Шарон связался с Даяном, чтобы получить разрешение на штурм перевала только для того, чтобы соблюсти субординацию. Но каков же было его удивление, когда Даян категорически запретил двигаться вперед и приказал оставаться на месте. Прибывший вскоре к мемориалу Паркера Давид Элазар поздравил Шарона от имени Даяна с блестящим — пока — ходом операции и повторил его приказ: до особого указания в бой за перевал не вступать.

Однако Шарон продолжал настаивать на своем, и чтобы разобраться в ситуации к нему был направлен начальник штаба командования Южным округом Рехаваам Зеэви, по прозвищу Ганди.

Свое прозвище он получил за то, что, будучи смуглым и страшно худым, он в молодости внешне напоминал знаменитого индуса. Но по своей внутренней сути Зеэви, скорее соответствовал своей фамилии, которую на русский язык можно перевести, как «Волков». Он действительно умел вместе со своими подразделениями волком вцепиться в горло противника и уже не отпускал его, пока тот сохранял хоть какую-то способность к сопротивлению. Но вдобавок к этим волчьим повадкам, как уверяют многие израильские генералы в своих мемуарах, Зеэви обладал лисьей натурой и поистине иезуитским умом.

Осмотрев позицию, Ганди решил, что Шарон прав: на склонах перевала его бойцам будет куда удобнее. С другой стороны, он помнил о наставлении Даяна ни в коем случае разрешения на штурм не давать, а ссориться с начальством ему совсем не хотелось. И тогда многомудрый лис с волчьей фамилией предложил поистине Соломоново, как казалось в те минуты решение. «Атаковать перевал категорически запрещено, — сказал Ганди Шарону, — но никто не запрещает тебе послать к нему разведку. Проверьте, что там делается, но в бой, конечно, ни в коем случае не вступайте!».

Произнеся эти слова, Ганди улетел, а Шарон понял, что получил карт-бланш.

Он вызвал к себе Моту Гура и велел ему взять… три танка, две роты солдат, батарею тяжелых минометов, грузовик для разведгруппы, бензозаправщик и отправиться в разведку на перевал.

— Только в бой ни с кем не вступать! — сказал Шарон Гуру, провожая его группу на задание.

— Совсем ни с кем? — переспросил Гур, оглядываясь на стоявшие сзади него три танка.

— Совсем ни с кем! — подтвердил Шарон и при этом как-то странно сморгнул.

Все, что происходило дальше подробно и достаточно достоверно описано в «Дневнике Синайской компании» Моше Даяна.

«Как только колонна вошла в проход, с обеих сторон с гор по ним был открыт огонь. Разрешение на высылку патруля давалось с условием не принимать серьезного боя, однако группа продолжала продвигаться вперед, считая, что перевал удерживает только небольшая египетская часть. По мере того, как голова колонны все больше углублялась в узкий проход, огонь становился более интенсивным и наносил ущерб полугусеничным бронемашинам и сидящим в них военнослужащим. Командир группы поспешил на помощь терпящим бедствие солдатам, но оказался в западне, не имея возможности пробиться ни вперед, ни назад. Несмотря на губительный огонь сверху, головной части колонны численностью больше роты удалось пробиться к западной оконечности перевала, в то время как остальных противник прижал к земле. Потери росли.

В течение семи часов — с 13.00 до 20.00 — вели крайне трудный и ожесточенный бой с противником, пока не овладели его позициями и не заняли перевал целиком. Такой битвы не могли припомнить даже закаленные в стычках с врагом ветераны этого подразделения. Потери были беспрецедентно высокими: тридцать восемь погибших и 120 раненных. Противник надежно укрепился в естественных и искусственных укрытиях на склонах гор по обеим сторонам перевала, встречая наступающих огнем из автоматического оружия и противотанковых пушек.

Ранним утром 30 октября египетская 2-я бригада направила для занятия перевала 5-й батальон, усиленный ротой 6-ого батальона. Пять пехотных рот египетского контингента имели на вооружении четырнадцать пулеметов, двенадцать 57-миллиметровых противотанковых пушек и около сорока чешских безоткатных орудий. Поддержку с воздуха неприятелю оказывали четыре „Метеора“, которые прикрывали шесть МИГов, поднимавшихся с аэропорта Кабрит. Истребительного противодействия самолеты противника с нашей стороны не встречали. В то время поблизости от перевала находились шесть наших „Ураганов“, но из-за плохой связи наземные части не смогли обратиться к ним за помощью.

В самом начале боя загорелся бензозаправщик, вслед за тем взлетел на воздух грузовик с боеприпасами и еще три машины. Комроты, выпрыгнувший из своей полугусеничной бронемашины, погиб на месте. 120-мм минометы, которым отводилась роль огневой поддержки, были выведены из строя. Четыре полугусеничные бронемашины, танк. Джип и санитарный автомобиль получили повреждения и лишились хода.

Единственным выходом для парашютистов было подняться на горные склоны и в рукопашной схватке одну за другой захватить вражеские позиции. Речь шла не только о том, чтобы выйти из боя победителями. Но и о том, чтобы обеспечить возможность вынести с поля боя убитых и раненых товарищей. лежавших тут и там среди пылавшей техники.

Именно так они и поступили. Не думаю, что есть в нашей армии еще хоть одно подразделение, которое могло бы в таких условиях сделать больше, чем сделали парашютисты. Те из них, кто вырвался из западни, вместе с еще двумя ротами, присланными на помощь комбригом (правильнее: комполка, то есть Ариэлем Шароном — П.Л,), обошли египетские посты, взобрались на горы, а затем ворвались на вражеские позиции. В итоге с наступлением темноты способные передвигаться египтяне бежали через Суэцкий канал, оставив 150 убитых (на самом деле 260- АВТ.).

Кровавая битва за Хейтанский проход имела бы смысл, если бы задачей бригады было выйти к Суэцу, при том, что путь им преграждал закрепившийся на перевале неприятель. Однако в сложившейся ситуации, когда нашей целью являлось выдвижение на юг и захват Шарм аш-Шейха, а ни в коем случае не выход к Суэцу, не было жизненно важной необходимости атаковать египетские части, атаковавшие подступы к каналу. Мужество, Боевой дух и мастерство парашютистов заслуживают самых высоких похвал, но мы вполне могли обойтись без этого сражения. Более того, после овладения первалом десантники не сменили дислокацию. Таким образом, они атаковали объект, захватили его и затем, оставив, вернулись к памятнику Паркеру».

* * *

— Ты положил 38 человек ни за что, за кусок дерьма! Я хочу знать, как после этого ты будешь смотреть в глазах их родителям, женам и детям?! — бросил Моше Даян в лицо Шарону страшное обвинение, когда все было кончено.

Между тем, в своих мемуарах Даян, во-первых, осторожно признает, что на самом деле прекрасно понимал, какие мотивы двигали Шароном, когда он решил взять перевал, а, во-вторых, частично берет вину на себя, говоря, что не сумел создать «нужную атмосферу доверия», которая помогла бы комполка понять, почему он запрещает ему брать Митлу.

Слова об отсутствии доверия объясняют многое: после того, как отношения между ними испортились, Даян решил говорить с Шароном исключительно на языке приказов, сведя все общение с ним к уровню взаимоотношений между начальником и подчиненным. В результате Шарон не знал, что ЦАХАЛ не собирается брать Суэц и взятие Митлы является совершенно излишним. К тому же он не был информирован о данных авиаразведки, согласно которым на перевале базировались немалые силы египтян и к ним постоянно подходило подкрепление. По мнению Даяна, Шарон должен был делать только, что ему велено — и точка.

Уже в первые дни Синайской компании Моше Даян возложил отвественность за все происшедшее у перевала Митла на Шарона, справедливо обвинив его в нарушении приказа, а также в неверной организации боя, что тоже было справедливо, так как колонна «разведчиков» двигалась с нарушением предписанных боевым уставом ЦАХАЛа правил и в немалой степени именно поэтому оказалась столь уязвимой.

Но самым страшным для Шарона было то, что на офицерском суде чести Мота, Мордехай Гур обвинил Шарона в том, что, спланировав сначала смертельный рейд разведчиков, а затем и не менее смертоносную штыковую атаку, он сам в эту атаку не пошел, а остался на своем командном пункте, управляя боем с безопасного расстояния.

«Командир полка повел себя, как последний трус!» — заявил Мота Гур, закончив свою обвинительную речь. И так как ни Рафаэль Эйтан, ни Ицхак Хоффи, принимавшие участие в спасении попавших в засаду товарищей, ничего на это не возразили, Шарон понял, что так думает весь офицерский состав батальона. Больше того — вскоре выяснилось, что так думают и рядовые бойцы.

Да, конечно, в любой другой армии подобное обвинение показалось бы абсурдным: командир полка для того и поставлен на эту должность, чтобы руководить различными частями вверенного ему подразделения с КП, а не лезть в самое пекло, рискуя оставить полк без руководства. Но израильской армии было на тот момент только восемь лет, и она еще страдала даже не юношеским, а детским максимализмом. К тому же, за все предыдущее время Шарон сам приучил своих подчиненных, что он всегда находится в самом пекле.

С другой стороны, следует признать, что о том бое Шарон не мог заявить, что он «выполнял приказ». Напротив, приказ он как раз нарушил, решив действовать по собственной инициативе. А значит, и нес полную личную ответственность за последствия этой инициативы. То есть, по мнению Гура, если Шарон сам заварил эту страшную кашу, то сам, лично, должен был принять участие и в ее расхлебывании, а этого он не сделал.

Именно так считал Ашер Ледзинский — отец одного из погибших под Митлой десантников лейтенанта Оведа Ледзинского. Увидев упавшую рядом с его взводом гранату, лейтенант ледзинский накрыл ее своим телом, чтобы спасти жизни своих солдат. Будучи сам старым солдатом и, вдобавок, заядлым охотником, Ашер Ледзинский не простил Шарону гибели единственного сына и стал вынашивать идею покушения на его жизнь. Так как в ЦАХАЛе было прекрасно известно, что стреляет Ашер Ледзинский без промаха, то к нему направили одного из генералов с тем, чтобы тот отговорил старика отказаться от своего безумного плана и оставил бы Арика в живых.

Но созданная для расследования трагических событий боя у Митлы внутренняя комиссия во главе с генералом Хаимом Ласковым (тем самым, который в 1948 году отступил от Латруна, бросив взвод Шарона на верную гибель) также, как и Мота Гур, пришла к выводу, что вся ответственность за потери лежит лично на Ариэле Шароне и что он «повел себя неподобающим для командира образом».

Лишь вмешательство Бен-Гуриона, все еще симпатизировавшего молодому подполковнику, привело к тому, что в окончательном тексте отчета комиссии Ласкова многие формуллировки были смягчены, и он звучал не столь однозначно, как в своем черновом варианте.

Но для всей армии все было ясно и без отчета. Того самого Ариэля Шарона, к которому совсем недавно израильтяне относились с большим пиететом, чем древние греки к героям своих мифов, теперь все считали «последним трусом».

И с этим клеймом ему предстояло жить дальше.

Глава 7. Черная полоса

«Жизнь — это колесо: сегодня ты наверху, завтра — внизу, послезавтра снова наверху», — гласит известная арабская поговорка. Когда всматриваешься в этапы жизненного пути Ариэля Шарона, порой кажется, что эта нехитрая житейская мудрость была придумана специально «под него» — головокружительные взлеты сменялись в его судьбе стремительными падениями вниз, чтобы затем, как иногда казалось, с самого дна пропасти он снова поднялся к вершинам власти и славы.

Всем было понятно, что после трагедии у Митлы Арик больше не может командовать 202-м полком и генштаб отправил его в длительный отпуск до тех пор, пока не будет решено, что же с ним делать дальше. На церемонии передачи командования полком своему преемнику Арик под гробовое молчание поблагодарил солдат и офицеров за совместную службу, призвал почтить минутой молчания память 105 бойцов, погибших за то время, пока он был комполка, и также под гробовое молчание ушел с плаца.

Но даже в самые тяжелые и грустные периоды жизни всегда к горечи утрат примешивается сладость маленьких побед и обретений. У Арика, наконец-то, появилось время на дом и семью. Вместе с Маргалит он в эти дни приобрел дом в престижном тель-авивском квартале Цаала, где с 1948 года селилось высокопоставленные офицеры армии и спецслужб. Дом, кстати, они приобрели у Хаима Ласкова — того самого, который возглавлял комиссию по расследованию событий у Митлы. Эта покупка, правда, вызвала серьезную ссору Арика с родителями, которые надеялись, что он рано или поздно поселится в Кфар-Малале, займется сельским хозяйством и уже присмотрели для него там дом с участком.

Но самым главной радостью в жизни семьи Шарон было то, что Маргалит удалось забеременеть — удалось неожиданно, после нескольких лет хождения по докторам, которые уже махнули было на них рукой и заявили, что Арику и его жене следует, по всей видимости, проститься с мечтой о собственном ребенке.

27 декабря 1956 года Маргалит родила мальчика, которого они решили назвать Гур. Но так получилось, что беременность Маргалит совпала с тяжелой болезнью отца Арика Самуила Шейнермана, и спустя четыре дня после рождения внука, не дождавшись его обрезания, Самуил Шейнерман скончался на руках сына.

А спустя еще несколько недель командование ЦАХАЛа, наконец, решило что ему делать с «последним трусом» Ариэлем Шароном — его направили на учебу в английскую школу для высших офицеров Кимберли. Внешне все выглядело вполне пристойно: подполковник Шарон нигде толком никогда не учился, а офицеру в его звании полагалось иметь хотя бы среднее военное образование. Однако и Арик, и все остальные понимали, что таким способом генштаб попросту старается послать проштрафившегося комполка куда подальше. Да и название курсов, на которые был направлен Шарон, для него самого звучало издевательски: курсы повышения квалификации штабных офицеров. Кем-кем, а штабной крысой Шарон себя не считал!

Тем не менее, в сентябре 1957 года Шарон вместе с женой и маленьким сыном вылетел в Лондон, снял там квартиру и вскоре приступил к учебе. Однако на большей части лекций Шарон откровенно спал, а остальные просто прогуливал, предпочитая им сидение за книгой в библиотеке. Высокомерные английские офицеры, преподававшие в Кимберли, раздражали его, а их лекции вызывали презрительную усмешку.

Ну, а когда в Кимберли начали проводить семинар, посвященный Синайской компании, действия в которой английских и французских войск преподаватели считали образцово-показательными, Шарон взорвался — он слишком хорошо был знаком с ходом этой войны, чтобы согласиться с такой точкой зрения. Подойдя к карте, на которой стрелками разного цвета были показаны основные маневры израильской, французской и английской армий, Ариэль Шарон начал объяснять, что это была бездарная, совершенно лишенная творческой полководческой фантазии война. Думается, о том, какие отношения у него после этого установились с преподавателями школы для высших офицеров, рассказывать не нужно.

Летом 1958 года, окончив эти курсы так же посредственно, как он когда-то окончил среднюю школу, Шарон вернулся в Израиль. В ЦАХАЛе его возвращение встретили без особой радости, и когда в День Независимости премьер-министр Давид Бен-Гурион устроил прием для высших офицеров, Арика на этом приеме отделяла от всех остальных гостей стена отчуждения — его присутствия в зале просто не замечали.

В ноябре 1958 года его ждал новый удар: Моше Даян вышел в отставку и вместо него начальником генштаба был назначен Хаим Ласков, отношение которого к Шарону было общеизвестно. Не долго думая, Ласков направил Шарона на должность начальника инструкторского отдела пехотных войск, а заодно — так как эта должность соответствовала званию полковника — присвоил Ариэлю Шарону очередное воинское звание.

Любой штабной офицер знает, какую важную роль играет инструкторский отдел — ведь исходящие от него инструкции и указания, по сути дела, в итоге и определяют лицо армии, весь ход ее повседневной жизни. Но для Шарона, не привыкшего сидеть в кабинете, никогда не следовавшего никаким инструкциям и уж, само собой, не привыкшего их писать, новая работа была самой настоящей мукой, и каждый день он шел на нее едва ли не в буквальном смысле слова, как на каторгу. Ненавидя службу в инструкторском отделе, он то и дело по поводу и без повода устраивал скандалы и вступал в конфликты с начальством, и в результате все стали считать Шарона ленивым, склочным, неуживчивым человеком, с которым невозможно работать. Сам Шарон прекрасно понимал, что зачастую бывает не прав и устраивает скандалы на пустом месте, но ничего не мог с собой поделать — и обстановка в Управлении пехотных войск генштаба становилась все напряженнее.

Наконец, не выдержав, Шарон обратился за помощью к Бен-Гуриону. Явившись к Старику, он умолял его повлиять на командование генштаба с тем, чтобы ему дали любую другую, но более живую работу. Бен-Гурион позвонил Ласкову, тот пообещал что-нибудь придумать и… придумал: полковник Шарон был назначен начальником школы по подготовке младших офицеров пехотных войск.

Разумеется, это тоже было совсем не то, чего желал Арик, но все-таки это было лучше, чем работа в инструкторском отделе. Само собой, оставить в школе все как есть такой человек, как Шарон не мог — он занялся ее реорганизацией, сделал программу лекций и учений близкой к той, по которой в свое время воспитывал бойцов своего 101-ого отряда, а заодно и сам подключился к преподавательской деятельности. Готовясь к лекциям, он составлял конспекты, которые, будучи собраны вместе, постепенно превращались в настоящий учебник по подготовке командиров «по системе Шарона», и потом эти конспекты еще долго использовались в пехотной школе.

Вот небольшой отрывок из конспектов Арика тех, теперь уже таких далеких лет:

«Вы можете дать солдату бронежилет против пуль и осколков, надеть на него замечательную каску, дать ему в руки лучшее оружие — и всего этого будет недостаточно, если солдат не захочет воевать. Но с чего бы это ему хотеть воевать?! Вокруг него свистят пули, рвутся гранаты, слышны разрывы артиллерийских снарядов. Если он поднимет голову — его ранят или убьют. Если он сделает шаг — он может подорваться на мине. Да, верно, он — солдат. Да, правильно — он получил приказ. Но в конце концов он — только человек. Он хочет жить и был рожден для того, чтобы жить. Почему он должен умирать?! Дни, когда мы умирали за веру, увы. прошли. Рассказы о том, как люди шли под пули, готовые отдать свою жизнь за родину, сегодня звучат не более, как красивые сказки. Так как же поднять его в атаку? Как же преодолеть столь естественное и понятное его стремление посильнее вжаться в землю?

Вот это как раз и зависит от нас, его командиров. Прежде всего, мы должны убедить его, что если он научится у нас правильно действовать на поле боя, то сможет убивать врагов и при этом остаться в живых. Но просто учебы, конечно, недостаточно. Он должен полагаться на нас и доверять нам. Если командир лежит сзади него и командует „Вперед! В атаку!“ — ни один человек никогда в атаку не подымется. Если ты сам лежишь, найдя надежное укрытие, почему это он должен встать и бежать под пули?!.. Нет, если ты командир, то должен встать первым, встать так, чтобы тебя все видели — и тогда твои солдаты действительно поверят тебе».

Вскоре курсанты школы для младших командиров готовы были дать в морду каждому, кто осмелится сказать, что командир их школы однажды повел себя как «последний трус». Наслушавшись воспоминаний Шарона о действиях 101-ого отряда, 890-гобатальона, а затем полка десантников, они почти боготворили его и, как когда-то его бойцы, готовы были ему многое простить. Но, несмотря на то, что работа в этой школе действительно приносила ему какое-то удовлетворение, Шарон продолжал маяться, мечтая о возвращении в боевые войска.

Между тем, жизнь готовила ему новый страшный удар.

Вечером 2 мая 1962 года Шарон проводил время с Гуром, с нетерпением дожидаясь возвращения Маргалит с работы, когда в дверь постучал живущий в соседнем доме командующий ВВС Моти Ход.

— Арик, выйдем на минутку во двор, — сказал он, увидев, как Арик, стоя на четвереньках, катает на спине захлебывающегося счастливым смехом сына.

Во дворе Ход с силой сжал плечо Шарона.

— Я не хотел говорить это при мальчике. Держись, Арик. Маргалит… В общем, тебе не говорили, не знали, как сказать, но она еще утром, по дороге на работу попала в автокатастрофу. Вырулила на встречную полосу — и прямо под грузовик…

— Где она? — вскинулся Шарон. — в какой больнице?!

— Она уже не в больнице, Арик, — ответил Ход. — Мне только что позвонили и попросили сказать тебе, что все кончено.

Маргалит, его верной Маргалит, которая так мечтала о спокойной семейной жизни, которую, несмотря ни на что, устраивало то, что в последние годы Арик проводит гораздо больше времени с ней и сыном — этой Маргалит больше не было. На похоронах, которые состоялись на следующий день, многие дивились тому, что даже в такую минуту Шарон выглядит таким же спокойным, как обычно. Лишь когда тело опустили в землю и стали засыпать землей, Шарон положил в могилу записку. О том, что было в этой записке, никто никогда уже не узнает.

На следующее утро четырехлетний Гур спросил его, когда же вернется мама.

— Мама больше никогда не придет, сын, — ответил Шарон. — Ее больше нет…

— Вот и неправда! — возразил Гур. — Сегодня ночью я видел ее во сне, и она сказала, что скоро придет и заберет меня к себе…

И вот тут впервые за много лет Арик Шейнерман заплакал…

* * *

«В эти дни в жизнь Ариэля Шарона властно вошла родная сестра Маргалит Лили», — так и хочется написать, следуя законам жанра.

Но дело в том, что Лили Циммерман вовсе не нужно было входить (и уже тем более властно входить) в жизнь семьи Шарона — она присутствовала в ней всегда.

Будучи на четыре года младше своей сестры, она вместе с Маргалит прибыла в Израиль из Румынии, когда ей было десять лет. Вместе с сестрой Лили училась в школе «Мосинзон», и когда Арик начал ухаживать за Маргалит, стала поверенной сестры в ее сердечных делах, часто вместе с ней бывала на праздниках в доме Самуила и Веры Шейнерманов и вскоре родители Арика так привыкли к девочке, что стали считать ее членом семьи. Так продолжилось и после того, как в Израиль вместе с остальными дочерьми приехали и родители Маргалит и Лили, бывшие ортодоксальными религиозными евреями. Когда пришло время призываться в армию, родители потребовали, что бы Лили, как и положено девочке из религиозной семьи, взяла бы освобождение от службы^24. В день призыва Лили явилась военкомат, зажав в руке справку об освобождении, но никому ее так и не показала, а когда была отдана команда загружаться в армейский автобус, села в него, решив, что она хочет служить в армии — и это главное.

Пройдя курс молодого бойца, Лили Циммерман добилась, чтобы ее послали… в 202-й воздушно-десантный полк под командование Ариэля Шарона. Потом она признавалась, что за годы службы немало натерпелась от Арика, и дело доходило до того, что она порой его ненавидела, но, тем не менее, дослужила до конца.

Демобилизовавшись, Лили, обладавшая незаурядными способностями художника, поступила в школу искусств «Авни», а после возвращения Маргалит и Арика из Англии стала часто бывать в доме сестры, помогая ей нянчить Гура, который необычайно привязался к своей юной тете…

Читатель уже наверняка предположил, как обстояло дело на самом деле. Да, юная Лили Циммерман, вероятно, влюбилась в Арика Шейнермана вместе с сестрой, втайне завидовала ей, но до определенного времени ни одним словом, никаким действием не выдавала своих чувств. (Впрочем, некоторые злые языки утверждали, что роман между Лили и Ариком начался еще во время ее службы в армии и. узнав об этом, Маргалит и решила покончить жизнь самоубийством.)

Автор должен тут покаяться перед читателем: уже много лет его мучает мысль о том, что трагическая судьба Маргалит и ее сына была неким мистическим следствием этой тайной любви Лили к Арику. Хотя если уж углубляться в мистику, то следует вспомнить о том, что, согласно еврейской традиции, у каждого человека есть свой «зивуг» — своя «истинная пара», и только соединившись с ней, он может быть по-настоящему счастлив в семейной жизни. И порой за гибелью одного из супругов стоит само Божественное провидение — сама эта смерть как бы предоставляет человеку возможность соединиться с его «истинной парой». А в том, что именно Лили, а не Маргалит была истинной парой Ариэля Шарона, нет почти никаких сомнений.

Сама Лили, кстати, до конца жизни отрицала версию о том, что все последовавшие после смерти Маргалит события были связаны с ее давней тайной любовью к Ариэлю Шарону. «Любовь, может быть, и была, — говорила она, — но не она явилась решающим фактором. Главным на тот момент было то, что мы оба любили Гура и думали, как сделать так, чтобы он не чувствовал себя несчастным и обделенным».

Решив заменить племяннику мать, Лили оставила учебу в школе «Авни» и поступила на службу в полицию — составлять и рисовать фотороботы преступников. Все свое свободное время она уделяла Гуру и старалась сделать так, чтобы у него и у Арика был теплый уютный дом. Спустя год после гибели Маргалит Лили и Арик поженились, что сразу же породило немало досужих сплетен за их спиной.

После свадьбы Лили попыталась возобновить учебу в «Авни», но вскоре махнула на нее рукой и решила целиком посвятить себя дому. Нужно сказать, что как жена Лили была полной противоположностью своей покойной сестры. Да, Маргалит, несомненно, очень любила Арика и старалась сделать все, чтобы он был счастлив, но его служебные дела почти не интересовали ее, она выслушивала рассказы Арика об армии только для того, чтобы дать ему выговориться, а сама всегда мечтала о том, чтобы муж поскорее оставил свою опасную службу. Лили же по-настоящему интересовала карьера мужа, каждый вечер она сама подробно расспрашивала его о том, как прошел день, с кем он в очередной раз не поладил, и давала Арику советы, которыми он охотно пользовался. Уже позже, когда Ариэль Шарон станет политиком, Лили сохранит за собой роль «первой советницы» и будет следовать за мужем на все его политические мероприятия — встречи с избирателями, митинги и демонстрации. Когда ее спустя десятилетия спросят, не жалеет ли она о том, что похоронила в себе художницу и превратилась просто в тень своего мужа, Лили ответит: «Если уж быть чьей-то тенью, то только тенью Арика!»

Сразу после женитьбы в карьере Ариэля Шарона произошла перемена: когда он обратился к сменившему Хаима Ласкова на посту начальника генштаба генералу Цви Цуру с просьбой перевести его на новое место службы. Цур, который, по видимому, относился к Шарону так же, как его предшественник, перевел Арика с поста директора школы для младших командиров на должность командира… резервного танкового полка. По большому счету, это была еще одна пощечина, но Арику не оставалось ничего другого, как ее стерпеть.

У командира резервного танкового полка было достаточно свободного времени, и Шарон, до того незнакомый с бронетехникой, тратил его на доскональное изучение устройства танка и его возможностей. В этот же период он, по его собственному признанию, засел за учебники и увлекся историей Второй мировой войны, особенно, ее танковых битв. Часами он сидел за столом, разбираясь в схемах сражений. Выдающиеся советские военачальники, совершавшие безумные по дерзости танковые прорывы, бравшие со своими танковыми частями в клещи противника и стали его подлинными учителями военного искусства.

— Правда, — обычно со смехом добавлял Шарон, — перенимать опыт великих советских полководцев и учить военную теорию только по советским учебникам было нельзя: они в своих действиях руководствовались русскими масштабами, и если бы я выстраивал глубину обороны в соответствии с их указаниями, то мои тылы должны были располагаться глубоко под водой в море…

Следующий поворот в карьере Ариэля Шарона произошел в конце 1963 года, когда Бен-Гурион окончательно покинул пост премьер-министра и удалился в свой кибуц Сде-Бокер. Выходя в отставку, Старик попросил своего преемника Леви Эшколя^25 выполнить обещание, которое он когда-то дал Ицхаку Рабину и назначить его начальником генерального штаба ЦАХАЛа.

Получив это назначение, Рабин приехал в Сде-Бокер, чтобы поблагодарить Бен-Гуриона, а тот в ответ попросил его «об одном одолжении».

— Найди подходящее место для Арика Шарона, — сказал Бен-Гурион Рабину. — Он, конечно, порой любит приврать и прихвастнуть, у него трудный характер, но он — один из самых лучших наших солдат, в этом я убежден. И он заслуживает большего, чем то, что имеет сегодня…

Рабин пообещал подумать, и спустя несколько дней вызвал Шарона в генштаб, чтобы сообщить ему, что назначает его начальником штаба Северного военного округа, не забыв подчеркнуть, что делает это по просьбе Старика.

— Я знаю, что ты — хороший боевой офицер, но я слышал, что как человек — ты дерьмо! — сказал Рабин со свойственной ему прямотой. — Хотя я с тобой как с человеком не сталкивался, и потому насколько это верно, не знаю. Поди послужи. Если докажешь, что ты — человек, пойдешь выше. Нет — вылетишь со службы.

Северным военным округом в те дни командовал старый приятель Ариэля Шарона Авраам Яффе, и найти общий язык им было нетрудно. Вскоре Шарон уже целиком окунулся в дела этого округа, обстановка в котором была не просто тревожной, а боевой. Сирийцы, пользуясь тем, что их позиции находятся на высотах, в то время как израильская территория лежит в долине, постоянно обстреливали из пулеметов и легких орудий плававших по Кинерету рыбаков и работавших на полях жителей кибуцев и мошавов. Кроме того, с территории Сирии и Иордании на территорию Израиля постоянно проникали террористы. Их вылазки особенно участились в 1964 году — после того, как палестинцы создали свое «освободительное движение» ФАТХ во главе с Ясером Арафатом, а сирийцы предоставили им на своих территориях тренировочные базы, всячески поощряя их к террору в Галиллее.

Шарону приходилось продумывать организацию линии обороны, которая отвечала бы ответным огнем на огонь сирийцев, налаживать патрульную службу вдоль границы, руководить боевыми учениями, то есть, с одной стороны, обеспечивать нормальную жизнь мирных граждан на Севере страны, а с другой — готовить подразделения округа к будущей войне, которая была неминуема. Но ему нравилась эта работа, и впервые за долгие годы он возвращался домой, довольный собой и жизнью.

Дома тоже все было замечательно. Получив новое назначение, Шарон вместе с Лили и Гуром переехал из Тель-Авива поближе к месту службы — в поселение Нахалал. Поселились они в доме Зевика — Зеэва Слуцкого, по кличке Амит — близкого друга Шарона и одного из бойцов его 101-ого отряда. Как раз в это время Слуцкий, работавший в «Моссаде», отправился в длительную командировку за границу, и с удовольствием предложил Арику пожить с семьей в его пустующих хоромах. Спустя несколько месяцев Гур из тихого, бледного городского мальчика превратился в деревенского сорванца, любимым занятием которого было катание на лошадях. Заметив это, Арик и Лили подарили ему на день рождения лошадь, с которой Гур стал неразлучен.

В августе 1964 года у Лили родился первенец Омри, и хотя супруги очень опасались, что это событие может нанести душевную травму Гуру, тот вроде бы все воспринял нормально…

Так продолжалось до конца 1964 года — пока генерал Авраам Яффе не ушел на пенсию по возрасту и его на посту начальника Северного округа не сменил Давид Элазар — тот самый Дадо, которого Даян приставлял в 1956 году «наблюдать» за Шароном и с которым с того времени Арик был на ножах. Уже в первые дни после того, как Дадо приступил к работе, между ним и Шароном вспыхнул конфликт. Поняв, что ни он, ни Элазар не в состоянии забыть прошлое, Арик помчался в Тель-Авив к Рабину с просьбой перевести его в другое место. Однако Рабин отказал, вдобавок обвинив Шарона в том, что он ни с кем не может ужиться.

Месяц шел за месяцем, конфликты между новым начальником Северного округа и начальником его штаба продолжались, но только в январе 1966 года, когда обстановка в командовании округом стала совершенно невыносимой, Рабин принял решение развести конфликтующие стороны и назначил Ариэля Шарона начальником Центра боевой подготовки генштаба ЦАХАЛа и заодно командиром полка резервистов.

В сентябре 1966 года у Шарона родился третий сын — Гилад, а вскоре 38-летний счастливый отец получил еще один подарок — генеральские погоны.

На церемонии вручения ему звания генерала Ариэль Шарон произнес столь саркастическую речь, что у многих из тех, кто присутствовал в зале, от ярости заходили желваки. Рабин, однако, не подал вида, что возмущен словами молодого генерала, решив поквитаться с Шароном за эту выходку в будущем.

Шарону действительно предстояло расплатиться за свои слова, но не в ближайшее время. Колесо его судьбы делало в этот момент свой очередной поворот, и над перевалом Абу-Агейла уже всходило огромное белое солнце пустыни — солнце его Аустерлица.

Глава 8. Шесть дней, которые потрясли мир

Весной 1967 года стало ясно, что новая война между Израилем и арабским миром неизбежна.

Президент Египта Гамаль-Абдель Насер считал, что он и его союзники накопили достаточно советского оружия, чтобы нанести по Израилю сокрушительный удар и, как он любил выражаться, «сбросить его в море». В том, что война будет победоносной, в арабском мире, не сомневался никто: перевес противников Израиля в живой силе и технике был не просто велик — он был огромен. Оставалось только найти повод для эскалации конфликта.

Повод был найден 15 мая 1967 года, когда Израиль провел в Иерусалиме парад по случаю 19-й годовщины своего существования. Согласно международным соглашениям, еврейская часть Иерусалима была объявлена демилитаризованной зоной, и Израилю было запрещено вводить в город боевую технику. Парад и состоялся без нее — с участием нескольких рот пехоты, но Насер заявил, что сам факт присутствия в Иерусалиме израильских солдат является нарушением договоров, и в тот же день подразделения египетской армии начали двигаться к Синайскому полуострову, все ближе и ближе подтягиваясь к границе с Израилем.

Еврейское государство в ответ привело все свои кадровые части в состояние повышенной боевой готовности. Насер тут же заявил, что это свидетельствует об агрессивных намерениях «сионистского образования», как арабы предпочитают называть Израиль, и 16 мая в Египте было объявлено чрезвычайное положение. Вся египетская армия была мобилизована и заняла позиции в непосредственной близости к границе Израиля. Приняв решение о закрытии Тиранского пролива^26 для израильских судов, то есть грубо нарушив международное право, Египет тем самым, по сути дела, объявил войну Израилю.

17 мая Сирия и Египет официально заявили, что они готовы к войне с Израилем. Подтягивание частей египетской армии к Синаю продолжалось, и в этот же день началась мобилизация в Иордании.

18 мая Ирак и Кувейт объявили о начале мобилизаций своих армий и о том, что они готовы прийти на помощь своим египетским и сирийским братьям. В тот же день Насер потребовал от ООН вывести размещенные на Синае и призванные обеспечить соблюдение международных договоров чрезвычайные силы Организации Объединенных Наций. «Ради обеспечениях их же безопасности», — объяснил президент Египта.

19 мая стало окончательно ясна, чего стоили данные ООН Израилю гарантии безопасности и насколько заслуживают доверия миротворческие силы этой организации — в Газе был спущен флаг ООН и международный воинский контингент начал спешно покидать Ближний Восток, освобождая египетской армии путь к границам Израиля.

В ответ последний 20 мая начал мобилизацию своих резервистских частей и на военной базе резервной танковой бригады Ариэля Шарона в Негеве, как и на других военных базах страны появились тысячи резервистов. Подготовка к будущим сражениям началась.

Война была неизбежна — это было ясно всем жителям Израиля. Оставалось лишь ждать, когда именно она начнется и кто начнет ее первым.

Однако премьер-министр Израиля Леви Эшколь все еще надеялся, что войну можно предотвратить. Он попытался задействовать все дипломатические каналы для того, чтобы урегулировать конфликт мирными средствами. Как ему казалось, для этого нужно совсем немного — чтобы мир заставил арабские страны выполнять существующие соглашения и вернуть свои армии на прежние позиции. Но ни США, ни Великобритания, ни СССР не спешили идти на конфликт с арабским миром ради Израиля. В то же время США и Великобритания дали понять, что в создавшейся ситуации не будут чинить Израилю препятствий в реализации его права на самооборону, даже если он реализует это право путем превентивного удара. Но Леви Эшколь все продолжал надеяться и сомневаться…

23 мая Эшколь, совмещавший по заведенной Бен-Гурионом традиции посты премьер-министра и министра обороны, направился в Негев, чтобы проверить боеготовность базирующихся там частей, которым предстояло в случае войны противостоять египетской армии — самому главному и опасному противнику Израиля. Вертолет Эшколя с сопровождавшими его начальником генштаба Ицхаком Рабиным, зам. начальника генштаба Хаимом Бар-Левом, начальником Южного округа ЦАХАЛа Иешаягу (Шайке) Габишем и министром Игалем Алоном приземлился в расположении элитной танковой бригады генерала Исраэля Таля (Талика). Вскоре на базу этой бригады подъехали и другие командиры крупных подразделений, включая Ариэля Шарона. В небольшой комнате штаба бригады началось совещание, участникам которого предстояло решить, как будет действовать израильская армия на египетском фронте в случае начала боевых действий.

Генштаб под командованием Рабина к тому времени уже разработал два варианта плана войны с Египтом. Первый из них получил кодовое название «Ацмон» («Дерзость»), а второй «Ацмон мерхав» («Большая дерзость»).

По плану «Ацмон», в случае начала войны Израиль должен был захватить сектор Газа и небольшой участок Синайского полуострова до города Эль-Ариша — с тем, чтобы потом в качестве условия возвращения египтянам этой территории потребовать от них открытия Тиранского пролива и отвода своих войск на прежние позиции.

Второй план предусматривал продвижение ЦАХАЛа после захвата Эль-Ариша дальше, вплоть до оккупации всей северной части Синая и выхода на подступы к Суэцкому каналу.

В сущности, на совещании следовало решить, какой из этих планов будет использован в ходе грядущей кампании. И все бы закончилось чинно и мирно, если бы не генерал Шарон, неожиданно заявивший в ходе обсуждения, что оба эти плана не соответствуют своим названиям и никуда не годятся. Захватывать, добавил Шарон, нужно не часть Синая, а весь Синайский полуостров целиком.

— Только таким образом мы сможем нанести действительно сокрушительный удар по египетской армии и на многие годы отвести египетскую угрозу от наших границ, — пояснил Арик. — Да, я не исключаю, что такой вариант чреват большим числом жертв, но если мы этого не сделаем, то в будущем заплатим за нашу нерешительность — именно нерешительность, а не дерзость! — куда большей кровью.

После того, как Ариэль Шарон закончил говорить, в комнате воцарилась мертвая тишина. Наконец, старый друг Шарона генерал запаса Авраам Яффе решился его подержать. Но все остальные молчали. Молчал начальник генштаба Ицхак Рабин. Молчали генералы Бар-Лев и Габиш. Молчал генерал Таль.

Когда совещание было окончено, Леви Эшколь попросил генерала Шарона на минутку задержаться — только для того, чтобы сказать ему, что он никак не ожидал от него столь безответственного заявления и попросил больше никогда с подобными безумными предложениями не выступать..

Спустя два дня Эшколь и Рабин решили провести экстренное заседание генштаба, в котором принимали участие уже все генералы израильской армии. И на нем Шарон, словно забыв о предупреждении Эшколя, вновь выдвинул свою идею: настраиваться нужно на нанесение смертельного удара египетской армии и оккупацию всего Синая. Как ни странно, на этот раз его поддержали многие участники совещания. Поддержал генерал Мати Пелед. Поддержал старый недоброжелатель Арика генерал Давид Элазар. Затем к числу сторонников плана Шарона присоединился генерал Таль. Но самое главное — план Шарона неожиданно поддержал командующий ВВС и замначальника генштаба Эзер Вейцман.

Эшколь не скрывал своего раздражения.

— Вы просто не понимаете, в какую авантюру втягивает вас и всю страну этот человек! — сказал он, указывая пальцем на Арика. — Откуда у вас уверенность, что мы сможем взять Синай?! И вы представляете, что скажет мир, если мы это сделаем? Израиль окажется в полной изоляции, от нас отвернутся даже те немногие друзья, которые у нас есть. А без друзей Израилю не выжить!

Начальник генштаба Ицхак Рабин своим молчанием дал понять, что разделяет мнение премьер-министра, и совещание, на котором, по сути дела, так и не было принято какое-то конкретное решение закончилось.

Но премьер-министр Леви Эшколь был странным человеком. Несмотря на то, что Арик открыто выступал против него, а может быть, даже благодаря этому, он вновь попросил генерала Шарона задержаться по окончании совещания, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

Во время этой беседы Эшколь поделился с Ариком своими планами создать накануне войны самое широкое правительство национального единства, а заодно сложить с себя полномочия министра обороны. И добавил, что хотел бы знать мнение Шарона по поводу того, кто лучше справится с этой должностью — Моше Даян или Игаль Алон.

Арик растерялся — он не знал, насколько искренне задает Эшколь этот вопрос. Конечно, несмотря на испорченные еще в 1956 году отношения с Даяном, он предпочитал видеть министром обороны именно его, зная, что Даян всегда был сторонником более активных действий, чем Алон. С другой стороны, не исключено, что Эшколь задавал ему этот вопрос для того, чтобы, выслушав его мнение, поступить с точностью наоборот. После секундной паузы Арик, наконец, нашел нужный ответ.

— Я очень высоко ценю Моше Даяна как боевого генерала, — сказал он. — Но, на мой взгляд, в нынешней ситуации совершенно не важно, кто именно будет министром обороны — любому, кто окажется на этом месте придется воевать, хочет он того или нет. И воевать до победы!

Вернувшись на базу. Арик проверил, как идут учебные занятия, а затем закрылся в своем маленьком кабинете, в котором с трудом умещался рабочий стол, шкаф для бумаг и его личных вещей, да еще в углу валялось три одеяла, чтобы было на чем спать ночью.

Расстелив на столе карту, Арик стал думать, по ходу дела рисуя на бумаге возникающие в его голове схемы. Думал он долго — всю ночь, не замечая, как один час сменяется другим. Но к рассвету он уже мог сказать, что у него сложился план кампании по захвату всей территории Синайского полуострова.

Согласно его замыслу, основная задача первого этапа оккупации Синая сводилась к захвату линии Абу-Агейла — Умм-Катеф — Умм-Шихан, через которую проходили все главные трассы Синайского полуострова. Захват этой линии позволял создать коридор длиной в 11 и шириной в 8 километров, открывающий израильским танковым подразделениям путь к центру Синая, а затем и выход к городу Исмаилийа и — далее к Суэцкому каналу. Подвергнутые с разных сторон ударам израильских войск, не способные использовать важнейшие коммуникации полуострова, египтяне неминуемо либо отступят, либо окажутся в окружении, а, возможно, и то, и другое вместе…

Закончив работать с картами, Арик расстелил на полу два одеяла, укрылся третьим и мгновенно уснул. Когда спустя несколько часов он проснулся и включил радио, то узнал, что партия Бен-Гуриона РАФИ вошла в состав правительства национального единства и Леви Эшколь передал полномочия министра обороны Моше Даяну.

Еще не вступив официально в новую должность, Даян отправился проверять боеготовность частей Южного округа и, разумеется, заехал и в расположение 38-й танковой бригады. В этот день Арик и изложил Даяну свой план будущей Синайской кампании.

Даян слушал Шарона молча, вперив свой единственный глаз в карту. Молчал он некоторое время и после того, как Арик кончил и, наконец, произнес:

— А ведь красиво получается! Теоретически очень красиво! Но вот что будет на практике? То, что ты придумал, основано на точном взаимодействии самых разных родов войск. Один сбой — и рушится вся схема. Нет, извини, слишком все сложно. А не мне тебе говорить, что когда все сложно задумано, вероятность провала становится слишком высока…

— Да почему сложно?! — начал кипятиться Арик, и они склонились над картой, соглашаясь, споря и снова соглашаясь друг с другом… Ледяная гора, выросшая между Ариэлем Шароном и Моше Даяном одиннадцать лет назад, вдруг начала стремительно таять, оба чувствовали себя единомышленниками — и это было главное. В ходе того разговора и было решено, что брать Абу-Гейлу будет именно бригада Арика, которая получит для этого необходимое подкрепление танковыми, артиллерийскими, пехотными и десантными частями, так что, по сути дела, вырастет до дивизии.

— Ладно, — сказал Даян, завершая разговор, — попробую убедить в твоей правоте генштаб и правительство. А сейчас я бы хотел проехаться на джипе, осмотреть местность. Поедешь со мной?

Арик понял, что последний вопрос означает предложение полностью восстановить прежние дружеские отношения, и с улыбкой кивнул головой.

О том, насколько Даян доверял в те дни Шарону, свидетельствует хотя бы тот факт, что именно в его бригаду в качестве военного корреспондента пресс-службы ЦАХАЛа вскоре была прикомандирована дочь Даяна — будущая депутат Кнессета Яэль Даян.

Яэль немедленно подпала под обаяние Шарона и очень быстро из сторонней наблюдательницы превратилась в его секретаршу, всячески пытающуюся скрасить суровый быт своего командира.

1 июня 1967 года Даян официально вступил в должность министра обороны, а утром 2 июня созвал расширенное совместное заседание узкого кабинета министров по вопросам обороны и руковдства генштаба, на которое пригласил и Ариэля Шарона. На этом заседании Шарону было предложено изложить свой план Синайской кампании. Когда Шарон закончил говорить, Даян заявил, что он лично этот план поддерживает, добавив, что идея генерала Шарона об оккупации всего Синая кажется ему верной и с военной, и с политической точки зрения. В итоге большинством голосов план Шарона был утвержден, а после этого на заседании было принято историческое решение о том, что Израиль начнет войну против арабских стран во вторник, 5 июня 1967 года в 7.45 утра с бомбардировки вражеских аэродромов.

* * *

Вернувшись на базу бригады, Шарон начал спешно готовиться к будущему сражению.

Для начала он велел изготовить из песка огромный макет Абу-Агейлы, чтобы с его помощью познакомить всех командиров со своим планом штурма этого самого укрепленного египетского форпоста, представляющего собой ключи к Синаю.

«Этот участок обороны располагался среди дюн в 15 милях к западу от египетско-израильской границы, — описывают Абу-Агейлу в своей книге „Шестидневная война“ Р. и У. Черчилли. — его укрепления из трех параллельных траншей тянулись на 3 мили. Первая линия траншей отстояла от второй на 300 ярдов, вторая от третьей — на 600 ярдов. Все траншеи были бетонированы, и их первая линия пересекала минное поле, так что мины лежали как впереди, так и позади нее. На обоих флангах траншей были сосредоточены пехотные и бронетанковые части. В районе укреплений было много египетских танков, противотанковых орудий и артиллерии разных калибров. За укреплениями были размещены дополнительные пехотные и бронетанковые части для защиты тыла. Многие укрепления были построены еще в 1948 году, но с тех пор стало их значительно больше и они были улучшены. Этот участок обороны защищала бригада из четырех пехотных батальонов 2-й египетской пехотной дивизии. Бригада была усилена 89–90 танками Т-54 и т-34, а также шестью артиллерийскими дивизионами со 122-миллиметровыми русскими оружиями, несколькими противотанковыми дивизионами и подразделениями тяжелых минометов».

Все это и предстало перед подчиненными Шарона на макете из песка и глины. Теперь они воочию могли видеть то место, где им предстояло воевать и предельно реально представлять, какую боевую задачу должен будет выполнить каждый из них, какое место ему отведено в грандиозном плане Шарона.

Сам этот план заключался в следующем:

1. Артиллерия выдвигается на передовые позиции, так, чтобы она могла вести интенсивный и прицельный огонь по египетским траншеям.

2. Египтяне должны быть блокированы с тыла, чтобы преградить путь возможным подкреплениям, после чего один танковый батальон наносит им удар сзади.

3. Сброшенные на вертолетах десантники атакуют Абу-Агейлу с севера, зайдя в тыл главным оборонительным линиям и подавляя египетскую артиллерию.

4. Пехота атакует северный фланг египтян, очищает передовые траншее, после чего саперы прокладывают проход через минное поле.

5. Окончательный прорыв обороны противника осуществляется танками.

Создание макета и обкатка на нем этого плана была тем более важна, что основную часть боя Арик решил провести в свое любимое время суток — ночью.

Позднее в своих воспоминаниях Шарон писал, что план взятия Абу-Агейлы родился у него после того, как он понял, что египтяне, строя свою оборону, слепо копируют систему обороны советской армии, с которой он был хорошо знаком по книгам. Ну, а ночное время для решающей атаки было выбрано на основе твердого, основанного на предыдущем опыте убеждения Шарона, что египятне совершенно не умеют воевать ночью — в условиях ночного боя они быстро теряются и впадают в панику.

Пока офицеры и солдаты изучали макет, Шарон послал своего шофера Йорама в Беэр-шеву с поручением купить 300 карманных фонарей — по 100 желтых, красных и синих. Фонари были розданы трем пехотным батальонам с тем, чтобы по их свету танкисты могли определить, какие позиции уже заняты израильскими солдатами и не вели огонь в их направлении.

В пятницу 2 июня Яэль Даян отправилась на выходные домой, и Арик передал вместе с ней письмо к Лили — дом Шаронов находился на той же улице, что и дом Даянов, и Яэль было совсем нетрудно исполнить это поручение. Маленький Омри, узнав, что Яэль скоро снова собирается к папе, попросил передать Арику два цветка из их палисадника. Шарон, получив эти цветы, сунул их между листами своей записной книжки и сохранял их как талисман на протяжении всей войны.

В субботу 3 июня Яэль Даян вернулась в расположение 38-й танковой бригады, причем не одна — вместе с ней прибыл для «дальнейшего прохождения службы» Зеэв Слуцкий. Его длительная зарубежная командировка, в которой он находился по заданию «Моссада» закончилась, и теперь Слуцкий хотел быть в самом центре событий. Зевик прибыл, кстати, не просто так, а с просьбой от Лили ни на шаг не отходить от Шарона, чтобы с ее Ариком, не дай Бог, ничего не случилось. Зевик пообещал просьбу выполнить, а так как принадлежал к той породе людей, которые свято выполняют все свои обещания, то и в самом деле всю войну тенью следовал за Шароном.

4 июня Шарон получил приказ командования привести свое подразделение в состояние боевой готовности номер один. До поздней ночи он обходил базу, беседовал с солдатами и офицерами, проверял исправность техники и лег спать только под утро, попросив Яэль разбудить его в половине седьмого.

Ровно в 6.30 Яэль тронула лежащего на полу в своей комнате Шарона за плечо, и он тут же проснулся. Девушка к этому времени уже поставила на стол вареные яйца, свежие овощи, бутерброды и горячий кофе. Шарон завтракал с аппетитом, и, глядя на него, Яэль подумала о том, что надо будет записать в дневнике: «Хотя комбриг Шарон спал меньше трех часов, он выглядел необычайно бодрым и отдохнувшим».

Позавтракав, Шарон еще успел побриться и надеть чистую одежду, и то же самое приказал сделать всему личному составу бригады. Затем он попросил связистов соединить его, если это возможно, с домом. Трубку взяла Лили.

— Ты только не волнуйся, живи спокойно, — сказал он ей. — Поцелуй детей. Береги их. Ну, пока…

Он помолчал, а потом вдруг сказал:

— Лили, спой мне что-нибудь на дорогу.

И через минуту услышал в трубке старый гимн ПАЛЬМАХа:

Ат хаки ли — вэ ахзор,

Рак хаки хазак… -

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди…

Закрыв глаза, Арик слушал Лили, и лишь когда она дошла до последнего куплета, стал ей подпевать:

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня…

С тех пор это стало у них в семье традицией — всякий раз, выходя на войну или на ответственное задание, Лили напевала Арику по телефону какую-нибудь песню. После разговора с Лили Арик почувствовал новый прилив сил и в чрезвычайно приподнятом настроении направился к уже урчащим моторами танкам.

5 июня в половине восьмого утра, еще до официального начала войны, Шарон вывел свои танки с базы в Ницане и направил их в сторону египетской границы. В 10.37, когда израильские ВВС уже, по сути дела, закончили уничтожение авиации противника, 38-я танковая бригада пересекла границу с Еиптом, и генерал Шарон швырнул свои маршевые роты в шершавый синайский песок.

* * *

К полудню первый танковый батальон бригады подошел к Абу-Агейле и с ходу овладел передовыми позициями противника, уничтожив при этом несколько танков. Вслед за этими танками двигались шесть артиллерийских дивизионов, которые начали занимать боевые позиции прямо напротив Абу-Агейлы.

Заметив это, египтяне обрушили на них шквал огня, но израильтяне выполнили боевую задачу — развернули свою артиллерию в 5 милях от Абу-Агейлы, и оттуда в 15.00 стали обстреливать египетские укрепления. Обстрел продолжался долго — до тех пор, пока артиллеристы не накрыли своим огнем все указанные им Шароном цели.

В это же самое время — в 15.00 — второй танковый батальон бригады вместе с приданным ему подразделением саперов и минометным дивизионом с северного фланга обошел позиции египятн и ворвался в расположение египетского батальона, прикрывавшего подходы к северо-западу от Абу-Агейлы. Завязался тяжелый бой, в ходе которого египтянам удалось отразить первую израильскую атаку. Командир этого батальона попросил по рации Шарона поддержать его силами авиации, но из-за начавшейся песчаной бури это оказалось невозможно. Батальон отступил, потеряв семь танков.

— Прислать тебе подкрепление? — спросил Шарон комбата, чувствуя, как у него бешено колотится сердце: если этому батальону не удастся занять позицию собственными силами, это означало бы первый сбой в его плане.

— Сами справимся, командир! — послышалось в трубке.

Около четырех часов, перегруппировавшись, этот же батальон пошел в новую атаку и овладел позицией противника. Затем израильские танки вышли на дорогу Эль-Ариш-Абу-Агейла, встретились здесь с 20 египетскими танками, уничтожили их и заняли египетскую позицию, блокировавшую дорогу.

К наступлению темноты, которая в это время года ложится на дюны Синайской пустыни после семи часов вечера, израильские танки блокировали перекресток, одна из дорог которого вела в Абу-Агейлу, а другая — Джебаль-Либни. Здесь танки остановились и стали ждать приказа Шарона двигаться к Абу-Агейле, чтобы ударить по египтянам с тыла.

Третий танковый батальон, усиленный пехотой и минометным дивизионом к наступлению темноты закончил обход Абу-Агейлы с юга и вышел на дорогу Кусейма-Абу-Агейла.

Теперь все пути отхода из Абу-Агейлы были отрезаны, египтяне находились в котле, но они этого пока не знали…

Приданная Шарону пехотная бригада начала свое движение с базы в сторону египетской границы в час дня. Пехотинцы ехали к месту назначения в автобусах, измазанных грязью — как потом объяснял Шарон, он велел сделать это не столько в целях маскировки, сколько для того, чтобы придать им более боевой вид. Самим солдатам эта идея не очень понравилась, и они в пути добродушно ворчали на Арика: «Он бы еще дерьмом для маскировки их приказал обмазать!»

Впрочем, долго по Синайской пустыне на автобусах им ехать не пришлось — вскоре они увязли в песке и последние 15 километров до исходных позиций пехотинцы добирались пешком, заняв их только к вечеру.

В это же самое время вертолеты сбросили на парашютах небольшую группу десантников, которые должны были с помощью световых сигналов указывать место выброски ночному десанту.

В 21.45, объехав позиции и связавшись с находившимися в тылу подразделениями, Шарон убедился, что все его бойцы готовы к бою. Ровно через час со своего командного пункта, расположенного менее, чем в километре от передовых египетских позиций, генерал Ариэль Шарон отдал приказ о наступлении. В тот же момент шесть артдивизионов, которые Шарон скрытно придвинул к Абу-Агейле и спрятал за дюнами, открыло шквальный огонь…

Существует множество воспоминаний о бое за Абу-Агейлу. Но вряд ли кто мог бы рассказать о нем лучше самого Ариэля Шарона, и потому давайте посмотрим на то, что происходило возле этого египетского форпоста в ту ночь его глазами.

«В течение получаса свирепоствовал шквал огня, — пишет Шарон в своих воспоминаниях. — За всю жизнь я не видел и не слышал ничего подобного. Затем я приказал парашютистам прорывать египетские оборонительные позиции и подавить вражескую артиллерию. В то же время я дал указание танковому батальону, расположенному северо-западнее эль-аришской дороги, выступить и атаковать противника с тыла.

Через несколько минут я распорядился, чтобы вся танковая бригада придвинулась вплотную к египетским позициям и открыла огонь, но в воздухе было столько копоти и пыли, что они не могли стрелять, так как не видели цели.

В 23.15 наша артиллерия прекратила огонь, начали стрелять танки, пехота перешла в наступление. Каждый батальон должен был очистить определенную траншею противника.

Ранее я послал за 150 фонарями. На полевом складе у меня был друг, и я веле пеедать ему, что мне нужно 50 красных фонарей, 50 зеленых и 50 синих. На складе стекла фонарей спешно покрасили и через два или три часа их передали мне. Каждому батальону были переданы фонари определенного цвета. Таким образом, наши танкисты знали точно, где находится наша пехота, и могли вести огонь через головы наступающих солдат. Мы применили прожекторы, чтобы осветить всю местность и обеспечить прицельную точность танковым пушкам.

Во вторник в 0.30 египетский огонь начал ослабевать. Парашютисты делали свое дело, но несли потери. В одной части из 150 человек 5 было убито и 15 ранено. Я приказал не оставлять раненых. Мы никогда не оставляем их, но на этот раз я хотел, чтобы они взяли своих раненных с собой в случае египетской контратаки. Так как одного раненного несут два человека, то почти половина солдат этой части не могла принимать участия в бою.

Пехота, получившая приказ очистить одну милю траншей, практически очистила полосу в добрых три мили, ведя непрерывные рукопашные бои. Я немедленно приказал саперам приступить к разминированию минных полей. Они сделали это миноискателями и танками, снабженными специальными молотильными цепами. Было важно, чтобы танки прорвались в египетские укрепления до рассвета: при дневном свете они превратились бы в превосходную мишень для египетской артиллерии.

В одном месте египтяне взорвали дорогу. Образовалась такая глубокая воронка, что наши танки не могли преодолеть ее. Им пришлось свернуть в сторону — и сразу же один танк подорвался на мине. Но очень скоро нашему саперу Зеэву удалось очистить другой проход, и танковая бригада ворвалась в укрепленную полосу. Тем временем танки, продвигающиеся с севера, ворвались с тыла в расположение египетских войск.

В 3.30 я мог доложить по рации командующему Южного фронта, что Абу-Агейла в моих руках, несмотря на то, что танковое сражение в укрепленной после площадью 8Х4 мили произошло на рассвете продолжалось с 4 до 6 часов утра.

В 6.00 бой затих, и я приказал своим войскам, блокировавшим с юга дорогу Кусейма-Абу Агейла, продвигаться на Кусейму. Взятие Абу-Агейлы было самой сложной операцией, которую когда-либо выполняла наша армия. Наши люди победили потому что они верили и знали, что могут выполнить свою задачу.

Вторая из двух бригад генерала Иоффе должна была пройти через наше расположение. Чтобы они могли это сделать, мы должны бывли освободить дорогу от сотни машин, всех автобусов и молочных фургонов, которые мы перебросили туда раньше. Повернуть их назад и отправить домой мы не смогли. Мы только столкнули их с дороги в песок, и люди Йоффе смогли продвинуться к Джебель Либни.

В Абу-Агейле я распростился со своими командирами пехотных и парашютных частей и с танковой бригадой направился на юг к оазису Нахл, чтобы встретиться с другими частями, которые были переданы под мое командование».

Бой за Абу-Агейлу вошел в учебники всех военных академий Запада прежде всего, как пример необычайно смелого и красивого полководческого замысла, основанного на взаимодействии самых разных родов войск — танков, пехоты, артиллерии, воздушного десанта, действовавших также слаженно, как музыканты в симфоническом оркестре. Но дело не только в этом.

Стоит вспомнить, что согласно военной теории, наступающая сторона должна обладать для победы, как минимум, троекратным численным перевесом над обороняющимися. Шарон же доказал, что можно одерживать победу в условиях, когда силы обеих сторон равны. И даже в том случае, если обороняющиеся имеют небольшой численный перевес над противником.

Наконец, стоит вспомнить и о том, что битва за Абу-Агейлу развернулась глубокой ночью, а искусство ведения ночного боя — это совершенно особое искусство.

После падения Абу-Агейлы исход войны на южном фронте, как и предсказывал Шарон, был практически предрешен. По трем направлениям израильская армия устремилась в центр Синая, чтобы соединиться у Нахле, взяв египетскую армию в кольцо окружения.

План Ариэля Шарона оправдывал себя — это окружение должно было стать таким ударом под дых египетской армии, после которого для прихода в себя ей бы понадобилось не один год.

* * *

После падения Абу-Гейлы Арик хотел немедленно продолжить преследование египтян, чтобы не дать им прийти в себя, но к нему поступил приказ отвести бригаду на небольшое расстояние на юг и дать солдатам, только что проявившим чудеса героизма, немного передохнуть. Это было верное решение — почти сутки бойцы бригады Шарона провели на ногах, и теперь для сохранения боеспособности им было необходимо расслабиться и поесть в спокойной обстановке.

Арик велел раздать всем солдатам непредусмотренный полевым уставом десерт — апельсины, несколько ящиков которых он специально припрятал накануне выхода из базы. Было у него кое-что еще в запасе для солдат, но, подумав, он решил этот НЗ придержать и своего секрета не выдавать.

Сам Шарон ел входящие в сухой паек израильской армии сардины, консервированные мясные котлеты, галеты и шоколад без аппетита — Лили избаловала его, приучив к очень вкусной еде. В результате большую часть Шестидневной войны Арик проходил голодный, что было, в сущности, ему на пользу: за последние годы он сильно располнел и утратил прежнюю легкость в движении.

В среду 7 июня войска Шарона продолжили свое наступление к Нахле. Несколько раз в пути передовые танковые отряды бригады сталкивались со значительно превосходящими их силами противника, но лишь один раз вступили в бой — египтяне предпочитали бежать, даже не взвешивая возможности вступить в схватку с силами ЦАХАЛа.

В середине этого дня и прозвучало по радио историческое сообщение Моты Гура о том, что его десантным частям удалось овладеть Иерусалимом. Понимая всю значимость этого события, Гур начал свое заявление со слов главной еврейской молитвы. «Слушай, Израиль! — сказал он. — Стена Плача в наших руках! Стена Плача в наших руках!».

Миллионы евреев во всем мире со слезами на глазах слушали эти слова Моты Гура, означавшие исполнение двухтысячелетней мечты еврейского народа о возвращении в его руки Иерусалима, в любви и верности которому евреи клялись на протяжении всей свой многовековой истории. Услышав сообщение Гура, Арик велел всем машинам остановиться и съехать на обочину, чтобы отпраздновать это великое событие. Тут-то и пригодился его НЗ — по кругу пошли бутылки с виски, который закусывали трофейным египетским шоколадом.

Но сам генерал Шарон пил виски со смешанным чувством радости и горечи. С одной стороны, он, безусловно, испытывал ликование от того, что бело-голубой флаг с шестиконечной звездой взвился над местом, где когда-то стоял Иерусалимский Храм…

С другой…

Два последних десятилетия Арик втайне мечтал о том, что именно он когда-нибудь поведет бойцов в атаку на Храмовую гору, именно он водрузит над ней этот флаг и именно он произнесет эти заветные, сладкой болью отдающиеся в сердце каждого еврея слова — «Слушай, Израиль! Стена Плача в наших руках!».

И вот теперь стало ясно, что это сделал не он, хотя бой за эту главную еврейскую святыню вели подразделения того самого полка, которым он когда-то командовал. И те самые слова, которым отныне предстояло золотыми буквами быть оттиснутыми на страницах еврейской истории, произнес тоже не он, а его бывший подчиненный, бросивший ему в лицо 11 лет назад самое страшное и самое несправедливое обвинение, какое Арику когда-либо доводилось слышать в свой адрес — обвинение в трусости. Мота Гур — некогда один из лучших друзей, а теперь самый заклятый враг… Вот почему Шарон пил виски из бутылки молча, отводя глаза в сторону, чтобы не встретиться взглядом со своими солдатами.

Закончив праздновать, Шарон велел продолжать движение и до наступления темноты его части проделали две трети пути до Нахле.

Рано утром посланный Шароном в разведку танковый батальон наткнулся на египетскую бригаду танков «Сталин» — самых тяжелых танков, которые использовались в той войне. За «Сталиными» находилось несколько самоходных орудий. Израильские танки бросились в атаку, но египетские не тронулись с места — как выяснилось позже, все танки египтян были в полной исправности и просто брошены своими экипажами…

Утром 8 июня танки Шарона подошли к перевалу Нахле, хорошо знакомому ему еще со времен Синайской кампании. Оказавшиеся в окружении, значительные силы египтян решили пойти на прорыв как раз на том участке «котла», где стояли батальоны Шарона, поддерживаемые теперь вдобавок ко всему и авиацией.

Шарон велел двум своим батальонам устроить засаду и подпустить египетские танки на расстояние 200 ярдов, а сам с батальоном моторизованной пехоты и одним танком решил зайти египтянам с тыла. С этим небольшим подразделением Шарон наткнулся на группу из 6 египетских «Центурионов» и вызвал авиацию. Три из шести египетских танков были сожжены напалмом израильскими летчиками, а еще три уничтожены бойцами Шарона.

В этом же районе Арик, ехавший в открытом джипе, наткнулся на засаду — группа египетских солдат открыла по нему огонь из автоматов. Пули просвистели буквально в нескольких сантиметрах от Шарона — потом, вспоминая эту историю, он говорил, что египтяне, видимо, просто не смогли как следует прицелиться из-за тех клубов пыли, которые поднимали шедшие по дороге танк и БМП. Как бы то ни было, Шарон мгновенно оценил ситуацию и выпустил по арабам несколько коротких очередей из своего «узи». К огню, открытому комбригом, немедленно присоединились его бойцы, и вскоре сидевшие в засаеде египтяне были уничтожены.

То, что произошло дальше у Нахле, может быть расценено, с одной стороны, как доказательство полководческого гения Шарона, а с другой стороны просто как бойня. Его план, как всегда сработал: когда по египетским танкам был открыт огонь с расстояния в 20 метров, египтяне впали в панику, а после того, как Шарон ударил по ним им еще и с тыла, эта паника стала всеобщей. Вместо того, чтобы продолжить движение и попытаться прорвать израильскую засаду, египтяне остановили свои танки стали выпрыгивать из люков прямо под косящий их со всех сторон огонь израильских пулеметов.

«С 10.00 до 14.30, — пишет сам Шарон, — мы уничтожили 50 Т-54 и „центурионов“, два артиллерийских дивизиона, противотанковые и зенитные батареи и более 300 машин. Противник потерял тысячу человек.

Это была поистине „Долина смерти“. Выехав оттуда, я почувствовал, что состарился. Сотни убитых; повсюду горящие танки. У каждого было чувство, что человек — ничто. Из-под гусениц танков вздымался песчаный вихрь. Стоял страшный шум. Грохот орудий и танков сливался с треском наших вертолетов, эвакуировавших раненных, и ревом тяжелых транспортных самолетов „Стратокруйзер“, сбрасывавших нам на парашютах горючее, воду и боеприпасы.

Между тем, стрельба и бои продолжались, вражеские машины с горючим и боеприпасами горели. Везде валялись трупы…»

Сбросив горючее, еды и боеприпасы, израильские самолеты, прежде, чем улететь на «большую землю», покачивали закрылками, салютуя Шарону и его солдатам в знак восхищения их мужеством и воинским искусством. Но сам Шарон, как видно из его воспоминаний, испытывал смешанные чувства по поводу своей победы и того грандиозного поражения, которое он нанес египтянам.

9 июня в Синае, по сути дела, все было кончено — силы ЦАХАЛа, оккупировав весь полуостров, вышли к Суэцкому каналу и замерли на его восточном берегу.

За Шароном был прислан специальный самолет, доставивший его в Тель-Авив, на заседание генштаба, сразу после которого он должен был вернуться к своей бригаде. Однако Арик улучил время, чтобы хотя бы на несколько минут заскочить домой и обнять жену и детей.

— Что с тобой? — спросила его Лили, спешно накрывая на стол, чтобы накормить мужа обедом. — На тебе лица нет!

— Я видел трупы… Много трупов… Много трупов людей, которые только что были живы — и вдруг стали мертвы, — ответил Арик.

— Наших? — замерла Лили с тарелкой супа в руках.

— Нет, — покачал головой Шарон. — Но какая разница?! Все мы — и арабы, и евреи — люди. Каждый имеет право на жизнь… Мне плохо, Лили!

* * *

Вернувшись из Тель-Авива, Арик отвел свою бригаду вместе с захваченными пленными вглубь Синайской пустыни, велел разбить там палаточный лагерь с полевыми банями и кухнями и приказал всему личному составу вымыться, побриться, устроить стирку, надраить ботинки и оружие.

Рассказывают, что в эти дни, проходя по лагерю, Шарон однажды случайно увидел, как кто-то из младших командиров ударил пленного египтянина. Он немедленно отправил этого командира на 35 суток на гауптвахту, а затем объявил общее построение.

— Я требую, — сказал Шарон перед строем, — чтобы вы все с уважением относились к нашим пленным. Они сражались с нами как мужчины с мужчинами, и заслуживают уважения…

Тем временем начальник генштаба Ицхак Рабин поспешил напомнить Ариэлю Шарону, что он — не только комбриг, но и глава Центра боевой подготовки генштаба. А потому, считал Рабин, Шарон должен заняться всеми вопросами, связанными с размещением и обустройством лагерей дислоцирующихся на территории полострова израильских частей, содержанием пленных, улаживанием взаимоотношений с кочующими по пустыне бедуинами, а также набросать план будущего стационарного расположения сил ЦАХАЛа на Синае. Словом, Рабин попросту спихнул на Шарона всю ту огромную организационную работу, которая неминуемо ложится на плечи победителей. И Арику потребовалось несколько недель на то, чтобы решить все порученные ему вопросы.

Вдобавок ко всему, Израиль и мир, наконец, начали узнавать подробности хода Шестидневной войны и в один из дней на базу Арика в Бир-Гафгафе прикатил целый автобус с журналистами — все уже знали, что именно он является одним из главных героев, принесших Израилю победу, и все газеты мечтали взять у него интервью. Никто больше не вспоминал о том, как когда-то все взахлеб обсуждали трус ли командир десантного полка Арик Шарон, или не трус, а если трус, то какой — «последний» или «не последний»? Как когда-то после операции в Газе, Израиль захлебывался от восторга и любви к Арику, которого сравнивали то с Ганнибалом и Цезарем, то с Суворовым и Наполеоном…

На устроенной Ариком в штабе своей бригады пресс-конференции, один из журналистов спросил Шарона о том, как он сам объясняет тот факт, что в течение шести дней Израиль одержал победу над семью арабскими армиями и захватил территорию в четыре раза, большую, чем ту, которую он занимал до войны.

В свойственной ему манере Шарон избежал прямого ответа на этот вопрос.

— Я вам лучше расскажу анекдот, — сказал он. — В камере израильской тюрьмы в 1955 году встречаются сирийский и египетский офицеры. Сириец спрашивает египтянина, как же так получилось, что их мощная армия потерпела поражение от горстки евреев: «Ох уж эти евреи! — отвечает египетский офицер. — Они воюют совсем не так, как мы к этому готовимся!». Я думаю, египтянин был прав: мы действительно воевали совсем не так, как, по их мнению, мы должны были воевать, не по их плану. И этим все объясняется.

* * *

Нужно сказать, что и в те дни, и в последующее время Ариэль Шарон часто размышлял над причинами столь сокрушительного поражения египтян в Шестидневной войне. И приходил к выводу, что решающую роль в этом поражении сыграла не виртуозность его плана ведения кампании (хотя план, конечно же, был хорош), не недостаточная выучка египетских солдат (эта выучка была отнюдь неплохой), и, безусловно, не преимущество французской и американской боевой техники над советской — напротив, советские танки, пушки и самолеты по своим ТТХ^27 нередко превосходили западные.

Нет, все дело было именно в «человеческом факторе».

Шарон любил вспоминать, как он встретился вскоре после войны с попавшим в плен египетским бригадным генералом Ахмедом Абд Эль-Наби, командовавшим теми самыми танками «Сталин», которые его солдаты нашли брошенными в пустыне. Эль-Наби привезли на командный пункт Шарона в Бир-Гафгафе и там египтянин вручил ему свою визитную карточку. Первое о чем его спросил Шарона, был, разумеется, вопрос о том, почему Эль-Наби бросил танки и артиллерию, которая вполне могла бы оказать достойное сопротивление израильтянам и, по большому счету, предотвратить бойню у Нахле.

Ахмед Абд Эль-Наби ответил, что известие о взятии израильскими войсками Абу-Агейлы застало его врасплох. Не зная, где находятся израильтяне, какими силами они располагают, он решил со всеми своими людьми бежать, не задерживаясь даже для подрыва танков.

«Вы расстроили все мои планы!» — с горечью сказал Эль-Наби, и Шарон увидел в этих его словах одну из самых больших проблем египетской армии: в отличие от израильтян, египтяне могли воевать только по заранее составленным схемам. Как только в этой схеме появлялся сбой, как только ситуация требовала от них принять самостоятельные решения, начать импровизировать, действовать по обстановке, они мгновенно терялись, а затем и вообще впадали в панику.

Еще одной крупной проблемой египетской армии было, по мнению Шарона, недостаточная близость в отношениях между офицерами и солдатами. Точнее, в ней вообще не могло быть и речи о подобной близости: египетские офицеры вели себя по отношению к подчиненным как господа по отношению к слугам, призванным беспрекословно выполнять их приказы. И в то же время офицеры совершенно не чувствовали ответственности за своих солдат.

В израильской же армии ситуация была прямо противоположной: в ней практиковались почти панибратские отношения не только между солдатами и их непосредственными командирами, но и нередко между солдатами и генералами. В этом тоже были свои «минусы», но их, по мнению Шарона, было куда меньше, чем в той системе взаимоотношений, которая царила в египетской армии.

Беседуя с Эль-Наби, Шарон спросил его, о чем он разговаривал со своими подчиненными в предвоенные дни, какие вопросы задавал, встерчаясь со своими солдатами. Эль-Наби был в шоке — ему и в голову не приходило, что он должен о чем-то беседовать с подчиненными и, уж тем более, зачем-то встречаться и на равных говорить с солдатами.

— В этом как раз и состоит разница между нами и вами, — заметил Шарон. — Я могу часами беседовать со своими солдатами о войне, о предстоящих боях. Я отношусь с большим уважением к своим людям, а египетские офицеры презирают своих солдат. Я считаю, что египтяне — хорошие солдаты. Они простые и малокультурные, но выносливые и дисциплинированные люди. Они хорошие артиллеристы, хорошие саперы, хорошие стрелки, но вот их офицеры — полное дерьмо. Их офицеры воюют только по заранее разработанному плану. Если не считать минного поля между Бир-Хасне и Нахлом, которое было, вероятнее всего, заложено еще до войны, египетские офицеры после нашего прорыва не устанавливали мин и не делали засад на всем пути нашего продвижения. Но немало солдат, например, у Митле, где мы преградили им путь к отходу, бились насмерть. Так же они сражались в 1948 году у Фелуджи, в 30 милях от Тель-Авива…

Шарон дал Эль-Наби минуту, чтобы тот проглотил эту «пилюлю» и после паузы продолжил:

— Даже у Кусеймы египетские офицеры с криком «Спасайся, кто может!» вскакивали в первый попавший джип или бронетранспортер и бросали своих солдат на произвол судьбы. Мы проезжали мимо одного египетского солдата, который, сидя на обочине дороги, все время с плачем повторял: «Они бросили меня! Они бросили меня!». Ни один израильский офицер никогда бы так не поступил. Наши офицеры подают команду не «вперед!», а «за мной!». Поэтому большую часть наших потерь обычно составляют офицеры…

Ну и, конечно, Шарон учитывал то, насколько разные мотивы вели в бой египтян и евреев.

«По рассказам пленных египетских солдат, — писал он в своих мемуарах, — им говорили, что, вступив в Израиль, они будут убивать мужчин, насиловать женщин. Быть может, это выгодная философия для наступающих, но она явно не подходит в отступлении. Тогда вы забываете о том, чтобы насиловать чужих жен и хотите оказаться со своей собственной женой дома, на берегу Нила».

* * *

Только 18 июня 1967 года Шарон получил разрешение командования вернуться домой. Он летел вместе с Яэль Даян над огромными просторами Синайского полуострова и, глядя в иллюминатор, прошептал: «Все это теперь — наше!».

По словам Яэль, в те минуты ей показалось, что от Арика исходит какое-то мистическое сияние, некая материализовавшаяся харизма, противостоять которой не было сил — хотелось просто подчиняться этому человеку, любым способом заслужить его одобрение, погибнуть за него. До нее вдруг дошел страшный своей буквальностью смысл фразы, что полководец и политик по-настоящему велик, если его солдаты готовы умереть даже не ради орденской ленточки в петлице — ради одобрительного кивка головы своего командира.

С тель-авивского аэродрома Арика и Яэль доставили на армейской машине в квартал Цаала, где они оба жили. Но еще на въезде в этот квартал Арик увидел Лили и вылез из машины. Они обнялись, и Лили ткнулась лицом в плечо мужа. Затем отступила на шаг и посмотрела на Арика — за время войны он сбросил десяток лишних килограммов, но это явно пошло ему на пользу. Было видно, что он счастлив и голоден — голоден во всех смыслах этого слова, как и полагается вернувшемуся после долгой отлучки домой мужчине.

Война закончилась.

Арик знал, что он вернулся в другой Израиль, совершенно непохожий на тот, который он оставил — за шесть июньских дней территория страны увеличилась в четыре раза. И если Синайский полуостров был захвачен исключительно по военным и политическим соображениям, то вырванные в боях у сирийцев и иорданцев Иудея, Самария, Голанские высоты и Газа были исконно еврейской землей, на которой тысячелетия назад располагалось царство Давида и Соломона. И значительная часть еврейского народа считала, что эти земли, возвращенные ценой немалой крови, навсегда должны остаться во владении евреев. Точно так же считал и генерал Ариэль Шарон, всегда чувствовавший неразрывную связь и со своим народом, и с его историей.

Глава 9. Старое ружье

Нужно ли говорить, что, вернувшись домой, Арик немедленно начал принимать свои любимые ванны — из лучей славы?!

Он давал одно интервью за другим, то и дело появлялся на экранах зарубежных телеканалов, выезжал в качестве члена различных израильских делегаций за границу, где читал для генералов и дипломатов лекции о ходе Шестидневной войны и о новой политической ситуации, сложившейся после нее на Ближнем Востоке.

По коридорам генштаба уже полз шепоток о том, что Арик и раньше был высокомерен, а теперь и вовсе задрал нос; что в беседах с журналистами он слишком преувеличивает ту роль, которую сыграл в победе, но Шарону не было дела до этих пересудов — как и весь Израиль, он пребывал в те дни в состоянии эйфории и наслаждался своим положением.

В то же время он продолжал много и напряженно работать как начальник Центра боевой подготовки. Именно исходящие из этого отдела бумаги были призваны во многом определить, как израильская армия и израильское общество распорядятся захваченными в ходе войны территориями.

Уже через месяц-полтора после войны общество раскололось на две части, и этот раскол в итоге стал определяющим в позициях двух противоборствующих политических лагерей — левого и правого. Сама линия раздела на эти два лагеря в Израиле пролегла не там, где она обычно проходит на Западе, и из-за этого за рубежом нередко возникала путаница в оценке израильских реалий.

На левых и правых израильские политики делятся не только и не столько по своему отношению к тому общественно-экономическому пути, по которому с их точки зрения должна развиваться страна, сколько по тому, как следует относиться к приобретенным Израилем в 1967 году территориям.

Сторонники левого лагеря, большую часть которых действительно составляют представители различных социалистических партий и движений, убеждены, что эти территории — с различными оговорками — должны быть в итоге возвращены арабам в обмен на полноценный мир.

Представители правого лагеря, напротив, считают, что Израиль должен сделать все для того, чтобы сохранить за собой эти земли, с которыми неразрывно связана вся история еврейского народа и которые одновременно имеют для него огромное стратегическое значение.

Конечно, за последние четыре десятилетия позиции этих лагерей несколько менялись и корректировались, но суть разногласий оставалась прежней: должен ли Израиль отказаться от завоеваний 1967 года, от своего исторического права во имя мира или он обязан сделать все для того, чтобы убедить международное сообщество признать его право на эти земли?!

Тогда, в 1967 году ответ на этот вопрос был получен сам собой — после того, как арабы отказались вести какие-либо переговоры с Израилем по принципу «территории в обмен на мир», а ООН провозгласил, что они вместе с проживающими на них миллионом арабов-палестинцев находятся под контролем Израиля (то есть последний отвечает за соблюдение прав и условия жизни палестинцев на этих землях).

Арик, бывший в душе горячим приверженцем «правых», с удовольствием окунулся в работу по освоению новых территорий и, прежде всего, Иудеи и Самарии. Ему было ясно, что для того, чтобы мир согласился признать право Израиля на древние еврейские земли, необходимо действовать так же, как действовали евреи до создания Государства Израиль — врастать в землю, создавать новые еврейские поселения в самом центре этих областей, чтобы потом, если встанет вопрос об их возвращении арабам, неминуемо встал бы и вопрос о том, куда же теперь девать поселившихся на этой, столь много для них значащей земле евреев?!

Для начала Ариэль Шарон спланировал места расположения десятков военных баз на новых территориях, которые должны были, во-первых, контролировать ситуацию на местности, а во-вторых, в случае новой войны, остановить противника, не дав ему подойти к тем границам, в которых Израиль находился до 1967 года.

После того, как его план размещения новых баз и все сопутствующие этому плану документы были утверждены генштабом, Шарон начал осторожно продвигать идею создания еврейских поселений в Иудее, Самарии, Газе и на Синае. Для начала он предложил прямо рядом с базами построить поселения для семей тех офицеров, которым предстоит служить на этих базах, но этот план был отвергнут и Моше Даяном, и Ицхаком Рабиным. Но Шарон не опустил руки и продолжал разрабатывать план за планом. Одновременно — все в том же качестве начальника инструкторско-инспекторского отдела — он занимался проверкой боеготовности подраздлений ЦАХАЛа и разработкой планов военных учений.

А возвращаясь с работы, или устраивая себе двух-трехдневные отпуска за счет накопленных переработок, генерал Шарон с наслаждением погружался в семейный быт — нянчил маленьких Гилада и Омри, совершал длительные прогулки на лошадях вместе со ставшим настоящим мастером верховой езды Гуром, возился в палисаднике, помогал жене по дому…

У него было все, что нужно человеку для счастья — слава, всенародная любовь, крепкая, любящая семья и увлекательная работа. И все это кончилось через четыре месяца, 4 октября 1967 года, в самый канун еврейского Нового года^28.

День, который обещал стать еще одним счастливым днем в жизни семьи Шарон, стал самым черным для нее днем.

* * *

В тот день Лили оставила Арика одного с тремя сыновьями, а сама отправилась за покупками и подарками к празднику. Она спешила: под Новый год в Израиле все магазины и прочие заведения в Израиле закрываются рано, а она еще хотела, вернувшись, успеть с Гуром в парикмахерскую — мальчик страшно оброс, и ему просто необходимо было постричься.

Как всегда в канун Нового года, в доме раздавался шквал телефонных звонков с поздравлениями от родственников и знакомых. Арик плотно уселся у телефона и, когда к Гуру пришел 15-летний соседский мальчишка, отправил всех детей играть в палисадник. Когда Гур спросил его, можно ли им взять для игры висящее на стене в гостиной старое ружье, Арик кивнул головой. Эту необычайно красивую винтовку, которой было не меньше 150 лет, Шарону подарили его солдаты сразу после окончания Шестидневной войны, а Гур, увидев ее, настоял на том, чтобы винтовку повесили в гостиной в качестве украшения. Арик несколько раз проверял нет ли в нем в нем патрона, и был уверен в его полной безопасности.

Но через две минуты после того, как дети вышли в палисадник, Арик явственно услышал звук, который он не мог спутать ни с каким другим — это был выстрел. Вслед за ним раздался крик и Шарон, бросив телефонную трубку, поспешил в палисадник.

Потом перед его мысленным взором не раз возникала эта картина: лежащий на земле с кровавой дырой в районе глаза Гур… растекающаяся под ним лужа крови… брошенная в сторону винтовка… бледный, как полотно, соседский мальчишка… ползающий возле Гура годовалый Гилад… застывший в шоке Омри…

Подхватив раненного сына на руки, Шарон бросился к машине, но тут вспомнил, что ее взяла Лили. Опрометью он побежал к соседу — командующему ВВС Мордехаю Ходу, чтобы одолжить у него автомобиль, но Хода не оказалось дома.

И тогда, продолжая держать на руках сына, Шарон бросился в поликлинику, находившуюся в нескольких сотнях метрах от их дома. В поликлинике ему сказали, что он срочно должен ехать в больницу и посадили в карету «скорой». Всю дорогу до больницы он прижимал к себе Гура, чувствуя как вся его рубашка пропиталась кровью сына. Он был солдатом и, повидав за свою жизнь немало самых разных ранений, как солдат знал, что спасти Гура нет никаких шансов. Однако, будучи отцом, он продолжал надеяться на чудо…

Но когда машина «скорой» достигла приемного покоя, он понял, что чуда не будет…

В это самое время Лили, купившая в подарок для Гура дорогой спортивный костюм, о котором он так мечтал, как буто что-то почувствовала и решила позвонить домой — узнать, все ли там в порядке. К ее удивлению трубку взяла жена Хода, пришедшая присмотреть за детьми.

— Лили, — сказала она, — ты что, ничего не знаешь? Гур в больнице. Срочно езжай туда.

На огромной скорости, нарушая все правила движения, моля Бога о том, чтобы это была какая-нибудь пустяковая травма, Лили направилась в больницу.

— Я хочу видеть пациента Гура Шарона, — сказала она медсестре в приемной.

— Простите, кем вы ему приходитесь? — спросила медсестра.

— Я — его мать!

— Пройдите в кабинет главврача, он вас ждет…

Едва войдя в кабинет и увидев нем непохожего на самого себя Арика, Лили поняла что случилось что-то страшное. Но ей еще только предстояло узнать то, что уже знал Арик — случилось САМОЕ СТРАШНОЕ, что только могло случиться.

* * *

У евреев принято хоронить своих покойных в день их смерти, но похороны Гура прошли с опозданием на два дня — во-первых, потому что еврейский закон запрещает хоронить в праздники, а во-вторых, из-за желания Арика похоронить сына рядом с Маргалит. Администрация кладбища заявила, что участок рядом с могилой Маргалит Шарон уже куплен, и Арику пришлось для решения этой проблемы обратиться за помощью к своему старому другу, главному армейскому раввину^29 Шломо Горену.

Горен все устроил, и в день похорон к кладбищу приехали тысячи людей — узнав из газет от трагедии в семье национального героя, многие захотели таким образом выразить ему свое участие. Среди них был и лидер партии «Херут» («Свобода») Менахем Бегин. Когда он подошел к Шарону, чтобы пожать ему руку, тот вдруг почувствовал, что для Бегина участие в похоронах его сына — не просто формальность, что он искренне сопереживает его горю. Может быть, именно тогда между ними и возникли отношения, определившие затем судьбу Ариэля Шарона в политике…

Сам Арик, по словам его близких, никогда не смирился потерей сына. Он просто научился с ней жить, но с того дня во многом стал другим человеком. Время от времени воспоминания о Гуре наваливались на него с особой силой, и тогда на него было больно смотреть.

— Прости меня, Маргалит! — сказал Шарон над могилой первой жены. — Я обещал тебе беречь нашего сына и не сдержал слова. Прости, если можешь!

— Не казни себя, Арик! Она просто взяла его к себе… — сказал стоявший за его спиной Горен, и Шарон вдруг отчетливо вспомнил их первый с сыном разговор после смерти Маргалит.

В истории гибели сына Шарона действительно много загадок.

Например, совершенно непонятно, откуда взялся патрон в старом ружье — Шарон, как уже было сказано, его неоднократно проверял, а новые патроны к такой винтовке взять вроде бы было неоткуда.

Непонятным осталось и то, как именно погиб Гур.

Сам Шарон до последних дней был уверен, что его сына убил соседский подросток — он раздобыл патрон, зарядил им ружье, а затем, играя, выстрелил в Гура. Шарон даже подумывал о том, чтобы выдвинуть против 15-летнего соседа официальное обвинение в убийстве.

Однако родители этого мальчика (который сегодня, разумеется, является взрослым человеком) категорически отвергают эту версию. По их словам, дом Шаронов был напичкан различным оружием и боеприпасами, так что найти подходящий патрон к ружью было нетрудно. И ружье, утверждают они, зарядил именно Гур, а не их сын. Затем Гур спустил курок, но выстрела не последовало. Тогда сын Шарона заглянул в дуло и… нечаянно спустил курок.

Вообще, версии гибели Гура выдвигались потом самые разные, в том числе, и просто ужасающие — например, говорили, что патрон в ружье, зная, как Гур любит с ним играться, положила Лили.

Но нелепость подобной злодейской версии очевидна: Лили дейсвительно любила Гура как собственного ребенка. Да и потом, в тот момент, когда произошла трагедия рядом с Гуром были оба ее маленьких сына, и жертвой случайного выстрела мог стать любой из мальчиков. Забредать же в некие мистические дебри, как это делают некоторые из тех, кто изучал историю семьи Шарона, автору не хочется.

Разумеется, то, что произошло, повлияло на весь образ жизни семьи Шарона. Но жизнь продолжалась, и надо было думать, как жить дальше.

Глава 10. Одинокий волк

Окончание Шестидневной войны означало, как вскоре выяснилось, лишь начало нового этапа арабо-израильского противостояния, получившего название Война на истощение. Не смирившись с потерей своих территорий и не желая подписывать с Израилем мирные договоры, Иордания, Сирия и Египет начали почти ежедневно производить артиллерийские и минометные обстрелы новых границ Израиля, при этом, само собой, не отказываясь и от проведения кровавых терактов на его территории. Суммарные потери израильтян в ходе этой, длившейся три года войны были огромны — 721 человек убитыми, из них 367 — на египетском фронте.

В январе 1968 года начальник генштаба Ицхак Рабин подал в отставку, и когда Моше Даян в числе прочих генералов спросил Ариэля Шарона, кого бы он предпочитал видеть в качестве нового начгенштаба — заместителя Рабина Хаима Бар-Лева или командующего ВВС Эзера Вейцмана, Шарон назвал Бар-Лева. Почему он выбрал именно Хаима Бар-Лева, до сих пор остается загадкой: Вейцман был тем самым человеком, который разработал стратегический план Шестидневной войны и подготовил к ней израильскую авиацию; именно Вейцман принял на себя командование армией в первые дни войны, когда находившийся в состоянии сильного никотинового отравления Ицхак Рабин на три дня выбыл из строя — так что по всем параметрам его кандидатура была предпочтительнее. Наконец, Вейцман, в отличие от Бар-Лева, считался другом Шарона.

Остается предполагать, что причиной столь странной рекомендации была какая-то внезапная размолвка между Вейцманом и Шароном. Это тем более вероятно, что оба этих прославленных израильских генерала отличались, мягко говоря, не самым легким характером.

Заступив на пост начальника генштаба, Хаим Бар-Лев в первую очередь начал думать о том, как защитить новую границу Израиля с Египтом, проходившую по восточному берегу Суэцкого канала и, одновременно, обезопасить израильских солдат от бесконечных египетских обстрелов. В конце концов он решил строить вдоль этого берега канала укрепленные бетонные бункеры, в каждом из которых мог разместиться взвод солдат. Эти укрепления получили название «линии Бар-Лева». И именно «линия Бар-Лева» и стала причиной острого конфликта между Шароном и новым начальником генштаба.

Шарон был убежден, что «линия Бар-Лева» не в состоянии ни защитить израильских солдат от обстрелов, ни остановить египетскую армию в случае, если она решит форсировать Суэц и начать новую войну против Израиля.

— Мои доводы тогда были просты, — вспоминал Шарон на одной из своих встреч с журналистами, в которой участвовал и автор этих строк. — Я помнил о судьбе линии Мажино и линии Маннергейма — все эти основанные на принципе пассивной обороны системы, в итоге себя не оправдывали. Они рушились, как только противник предпринимал против них массированную и хорошо продуманную атаку. Такая же судьба, говорил я, ждет и наши укрепления на Суэцком канале. Из оборонительных сооружений дзоты могут превратиться в ловушки для наших солдат. А, следовательно, для надежной охраны границы нужно было не строить бункеры, а, с одной стороны, обеспечить постоянное мобильное патрулирование линии границы на джипах, а во-вторых, придвинуть к ней танки и артиллерию, которая бы достойно отвечала на египетские обстрелы. На те миллионы из госбюджета, которые были потрачены на строительство этих укреплений, можно было купить тысячу новых танков и десятки самолетов, которые обеспечили бы нам победу в грядущей войне.

Все это Шарон вновь и вновь повторял в те дни на заседаниях генштаба, но Бар-Лев и его окружение было настолько уверено в правильности своей оборонительной концепции, что поначалу просто пропускали аргументы Шарона мимо ушей. Тогда Шарон позвонил ряду известных израильских журналистов, дал им интервью, в которых высказал свою позицию, спровоцировав тем самым широкую полемику в прессе о том, нужна ли Израилю линия Бар-Лева.

Бар-Лев, в свою очередь, провел пресс-конференцию, на которой заявил, что идущая в газетах дискуссия является «отзвуком борьбы между одним любителем военных приключений и группой генералов, несущих на себе весь груз ответственности за безопасность страны». Но на большие обвинения в адрес Шарона Бар-Лев в тот момент не решился, еще испытывая чувство благодарности за ту рекомендацию, которую ему дал Арик.

Шарон, однако, после этой пресс-конференции не успокоился и продолжал требовать прекращения строительства укреплений на Суэце, тем более, что жизнь уже начала подтверждать его мнение о том, что бункеры не оправдывают себя, а в случае прямого попадания в них артиллерийского снаряда превращаются в смертельный капкан для тех, кто в них находится. Будучи уверенным, что большинство высших офицеров ЦАХАЛа в глубине души думают так же, как и он, но не желают ссориться с начальником генштаба, Шарон начал осторожно сколачивать внутреннее лобби в генштабе в свою поддержку.

Встречаясь с глазу на глаз с тем или иным генералом, Арик вновь и вновь приводил ему свои доводы против линии Бар-Лева и уговаривал «вместе поднять этот вопрос в генштабе». При этом Арик не был голословен — как всегда, он разработал свой план обороны Суэца и расчертил его на карте, с помощью которой и надеялся убедить своих товарищей по генштабу.

В итоге с точкой зрения Арика согласились только командующий ВВС Мордехай Ход и командующий бронетанковыми войсками Исраэль Таль, зато о ведущихся Ариком за его спиной разговорах стало известно Бар-Леву.

Конфликт между ними достиг своего пика в апреле 1969 года, когда было закончено строительство второго этапа «линии Бар-Лева» и в честь этого события в генштабе устроили нечто среднее между дружеской вечеринкой и рабочей конференцией. Выступавшие на ней офицеры говорили о завершении еще одного, чрезвычайно важного этапа в укреплении обороны страны, велеречиво рассуждали о том, что, вне сомнения, линия Бар-Лева — это важное достижение израильской военной и строительной мысли, желали начальнику генштаба дальнейших успехов в предпринятом им начинании и т. д. Взяв слово, расчувствовавшийся Хаим Бар-Лев поблагодарил всех собравшихся за теплые высказывания в свой адрес, пообещал и дальше преданно служить еврейской родине, а затем упомянул «некоторых офицеров», которые, вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, плетут интриги и пытаются с помощью прессы вынести чисто профессиональные вопросы на широкое общественное обсуждение.

Сразу после того, как Бар-Лев закончил говорить, Шарон поднялся со своего места с налитым кровью лицом.

— Я хочу заметить, что если кто-то и виноват в том, что обсуждение профессиональных вопросов выплеснулось на страницы прессы, то только нынешний начальник генштаба, — начал Арик. — Не желая прислушиваться к чужому мнению, не извлекая никакого опыта из истории других стран, он упорно продолжает реализовывать свою, глубоко ошибочную идею, за которую мы уже заплатили человеческими жизнями, и еще втрое, если не вдесятеро заплатим в будущем. Профессиональная слепота и косность начгенштаба и тех, кто его поддерживает, очень дорого обойдется стране!

Обычно сдержанный, интеллигентный Бар-Лев после этих слов встал со своего кресла бледный от ярости и со сжатыми от ненависти кулаками.

— Вы посмотрите, кто это говорит! — сказал он. — Лично я не припомню более провальных операций, чем те, которые проводил ты, Арик, в Калькилии и Митле! Никогда ни до, ни после этого наша армия не несла столько совершенно ненужных потерь, как в тех сражениях. И я не помню, чтобы после этих провалов последовали какие-либо серьезные выводы в твой адрес. Ну, конечно, у тебя же тогда был очень высокий покровитель! Но если у кого-то и есть право на то, чтобы критиковать меня, то не у тебя, Арик! И того, что сейчас все присутствующие здесь наши товарищи своим молчанием поддерживают меня и осуждают тебя, мне достаточно!

В конце концов офицерам генштаба удалось развести Шарона и Бар-Лева в стороны и вернуться к обсуждению текущих вопросов, не подозревая, что этой словесной баталией между двумя генералами ничего не кончилось — напротив, все только начинается. Шарону удалось убедить минстра обороны Моше Даяна организовать специальное заседание генштаба, посвященное целесообразности линии Бар-Лева. Так как именно в те дни обстановка на египетской границе стала особенно напряженной и бункеры явно не оправдывали возложенных на них надежд, Даян согласился провести такое обсуждение.

Однако уже в начале этого заседания командующий Южным округом генерал Шайке Габиш в своем выступлении, по сути дела, повторил все обвинения Бар-Лева в адрес Шарона. Габиш говорил о том, что генерал Шарон своими интригами только мешает нормальной работе генштаба и армии в целом, одновременно запустив работу вверенного ему отдела, и было бы неплохо, если бы он вернулся к исполнению своих прямых обязанностей.

— Я думал, что мы собрались здесь для того, чтобы обсуждать важные стратегические вопросы, а не мою скромную персону! — сказал Шарон, поднимаясь с места. — Но если вы решили устроить здесь «товарищеский суд», то у меня нет никакого желания участвовать в этом фарсе!

— Сядь, Арик, — сказал Даян. — Мы действительно собрались, чтобы выслушать все точки зрения и, прежде всего, твою. Но все мы здесь давно знаем друг друга, и тебе не стоит обижаться на своих товарищей…

— Я понял, что мне просто не стоит здесь больше оставаться! — бросил Шарон.

— И все-таки я попрошу тебя сесть, — повторил Даян, ужесточая нотки в голосе. — Здесь не кабак, а заседание генштаба, и у тебя нет никакого права встать и уйти, когда тебе хочется!

Шарон действительно сел на место, а Габиш продолжил свое выступление в прежнем духе.

— Я имею в виду, — сказал он, — что у начальника отдела боевой подготовки есть четкий круг обязанностей, но в их число не входит обсуждение решений начальника генштаба…

Закончить свою фразу Габиш не успел — Шарон поднялся со своего места.

— Извините, господа, — сказал он, — но я не вижу больше никакого смысла оставаться в этом помещении!

И пружинистым шагом подошел к двери, распахнул ее, а затем захлопнул так, что в зале зазвенели стекла. Последнее, что он успел услышать перед тем, как хлопнуть дверью, были слова Давида Элазара:

— И что? Неужели эта наглость тоже сойдет ему с рук?!..

…Так, во всяком случае, описывают то заседание официальные биографы Ариэля Шарона.

Владимир Фроммер в своей книге «Кому нужны герои» рисует несколько иную картину происшедшего. «Генералы не давали Шарону говорить, выкрикивали оскорбления, вели себя, как стая собак, окружившая волка, — пишет Фроммер. — никто не попытался вникнуть в суть дела, обсудить конкретный план Шарона…»

* * *

На следующие два заседания генштаба Ариэль Шарон попросту не явился, а через десять дней после столь памятного всем хлопка дверью, ему позвонила рядовая служащая генштаба.

— Господин генерал, — сказала она, — меня просили вам напомнить, что армия возобновляет контракты со своими офицерами каждые десять лет. Так как вы официально служите в армии с 1949 года, то через несколько месяцев как раз истекает срок вашего очередного контракта…

— Да, конечно, — ответил Шарон, не придав никакого значения этому разговору, — пришлите мне новый контракт на 10 лет, я его подпишу.

О том, что стояло на самом деле за этим звонком, Шарон понял только спустя несколько дней, когда ему на стол легло письмо, в котором его уведомляли, что начальник генштаба Хаим Бар-Лев решил отказаться от продления контракта между ЦАХАЛом и генералом Ариэлем Шароном, в связи с чем последний освобождается от исполнения обязанностей начальника Центра боевой подготовки, а на эту должность заступает генерал Ицхак Хофи. Что же касается оставшегося до истечения контракта времени, то генерал Шарон может распорядиться им по собственному усмотрению.

Это была действительно очень звонкая пощечина.

Случись нечто подобное десять лет назад, Арик немедленно бы бросился к Бен-Гуриону, и тот бы все уладил. Сейчас для того, чтобы спасти свою карьеру, ему нужна была не менее значительная поддержка. В поисках выхода Шарон позвонил Моше Даяну и попросил того устроить ему встречу с премьер-министром Голдой Меир^30 — чтобы он мог разъяснить ей, в чем состоит суть его разногласий с руководством генштаба.

Даян встречу организовал, но Голда, о которой Бен-Гурион говорил, что она — «единственный мужик с яйцами» в его правительстве, даже не пожелала дослушать Арика до конца.

— Я не вмешиваюсь в решение подобных вопросов, — сказала она, давая понять, что разговор окончен. — Это, в конце концов, действительно сугубо профессиональная военная проблема и заниматься ею должны только профессионалы.

Для Арика наступили дни вынужденного отпуска, в течение которого он сутками просиживал дома, думая о том, как ему жить и что делать дальше. И после долгих раздумий он решил сразу после отставки заняться политической деятельностью и уже на ближайших выборах, которые были назначены на 28 октября 1969 года, стать депутатом Кнессета.

Действовавший тогда в Израиле закон разрешал офицерам ЦАХАЛа вступать в ряды политических партий. Более того — Давид Бен-Гурион настаивал на том, чтобы все старшие офицеры были членами социалистической партии МАПАЙ — без членства в этой, правящей Израилем на протяжении десятилетий партии было просто невозможно получить генеральские погоны. Ариэль Шарон не был в этом смысле исключением: с 1958 года в его нагрудном кармане лежал красный партбилет, удостоверяющий его партийную принадлежность.

Однако, как уже было сказано выше, чем дальше, тем больше личные убеждения Шарона расходились с этой партией и приближались к позициям правого лагеря, уверенного в необходимости сохранить за Израилем все завоевания 1967 года. Кроме того, в МАПАЙ по уже вышеназванным причинам входила вся бывшая и нынешняя армейская верхушка, и Арик не сомневался, что эти люди сделают все для того, чтобы преградить ему путь в большую политику.

Следовательно, ему не оставалось ничего другого, как присоединиться к правому политическому лагерю.

Приняв этой решение, Арик позвонил старому другу своего отца, одному из видных деятелей Либеральной партии Йоси Сапиру. Сообщив ему о том, что хотел бы присоединиться к их партии, Шарон высказал надежду, что его заслуги позволяют ему претендовать в на то место в общепартийном списке, которое гарантирует ему депутатское кресло, и попросил связать его с лидером правого лагеря Менахемом Бегиным.

Присоединение к правому лагерю боевого генерала, да еще такого, как Шарон, могло принести немало дополнительных депутатских мандатов, и Йоси Сапир мгновенно оценил все выгоды предложения Шарона. Спустя несколько дней Сапир и Бегин встретились с Ариэлем Шароном в одном из VIP-кабинетов иерусалимской гостиницы «Царь Давид».

Они заказали коньяк, и Йоси Сапир начал вспоминать о том, как он качал маленького Арика на коленях, а Бегин вдруг припомнил о крепкой дружбе своего отца с дедом Шарона. Понятно, говорили они, что место Арика не среди этих капитулянтов и предателей интересов еврейского народа — нет, его место среди истинных патриотов, последователей Жаботинского, какими были его дед и отец…

В завершение встречи Бегин спросил Шарона, может ли он сообщить журналистам о том, что Арик присоединяется к их партии. Опьяненный ощущением, что у него появились настоящие друзья в политике, Арик кивнул головой. Только потом он понял, что эти два прожженных политических лиса обвели его вокруг пальца, как мальчишку, или, как он потом писал в своих мемуарах, «как лиса Алиса и кот Базилио несмышленыша Буратино». Не пообещав ему ничего конкретного, они получили взамен разрешение Шарона пользоваться его именем в ходе предвыборной кампании. На следующий день все газеты поместили на своих страницах один и тот же заголовок: «Герой Шестидневной войны взвешивает возможность присоединения к Либеральной партии».

«Что ж, туда ему и дорога!» — поджав губы, сказала Голда Меир.

Однако у МАПАЙ тоже был свой Сапир, только не Йоси, а Пинхас. Он тоже когда-то был вхож в дом Шейнерманов, тоже часто участвовал в устраиваемых Верой и Самуилом литературно-музыкальных вечерах и тоже качал маленького Арика на коленях. И прочитав газетные передовицы, министр финансов Пинхас Сапир немедленно позвонил Голде Меир и Моше Даяну и сказал, что им любой ценой нужно задержать Арика в армии.

Понятно, что Пинхасом Сапиром при этом руководили отнюдь не сентиментальные воспоминания о Шейнерманах. Просто, будучи не менее опытным и интуитивно чутким политиком, чем его однофамилец из противоположного лагеря, Пинхас Сапир первым в МАПАЙ понял, какую опасность представляет для социалистов участие Арика в выборах на стороне «Либеральной партии».

В конце концов ему пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы убедить в этом Голду Меир и других лидеров МАПАЙ.

— Вспомните хотя бы, сколько людей пришло на похороны его сына, — сказал им Сапир. — А вы знаете, сколько людей гостит у него каждый день дома, узнав, что у него неприятности в армии?! Хотел бы я посмотреть, сколько человек придут к вам домой со словами поддержки, если завтра у вас начнутся неприятности и сколько останутся рядом с вами, если вас погонят в отставку! А значит, Арик — это сила!

Дальше события развивались стремительно.

Голда Меир позвонила Хаиму Бар-Леву. После разговора с ней Бар-Лев позвонил в кадровый отдел ЦАХАЛа, а из кадрового отдела ЦАХАЛа позвонили Ариэлю Шарону и попросили срочно зайти для… получения нового назначения.

Здесь Арику сообщили, что он назначается… «главным офицером ЦАХАЛа по организации лекций за границей»: в его задачу будет входить выступление с лекциями и речами в различных уголках земного шара. Нужно сказать, что ни до, ни после такой должности в ЦАХАЛе не было — она была создана специально «под генерала Шарона», чтобы на время выборов отослать его подальше от Израиля.

— Завидую я вам, — почти искренне сказал начальник отдела кадров. — Будете с женой жить за счет армии в пятизвездочных гостиницах, повидаете мир…

А затем, словно невзначай, добавил:

— Кстати, меня просили вам передать, что если вы успешно справитесь с новой должностью и будете соблюдать корпоративную этику, то очень скоро вас ждет новое, весьма значительное повышение по службе.

Под соблюдением «корпоративной этики», разумеется, понимался отказ от каких-либо контактов с прессой…

* * *

28 октября 1969 года социалистическая партия МАПАЙ одержала свою очередную победу на выборах. Голда Меир осталась на посту премьера, Моше Даян — на посту министра обороны, Пинхас Сапир стал министром финансов. 15 декабря, после того, как Голда Меир закончила формировать свое новое правительство, генерал Шарон был снова вызван в кадровый отдел ЦАХАЛа, где ему сообщили, что он назначается командующим самым большим — Южным — армейским округом.

Глава 11. Генеральная уборка

Получив новое назначение, Шарон перевез Лили и детей из Тель-Авива в предоставленную ему армией квартиру в Беэр-Шеве и начал знакомиться со своими «владениями».

Территория Южного округа была действительно огромна — она включала в себя большую часть Государства Израиль: всю пустыню Негев, долину от Мертвого моря до Эйлата, сектор Газа и Синайский полуостров. Сутки напролет Шарон просиживал над топографическими картами всех этих областей, выходя из своего кабинета только для того, чтобы отправиться в очередную инспекторскую поездку и своими глазами убедиться, что сложившееся у него по картам представление о характере той или иной местности совпадает с реальностью.

Он не изменил своего мнения о линии Бар-Лева и продолжал время от времени высказывать его на заседаниях генштаба, но уже смирился с тем, что ничего не сможет изменить. Да и в генштабе к этой его критике уже относились куда спокойнее — дескать, собака лает, караван идет. Отношения с Хаимом Бар-Левом тоже нормализовались — разумеется, в той степени, в какой они могли нормализоваться после происшедшего. О дружбе и даже взаимной симпатии, конечно, не могло быть и речи, но это были спокойные рабочие отношения — не более, но и не менее того.

Арик понимал, что предпринимать какие-либо реальные действия против линии Бар-Лева он не может: как начальник округа он должен был осуществлять планы генштаба, а не вставлять ему палки в колеса. Вместе с тем, имеющихся у него полномочий было достаточно для того, чтобы провести на восточном берегу Суэца кое-какие инженерно-саперные работы, скрыв их и от египтян, и от высокого начальства. Выбрав участок на берегу Суэцкого канала, неподалеку от Большого Горького озера, Арик велел подвести к нему дорогу, по которой вполне могли пройти танки, срыть берег канала так, чтобы эти танки при необходимости с ходу могли въезжать на понтоны, а затем велел для маскировки насыпать на этом берегу горы песка. Внешне эти песчаные горки напоминали обычный берег, но при необходимости в течение нескольких минут могли быть сброшены в воду и освободить к ней проход.

Когда один из подчиненных, спросил Арика, для чего ему это все нужно, тот только пожал плечами и ответил: «Так, на всякий случай. Это что-то вроде проходного двора на тот берег. Глядишь — и пригодятся!»

Обстановка в округе в целом была напряженной: на Синайском полуострове от рук египтян постоянно гибли израильские солдаты; диверсанты и террористы продолжали время от времени прорываться с территории Иордании на территорию Израиля, убивая мирных жителей. Но самой страшной головной болью Израиля был в те дни сектор Газа с ее несколькими сотнями тысяч враждебно настроенных против еврейского государства жителей.

Многие из них во время Шестидневной войны, смирившись для вида с израильской оккупацией, припрятали в своих домах целые арсеналы оружия, которые были затем различными путями увеличены. И настал день, когда это оружие начало стрелять — в Газе была создана происламская террористическая организация «Народный Фронт Освобождения Палестины» (НФОП), в течение короткого времени сумевшая завербовать в свои ряды свыше 800 боевиков. Только в 1970 году НФОП сумела провести 445 терактов, в результате которых 16 израильтян — как солдат, так и мирных граждан — погибли и 114 получили ранения.

Не желая обострять и без того сложные отношения с международным сообществом, понимая, сколь пристально мир следит за тем, как Израиль относится к палестинцам на контролируемых им территориях, правительство страны какое-то время проводило старую и, по мнению генерала Шарона, никак не оправдывающую себя «политику сдержанности».

Терпение Израиля лопнуло 2 января 1971 года, когда в районе сектора Газа террористы напали на машину, в которой ехала семья Орвив. Открыв огонь по машине, палестинцы заставили ее остановиться, а затем хладнокровно, в упор, расстреляли двух сидевших в ней детей и тяжело ранили их мать, после чего скрылись. В тот же день Моше Даян прибыл в штаб Южного округа, чтобы, как он сказал, «выпить с Ариком чашечку кофе».

Кофе, разумеется, был подан, но Даян к нему не притронулся — он хотел услышать от Шарона, как тот собирается бороться с террором. Само собой, Шарон не зря просиживал все это время в кабинете и крутился по Газе — в его шкафу уже давно лежал план так называемой «зачистки» Газы от террористов, и он лишь ждал удобного случая для того, чтобы подать его на утверждение начальству. И вот такой случай, наконец, представился.

Внимательно выслушав Арика, Даян решил действовать в своей обычной манере: хлопнув командующего Южным округом по плечу, он сказал, что всегда знал, что у него хорошо работает голова, что план он одобряет, разрешает начать его реализацию — и уехал в Иерусалим. Вот только никакого письменного подтверждения такого одобрения Моше Даян не оставил. Таким образом, если реализация плана окажется удачной и встретит одобрение Голды Меир и генштаба, Даян с полным правом мог сказать, что это именно он дал зеленый свет на его осуществление генералу Шарону. Если же Шарон потерпит фиаско и на него начнут сыпаться шишки, то Даян тут будет совершенно ни при чем…

Нужно сказать, что к 1971 году внимательно изучив архивы египетских властей в Газе, а также создав в этом секторе сеть своих информаторов среди палестинцев, Ариэль Шарон составил более-менее полный список членов террористических группировок и даже сумел заполучить фотографии большинства из них. Список этот он аккуратно занес в свою записную книжку, а заодно сделал себе альбом с фотографиями убийц, напоминающий кляссер для марок.

Но прежде, чем приступить к их розыску, Шарон обнес весь сектор Газа забором из колючей проволоки, поставив на его выездах КПП — контрольно-пропускные пункты. Уже этот шаг вызвал возмущение в мире, но одновременно значительно ограничил возможности террористов свободно проникать из Газы на территорию Израиля.

Шарон однако на этом не остановился. Он проложил в секторе новые, параллельные уже существующим дороги, по которым могли передвигаться только солдаты ЦАХАЛа и израильские граждане. После этого вся территория сектора Газа была разделена на небольшие квадраты, каждый из которых получил определенное кодовое название. И только после этого и началось то, что впоследствии было названо «зачисткой Газы».

Каждую ночь подразделения ЦАХАЛа входили в определенный квадрат, наглухо блокировали все входы и выходы из него и начинали обходить дом за домом. Автор этих строк лично знаком с несколькими участниками операции по зачистке Газы, бывшими в то время рядовыми солдатами или младшими командирами. Все они вспоминают, что это было необычайно тяжелое зрелище, к которому невозможно было привыкнуть.

Войдя ночью в дом палестинской семьи, они давали приказ всем его обитателям выйти на улицу. Мужчинам при этом нередко приказывали раздеться почти донага — чтобы они не смогли утаить оружие. При любой попытке оказания сопротивления или бегства открывался огонь. Дальше начиналось выяснение личностей. В случае, если среди членов семьи оказывался человек, значащийся в списке Шарона, он арестовывался. Нередко такой террорист решал не дожидаться ареста и открывал огонь по подходившим к его дому израильским солдатам, и тогда по нему открывался огонь на поражение. Был случай, когда палестинская женщина бросилась с топором на солдата, но стоявший рядом с ним офицер не растерялся и выстрелил в нее упор из пистолета…

Пока одно подразделение занималось выяснением личности задержаных, другое производило тщательный обыск в доме.

«Мы понимали, что в ходе этих обысков нередко наносим серьезный ущерб имуществу и без того живущих в крайней бедности палестинцев, нам было искренне жаль их, но таков был приказ, — рассказывал автору один из участников подобных рейдов. — И потом, нередко в ходе этих обысков мы и в самом деле находили тайники с оружием — пистолетами, автоматами, гранатами, взрывчаткой. И тогда нам становилось ясно, что если бы мы не делали эту грязную работу, то с помощью этого оружия мог быть убит кто-то из наших близких».

Ариэль Шарон нередко сам принимал участие в таких ночных рейдах и занимался установлением личности задержанного или убитого террориста, сверяясь при этом со своим кляссером, а затем аккуратно вычеркивая очередное имя из своей книжечки.

При этом он дал указание предельно жестко отвечать на каждую враждебную акцию со стороны палестинцев. Например, если из апельсиновой рощи открывался огонь по движущейся колонне ЦАХАЛа, дело не ограничивалось только уничтожением засевших в ней террористов: после этого вырубалась вся роща, и таким образом семья ее владельца лишалась источника пропитания. Одновременно генерал Шарон лично вступал в переговоры с мухтарами — старостами арабских деревень — и договаривался с ними о том, что те не допустят дейсвия террористов на подведомственной им территории. И в случае, если мухтары держали свое слово, их односельчанам гарантировалась не только полная безопасность, но и помощь армии в сбыте урожая, в поисках работы, в строительстве домов…

Это привело к тому, что и сами палестинцы начали отчасти бороться со своими террористами, отказывали им в предоставлении убежища в своих домах, и боевики НФОП почувствовали, что у них в самом буквальном смысле слова горит земля под ногами.

Так — очищая квадрат за квадратом сектора Газы — части Южного армейского округа уничтожили 104 террориста и арестовали свыше 700. Результаты этих ночных рейдов не замедлили последовать: в 1972 году с территории Газы против израильтян было совершено «всего» 60 терактов. Тоже немало, но если вспомнить о 445 терактах 1970 года, то это была несомненная победа. Еще одна блестящая победа генерала Ариэля Шарона — на этот раз над террором.

Правда, те методы, которыми он действовал, вызвали широкую критику в его адрес не только во всем мире, но и со стороны представителей левого политического лагеря, а также некоторых офицеров ЦАХАЛа. В частности, представители левого лагеря обвиняли Шарона в том, что он в ходе зачистки Газы совершал самые настоящие уголовные и военные преступления. Например, расстреливал арестованных и, следовательно, уже не представляющих опасности террористов, а затем указывал в рапортах, что они были убиты при попытке к бегству или при каких-либо других обстоятельствах.

Сам Шарон всегда в самой категорической форме отвергал эти обвинения, но при этом признавал, что действовал — с учетом сложившееся ситуации — предельно жестко.

— Да, — говорил он, — я считал и считаю, что жизнь каждого из моих солдат не стоила жизни всех террористов вместе взятых. Поэтому им был отдан приказ всячески избегать опасности и действовать предельно осторожно. Если террорист открыл огонь, значит, не нужно рисковать, чтобы захватить его живым, а следует его ликвидировать. Если перед ними возникал подозрительный объект, то они, согласно моему приказу, должны были сначала забросать его гранатами, а затем уже разбираться, кто и что там находится…

Основным противником зачистки Газы в соответствии с планом Шарона был тот, кто должен был, по идее быть, главным его помощником — комендант Газы и Синая полковник Ицхак Пундак. По мнению Пундака, унизительные ночные обыски и вырубка фруктовых садов лишь озлобляли палестинцев, а бороться с террором нужно было, напротив, убеждая палестинцев в том, что им со всех точек зрения выгодно жить в мире и дружбе с евреями. И Пундак сделал все, чтобы через голову Шарона донести свою точку зрения до высшего военного и политического руководства страны.

* * *

Следует отметить, что план Шарона отнюдь не ограничивался зачисткой Газы — нет, сама суть его плана заключалась в том, что после обуздания террора превратить Газу и Синайский полуостров в интегральную часть Израиля. С этой целью Шарон еще в 1971 году задумал создать на территории Газы непрерывную цепь еврейских поселений.

Свободной, незаселенной и неосвоенной палестинцами территории для этого в Газе хватало — в основном, она располагалась на берегу Средиземного моря, где тянулись бесплодные песчаные дюны, на которых прежде располагались позиции египетской армии. Именно сюда Арик Шарон и намеревался привезти тех, кто захочет осваивать занятые Израилем в 1967 году земли. Кроме того, у Шарона появилась идея, с одной стороны, всячески материально поощрять переселение палестинцев из Газы в другие страны, выплачивая тем, кто примет такое решение, солидное материальное вознаграждение, а с другой, переселить часть жителей Газы в Иудею и Самарию, а часть — в израильские города Рамле, Лод и Акко, а на их месте поселить евреев. Но эта идея встретила резкое неприятие со стороны Моше Даяна и потому так и не получила никакого воплощения.

Зато в январе 1972 года Арик получил от Даяна (опять-таки, разумеется, только устный) карт-бланш на основание еврейских поселений в Газе и прилегающей к ней части Синая. Единственное, что мешало реализации этой идеи, было кочевое бедуинское племя, расположившееся (не исключено, что по прямому указанию египетских властей) прямо у въезда в Рафиах — пока бедуины находились там, не могло быть и речи о создании единой цепи еврейских поселений в данном районе.

Шарон решил проблему этого племени «просто»: 14 января 1972 года две роты ЦАХАЛа подошли к бедуинскому поселку и велели его жителям немедленно убираться — либо на Синайский полуостров, либо вглубь Газы. Ну, а чтобы у бедуинов не осталось сомнений, что никакого другого выхода у них не остается, солдаты стали разрушать ветхие бедуинские строения и сворачивать шатры…

Вождь бедуинов поспешил подать иск против этого решения армии в Высший суд справедливости Израиля^31, на заседании которого он утверждал, что решение об их изгнании несправедливо, что его племя обретается в этих местах уже не одно десятилетие, а то и столетие и что израильской армии совершенно не нужна эта территория. Однако Шарон сумел убедить судей, что в своих действиях он руководствовался интересами обороноспособности Израиля, и бедуинам не оставалось ничего другого, как покинуть предместья Рафиаха.

Тем временем над головой Арика снова стали собираться тучи: международное давление на Израиль нарастало, продолжение зачистки Газы становилось чревато новыми антиизраильскими резолюциями ООН…

Все кончилось, как всегда, внезапно.

В один из февральских вечеров 1972 года Арик, позволив себе небольшой отпуск, сидел у телевизора и с наслаждением лузгал семечки. Вдруг на телеэкране появилось изображение министра обороны Моше Даяна. Отвечая на вопросы журналиста, Даян сообщил, что операция по зачистке сектора Газа от террора, которой командовал генерал Шарон, успешно завершена. В связи с чем, добавил он, израильская армия меняет тактику своих дейсвий в Газе, а сам этот сектор передается в подчинение Центральному военному округу.

То, что Арик узнал об этом решении правительства и генштаба не непосредственно от Даяна или Бар-Лева, а из телепередачи, было воспринято им как очередной плевок ему в лицо.

И, как вскоре выяснилось, далеко не последний.

В январе 1972 года истек срок пребывания Хаима Бар-Лева на посту начальника генштаба и в феврале на этот пост заступил самый главный недоброжелатель Шарона в армии генерал Давид Элазар по прозвищу Дадо.

Теперь судьба армейской карьеры Шарона был предрешена.

Глава 12. Отставка

Ничего хорошего от Дадо Арику ждать не приходилось, и все-таки поначалу он надеялся хоть как-то с ним сработаться. Эта надежда усилилась после того, как новый начгенштаба принял целый ряд его идей по укреплению обороноспособности восточного побережья Суэцкого канала. Следуя советам Шарона, генерал Элазар ликвидировал несколько бункеров, входивших в «линию Бар-Лева» и разрешил разместить на Синае танки и мотопехоту так, как Шарон считал нужным.

Воодушевленный этой неожиданной поддержкой Арик даже решился поделиться с Дадо разработанным им втайне планом ведения боевых действий в случае новой израильско-египетской войны. По этому плану израильские танки должны были в заранее подготовленных и тщательно замаскированных местах форсировать Суэц, углубиться на территорию Египта, и в такой ситуации последнему не останется ничего другого, как принять любые израильские условия. Дадо план в целом понравился, а, узнав, что Арик уже начал по собственной инициативе готовить плацдарм для такого прорыва, новый начальник генштаба одобрительно хмыкнул и велел продолжать работы…

Может быть, именно поэтому когда тот же Дадо в мае 1972 года вызвал к себе Шарона и сообщил ему, что он хочет, чтобы Арик, которому в следующем году исполняется 45 лет, ушел на заслуженный отдых, слова начальника генштаба стали Шарона подобно удару обуха по голове.

С формальной точки зрения все было правильно: в 45 лет в ЦАХАЛе было принято уходить на пенсию. И потом, Арик был не единственным, кому предлагалось уйти в отставку — стремясь омолодить армию, Дадо принял решение уволить из нее всех генералов, переваливших через этот рубеж. В отставку уходили генерал Рехаваам Зеэви (Ганди), Авраам Адан (Брен), Мордехай (Мота) Ход, а на их посты заступали более молодые и, как тогда казалось, более перспективные офицеры…

Но Арик был самым молодым из всех вышеназванных генералов, и он искренне (правда, с учетом всех его прежних скандалов и прегрешений, совершенно непонятно на каких основаниях) рассчитывал, что станет следующим начальником генштаба. Решение Дадо казалось ему несправедливым и неокончательным, и он бросился за поддержкой к Моше Даяну. Но Даян неожиданно холодно ответил, что все уже решено, о назначении его начальником генштаба не может быть и речи, и, самое позднее, в январе 1974 года Арик будет отправлен в отставку — если до этого времени не смирится и сам не подаст соответствующего заявления.

Арик не смирился — он добился аудиенции у Голды Меир в надежде объяснить ей, что 45 лет для генерала — это как раз то, что нужно. Он не собирался просить многого — он лишь хотел, чтобы срок его службы продлили до конца 1975 года, а дальше будет видно. Но в кабинете премьер-министра Арик наткнулся на тот же ледяной тон.

— Мне сказали, что вы не умеете подчиняться. А офицер, который не умеет подчиняться, не имеет права и командовать! — отрезала, как и полагается «мужику с яйцами», Голда.

Только теперь Арик понял, что против него все и вся. Да, Дадо его терпеть не может еще с 1956 года, но дело не только в нем: в безраздельно правящей страной социалистической партии не простили Арику того, что в 1969 году он пытался поддержать ее политических противников. И теперь ему даже не мстили — ему просто напоминали, кто является истинным хозяином армии и страны.

Напряженно размышляя о том, как ему жить дальше, Шарон в какой-то момент вдруг растерялся.

Всю свою взрослую жизнь он прослужил в армии. Ему не нужно было думать о том, как он должен одеваться, где есть, на какие деньги содержать семью — все эти вопросы за него решали другие. И вот в 45 лет он оказывается пенсионером. Он получает хорошее выходное пособие, у него будет приличная пенсия, но… Неужели это означает, что жизнь кончилась и теперь он должен будет ее просто доживать?! С армейской квартиры в Беэр-Шеве придется съехать и вернуться в Тель-Авив, чтобы ловить там то сочувственные, то насмешливые взгляды соседей — когда Арик представил это, ему стало совсем не по себе. Нет, в Тель-Авив возвращаться нельзя, противно.

Протирать штаны на пенсии, время от времени выступая перед школьниками с рассказами о минувших днях — еще противнее. Устроиться куда-нибудь на работу, пусть даже на высокую должность — значит, в итоге быть от кого-то зависимым, а этого тоже не хочется…

Но Лили, заметив метания Арика, разумеется, не осталась в стороне.

Тем более, что с ее точки зрения все было отнюдь не так плохо, как это ему представлялось.

Его отправляют в отставку? Вот и прекрасно! Значит, они, наконец, смогут осуществить свою давнюю мечту — стать хозяевами собственной жизни, купить земельный участок, начать заниматься сельским хозяйством…

Кроме того, Арик ведь уже однажды сделал первый шаг в политику — почему бы не попробовать сделать и второй?! Большинство генералов после службы уходили в либо большую, либо в местную политику, но все они, за исключением Эзера Вейцмана, до сих пор присоединялись исключительно к левому лагерю. В этом лагере его не любят и собираются отомстить?! Зато правые примут Шарона с распростертыми объятьями!

Согласившись с этими доводами жены, Арик понял, что ему надо спешить — ближайшие выборы в Кнессет были назначены на 31 октября 1973 года. Согласно закону, после выхода в отставку, офицер может принять участие в выборах лишь через несколько месяцев — значит, если он хочет стать депутатом Кнессета уже этого созыва, то ему нужно уйти из армии до июля 1973 года. И к тому времени желательно найти место, где его семья поселиться, чтобы жить дальше.

* * *

Подходящее место для их будущего семейного хозяйства Арик нашел спустя несколько месяцев.

Возвращаться в Кфар-Малал он не собирался — слишком хорошо помнил о взаимоотношениях своих родителей с односельчанами. Да и вообще жить в каком-нибудь поселке, где снова могли возникнуть осложнения с соседями и где к его детям могли относиться так же, как когда-то относились к нему, он не хотел. Арик искал нечто другое — место, где он чувствовал бы себя абсолютным хозяином. В конце концов он вспомнил о находящемся в северо-западном Негеве, неподалеку от захолустного городка Сдерот, почти бесхозном участке площадью в 400 гектаров.

Этот участок в свое время получил от армии вместо выходного пособия полковник Рафи Эйтан^32, а затем он продал его одному австралийскому миллионеру. Миллионер, будучи убежденным сионистом, приобрел его для своего сына — в надежде, что тот приедет из Австралии в Израиль и станет на этой земле разводить овец. Сын и в самом деле приехал, начал что-то делать, но, испугавшись набегов террористов, уехал обратно в Австралию. Теперь от его имени землей управляли трое бизнесменов, однако, по сути дела, они ничего не делали — на нем стоял небольшой заброшенный дом и ничего не росло, кроме трех смоковниц.

Этот участок и решил приобрести Ариэль Шарон. Однако, учитывая его огромные размеры, представители австралийского миллионера запросили за землю поистине астрономическую, по тем временам просто немыслимую сумму — 600 тысяч долларов. Даже если бы Арик очень выгодно продал дом в Тель-Авиве и присовокупил бы к этим деньгам свое выходное генеральское пособие, он не наскребал и трети необходимых денег. Шарон попробовал обратиться в банки, но те наотрез отказались выдавать столь крупную сумму генералу, находящемуся накануне отставки с весьма туманными перспективами на будущее…

Неожиданно на помощь Арику пришел тогдашний мэр Рамат-Гана Авраам Криници, с которым Шарона до того связывало чисто шапочное знакомство. Случайно узнав о его проблеме, Криници рассказал о ней миллионеру Мешуламу Риклису, и тот пожелал встретиться с Шароном.

Во время этой встречи Риклис заявил, что готов дать Арику беспроцентную ссуду в 200 тысяч долларов на самых легких условиях выплаты, если тот пообещает ему, что, выйдя в отставку, он не уйдет с головой в хозяйственные заботы, а продолжит служить Израилю — в качестве политика. О том, в каком именно политическом лагере Риклис предпочитает видеть Шарона, при этом подразумевалось само собой: израильских социалистов этот человек, мягко говоря, недолюбливал.

Но 200 тысяч долларов составляли только треть необходимой суммы. В поисках остальных денег Шарон, отчаявшись получить ссуду в израильских банках, обратился в тель-авивский филиал «Чикагского банка». Директор этого филиала Самуил Закс официально был подданным США, но при этом жил в Израиле, любил эту страну и глубоко уважал Ариэля Шарона за его боевые заслуги. Закс согласился выдать недостающие деньги в виде ссуды, правда, оговорив, что ферма, которую создаст на этой земле Арик, будет оформлена не как его частное владение, а как компания с ограниченной ответственностью.

В начале лета 1973 года все необходимые бумаги были оформлены, и семья Шаронов переехала в новый дом, представлявший собой запущенное, разваливающееся строение из четырех комнат. Арик немедленно стал приводить эту развалюху в порядок и в июне уже принимал в ней двух дорогих гостей — Мешулама Риклиса и Самуила Закса, без которых он никогда бы не стал землевладельцем, хозяином трех смоковниц, которые на иврите называются «шикма», во множественном числе — «шикмим». Эти деревья и дали название ферме Ариэля Шарона — «Шикмим».

Забегая вперед, следует сказать, что к началу ХХ! века ферма «Шикмим» была самым крупным частным сельскохозяйственным владением Израиля, на котором располагались три роскошные виллы, многочисленные коровники, загоны для овец, конюшня, цитрусовые сады и плантации, где выращивались дыни, арбузы и различные овощи. По самым приблизительным оценкам, стоимость фермы Ариэля Шарона в 2005 году составляла 10–12 миллионов долларов.

* * *

Решив «квартирный вопрос», Арик подал прошение об отставке, что было воспринято Моше Даяном и Давидом Элазаром не без некоторого удивления — они уже решили, что Шарон будет тянуть с заявлением до конца 1973 года. Но когда Арик узнал, что на его место прочат бывшего командира танкового полка Шмуэля Гонена по прозвищу Городиш, он возмутился и заявил, что категорически против этого назначения.

— Городиш — прекрасный парень, очень храбрый солдат, — объяснил Арик. — Но бригада, точнее, даже не бригада, а полк — это его потолок. Он не сможет командовать округом и, тем более, если начнется война, не сможет командовать фронтом.

15 июля 1973 года в штабе Южного округа состоялась официальная церемония прощания его личного состава с генералом Шароном.

В тот же вечер была назначена церемония прощания Шарона с командованием округом. На этот вечер по традиции были приглашены все высокопоставленные офицеры, с которыми довелось служить Шарону, мэры городов, входящих в состав его округа, вожди дружественных бедуинских племен и — уже исключительно по инициативе Шарона — несколько журналистов. Играла музыка, официанты разносили шампанское, на столах были разложены всевозможные бутерброды… И, само собой, после множества тостов в честь уходящего в отставку начальника округа слово было предоставлено «виновнику торжества».

То, что произошло дальше, мог сделать только Ариэль Шарон, и он это сделал.

— Как вы, наверное, догадываетесь, друзья, — начал Шарон, — я ухожу из армии не по своей воле. Нет, я полон сил, у меня, слава Богу, еще работает голова, и я вполне мог бы продолжить служить стране и народу…

После этого вступления журналисты, которые уже решили, что ничего, кроме заметки в двадцать строк с заголовком «Генерал Шарон попрошался с товарищами по службе» они после этого вечера не напишут, насторожились и потянулись к своим блокнотам.

Заметив это, Арик удовлетворенно улыбнулся и продолжил:

— Да, многие хотели, чтобы я остался в армии, и просили меня об этом. Но нынешний начальник генштаба и руководство нашей системой обороны вытолкнули меня из ее рядов. Таким образом они отомстили мне за то, что я всегда говорил то, что думал; за то, что я не боялся критиковать их, когда считал, что они не правы и что принимаемые ими решения могут обернуться тяжкими последствиями для страны… Сегодня я с удовлетворением констатирую, что никогда не принадлежал ни к какой военной или политической клике внутри армии. И это значит, что мои руки чисты. И не только чисты, но и свободны. Думаю, будет только естественно, если я после ухода из армии продолжу служить родине, вносить свой вклад в ее безопасность и обороноспособность, но уже на другом поприще…

На следующий день все газеты поместили на первых полосах эту речь Шарона. И в этот же день Шарон получил от начальника генштаба Давида Элазара приглашение на прощальный банкет в его честь — это тоже было одно из ритуальных мероприятий, которыми всегда сопровождалась отставка того или иного генерала. Шарон, не раз бывавший на подобных банкетах и ненавидевший царившую там атмосферу фальши и лжи, в ответ направил Элазару короткую записку.

«Не вижу никакого смысла принимать участия в банкете в мою честь, — написал он. — Желаю вам на нем хорошо выпить и закусить. Что же касается часов, которые вы дарите всем выходящим в отставку генералам, то можете прислать их по почте».

Теперь из всего длинного ряда прощальных церемоний оставалась только одна — в самом генштабе. Она была назначена на тот же день — 16 июля.

Председательствовавший на ней Моше Даян поблагодарил Ариэля Шарона за верную службу отчизне, пожелал ему дальнейших успехов на жизненном пути, и Арик решил больше скандалов не устраивать, а проявить сдержанность.

— У меня есть только одна, последняя просьба, — сказал Шарон, когда Даян закончил говорить. — Я прошу не списывать меня до конца из армии, а оставить в запасе — чтобы в случае, если я вдруг понадоблюсь стране, я мог бы вернуться в строй и занять свое место на поле боя…

— Ну что ж, — сказал министр обороны Моше Даян, обводя всех присусвтующих своим единственным глазом, — думаю, эту просьбу генерала Шарона мы можем удовлетворить, а?!

Даян выполнил свое обещание, несмотря на резкие возражения Дадо: согласно подписанному им приказу, в случае возникновения чрезвычайной ситуации Шарон должен был стать командиром 143 резервной танковой бригады.

Как верно заметил Владимир Фроммер в своей книге «Кому нужны герои», этот приказ является, возможно, самой большой заслугой Моше Даяна перед Государством Израиль и еврейским народом.

Глава 12. Десант в политику

Прорыв в политику, Ариэль Шарон готовил столь же тщательно, как когда-то операции своего легендарного 101-ого отряда. И прорыв этот должен был стать таким же дерзким, как эти операции — за годы службы в армии Арик привык быть на первых ролях, контролировать ситуацию, брать на себя принятие важнейших решений и на новом поприще отнюдь не желал быть статистом. Нет уж, считал он, если становиться политиком, то из тех, кто влияет на судьбу страны, определяет ее будущее, стоит у рычагов власти — иначе овчинка просто не стоит выделки.

Но как это сделать, если правый политический лагерь, с которым он был намерен связать свое будущее, с момента создания государства безвылазно сидит в оппозиции и занимается лишь тем, что беспрестанно критикует все инициативы израилських социалистов? Ответ лежал на поверхности — нужно коренным образом изменить политическую ситуацию в стране и привести этот лагерь к власти. Дело оставалось за «сущим пустяком»: придумать, как это сделать, если большинство народа попросту не верит в то, что правые могут управлять страной — и из-за отсутствия у них необходимого опыта, и из-за нехватки в их рядах харизматичных лидеров, и из-за хорошо известных всем бесконечной грызни в их собственных рядах!

Ситуация в израильской политике в тот момент была следующей.

На левом фланге находился блок «Маарах», состоящий из социалистической партии МАПАЙ, которая была переименована в «Аводу» (Рабочую партию), и прокоммунистического МАПАМа. Суммарно этот блок имел 56 мандатов.

В союзе с ними находились религиозная партия «Агудат Исраэль» с ее 4 мандатами и национально-релиигозная партия МАФДАЛ с 12 мандатами. Остальные левые партии «Маарахом» к власти не допускались, и их можно было не учитывать.

Ядро правого фланга, в свою очередь, состояло из образовавшегося на основе союза партии Менахема Бегина «Херут» и «Либеральной партии» блока ГАХАЛ, получившего на выборах 1970 года 26 мандатов. Относительно правой ориентации придерживались также партии «Государственный список» (4 мандата), и «Свободный центр» (2 мандата). Таким образом, суммарно у этого лагеря было 32 мандата из 120 — слишком мало для того, чтобы предъявлять претензии на власть. Но если объединить все партии этого лагеря, если повести их на выборы единым фронтом и убедить народ в том, что социалистические методы управления экономикой тормозят развитие страны, являются одной из главных причин непрофессионализма, протекционизма и коррупции, пронизавших всю страну сверху донизу, то уже на ближайших выборах правые вполне могут на равных бросить перчатку левым.

Эта идея — создания единой правой партии — родилась у Арика во время просиживания пасторальными июньскими вечерами на кухне фермы «Шикмим» и вскоре целиком захватила его. Сложность ее реализации заключалась прежде всего в том, что все лидеры правых партий ненавидели друг друга смертельной ненавистью — пожалуй, даже куда большей, чем своих оппонентов-социалистов. Политические счеты в их взаимоотношениях накладывались на личные, все это умножалось на огромные амбиции. В результате было трудно представить, что, к примеру, лидер ГАХАЛа Менахем Бегин сядет за один стол со своим бывшим другом, а ныне непримиримым врагом лидером «Свободного центра» Шмуэлем Тамиром — эти двое уже издали шарахались друг от друга, избегая даже случайной встречи.

Арик понимал: приди он со своей идеей об объединении к лидеру любой правой партии, тот над ним просто посмеется. Более того: если он даже осторожно выдвинет эту идею в политических кулуарах, то те же Бегин и Тамир сделают все, чтобы зарубить ее на корню, прежде, чем она станет достоянием широкой публики. А значит, у него не оставалось никакого другого выхода, как сначала самому выйти к этой широкой публике, познакомить со своей идеей народ и таким образом поставить политиков перед фактом ее существования. В этом случае, предполагал (и правильно предполагал) Шарон, ни один из правых политиков не захочет публично выступить в роли противника единства. Они невольно втянутся в навязанный им бой, а дальше нужно будет действовать по ситуации.

Придя к этому выводу, Арик начал действовать. Продав две тонны зерна, оставленного на ферме ее прежними хозяевами, он снял 17 июля 1973 года зал в тель-авивском Доме журналистов и сообщил его администрации, что собирается провести пресс-конференцию.

Несмотря на то, что он не разослал сообщения о готовящейся пресс-конференции в газеты, слухи о ней мгновенно распространились по всем редакциям, и в назначенный час в зале буквально яблоку было негде упасть — все хотели знать, что же скажет в предверии выборов генерал, который лишь два дня назад с таким скандалом ушел из армии.

В «Маарахе», естественно, решили, что Арик намерен сообщить на этом брифинге о своем присоединении к одной из правых партий, и поставили на входе в Дом журналистов своих людей. Эти активисты блока «Маарах» вручали каждому входившему в зал копию партбилета Шарона, свидетельствовавшего о его принадлежности к социалистической партии МАПАЙ, к тому времени уже называвшейся просто Рабочей партией — «Авода». С помощью этого нехитрого приема руководство «Маараха» надеялось представить Шарона в качестве беспринципного интригана, с легкостью меняющего свои политические взгляды.

Но Арик умело обратил этот трюк «Аводы» против нее самой.

— Я знаю, — сказал он, — у всех собравшихся в этом зале есть копия моего партбилета. Но и все вы знаете, что без принадлежности к социалистической партии в нашей стране давно уже невозможно сделать достойную карьеру ни в одной области жизни — даже если ты этого вполне заслуживаешь. В результате многолетнего господства социалистов, членство в их партии, а не талант и личные достоинства человека, стали пропуском в высшие эшелоны власти. И потому в начале я хотел бы сообщить всем присутствующим, что давно уже видел в своем членстве в этой партии пустую формальность, выполнить которую меня просто принудили. И так же давно в душе я поддерживаю многие идеи правого лагеря.

Поняв, что сумел завладеть вниманием журналистов, Шарон продолжил:

— Я верю в то, что власти социалистов в нашей стране существует вполне реальная альтернатива. Израиль называет себя демократической страной, но у нас очень странная демократия — демократия, при которой смена у руля власти одной партии другой считается почти невозможной. Ни в одной подлинно демократической стране невозможно представить, чтобы ею в течение десятилетий управляла одна и та же партия, причем не возникало даже угрозы смены ее у власти. Я верю в то, что на основе объединения всех правых сил можно создать новую партию, которая положит конец власти большевиков (да, именно это слово тогда произнес Шарон — Авт.) в Израиле. Да, основой этой будущей единой правой партии, конечно, должен стать ГАХАЛ, но к ней должны примкнуть и все остальные правые силы. И тогда мы докажем обществу, что пришло время перемен, что пора отказаться от закосневшей социалистической идеологии, что к власти должны прийти новые люди…

Арик собирался дальше говорить об идеологической платформе будущей партии, но ему не дали этого сделать — журналисты начали забрасывать его вопросами о том, каким образом он собирается достигнуть этого объединения, обсуждал ли он эту свою идею с кем-то из лидеров правого лагеря, на сколько мест в Кнессете, с его точки зрения, может рассчитывать такая новая партия и т. д.

Шарон честно признался, что ни с кем из политиков идею объединения пока не обсуждал, но собирается это сделать в ближайшее время и верит в то, что она будет воспринята положительно.

18 июля — второй раз в течение одной недели — Шарон снова стал главным героем первых полос всех израильских газет. Его идею обсуждали всюду — в Кнессете, в партийных коридорах, в кафе, на автобусных остановках. Одни горячо поддерживали его, другие столь же горячо осуждали, но равнодушных не было.

Сам Шарон вспоминал, как на следующий день он вместе с женой и детьми выбрался на один из Синайских пляжей. Рядом с ними на песке расположилась семья, у которой был транзисторный приемник, и из него доносились звуки какого-то политического радиошоу. Шарон вдруг услышал, как, обсуждая его идею, один из самых маститых израильских политиков, называет ее утопией и бредом, и объясняет, что подобный бред мог родиться только в голове такого «сопляка в политике», как Ариэль Шарон. В эти минуты, по словам Шарона, ему от стыда очень хотелось зарыться с головой в песок и единственное, что этому мешало — его солидные габариты.

Тем не менее, вернувшись с пляжа, Шарон созвонился с входившим в партию «Херут» Эзером Вейцманом и заручился у него поддержкой своей идеи — ему даже удалось выбить из Вейцмана обещание, что если Бегин воспротивится объединению, то Вейцман пойдет против него и станет угрожать своим выходом из партии. Первый шаг, таким образом, был сделан, но впереди Арика ждало самое трудное испытание — встреча с лидером «Херута» Менахемом Бегиным.

С момента их знакомства в иерусалимской гостинице «Царь Давид» в Иордане утекло уже немало воды, и в начале 70-х годов Арик стал частым гостем в маленькой, обставленной старой мебелью квартирке Бегина в Тель-Авиве. Той подлинной дружбы, которая у него была с Бен-Гурионом, между ними не возникло, но Шарону нравилось бывать у Бегина, нравилось беседовать с этим интеллигентным и европейски образованным человеком на разные темы, и Бегин всегда подчеркивал, что двери его партии открыты для Арика и тот может рассчитывать на самое высокое место в ее списке.

Но Арик прекрасно понимал, что одно дело вести разговоры за чашкой кофе с пирожными и совсем другое — встретиться с Бегиным в качестве лидера крупнейшей правой партии и обсуждать с ним вполне конкретную идею. И он не ошибся в этих своих предположениях.

Менахем Бегин встретил Ариэля Шарона в своей партийной цитадели — самом высоком на тот момент здании в Тель-Авиве, получившем в честь Зеэва Жаботинского название «Мецудат Зеэв» — «Крепость Зеэва». Впрочем, при желании это название можно было перевести и как «Волчья крепость».

Когда Арик вошел в кабинет Бегина, в нем уже сидело несколько видных деятелей «Херута». Бегин начал разговор с того, что идея у Арика, конечно, интересная, но прежде, чем ее обсуждать, он хотел бы быть уверенным, что Шарон, пытаясь ее реализовать, будет учитывать политические интресы блока ГАХАЛ. А посему он готов обсуждать с Ариком идею создания единой правой партии только после того, как Шарон официально присоединится к одной из входящих в этот блок партий — либо к «Херуту», либо к «Либеральной партии».

Шарон с ходу разгадал сущность этого маневра Бегина — тот хочет снова воспользоваться его именем в предвыборной кампании, а заодно контролировать каждый его шаг, все его переговоры с лидерами других партий и, в случае, если Бегину что-то не понравится, он сумеет связать его по рукам и ногам партийной дисциплиной.

— Я думаю, — сказал он вслух, — это было бы неправильным шагом. В том-то и дело, что сейчас я не принадлежу ни к одной из партий, и потому никто не может обвинить меня в том, что, призывая к объединению, я просто действую на руку конкретным людям. Поэтому я бы не хотел спешить со вступлением в ту или иную партию, но готов стать членом сразу объединенной партии или блока.

— Что ж, — сказал Бегин, — тогда и мы не хотим спешить с обсуждением твоей идеи…

Уже на улице Шарон понял, что и в самом деле вел себя как мальчишка — не сумев проявить необходимой для политика гибкости, он, по сути дела, испортил отношения с Бегиным и потерял ГАХАЛ. А без ГАХАЛ предпринятое им начинание просто теряло смысл.

Достав из кармана монетку, Шарон подошел к ближайшему телефону-автомату, позвонил Бегину и сказал, что вел себя не очень умно, был неправильно понят и потому хотел бы еще раз, как можно скорее встретиться с ним и объясниться.

Вторая встреча между двумя политиками, один из которых считался гроссмейстером политических шахмат, а второй — начинающим, не имеющим даже третьего разряда игроком, произошла в тот же день вечером в кабинете Бегина в Кнессете. На этот раз разговор шел с глазу на глаз и, принеся свои извинения за непродуманные слова, Шарон сказал, что, конечно же, в самом ближайшем будущем он намерен присоединиться к ГАХАЛу и готов публично заявить об этом, но хотел бы в ответ получить разрешение — именно разрешение! — Бегина на встречу с лидером «Свободного центра» Шмуэлем Тамиром.

— Ну что ж, — милостиво сказал Бегин, — можешь с ним поговорить. Хотя лично я думаю, что говорить с этим типом не о чем, и ты сам скоро в этом убедишься. И не тяни со вступлением в партию — до выборов осталось совсем немного.

Арик вышел из Кнессета чрезвычайно довольный собой.

— А ведь вам шах, товарищ гроссмейстер! — с улыбкой подумал он, садясь в машину.

* * *

В начале августа 1973 года на пресс-конференции, состоявшейся во все том же Доме журналистов Ариэль Шарон объявил о своем присоединении к «Либеральной партии» и показал журналистам новенький партбилет.

Выбор «Либеральной партии» в качестве политического трамплина был, разумеется, не случаен — у этой партии не было единого сильного лидера, и в ее рядах Арик мог чувствовать себя относительно свободно, в то время как в «Херуте» все подчинялись диктату Бегина, подпадая под его обаяние и признавая силу его личности.

В этот момент переговоры о создании объединенной партии правого лагеря уже шли полным ходом, и у нее уже даже появилось название — «Ликуд». В переводе на русский это слово означает «сплочение, объединение».

В напряженных переговорах с будущими соратниками и пролетел весь август. Первоначальный расчет Шарона оказался верным: лидеры всех правых партий понимали, что отказаться от идеи объединения, значит, стать в глазах своих сторонников предателями общего дела и совершить политическое самоубийство. Вскоре о своем присоединении к «Ликуду» сообщили партия «Государственный список» и внепарламентское, но пользующееся большим влиянием в среде израильской интеллигенции движение «Рабочая группа по развитию Израиля».

Как и предсказывал Бегин, все уперлось в лидера «Свободного центра» Шмуэля Тамира.

Профессиональный адвокат, Тамир вникал во все детали будущего договора об объединении и, вдобавок, торговался за места в списке, как цыган на базаре. Несмотря на то, что его партия обладала всего двумя мандатами в Кнессете, Тамир требовал, чтобы ей предоставили 4 позиции в числе тех 35 мест в Кнессете, на которые намеревался претендовать «Ликуд».

Наконец, устав от бесконечных споров с Тамиром, Арик договорился, что «Свободному центру» будут предоставлены 6, 16, 29 и 35-е места в списке. Расценив эту договоренность как победу, он вместе с Эзером Вейцманом направился к Бегину. По дороге Шарон договорился с Вейцманом о том, что если Бегин отвергнет такой вариант списка, то они оба выставят ему ультиматум — либо он идет на союз со «свободным центром», либо они оба покидают ГАХАЛ.

Разумеется, Бегин назвал требования Тамира наглостью, но еще больше он возмутился тем шантажом, к которому решили прибегнуть Шарон и Вейцман. В «Мецудат Зеэв» вспыхнул скандал, и, поняв, что они погорячились, два самых прославленных генерала израильской армии пошли на попятную.

— На самом деле, — сказал Шарон, когда страсти чуть поутихли, — я не понимаю, почему бы нам не дать Тамиру эти места? Да, его требования велики, но приемлемы. В конце концов, я почти уверен, что мы получим не 35, а 40 мандатов. Если хотите, я согласен занять в общем списке 38-е и даже 40-е место!

— Дело не в этих местах, Арик! — объяснил ему Бегин. — Дело в том, что Тамир идет на откровенный шантаж, а если ты в политике один раз поддашься шантажу, то пиши — пропало: аппетиты шантажиста будут расти. Ты же вместо того, чтобы умерить этот аппетит, почему-то попытался шантажировать нас…

Шарону пришлось снова вернуться за стол переговоров с Тамиром, и на этот раз они сошлись на том, что «Свободный центр» получит 8, 16, 29 и 36 места в общем списке.

11 сентября 1973 года Шмуэль Тамир вместе со своей женой Рут явился в «Мецудат Зеэв», чтобы подписать соглашение об объединении. В последний момент Тамир попытался выкинуть еще один фортель: он потребовал внести в договор пункты, освобождающие его в ряде случаев от соблюдения коалиционной дисциплины и дающие ему право голосовать так, как он хочет, независимо от того, какой позиции придерживается по данному вопросу единый блок правых партий.

— Что ж, — сказал Арик, выслушав это требование Тамира, — в коридоре как раз крутятся два журналиста. — Мне остается только выйти и сказать им, что адвокат Тамир в последний момент сорвал переговоры об объединении правого лагеря, хотя ГАХАЛ до того принял все его условия…

И Шмуэль Тамир, бурча себе что-то под нос, поставил свою подпись под соглашением об объединении.

14 сентября 1973 года израильтяне узнали, что правый лагерь отныне представляет собой не конгломерат из четырех небольших партий, а идет на выборы как единая сила — партия (точнее, блок полтическхи паритй — Авт.) «Ликуд».

Начинающий политический шахматист Ариэль Шарон мог записать на свой счет первую победу. До политического гроссмейстера ему, безусловно, было еще далеко, но вот третий или даже второй разряд им был явно получен.

Став начальником предвыборного штаба «Ликуда» и понимая, что в течение ближайшего месяца ему не раз придется выступать перед народом, а его фотографии то и дело будут мелькать на страницах газет, Арик решил улучшить свои внешние данные и впервые в жизни сел на строгую диету. Давалось ему это с трудом — как признавался сам Ариэль Шарон в последние дни своей активной жизни, в битве с хорошей отбивной или антрекотом он всегда терпел поражение. На счастье Израиля на полях сражений все было совсем иначе…

* * *

Стоп, читатель!

Давай немного остановимся и присядем на дорожку, потому что дальше нам предстоит ступить на скользкую тропу, где истинный ход событий перемешивается с домыслами, а порой и вымыслами, где реальность причудливо переплетается с мифами, где символы соперничают с правдой жизни и порой оказываются сильнее ее.

Прежде всего, сама фигура Ариэля Шарона давно уже стала символом победы еврейского народа в Войне Судного Дня. Если у любого еврея при упоминании о Шестидневной войне в памяти мгновенно возникает фотография трех десантников, застывших у Стены Плача, то точно так же Война Судного Дня неразывно ассоциируется у него с фотографией седеющего, располневшего генерала Ариэля Шарона, стоящего с наспех перебинтованной головой на берегу Суэца.

Шарон, сидящий с той же повязкой на голове на башне несущегося вперед танка. Шарон рядом с Моше Даяном. Шарон, лежащий в раздумье возле своего танка. Шарон, сопровождающий Голду Меир в ее поездке на западный берег Суэца. Шарон, Шарон и еще раз Шарон…

И, наверное, это не случайно, хотя было в той, самой страшной и кровавой в истории Израиля войне немало и других генералов, офицеров и солдат, проявивших на поле боя и отчаянную смелость, и удивительное военное мастерство, и недюжинную солдатскую смекалку.

Ариэль Шарон стал символом этой войны и потому, что своей операцией по форсированию Суэцкого канала сломал хребет египетской армии, и, возможно, еще и потому, что раненный, но оставшийся в строю и в конце концов прижавший врага к стенке, Шарон действительно являл собой зеркальное отражение событий тех осенних дней 1973 года.

Сама история Войны Судного Дня тоже окутана туманом из легенд и мифов.

В любом учебнике истории можно прочитать, что к 1973 году арабы усвоили допущенные ими в ходе предыдущей войны с Израилем ошибки и решили не повторять их. Вместе с советскими специалистами генштабы Египта и Сирии тщательно разработали план грядущего, решающего удара по Израилю. Этот план строился на одновременном массированном нападении на крошечное еврейское государство со всех сторон и всеми собранными в кулак силами арабских армий. Для этой войны египтяне и сирийцы получили от СССР самое новейшее оружие — танки, системы ПВО, артиллерию и т. д. Некоторые образцы этой превосходной военной техники в тот момент еще не были взяты на вооружение во всех частях советской армии, не говоря уже о странах Варшавского договора.

Фактор внезапности в этой войне обеспечивался двумя условиями. Во-первых, усиленной дезинформацией в арабской и западной прессе, которая убеждала мир в том, что Сирия, Египет и Иордания взвешивают возможность мирных переговоров с Израилем, а во-вторых, тем, что война должна была начаться в Судный День — один из главных еврейских религиозных праздников, традиции которого и сегодня соблюдает 90 процентов израильтян. Этот день евреи проводят в посте и молитве, и в течение суток Израиль кажется вымершим — на улицах нет ни одной машины, не работает радио и телевидение, в квартирах молчат телефоны. Таким образом, напав на Израиль в Судный День, арабы были уверены, что он не сумеет мобилизовать своих резервистов, а значит, не сможет оказать сколь-нибудь достойного сопротивления.

И совместный советско-египетско-сирийский план, говорится далее в этих учебниках, сработал. Несмотря на то, что действовавшие в арабских странах израильские разведчики установили и передали на родину точную дату и даже время начала войны, премьер-министр Голда Меир предпочла поверить не им, а только что заступившему на должность начальнику военной разведки молодому генералу Эли Зейра, считавшему, что войны не будет. В результате в канун Судного Дня большая часть армии была отпущена по домам, а на границах осталась горстка резервистов, которая и приняла на себя первый, самый мощный удар арабских армий.

Всеобщая мобилизация была объявлена только после того, как сирийцы ударили по Голанским высотам, а египтяне начали форсировать Суэцкий канал. Положение усугублялось тем, что на военных складах обнаружился недокомплект оборудования и боеприпасов, резкая нехватка тягачей для перевозки танков и в результате в первые сутки арабы могли беспрепятственно развивать наступление.

Наконец, дополнительное осложнение заключалось в том, что в результате затеянной начальником генштаба перестановки кадров на ключевых постах оказались молодые, неопытные и вдобавок еще не успевшие по-настоящему войти в должность офицеры. К примеру, командующий Южным округом Шмуэль Гонен (Городиш) находился к моменту начала войны на своем посту чуть больше месяца, и за это время не успел познакомиться ни со многими из своих подчиненных, ни с местностью, на которой ему предстояло воевать…

Если все, что сказано выше, в отношении арабов является правдой, то в отношении Израиля в этой картине явно сгущены краски — возможно, для внесения большей драматичности в ситуацию и, соответственно, еще большего возвеличивания той победы, которую Израиль одержал в Войне Судного Дня.

Нет, евреи все-таки были не настолько слепы, чтобы не заметить, что Египет и Сирия начали концентрировать значительные военные силы на своих границах, не настолько глупы, чтобы не понимать, что такая концентрация означает, и не настолько глухи, чтобы не прислушиваться к донесениям своих разведчиков. Правительство страны прекрасно понимало, что дело идет к войне, и в конце сентября 1973 года многие части ЦАХАЛа были приведены в повышенную боевую готовность, резервная техника начала приводиться в порядок, весь общественный тарнспорт был подготовлен к тому, чтобы начать перебрасывать к границе резервистов, а в генштабе анализировали различные варианты развития событий.

Готовность арабов к войне израильтяне не то чтобы совсем просмотрели — ее недооценили. Премьер-министр Голда Меир охотнее прислушивалась к тем своим советникам, которые считали, что, в крайнем случае, арабы пойдут на ограниченную военную кампанию, прежде всего, потому что ей было выгодно к ним прислушиваться. Голде не хотелось будоражить народ объявлением всеобщей мобилизации накануне выборов, и вдобавок выкладывать из госбюджета деньги на столь дорогостоящее мероприятие. В результате накануне Судного дня большая часть армии и в самом деле была отпущена по домам, а на границах действительно осталась горстка резервистов.

В то же время Судный день 1973 года не был похож на обычный Судный День. Все мужчины были предупреждены о том, что в любой момент они могут быть призваны на службу, водители автобусов должны были быть готовы по первому вызову явиться в свои гаражи, раввины разрешили слушать в этот день радио и поднимать телефонную трубку…

В сущности, уже утром того Судного Дня началась частичная мобилизация резервистов. Но времени для того, чтобы организовать их, укомплектовать и доставить к границам уже не оставалось.

6 октября 1973 года в 13.59 Сирия и Египет одновременно напали на Израиль.

Сирия задействовала для своей первой атаки три моторизованные и две бронетанковые дивизии, насчитывающие 1200 танков и 45 000 солдат. Путь им преградили менее 180 танков и 4500 солдат. 2000 египетских танков и трем дивизиям египетской мотопехоты противостояли бронетанковая бригада из 240 танков и 600 солдат, засевших в бункерах «линии Бар-Лева».

Египтяне начали войну с того, что артиллерия подавила огонь из бункеров, танки-амфибии советского производства форсировали Суэцкий канал, выровняли с помощью водоструйных пушек плацдарм, заняли на нем передовые позиции, после чего советские мостоукладчики начали наводить понтоны, по которым пошли другие танки.

Уже спустя несколько часов «линия Бар-Лева» была прорвана — часть ее дзотов уничтожена египетскими десантниками и пехотинцам, а те, которые продолжали держаться, оказались в тылу противника, то есть, по сути дела, в окружении. По большому счету, это означало, что путь для египетской армии на Тель-Авив открыт.

Сирийцы в первый день войны также добились значительных успехов, и таким образом положение на всех фронтах было катастрофическим. Ветераны израильской журналистики вспоминают, как на пресс-конференции, собранной для того, чтобы сообщить о начале войны, у Моше Даяна предательски тряслись руки — точь-в-точь, как у членов ГКЧП в дни августовского путча 1990 года в СССР. Уже позже стало известно, что в первые дни войны Моше Даян и Голда Меир хотели покончить жизнь самоубийством, но перед этим отдать приказ сбросить на Каир и Дамаск атомные бомбы — и тогда бы мир неминуемо погрузился в кошмар ядерной войны…

В том, что события не приняли столь трагический и для евреев, и для арабов, да и для всего человечества оборот, есть немалая заслуга генерала запаса Ариэля Шарона.

* * *

Именно тогда, осенью 1973 года, автор этих строк, как и миллионы других живших в СССР евреев, впервые услышал имя Ариэля Шарона. В первые дни Войны Судного Дня советская пресса была переполнена сообщениями о грандиозных победах арабских армий и предсказаниями скорого уничтожения Израиля, и эти военные сводки невольно повергали нас в уныние — как ни крути, а мы чувствовали свою неразрывную связь и с древней еврейской землей, и с еврейским государством. Одновременно повсюду — в магазинах, на предприятиях, даже в школах — оживились антисемиты всех мастей, не скрывавшие своей радости по поводу того, что происходит на Ближнем Востоке и то и дело посмеивающиеся над евреями — дескать, хорошо арабы показали вам кузькину мать, скоро и мы вами займемся…

Помню, отец возвращался в те дни с работы сам не свой и после просмотра информационной программы «Время», молча выходил на балкон и выкуривал там сигарету за сигаретой. Но однажды он появился в доме с немецким транзисторным приемником, который за 200 рублей — немалые по тем временам деньги — купил у приятеля. И вечером, погасив свет, чтобы все соседи думали, что мы улеглись спать, плотно закрыв дверь спальни, мы улеглись с ним на кровать и стали ловить «Голос Америки» и «Голос Израиля», чтобы узнать правду о ходе войны. Это была наша с ним тайна — о том, что мы до глубокой ночи слушаем «вражеские голоса». И трудно описать ту радость, которую мы испытали, узнав о прорыве генерала Ариэля Шарона на другой берег Суэцкого канала. С этой минуты мы уже не сомневались в победе Израиля, и на следующий день после этого сообщения отец устроил в доме праздничный обед.

Вне сомнения, наша семья была далеко не единственной еврейской семьей в Баку, да и в тысячах других городах и городках Советского Союза, в которой с восторженным придыханием повторяли имя Ариэля Шарона. Было ощущение, что он принес победу не только Израилю, но и всему еврейскому народу. И думается, уже из этого понятно, какое место занимает фигура Ариэля Шарона в сознании евреев-выходцев из СССР, и почему они, оказавшись в Израиле, относились к нему с таким пиететом и так яростно отдавали ему свои голоса на выборах…

Глава 14. Царь Израиля

5 октября 1973 года Шарон, как обычно, в девять утра прибыл в «Мецудат Зеэв», чтобы из своего кабинета на двенадцатом этаже руководить ходом предвыборной кампании. Однако он не успел расположиться в кресле, как раздался звонок — на линии был начальник штаба Южного армейского округа подполковник Ури Бен-Ари.

— Арик, египтяне подтягивают свою армию к границе, — сообщил он. — Кажется, это серьезно. Ты можешь приехать?

Через два часа Шарон уже был в штабе округа в Беэр-Шеве и, щуря глаза, рассматривал сделанные самолетом-разведчиком аэрофотоснимки, напоминая в эти минуты хирурга изучающего рентгеновские снимки накануне особо сложной операции.

— Все понятно, — наконец, сказал Шарон. — Они действительно готовятся к войне — это без вариантов. Сначала подавят нашу линию обороны артогнем, а затем пойдут танки. Думаю, все начнется дня через два. Вы уже отдали приказ о приведении всех частей в боевую готовность номер один?

— В какую готовность, Арик?! — изумился Бен-Ари. — Завтра — и суббота, и Судный день. Почти все в отпусках…

— Ну так, значит, вызывайте их из отпусков, — раздраженно сказал Шарон. — Повторяю, в нашем распоряжении два-три дня, не больше.

Из штаба округа, даже не встретившись с его новым командующим Шмуэлем Гоненом, Шарон направился на базу вверенной ему в случае войны 143-й резервной бронетанковой дивизии. На всей базе в это время находилось лишь несколько офицеров, да призванные поддерживать танки в рабочем состоянии механики, но и те собирались разъезжаться по домам.

Отменив отпуска, Шарон приказал механикам расчехлять все танки и начать готовить их к выходу из базы — заполнить баки горючим, уложить в каждый танк полагающийся ему боекомплект, сухой паек, одеяла и т. д. Убедившись, что техперсонал приступил к работе, Шарон сел в своей комнате, разложил на столе карты и фотографии и стал думать. Вначале он хотел отдать приказ о немедленном призыве всего личного состава бригады на базу, но потом решил, что это можно будет сделать и вечером, на исходе Судного дня — к тому времени все танки и БМП как раз будут находиться в рабочем состоянии. Наконец, окончательно решив не спешить, Шарон поехал с базы на казенную квартиру в Беэр-Шеве, с которой он еще не успел съехать, и велел Лили и детям собираться — Судный День он хотел провести на своей ферме «Шикмим». До фермы они добрались под вечер, уложили детей спать, а потом долго гуляли с Лили, осматривая свои владения: нанятые Ариком рабочие посадили на полях хлопок и дыни, и скоро можно было приступать к сбору урожая…

Потом Шарон и сам не мог объяснить, почему после этой длительной романтической прогулки, он поднялся с постели в шесть часов утра, сел в машину и направился обратно — Беэр-Шеву, в штаб округа. Там уже вовсю анализировали новые данные авиаразведки, после чего пришли к выводу, что медлить нельзя и нужно возвращать солдат и офицеров на базы.

В восемь утра Ариэль Шарон отдал приказ о начале мобилизации личного состава своей резервной бригады. Телефонистки и оставшиеся на базе бригады офицеры начали обзванивать солдат и командиров, приказывая им как можно скорее прибыть к месту службы. Когда в два часа дня стало известно о том, что Сирия и Египет начали войну, Шарон понял, что совершил роковую ошибку — приказ о мобилизации следовало отдать еще вчера, тогда большая часть личного состава уже находилась бы у своих танков, помогая механикам приводить их в рабочее состояние. Для полного развертывания его бригады требовалось, как минимум, 48 часов — слишком много, если учитывать, как складываются события. Позвонив на ферму, Шарон сообщил жене, что началась война, и попросил ее приехать в Беэр-Шеву — собрать ему все необходимые по такому случаю вещи. Лили не нужно было объяснять, какие именно вещи нужны ее Арику — она это прекрасно знала сама.

Поздно вечером 6 октября, когда бои на обоих фронтах были в самом разгаре, Шарон понял, что медлить больше нельзя: нужно выводить бригаду в Синай по частям — сначала пусть пойдут те танки и БМП, которые уже готовы к предстоящим боям, а за ними, по мере готовности, начнут подтягиваться остальные. Когда выяснилось, что тягачей не хватает, Шарон велел танкам следовать к пункту назначения своим ходом, на гусеницах, и в ночь на 7 октября несколько танковых рот его бригады направились в сторону Синайского полуострова.

Сам Шарон прежде, чем выехать в район боев, вместе с еще несколькими офицерами заскочил домой — попрощаться с семьей.

— Ну, вот и меня, как Израиль, застали врасплох, — горько пошутила Лили. — Чем же мне вас угощать-то?!

Но через четверть часа из кухни потянулся аппетитный запах жареной картошки и тушеного мяса, и в ожидании ужина офицеры пустили по кругу фляжку с бренди. Когда, наконец, Лили поставила на стол две огромные сковородки, Шарон решил, что война — вполне уважительная причина, чтобы слезть с диеты, и первым налег на еду. Ел он заметно больше остальных, прямо на глазах набирая потерянные за последние недели килограммы.

— Арик, ты сейчас лопнешь! — укоризненно сказала Лили, ставя на стол вторую сковородку с мясом и накладывая его на тарелку Шарону. При этом в ее голосе было столько любви и нежности, и сама эта сцена была настолько смешной и трогательной, что все сидящие за столом на минуту забыли о том, что они направляются на войну и расхохотались.

В этот самый момент в дверь постучали, и на пороге возник Зеэв Слуцкий, Зевик — старый, верный друг, оруженосец и телохранитель. В самый канун Судного дня он вернулся из своей очередной «командировки» из-за границы, и сейчас приехал, чтобы присоединиться к Арику. Слуцкий так спешил, что, надев форму, забыл сменить обувь и сейчас переминался с ноги на ногу… в сандалиях. К счастью, у Арика были запасные армейские ботинки…

В полночь, поцеловав спящих детей, Арик вместе со Слуцким и остальными офицерами своей бригады вышел из дома и на реквизированном для нужд армии тендере все двинулись в путь.

* * *

Добравшись под утро до своего командного пункта, находившегося в центре Синайского полуострова, Арик тут же подключился к радиосвязи и стал вслушиваться в те разговоры, которые шли в эфире: он всегда считал, что это — лучший способ разобраться в обстановке. В уши ему тут же ударили отчаянные призывы о помощи, раздающиеся из окруженных врагом бункеров.

— Говорит бункер «Рассвет». Мы окружены. У нас есть убитые и раненные. Мы ждем помощи…

— Говорит «Крепость», говорит «Крепость»… Наши боеприпасы на исходе. У нас раненные… Эй, выйдет кто-нибудь на связь или нет?!

— Говорит дзот «Хитрый»! Говорит «Хитрый»! Всем, кто нас слышит. Мы просим о помощи. У нас больше нет сил держаться… Всем, кто нас слышит… мы не удержимся! Ребята, не бросайте нас, пожалуйста! — услышал Арик умоляющий голос.

Арик узнал этот голос — он принадлежал молодому лейтенанту Максу Мамону. Не в силах больше сдерживаться, Шарон вышел в эфир.

— Держитесь, парни! — сказал он. — Я клянусь вам, скоро вы получите помощь. Не выходите из бункера!

— Я слышу тебя, командир! — ответил ему Макс, тоже очевидно, узнавший голос Шарона. — Мы попробуем. Спасибо за эти слова — ты первый, кто нам ответил…

Тогда Арик еще не знал, что не сможет, несмотря на все усилия, сдержать данную им клятву — ему просто не дадут это сделать.

Из всего услышанного Шарон понял, что линия Бар-Лева рухнула в одночасье, а бункеры, как он и предсказывал, превратились в смертельные ловушки для находящихся внутри них взводов. Но никакой радости от того, что он оказался прав, командующий резервной танковой бригадой не испытывал.

Пока его танки продолжались подтягиваться к Синаю, он выехал в штаб фронта.

Стоявшие вокруг штаба солдаты и офицеры встретили своего бывшего командира ликованием — пожалуй, так в свое время русская армия встречала Кутузова, назначенного на смену ненавистному чужаку Барклаю де-Толли. Крики радости сменились аплодисментами, а затем, словно опомнившись, все вытянулись по стойке «смирно» и отдали ему честь. Шарон по своему обычаю пожал десятки, а то сотни протянувшихся к нему рук и начал расспрашивать об обстановке. То, что он услышал, оптимизма не прибавляло: большинство рядовых танкистов и младших командиров были в полной растерянности, а офицеры откровенно не любили и не доверяли новоназначенному командующему фронтом Гонену и нередко игнорировали его приказы…

Два последующих дня войны — 7 и 8 октября — у Ариэля Шарона ушли на бесконечные конфликты с командующим фронтом Шмуэлем Гоненом и начальником генштаба Давидом Элазаром.

По общепринятой версии, отношения между Шмуэлем Гоненом и Ариэлем Шароном натянулись во время их первой встречи — после того, как Шарон обрушился с резкой критикой на своего преемника на посту командующего Южным округом. Дескать, по мнению Шарона, успех египтян в первые часы войны в значительной степени объяснялся тем, что Городиш неверно расположил танки и артиллерию — если бы он выдвинул их ближе к Суэцу, то можно было удержать фронт до подхода основных сил и с 240 танками. Понятно, что Городиш был в бешенстве от самого тона Шарона, который теперь был его подчиненным, и решил сделать все, чтобы «поставить Арика на место».

Однако по имеющейся у автора этих строк (но неподтвержденной никакими документами) информации, на самом деле все было куда проще и драматичнее одновременно.

Во время этого разговора с глазу на глаз Шарон предложил Городишу на время войны — и только на время войны! — поменяться местами: он примет командование Южным фронтом, а Гонен станет командиром танковой бригады. Такой обмен должностями выглядел вполне естественно: в отличие от Городиша, Арик командовал Южным округом не месяц, а почти четыре года, он лучше знал местность, у него не было проблем в общении с личным составом. И если бы Городиш принял предложение Шарона, он выглядел бы очень достойно: как человек, сумевший ради общей для всех цели наступить на горло собственному самолюбию.

Но в том-то и дело, что наступать на горло собственному самолюбию молодой генерал Шмуэль Гонен как раз не умел, и потому предложение сдать на время полномочия командующего фронтом воспринял как личное оскорбление, а самого Арика стал считать с этого момента своим заклятым врагом.

Пытаясь свести счеты с Шароном, Городиш попытался убедить начальника генштаба Элазара (который, как уже не раз говорилось выше, тоже крайне неприязненно относился к Шарону) расформировать его бригаду, передав ее подразделения в качестве подкрепления бригадам генералов Авраама Адана и Альберта Мандлера, а самого Арика сделать «мальчиком на побегушках» при штабе фронта. С огромным трудом Шарон отстоял право своей бригады на существование, после чего ему было приказано развернуть танки в центре полуострова и не двигаться, дожидаясь дальнейших указаний.

Шарон предложил со ста танками совершать ночной прорыв к осажденным бункерам и вывезти находящихся там бойцов, но ему в этом было отказано. (Шарон не знал, что до него подобный прорыв уже попытался предпринять полковник Ягури, и это закончилось тем, что все его танки были уничтожены, а сам Ягури попал в плен).

Арик не успокоился и выдвинул план форсирования Суэцкого канала — и снова получил отказ.

Когда же Городиш предложил свой план форсирования канала, по которому танки Адана должны были прорваться к тем самым мостам, которые навели египтяне и по ним перейти на его Западный берег, Шарон назвал этот план «идиотским» и объяснил почему: египетские мосты были рассчитаны на легкие советские танки и просто не выдержали бы тяжелых «Шерманов». После того, как затеянная 8 октября по инициативе Городиша и Дадо контратака на севере Синая провалилась, а бригада генерала Адана понесла в ней огромные потери, Шарон снова не удержался и высказал Городишу все, что он думает о его таланте тактика и стратега, после чего отношения между двумя генералами натянулись до предела.

К утру 9 октября Шарон больше всего напоминал русский самовар — большой, пузатый, он постоянно кипел от ярости, и даже офицеры его штаба старались держаться от него подальше, чтобы он не обжег их взглядом или не выплеснул на них кипяток своего гнева. В половине десятого утра того памятного дня египтяне предприняли первую атаку на позиции его бригады. Танковый батальон под командованием Тувьи Равива заставил египетские танки повернуть назад, однако Шарон на этом не успокоился — забыв о том, что ему приказано оставаться на месте, он велел Равиву развивать успех, то есть броситься в погоню за египтянами.

Равив приказ выполнил и вскоре лоб в лоб столкнулся с превосходящими силами противника. Потеряв 25 танков, комбат вынужден был отступить. Но тут Шарон решил ввести в бой целый танковый полк…

Как раз в этот момент на фронт, специально, чтобы навестить Шарона, прибыл главный раввин ЦАХАЛа генерал Шломо Горен. Шарон предложил Горену вместе с ним принять участие в бою, и тот согласился. Когда через несколько часов в расположение 143-й танковой бригады прибыл командующий фронтом Городиш, чтобы посмотреть, как идут дела у Шарона, на КП того застать не удалось. Городиш на своем джипе отправился искать комбрига, и через четверть часа ему открылась почти сюрреалистическая картина…

На пустынных просторах Синая шел ожесточенный бой между десятками египетских и израильских танков. Между этими танками, то и дело маневрируя и увертываясь от рвущихся рядом с ним снарядами, носилась открытая машина Арика, который, стоя на ней во весь рост, отдавал по рации приказы танкистам. Рядом с ним спокойно, как ни чем не бывало, сидел главный армейский раввин Шломо Горен и читал нараспев псалмы Давида…

Вскоре египтяне побежали. Шарон начал их преследовать и остановился лишь тогда, когда Городиш пригрозил ему по рации, что если он не прекратит атаку, то пойдет под трибунал. В результате этого отчаянного рейда танки Шарона продвинулись вперед на несколько километров и заняли новые позиции, всего в восьми километрах от канала.

Потери египтян составили 80 танков, но и бригада Шарона суммарно потеряла 50 своих танков и боевых машин. И, тем не менее, это был первый успех израильской армии на Южном фронте с начала войны, и слухи о том, что «Арик наконец-то дал прикурить арабам» мгновенно разнеслись по всем частям.

Городиш же был в бешенстве — Арик нарушил отданный ему приказ, ввязался в бой, которого вполне можно было избежать, и понес в нем, как он небезосновательно считал, слишком большие потери. Бросив Арику в лицо, что он с ним еще разберется, Городиш улетел в Тель-Авив на заседание генштаба.

Между тем, в этот день произошло еще одно событие, которому в итоге и предстояло определить ход войны.

Не обратив особого внимания на угрозы Городиша, Шарон выслал вперед небольшую разведгруппу, дав ей задание выяснить, где именно закрепились египтяне. Каково же было его удивление, когда командир этой группы доложил ему, что они доехали до восточного берега Суэцкого канала… не встретив на пути ни одного египетского солдата. Причем к каналу они выехали в районе Большого Горького озера, точно в том самом месте, где Шарон еще в бытность командующим Южным округом подготовил проход для танков, который он сам назвал «проходным двором».

Услышав донесение командира разведчиков, Шарон не поверил своим ушам. Схватив карту, он начал сверять по ней место, где находилась разведгруппа, вновь и вновь требуя по рации от ее командира назвать ему ориентиры. И, наконец, он убедился, что все сходится: путь «к проходному двору» действительно был открыт. Объяснялось это тем, что, занимая позиции в строгом соответствии с указаниями своего командования, 2-ая и 3-я египетские армии «забыли» сомкнуть свои фланги и между ними образовался узкий, никем не охраняемый «коридор», через который вполне могли пройти танки — так же, как прошло несколько боевых машин разведгруппы.

Поняв, какая неслыханная, небывалая удача свалилась ему прямо в руки, Шарон немедленно связался с Городишем и, забыв на радости об их разногласиях, стал взахлеб рассказывать ему об открытии сделанных его разведчиками. Шарон просил «о малом» — дать ему разрешение продвинуться со своими танками по этому «коридору» до канала, форсировать его и оказаться на другом берегу, в тылу у египтян.

Но самая большая проблема Городиша как раз и заключалась в том, что, не имея опыта командования фронтом, он больше всего боялся допустить ошибку, чтобы потом на него не свалили вину за все провалы и просчеты на Южном фронте, а потому согласовывал каждый свой шаг с начальником генштаба Давидом Элазаром. И в этой его нерешительности, неспособности принимать решения и брать за них ответственность, и заключалась его самая главная ошибка.

Выслушав сообщение Шарона, Городиш приказал ему никаких действий до указаний генштаба не предпринимать.

Шарон, однако, не успокоился и решил связаться с генштабом через голову командующего фронтом. Особые надежды он возлагал на Талика — командующего бронетанковыми войсками, героя Шестидневной войны генерала Исраэля Таля, который должен был понять его лучше, чем кто-либо другой. Но до Таля ему дозвониться не удалось, а тем временем Городиш уже прибыл в находящийся глубоко под землей бункер, в котором на время войны разместился генштаб.

Рассказав Элазару о том, что Шарон утром нарушил приказ, бросил свои полки в атаку, сломал линию фронта и сильно продвинулся вперед, Городиш потребовал немедленно отстранить Арика от командования бригадой. Вслед за этим Городиш, правда, рассказал и о том, что разведка Шарона вроде бы обнаружила свободный проход к каналу, и теперь тот просит разрешить ему через него ворваться на Западный берег.

Члены генштаба как раз обсуждали ситуацию на Южном фронте, когда в бункер вошел министр обороны Моше Даян. Он так и не оправился до конца от пережитого в начале войны шока, но несколько успокоился и, заняв роль стороннего наблюдателя, меланхолично наблюдал, как Дадо командует армией. Услышав, что речь идет о Шароне, Даян поинтересовался, что тот в очередной раз вытворил.

— Он нарушил приказ, постоянно врет в донесениях командующему фронту, — объяснил Элазар.

— Ну, для Арика это не ново! — усмехнулся Даян. — А чего он хочет, этот Арик?

— Просит разрешить ему форсировать канал, утверждает, что нашел проход, который никто не защищает…

— На вашем месте я бы ему дал такое разрешение, — промолвил Даян. — Сможет перейти на тот берег и закрепиться на нем — честь ему и хвала. Не сможет — что ж, значит, мы потеряем еще 200 танков вместе с Ариком.

Однако Дадо вовсе не собирался терять еще 200 танков — даже вместе с Ариком Шароном. Он был убежден, что пока большая часть авиации занята на Северном фронте и не в состоянии оказать поддержку стоящим на Синае танковым частям, на этом направлении следует воздерживаться от каких-либо наступательных операций. Наоборот, считал Элазар, нужно попытаться спровоцировать на наступление египтян, измотать их в оборонительных боях, и уже затем перейти в атаку.

Что же касается невыносимых отношений, сложившихся между Шароном и Городишем, то после долгих споров было решено Шарона с его должности не смещать, но направить на Южный фронт для улаживания этих отношений бывшего начальника генштаба Хаима Бар-Лева. Выйдя в отставку, Бар-Лев тут же занялся политикой, и в 1973 году занимал пост министра промышленности и торговли в правительстве «Мааарха», но сразу после начала войны включился в работу генштаба в качестве офицера по особым поручениям. В этом качестве он и направился с Городишем на Южный фронт — в годы Великой Отечественной войны в советской армии его бы назвали «представителем Ставки».

Шарон поначалу обрадовался приезду Бар-Лева, и 10 октября, в весьма приподнятом настроении, помчался на совещание в штаб фронта — он был уверен, что, несмотря на все их прошлые споры, Бар-Лев с его стратегическим мышлением по достоинству оценит план форсирования канала. Увы, все оказалось совсем иначе. Назвав план Шарона «преждевременным», Бар-Лев передал ему приказ Давида Элазара никаких действий не предпринимать, а вместо этого отступить в глубь Синая, на те позиции, которые он занимал до 9 октября.

— Хорошо, я сделаю это, но пусть мне в начале объяснят логику этого приказа! — снова вскипел Шарон. — Почему мы должны отступать с позиций, которые куда ближе к каналу, чем прежние, и куда более выгодны для нас со всех точек зрения?! Лично я никакой логики в этом не вижу! И объясните мне, почему отвергается один мой план за другим?! Я предлагал послать на выручку ребят в бункерах 100 танков — и мне отказали. Я предлагаю форсировать канал — и мне снова отказывают! Что происходит?!

— Ты должен выполнять приказ, Арик! — ответил ему Бар-Лев. — А логика проста: за эти дни египтяне перебросили через канал новые силы и вот-вот ринутся в атаку. И нам нужно выровнять фронт и как можно лучше подготовиться к их наступлению.

— А я думаю, что нам стоит спешить с форсированием канала! — продолжал настаивать Шарон. — Сейчас дорога к нему открыта, но в любой момент египтяне могут обнаружить свою ошибку и закрыть «дыру», сомкнув фланги своих армий!

В итоге Арик покинул штаб фронта, оставшись при своем мнении, но приказ все-таки выполнил. В голове его в тот день роились самые разные мысли. Шарон начал подозревать, что Городиш и Дадо ни в коем случае не хотят допустить, чтобы ему досталась слава «покорителя Суэцкого канала», а Хаим Бар-Лев, будучи видным деятелем левого лагеря, заинтересован сделать все, чтобы он оставался на вторых ролях, и его военные успехи не увеличили бы электоральный потенциал «Ликуда».

Последующие три дня прошли в томительном ожидании и бесконечных словесных баталиях между Шароном и штабом фронта, а на рассвете 14 октября Арика разбудил его заместитель и сообщил, что только что египтяне предприняли попытку выбросить на четырех вертолетах десант в районе расположения бригады. Вертолеты были вовремя замечены и все египетские десантники уничтожены, но Шарон мгновенно понял, что речь шла не об одиночной и случайной акции противника — начиналось то самое египетское наступление, которого с таким нетерпением ждал Давид Элазар.

В 6.10 утра египтяне начали артиллерийскую подготовку, а в 9.00 развернули свои танковые и пехотные части на всю ширину фронта. Началось третье по своим масштабам после Курской дуги и Эль-Манары^33 танковое сражение ХХ века. С египетской стороны в нем сражалось 1000, а с израильской — 750 танков.

Никакого особого блеска военной мысли ни с той, ни с другой стороны в ходе этого сражения проявлено не было. Нет, это была просто кровавая мясорубка, в которой две армии сошлись лоб в лоб, и победа была должна достаться той, что обладала большим мужеством и более крепкими нервами. В середине дня, после нескольких часов упорного боя, египтяне начали поспешно, бросая, как обычно, свою пехоту под огонь израильских танков, отступать в сторону восточного берега Суэцкого канала. Суммарно они потеряли в этой битве 270 танков, из которых 120 уничтожила бригада Шарона. Потери израильтян на этом фоне выглядели ничтожно — всего 6 танков. Это было самое крупное поражение египетской армии с начала войны Судного дня.

Во время этого грандиозного боя с Шароном, как он, во всяком случае, сам утверждал, случилась небольшая неприятность — у него вышел из строя прибор связи. Причем вышел весьма странным образом: связь между Шароном, штабом его бригады и его танками сохранялась, но вот связь с Хаимом Бар-Левом исчезла начисто. А потому Шарон не слышал приказа Бар-Лева прекратить преследование египетских танков и продолжал гнать их на узком участке фронта почти до самого канала. Лишь после того, как начальник штаба бригады передал Шарону, что Бар-Лев требует прекратить несанкционированное наступление, тот остановил свои танки и повернул назад.

Бар-Лев до своих последних дней был убежден, что на самом деле никакой поломки рации не было, а был еще один случай неподчинения Арика приказу. Шарон, в свою очередь, продолжал настаивать на своей версии.

Но, как уже понял читатель, умение с ходу, не моргнув глазом, соврать, было, увы, неотъемлемой чертой характера прославленного израильского генерала Ариэля Шарона.

* * *

Сразу после окончания развернувшегося на просторах Синая грандиозного танкового сражения на Южный фронт прибыл министр обороны Моше Даян. Объезжая войска, он поздравлял их от имени правительства с победой. Заглянул Даян и на КП Ариэля Шарона. Воспользовавшись этим визитом, Шарон поспешил познакомить Даяна со своим планом форсирования канала. Он надеялся, что такой старый вояка, как Даян, сумеет оценить его по достоинству, а затем убедит в его реальности генштаб и правительство.

И на этот раз Шарон не ошибся — по мере того, как он рассказывал про подготовленный им задолго до войны «проходной двор», про «коридор», возникший между позициями 2-й и 3-й египетских армий, про возможность выйти в тыл врага, в единственном глазу Даяна заплясали веселые искорки, и прославленный израильский генерал все внимательнее всматривался в расстеленную на столе карту.

— А ведь интересно! — вдруг сказал он, обращаясь не к Шарону, а к какому-то невидимому собеседнику, которого ему нужно было убедить. — Может, и в самом деле стоит попробовать, а?

Сегодня уже трудно наверняка сказать, какую роль сыграл Моше Даян в том, что на состоявшемся в ночь с 14 на 15 октября 1973 года заседании израильского правительства было принято решение форсировать Суэцкий канал и начать наступление на его Западном берегу.

Многие историки считают, что Даян тут вообще ни при чем: просто Давид Элазар и Хаим Бар-Лев, посчитав задействованые в последнем бою египетские танки, пришли к выводу, что египтяне практически не оставили бронетанковых частей на западном берегу канала, оголили свои тылы, а, значит, перейдя на другой берег, израильская армия не встретила бы там особого сопроитвления. Немалое значение имело и то, что на Северном фронте в эти дни произошел коренной перелом: сирийцы стали терпеть поражение за поражением, и генштаб мог перебросить на Южный фронт необходимую для поддержки танков авиацию.

Историки также любят подчеркивать, что Ариэль Шарон ни в коем случае не являлся единственным творцом плана переправы на западный берег канала — в разработке его окончательного варианта принимали участие и Хаим Бар-Лев, и Шмуэль Гонен, и Авраам Адан, и Давид Элазар. И именно их вариант плана и был утвержден Голдой Меир на ночном заседании правительства.

По этому плану, приданное бригаде Шарона подразделение десантников должно было переправиться на резиновых лодках на западный, африканский берег канала, закрепиться там и прикрыть группу танков, которая по наведенным мостам также форсирует канал. Чтобы обеспечить безопасность переправы, по противнику должен быть нанесен отвлекающий удар. Одновременно танковые подразделения Шарона и Адана должны вбить клин между позициями 2-й и 3-й армий египтян, атаковав расположенные у них на флангах «Китайскую ферму» и форпост «Мисури». Это позволит расширить «коридор», ведущий к переправе и перевести на другой берег канала столько танков, сколько нужно для ведения широкомасштабных боевых действий.

Самого Ариэля Шарона ознакомили с этим планом в понедельник, 15 октября, в шесть часов утра. Сразу после этого, находясь в приподнятом настроении, взяв с собой несколько танков и БМП, Шарон лично направился на разведку к «проходному двору», чтобы еще раз внимательно осмотреть местность и тщательно продумать ту задачу, которая будет возложена на каждую боевую единицу его бригады. Так же, как и предыдущая разведгруппа, отряд Шарона благополучно добрался до берега канала и вернулся обратно.

Оказавшись на своем КП, Шарон немедленно собрал совещание штаба бригады и начал знакомить своих офицеров с планом предстоящей операции, получившей кодовое название «Дерзость сердца». Совещание растянулось на несколько часов, и когда оно уже подходило к концу, Арику передали, что инженерные части, которые должны были навести мосты через Суэц, завязли по дороге в песках Газы и не смогут подойти в назначенное время.

— Без мостов мы не сможем переправить танки, а без танков десант на том берегу не удержится, — сказал Шарону по телефону Бар-Лев. — Думаю, стоит отложить операцию на 24 часа.

Шарон думал над предложением Бар-Лева долго — почти час. Он понимал, что тот прав: если десантники окажутся на том берегу без танков, то будут немедленно окружены и уничтожены египтянами. Но с каждым часом возрастала опасность, что египтяне обнаружат проход к Суэцу и тогда будет совершенно утрачен фактор внезапности.

В 16.00 Шарон позвонил Бар-Леву и сообщил ему, что принял решение начать переброску десантников на тот берег в запланированное время. Лишь после нескольких минут напряженного разговора Бар-Леву удалось убедить Шарона все-таки перенести время начала переправы с 20.30 вечера, как это было первоначально запланировано, на полночь.

В это же самое время — в 16.00 — танки полковника Тувьи Равива двинулись вперед, и спустя час вступили в бой. Египтяне, сначала не ожидавшие этого удара, быстро сорганизовались и пошли в атаку, что от них и ожидалось: в задачу Равива было оттянуть на себя как можно большие силы противника и отвлечь его внимание от заветного прохода к каналу.

Наконец, начало темнеть. Под покровом темноты два танковых батальона полковника Амнона Решефа двинулись в сторону канала и без единого выстрела вышли к его берегам. Третий батальон Решефа получил задание расширить «коридор» и атаковал «Китайскую ферму» — небольшой, но хорошо укрепленный форпост, в центре которого и в самом деле находилась ферма, на которой одно время японские ученые проводили какие-то эксперименты. Так как и евреи, и арабы не очень отличали японцев от китайцев, то ферма и была названа «Китайской».

Именно здесь и завязался ожесточенный бой, в самом начале которого третий батальон Решефа потерял одиннадцать танков. К 21.00 Шарон получил сообщение о том, что число убитых и раненых возле Китайской фермы растет, и запросил подкрепление. Вскоре к ней подтянулись танки и пехота с обеих сторон — египтяне решили, что евреи во что бы то ни стало решили завладеть этим форпостом и бросили к нему новые силы.

Сражались египетские солдаты отчаянно, и стало ясно, что расширить проход, как это было запланировано ранее, не удается. К полуночи в боях за Китайскую ферму израильская армия потеряла 60 танков и 120 своих бойцов…

Тем не менее, как только часы пробили полночь, Шарон отдал указанием десантному полку под командованием Дани Мата двигаться в сторону Суэца и в два часа ночи десантники стали садиться в резиновые лодки.

Под звуки доносившегося до них жестокого боя, в кромешной тьме они за полчаса преодолели 180 метров водной поверхности — именно такой была ширина канала в районе Горького озера. Узнав о том, что полк Мата успешно переправился на другой берег, Шарон вместе с десятью танками, несколькими БМП и инженерно-саперным подразделением направился к «проходному двору».

Здесь возникла небольшая заминка — нужно было срыть бульдозером ту самую легкую песчаную насыпь, которую Шарон в свое время сделал для маскировки. Однако у бульдозериста никак не получалось справиться с этой задачей, и тогда Шарон сам сел за руль бульдозера и показал, каким образом выглядящая весьма солидно гора песка в одночасье сбрасывается в воду. Кто знает — может быть, именно тогда он впервые получил то прозвище, которое потом сопровождало его всю жизнь — «Бульдозер».

Дальше пошло легче: саперы спустили на воду плоты для переброски танков, и в семь утра первый израильский танк был переправлен на африканский берег Суэцкого канала. К 10 утра 16 октября на этом берегу оказалось уже 27 израильских танков и 7 БМП — этого было достаточно для того, чтобы держать оборону, но явно недостаточно для каких-либо активных действий.

Между тем, инженерно-саперные части, способные навести устойчивые, постоянные мосты через канал все задерживались, а египтяне, наконец, обнаружили «коридор» и наведенную евреями переправу, и теперь пытались сделать все, чтобы не допустить переброски новых частей ЦАХАЛа на западный берег. Египетская авиация стала усиленно бомбить плоты для переброски танков, а их артиллерия накрыла своим огнем «проходной двор».

Но еще в девять утра, до того, как началась египетская бомбардировка, Шарон перебрался на западный берег Суэца, узнал, как идут дела у Дани Мата, и поручил ему уничтожить зенитно-ракетные установки египтян, расположенные в нескольких километрах к западу от канала. Десантники с легкостью выполнили эту задачу — они ворвались на позиции египетских ПВО, перестреляли весь их личный состав, после чего поддерживавшие их танки вмяли вражеские зенитки в песок. Теперь израильская авиация могла беспрепятственно действовать в небе по обе стороны канала.

Сам Шарон поторопился вернуться на «проходной двор», где становилось все жарче: противник делал все для того, чтобы сомкнуть фланги своих армий и выбить израильтян с занятых им позиций. Поняв, что расширить «коридор» не удается, Шарон любой ценой решил удержать хотя бы уже имеющийся плацдарм и сохранить возможность продолжать переброску дополнительных сил в Африку.

Тем временем, в штабе фронта Шмуэль Гонен, Хаим Бар-Лев и Давид Элазар пришли к выводу, что еще немного — и египтяне поймут, насколько малы израильские силы на африканском берегу канала, возьмут их в клещи и уничтожат.

— Арик, ты окружен! Послать подкрепление в Африку невозможно! Немедленно возвращай танки и людей на восточный берег! — приказал Бар-Лев Шарону по рации.

— Я окружен?! — с усмешкой переспросил Шарон, внимательно следящий за тем, что происходит по обе стороны канала. — Да это я их окружаю! Они у меня сейчас в тылу — я могу бить им в спину! Танки и десант продвигаются вглубь Египта. Их путь свободен. Если так будет продолжаться, скоро мы дойдем до Каира!

— Арик, не сходи с ума! — крикнул Бар-Лев, но Шарон уже отключил свой прибор связи.

В 11.00 с Шароном связался Давид Элазар и приказал ему больше ни одного танка и ни одного солдата на западный берег канала не переправлять, а ему самому срочно явиться на совещание в штаб, где и будет решено, как должны разворачиваться боевые действия дальше.

— Мои парни идут в бой, и я не оставлю их сейчас ни на одну минуту! — ответил Шарон и снова выключил свой прибор связи.

Таким образом, Шарон поставил своеобразный рекорд — в течение часа он умудрился дважды проигнорировать приказ высшего командования. Дальше он продолжал успешно бить собственные рекорды, игнорируя один приказ за другим.

Согласно ходящей среди участников той героической операции легенде, когда к Шарону позвонил Городиш и повторил приказ вернуться на восточный берег, Арик ответил, что больше на устные приказы реагировать не будет, а хочет получать их в письменной форме.

— Хорошо, считай, что ты его уже получил, — сквозь зубы процедил Городиш. — Я уже сажусь и пишу…

Через минуту Арик поинтересовался у Городиша, написал ли тот свой приказ об отступлении.

— Да, — ответил Городиш.

— А теперь сверни этот приказ в трубочку и долго-долго суй его себе в задницу! — посоветовал Шарон своему непосредственному командиру и снова отключил прибор связи.

Впоследствии он объяснял свои действия тем, что ни Городиш, ни Дадо, ни Бар-Лев не находились в непосредственной близости к позициям, а, не видя того, что происходит, собственными глазами, оценивая ситуацию издалека, они попросту не могли понять, что она складывается в пользу израильтян.

Ночь 16 октября застала Шарона на берегу канала.

Танки и десант на его африканской стороне установили, что в радиусе 30 километров от них нет ни одного египетского солдата, но продвигаться вперед столь небольшими силами было опасно. По-прежнему убежденный, что можно продолжать переправляться на египетский берег и по одному «коридору», Шарон велел продолжить работы по наведению постоянных мостов, а сам залез в танк — спать.

Проснулся он от звука разорвавшегося рядом с танком снаряда — египтяне начали массированный артобстрел, готовясь к новой атаке. Сама атака на «проходной двор» началась в девять утра. Шарон в начале командовал боем, выглядывая из открытого люка БМП, словно не замечая рвущихся вокруг него снарядов и свистящих повсюду пуль.

— Пригнись! — в какой-то момент крикнул ему Зеэв Слуцкий, услышав свист несущегося в их сторону снаряда. Чисто инстинктивно Шарон выполнил указание Слуцкого, и это спасло ему жизнь — снаряд пролетел в нескольких сантиметрах от люка БМП, как раз над тем местом, где секунду назад была голова Шарона.

Вскоре Шарон вообще пересел в открытую машину, из которой больше привык командовать боем и лучше оценивал обстановку. Поняв, что именно из этой машины осуществляется руководство боем, египтяне перенесли весь огонь на нее, и один из снарядов разорвался рядом с ее задними колесами. При этом машину подбросило в воздух и толкнуло вперед. В момент взрыва Шарон сильно ударился головой о переднюю панель — так сильно, что кровь из головы хлестнула струей и залила все лицо. Последнее, что он услышал, теряя сознание, был крик какого-то офицера:

— Убили командира бригады!

Однако буквально через пару минут Шарон пришел в себя, вылез из рассплющенной взрывом машины и, улыбнувшись своей знаменитой едкой улыбкой, спросил:

— Так кого там убили-то?!

На самом деле, как выяснилось, несмотря на обильное кровотечение, рана от удара у него оказалась совсем неглубокой и неопасной. Наскоро перемотав голову бинтом. Шарон продолжил командование боем, который становился все жарче. Евреи несли потери, но и у египтян их было не меньше, и они постепенно стали откатываться назад. Только теперь Шарон вспомнил, что давно не видел рядом с собой своего друга Зеэва Слуцкого и поинтересовался, где тот находится. Ему ответили, что Слуцкий получил тяжелое ранение в результате прямого попадания снаряда в БМП и отправлен в госпиталь. Это была ложь — разорванное снарядом тело Зевика лежало на носилках рядом с телами других убитых в этом бою, но сообщить о гибели его друга комбригу в тот момент никто не решился.

В эти часы к Шарону поступил приказ прибыть в 13.00 на экстренное заседание штаба фронта на КП, расположенный глубине Синая, в 20 километрах от «проходного двора». Шарон сменил повязку, сел на БТР и поехал, зная, что его ожидает большая головомойка «за самодеятельность».

Но если для высшего командования генерал Шарон был прежде всего нарушителем приказов, то для большинства солдат и офицеров, которые уже знали о том, что он организовал и сумел удержать переправу на другой берег канала, он был величайшим героем Израиля, тем человеком, который достойно отплатил арабам за все пережитые в начале войны потери и унижения и изменил ее ход на Южном фронте. На всем его пути к месту проведения совещания Шарона встречали приветственные возгласы, и, видимо, именно тогда и прозвучала та самая восторженная фраза, которая потом будет выведена белой краской на танках его бригады: «Арик — мелех Исраэль!» — «Арик — царь Израиля!»

Многие недоброжелатели Шарона убеждены, что он специально направился на совещание, сидя на люке БМП и не надев каску — чтобы все видели его перебинтованную голову. По их мнению, в этом «дешевом трюке» в очередной раз проявилась склонность Арика к самолюбованию и красивым жестам. Не исключено, добавляют они, что Арик, усиленно создавая себе имидж раненного в боях героя, преследовал и политические цели — он знал, что на фронте работает немало фотокорреспондентов и надеялся, что публикация его героических фотографий на страницах газет приведет к росту и его личной популярности, и популярности партии «Ликуд» в целом. Сам Арик также усиленно подозревал Бар-Лева в том, что, не давая ему обрести лавры победителя, тот преследует чисто политические цели.

Когда Арик прибыл на указанный ему КП, только Моше Даян поздравил его с успешной переправой в Африку — все остальные хранили гробовое молчание. Само совещание решили проводить на открытом воздухе — генералы просто развалились на песке в позе охотников со знаменитой картины Перова. Но, как пишет в своих воспоминаниях Моше Даян, несмотря на внешне непринужденную обстановку, атмосфера на совещании была крайне накаленной. Генерал Шмуэль Гонен после оскорбительной шутки Шарона насчет записки вообще не желал с ним разговаривать, а Бар-Лев с самого начала повел разговор в саркастическом тоне, разыгрывая из себя отца, который пытается объяснить шалунишке-сыну, что далеко не всегда тот должен получать ту игрушку, которую он хочет.

— Я понимаю, Арик, что тебе очень хочется погулять по Африке, но сначала нужно сделать домашнее задание, — сказал Бар-Лев. — А какое у тебя было домашнее задание? Расширить «коридор»! И его ты почему-то выполнить не сумел, зато у «Китайской фермы» мы понесли страшные потери…

Начался спор, в ходе которого каждый из участников совещания отстаивал свою точку зрения, но все вместе — кроме Моше Даяна — хором обвиняли Арика в том, что он все сделал не так, как было нужно. Глубоко уязвленный этими упреками Шарон, в свою очередь, доказывал, что никакого дополнительного коридора для переброски бригады Адана на западный берег не нужно, и вполне можно обойтись тем, что есть.

В 14.00, так и не придя ни к какому конкретному решению, Элазар и Бар-Лев направились к ожидавшему их вертолету. Однако Моше Даян, который должен был лететь с ними, неожиданно заявил, что остается, и лукаво добавил, что ему… хочется погулять по Африке.

Вместе с Шароном он на БМП добрался до берега Суэцкого канала, где в эти минуты, наконец, установилась тишина — обе стороны слишком устали, чтобы продолжать бой. Впрочем, мертвой эту тишину назвать было никак нельзя — саперы продолжали соединять между собой понтоны, наводя прочный мост через канал. Даян с Шароном на плоту перебрались на западный берег Суэца, где Арик предложил министру обороны джип, но тот от него гордо отказался — Даяну хотел пройтись пешком.

Во время этой прогулки Даян еще раз убедился в том, что Арик не слишком преувеличил успехи своих десантников и танкистов на африканском берегу канала, и с этим ощущением и улетел в Тель-Авив, где проходило очередное заседание генштаба.

На этом заседании Бар-Лев выглядел почему-то куда более оптимистичным, чем всего несколько часов назад в штабе фронта. Теперь, когда значительные силы противника на восточном берегу Суэца были уничтожены, а остальные скованы по рукам и ногам, и пришло, по его мнению, время для переправы на африканский берег бригады Авраама Адана. При этом Бар-Лев добавил, что после всего происшедшего больше не полагается на Шарона и присоединяется к требованию Городиша отстранить его от командования бригадой. Тот факт, что в генштабе Бар-Лев придерживался совершенно иной позиции, чем на совещании в штабе фронта, а также его требование об отстранении Шарона доказывает, что подозрения Арика по поводу того, что Бар-Левом двигали политические интересы, были не столь уж безосновательны.

В последующие два дня в Африку двинулись все новые подкрепления, включая танкистов бригады Адана. Легко подавив сопротивление небольших сил египтян, Шарон и Адан подошли к египетскому городу Исмаилия и перерезали дорогу, по которой поступало снабжение египетским войскам, оставшимся на Синайском полуострове. Вскоре израильские танки вышли на великолепно уложенное шоссе к дорожному указателю, на котором значилось: «Каир. 100 км».

Путь на столицу Египта был открыт…

А через Суэцкий канал продолжали идти израильские танки и переброшенные им из-под Иерусалима в качестве подкрепления дополнительные мотопехотные подразделения.

«Арик — мелех Исраэль!» было выведено на этих танках.

«Арик — мелех Исраэль!» — восторженно повторяла топчащая египетскую землю пехота.

И только тогда, 19 октября, до египтян, наконец, начало доходить, что же именно произошло: израильские танки рвутся к Каиру, а основная часть их армии заперта противником с двух сторон в Синае. Президент Египта Анвар Садат потребовал от своих генералов уничтожить подразделения ЦАХАЛа, а самого Шарона захватить в плен и доставить в Каир, чтобы он мог повесить его на главной площади города. Но те в ответ только развели руками — у них попросту не было достаточно солдат и техники, чтобы выполнить этот приказ президента. А как умеет воевать Шарон, они, увы, хорошо знали по опыту Шестидневной войны…

«Все, что я видел тогда и пережил, запомнилось, как разрозненные фрагменты грандиозного, неизвестно кем поставленного спектакля, — вспоминает те дни Владимир Фроммер. — Вот два из них.

Холодная ночь с огромными гроздьями низко висящих звезд. Солдаты разожгли костер. Его искры, как трассирующие пули, вспыхивают и тут же исчезают во тьме. Наш командир стоит в отблесках пламени.

— Нас перебрасывают в Синай и мы поступаем в распоряжение генерала Шарона, — говорит он. И добавляет: — Это большая честь для нас всех.

Наш батальон охраняет два моста через Суэцкий канал, по которым непрерывным потоком идут подкрепления на тот берег, в Африку, где полки Шарона ломают врагу хребет. Батареи ракет типа „Сам“, причинившие нам столько хлопот, уже уничтожены, а египетская авиация бездействует. Время от времени над нами с ревом проносятся „Фантомы“ и поворачивают на север. Там идет наступление на шоссейную магистраль Исмаилия-Каир.

Справа от нас Китайская ферма, где, как допотопные чудища, застыли десятки сгоревших танков — наших и египетских…

Полдень. В мутной ряби канала, покачиваясь, как большие ленивые рыбы, то и дело проплывают трупы египетских солдат.

— Смотри, — сказал товарищ и тронул меня за руку. К переправе медленно двигались тупорылые „Шерманы“. Впереди ехал открытый джип, нелепо подпрыгивая на плохо утрамбованной дороге. В нем сидел грузный человек в расстегнутой гимнастерке, обнажившей бронзовую бычью шею. На фоне сиреневых гор четко вырисовывался его римский профиль. Он и был похож скорее на римского консула, чем на еврейского военачальника. Я взглянул на своих товарищей. Они стояли, побледнев, не сводя глаз с этого человека.

Один из „Шерманов“, лязгнув гусеницами, остановился. Вдоль его борта, чуть наискосок, вилась надпись, сделанная чьей-то торопливой рукой. Мой товарищ прочел ее вслух: „Арик — царь Израиля!“…»

20 октября, совершенно верно оценив ситуацию в районе Суэцкого канала как катастрофическую, СССР стал добиваться немедленного прекращения огня, приведя в состояние повышенной боевой готовности свой воинский контингент в Венгрии и угрожая перебросить его на помощь Египту. В тот же день в Москву прибыл Генри Киссинджер и вместе с советским руководством составил черновик совместного американо-советского предложения о прекращении огня.

21 октября это предложение было выдвинуто на рассмотрение Совета Безопасности ООН и принято единогласно. Соглашение должно было вступить в силу в 19.52 22 октября 1973 года. Сирия принять это предложение отказалась, Израиль и Египет согласились, но 23 октября египтяне вновь открыли огонь по израильским позициям. Увидев, что Египет нарушил соглашение, Израиль вновь перешел в наступление, в течение нескольких часов перерезав шоссе, соединяющее город Суэц с Каиром и еще ближе подошли к египетской столице. Египет немедленно обратился за помощью к СССР и, заручившись его поддержкой, потребовал от Израиля отвести свои войска на линию 22 октября. Москва заявила, что если это требование не будет выполнено, советская армия вступит в войну. США также объявили боевую готовность всех частей своей армии, и в итоге линия прекращения огня осталась такой же, какой была на 24 октября.

Дальше были изнурительные переговоры о судьбе оставшейся в окружении 3-й египетской армии, обмене пленными, размежевании сил и т. п., пока, наконец, 18 января 1974 года на 101-м километре шоссе Каир-Суэц не было подписано соглашение, по которому Израиль обязался в течение шести недель отвести свои войска с территории Египта к западу от Суэцкого канала.

* * *

Сразу после окончания Войны Судного Дня Ариэль Шарон дал целый ряд интервью израильским и зарубежным газетам. В беседах с журналистами Шарон вновь и вновь повторял, что в бездарном ведении войны и в слишком больших потерях, понесенных Израилем, виновно руководство ЦАХАЛа и, прежде всего, начальник генштаба Давид Элазар и командующий Южным фронтом Шмуэль Гонен. Когда же журналисты задали Шарону вопрос о том, правда ли, что на фронте он нередко игнорировал приказы командования, тот, по старой привычке, предпочел не давать прямого ответа.

«У меня три критерия оценки каждого приказа, — пояснил Шарон. — Первый и самый главный — благо государства. Второй — мой долг по отношению к моим солдатам. И, наконец, третий — это моя обязанность выполнять приказы командования. Хочу отметить, что во время прошедшей войны приказы командования часто были лишены логики и противоречили интересам дела и интересам страны».

Члены генштаба не остались в долгу и в своих интервью заявили, что Шарон излишне преувеличивает свою роль в достижении победы и что его операция по форсированию канала на самом деле была лишь одним из второстепенных сражений войны Судного Дня. Надуманность этих утверждений была настолько очевидна, что Шарон с ними даже не спорил.

Но всем, включая самого Шарона, было ясно, что после подобных интервью о его пребывании даже в резерве армии не может быть и речи. И вскоре начальник генштаба Давид Бен-Элазар подписал приказ о его полной отставке.

В 1974 году Шарон прощался с армией, стоя перед строем тех, кого он совсем недавно вел в бой.

«Солдаты! — сказал Шарон. — Вы вырвали у врага победу, вопреки катастрофическим ошибкам и бездарности руководства, утратившего контроль над ситуацией. Эта победа досталась нам ценой большой крови. И если в понесенных нами потерях есть и моя вина, то мне нечего сказать в свое оправдание, кроме одного: я воевал вместе с вами и вы все видели это».

И как только генерал Шарон закончил эту свою речь, не дожидаясь приказа командующего церемонией, весь строй вытянулся по стойке «смирно», вскинул вверх оружие и взметнул руки к беретам, отдавая высшие воинские почести самому великому полководцу Израиля за всю его историю.

Карьера Ариэля Шарона-солдата была закончена.

Карьера Ариэля Шарона-политика в тот момент только начиналась.

Часть вторая. Политик

Глава 1. Тайный советник

В декабре 1973 года, спустя два месяца после Войны Судного Дня в Израиле состоялись очередные, восьмые парламентские выборы.

Новая правая партия «Ликуд» набрала на этих выборах 39 мандатов. В числе тех, кто впервые в жизни вошел в число депутатов израильского Кнессета, был и один из основателей этой партии Ариэль Шарон. Если учесть, что в Кнессете предыдущего созыва израильские правые обладали суммарно только 26 мандатами, то это была грандиозная победа, и именно так ее оценивали все сторонники правого политического лагеря.

Все, кроме Ариэля Шарона.

Привыкший побеждать на полях сражений, Шарон так мечтал о том, что приведет израильских правых к власти, а сам станет, по меньшей мере, одним из министров нового правительства, что воспринял все случившееся как тяжелое поражение. Да, левый блок «Маарах» набрал всего 51 мандат вместо тех 56, что были у него раньше, но все равно удержался у власти, сумел составить устойчивую коалицию, и 10 марта 1974 года премьер-министр Голда Меир привела к присяге свое новое правительство.

Арик получил в Кнессете место члена комиссии по обороне и внешней политике и председателя подкомиссии по формированию бюджета министерства обороны. Обе эти должности считались весьма престижными и влиятельными. И обе они были слишком незначительными для непомерного самолюбия Шарона — посидев на одном-двух заседаниях комиссии, он попросил освободить его от дальнейшего участия в ее работе.

Шарон был убежден, что для того, чтобы на следующих выборах вырвать победу из рук израильских социалистов, необходимо начинать готовиться к ним уже сейчас. Но как это сделать, если объединение правых сил оказалось только формальным?!

Сразу после выборов «Ликуд» раскололся на четыре лагеря — по числу вошедших в него партий, между которыми тут же началась грызня. Лидеры каждой из этих партий демонстративно игнорировали соглашение об объединении, каждый из них продолжал руководить группой своих приближенных, а, оказавшись на трибуне Кнессета, они вместо того, чтобы выступать против правительства, нередко отпускали колкости в адрес друг друга. Шарон понял, что одного договора об объединении мало — необходимо разработать общий устав партии, единые органы управления ею, организовать в городах и поселках на базе отделений четырех партий ее единые городские и послековые комитеты. Только в этом случае партия начнет представлять что-то вроде танковой бригады, огромная мощь которой подчиняется мановению руки своего командира.

С этими идеями Шарон и явился к лидеру «Ликуда» Менахему Бегину, но тому не понравился сам тон, которым с ним говорил Арик: он не убеждал, не просил — он требовал, чтобы Бегин немедленно приступил к работе по объединению «Ликуда». Или, по меньшей мере, пообещал, что в самом скором времени начнет предпринимать усилия в этом направлении.

Бегин, разумеется, ничего обещать не стал, и разочарованный Арик прибегнул к своему давнему излюбленному приему: он обратился к журналистам и рассказал им о внутренних проблемах «Ликуда» и о том, как он видит будущее этой партии.

— Если мы добьемся подлинного объединения, то мы победим на следующих выборах. Если нет — то я просто не вижу смысла выставлять свою кандидатуру еще один раз в списке «Ликуда», — сказал Шарон в одном из этих интервью.

Реакция соратников Шарона по партии на его заявления в прессе была куда более бурной, чем реакция Хаима Бар-Лева после того, как Шарон поднял в газетах дискуссию о целесообразности строительства оборонительной линии в Синае. И это понятно — ведь политики зависят от прессы в куда большей степени, чем генералы. На заседании ЦК «Ликуда» в лицо Арику были брошены тяжкие обвинения в предательстве интересов правого лагеря, в том, что он нанес колоссальный удар по его имиджу. Многие депутаты Кнессета после этих интервью вообще перестали с ним разговаривать. Лишь один из них — бывший председатель ЦК Либеральной партии Арье Дульчин попытался объяснить Арику, в чем заключалась его ошибка.

— Понимаешь, Арик, — сказал Дульчин, — политика — это не армия. Здесь ты не можешь сказать «вы обязаны принять мою точку зрения!». У тебя есть лишь право попросить тебя выслушать и, если твои доводы покажутся убедительными, поддержать твою позицию.

Так, едва став депутатом Кнессета, Шарон умудрился поссориться почти со всеми своими товарищами по фракции и оказался в изоляции — как когда-то его родители сразу после своего приезда в Кфар-Малаль. Повседневная парламентская работа, разработка новых законов, пикирование в зале заседаний с политическими оппонентами, ответы на письма избирателей его не привлекали, и он часами либо просиживал в одиночестве в своем кабинете, либо просто неприкаянно слонялся по коридорам Кнессета. И с каждым днем Шарон все больше и больше тосковал по прежней жизни, по армии, где, несмотря на все его конфликты с начальством все было куда проще и понятнее, чем в политике. Забыв о том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, Арик начал думать, каким образом ему вернуться в ЦАХАЛ и осуществить свою самую заветную мечту — стать начальником генштаба.

Маршальский жезл, который он так и не успел извлечь на свет божий, теперь, словно проколов старую, износившуюся за двадцать пять лет кожу солдатского ранца, больно упирался ему в спину. Если учесть, что израильский закон тогда позволял совмещать службу в армии со статусом депутата Кнессета, то выполнение мечты казалось вполне реальным.

События, казалось, благоприятствовали реализации этих тайных планов Шарона. Сразу после Войны Судного Дня лейтенант Моти Ашкенази — единственный командир форпоста, сумевший удержаться на линии Бар-Лева с первого до последнего дня сражений — вывел на площади тысячи людей и потребовал разобраться, кто несет ответственность за то, что эта война оказалась столь тяжелой и кровопролитной. Не в силах противостоять общественному давлению правительство вынуждено было пойти на создание специальной комиссии под председательством Шмуэля Аграната, призванной ответить на заданные народом вопросы. Весной 1974 года были опубликованы предварительные выводы этой комиссии, согласно которым основная вина за потери ложилась на плечи начальника военной разведки Эли Зейры, не сумевшего правильно оценить ситуацию, а также на командующего Южным фронтом Шмуэля Гонена, оказавшегося неспособным принимать решения и управлять ситуацией. Досталось на орехи и генералу Шарону — комиссия отметила, что его отказ подчиняться приказам является нарушением всех принятых норм и представляет собой угрозу для самой жизнедеятельности армии, а также осудила его за интервью в прессе, в которых Шарон, по сути дела, оправдывал подобное нарушение. Но по сравнению с тем, что в этом отчете говорилось в адрес Зейры, Гонена и Элазара, выпады против Шарона казались мелочью. Вдобавок ко всему комиссия возложила определенную степень ответственности за неудачное начало войны на премьер-министра Голду Меир и министра обороны Моше Даяна.

В результате 2 апреля 1974 года Голда Меир подала в отставку и 3 июня блок «Маарах» избрал в качестве ее преемника бывшего начальника генштаба и посла Израиля в США Ицхака Рабина. Рабин, заступив на пост премьера, первым делом отправил в отставку упорно не желавшего покидать свой пост Моше Даяна и вместо него назначил Шимона Переса, а затем снял с должности и начальника генштаба Давида Элазара.

Таким образом, сама судьба посылала Арику шанс вернуться в армию и стать начальником генштаба — у него были нормальные отношения с Рабиным, да и потом, кто лучше нового премьера помнил, какую роль сыграл Арик в Шестидневной войне, кто лучше него мог знать, что именно Арик является самым достойным кандидатом на пост начальника генштаба?!

И, судя по всему, Рабин это действительно знал. После разговора с Шароном с глазу на глаз новый премьер начал осторожно прощупывать почву, чтобы выяснить, как армейская и политическая верхушка отнесутся к назначению Шарона на пост главнокомандующего израильcкой армией. Но уже очень скоро Рабин понял, что попал на минное поле — прощупывание закончилось тем, что вокруг него одна за другой начали взрываться политические и газетные мины. Он успел переговорить о возможном назначении Шарона лишь с двумя-тремя министрами, а на следующий день эту новость с возмущением обсуждали все депутаты Кнессета от «Маараха». Вскоре она выплеснулась на страницы газет и политические обозреватели мгновенно припомнили Арику все его старые грехи и, конечно же, его страстные предвыборные речи о необходимости отстранить социалистов от власти. «Если Арик Шарон получит командование над армией, то он пойдет на все, вплоть до военного путча, чтобы получить абсолютную власть над страной! Вспомните историю Пиночета!» — пугали политические обозреватели израильского обывателя.

Рабин осознал, что выполнить просьбу Шарона он просто не в состоянии, и назначил новым начальником генштаба другого героя Шестидневной войны, «освободителя Иерусалима» Моту Гура, с которым Шарон не обмолвился ни словом с того самого памятного дня 1956 года, когда Гур назвал его «последним трусом».

Самое любопытное заключается в том, что и после этого скандала Шарон отнюдь не распрощался с мечтой о возвращении в армию. «Что ж, я могу стать начальником генштаба и после Моты Гура», — сказал он премьеру, — и попросил его вернуть ему статус генерала запаса и должность полевого офицера по особым поручениям на случай возникновения чрезвычайной ситуации.

Видимо, разгадав намерения Шарона, министр юстиции Хаим Цадок поспешил немедленно провести через Кнессет закон, по которому кадровый офицер или офицер запаса в звании старше полковника не может занимать пост депутата Кнессета. Этот закон справедливо получил название «закон Шарона» — по той простой причине, что принимался он исключительно для Арика.

И 16 декабря 1974 года разразилась новая буря: Ариэль Шарон сделал то, чего от него никак не ожидали — он подал в отставку с поста депутата Кнессета.

«Я весьма сожалею, но то антидемократическое решение, которое приняло правительство, пойдя на утверждение „закона Шарона“, вынуждает меня покинуть ряды народных избранников ради того, что бы реализовать элементарное право каждого гражданина — числиться в резерве армии его страны», — говорилось в заявлении Шарона об его отставке.

В Кнессете по поводу ухода Шарона ни в коалиции, ни в оппозиции никто особо не переживал. Да и кому он был там нужен — этот язвительный, неуживчивый и такой скандальный Арик?!

* * *

Уйдя с поста депутата, Арик поспешил на резервистские сборы и вскоре появился в штабе Южного округа. Он попытался сразу же включиться в его работу и приступил к разработке детального плана размещения армии в Синае с учетом линии прекращения огня. Но начальник генштаба Мота Гур представленный им план с ходу отверг, заявив, что в нем имеется множество просчетов и что вообще составлением плана займется генштаб, а не какой-то офицер по особым поручениям…

Прошло еще несколько дней, пока до Арика окончательно дошло, что его новая должность является фикцией и, пока во главе армии стоит его давний недруг Мота Гур, рассчитывать ему не на что. Разочарованный и опустошенный он вернулся на ферму «Ха-Шикмим», решив погрузиться в хозяйственные заботы.

И, нужно сказать, что это было весьма кстати. После Войны Судного Дня израильское сельское хозяйство находилось в глубоком кризисе, а в «Ха-Шикмим» дела вообще шли из рук вон плохо — ферма приносила сплошные убытки, Лили с ее управлением не справлялась, и отдавать взятые на ее покупку ссуды было нечем.

Проанализировав ситуацию на рынке, Арик решил заняться выращиванием дынь и арбузов, которые под негевским солнцем зрели круглый год, давая прекрасный урожай. Наняв несколько десятков рабочих, среди которых были как евреи, так и арабы, Шарон энергично принялся за дело.

Вместе с рабочими он с утра до ночи возился в поле или в упаковочном цеху, лично проверяя, чтобы на предназначенных к продаже на экспорт арбузах не было ни одной вмятины или царапины.

Шарон разделил своих рабочих на бригады и в некоторых из них поставил бригадирами арабов. Это не очень понравилось рабочим-евреям, но Арик поспешил разъяснить, что для него национальность человека никогда особого значения не имела — если, конечно, речь шла о друзьях, а не о врагах. А так как он считает работающих на поле арабов такими же своими друзьями, как евреев, то и ставить во главе бригад будет тех, кто этого достоин…

Уже из этого эпизода можно понять, как строил Шарон свои отношения с нанятыми им рабочими, а потому не приходится удивляться, что вскоре они стали относиться к нему с тем же обожанием, какое некогда испытывали к Шарону его солдаты.

Лили была счастлива — дела на ферме явно налаживались, Арик каждый вечер был дома, рядом с нею и детьми, он тоже казался вполне счастливым человеком, а больше ей ничего от жизни было и не надо.

Но летом 1975 года, почти полгода спустя после ухода Шарона из политики, в их большом доме неожиданно раздался звонок из канцелярии премьер-министра. Арик взял трубку, выслушал сообщение секретарши и произнес только три слова:

— Хорошо. Скоро буду.

— Ты куда?! — вскинулась Лили, увидев, что он достает из шкафа свою любимую клетчатую рубашку.

— Да я не надолго — в Иерусалим и обратно! — успокоил ее Арик.

Вернулся он за полночь — весь светясь от счастья.

— Ты не поверишь, — сказал он Лили. — Рабин предложил мне стать его советником по вопросам обороны и безопасности!

Шарон не случайно отнесся к предложению Рабина с таким оптимизмом: от советника премьер-министра по обороне до должности начальника генштаба был даже не один шаг — всего полшага. Поэтому он и засиделся с Рабиным допоздна — он хотел получить от премьера твердые гарантии того, что его советы действительно будут приниматься к сведению, что он получит возможность участвовать во всех заседаниях генштаба, министерства обороны и правительства и что его голос будет приравниваться к голосам генералов и министров. Рабин же, разумеется, был заинтересован не только в военном опыте Шарона — ему было важно показать народу, что самая весомая (во всех смыслах слова) «военная» фигура правого лагеря в вопросах, связанных с обороной, оказалась на его стороне. И потому он с готовностью дал те обещания, которых от него ждал Ариэль Шарон.

Но уже через день выяснилось, что Рабин явно недоучел всей степени неприязни, которую испытывали к Шарону министр обороны Шимон Перес и начальник генштаба Мота Гур. Если интеллигентный Перес еще подбирал выражения, то Гур с солдатской прямотой заявил, что он с Шароном на одном поле даже с. ть не сядет, и оба они потребовали, чтобы Шарон не допускался на особо секретные заседания министерства обороны и генштаба. Ссориться с двумя ключевыми фигурами системы обороны страны Рабин не решился и на следующий день предложил поменять название должности Шарона с «советника премьера по обороне и безопасности» на «общего советника».

Но Шарон был так ослеплен надеждой на маршальский жезл, что согласился принять и должность с таким названием.

— Знаешь, — сказал он Рабину, — есть такая русская поговорка: хоть горшком назови, только в печь не сажай!

В июле 1975 года Шарон занял отведенный ему кабинет в канцелярии премьер-министра.

Известие об этом было с возмущением встречено во всем правом лагере — теперь его представители открыто называли Ариэля Шарона предателем, перебежчиком и дезертиром.

И в первый же день его работы на посту общего советника премьера произошло и первое открытое столкновение с Шимоном Пересом и Мота Гуром.

Дело в том, что к тому времени, когда Шарон уселся в кресло советника, госсекретарь США Генри Киссинджер уже третий месяц осуществлял тайные контакты между Израилем и Египтом в надежде достичь промежуточного соглашения между двумя странами о прекращении войны. Киссинджер предложил свой вариант такого соглашения, по которому Израиль должен был отступить далеко вглубь Синая, Египет получал обратно полный контроль над Суэцким каналом, а полосу, возникшую между египетской и израильской армией, снова занимали миротворческие силы ООН.

Перес и Гур склонялись к тому, чтобы принять этот план, но Шарон, ознакомившись с его деталями, возмутился — по его мнению, никакой необходимости в столь глубоком отступлении Израиля из Синая не было, и более того — такое отступление представляло собой угрозу для безопасности страны.

Услышав доводы Шарона, Рабин заколебался и решил создать специальную профессиональную комиссию, которая бы еще раз, накануне его визита в США и встречи с президентом Джеральдом Фордом взвесила бы все «за» и «против» плана Киссинджера и определила бы размер максимальных уступок, на которые на данном этапе был бы готов пойти Израиль.

В комиссию, помимо Шимона Переса, Мота Гура и Ариэля Шарона, вошли Игаль Алон, советник министра обороны профессор Юваль Неэман, юридический советник правительства Меир Шамгар^34 и глава оперативного отдела генштаба генерал Абраша Тамир. В начале августа все члены этой комиссии отправились в Синай, чтобы на месте ознакомиться с возможными границами будущего отступления. Перес и Гур в начале резко возражали против участия в поездке Шарона, а когда Рабин все-таки настоял на том, что Шарон также должен ехать с ними, нашли другой, куда более оскорбительный способ свести счеты с Ариком: они попросту «забыли» пригласить его на совещание, на котором подытоживались результаты этой рекогносцировки на местности. Воспользовавшись отсутствием Шарона, Перес и Гур поле долгих дискуссий все же убедили Рабина отступить в Синае до Джидли и Митлы, как на этом и настаивали американцы.

Узнав о случившемся, Арик сказал Рабину, что, будучи его советником, он не станет поднимать шума вокруг этого решения, но продолжает резко возражать против такой глубины отступления и считает план Киссинджера опасным для Израиля.

Спустя несколько дней Шарону предоставился случай сказать это Генри Киссинджеру в лицо — в том же августе 1975 года госсекретарь США прибыл на Ближний Восток, чтобы завершить израильско-египетские переговоры.

— О, — сказал Генри Киссинджер, пожимая руку Шарону, который находился среди встречавших его в аэропорту «и других официальных лиц», — так вы и есть тот Шарон, которого называют самым опасным человеком на Ближнем Востоке?!

— Вас обманули, господин госсекретарь! — парировал Шарон. — Самый опасный человек на Ближнем Востоке — это вы!

Промежуточное соглашение с Египтом было подписано 31 августа 1975 года.

Сразу после этого профессор Юваль Неман обрушился в прессе на Ицхака Рабина и своего босса Шимона Переса с резкой критикой за, по его мнению, опасные и унизительные для Израиля условия этого договора.

Шарон решил промолчать.

Он постепенно учился идти на компромиссы собственной совестью и политическими убеждениями.

Он учился быть политиком.

* * *

В последующие месяцы Ариэль Шарон пытался заняться разработкой новой стратегической концепции Израиля с учетом частичного отступления из Синайского полуострова, но его предложения были с ходу отвергнуты Мотой Гуром и Шимоном Пересом.

Тогда Шарон предложил Рабину свой военно-политический план на ближайшее время. План этот включал в себя ускорение подготовки к новой войне с Египтом, интенсивное строительство еврейских поселений на территории Иудеи, Самарии и Газы, создание правительства национального единства и… бойкот госсекретаря Генри Киссинджера.

Этот план, разумеется, тоже был отвергнут…

К марту 1976 года Шарон устал от бесконечных конфликтов с Гуром и Пересом, от враждебного отношения к себе со стороны сотрудников канцелярии премьера, но самое главное — от того, что почти все его инициативы демонстративно игнорировались. Вдобавок ко всему он, наконец, осознал всю несбыточность своих надежд на получение поста начальника генштаба.

И спустя ровно девять месяцев после вступления в должность общего советника премьер-министра Ариэль Шарон подал в отставку с этого поста.

«Еще один провал Ариэля Шарона! — констатировала пресса. — После провала в качестве депутата Кнессета, он потерпел полное фиаско и как советник премьер министра!»

Но тот, кто думал, что эти девять месяцев можно было просто вычеркнуть из жизни Ариэля Шарона, глубоко заблуждался.

В течение этого периода своей жизни он не только стойко сносил символические пощечины и плевки в лицо от Гура и Переса — он снова учился.

Арику впервые представилась возможность непосредственно ежедневно наблюдать за работой премьер-министра и правительства, и теперь он досконально знал механизмы принятия политических решений, вблизи познакомился с теми явными и тайными рычагами, с помощью которых премьер и члены правительства добиваются своих целей, проник в тайны ведения политических интриг.

Это была хорошая школа, уроки которой он усвоил на всю жизнь и не раз использовал в будущем.

Да и в отставку он вышел вовремя — страну как раз начали сотрясать политические скандалы, связанные с коррупцией в рядах высокопоставленных чиновников-членов Рабочей партии. Когда скандал добрался до министра строительства Авраама Офера, Шарон понял, что пришло время для того политического переворота, о котором он мечтал еще в 1973 году.

— Именно сейчас! — сказал Шарон, встретившись с Бегиным, чтобы сообщить ему о своем намерении вернуться в «Ликуд». — Сейчас все против них: народ и так считает левых виновными в Войне Судного Дня, а тут еще эти скандалы вокруг коррупции. Пришло наше время, Менахем!

Однако, когда на следующий день Бегин на заседании ЦК партии сообщил, что Шарон хочет вернуться в ее ряды, это известие вызвало резкое сопротивление со стороны почти всех видных деятелей «Ликуда».

— Зачем нам эта примадонна?! — с усмешкой сказал лидер входившей в состав «Ликуда» Либеральной партии и заместитель Бегина Симха Эрлих. — Он не в состоянии работать в коллективе, он совершенно не подходит для политической деятельности. Еще когда Вейцман давил на нас с тем, чтобы мы приняли его в свои ряды, я был против этого и говорил, что Шарон — безответственный, несерьезный человек, на которого совершенно нельзя положиться! И точно так же, я считаю и сегодня!

Узнав, что партия не желает его возвращения и не только не собирается предоставлять ему реальное место в ее предвыборном списке, но и вообще включать его в этот список, Шарон лишь усмехнулся.

— Что ж, значит, обойдемся без вас! — сказал он Бегину, стараясь как можно более раскованной и безразличной походкой выйти из его кабинета.

И это были не просто слова — к концу 1976 года Шарон стал всерьез взвешивать возможность создания новой, «собственной» партии, и вместе со своим друзьями миллионером Мешуламом Риклисом, профессором Эзрой Зоаром и старым боевым другом Рафи Эйтаном в начале 1977 года объявил о создании политического движения, которое он сам назвал «Шломцион» — «Единый Сион».

* * *

Весной 1977 года Израиль стремительно катился к досрочным выборам.

После скандала вокруг его счета в иностранном банке премьер-министр Ицхак Рабин подал в отставку. Выборы были назначены на 17 мая 1977 года, и правые впервые с момента создания Государства Израиль жили предчувствием грядущей победы.

Стремясь доказать, что одно лишь его имя обеспечивает ему место депутата Кнессета, Шарон выстроил программу своей партии «Шломцион» так, чтобы она оказалась в самом центре политической карты — ну, может, с небольшим уклоном право. Первые опросы общественного мнения показали, что его партия может рассчитывать аж на 6–8 депутатских мандатов.

Но прошло всего несколько недель, и в Израиле появилась еще одна новая партия — ДАШ, в которую вошли такие разочаровавшиеся в левом лагере известные политики, как Игаль Ядин, Меир Амит, Амнон Рубинштейн, вышедший из «Ликуда» Шмуэль Тамир и промышленник Стеф Вертхаймер. И эта партия, также занявшая центристскую позицию, спутала Шарону все карты. На следующий день после ее появления опросы показали, что электоральный потенциал партии «Шломцион» упал до трех мандатов.

Не удовлетворившись этими данными, Шарон сам заказал социологический опрос, и результаты этого опроса повергли его в настоящий нокаут: «Шломцион», если верить его данным, получала на выборах в самом лучшем случае два мандата, но, вероятнее, всего не проходила электоральный барьер и оказывалась за пределами Кнессета. Еще спустя два дня аналогичный опрос с такими же результатами опубликовали газеты.

В панике Шарин снова бросился к Бегину — с предложением объединить «Шломцион» с «Ликудом». Бегин, убежденный в том, что на этих выборах на счету будет каждый голос, вновь вынес вопрос о присоединении теперь уже партии Шарона к «Ликуду» на рассмотрение ЦК. И вновь Эрлих выступил против.

— Шарон образца 1973 года, возможно, стоил миллион. Но Шарон образца 1977 года не стоит и ломаного гроша. Его партия не пройдет электоральный барьер! Зачем нам связываться с аутсайдером?!

Эти же слова — насчет миллиона и гроша — Эрлих с усмешкой бросил в лицо самому Шарону, когда случайно столкнулся с ним в холле гостиницы.

Чем ближе подходил день выборов, тем в большую депрессию впадал Арик — он понимал, что если он проиграет и не попадет в Кнессет, с его политической карьерой будет покончено. А все шло именно к этому: опросы сулили ему теперь полный провал, денег на предвыборную кампанию не было, собранных друзьями пожертвований хватило на напечатание листовок и плакатов, но не более того — людей, чтобы их расклеить не хватало, о том, чтобы снять зал для пресс-конференции не могло быть и речи.

И настал день, когда Арик сказал Лили, что намерен заявить о своем отказе от дальнейшего участия в предвыборной борьбе.

— Это лучше, чем опозориться и не получить даже двух мандатов, — объяснил он жене.

В ответ Лили заявила, что чего-чего, а этого не будет — ее муж доведет эту предвыборную гонку до конца и победит в ней!

На следующее утро, прихватив с собой ведро и швабру, Лили отправилась сама убирать офис партии — чтобы сэкономить на уборщице. Покончив с уборкой, она взяла огромную пачку плакатов и листовок, и вместе с сыновьями отправилась расклеивать их по городу. Постепенно деятельность партии начала оживляться — к работе по расклейке ее предвыборных материалов и к ее пропаганде среди населения подключились и друзья Арика.

Симха Эрлих тем временем нанес новый удар по «Шломциону»: он призвал население беречь голоса и отдать их «Ликуду», а не близким к нему партиям, у которых нет шансов преодолеть электоральный барьер. Не нужно было хорошо разбираться в политике, чтобы понять: Эрлих говорит о «Шломционе».

Но Бегин, продолжающий симпатизировать Арику, за полторы недели до выборов преподнес ему поистине царский подарок. Давая очередное интервью и отвечая на вопрос журналиста о том, кого бы он хотел видеть на посту министра обороны в своем правительстве, Бегин ответил: либо Эзера Вейцмана, либо Ариэля Шарона.

Известие об этом мгновенно разлетелось по всей стране.

— Опросы врут! Бегин знает, что говорит — Арик проходит в Кнессет, он будет в правительстве! — бушевали фанаты Шарона за столиками в кафе.

— Вы слышали? Бегин хочет Арика! — говорили портнихи своим клиенткам, намечая булавками места будущих вытачек.

— Ну, если Бегин хочет, то надо ему дать! — отвечали пышногрудые клиентки.

— Арик, конечно, авантюрист, но, может быть, именно такой человек и нужен в правительстве?! Или вы считаете, что Бегин не прав? — убеждали друг друга болельщики на стадионах, причем само собой подразумевалось, что Бегин не прав быть просто не может.

«Генерал Шарон близок к своему первому в жизни поражению!» — продолжала тем временем уверять своих читателей самая популярная израильская газета «Едиот ахронот».

17 мая 1977 года в Израиле произошел политический переворот: партия «Ликуд» набрала 43 мандата, одержав убедительную победу на выборах, и оставив далеко позади себя социалистический блок «Маарах», который получил только 32 мандата. Партия «ДАШ» («Демократическое движение за перемены») получила 15 мандатов, национально-религиозная партия МАФДАЛ — 12 мандатов, коммунистическая партия «Хадаш» — 5 мандатов, религиозная партия «Агудат Исраэль» — 4 мандата…

Все это означало куда больше, чем просто смену правительства: это был конец многолетнего безраздельного господства социалистов в израильском обществе, а следовательно, итоги выборов означали перемены на всех этажах власти, во всех областях жизни страны, крах многих привычных представлений и налаженного ритма жизни. Вот почему в ту ночь не спал весь Израиль, а владельцы кафе и магазинов вынесли телевизоры на тротуары, чтобы оглашение итогов голосования могли увидеть все желающие. И когда популярный диктор израильского ТВ Хаим Евин с постным лицом появился на экране и произнес слово «Переворот», тысячи и тысячи людей огласили улицы радостными криками. И еще тысячи и тысячи погрузились в уныние. Но это был далеко не единственный сюрприз прошедших выборов.

Партия «Шломцион», собрав 33 947 голосов избирателей, с большим трудом, но все-таки получила свои два мандата.

Отставной генерал Ариэль Шарон доказал, что слухи о его политической смерти оказались сильно преувеличены, и он вполне может продолжать игру.

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» — как любил говорить в таких случаях герой совсем другой книги, впрочем, в чем-то очень напоминающий Арика Шарона.

* * *

Сразу после выборов Ариэль Шарон объявил о присоединении своей партии «Шломцион» к «Ликуду». Премьер-министр Менахем Бегин в начале предложил Шарону стать министром без портфеля при его канцелярии, в сферу деятельности которого входил бы контроль над всеми спецслужбами. Говоря проще, если Эзер Вейцман становился министром обороны, то Шарон — министром разведки и контрразведки. Однако Шарон от этого предложения отказался, поняв, что эта должность дает Бегину возможность держать его «на коротком поводке». Нет, ему хотелось получить пост министра, который был бы ему интересен и, одновременно, на котором он мог бы развернуться во всю ширь своей души. И когда Бегин предложил Арику кресло министра сельского хозяйства и главы межминистерской комиссии по еврейским поселениям, тот не раздумывая принял это предложение.

На приведение к присяге членов нового правительства страны в Кнессет, как обычно, были приглашены члены их семей. Приехали на эту церемонию, само собой, и Лили с двумя сыновьями, и мать нового министра сельского хозяйства Вера Шейнерман.

И когда Ариэль Шарон начал произносить первые слова присяги — «Я, Ариэль Шарон, сын Самуила и Веры Шейнерман…» — маленькая сухонькая Вера подумала о том, как жаль, что ее муж, мечтавший, что Арик станет агрономом, не дожил до дня исполнения своей мечты — он бы, наверное, очень удивился, узнав, что его сын назначен Главным Агрономом страны. А затем она впервые за много лет вдруг вспомнила, как больно закололо у нее сердце, когда учительница сказала, что ее Арик — полная посредственность, и на глаза у Веры сами собой навернулись слезы…

Глава 2. Бульдозер

5 июня 1974 года 150 активистов движения «Гуш эмуним»35, ратующего за освоение еврейским народом его исторических земель, прибыли рано утром в предместья древнего еврейского города Шхема, который палестинцы называют Наблусом.

Знатоки Библии наверняка вспомнят при упоминании этого города рассказ Пятикнижия Моисеева о том, как праотец еврейского народа Иаков купил в районе Шхема участок земли, о той бойне, которую устроили его сыновья Симон и Леви в этом городе в отместку за изнасилование их сестры Дины, а также и то, что именно возле этого города евреи похоронили любимого сына Иакова Иосифа.

Наряду с могилами трех праотцев и трех праматерей еврейского народа в Хевроне, могила праматери Рахель близ Бейт-Лехема (Вифлеема) могила Иосифа в Шхеме входит в число главных еврейских святынь. Взывая к историческому праву еврейского народа, 150 человек, прибывших к Шхему, установили на выбранном ими месте палатки, поставили в них кровати, керосинки, детские коляски и объявили об основании на этой земле нового еврейского поселения Элон-Морэ.

Так начиналось поселенческое движение в Израиле, которому предстояло в последующие десятилетия превратиться в весьма влиятельную политическую и общественную силу. И одним из первых, кто приехал поддержать поселенцев, был Ариэль Шарон, который, как помнит читатель, тогда только-только вошел в состав депутатов Кнессета.

Эта, одна из первых акций еврейских поселенцев, вызвала резкое возмущение как стоявшего у власти правительства «Маараха», так и у командования израильской армии, отвечавшей за все происходящее на контролируемых Израилем после 1967 года территориях. Поселенцам было предложено немедленно убраться с занятой ими земли, которая вдобавок ко всему не была ничейной, а находилась в частном владении палестинцев. Когда поселенцы отказались выполнить это требование, армия решила применить силу — активистов «Гуш Эмуним» стали просто выволакивать из палаток за ноги и за руки и бросать в подогнанные грузовики. Среди тех, кого они тащили к машине, был и молодой депутат Кнессета Ариэль Шарон.

— Солдаты! Вам дали преступный приказ! Вы не должны действовать против евреев! Вы не должны выполнять преступные приказы! Это говорю вам я — ваш бывший командир генерал Шарон! — кричал Арик, пока его волокли по земле.

Спустя несколько дней после этого Шарон выступил с трибуны Кнессета с резкой критикой действий армии и правительства против поселенцев. И это было одним из его немногочисленных выступлений в Кнессете в 1974 году.

В ноябре 1975 года, в то самое время, когда Шарон исполнял обязанности общего советника премьер-министра, уже несколько сотен активистов «Гуш-Эмуним» расположились на территории легендарного еврейского города Себастия в Самарии и снова развернули палаточный городок. И вновь Ариэль Шарон одним из первых навестил поселенцев, чтобы выразить им свою поддержку.

Был праздник Хануки^36, и Арик с удовольствием вместе с поселенцами зажигал ханукальные свечи, ел пончики и распевал песни о великой победе Маккавеев над греками. Именно тогда, возмущенный шедшим явно в разрез с политической линией правительства поведением Шарона, Шимон Перес потребовал от Рабина сместить его с поста советника премьер-министра.

Однако премьер-министр Ицхак Рабин рассудил иначе. Понимая, что 400 человек будет убрать с занятой ими территории куда труднее, чем 150, а шум, который поднимет по этому поводу Бегин, лишь усилит популярность «Ликуда» в народе, Рабин поручил своему советнику провести переговоры с лидерами поселенцев с тем, чтобы как можно тише решить возникшую проблему — то есть уговорить их убраться из Себастии.

И Ариэль Шарон выполнил поставленную перед ним задачу. Правда, выполнил ее с точки зрения Шимона Переса весьма странно: в обмен на мирный уход из Себастии Арик пообещал поселенцам разместить 30 семей-добровольцев на территории расположенной неподалеку армейской базы «Кидум», а потом добиться того, чтобы рядом с этой базой было разрешено создать постоянное еврейское поселение.

И он действительно поспешил выполнить свое обещание, запустил те механизмы, которые должны были привести к созданию поселения и в апреле 1977 года, незадолго до своего падения, правительство Рабина разрешило создание в этом районе поселения Кдумим, ставшего ядром еврейских поселений в Самарии.

Вот почему назначение Ариэля Шарона председателем межминистерской комиссии по поселениям было воспринято в правом лагере с ликованием — всем было известно, что он является горячим сторонником возвращения евреев на их исторические земли и закрепления территории Иудеи, Самарии и Газы в вечное владение Израилем.

И результаты этого назначения не замедлили последовать.

26 июля 1977 года на своем первом заседании, в котором приняли участие семь министров и семь представителей Сионистского профсоюза, в течение 20 минут до того считавшие незаконными поселения Маале-Адумим, Офра и Элон-Морэ были объявлены законными и имеющими право на полную государственную поддержку.

То, что началось дальше, напоминало обвал в горах. Число еврейских поселений в Иудее и Самарии начало увеличиваться со скоростью неумолимо несущейся вперед лавины: Арик начал воплощать в жизнь свой план развития еврейских поселений, который, как говорилось выше, в свое время был отвергнут Ицхаком Рабиным.

26 сентября 1977 года он представил членам межминистерской комиссии по поселениям этот план, заявив, что его выполнение должно занять одно из первых мест в системе национальных приоритетов. «И дело не только в том, что мы ничего не оккупируем — мы просто занимаем земли наших предков, — пояснил Арик. — Нет, дело еще и в том, что цепь поселений в Иудее, Самарии и Газе имеет огромное стратегическое значение для Израиля — в случае войны они обеспечивают необходимую глубину обороны, не позволяя противнику в течение считанных часов прорваться к Тель-Авиву и Иерусалиму».

В мирное же время, добавил Шарон, они служат естественной опорой для базирующихся в Иудее, Самарии и Газе подразделений ЦАХАЛа, а также прикрывают центральные районы страны от террористов. Кроме того, будучи расположенными на холмах, они не позволят освоить эти стратегические высоты палестинцам, что крайне важно как в случае новой войны с арабами, так и для борьбы с террором.

После этой зажигательной речи комиссия единогласно утвердила план Шарона, а затем под ним поставил свою подпись и премьер-министр Менахем Бегин.

9 ноября 1977 года Шарон вынес его на рассмотрение Кнессета, где он и был окончательно утвержден.

И уже до конца этого года Шарон успел заложить поселения Бейт-Эль, Элькана, Слаим, Римоним, Халамиш, Мигдаль-Оз, Шавей-Шомрон, Текоа.

В следующие два года по его инициативе или при его непосредственной поддержке были созданы поселения Мевоа-Дотан, Ариэль, Карней-Шомрон, Шило, Тапуах, Кохав ха-Шахар и Элон-Морэ. В 1980–81 гг., когда Шарон был уже министром обороны, к этим поселениям прибавились Алфей-Менаше, Эммануэль, Эфрата, Псагот, Нокдим. Веред Иерихо, Долев, Наами, Алей-Захав, Ицхар, Гивон ха-Хадаша, Шаарей-Тиква, Этниэль и многие другие. По данным Михаила Штереншиса, в 1977–79 году Шарон основал 49 новых поселений, а в 1980 году — еще 38.

В те дни Шарон сутками мотался по просторам Иудеи, Самарии и Газы, намечал места для новых поселений, планировал дороги, занимался вопросами подводки к ним воды и электричества, вихрем проносился по министерствам и ведомствам, выбивая необходимые для всего этого деньги.

Нередко он пускал на строительство тех или иных поселений деньги из бюджета своего министерства, а уже затем, когда правительство выделяло определенную сумму на поддержку этих поселений, возвращал их в казну. Это было противозаконно, о чем не раз писалось в прессе, но скандала не получалось — симпатии народа были явно на стороне Шарона, который прощал ему эти финансовые махинации.

Постепенно при взгляде на карту становилось ясно, что строительство новых поселений носит не хаотичный, как это могло порой показаться, а вполне продуманный характер. Шарон создавал не отдельные поселения, а целые их анклавы. Один из таких анклавов вплотную примыкал к Иерусалиму, отрезая столицу страны от примыкающих к ней с востока арабских населенных пунктов, другой выстраивался в стратегически необычайно важной Иорданской долине, третий выглядел как подбрюшье центральной части Израиля, а поселения Газы, в свою очередь, представляли как бы естественное продолжение Юга и запада Негева. Таким образом, Шарон взял на вооружение ту же тактику, которой пользовался в свое время Бен-Гурион накануне провозглашения Государства Израиль: он явно создавал все предпосылки для того, чтобы объявить районы, в которых компактно проживали евреи неотъемлемой частью Государства Израиль, похоронив тем самым надежды арабов на возвращение этих земель и создание еще одного арабского государства со столицей в Иерусалиме.

По мере того, как в мире росло недовольство этой активной поселенческой деятельностью, и даже союзники-американцы стали все чаще напоминать Израилю о том, что по международным законам он не имеет права на подобное освоение контролируемых им территорий, Шарон начал придумывать все новые уловки для их узаконивания. Например, он заявлял, что речь идет исключительно о сельскохозяйственном освоении этих земель, а затем незаметно пристраивал к распаханным полям и разбитым виноградникам сначала временные, а затем и постоянные дома. Или утверждал, что речь идет не о новых поселениях, а лишь о расширении и укрупнении старых…

Именно тогда поселенцы и стали любовно называть Шарона «Бульдозером». И, видимо, отнюдь не за то, что пару раз Арик действительно садился за руль бульдозера, чтобы самолично проложить первые десятки метров дороги к тому или иному поселению — нет, просто он в самом деле, как бульдозер шел напролом к поставленным им целям, сметая все возникающие на пути препятствия.

Нельзя сказать, что внутри правительства у Арика совсем не было противников. Министр обороны Эзер Вейцман и министр торговли и промышленности Игаль Ядин несколько раз пытались выступить против столь активного освоения Иудеи, Самарии и Газы. Они утверждали, что интенсивное строительство новых поселений, с одной стороны, наносит ущерб имиджу Израиля на международной арене, а с другой забирает из казны деньги, которые можно было пустить на улучшение жизни народа. Но каждый раз после их выступлений со своего кресла поднимался министр сельского хозяйства Ариэль Шарон. Он начинал говорить об историческом праве, стратегической важности поселений и ответственности правительства перед будущими поколениями еврейского народа — и в итоге получал полную поддержку на продолжение своей деятельности, а Ядину не оставалось ничего другого, как снова ворчать о том, что Арик прямо из-под носа уводит у него казенные деньги…

* * *

Среди большинства израильских историков широко распространенно мнение, что, увлекшись поселенческой деятельностью, Ариэль Шарон совершенно запустил работу во вверенном ему министерства сельского хозяйства. И это понятно, добавляют они: усилия по созданию новых поселений отнимали все его время.

Однако и протоколы заседаний правительства, и статистические данные свидетельствуют, что это совсем не так, или, по меньшей мере, не совсем так. Будучи фермером, Шарон был прекрасно знаком с проблемами и потребностями сельскохозяйственных поселков и киббуцев и добивался для них и налоговых льгот, и снижения тарифов на воду для орошения, и прав на расширение своих угодий. Несмотря на то, что годы, на которые пришлось его пребывание в кресле министра сельского хозяйств, были необычайно засушливыми, общий рост объема сельскохозяйственной продукции страны вырос за этот период на 15 %, а производства пшеницы — на 21 %.

Объем экспортируемой Израилем сельскохозяйственной продукции возросло с 379 млн. долларов в 1977 году до 576 млн. долларов в 1981 году.

Но именно в это время против Ариэля Шарона было возбуждено первое, но далеко не последнее в его жизни уголовное расследование по подозрению в коррупции и злоупотреблении служебным положением.

Началось все с принятия закона, согласно которому министры не имеют права заниматься параллельно со своей работой бизнесом в той области, которая непосредственным образом связана со сферой деятельности вверенных им министерств: министр торговли и промышленности не может быть владельцем завода, министр финансов — иметь брокерскую контору или инвестиционную компанию, министр здравоохранения — частную клинику, а министр сельского хозяйства, соответственно, по определению не может быть владельцем фермы. Цель этого закона была ясна: не дать министрам возможности воспользоваться имеющейся у них информацией, связями и влиянием для успешного продвижения своих личных интересов.

Однако Шарона новый закон возмутил: по его словам, ферма «Шикмим» была для него и его семьи больше, чем бизнесом — она составляла саму основу его образа жизни, а никто, добавлял Шарон, не имеет права требовать от человека изменить его образ жизни. Когда же ему прямо сказали, что нравится ему это или нет, но выполнять закон он обязан, Арик решил перевести ферму на имя жены. Однако и политики, и журналисты справедливо заметили, что такой уловкой он не отделается, и тогда Шарон сдал ферму в аренду на несколько лет своему бывшему армейскому шоферу и близкому другу Моше Леви. А Моше Леви, в свою очередь, предоставил стоящий посреди фермы дом в аренду семьи Ариэля Шарона.

Вскоре дотошные журналисты выяснили, что «новый арендатор» «Шикмим» Моше Леви приобрел с разрешения министерства сельского хозяйства еще 50 гектаров земли по совершенно смехотворной цене. Всем было ясно, что сделка с Леви фиктивна, что фактическим владельцем фермы остается Ариэль Шарон и, следовательно, это он сам себе — как министр частному лицу — и продал 50 гектаров земли по демпингововой цене. Злоупотребление служебным положением вроде бы было налицо, но доказать полиция ничего не смогла: все документы об аренде фермы были оформлены в рамках закона, у Моше Леви были полномочия на приобретение новых участков земли и ведение хозяйства так, как он считает нужным. А то, что он был когда-то у Ариэля Шарона личным шофером, это, как говорится, к делу не пришьешь, это — исключительно факт его личной биографии. И в результате открытое полицией дело так и не дошло до суда…

Забегая вперед, скажем, что впоследствии Ариэля Шарона не раз пытались поймать на злоупотреблении служебным положением или попытках такого злоупотребления, а также на получении завуалированных взяток, но каждый раз подобные дела прекращались из-за отсутствия достаточных улик.

Тем не менее, основания утверждать, что Шарон, говоря словами героя известного фильма, часто путал своих баранов с государственными, и, действуя на благо страны, не забывал и о своих личных интересах, имеются.

Что ж, автор этой книги и не пытается выставить своего героя исключительно в розовом свете. Как уже понял читатель, Ариэль Шарон был личностью весьма противоречивой и неоднозначной, и лишь с учетом этого факта и следует рассматривать его роль в истории Израиля и еврейского народа.

Двойственный характер личности и деятельности Ариэля Шарона отчетливо проявился и во время событий, последовавших за заключением сепаратного мира между Израилем и Египтом.

Глава 3. «Не верь им, Арик!»

9 ноября 1977 года президент Египта Анвар Садат выступил перед парламентом своей страны с драматической речью, ставшей итогом его многолетних раздумий. В присутствии побагровевшего от ярости председателя Организации Освобождения Палестины Ясера Арафата Садат заявил, что пришел к окончательному выводу: арабский мир должен смириться с существованием Израиля и заключить с ним честный и полноценный мир. И ради этого мира, добавил Садат, я готов пойти на край света, даже в Кнессет.

И в Египте, и в Израиле сперва подумали, что речь идет об очередном политическом блефе хитроумного президента. И отправляя 15 ноября через американцев официальное приглашение посетить Израиль, министр иностранных дел Моше Даян слабо верил в то, что Садат на него действительно откликнется. Но вечером в субботу 19 ноября президентский самолет приземлился в аэропорту им. Бен-Гуриона и при наступившем на летном поле гробовом молчании из его открывшегося люка появился Анвар Садат. Лишь спустя минуту, словно опомнившись, военный оркестр заиграл государственный гимн Египта.

Встречать египетского лидера прибыли почти все члены израильского правительства, а также множество депутатов Кнессета. Была здесь и экс-премьер-министр Голда Меир.

Менахем Бегин пожал спустившемуся с трапа самолета Садату руку, но прежде, чем он успел произнести традиционные слова приветствия, высокий гость оглядел встречающую его толпу и спросил:

— А генерал Шарон тоже здесь?

— Да, конечно, — несколько опешил Бегин. — Все здесь, господин президент, и все с нетерпением вас ждут…

— Я хотел бы видеть генерала Шарона, — упрямо повторил Садат, словно только за тем, чтобы собственными глазами увидеть того, кто причинил столько неприятностей и унижений его стране на протяжении четырех последних войн, он и прилетел в Израиль.

К нему подвели Шарона.

— Ага, это ты! — сказал Садат, оглядывая его с головы до ног. — Если бы ты знал, как я хотел заполучить тебя, когда ты оказался по нашу сторону Суэцкого канала!

— Зато сейчас, господин президент, вы можете заполучить меня в качестве друга, протягивающего вам руку, — с улыбкой сказал Шарон.

В те дни весь Израиль прилип к экранам телевизоров — страна следила за каждым шагом президента Египта, ловила каждое сказанное им слово.

«Я пришел к вам сегодня, чтобы дать новую надежду нашим народам и установить мир, — сказал Садат с трибуны Кнессета. — Каждая утраченная на войне жизнь лишь воздвигает между нами новую стену…»

Мирные переговоры с Египтом могли оказаться весьма плодотворными хотя бы потому, что Израиль никогда не считал оккупированный им Синайский полуостров своей землей — его территория, за исключением небольшого, в несколько десятков километров участка земли («чубчика», как называли его в Израиле) не входила в границы древних еврейских государств и потому не являлась частью исторической Эрец-Исраэль. Синай был занят Израилем исключительно из соображений безопасности, для обеспечения стратегической глубины на случай нападения со стороны Египта, а потому мог быть отдан в обмен на всеобъемлющее мирное соглашение. За исключением того самого «чубчика», разумеется — на нем евреи уже успели построить ряд поселений, самым крупным из которых являлся небольшой, но очень уютный, утопавший в зелени городок Ямит. Все понимали, что именно эти поселения и могут стать главным камнем преткновения на пути заключения мира с Египтом.

Ариэль Шарон оказался в числе тех израильских политиков, с кем Анвар Садат за время своего пребывания Иерусалиме, пожелал побеседовать персонально, а затем именно Шарон провожал гостя до трапа самолета.

— Как ни странно это прозвучит, но я был рад, что нам довелось увидеться, и получил настоящее удовольствие от общения с вами! — сказал Садат, прощаясь. — Мы будем рады увидеть вас в Египте, генерал Шарон!

— Я надеюсь, что прилечу туда в качестве министра сельского хозяйства для укрепления дружбы и сотрудничества между нашими странами, — учтиво ответил Шарон. — Но думаю, до этого времени мы еще поборемся на дипломатическом фронте.

— Конечно, поборемся! — улыбнулся Садат. — Ведь, как я понял, вы любите свою страну и свой народ не меньше, чем я — свою. Но именно поэтому мы и должны прийти к миру!

Прощальное рукопожатие было сильным и двусмысленным: так могли пожать руки и давние друзья, и два римских гладиатора, которым через мгновение предстояло вступить в смертельную схватку друг с другом…

Спустя много лет, оказавшись в окружении журналистов, Ариэль Шарон любил вспоминать свои встречи с Садатом и членами египетского правительства.

«Главное отличие между израильскими и арабскими политиками, — не раз повторял он, — заключается в том, что арабы никогда не путали свои личные симпатии с интересами своей страны и своего народа. Они умели разделять эти две вещи. И Анвар Садат, и его министры искренне мне симпатизировали, но когда начиналось обсуждение военных и политических вопросов, они мгновенно становились крайне неуступчивыми. Садат не раз повторял, что вся египетская земля является священной, и он не поступится ни одной ее песчинкой, а также не допустит израильтян к египетской экономике даже в качестве совладельцев совместных предприятий. И его верность родной стране и земле вызывала у меня искренне восхищение и глубокое уважение к этому великому человеку. Наши же политики часто путали и продолжают путать симпатию арабских лидеров к ним лично с их симпатиями к Израилю в целом, которых никогда не было и в помине. И потому нередко наши политические лидеры были готовы на огромные уступки только в обмен на дружескую улыбку и теплое рукопожатие…»

Чтобы понять, что имел в виду Ариэль Шарон, произнося эти слова, стоит попристальнее вглядеться в те события, которые последовали за историческим визитом Анвара Садата в Израиль.

* * *

В декабре 1977 года Менахем Бегин, Моше Даян и Эзер Вейцман направились с ответным визитом в Египет. Выяснив, что расхождение в позициях между двумя странами необычайно велики, обе стороны все-таки решили продолжить диалог в летней резиденции Садата в Исмаилийе. Начались длительные, изматывающие переговоры, по окончании первого раунда которых Менахем Бегин познакомил членов своего кабинета с предварительными позициями сторон.

Бегин настаивал на том, что по условиям мирного договора небольшая часть Синая — тот самый территориальный «чубчик» — останется во владениях Израиля и что переговоры будут вестись только вокруг израильско-египетских проблем, без обсуждения проблем взаимоотношений Израиля с Сирией и Иорданией — тем более, что обе эти страны продолжали заявлять, что находятся с Израилем в состоянии войны и мириться с ним ни в коем случае не собираются. Садат же настаивал на полном отступления Израиля к границам 1967 года, возвращения как Синайского полуострова Египту, так и Голанских высот Сирии, а заодно решения палестинской проблемы путем создания палестинского государства. Но самое главное — президент Египта потребовал, чтобы на время переговоров Израиль полностью прекратил поселенческую деятельность.

Услышав это, Шарон вскипел. С его точки зрения, у Садата не было никакого права выдвигать подобное требование, тем более что основные работы по строительству новых поселений шли в Иудее и Самарии, то есть на территориях, некогда принадлежавших Иордании и никак не касавшихся Египта. Кроме того, пока неизвестно, добавил Арик, удастся ли заключить мир с Египтом или нет, а поселения — это не журавль в небе, это та реальность, которую можно потрогать руками, и каждое из них является не только воплощением исторического права евреев на свою землю, но и имеет огромное стратегическое значение. А значит, реализация его плана развития Иудеи и Самарии должна быть продолжена.

Мнения членов правительства разделились: если часть из них, и в первую очередь, министр строительства Давид Леви, поддержали Шарона, то заместитель премьер-министра Игаль Ядин, министр обороны Эзер Вейцман и еще ряд министров считали, что требование Садата надо принять. В итоге было решено возведение новых поселений продолжить, но без лишнего шума и несколько более медленными темпами, чем прежде.

Именно с этого и начались описанные в предыдущей главе разногласия между Шароном, с одной стороны, и Эзером Вейцманом и Игалем Ядином с другой. Шарон продолжал строить новые поселения не только в Иудее и Самарии, но и в Газе, и даже на Синае. При этом, чтобы ввести в заблуждение международную общественность и, прежде всего, египтян и американцев, он, как опять-таки было рассказано в предыдущей главе, пускался на разные уловки, и вновь и вновь убеждал членов правительства Бегина в необходимости проведения именно такой политики.

Интеллигентный, получивший европейское образование Эзер Вейцман считал, что, по меньшей мере, пока идут переговоры, Израиль должен быть предельно честным по отношению к своим партнерам. Ариэль Шарон был убежден, что на Востоке эти интеллигентские штучки Вейцмана не проходят, и продолжал настаивать на своем. На каждом заседании правительства они пикировались друг с другом, и каждый раз победа в итоге оставалась за Шароном.

«Шарон обладал огромным даром убеждения, — вспоминает Вейцман в своих мемуарах. — Кроме того, на каждое заседание правительства он приходил с кипой карт, развешивал их на стенах, водил по ним указкой и с пеной у рта доказывал, что если мы не создадим еще одно поселение именно в этом месте, не выделим на него деньги, не пойдем из-за него на конфликт со всем остальным миром, то Израиль просто не выживет. Большинство членов правительства ничего не понимали в картах, слушали Шарона, разинув рот, и принимали его мнение как мнение профессионального военного. Но я-то видел, что он их безжалостно дурачит, мне было понятно, что Арик водит за нос все правительство и в глубине души смеется над невежеством министров в этих вопросах».

О том, насколько прав был Эзер Вейцман по поводу иронично-презрительного отношения Шарона к другим членам правительства свидетельствует и история, происшедшая накануне одного из его очередных заседаний. Как обычно Шарон явился на него вместе со своим помощником, державшим в руках толстую кипу карт. Он начал было развешивать их на стене, но вдруг, побледнев подошел к Шарону и шепотом сообщил ему, что перепутал и принес карты совершенно другого района Иудеи, чем тот, о котором осбирался докладывать Шарон.

— Ничего страшного, вешай карты как ни в чем не бывало, — ответил Арик. — Эти идиоты все равно ничего не заметят!

В 1978 году на израильско-египетских переговорах произошел существенный сдвиг: Садат снял свои требования о полном отступлении Израиля к границам 1967 года, предоставив Сирии и Иордании самим решать свои проблемы, а в отношении палестинцев принял предложение Бегина на первом этапе решения их проблемы создать для них административную автономию. Но вот отказываться даже от одного сантиметра Синайского полуострова Садат не собирался.

Встревоженный Шарон тут же бросился к Бегину, чтобы узнать, как будущая палестинская автономия отразится на судьбе еврейских поселений. Услышав, что Бегин собирается предоставить палестинцам лишь возможность самим управлять своими хозяйственными и административными делами, а поселения как строились, так и будут строиться, Шарон несколько успокоился, но объяснил Бегину, что идея автономии ему все равно не нравится, так как может оказаться политической ловушкой. Что же касается требования Садата полностью отступить из Синая, то тут Шарон попросил дать ему время подумать…

Думал он недолго — просматривая снимки, сделанные со спутника, американцы с изумлением обнаружили, что в течение нескольких дней израильтяне умудрились основать… 23 новых поселения. Причем не где-нибудь, а на территории Синайского полуострова. Каждое новое поселение состояло из большого водяного бака и двух старых автобусов, которые приспособили под жилье. Но дело было не в размерах поселений — дело было в самом факте: иначе как провокацией с целью сорвать мирные переговоры и американцы, и египтяне этот демарш Израиля назвать не могли. Грянул новый международный скандал, но министр сельского хозяйства Арииэль Шарон явился на заседание правительства в самом добром расположении духа и начал, как обычно, развешивать на стенах карты.

Вытянув с мрачным видом свои длинные ноги, Эзер Вейцман поинтересовался, долго ли Арик будет издеваться над своими товарищами и водить их за нос, а находившийся в не менее взвинченном состоянии Игаль Ядин, спросил, почему Шарон не поставил в известность о своем строительстве на Синае не только членов правительства, но и самого премьер-министра?

В ответ Арик заметил, что премьер был в курсе происходящего, и сейчас, после того, как дело сделано, он может объяснить, зачем он все это затеял, и остальным.

— Теперь переговоры пойдут вокруг этих 23 поселений в Синае, — сказал Арик. — И мы, конечно же, согласимся их снести, но в обмен оставим за собой Синайский «чубчик» с Ямитом, который возвращать ни в коем случае нельзя. Да и потом, где это видано, чтобы страна, начавшая войну и потерпевшая поражение, никак за это поражение не расплатилась?!

Взбешенный этой логикой Вейцман, на которого в последнее время легла вся тяжесть по ведению переговоров с египтянами, поднялся своего места и направился к выходу из зала заседаний правительства. Но перед этим успел бросить, что он с египтянами объясняться не собирается, и пусть Арик сам расхлебывает ту кашу, которую заварил.

Каша и в самом деле оказалась крутая — переговоры между двумя странами зашли в тупик. И осенью 1978 года президент США Джимми Картер решил лично вмешаться и вывести израильско-египетский диалог состояния застоя.

5 сентября 1978 года представительные израильская и египетская делегации во главе с лидерами своих стран встретились в президентской резиденции в Кемп-Дэвиде. Арика в этой делегации не было — он демонстративно остался в Израиле.

Переговоры в Кемп-Дэвиде шли по системе нон-стоп — круглыми сутками, и во время бессонных ночей то израильтяне, то египтяне не раз с возмущенным видом поднимались из-за стола, заявляя, что им здесь больше делать нечего, но американцы тут же вступали в игру и возвращали обиженную сторону за стол переговоров.

К 14 сентября израильской делегации стало окончательно ясно, что когда Садат говорит, что он не намерен поступиться даже одной песчинкой Синая, он говорит правду. В то же время вернуться домой и сообщить, что он отказался от всего Синайского полуострова до последнего сантиметра, что построенный за такое короткое время цветущий Ямит перестанет принадлежать Израилю, а, значит, тот труд и та любовь, которые евреи вложили в его строительство, были напрасны, Бегин не мог. Он представил, какие бурные демонстрации протеста начнутся после этого в стране, какие громы и молнии будут метать в него те, кого он считал своими соратниками и единомышленниками, и ему стало совсем не по себе. Отдать Синай означало принести Израилю мир с самым крупным и влиятельным его соседом. Но одновременно это означало и пойти против себя самого, против той идеологии, которой он всю жизнь служил и в которую верил. И 16 сентября Бегин велел своей делегации паковать чемоданы…

Упаковка вещей была в самом разгаре, все контакты с египтянами закончились, и Бегин, сидя в своей комнате, просто ждал машины, которая доставит его в аэропорт, когда нее осторожно постучался Авраам Тамир.

— Слушай, Менахем, — сказал он, — я знаю, чего ты боишься. Больше всего ты боишься того, что скажут самые близкие тебе люди, и, прежде всего — Арик Шарон. Но если Шарон будет с тобой, то все остальное не страшно. Так, может, ты позвонишь ему и спросишь, что он по этому поводу думает? В конце концов, мы уже ничего не теряем…

Через минуту Менахем Бегин уже говорил с Ариэлем Шароном.

— Они действительно предлагают нам всеобъемлющий мир? С гарантиями безопасности, с восстановлением отношений на всех уровнях, включая поставки нефти и газа? — переспросил Шарон на другом конце провода.

— Да, — ответил Бегин. — Но взамен требуют весь Синай, который станет демилитаризованной зоной. Правда, это как бы только «преварительное соглашение», а еще не окончательный мирный договор, но от основных пунктов мы потом отвертеться не сможем…

— Подписывай! — сказал Шарон. — Эта игра стоит свеч.

— Ты уверен? — еще раз спросил Бегин. — Ты понимаешь, что может случиться…

— Подписывай! — повторил Арик. — Игра стоит свеч, а с остальным разберемся.

После того, как в трубке раздались отбойные гудки, Бегин еще минуту сидел в оцепенении в кресле, а затем набрал номер прямого телефона Джимми Картера.

— Господин президент, передайте Анвару Садату, что мы согласны принять его условия, — сказал он и повесил трубку.

Историческое кэмп-дэвидское соглашение между Израилем и Египтом было подписано Менахемом Бегиным и Анваром Садатом в присутствии Джимми Картера 17 сентября 1978 года.

Но это было только начало на пути движения двух стран навстречу другу другу — впереди были еще долгие переговоры об окончательной маркировке границ, датах и порядке выхода израильской армии из Синая, демонтаже еврейских поселений, границах и полномочиях будущей палестинской автономии и многом, многом другом. И в их решении Ариэлю Шарону предстояло принять самое деятельное участие.

* * *

В течение последующих месяцев Ариэль Шарон попытался предпринять все усилия для того, чтобы внести в Кэмп-дэвидское соглашение поправки, которые сделали бы его более выгодным для Израиля. И прежде всего — оставить за Израилем хотя бы несколько поселений на севере Синая и вычеркнуть из него пункты, касающиеся создания палестинской автономии, права арабов на Иерусалим, «справедливого решения палестинской проблемы» и т. д. Временами возникало впечатление, что он с каждым днем все больше и больше жалел о том, что столь поспешно дал Бегину «добро» на мир с Египтом.

В начале 1979 года Шарон вместе с Эзером Вейцманом и Авраамом Тамиром отправился для обсуждения всех этих вопросов в Александрию.

Как известно, у каждой страны есть свой государственный протокол, строго определяющий церемонию приема высоких гостей: одно дело, когда в страну прибывает монарх, особа королевской крови, другое — когда ее посещает президент или премьер-министр, и третье — когда в нее с рабочим визитом является какой-нибудь министр сельского хозяйства или местной промышленности.

Министра сельского хозяйства Ариэля Шарона встречали в Александрии с королевскими почестями — с красной дорожкой, почетным караулом, исполнением гимнов Израиля и Египта, с почетным эскортом из «Мерседесов» и мотоциклистов. В качестве места встречи с израильскими гостями египтяне выбрали самый фешенебельный ресторан города, который на время закрыли для остальных посетителей. Начальник оперативного отдела египетского генштаба генерал Лабиб долго беседовал с хозяином ресторана, выбирая меню, пока, наконец, оставшись довольным сделанным выбором, не отпустил того кивком головы. По молчаливому уговору между гостями и хозяевами председательствовал за столом министр обороны Египта генерал Али, уделявший главное внимание самому высокому с его точки зрения гостю — Ариэлю Шарону.

— Вы считаетесь у нас лучшим израильским генералом, — сказал Али. — Как вы расцениваете боеспособность нашего солдата и израильской армии в целом?

— Когда египтяне сражались, они стояли насмерть, — ответил Шарон.

Сидевшие вокруг стола египетские генералы заулыбались — ответ понравился.

— Но я бы предпочел говорить не о прошлом, а о будущем… — продолжил Шарон.

Переговоры начались, стороны стали высказывать свое мнение по различным вопросам, и тут-то и выяснилось, что, несмотря на все уважение к Шарону, египетские генералы отнюдь не спешат пойти на какие-либо уступки. Уже поздно вечером Арик позвонил Лили, а потом матери — ему важно было знать не только, как у обеих идут дела, но и какая стоит погода в Израиле, каково настроение у фермеров и, конечно, что говорят в народе по поводу его визита в Египет.

— Не верь им, Арик! Умоляю тебя, не верь им! — сказала в трубку Вера.

Эти давние слова своей матери Ариэль Шарон припомнил летом 2005 года, когда автор этих строк спросил его, насколько он доверяет египтянам, передавая под их контроль узкий Филадельфийский коридор, отделяющий Газу от Египта. От прямого ответа на вопрос Шарон, как всегда, уклонился.

Насколько успешными были контакты Шарона с египтянами можно судить хотя бы потому, что 26 марта 1979 года в Вашингтоне был подписан окончательный израильско-египетский договор, в нем не было ни слова ни о Газе, ни о Западном береге, ни об Иерусалиме, ни о палестинцах. Но вот отстоять еврейские поселения на Синае Шарону не удалось — согласно договору, Израиль должен был в течение двух лет полностью оставить Синай.

Впоследствии отношения Шарона с египтянами и, прежде всего, с Анваром Садатом стали еще ближе, и в 1981 году он стал особенно частым гостем в каирском дворце президента: Садат решил использовать знания и опыт Шарона для подъема сельского хозяйства Египта.

Началось все с того, что во время очередной встречи с Шароном Садат пожаловался ему, что значительная часть территории его страны совершенно бесплодна.

— Ну, — улыбнулся Шарон, — бесплодность — это очень условное понятие. Когда мои родители прибыли в Кфар-Малаль — поселок, в котором я вырос, — перед ними тоже была, как им казалось, совершенно бесплодная земля. Если бы видели, какие сейчас на этом месте сады и поля! Современные технологии позволяют выращивать пищевые и кормовые культуры даже на песчаных дюнах. Нужна лишь правильная система мелиорации и выбор культур для посадки. Кое-что можно наметить даже просто по карте…

Саддат никогда не пользовался электрической кнопкой для вызова прислуги — он просто хлопнул в ладоши. Хлопнул не сильно, так что, как подумал Шарон, его вряд ли услышали за массивными дверями кабинета. Но буквально через несколько секунд дверь отворилась, и в нее осторожно заглянул молодой дежурный офицер.

— Притащи-ка нам карту юга страны! — велел ему Садат.

Разложив карту на роскошном афганском ковре, Садат пригласил Шарона прилечь на пол рядом с ним.

Больше двух часов два солидных взрослых человека пролежали на полу возле карты. Шарон делал на ней карандашом пометки, какие инженерные и сельскохозяйственные работы он бы лично провел для того, чтобы превратить примыкающие к Судану пустынные земли Египта в цветущий сад.

— Конечно, если бы я видел эти земли собственными глазами, я бы дал еще более конкретные советы, — сказал, наконец, Шарон.

— А в чем проблема? — удивился Садат. — Сейчас я вызову самолет, и мы полетим.

Глядя в иллюминатор самолета, Шарон держал на коленях карту и делал на ней все новые пометки карандашом. Неожиданно он поднялся и сказал, что хочет направлять пилотов, чтобы лучше разглядеть какой-то особенно приглянувшийся ему участок.

— Ниже… Еще ниже… А сейчас заложите левый вираж… — отдавал Шарон указания, сидя в кабине пилотов.

— А знаете, господин генерал, я ведь бомбил ту самую переправу, которую вы навели через Суэц, — вдруг сказал египетский летчик. — Потом ваши меня сбили, но я успел выпрыгнуть с парашютом…

— А сейчас мы летим вместе в одном самолете и думаем, как сделать так, чтобы оба наших народа жили лучше. Это и есть настоящий мир! — ответил Шарон.

Прошел всего месяц после того облета египетских просторов, и в кабинете Шарона раздался звонок.

— Салам алейкум, Ариэль, — сказал в трубку Садат. — Как поживаете? Как ваше здоровье?

— Шалом алейхем, — ответил Шарон на иврите, — спасибо, на здоровье не жалуемся и всегда готовы, в меру возможностей, оказать любую услугу нашему другу президенту Египта.

— Мне вот что бы хотелось, Арик, — уже вполне серьезно продолжил Садат. — Помнишь, ты говорил, что у нас в Египте может расти виноград? Можешь ли ты в течение двух-трех дней доставить к нам команду ваших специалистов, чтобы они помогли разбить виноградники?

— Само собой, могу, — ответил Шарон, одновременно прикидывая, насколько вообще реально собрать такую команду в столь короткие сроки.

Бригада израильских агрономов и мелиораторов была собрана за сутки. Когда Шарон разъяснил, что от них потребуется, те задали лишь один вопрос: есть ли у египтян необходимое оборудование?

— Вообще-то в Египте все есть, — мудро ответил Шарон, — но на всякий случай давайте возьмем свое.

Встретив Шарона вместе с израильской делегацией в Каире, Садат повез гостей… в свою родную деревню — именно в ней он, как выяснилось, и собирался разбить виноградник. Прихваченное с собой из Иерусалима оборудование оказалось кстати — у местных крестьян его не было.

В результате все работы по посадке первого виноградника были закончены в течение нескольких дней. Израильские специалисты спешили: еще немного — и сажать виноград было бы поздно.

Спустя месяц Садат привез членов египетского парламента в свою деревню, показал им виноградник и произнес:

— Вот это чудо израильтяне сотворили за несколько дней. Что вы теперь думаете — стоит дружить с этой страной или нет?!

Историки до сих пор спорят о том, какими были бы отношения между Израилем и Египтом, какой мощный политический блок они могли бы составить, если бы Анвар Садат пробыл бы на президентском посту еще хотя бы лет десять. Но исламские фундаменталисты не простили Садату мира с Израилем — в сентябре 1981 года пуля фанатика оборвала жизнь одного из самых великих политиков Ближнего Востока. Место Садата на посту президента Египта занял Хусни Мубарак, с которым у Арика тоже были неплохие отношения, но все-таки не такие близкие, как с Анваром Садатом.

Между тем, Шарону мир с Египтой тоже дался дорогой ценой — хотя, конечно, и не такой дорогой и страшной, как Садату.

* * *

14 сентября 1978 года, во время драматического, определившего судьбу мира с Египтом разговора между Менахемом Бегиным и Ариэлем Шароном к нему в гости как раз заехал один из лидеров поселенческого движения «Гуш Эмуним» Гершон Шифт. Закончив разговор с Бегиным, Арик тут же рассказал Шифту о том, что он только что дал согласие на снос всех еврейских поселений на Синае, включая Ямит.

Шифт был в шоке. Не желая выслушивать какие-либо объяснения от Шарона, почему тот дал Бегину подобный совет, он немедленно вышел из его дома и поспешил в штаб «Гуш Эмуним», чтобы сообщить о том, что произошло.

— Арик предал всех нас, — сказал Шифт. — Теперь все зависит от того, сможем ли мы поднять народ на борьбу против Бегина и Шарона.

Но очень скоро лидеры поселенцев осознали всю двойственность своего положения. С одной стороны, они были категорически против отступления Израиля из Синая, а, значит, им нужно было срочно организовать мощное движение протеста против этого плана правительства, то есть и против Шарона. Но вместе с тем Шарон оставался их главным союзником в деле создания новых поселений в Иудее, Самарии и Газе. Выступить против него — значило нанести удар по поселенческому движению в целом. Именно это раздвоение в итоге и привело к тому, что движение сопротивления против сноса еврейских поселений на севере Синая оказалось не таким мощным, каким могло бы быть.

Тактика борьбы, которую выбрали поселенцы, заключалась в том, чтобы на всех демонстрациях и в прессе объяснять важность сохранения синайских поселений как для настоящего, так и для будущего Израиля, но при этом воздерживаться от прямых атак на Шарона, который вдруг начал уклоняться и от публичных выступлений, и от общения с прессой.

— Почему мы должны верить египтянам?! Почему мы должны отказываться от наших поселений на Синае в обмен на клочок бумаги, который Анвар Садат дал Бегину?! — вопрошали лидеры поселенцев на демонстрациях. — И к чему это приведет в будущем?! Разве после того, как Садат получит весь Синай, до последнего сантиметра, другие арабские лидеры согласятся пойти на какие-то уступки? Нет, Асад после этого потребует все Голаны, а Иордания и палестинцы — всю территорию Иудеи и Самарии! Израиль вынужден будет вернуться в границы 1967 года, в те самые границы, в которых он не сможет защитить себя в случае новой войны — в границы Освенцима!

Нужно сказать, что все эти доводы не были лишены логики, но все они в глазах израильского обывателя разбивались о тот факт, что Бегин и Шарон согласились на отдачу синайских поселений, а эти двое уж никак не могут быть предателями национальной идеи и наверняка знают, что делают.

Тем более, что борьба в правительстве вокруг новых поселений продолжалась, и именно она привела к тому, что 26 мая 1980 года министр обороны Эзер Вейцман подал в отставку. Официальной причиной отставки стало его несогласие с новым бюджетом министерства обороны, однако всем было ясно, что на самом деле Вейцман хлопнул дверью потому, что был против продолжения строительства поселений и считал, что чем раньше Израиль предоставит палестинцам как можно более широкую автономию, тем будет лучше для всех.

Шарон тут же решил воспользоваться ситуацией и потребовал от Бегина передать ему пост министра обороны. В ответ давний политический противник Шарона лидер партии ДАШ Игаль Ядин пригрозил, что если Шарон станет главой министерства обороны, то он подаст в отставку.

— Шарон и без того постоянно обманывает правительство и премьер-министра, создавая все новые и новые поселения, причем значительно более крупные, чем значатся в тех планах, которые он нам представляет, — сказал Ядин на заседании правительства. — Вы представляете, что будет, если он станет еще и министром обороны?!

Услышав это заявление, Шарон возмутился до глубины души, обвинил Ядина во лжи и добавил, что он разденет его донага, трахнет прямо на заседании правительства и отправит без штанов гулять по улицам.

К чему это было сказано, Игаль Ядин не понял, но обиделся. А Шарон потом долго объяснял прессе, что у него все в порядке с сексуальной ориентацией, и он еще не дошел до такой степени глупости, чтобы ни с того раздевать Ядина в буквальном смысле этого слова — он имел в виду, что разденет и трахнет Ядина как политика и покажет всему Израилю всю его гнилую левую сущность.

Бегин терять Ядина и разрушать коалицию не хотел, а потому принял решение воздержаться от назначения Шарона министром обороны и оставить этот важнейший в государстве портфель за собой. Арик, естественно, обиделся, а когда в прессе появилось сообщение о том, что Бегин, якобы, считает Шарона «опасным для будущего израильской демократии», устроил на заседании правительства очередной скандал.

Когда дело дошло до прямых оскорблений в его адрес, Бегин дал Шарону выговориться, а потом спокойно заметил:

— Все ж таки какое ты дерьмо! Быстро же ты забыл, как я разрешил твоей партии «Шломцион» присоединиться к «Ликуду» и сделал тебя министром, хотя для этого не было никаких оснований. И сейчас ты оскорбляешь меня, причем за те слова, которые я лично никогда не произносил — журналисты их просто придумали…

Пристыжденный Шарон к его чести тут же принес Бегину извинения в таких искренних выражениях, что они были немедленно приняты.

Летом 1981 года в Израиле состоялись очередные выборы, и после них, в августе того же года Бегин назначил Ариэля Шарона на пост министра обороны в своем новом правительстве. Нам еще предстоит вернуться ко всем перипетиям этого назначения, а пока отметим, что оно, помимо всего прочего, означало, что именно Шарону предстоит разработать и возглавить операцию по сносу еврейских поселений на севере Синая.

«Бульдозер» должен был снести то, что он сам когда-то и построил…

Израильские правые бушевали. Студенты во главе с двумя своими молодыми и необычайно активными лидерами Цахи Ханегби и Исраэлем Кацем уже открыто обвиняли Шарона в предательстве национальных интересов. Чтобы хоть как-то успокоить страсти и показать, что, вопреки утверждениям поселенцев, он больше не пойдет ни на какие уступки, в декабре 1981 года Менахем Бегин объявил об официальной аннексии Израилем Голанских высот.

Впрочем, это решение мало успокоило жителей Ямита — решив защищать свое право жить в построенном ими городе до конца, они заблокировали все подъезды к нему и заявили, что армия войдет в Ямит только по их трупам.

Однако когда к воротам города подъехал сам Ариэль Шарон, его было решено впустить. Шарон прекрасно понимал, что после того, как правительство и Кнессет ратифицировали мирный договор с Египтом, жители Ямита находятся в состоянии психологического надлома. Лишь немногие упрямцы продолжали верить, что еще что-то можно изменить, что отчаянное сопротивление их выселению способно удержать армию от выполнения решения правительства. Большинство же, протестуя на словах, внутренне уже смирилось с тем, что им придется покинуть свои дома и теперь просто хотели получить как можно более высокие компенсации за оставляемые ими жилища.

Арик во время визита в Ямит прекрасно воспользовался этим психологическим надломом. Его речи были настолько туманные и двусмысленны, что каждый понял их так, как хотел: у одних создалось впечатление, что Шарон в самый последний момент договорится с египтянами, и Ямит останется стоять, так, как стоял, у других — что суммы полученных ими компенсаций будут значительно увеличены. При этом ничего конкретного Шарон не пообещал — он просто призвал ямитцев соблюдать спокойствие, не верить слухам, и они решили следовать этому призыву.

Поселенческое движение, в свою очередь, приостановило акции протеста.

Лишь спустя два месяца поселенцы поняли, что стали жертвами хитроумного и одновременно довольно грязного политического трюка со стороны Шарона. Он и не думал о чем-то договариваться с египтянами или увеличивать размер компенсаций — Шарон просто решил потянуть время, чтобы обеспечить спокойствие до того дня, когда начнется снос Ямита и прилегающих к нему поселений.

Когда это дошло до поселенцев, было уже поздно — в марте 1981 года по указанию Ариэля Шарона армия заблокировала все подъезды к блоку синайских поселений и объявила его закрытой военной зоной. Теперь ни один из десятков тысяч противников сноса Ямита, которые готовы были прийти на помощь жителям этого города, уже не мог этого сделать.

Для вывоза поселенцев из Синая в этот район прибыли 15 пехотных рот. Эти роты были разделены на пять подразделений, у каждого из которых был свой командир и своя предельно четко поставленная задача.

После этого Шарон начал подгонять в этот район сотни карет «скорой помощи» и пожарные бригады. Таким образом, на выселение 7000 жителей блока синайских поселений, из которых около 4000 жили в Ямите, было брошено почти 3000 солдат, полицейских и пожарников.

Спустя еще два дня Шарон отдал приказ о начале операции по ликвидации поселений. Их жители попытались преградить путь армии пылающими автопокрышками и огромными каменными блоками, но они были легко сметены армейскими бульдозерами. Тогда поселенцы забаррикадировались в домах, приковав себя друг к другу наручниками, но солдаты безжалостно выламывали двери и выволакивали обитателей этих домов к заранее поданным автобусам.

Наиболее ожесточенное сражение развернулось на крышах домов, где студенты во главе с Исраэлем Кацем сталкивали вниз лестницы, по которым к ним попытались добраться солдаты и поливали их сверху пеной из огнетушителей. Другой студенческий лидер — Цахи Ханегби — забаррикадировался вместе со своими соратниками в одном из домов и угрожал, что сразу после начала штурма дома они взорвут находящиеся в нем газовые баллоны, покончив с собой по примеру жителей легендарной Массады^37. Но после длительных уговоров Ханегби отказался от этой идеи и вместе с товарищами покинул здание.

Четыре дня — с 21 по 25 апреля 1982 года — шла эта гражданская война, в которой еврейская армия впервые воевала против евреев. Правда, до применения огнестрельного оружия дело не дошло, но раненных с обеих сторон хватало.

Когда все жившие на севере Синая евреи покинули свои дома, Шарон велел инженерно-саперным подразделениям сравнять опустевшие поселения с землей — ни один жилой дом, ни одно административное здание, построенное евреями, ни одно посаженное ими дерево не должно было, по его убеждению, достаться египтянам, чтобы те не смогли извлечь никакой выгоды из того колоссального труда, который вложили евреи в освоение Синайской пустыни.

Горький черный дым от взорванных домов и огромные клубы пыли, поднятые вминающими их в песок бульдозерами, потом еще долго стояли над Синаем, напоминая о несбывшихся надеждах тех, кто мечтал восстановить еврейское государство в границах царства Давида и Соломона, и о той глубокой ране, которая оставила в памяти еврейского народа недолгая история синайских поселений.

Сторонники национального лагеря не забыли и не простили Шарону полного отступления из Синая.

Но другого Шарона у них просто не было…

Глава 4. Маршальский жезл

Мирный договор с Египтом, заключенный при посредничестве американцев, ослабил одну из главных угроз существованию Израиля, но остальные проблемы стояли перед еврейским государством так же остро, как и прежде. На границе с Сирией постоянно происходили вооруженные столкновения между двумя армиями, окопавшиеся в Ливане боевики ООП обстреливали ракетами северные районы страны, в Иудее, Самарии и Газе постепенно вновь набирал силу палестинский террор.

Начало 80-х годов принесло и новую проблему: иракский диктатор Саддам Хусейн усиленными темпами начал строить ядерный реактор, явно стремясь в самые короткие сроки заполучить в свои руки атомную бомбу. Как всегда, израильская разведка оказалась на высоте, и ЦАХАЛу были точно известны месторасположение и режим работы иракского реактора. Но вот на вопрос, что с ним делать не знал ответа никто.

Министр сельского хозяйства Ариэль Шарон был одним из первых (а возможно, и первым) членом узкого кабинета министров по вопросам безопасности, который начал настаивать на том, что Израиль не может допустить появления у какого-либо арабского государства, тем более, у такого, как Ирак, атомной бомбы. «По реактору следует нанести превентивный удар!» — вновь и вновь повторял Ариэль Шарон с тем же упорством, с каким некогда Катон требовал разрушения Карфагена.

Бегин пытался уйти от обсуждения этой темы, и тогда Шарон своим корявым, но твердым почерком вечного троечника писал ему записки с напоминанием, что каждый день промедления приближает Ирак к созданию своей атомной бомбы.

Между тем, в правительстве и тем более в Кнессете отнюдь не было единства по вопросу об отношении к иракской ядерной угрозе. Лидер оппозиции Шимон Перес, будучи приглашен на совещание, где решались судьбоносные вопросы, категорически возражал против бомбардировки — с его точки зрения, такая акция могла вызвать лишь новый взрыв ненависти к Израилю во всем мире, введение против него международных санкций, обвинения в агрессии и т. д. В то же время, замечал Перес, возможно это даже неплохо, если у Ирака появится атомная бомба: у Израиля она уже есть, и таким образом на Среднем Востоке возникнет ядерное равновесие. А, как видно на примере противостояния СССР и США, ядерное равновесие является прекрасным фактором, удерживающим стороны от войны.

— В отношении СССР и США это, конечно, верно, — отвечал Пересу Шарон, — но следует помнить, что в обеих сверхдержавах, что бы там ни говорили, у власти стоят трезвые, разумные люди. Хусейна таким человеком назвать никак нельзя. Никто не знает, что ему завтра стукнет в голову, кем он себя послезавтра вообразит, и вот тогда может произойти самое страшное. Поэтому бомбить надо уже сейчас, сегодня!

Весной 1981 года Шарон усилил давление на Бегина, требуя провести бомбардировку иракского реактора как можно скорее. Еще немного, настаивал он, и тем или иным образом информация о наших планах станет достоянием гласности, и тогда бомбить и в самом деле будет нельзя. Кроме того, если «Ликуд» проиграет выборы, то к власти придет Перес, не собирающийся чинить Хусейну особых препятствий. И в конце концов Бегин сдался…

В 3 часа дня 7 июня 1981 года восемь бомбардировщиков F-16А и шесть истребителей прикрытия F-15 взлетели с авиабазы Эцион и взяли курс на Багдад. Пройдя на малой высоте, так что они остались совершенно незамеченными радарами, бомбардировщики сбросили 16 бомб точно на реактор, сровняв его с землей. День бомбардировки был выбран так, что на реакторе не должно было быть рабочих. В результате бомбардировки один французский техник все-таки погиб, но больше жертв не было. Все израильские самолеты легко увернулись от слишком поздно обнаруживших их иракских зениток и возвратились на территорию Израиля.

Сообщение о благополучном исходе операции в Ираке пришло к Бегину в то самое время, когда он проводил у себя дома заседание узкого кабинета по вопросам безопасности. Арик на это заседание чуть припозднился, а когда он вошел Менахем Бегин с совершенно несвойственной ему пылкостью поднялся со своего места, поцеловал Арика и прошептал ему на ухо: «Спасибо! Спасибо за то, что ты настоял на своем!»

Бегин понимал, что этой акцией не только отвел ядерную угрозу от границ Израиля, но и выиграл грядущие выборы. И он не ошибся — на следующий день израильтяне буквально светились от гордости за свою страну и свое правительство.

Разумеется, Шимон Перес поспешил объявить бомбардировку реактора предвыборным трюком правых, но Бегин в ответ предал гласности протоколы заседаний, на которых Перес горячо выступал против этой операции, и это еще больше оттолкнуло от него избирателей.

На состоявшихся 30 июня выборах «Ликуд» набрал.48 мандатов, блок «Маарах» — 47. Однако вскоре после выборов к «Ликуду» присоединилась созданная противниками отступления из Синая партия «Тхия», и таким образом сила «Ликуда» увеличилась до 50 мандатов из 120. Это позволило Бегину с легкостью составить коалицию вместе с религиозными партиями и приступить к формированию своего нового правительства.

После выхода из «Ликуда» Эзера Вейцмана Шарон, безусловно, стал главным кандидатом на пост министра обороны. И все же Бегин тревожился, как это назначение воспримет начальник генштаба Рафаэль Эйтан — простоватый, прямой и упрямый Рафуль. Связка Арик-Рафуль выглядела тем более проблематичной, что последний в 1956 году командовал батальоном в полку Шарона и своим молчанием поддержал позицию Моты Гура на офицерском суде чести после трагического боя у Митлы.

Решив не рисковать, Бегин вызвал Рафуля к себе на беседу и прямо спросил, как он относится к возможному назначению Арика на пост министра обороны? К его удивлению, Рафуль встретил это известие совершенно спокойно.

— Мы сработаемся, — ответил он. — Конечно, порой на Арика что-то находит и он начинает орать на подчиненных, но мы с ним почти ровесники (Рафаэль Эйтан был младше Шарона на один год), и я не думаю, что он когда-нибудь позволит себе нечто подобно по отношению ко мне. В то же время честно предупреждаю: если он хоть раз даже не повысит на меня голос, а просто начнет мне хамить, я тут же подам в отставку.

Рафуль тогда, разумеется, не мог знать, что они с Ариком сработаются настолько хорошо, что в отставку им придется уходить вместе, причем досрочно и с большим скандалом.

5 августа 1981 года Ариэль Шарон был приведен к присяге как новый министр обороны Израиля. Это назначение вызвало настоящую бурю в прессе. Все прекрасно знали о любви Арика к «самодеятельности», о его склонности пренебрегать решениями правительства и привычкой извещать начальство о собственных рискованных инициативах «постфактум», когда эти инициативы уже реализованы и теперь израильским дипломатам предстоит за них отдуваться. На вопрос корреспондента «Едиот ахронот» не боится ли он назначать такого безответственного человека, как Шарон, на столь ответственную должность, Бегин ответил: «Если Шарон предпримет что-нибудь против воли правительства, я немедленно его уволю!».

Уф-ф, лучше бы Менахем Бегин этого не говорил!

Шарон, между тем, буквально лучился от счастья. Наконец-то он получил должность, которая позволяла ему осуществить свою давнюю мечту — управлять всей армией и принимать решения, от которых зависела безопасность не отдельного армейского округа, а всей страны.

Маршальский жезл, наконец, был извлечен из старого солдатского ранца и теперь Шарон с наслаждением крутил его в своих руках. Очень скоро он осторожно, щадя самолюбие Рафуля, фактически взял в свои руки управление всем ЦАХАЛом и стал «начальником начальника генштаба», как стали называть его в армии.

«Жизнь удалась!» — с полным правом мог сказать 53-летний министр обороны Ариэль Шарон, и с этим было трудно поспорить — жизнь ему действительно удалась.

* * *

Сразу после своего вступления в должность Арик развернул бурную деятельность. Он сумел на 5 % сократить бюджет министерства обороны, объединив для этого несколько отделов как в самом министерстве, так и в генштабе ЦАХАЛа, а также лишив высокопоставленных офицеров их огромных льгот и привилегий, а также отозвав из-за рубежа десятки израильских офицеров, которые просто протирали штаны при посольствах, получая при этом огромные зарплаты. Все эти его шаги были с одобрением встречены в израильском обществе, и отношение левонастроенной прессы к Шарону начало постепенно меняться к лучшему.

Затем Шарон вступил в тайные контакты с целым рядом стран, с которыми у Израиля не было дипломатических отношений в надежде эти отношения нормализовать и таким образом прорвать международную блокаду Израиля. Одним из первых успехов Шарона на этом направлении стало восстановление дипломатических отношений с Кенией и Заиром — в обмен на поставки оружия и обещания прислать в эти страны израильских военных советников, разумеется. И это также с одобрением было воспринято, и прессой и общественностью.

Наконец, в том же 1981 году Шарон тайно выехал в Кению, где при посредничестве бизнесмена Идана Хашуги встретился с президентом Судана Нумейри. В ходе этой встречи была достигнута договоренность о том, что Судан впустит на свою территорию эфиопских евреев, считающих себя потомками царицы Савской, и уже из Судана они репатриируются в Израиль. Это помогало обойти согласованный с СССР запрет, наложенный эфиопскими властями на выезд своих евреев в Израиль. Когда первые самолеты с евреями из Эфиопии стали прибывать в аэропорт Бен-Гурион, страна снова воздала должное министру обороны Шарону.

Но самым главным достижением Шарона, вне сомнения, стало заключение под его непосредственным руководством 30 ноября 1981 года договора о стратегическом партнерстве с США, согласно которому эта сверхдержава официально становилась военным союзником Израиля и гарантом его безопасности.

Нашлись, конечно, и те, кто критиковал этот договор, утверждая, что Шарон растоптал суверенитет Израиля, связал страну по рукам и ногам и превратил ее в «пятидесятый штат Америки». Но большинство израильтян понимало всю важность этого договора для будущего страны, и пресса буквально расссыпалась в комплиментах Шарону.

Даже скандал вокруг его попытки расплатиться со старым другом Мешуламом Риклисом за оказанные Шарону услуги и назначить его друга и родственника бизнесмена Арье Гагнера ответственным за экспорт вооружений, не очень сильно ударил по его популярности, хотя, конечно, оставил еще одно грязное пятно в его политической биографии.

К весне 1982 года уже никто не сомневался в том, что именно Ариэль Шарон, второй по силе и влиянию человек в государстве, станет преемником Менахема Бегина на посту премьер-министра, когда тот уйдет на заслуженный отдых. Да и сам Шарон был совершенно уверен, что еще немного — и он окажется на самой вершине власти.

Естественно, ему было не дано знать, что колесо судьбы уже пронесло его мимо этой вершины и теперь стремительно влечет его вниз, в пропасть политической опалы и всенародного осуждения.

* * *

С начала 70-х годов, с тех пор, как Шарон сломал хребет террористам в Газе, основной фронт борьбы с Израилем палестинцы перенесли на его северные границы. После неудачной попытки путча в Иордании, жестоко подавленной королем Хусейном, лидер ООП и его военизированной группировки ФАТХ Ясер Арафат вместе со своими боевиками перебрался в Ливан, постепенно превращая находившиеся там лагеря палестинских беженцев в военные базы своей организации. Уже в апреле 1970 года палестинские террористы настолько укрепились в Ливане, что начали обстреливать пограничные израильские населенные пункты из советских самоходных установок, которые в Израиле по сей день, по старой привычке принято называть «катюшами». 2 мая 1970 года проникшие из Ливана палестинские терористы устроили засаду на приграничном шоссе, в которую попал школьный автобус. В результате 12 детей вместе с учителем были убиты и многие другие тяжело ранены.

Проведенная израильской армией после этого теракта военная операция надолго успокоила террористов, но после Войны Судного Дня все началось заново.

К началу 80-х годов положение на израильско-ливанской границе стало невыносимым. Один теракт следовал за другим и каждый был страшнее предыдущего. Устав от бесконечных и далеко не безобидных ракетных обстрелов, жители Кирьят-Шмоны, Маалота, Нагарии и других городов и поселков оставляли свои квартиры и переезжали в центр страны. Эти неплохо обустроенные и уютные курортные города остались почти без жителей — теперь в них обитали только те, у кого не было денег на переселение в другое место, и каждый раз при сигнале воздушной тревоги они вместе с детьми покорно спускались в бомбоубежище. Арафат тем временем создал на севере Ливана настоящее государство в государстве — Фатхленд, как называли его в Израиле. Благодаря полученной из СССР через Сирию помощи, он обладал самой настоящей армией, насчитывавшей более 20 000 отлично вооруженных и обученных боевиков. На вооружении у этой армии было порядка 350 (по советским данным — 90) пушек калибра 122 и 130 мм, 90 зениток, 100 самоходных ракетных установок («катюш»), 100 танков, 150 БТРов, ну и, само собой, автоматы Калашникова и ручные противотанковые гранатометы.

В то же время политическая ситуация в самом Ливане была крайне сложной.

Население этой страны состояло из христиан-маронитов^38, друзов и мусульман, между которыми шла постоянная ожесточенная борьба за власть, но и тех и других терроризировали вооруженные палестинцы. Последних, в свою очередь, поддерживала Сирия, оккупировавшая значительную часть Ливана и высасывавшая все соки из этого, одного из самых красивых и благодатных уголков планеты.

Вся эта ситуация и заставила Ариэля Шарона сразу после своего назначения главой министерства обороны начать разрабатывать план широкомасштабной военной операции, которая обеспечила бы безопасность северных границ Израиля. К ноябрю 1981 года этот план был готов, и Шарон представил его узкому кабинету министров по вопросам безопасности. По этому плану несколько полков ЦАХАЛа должны были войти в Ливан, уничтожить военные базы террористов и отбросить их на 40 километров от границы с Израилем — с тем, чтобы их ракеты не могли долететь до его северных городов и поселков.

Однако созданием зоны безопасности глубиной в 40 км план Шарона не исчерпывался. Зная, что не только христиане, но и многие ливанские мусульмане с удовольствием избавятся и от сирийцев, и от палестинских террористов, Шарон намеревался привести к власти в этой стране лидера ливанских христиан, главу христианского Ливанского фронта и командующего военно-политической организацией «Фаланга» Башира Жмайеля. После этого, по его мнению, Жмайель сам покончит с палестинскими террористами и заключит мир с Израилем, а значит, на севере страны появится дружеское арабское государство.

Это было тем более реально, что Башир Жмайель вступил в контакты с Израилем еще в 70-е годы и в начале 80-х видел в израильтянах практически единственных своих союзников.

Выслушав план Шарона, Бегин и остальные члены узкого кабинета передернулись — начинать новую войну им не хотелось, как бы убедительно ни доказывал Арик ее необходимость и какие бы радужные перспективы ни рисовал в случае ее успеха. В итоге, после бурной дискуссии между Шароном и другими членами кабинета, было решено план пока сохранять в секрете и воспользоваться им лишь в случае возникновения некой экстренной ситуации.

Шарон, однако, продолжал предпринимать шаги, которые в той или иной степени должны были способствовать реализации этого плана.

12 января 1982 года Шарон вместе с замначальника генштаба Моше Леви, начальником военной разведки Иехошуа Саги, главой оперативного отдела генштаба Ури Шамиром, своим помощником Авраамом Тамиром, а также ближайшим другом и семейным врачом Болеком Гольдманом тайно вылетел на вертолете в Ливан для того, чтобы встретиться с Баширом Жмайелем.

Жмайель принял гостей с традиционным восточным радушием на своей вилле в христианском городе Джунийа. На стол были поданы лучшие сорта французских и голландских сыров, всевозможные шашлыки и восточные сладости. Во время этого застолья Арик и попытался выяснить планы Башира Жмайела.

Лидер ливанских христиан откровенно заявил, что рассчитывает на то, что израильская армия войдет в Ливан, покончит с террористами, выгонит сирийцев, по меньшей мере, из Бейрута, и тогда он пожнет плоды этой войны, станет президентом Ливана, а взамен подпишет с Израилем договор о мире и дружбе.

Шарон тут же дал понять, что его такое партнерство не устраивает.

— Нас интересует только одно — чтобы террористы перестали обстреливать наши земли и перестали пробираться через нашу границу для осуществления терактов, — сказал Шарон. — Мы ни в коем случае не собираемся и не хотим сталкиваться с сирийцами. Но если мы нанесем смертельный удар по военной инфраструктуре террористов, то у вас появится историческая возможность взять власть в Бейруте, навести в этом городе порядок и добиться ухода сирийцев из страны. И я бы хотел услышать сейчас от вас ответы на вопрос о том, что вы хотите и что вы реально можете сделать, если мы уничтожим значительную часть террористов, а остальную часть отгоним к предместьям вашей столицы.

Эта беседа закончилась только в полночь, и затем Башир Жмайель предложил Шарону поехать с ним утром в Бейрут, чтобы он своими глазами увидел, что представляют собой его бойцы-фалангисты.

В шесть утра Шарон с Жмайелом выехали в Бейрут, который в те дни, как, впрочем, и сегодня, был поделен на две части: восточные районы города находились под контролем христиан, а западные контролировались палестинскими террористами. Стоит заметить, что сам визит Шарона в Ливан, да еще с такой представительной делегацией, требовал немалой смелости. Ну, а уж поездка в Бейрут была сопряжена просто со смертельным риском. Узнай палестинцы, сирийцы или ливанские военные, что по их городу свободно разгуливает министр обороны Израиля, они бы сделали все, чтобы захватить его в плен, а то и просто пристрелить — лучшего доказательства агрессивных планов Израиля по отношению к Ливану, чем убийство Ариэля Шарона в Бейруте просто не требовалось.

Между тем, Шарон с Жмайелем несколько часов катались по городу, а затем поднялись на крышу самого высокого тогда в Бейруте 17-этажного здания, с которого открывалась прекрасная панорама окрестностей. С этой высоты, как на ладони был виден и президентский дворец, и аэропорт, и причалы Бейрутского порта…

Шарон обладавший, как уже не раз говорилось, феноменальной топографической памятью, запоминал важнейшие городские магистрали, расположение кварталов, пристально разглядывал военизированные лагеря ООП.

— Так что вы решили, господин генерал (для всего арабского мира Арик был и оставался прежде всего генералом Шароном)? — осторожно поинтересовался Башир Жмайель. — Израиль войдет в Ливан?

— Я не могу сейчас ответить на этот вопрос — ничего пока не решено, — сказал Шарон. — Но одно я могу сказать точно: если мы все-таки войдем в Ливан, то на этот раз не остановимся в приграничной полосе, а двинемся дальше, на север, и возможно, подойдем к Бейруту. В этом случае у вас, как я уже сказал, появится шанс изменить жизнь своей страны к лучшему. Вопрос заключается в том, сумеете ли вы им воспользоваться.

Из Бейрута Шарон с лидером Ливанского фронта направился на гору Санин, прихватив по дороге своих товарищей. Пока те с удовольствием катались на горных лыжах и, позабыв о своем солидном возрасте и статусе, играли в снежки, Шарон с вершины этой горы вновь обозревал окрестности, сосредоточившись, в основном, на дороге Бейрут-Дамаск, являвшейся ключевой трассой и для сирийцев, и для палестинцев.

В мае 1982 года Шарон внес поправки в свой план проведения операции в Ливане, который теперь предусматривал продвижение израильской армии до Бейрута и блокирование трассы Бейрут-Дамаск с тем, чтобы лишить сирийцев возможности участвовать в войне.

Шарон знал, что Бегин и другие члены правительства сейчас не захотят и слушать о подобных предложениях, а значит, ему не оставалось ничего другого, как дождаться более подходящего времени для их представления.

В мае 1982 года базирующиеся в Ливане террористы вновь начали поливать Израиль ракетным огнем и проводить диверсионные вылазки. Обострилась и обстановка на израильско-сирийской границе. Однако, несмотря на это, Бегин все еще предпочитал отвечать на эти удары артиллерийским огнем или локальными обстрелами с воздуха баз террористов.

Но в 23.00 3 июня 1982 года прибывший в Лондон из Ливана палестинский террорист выстрелил в упор в голову посла Израиля в Англии Шломо Аргова, направлявшегося домой с официального банкета. Это покушение переполнило чашу терпения израильского правительства. На следующее утро Менахем Бегин собрал экстренное заседание правительства.

Таким образом, Шарону даже не потребовалось напоминать о своем плане — Менахем Бегин сам вспомнил о нем и решил, что пришло время для его реализации.

Глава 5. Мир Галилее

Сообщение о покушении на посла Шломо Аргова застало министра обороны Ариэля Шарона в Румынии, где он находился с тайным визитом. Чтобы не привлекать к этой поездке внимание ни русских, ни американцев, Шарон выехал в Румынию вместе с женой и детьми — якобы для того, чтобы провести там отпуск и показать Омри и Гиладу места, где когда-то родилась и провела детские годы их мать. Однако уже в аэропорту Бухареста семью Шаронов встречали члены румынского правительства, а затем последовала его встреча с румынским диктатором Николае Чаушеску.

Встреча была важной для обеих сторон: Израиль был заинтересован в том, чтобы власти Румынии разрешили «своим» евреям репатриироваться в Израиль, а Чаушеску надеялся получить за предоставление им этого права немалые отступные, которые позволили бы ему подправить дела находившейся в катастрофическом состоянии экономики своей страны.

Узнав о покушении на Аргова, Шарон немедленно засобирался назад, но так как прямого авиарейса, связывавшего Бухарест с Тель-Авивом, тогда еще не было (достижение договоренности о создании такого рейса и входило в одну из задач Шарона), то в Израиль он попал только рано утром 5 июня.

Но, как уже было сказано, уже 4 июня Менахем Бегин созвал чрезвычайное заседание правительства, на котором заявил, что покушение на посла Израиля равносильно нападению на Израиль и что его терпению пришел конец — пришло время достойно ответить на новую волну палестинского террора. Так как министр обороны находился за рубежом, Бегин пригласил на заседание правительства начальника генштаба для того, чтобы выслушать его мнение о том, каким должен быть ответ Израиля на этот теракт.

Рафуль предложил для начала нанести удар с воздуха по 11 различным объектам террористов в Ливане, месторасположение которых было хорошо известно ЦАХАЛу.

Правительство утвердило это предложение начальника генштаба, и 4 июня в 15.15 израильские самолеты пересекли границу с Ливаном и приступили к бомбардировке складов с оружием и зенитных установок палестинцев. Спустя два часа палестинцы пришли в себя от этого удара и обрушили на северные израильские города настоящий шквал ракетного огня, но жители этих городов были готовы к такому повороту событий и укрылись в бомбоубежищах.

5 июня Шарон, наконец, добрался до Израиля и прямо из аэропорта направился в располагающийся в Тель-Авиве генеральный штаб армии. Рафуль тут же доложил ему о том, что происходило в его отсутствие, сообщил, что из-за плохих погодных условий далеко не все удары израильской авиации достигли цели, и как бы между прочим добавил, что начал готовить армию к вторжению в Ливан — в соответствии с давним планом Шарона.

— Резервисты, служащие в частях Северного округа частично мобилизованы, а танки я велел подогнать вплотную к границе. И не только подогнать — часть из них мы уже тайно переправили на ливанскую территорию, и пока они стоят в укрытиях, подготовленных нашими друзьями-христианами, — сообщил Рафуль.

— Отлично! — улыбнулся Шарон, довольный тем, что начальник генштаба сумел так точно предугадать, чего он от него ждет. — Теперь нам осталось лишь убедить этих идиотов-министров, что только широкомасштабная военная операция может окончательно решить проблему безопасности наших северных границ. Террор — это как рак или сорняк: если его не выкорчевать с корнем, он будет появляться снова и снова. Сейчас — или никогда!

На заседание правительства, проходившее в иерусалимском доме премьер-министра, Шарон явился вместе с Рафулем, и, не говоря ни слова, они стали развешивать карты с планом операции по входу в Ливан.

— Думаю, ряд присутствующих уже знакомы с этим планом и помнят его, — сказал премьер-министр Менахем Бегин. — Сейчас у нас не осталось никакого другого выхода, как приступить к его осуществлению. Мы назовем эту операцию «Мир Галилее» — потому что главной и, по сути дела, единственной ее целью является достижения мира и спокойствия в Галилее. Увы, принести этот мир мы можем, только войдя на территорию Ливана и уничтожив там базы террористов. При этом мы должны всячески постараться избежать столкновений со стоящими в Ливане сирийскими войсками, чтобы Сирия не открыла второй фронт на Голанах. Понятно, что в этом случае мы сможем нанести сирийцам удар под дых, но нам не нужны лишние потери. Как видите, план предусматривает продвижение нашей армии на 40 километров вглубь Ливана…

Однако далеко не все члены израильского правительства были согласны с Шароном и Бегиным относительно того, что никакого другого выхода, как начать эту войну, у Израиля нет. Заместитель премьера Симха Эрлих, министр связи Мордехай Циппори, министр внутренних дел Йосеф Бург, напротив, были убеждены, что столь широкомасштабную операцию начинать не стоит, а нужно ограничиться массированными бомбардировками объектов ООП с воздуха и, в крайнем случае, зачисткой от террористов приграничных областей Южного Ливана.

— Я хочу напомнить, что Израиль до сих пор вступал в войну только тогда, когда ему не оставляли никакого другого выхода, — сказал Симха Эрлих. — И все эти войны были по своей сути оборонительными, они велись нами потому, что на карту было поставлено само существование страны. И, что бы там ни кричали о нас в мире, мы-то знаем, что мы — не агрессоры, что нам не нужно ни пяди чужой земли. Это, кстати, мы и доказали, отдав Египту весь Синай. А ваша новая затея мне не нравится… Думаю, этой войны вполне можно избежать, никакой необходимости я в ней не вижу. От нее дурно пахнет, и я скажу вам, чем именно: настоящей агрессией. Агрессией и, если учесть то, что Арик говорил на заседаниях узкого кабинета, попыткой вмешаться во внутренние дела другого государства!

— Это не агрессия, а чисто полицейская акция. Мы войдем вглубь Ливана на 40 километров, наведем там порядок и вернемся на свою территорию. Вся операция займет несколько дней. И нечего тут заниматься демагогией! — перебил его Ариэль Шарон.

— Простите, а откуда вы отсчитываете эти 40 километров? — поинтересовался Мордехай Циппори, уволившийся из рядов ЦАХАЛа в звании полковника и исполнявший обязанности замминистра обороны после ухода в отставку Эзера Вейцмана.

— Отсчет идет от Метулы — так удобнее считать! — вмешался в разговор Рафуль.

— Ну, 40 километров — это несколько условное понятие, — поспешил добавить Шарон. — Например, из чисто тактических соображений нам придется взять Цидон, а он расположен в 42 километрах от границы. Но в целом речь действительно идет о 40 километрах и не более того.

— Простите, — изумился Мордехай Циппори, пристально вглядываясь в карту и что-то высчитывая в уме. — Но если вы говорите о 40 километрах, то это значит, что столкновение с сирийцами неизбежно! Вон там обозначены их позиции…

— Мордехай! — раздраженно сказал Бегин. — Будь внимательнее: я же уже сказал, что столкновение с сирийцами не входит в наши планы. Конечно, если они не нанесут удар по нашим частям…

— Мы будем продвигаться по территории Ливана так, чтобы избежать этого столкновения, — вмешался в разговор Арик. — Кроме того, всем командирам подразделений уже объяснено, что наш единственный враг в этой войне — это палестинские боевики. Нашим частям уже разъяснено, что им ни в коем случае нельзя вступать в бой с сирийцами и, само собой, однозначно запрещено наносить какой-либо ущерб мирному населению — как ливанцам, так и палестинским беженцам.

— Что значит, «уже объяснено»?! — раздраженно спросил Эрлих. — Вы хотите сказать, что приказ по армии уже отдан, не дожидаясь того, какое решение мы здесь примем?!

— Нет, конечно, — смутился Шарон. — Я имел в виду, что им будет разъяснено. Хотя, конечно, армия на нашей северной границе уже приведена в боевую готовность. Но — не более того.

Многие историки считают, что это была первая, но далеко не последняя ложь Ариэля Шарона, когда он давал разъяснения правительству страны о ходе Ливанской войны. Дальше, по их мнению, Шарон лгал постоянно. Лгал чем дальше, тем больше. Причем не только кабинету министров, но и самому Бегину.

Однако, продолжим вчитываться в протокол того драматического заседания израильского правительства.

— Я уже продумал, как избежать столкновения с сирийцами, — спокойно сказал Бегин. — Прямо сейчас я свяжусь с американским координатором по Ближнему Востоку Филиппом Хабибом и попрошу его передать президенту Асаду, что мы входим в Ливан лишь для того, чтобы поквитаться с террористами, углубимся на его территорию только на 40 километров. Асад должен знать, что если сирийская армия не будет чинить нам никаких препятствий, то и мы не нанесем по ней никакого удара.

— Кстати, а какое место в этих планах занимает Бейрут? Ведь именно там, как я понимаю, находится штаб-квартира ООП и главные базы ее боевиков, — поинтересовался Циппори.

— Бейрут мы, естественно, трогать не будем. Даже приближаться к нему не намерены. Да это и небезопасно — там находятся посольства иностранных государств, может подняться большой шум во всем мире. Нам это не нужно! — не моргнув глазом, ответил Шарон.

И хотя Шарон в своих мемуарах упорно утверждает, что в тот момент он и в самом деле так думал, многие историки, политики и журналисты в этом сомневаются. Они считают, что уже тогда, 5 июня 1982 года, Ариэль Шарон был глубоко убежден, что одержать полную победу над террором можно лишь, дойдя с армией до Бейрута и добившись полного изгнания террористов из Ливана. Но, испытывая в душе глубокое презрение к Эрлиху, Бургу, Циппори, да и к остальным членам кабинета за их, как он считал, «мягкотелость» и неспособность принимать ответственные решения, Арик решил пока не посвящать правительство в эти свои планы.

Как бы то ни было, в итоге 14 министров проголосовали за начало операции «Мир Галилее» и только два — зампремьера Симха Эрлих и министр энергетики Ицхак Берман выступили против. Министр внутренних дел Йосеф Бург при голосовании воздержался, выразив особое мнение — с его точки зрения, вторжение в Ливан нужно было отложить и еще раз хорошенько все обсудить.

Начало операции было назначено на 11.00 6 июня.

Лишь поздно вечером Шарон добрался до своего дома на ферме «Шикмим», и, когда он велел Лили собрать его любимый, прошедший с ним почти через все войны рюкзак, та все поняла без слов.

В четыре утра Арик был уже на ногах и на прибывшем за ним вертолете отправился на ливанскую границу, чтобы проверить боеготовность армии и, следуя своему старому правилу, поговорить с солдатами и офицерами, объяснив им цели и задачи этой войны.

— На этот раз мы воюем ради того, чтобы жители Кирьят-Шмоны и Нагарии могли спокойно ходить по улицам своих городов, чтобы пришедшие из Ливана террористы не убивали наших жен и детей, чтобы крестьяне спокойно могли работать на своих полях, не опасаясь выстрелов с той стороны границы. Это — такая же важная и такая же справедливая война, как и те, что мы вели прежде, — сказал Шарон солдатам.

С Ливанской границы он отправился в Кнессет, на заседание комиссии по иностранным делам и обороне, где огорошил ее членов сообщением, что через пару часов израильская армия начент военную операцию, которая будет, однако, очень непродолжительной.

Сразу после этого заседания Шарон принял участие во встрече Менахема Бегина с лидерами оппозиционных партий. Узнав о принятом правительством решении, Шимон Перес заявил, что выступает категорически против затеянной Шароном военной авантюры.

— Сколько времени вы собираетесь находиться в Ливане? — поинтересовался Перес.

— Не больше недели, — ответил Шарон.

— Но до Бейрута армия не дойдет? — задал Перес еще один вопрос.

— Ни в коем случае! — ответили вместе Бегин и Шарон.

Впоследствии этот разговор дал Пересу полное право утверждать, что правительство Израиля с самого начала вводило в заблуждение и его лично, и депутатов Кнессета, и весь народ Израиля.

Шарон же, выйдя из Кнессета, успел на вертолете добраться до границы с Ливаном в тот самый момент, когда первые танки, гремя гусеницами, двинулись с места. Стоя на обочине дороги, Шарон провожал танковые колонны в Ливан.

Проезжая мимо махавшего им рукой Шарона, сидевшие в открытых люках командиры танков прижимали ладонь к своим шлемам.

«Арик — царь Израиля!» — вновь, как девять лет назад, было выведено на броне многих боевых машин.

Как рассказывают сами участники Ливанской войны, в первые дни и христиане, и мусульмане встречали израильскую армию как армию-освободительницу. Израильские танки «Меркава» на всем пути их следования обсыпали рисом и лепестками роз, ливанские крестьяне выходили на дорогу, чтобы приветствовать израильских солдат и протягивали им корзины с фруктами и домашней снедью. Прогнозы Ариэля Шарона пока вроде бы оправдывались.

* * *

Согласно плану Ариэля Шарона и Рафаэля Эйтана, 11 бронетанковых дивизий и 11 мотопехотных бригад, которым предстояло действовать на территории Ливана, были разделены на четыре армии. Каждая из этих армий должна была войти в Южный Ливан со своего, четко определенного направления.

Центральная группа под командованием полковника Ицхака Мордехая должна была прорываться в страну с запада, по той территории, которая находилась под полным контролем палестинских боевиков. Вторая группа должна была следовать по Ливанской долине, в восточном направлении, на котором Ливан граничит с Сирией — ею командовал легендарный герой Войны судного Дня полковник Авигдор Кахалани. Третья и четвертая должны были продвигаться по центральной части юга Ливана. Во главе этих соединений стояли полковник Амос Ярон и генерал Януш Бен-Галь.

В первый день войны почти все боевые подразделения выполнили поставленные перед ними задачи. На западе, в приморской полосе бойцы Мордехая разрушили несколько крупных баз террористов и овладели Рашидие и Хамадие. Город Тир, в котором находились крупные силы ООП, был окружен, и всем было ясно, что его падение не за горами.

На центральном Амос Ярон, подавив сопротивление палестинских боевиков, вышел к городам Марджаюн и Хасбая, оставив за спиной отряды десантников, продолжающих сражаться за осажденный ими замок Бофор. Затем он сдвинул часть своих сил на восток, чтобы преградить путь палестинским боевикам, начавшим отступать в сторону Бейрута.

Нужно сказать, что боевики ООП оказывали необычайно упорное сопротивление израильской армии, но обученные исключительно диверсионной деятельности, они оказались не в состоянии противостоять хорошо подготовленным израильским солдатам на поле боя. Да и устаревшие советские танки Т-34 и Т-52, находившиеся на вооружении у палестинцев, не могли сравниться с израильскими танками «Меркава» («Колесница»), считавшимися тогда лучшими в мире.

Единственная неприятность возникла на западном направлении, где сирийцы неожиданно вступили в бой, поддержав палестинских боевиков артиллерийским огнем.

Проведя весь день в штабе Северного фронта, Шарон поздно вечером явился на заседание правительства, доложил, что все идет по плану, не забыв рассказать и о первом, пусть пока и не прямом столкновении с сирийцами, которое, с его точки зрения, могло осложнить дальнейший ход операции.

— В принципе, у нас есть две возможности, — сказал Шарон. — Мы можем вступить в бой с сирийцами и, конечно, уничтожим их воинский контингент в Ливане, но это чревато опасностью открытия «второго фронта». Но можно действовать и по-другому — попытаться обойти сирийцев по горам и вдоль моря с севера, прижав к их собственной границе. В этом случае они окажутся практически окружены, и поймут, что самое разумное для них — это сидеть тихо и не высовываться. Таким образом, мы дадим Сирии еще одну возможность отказаться от участия в этой операции…

— Но если мы начнем обходить их с севера, то выйдем за пределы намеченных нами 40 километров в качестве максимальной глубины фронта, — заметил министр Давид Леви.

— Да, тогда нам придется выйти за эти пределы, но ненамного, — подтвердил Шарон.

После долгих прений Менахем Бегин настоял на том, что лучше немного нарушить первоначальный план, чем вступить в открытое столкновение с сирийцами, и Шарон немедленно отправился в штаб фронта, чтобы рассказать Рафулю о принятом на заседании правительства решении. Всю ночь Шарон и Рафуль просидели над картами, планируя следующий день боев, а под утро им сообщили, что бойцы бригады «Голани» взяли замок Бофор — тот самый, с территории которого палестинцы обстреливали Кирьят-Шмону.

Расположенный на горе и хорошо укрепленный Бофор стал символом сопротивления ООП израильской армии — засевшие в нем боевики держались почти двое суток, поливая сверху огнем пытавшихся подобраться к ним израильских солдат. Наконец, проявив незаурядное мужество и самый настоящий героизм, израильтяне ворвались в замок, и началась страшная рукопашная схватка…

Шарона во все эти подробности не посвятили, и он, довольный самим фактом выполнения поставленной задачи, сообщил Бегину о падении Бофора.

Днем 7 июня в сопровождении журналистов премьер-министр Менахем Бегин лично прибыл к Бофору, чтобы поздравить солдат с грандиозной победой. В услужливо подставленные микрофоны Ариэль Шарон заявил, что Бофор был взят без потерь и Бегин с восторгом повторил его слова.

— Это не так! — сказал стоявший рядом с ними командир роты «Голани». — Мы потеряли в этом бою шестерых наших ребят. Лучших из лучших…

Так израильской прессой начала развиваться версия о том, что Шарон и Бегин скрывают от народа истинные потери в операции «Мир Галилее». Нарастая, как снежный ком, слухи об этом начали немедленно распространяться по всей стране.

Тем временем, на второй день войны, 7 июня на западном направлении фронта израильские войска заняли Сайду и, перейдя реку Авали, дошли до Дамура. Группа Януша Бен-Галя после тяжелых боев взяла Джезин и вплотную приблизилась к тому самому шоссе Бейрут-Дамаск, которое Арик осматривал в январе в бинокль с горы Санин. Сирийцы действительно оказались прижаты к границе, но отходить, вопреки прогнозу Шарона, не стали.

Для ЦАХАЛа это был поистине черный день. Подразделениям полковника Ицхака Мордехая пришлось вести кровопролитные бои в лагерях беженцев, расположенных возле Цира и превращенных палестинцами в мощные военные форпосты. Во многих домах этих лагерей засели палестинские снайперы или мобилизованные Арафатом 12–13-летние подростки, обученные владению советским ручным противотанковым гранатометом РПГ-7. (Всего в течение ливанской войны ЦАХАЛ взял в плен около 200 таких подростков, которые потом были просто отпущены на свободу.) К вечеру эти лагеря были заняты, но ЦАХАЛ потерял при их штурме 21 человек убитыми и 95 раненными.

Бойцы Авигдора Кахалани ввязались тем же вечером 7 июня в бой за огромный лагерь беженцев Айн-Хильва. И здесь шли тяжелые уличные бои, причем палестинцы прибегли в них к своей любимой тактике — они выставили в окна домов женщин и детей и, пользуясь этим живым щитом, вели огонь по израильским солдатам, зная, что тем отдан четкий приказ не трогать мирное население…

Штурм этого лагеря завершился лишь на следующий день, а потери ЦАХАЛа составили 11 убитых и 17 раненных…

Утром 8 июня, валясь с ног от усталости, Шарон явился на заседание правительства, чтобы настоять на продолжении операции.

— Несмотря на все потери, мы не имеем права останавливаться на полдороге — иначе это будет растолковано террористами как их победа, и они вернуться на прежние позиции, чтобы бить по нам с новой силой, — сказал Шарон. — Нужно только что-то делать с сирийцами…

Однако на этот раз большинство министров склонялось к тому, чтобы операцию приостановить и даже отвести армию на те позиции, на которых она стояла 6 июня. Тем не менее, Бегин поддержал Шарона, пообещав лично уладить «сирийскую проблему».

Свое обещание премьер сдержал. Во-первых, он вновь направил через посланника американского президента на Ближнем Востоке письмо Асаду, в котором заверял президента Сирии, что Израиль не хочет воевать с его страной, и если сирийские солдаты не будут открывать огня и придвигать свои позиции вплотную к позициям ООП, то нападений на них не будет. То же самое он тут же повторил с трибуны Кнессета, и это его выступление транслировалось по многим телеканалам мира.

Однако вместо ответа сирийские истребители появились в небе над Ливаном и атаковали израильские войска на центральном направлении и у Сайды. Ответ ЦАХАЛа последовал незамедлительно: 9 июня самолеты ВВС Израиля уничтожили 17 из 19 зенитно-ракетных батарей сирийцев.

Израильская армия тем временем продолжала преследовать отступавших к Бейруту боевиков ООП, и когда Ариэлю Шарону доложили, что 40-километровая линия осталась далеко позади, и спросили что делать дальше, он искренне удивился этому вопросу.

— Как что?! — переспросил Шарон. — Конечно, развивать успех!

Это был, безусловно, достойный ответ для генерала, командующего фронтом, но никак не для министра обороны, призванного выполнять решения правительства.

К вечеру этого дня израильская армия остановила свое продвижение в 8 километрах от столицы Ливана.

Последствия не заставили себя долго ждать.

На заседании правительства Мордехай Циппори, оперируя линейкой и циркулем, доказал, что Шарон обманул членов правительства, обещая, что все кончится на входе в Ливан на глубину 40 километров, с которой «катюши» уже не могут достигать территории Израиля. Обманул он их и тогда, когда говорил, что Бейрут не входит в сферу интересов ЦАХАЛа — армия уже стоит в предместьях этого города.

— С каждым днем мы теряем все больше и больше людей, с каждым днем мы все глубже и глубже втягиваемся в войну, — сказал Циппори. — Перес был прав — это военная авантюра, которая может нам дорого стоить со всех точек зрения. Вот смотрите, я прилагаю к карте линейку и… какие там 40 километров — это уже все 80!

— В годы моего детства, — заметил Арик, — все школьники приходили на уроки с чернильницами в руках. Хочу предложить, чтобы отныне все министры приходили на заседание правительства с линейками — это поможет им лучше разобраться в ситуации.

Однако шутку не поддержали — настроение у членов кабинета было отвратительное, теперь все они были явно на стороне Циппори.

Покинув это заседание правительства, Ариэль Шарон тут же позвонил Рафулю и велел… «продолжать выполнять поставленные задачи».

О том, как развивались дальнейшие события, весьма живо пишет Михаил Штереншис в своей «Истории Государства Израиль»:

«Видя, как война с палестинцами превращается в войну с сирийцами, все условности и подсчет километров были оставлены (оставлены именно Ариэлем Шароном, но не израильским правительством — АВТ.), тем более что в Ливан готовилась войти резервная Третья сирийская бронетанковая дивизия с 250 танками. Тем временем в ливанском небе развернулись крупномасштабные воздушные бои, в которых израильтяне сбивали один за другим сирийские МиГи (данные потерь, как всегда расходятся: 10–30 сбитых сирийских самолеты в первые дни войны). На этот раз советские зенитные ракеты помочь сирийским летчикам не могли (так как по приказу Шарона они были уничтожены днем раньше — АВТ.). Это озадачило СССР. Коль Сирия в который раз терпит поражение, следует побеспокоиться о прекращении огня. Обычные американо-советские маневры в ООН привели к объявлению о прекращении огня 11 июня. К тому времени тяжелый танковый бой между израильскими и сирийскими силами доказал преимущество израильтян, но перерезать шоссе Бейрут-Дамаск израильтяне не успели».

Соглашение о прекращении огня вступило в силу 11 июня ровно в полдень. К этому времени ЦАХАЛ находился в трех километрах от бейрутского аэропорта.

На заседании правительства Менахем Бегин заявил, что это соглашение выгодно для Израиля, и он считает цели операции «Мир Галилее» достигнутыми. В полной уверенности, что начавшаяся 6 июня война уже закончилась, члены израильского правительства разошлись в пятницу вечером по домам, чтобы провести выходной с семьей.

Но у министра обороны Ариэля Шарона было свое, особое мнение по поводу того, достигнуты или не достигнуты цели проведенной Армией Обороны Израиля операции. К тому же, если сирийская армия действительно соблюдала соглашение о прекращении огня, то палестинцы не сложили оружия и в ряде лагерей беженцев, которые правильнее было называть военными базами ООП, продолжали идти бои.

Но основные силы бойцов ФАТХа теперь сосредотачивались внутри Бейрута. Именно там, в запутанных кварталах этого города с их закоулками и тупиками сплетались друг с другом корни палестинского террора, именно там находились его мозг и сердце. И никто лучше Шарона не знал, что пока эти сердце и мозг живы, у Израиля не будет ни минуты покоя.

* * *

Пока остальные министры отдыхали, Шарон снова направился в Ливан и встретился с Баширом Жмайелом.

— Ваш час пробил. Палестинские боевики заперты в Бейруте. Пусть ваши фалангисты очистят от них город, и тогда Ливан вздохнет свободно, — сказал Шарон Жмайелу.

— Мы, конечно, помним о наших обязательствах, но дело в том, что на днях у меня родился сын. Это большая радость для нашей семьи, особенно после гибели моей старшей дочери, и мне бы хотелось достойно отпраздновать это событие, — ответил Жмайел. — Кстати, генерал Шарон, вы будете дорогим гостем на нашем празднике…

Из этого ответа стало ясно, что вступать в схватку с боевиками ООП Жмайел не собирается, предпочитая, чтобы эту кровавую и грязную работу сделали за него израильтяне.

— Мы уже в значительной степени очистили юг Ливана от террористов, и надеялись, что теперь вы выполните свою задачу, — холодно произнес Шарон. — Но если вам и это кажется слишком сложным, мы готовы вам помочь. Соглашение о прекращении огня распространяется на армии, но не на террористов. Так как подонки Арафата продолжат воевать с нами, то мы продвинемся к Бейруту, и если ваши люди пойдут нам навстречу, то мы запрем боевиков в городе и выставим им ультиматум. Надеюсь, хотя бы это ваши люди сумеют сделать?!

Жмайел кивнул головой:

— Да, конечно — вместе с израильской армией мы сможем взять в кольцо Бейрут.

Однако на этот раз Шарон не удовлетворился устными обещаниями, и потребовал, чтобы они вместе поставили свои подписи под договором, в котором четко указывалось место встречи солдат ЦАХАЛа и христианских фалангистов.

В субботу утром Шарон отправился на КП полковника Амоса Ярона, чтобы лично сообщить ему о том, что именно его подразделение, стоящее рядом с бейрутским аэропортом должно будет выйти навстречу фалангистам и сомкнуть кольцо вокруг Бейрута. Самого Ярона на КП не оказалось, но крутившиеся там фалангисты сообщили Шарону, что полковник как раз сейчас встречается с их командиром и предложили довезти его до места их встречи. Шарон сел вместе с ливанцами в джип, и они понеслись в Бейрут.

Дорога в христианские кварталы проходила мимо позиций сирийской армии и как раз в тот момент, когда они проезжали неподалеку от сирийского патруля, один из спутников Шарона случайно (а может быть, и нет!) нажал на курок своего автомата и выстрелил. Сирийцы мгновенно заинтересовались, почему из сугубо гражданской машины раздался выстрел, и пустились в погоню. Еще немного — и быть бы Ариэлю Шарону в сирийском плену, но как только машина пересекла контролируемый фалангистами христианский квартал города, сирийцы прекратили преследование.

Ярон и Жмайел оказались на крыше все того же 17-этажного здания и вместе обозревали город. Присоединившись к ним, Шарон еще раз поразился красоте Бейрута и тому, что, несмотря на войну, город жил обыденной жизнью и его рестораны и кафе были переполнены посетителями. Пожалуй, вот так радоваться жизни, каждому ее дню, не обращая внимания на приближающуюся опасность, на идущие рядом перестрелки умеют только на Ближнем Востоке…

Согласовав с Жмайелом и Яроном до мельчайших подробностей детали будущей операции, Шарон вылетел на вертолете из Бейрута домой — на ферму «Шикмим».

Явившись в воскресенье утром, 13 июня, на заседание правительства, Шарон скромно сообщил, что как раз в те минуты, когда они заседают, завершается окружение Бейрута.

Грянул громкий скандал, но Шарон был к этому готов. Дождавшись, пока Эрлих, Циппори и Бург устанут бушевать и бесконечное число раз называть его «грязным лжецом», авантюристом, проходимцем и прочими словами, часть из которых представляла собой тот самый непереводимый арабский фольклор, который в современном иврите играет ту же роль, что матерные слова в русском, Шарон спокойно заметил, что теперь иного выхода, как добивать Арафата в его логове у Израиля не осталось.

13 июня в 13.00 десантники Амона Ярона встретились в центре Бейрута с христианскими фалангистами, и с этого момента город оказался практически отрезан от остальной части страны. Но в Западный, населенный мусульманами и находящийся под контролем ООП Бейрут, на помощь к палестинцам успели проскочить сирийские части. Обвинив Израиль в нарушении соглашения о прекращения огня, сирийцы предприняли 14 июня отчаянную попытку танкового прорыва блокады города. Впрочем, очень скоро этот бой закончился их полным поражением, после чего ЦАХАЛ перерезал трассу Бейрут-Дамаск, окончательно захлопнув подготовленную для террористов мышеловку. Утром 20 июня израильтяне без всякого боя заняли бейрутский аэропорт, взяв под свой контроль главные воздушные ворота Ливана.

На следующий день сирийцы вновь, уже снаружи попытались разомкнуть кольцо вокруг Бейрута, и на подступах к городу началось самое крупное танковое сражение в этой войне. Оно длилось целую неделю, пока сирийцы не решили отступить, оставив на шоссе возле Бахамдуна десятки своих подбитых танков…

Теперь помощи Ясеру Арафату ждать было неоткуда.

Глава 6. Бейрут не отвечает

Ситуация в Ливане стала главной темой встречи премьер-министра Менахема Бегина и президента США Рональда Рейгана, состоявшейся 24 июня 1982 года в Вашингтоне. Рейган требовал от Израиля покинуть пределы Ливана, но Бегин в ответ напомнил хозяину «Белого дома» о варварских терактах, совершенных базирующимися на территории Ливана палестинцами против мирных израильских граждан. К тому же, добавил Бегин, Ливан и до вторжения в него ЦАХАЛа находился под оккупацией. И если израильская оккупация незаконна, с чем он, в принципе, не спорит, то тем более незаконной является оккупация сирийская. Возразить на это Рейгану было нечего, и он предложил компромиссный вариант решения ливанской проблемы, на который Бегин тут же согласился. Согласно предложению американцев, во имя воцарения мира и спокойствия в многострадальном Ливане палестинские террористы должны покинуть эту страну, а затем из нее должны вывести свои войска как Израиль, так и Сирия.

Однако лидер ООП Ясер Арафат наотрез отказался следовать американской инициативе, заявив, что никуда из Бейрута не уйдет. Шарон потерял еще несколько дней на переговоры с Баширом Жемайелом, пока окончательно не понял, что его бойцы предпочитают проводить время в кафе и барах Восточного Бейрута, а выкуривать террористов из города не собираются.

— Значит, это должны сделать мы! — сказал Шарон Бегину и при его поддержке начал осаду Бейрута, чтобы заставить Арафата сдаться.

При этом Ариэль Шарон понимал, что в уличных боях обороняющаяся сторона имеет огромное преимущество, а если учесть, что палестинские террористы прекрасно знают город и обучены именно ведению уличных боев, то прямое вторжение в контролируемые ими кварталы могло сопровождаться огромными жертвами. С другой стороны, бомбардировка и артиллерийские обстрелы этих кварталов могло повлечь за собой немалые жертвы среди мирного населения. Однако, когда перед ним вставал вопрос, чьи именно жизни он должен беречь в первую очередь, Шарон всегда, не задумываясь, решал, что это должны быть жизни его солдат.

Остался он верен себе и на этот раз, решив бить по мусульманским кварталам всей мощью 400 танков и 1000 орудий, а также бомбить эти кварталы с воздуха, применяя апробированные американцами во Вьетнаме шариковые и вакуумные бомбы — одно из самых страшных изобретений злого человеческого гения ХХ века. Правда, следует сразу сказать, что Шарон приказал армии не наносить удары по жилым домам и вообще всячески щадить мирное население — все эти артобстрелы и бомбардировки шли по объектам террористов, по их штабам, казармам и складам с оружием. Но потери среди мирного населения — как среди палестинских беженцев, так и среди ливанских мусульман — при этом были все равно неминуемы.

Обладавший необычайно острым умом лидер ООП Ясер Арафат немедленно попытался обратить эту ситуацию в свою пользу. Ежедневно он раздавал десятки интервью корреспондентам различных европейских, арабских и американских газет и телеканалов, в которых рисовал бедственное положение жителей Западного Бейрута и палестинцев. Он охотно позволял тележурналистам сопровождать его во время визитов к лежащим в городских больницах раненным женщинам и детям. Не было ни одного выпуска теленовостей, в которых Арафат не склонялся бы над кроватью пострадавшего при израильской бомбардировке ребенка и не целовал бы его в лоб.

И эта массированная и хорошо продуманная пропагандистская кампания достигла своей цели. Мир мгновенно забыл о том, что руки Ясера Арафата поистине по локоть в крови, что это по его приказу были убиты сотни еврейских женщин, стариков и детей. Теперь мир сосредоточился на страданиях палестинских детей и палестинского народа в целом. В мгновение ока из кровавого убийцы Арафат приобрел имидж борца за свободу своего народа, защитника женщин и детей от израильской агрессии, символ «справедливой борьбы» палестинцев.

Международная пресса захлебывалась в те дни от ненависти к Израилю, в десятках городах мира проходили антиизраильские демонстрации. Да и в самом Израиле антивоенные демонстрации и митинги стали собирать тысячи и тысячи людей.

Учитывая все возрастающее давление общественности, Бегин, поддерживая саму идею доведения войны до ее логического конца, начал давить на Шарона с тем, чтобы он как можно быстрее закончил задуманную им операцию. На заседаниях правительства Шарону приходилось совсем туго — его постоянно обвиняли, что он превышает свои полномочия, что не ставит правительство в известность о своих решениях, которые приводят к крупным жертвам среди мирного населения Бейрута и возмущению международной общественности. Оппозиция присоединялась к этим обвинениям, напоминая, что точно так же Шарон вел себя и в прошлом — он лгал всем и вся, и плевать хотел на распоряжения правительства.

— Я не могу согласовывать с правительством взрыв или бомбардировку каждого дома. Я могу лишь знакомить его с тем, как ситуация складывается в целом и выполнять его решения, принятые после такого доклада. Здесь я никому не лгу и ни на кого не плюю, — огрызался Шарон.

В конце концов Шарон решил действовать в Бейруте так же, как он когда-то действовал в Газе. Он разделил Западный Бейрут на квадраты, стараясь максимально вычленить из них те, в которых проживало мирное население. Затем квадраты, большинство жителей которых составляли палестинские боевики и члены их семей, были со всех сторон окружены и жителей этих кварталов призвали временно оставить свои жилища. Часть из них последовала этому призыву, но часть осталась в своих домах — вероятней всего, Арафат просто запретил им покидать их, так как, по своему обычаю, намеревался использовать женщин и детей в качестве живого щита.

Между тем, после предъявления очередного ультиматума Арафату и получения отказа ему последовать, израильская армия начала штурм военных лагерей ООП. Наиболее ожесточенное сражение развернулось в самом крупном из этих лагерей — Бурдж аль-Баражиа. Оно продолжалось более 20 часов, и после того, как лагерь взять не удалось, а израильтяне понесли немалые потери, Шарон велел отступить и возобновил бомбардировки Западного Бейрута.

Хотя Бурдж аль-Баражиа еще стоял, все остальные форпосты палестинцев в Бейруте пали, и Арафат со своими боевиками оказался запертым на площади в 14 кв. км. Теперь Шарон считал себя вправе потребовать от палестинских террористов полной и безоговорочной капитуляции, однако американский посланник на Ближнем Востоке Филипп Хабиб настоял на начале переговоров между сторонами. В ходе этих переговоров Арафат выторговал себе и своим бойцам право на свободный отплыв в Тунис с личным оружием. Однако выполнять это, достигнутое 12 августа соглашение, как и все предыдущие подписанные им соглашения, Арафат поначалу явно не собирался — по своей старой привычке он снова начал тянуть время и тянул его до 24 августа — дня, когда на прошедших в Ливане выборах законным президентом страны стал Башир Жмайель. Понимая, что со Жмайелом ему на одной земле не ужиться, Арафат отдал приказ уходить из Ливана.

За тем, как палестинские боевики грузятся на отплывающие в Тунис корабли, наблюдали 1800 американских морских пехотинцев. Сам Арафат покидал Бейрут 30 августа 1982 года. Шарон следил за его отъездом в бинокль, и в это время занявший рядом с ним позицию израильский снайпер поймал голову лидера ООП в прицел своего ружья и вопросительно посмотрел на Ариэля Шарона.

— Нет, — покачал головой тот. — Бегин обещал американцам, итальянцам и прочим его не трогать. А жаль…

* * *

Спустя неделю после избрания Башира Жмайеля президентом Ливана Бегин и Шарон встретились с ним на базе ЦАХАЛА в Нагарии.

Пришло время платить по счетам, сказали они Жмайелу: Израиль надеется, что новый президент Ливана подпишет договор о дружбе и сотрудничестве с Израилем еще до конца 1982 года. Однако Башир Жмайель прекрасно понимал, что подписать такой договор — значит навлечь на себя гнев и презрение всего арабского мира, а затем и разделить судьбу Анвара Садата.

Поэтому он ответил, что никакого договора о мире подписывать не будет, но готов заключить с Израилем пакт о ненападении.

Беседа продолжалась долго — несколько часов, но Жмайель продолжал стоять на своем, и с этим отбыл в Ливан.

Таким образом, план Ариэля Шарона заполучить для Израиля еще одного дружественного соседа на глазах летел ко всем чертям.

То, что этот план окончательно провалился, стало ясно 14 сентября 1982 года. Шарон находился по пути с одной из военных баз в Тель-Авив, когда по прибору связи ему передали, что он должен срочно связаться со своей канцелярией. Остановив машину, Шарон вышел на обочину и набрал номер телефона своей приемной.

«Господин министр, — сказала его секретарша, — из Бейрута только что передали: во время выступления президента Башира Жмайела перед женщинами-христианками в здании был взорван мощный заряд взрывчатки. Президент Жмайель погиб. Мы уже звонили в Бейрут, чтобы выяснить подробности, но там не отвечают».

Шарон понял, что Израиль потерял в Ливане своего единственного, пусть и очень ненадежного, политического союзника. Новым президентом Ливана стал брат покойного Амин Жмайель, но он Израилю ничего не обещал и, соответственно, ничего не был должен.

Кроме того, после убийства Башира Жмайеля стало ясно, что Ясер Арафат вывез Тунис отнюдь не всех своих боевиков — от двух до двух с половиной тысяч из них в качестве «троянского коня» остались в Бейруте, и значительная их часть скрылась на территории лагерей беженцев Сабра и Шатила.

Выискивать террористов в подвалах домов этих лагерей, вступать с ними в перестрелки и снова терять солдат Ариэль Шарон и Рафаэль Эйтан не хотели. По их мнению, ливанцы сами должны были решить эту проблему. А заодно и отомстить за злодейское убийство своего президента.

В тот момент, когда они приняли это решение, колесо судьбы Ариэля Шарона понеслось вниз с поистине сумасшедшей скоростью.

Глава 7. Между Саброй и Шатилой

Резня в Сабре и Шатиле является одним из самых известных и вместе с тем самых загадочных событий в череде бесчисленных кровавых трагедий второй половины ХХ века. События, происшедшие в этих двух лагерях палестинских беженцев, вызвали возмущение не только во всем мире, но и — может быть, даже больше всего — в Израиле, на который международная общественность возложила ответственность за происшедшее. Израиль же, в свою очередь, по целому ряду объективных и субъективных причин возложил большую часть ответственности за развернувшуюся в сентябре в Бейруте бойню на плечи Ариэля Шарона.

С тех пор ставшее почти нарицательным словосочетание «Сабра и Шатила» в сознании израильского обывателя, да и не только его, неразрывно связано с именем Ариэля Шарона, став самым черным пятном в биографии Арика и едва не положив конец его политической карьере.

Но благодаря тому, что сразу после этой трагедии в Израиле была создана государственная комиссия, проведшая самое пристальное ее расследование, допросившая всех военных и политиков, имевших хотя бы отдаленное отношение к Ливанской войне, сегодня — на основе отчета этой комиссии — мы можем до деталей восстановить то, что произошло в те сентябрьские дни 1982 года. А, восстановив, с полным правом сказать, что тот, кто пытался сделать из Ариэля Шарона главного козла отпущения за Сабру и Шатилу, руководствовался отнюдь не стремлением к истине и жаждой справедливости, а сугубо своими личными политическими и карьерными интересами.

Самый любопытный вывод этого отчета заключается в том, что после гибели Башира Жмайела министр обороны Ариэль Шарон и начальник генштаба Рафаэль Эйтан больше всего опасались вспышки в Бейруте массовых столкновений между христианами и мусульманами (тогда еще не было известно, что покушение на Жмайела было совершено не мусульманским, а христианским террористом), и в городе начнутся бойня и анархия. Именно поэтому Израиль, уже собиравшийся к тому моменту выводить свои войска из большей части территории Ливана, вновь ввел армию в кварталы Бейрута. Однако, понимая, что армия не в состоянии выполнять полицейские функции, поздно вечером 14 сентября Рафуль встретился с командирами фалангистов и потребовал, чтобы они взяли на себя хотя бы часть обязанностей по соблюдению порядка в городе. Во время этой беседы и возник разговор о том, что делать с террористами, засевшими в расположенных внутри Бейрута лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила.

Лагерь Сабра располагался на участке земли длиной в 300 метров и шириной в 200 метров. Расположенный неподалеку от него лагерь Шатила был побольше — примерно 500 на 500 метров. Сколько именно жителей обреталось в построенных впритык друг к другу одноэтажных домиках в обоих этих лагерях, никто точно не знал, но было ясно, что не более 6000.

15 сентября в шесть часов утра, в соответствии с принятым решением, поддержанным премьером Менахемом Бегиным, израильская армия начала занимать позиции в западном Бейруте для обеспечения порядка в городе. Рафуль наблюдал за действиями своих подразделений, стоя с биноклем на КП, расположенном на крыше пятиэтажного здания. Но, как он потом скажет, давая показания комиссии по расследованию обстоятельств резни в Сабре и Шатиле, извилистые улочки этих двух лагерей с КП не просматривались даже в бинокль.

Вслед за израильтянами, следуя достигнутым договоренностям, в Западный Бейрут стали входить и части христианской милиции. В три часа на КП к Рафулю подъехал Шарон и остался доволен увиденным — во всем городе царили порядок и спокойствие.

— А что делать с Саброй и Шатилой? — поинтересовался Рафуль. — Будем вводить туда армию или как?

— Зачем? Чтобы положить еще, как минимум, десять наших ребят?! — ответил Шарон. — Пусть, в конце концов, фалангисты сделают хоть что-то. Ответственность за порядок и очистку лагерей от террористов надо возложить на них. И предупреди, чтобы они действовали аккуратно: с террористами могут делать все, что хотят, но женщин, детей и мирных жителей запрети им трогать даже пальцем!

В тот день Шарон еще успел вернуться домой, пообедать с женой и детьми, а поздно вечером Бегин вызвал его в Иерусалим на беседу с американским послом в Израиле. Посла, естественно, интересовала ситуация в Ливане после гибели Жмайела, и Шарон охотно поведал ему, что ЦАХАЛ временно вернулся в Бейрут, чтобы предотвратить возможное кровопролитие, что в городе все спокойно, а израильская армия координирует свои действия с христианской милицией.

16 сентября в 11.00 командиры фалангистов явились на КП ЦАХАЛа, чтобы еще раз согласовать свои действия с полковником Амосом Яроном. В ходе начавшегося оперативного совещания было решено, что для наведения порядка в Сабру и Шатилу войдут 150 бойцов одного из самых близких друзей покойного Башира Жмайела Али Хубейки. Сам Хубейка при этом заявил, что он лично в операции по зачистке лагеря участия принимать не станет, а будет руководить ею с КП ЦАХАЛа. Ярон вновь предупредил Хубейку, что в ходе зачистки лагеря от террористов ни в коем случае не должны пострадать мирные, безоружные люди, и Хубейка подтвердил, что понял поставленную задачу.

В 19.30, за полтора часа до того, как фалангисты вошли в лагеря беженцев, в Иерусалиме состоялось заседание правительства, на котором присутствовали и Шарон с Рафулем. Против того, чтобы зачисткой Сабры и Шатилы занялись фалангисты, никто не возражал.

— Пусть они, наконец, сделают хоть что-то! — повторил Шарон. — Во всяком случае, теперь у них есть стимул для этого — ведь они хотят отомстить за смерть Башира Жмайела!

Единственный, кого насторожила эта фраза, судя по протоколу того заседания, был министр строительства Давид Леви. Будучи выходцем из Марокко, Леви был прекрасно знаком с особенностями национального характера арабов и их обычаями, и слова о мести ему не понравились.

— Вы знаете, что значит для арабов «мстить»?! — спросил он. — Ничего страшнее этого просто представить нельзя. Как бы там не произошло большого кровопролития…

— Командиры фалангистов предупреждены, что им нельзя трогать мирное население, — успокоил его Шарон.

На этом заседание закончилось. В назначенный час, горящие жаждой мести за смерть своего лидера христианские фалангисты вошли с двух сторон в Сабру. На входе в лагерь террористы действительно попытались преградить им дорогу, но были быстро ликвидированы ответным огнем. То, что происходило в Сабре и Шатиле дальше, покрыто мраком — причем во всех смыслах этого слова.

Стояла темная беззвездная ночь, и полковник Амос Ярон попросту не мог рассмотреть в бинокль улицы обоих лагерей. Тем не менее, услышав ожесточенную стрельбу, он приказал осветить лагерь ракетами и — по возможности — прожекторами. Однако — так, во всяком случае, потом утверждал он сам — помогло это мало; видимость по-прежнему была ужасной.

К утру 17 сентября Ярон потребовал от Хубейки отчета о происходящем. Тот выехал в Шатилу и вскоре сообщил оттуда, что в лагерях убито около 300 человек — в основном террористы, но есть и несколько мирных жителей — совершенно случайные жертвы. Ярону эти цифры показались «приемлемыми» и проверять их он не стал — его солдаты стояли на своих позициях, вокруг них все было совершенно спокойно, и полковник решил, что тоже имеет право на отдых.

Но к вечеру 17 сентября по Бейруту стали распространяться слухи о том, что в Сабре и Шатиле творится нечто ужасное, что почти все жители этих лагерей вырезаны подчистую и кровь жертв рекой течет по улицам. Только после этого Ярон по-настоящему встревожился, вызвал к себе Хубейку и других командиров фалангистов и заявил им, что есть подозрения, что они «нечисто работают» (именно эту, а не какую-либо другую фразу произнес полковник). Те, в свою очередь, заверили его, что все идет по плану и к утру 18 сентября операция будет прекращена.

Уже потом, спустя несколько лет, один из командиров фалангистов признается, что к тому времени и он, и другие офицеры фаланги утратили контроль над ситуацией — опьяненные кровью, их люди превратились в зверей, отказывающихся подчиняться каким-либо приказам.

Ярон, тем не менее, начал настаивать на том, чтобы фалангисты как можно скорее вышли из Сабры и Шатилы, но те заявили, что раньше 5 часов утра 18 сентября сделать это невозможно.

— Хорошо, — сказал Ярон, — пусть будет 5 утра.

Но и в пять утра фалангисты все еще находились в лагере. Лишь после того, как Ярон и прибывший на КП Рафуль пригрозили, что еще немного — и они бросят против фалангистов своих солдат, те начали покидать лагеря беженцев. Лишь к восьми утра последний фалангист покинул Сабру и Шатилу, после чего в лагеря немедленно бросились представители ООН, Красного Креста и Полумесяца и многочисленные журналисты.

Картина, представшая их глазам, была действительно страшной. Среди руин валялись окровавленные, облепленные мухами трупы.

«Репортеры видели сотни трупов мужчин, женщин и детей, уничтоженных в лагерях палестинских беженцев в Западном Бейруте», — немедленно сообщило американское информационное агентство ЮПИ.

«Лагерь палестинских беженцев Шатила на Южной окраине Бейрута фактически превращен в руины, — передавал по телетайпу в те дни корреспондент ТАСС Ратмир Орестов. — В воздухе стоит удушающий трупный запах. Земля усеяна стреляными гильзами. Повсюду валяются вещи, еще недавно принадлежавшие жившим здесь людям. Земля — и это не преувеличение — пропитана кровью. Везде работают бригады добровольцев и представителей Международного Красного Креста. Надев противогазы, они разгребают руины, извлекают сотни трупов».

После полудня 18 сентября корреспондент ЮПИ Уолтер Висниевски (на самом деле — Вишневский; по национальности он был евреем) передал свой первый репортаж из Бейрута.

«У Ибрагима аль-Бурги (49 лет) не было никаких шансов на спасение. Его и еще восемь убитых мужчин нашли неподалеку от главного входа в палестинский лагерь Шатила. Все они были убиты выстрелами в упор. Смерть, видимо, наступила мгновенно. Их трупы — первое, что я увидел в лагере.

То, что мне довелось увидеть потом, было еще ужасней. Трупы женщин и детей уже раздулись от палящего солнца, над ними кружили тучи мух. Это было страшное зрелище. Только за 20 минут (за это время мы обошли лишь незначительную часть территории Шатилы) я насчитал 200 трупов. Большинство домов в лагере были разрушены бульдозерами. Немало трупов оказалось погребенными под грудами щебня и обломков. Казалось, убийцы задались целью уничтожить все живое…

Девять мужчин у стены, чуть дальше еще 15 других были расстреляны из автоматов, а затем по трупам проехал грузовик. Рядом с телом Ибрагима аль-Бурги валялся пакет с хлебными лепешками. А чуть дальше — цветные фотографии двух мальчиков и двух девочек, видимо его детей, и несколько фотографий жены. В кармане у Ибрагима аль-Бурги обнаружили ливанский паспорт; возможно, он даже не был палестинцем. Его убили только потому, что в тот страшный день он оказался в лагере палестинских беженцев».

Начальник генштаба Рафаэль Эйтан, еще не знавший истинных масштабов трагедии, тут же связался с Ариэлем Шароном и сообщил ему по рации, что «фалангисты, кажется, несколько переборщили, и в Сабре и Шатиле есть большие жертвы среди мирного населения» (это — дословная цитата его донесения). Затем Рафуль спросил Шарона, не стоит ли направить в лагеря помощь по разгребанию руин и эвакуации раненных.

— Ни в коем случае! — ответил Шарон. — Если там появится хоть один наш солдат, скажут, что все это сделали мы!

* * *

Несмотря на эту предпринятую Шароном предосторожность, версия о том, что вместе с христианскими фалангистами действовали и израильские солдаты, начала быстро распространяться по всему миру. Это была ложь, ни одного израильского солдата на территории Сабры и Шатилы во время резни не было. Но этой лжи поверили, потому что к тому времени антиизраильские настроения достигли во всем мире такого размаха, что этой лжи хотели верить. Но самое страшное, что и в Израиле нашлись те, кто пусть и поначалу, но все-таки поверил в эту ложь.

Вообще лжи вокруг резни в Сабре и Шатиле, а также вокруг Ливанской войны в целом в мировой прессе было немало. А так как именно необъективное освещение событий в Ливане сыграло весьма значительную роль в судьбе героя этой книги, автор вынужден остановиться на рассказе об этих публикациях даже чуть подробнее, чем ему бы этого хотелось.

Информационные агентства начали дезинформировать мир о подлинном размахе Ливанской войны еще в самом ее начале. Нельзя сказать, что они делали это злонамеренно и осмысленно, но, несомненно, одно: нарушая основной принцип объективной журналистики, они предпочитали черпать данные, в основном, из одного, причем заведомо предвзятого источника — палестинского Красного Полумесяца, который возглавлял брат Ясера Арафата Фатхи Арафат. Именно Фатхи Арафат заявил 12 июня 1982 года, что в результате израильского вторжения в Ливан 10 000 человек были убиты и 600 000 потеряли кров. К 7 июля 1982 года палестинцы довели цифру убитых до 18 000, заявив, что только в двух городах — Тир и Сайда — погибло 10 000 человек.

Фантастичность этих цифр была очевидна, но на волне антиизраильской истерии им поверили. При этом почему-то никто не заметил опубликованного в «Нью-Йорк Таймс» интервью с мэром Тира, по словам которого в городе во время боев погибло 62 жителя этого города.

Пропалестинский писатель и историк Майкл Янсен на основании опять-таки палестинских источников приводит следующие данные о последствиях Ливанской войны:

Убитых — 12 000

Раненных — 40 000

Бездомных — 300 000

Бездомных, не нашедших временного приюта — 100 000

Потерявших имущество — несколько сотен тысяч.

Реальные данные жертв за все время Ливанской войны, основанные на проведенных после нее скрупулезных подсчетах, проделанных ООН, Международным Красным Крестом и Израилем, на самом деле были таковы:

Убитых боевиков ООП — около 6000

Убитых сирийских солдат — 600

Убитых граждан Ливана — 460

Убитых израильских солдат — 368

Разница, как видим, весьма существенная.

То же самое касается и резни в Сабре и Шатиле. Палестинцы оповестили мир о том, что в этих двух лагерях беженцев было убито 3500 человек. Затем, под натиском фактов, они снизили это число до 1000, но затем снова начали утверждать, что погибших было 2300.

Наиболее близки к палестинским данным те, которые представила израильская армия — по ее данным, в Сабре и Шатиле погибло 700–800 человек. По данным правительства Ливана жертвами этой резни стало 474 человека, по данным Красного Креста, сотрудники которого непосредственно эвакуировали трупы — 460 человек, из них 15 женщин и 20 детей. Большая часть из убитых мужчин действительно была террористами, но часть, очевидно, не имела к террору никакого отношения.

Как видно, эти данные близки к тем, которые Хубейка сообщил Ярону в первый день резни. Кроме того, из них следует, что фалангисты в определенной степени следовали данным израильтянам обещаниям — они сосредоточили весь свой гнев на мужчинах, в каждом из котором при желании можно было заподозрить потенциального террориста, а женщины и дети, судя по всему, стали и в самом деле случайными жертвами — большинство из них погибло при разрушении домов и закидывании гранатами подвалов, где несчастные пытались найти убежище.

Но да поймут меня правильно: цифра 474 убитых или 700 убитых звучат, на мой взгляд, не менее страшно, чем 1000 или 3500 убитых — каждая человеческая жизнь бесценна и убийству ни в чем неповинного человека нет и не может быть никакого оправдания.

Но мировая пресса лгала, во-первых, когда утверждала, что в лагерях Сабра и Шатила находились исключительно мирные жители, и у фалангистов не было никаких оснований для того, чтобы входить на их территорию, а, во-вторых, когда пыталась заявить, что в резне вместе с христианской милицией участвовали и евреи.

При этом большинство работавших в Ливане корреспондентов честно сделали свою работу: они передали, что резня была осуществлена именно христианскими фалангистами и никем другим. Однако редакторы новостных отделов газет, радиостанций и телеканалов намеренно вставляли в сообщения своих корреспондентов слова об участии в резне израильских солдат, или подправляли эти сообщения так, чтобы становилось неясно, кто же именно осуществил эту резню — то ли фалангисты, то ли израильские солдаты, то ли и те, и другие вместе.

Автору этих строк довелось познакомиться с одним из дикторов Би-Би-Си, которому 18 сентября было поручено первым передать сообщение о трагедии в Сабре и Шатиле. Пробежав глазами по переданному ему редактором программы тексту, он возмутился — текст, по его мнению, был составлен крайне непрофессионально: в нем говорилось, что в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила, расположенных неподалеку от позиций оккупировавшей Бейрут израильской армии, солдаты устроили кровавую бойню среди мирного населения.

— Я подошел к редактору и сказал, что с таким текстом выходить в эфир нельзя, — рассказывал этот журналист. — Хотя бы потому, что из написанного совершенно непонятно, что за солдаты устроили резню, принадлежат ли они к упоминаемой выше израильской армии, или являются частью какой-то другой армии… «Читайте, так, как вам велено, если не хотите вылететь с работы», — процедил редактор, отказавшись вносить какие-либо изменения в текст. Тем не менее, уже по ходу передачи я от себя добавил, что бойню в лагерях беженцев устроили солдаты Армии Освобождения Ливана. После этого у меня действительно возникли неприятности, но с работы я все-таки не вылетел — и редактор, и руководство канала поняли, что я могу слупить с них в суде круглую сумму за незаконное увольнение.

Теперь попробуем вчитаться в довольно типичную для тех дней публикацию, автор и редактор которой пытались внушить читателям, что в Сабре и Шатиле действовали и израильтяне. В качестве таковой возьмем приводимый в книге Ю. Тыссовского фрагмент из опубликованного парижской газетой «Матэн» 27 сентября 1982 года рассказа жительницы лагеря Шатила по имени Лейла.

«16 сентября в ее дом ворвались вооруженные люди.

„Всем на улицу! — приказали они. — Если у вас есть грудные дети, возьмите их с собой“. Угрожая оружием, они отводили мужчин и юношей в одну сторону, женщин и детей — в другую. По словам Лейлы эти люди принадлежали к отрядам так называемой „армии свободного Ливана“, возглавляемой известным головорезом майором Хаддадом. Кроме них, Лейла видела на улицах лагеря израильских солдат и бойцов из формирований фалангистов…»

Прервем на минуту цитирование. Любому опытному журналисту при чтении этих строк бросается в глаза то, что САМА СВИДЕТЕЛЬНИЦА утверждает, что действующие в лагере вооруженные люди были бойцами «армии Свободного Ливана». А вот то, что «кроме них, Лейла видела на улицах лагеря израильских солдат и бойцов из формирований фалангистов», очень напоминает последующую редакторскую ставку. Во всяком случае, это уже не слова самой Лейлы, а замечание автора статьи, который вдобавок, чтобы выглядеть убедительнее, запутывает читателя: ведь бойцы армии Свободного Ливана и фалангисты — это практически одно и то же.

Впрочем, продолжим вчитываться дальше:

«Все произошло в считанные секунды. Отойдя на несколько шагов, убийцы вскинули автоматы и открыли огонь по безоружным людям.

Мужчины и юноши (среди них муж и два сына Лейлы) были убиты все до одного. „Я видела женщину с младенцем на руках, — рассказывала Лейла. Ее убили, а ребенок чудом остался жив. Один из людей Хадада сказал: „Его надо прикончить“, и тут же задушил его собственными руками…“

Как видим, израильтян в представленной чудовищной картине опять нет — речь идет только о фалангистах. Впрочем, тут журналист или редактор, похоже, и сами сознали свою „оплошность“ и поспешили ввести их в рассказ Лейлы:

„Как вы определили, что среди солдат были израильтяне?“ — спросил Лейлу корреспондент газеты. „Они объяснялись на иврите, — сказала она. — Один из них разговаривал по полевому телефону. Он докладывал о том, что творилось вокруг“.

И снова вслед за великим Станиславским автору этих строк, проработавшему не один десяток лет в журналистике и не раз делавшему репортажи с места событий из различных „горячих точек“, хочется воскликнуть: „Не верю!“

Даже если допустить, что Лейла знала иврит и могла отличить его от других языков, трудно поверить в то, что в стоявшем в это время в лагере криках и грохоте она была в состоянии расслышать, на каком языке наговаривал в рацию сообщение какой-то солдат.

Впрочем, даже если все-таки допустить, что так оно и было, это опять-таки ничего не доказывает: многие ливанские христиане, часто общаясь с израильтянами, знали иврит, и человек, говоривший по рации на этом языке, мог быть тем же Али Хубейкой, выехавшим в Шатилу и сообщавшим полковнику Ярону о происходящем, вводя по ходу делу того в заблуждение.

И, наконец, последний абзац свидетельства Лейлы:

„Солдаты из воинства Хадада и фалангисты с повязками „МР“ („военная полиция“) на рукавах оттаскивали трупы. Не забывая при этом обшаривать карманы в поисках денег и драгоценностей. „Всюду была кровь, — рассказывает Лейла, — и убийцы наскоро засыпали ее песком“…“

И вновь, как мы видим, ни слова об израильтянах.

А вот еще одна неумело состряпанная той же газетой фальшивка — свидетельство некого жителя Шатилы Ибрагима Насера:

„Это началось вечером 16 сентября. Мы с женой и детьми были у друзей в северной части лагеря и только поэтому остались живы. В тот день после длительного артобстрела израильские танки показались на главных улицах южной части лагеря и перекрыли все выходы. Мы слышали стрельбу, видели осветительные ракеты, но не придали этому особого значения, так как за долгие годы жизни в лагере привыкли к выстрелам. А ведь это было настоящее побоище — они уничтожали всех подряд“.

Как, находясь ночью в северной части лагеря, Ибрагим Насер умудрился увидеть израильские танки в южной, непонятно. Но вот в одном месте он проговаривается»: за долгие годы жизни в лагере он привык к выстрелам. Любопытно, кто же это так часто стрелял в Шатиле все эти годы — ведь израильтяне вошли в Бейрут только после 13 июня? Очевидно, в лагере «долгие годы» шли тренировки террористов — они были таким рутинным явлением, что к ним попросту привыкли…

Самое грустное, как уже было сказано, заключается в том, что этой горе лжи поверили. И эта гора всей своей многотомной тяжестью навалилась на министра обороны Израиля Ариэля Шарона.

Глава 8. И один в поле воин

Война в Ливане вызвала небывалый взрыв общественного возмущения в Израиле. Сомнениями израильтян в том, насколько нужно было начинать эту войну, нести такие потери, врываться на территорию соседнего государства решили воспользоваться лидеры находящегося в оппозиции левого политического лагеря для того, чтобы нанести удар по позициям правых.

Уже третьего июля противники Ливанской войны объединились в леворадикальную организацию «Шалом ахшав» («Мир сегодня») и вывели на тель-авивскую площадь Царей Израиля около 100 000 своих сторонников. «Мир сейчас!», «Шарон, немедленно вернись домой», «Нет еще одной такой войне!» — под такими лозунгами проходила на тот момент самая большая в истории Израиля демонстрация.

Правительство в спешном порядке организовало демонстрацию почти такой же силы в поддержку своей политики, но лидеры «Шалом ахшав» не успокоились — они установили пикеты напротив дома премьер-министра, Кнессета и канцелярии главы правительства в Иерусалиме, а также возле тель-авивской квартиры Менахема Бегина.

«Бегин — убийца! Шарон — убийца!» — кричали они в мегафоны так, что во время заседаний правительства дрожали стекла. На Бегина, у которого в эти дни была тяжело больна жена, все эти акции производили необычайно сильное впечатление, но Шарона они приводили в ярость.

— Почему вы поддаетесь шантажу кучки горлопанов?! — вопрошал он на заседаниях правительства, когда от него требовали побыстрее свернуть пребывание армии в Ливане. — Эти люди — пятая колонна нашего общества! Я не знаю, кто их финансирует, но одно я знаю точно: они невольно или намеренно стали союзниками террористов, они сегодня служат Арафату так же, как его боевики! Мы должны делать свое дело, мы должны очистить Ливан от террористов…

После резни в Сабре и Шатиле и перепечатке в Израиле статей и репортажей из западной прессы, это общественное возмущение достигло своего апогея. 25 сентября в Тель-Авиве состоялась еще одна демонстрация, на которой, как уверяли сами ее организаторы, собралось 400 тысяч человек. Цифра эта, разумеется, была завышена, как минимум вдвое, но и 200 тысяч демонстрантов для такой крошечной страны, как Израиль — это очень много.

Демонстранты потребовали призвать к ответу всех, кто инициировал Ливанскую войну и несет ответственность за бойню в Сабре и Шатиле. И отвечая на это требование общественности, 28 сентября 1982 года правительство приняло решение создать государственную комиссию по расследованию событий в Ливане. Главой этой комиссии стал бывший председатель Верховного Суда Ицхак Каган.

Стоит заметить, что задолго до того, как комиссия закончила свою работу, левонастроенная пресса стала подводить израильтян к мысли, что главным виновником всего происшедшего является именно Ариэль Шарон: это он подтолкнул правительство к войне, это он обманул Бегина и остальных министров, пообещав им, что израильская армия войдет вглубь Ливана только на 40 километров, а затем попросту растоптал свои обещания; это он решил войти в Бейрут и, наконец, это по его инициативе христианским фалангистам разрешили хозяйничать в Сабре и Шатиле…

Никто уже не говорил о том, что Шарон является потенциальным преемником Бегина на посту премьер-министра — в одночасье он снова, как в 1956 году, превратился в парию общества, символ «израильского милитаризма», лидера некой «кучки генералов», которые ради своих амбиций готовы в любой момент втянуть Израиль в новую войну, не думая о потерях как с той, так и с другой стороны…

В конце ноября 1982 года комиссия Кагана завершила первый этап своей работы и наметила «черный список» из девяти человек, которые, по ее мнению, несли главную ответственность за все просчеты и потери Ливанской войны. В этот список входили премьер-министр Менахем Бегин, министр иностранных дел Ицхак Шамир, начальник генштаба Рафаэль Эйтан, начальник военной разведки Иехошуа Саги, командующий Северным фронтом Амир Дрори, полковник Амос Ярон, тогдашний руководитель «Моссада», помощник министра обороны Ави Дудай. Но первое место в этом списке занимал, разумеется, министр обороны Ариэль Шарон.

Всем девятерым комиссия выслала официальное письмо, в котором честно извещала их, что ее выводы «могут привести к удару по их политической и военной репутации, а возможно и к судебному рабирательству». Но они, отмечалось далее в этом письме, имеют право на защиту своих интересов, которые могут представлять перед комиссией нанятые ими адвокаты. Шарон немедленно бросился искать такого адвоката, но все, к кому он обращался, ему отказывали — в Израиле адвокат может без всякого ущерба для себя защищать матерого убийцу или сексуального маньяка, но адвокат непопулярного политика мгновенно сам оказывается непопулярным и может остаться без практики. Наконец, после долгих поисков за представление интересов Шарона и поиск свидетелей в его пользу взялся совсем молодой и, соответственно, неопытный, только что окончивший университет адвокат Дов Вайсглас, вскоре вошедший в круг самых близких друзей Шарона и остававшийся таковым до последних дней его сознательной жизни.

7 февраля 1983 года, за день до оглашения выводов комиссии, судья Ицхак Каган передал полный отчет своей комиссии премьер-министру Менахему Бегину. Услышав об этом по радио, Арик начал немедленно звонить Бегину, чтобы узнать, какие же выводы содержатся в отчете против него лично и подготовиться хотя бы к атакам журналистов, но телефон Бегина, против обыкновения, не отвечал. Это был дурной знак. Шарон, тем не менее, решил не сдаваться, и поздно вечером все-таки дозвонился до премьера и спросил, что же там такого особенного содержится в этом отчете, который все так ждут. Но Бегин ответил, что не имеет права посвящать кого-либо в подробности отчета до того, как комиссия Кагана официально не передаст его Кнессету и прессе.

Шарон не удивился такому ответу. За десять лет, проведенных им в политике, он уже понял, что в ней не бывает друзей, а есть только союзники по интересам, которые предадут тебя в тот самый момент, когда эти интересы начнут расходиться. Превратившись в маститого политика, он и сам уже не испытывал никаких душевных мук, когда нужно было кого-то предать на заклание обществу, полиции или прессе ради достижения тех или иных целей. Нет, он не обиделся на Бегина — ну разве так, самую малость. Главное, что он понял из ответа премьер-министра — так это то, что завтра его ждет один из самых трудных дней в жизни.

И это его предчувствие полностью оправдалось.

Выводы комиссии ударили почти по всем, кроме Менахема Бегина, которого она освободила от всякой ответственности и за события в Сабре и Шатиле, и за войну в Ливане, обвинив разве что в том, что он слишком доверился своему министру обороны Ариэлю Шарону, полагаясь на его профессионализм и чувство ответственности.

Рафаэля Эйтана и Иехошуа Саги комиссия рекомендовала отправить в отставку за совершенные ими грубые ошибки. Амоса Ярона и Амира Дрори она также рекомендовала сместить с занимаемых ими должностей, но не выгонять из армии, а перевести на понижение с запретом занимать более высокие должности и повышать их в звании в течение трех лет.

Но самые тяжелые выводы комиссия Кагана сделала относительно Ариэля Шарона, который де-факто был главнокомандующим Ливанской кампанией.

Как отмечается в отчете комиссии, в отношении Шарона она сосредоточилась на трех вопросах.

Первый из них заключался в том, насколько оправданным было предложение Шарона поручить зачистку Сабры и Шатилы именно христианским фалангистам? За ним следовал вопрос, могли Шарон предвидеть, что одержимые жаждой мести фалангисты устроят в этих лагерях настоящую резню? И, наконец, третий вопрос был сформулирован следующим образом: «Мог ли Шарон, по меньшей мере, приостановить эту бойню, которая длилась 40 часов?»

Все три ответа на три вопроса оказались неблагоприятны для Шарона.

Его довод, что он пустил в Сабру и Шатилу фалангистов, чтобы избежать потерь среди солдат ЦАХАЛа, был отвергнут на том основании, что лагеря были заблокированы, и в них можно было вообще не входить, а если все-таки входить, то силами ЦАХАЛа.

По второму вопросу комиссия пришла к выводу, что Шарон не мог не знать, что нормы ведения войны и борьбы с террором, которыми руководствуются христианские фалангисты, значительно отличаются от норм, принятых в ЦАХАЛе, и обязан был учесть то, что фалангисты начнут вырезать мирное население.

Наконец, в то самое время, когда разворачивались события в Сабре и Шатиле, Шарон позволил себе отдыхать, то есть ему было попросту наплевать, что там происходит. Хотя, возможно, если бы он лично находился в этот момент в Ливане, он бы смог верно оценить обстановку и, используя свое огромное влияние на командование фалангистов, прекратить резню и дать приказ об оказании помощи ее жертвам.

Придя к таким выводам, комиссия рекомендовала сместить Шарона с поста министра обороны и лишить его права когда-либо занимать этот пост в будущем. Более того — комиссия пришла к выводу, что Шарон вообще не достоин занимать какие-либо ответственные посты в составе правительства.

Пресса неистовствовала. Шарона изображали в качестве бездушного и безжалостного любителя военных авантюр, играющего человеческими жизнями. Ему припомнили все — и гибель 69 жителей деревни Кибия, и разрушение 2000 жилых домов в Газе, и потери, понесенные действующими под его командованием подразделениями, с 1948 года. «В общем, — как остроумно заметил Штереншис, — портрет Дориана Грея».

Сразу после публикации отчета комиссии Кагана Бегин позвонил Шарону и спросил, не хочет ли он прямо сейчас, сугубо добровольно уйти в отставку.

— С чего бы это?! — ответил Шарон. — Выводы комиссии носят рекомендательный, а не обязательный характер. Вот если их утвердит правительство, тогда другое дело. Но я лично с этими выводами не согласен, и подавать в отставку не собираюсь…

На заседание правительства Шарон в тот день опоздал — на выезде из фермы «Шикмим» дорогу его машине преградили сотни демонстрантов.

«Шарон — убийца! Шарон — подонок! Шарон, уходи в отставку! Шарон, вон из Кнессета!» — кричали они, встав посреди дороги. Арик вызвал полицию, которая расчистила ему путь, но на въезде в Иерусалим его снова ждали демонстранты.

«Шарон — убийца! Шарон, вон из Кнессета!» — выкрикивала толпа, стоящая по одну сторону дороги.

«Арик! Арик! Арик — царь Израиля!» — скандировала стоящая по другую сторону толпа сторонников правого лагеря.

И эти две толпы как нельзя лучше отражали происходившее в те дни в израильском обществе. Население страны оказалось расколото на два приблизительно равных по численности лагеря: если одни были убеждены, что Ливанская война была никому не нужна, а Арик Шарон — циничный политик, готовый пролить реки еврейской и нееврейской крови, то другие видели в Шароне героя, а в Ливанской кампании — справедливую и необходимую для выживания нации и государства войну с палестинским террором.

На заседании правительства Шарон предложил рекомендации комиссии Кагана не утверждать и ни в коем случае им не следовать, но его никто не пожелал выслушать. 16 голосами против одного правительство утвердило рекомендации комиссии. Этим одним был, как уже понял читатель, министр обороны Ариэль Шарон.

— Арик, у тебя и у нас нет другого выхода — ты должен покинуть пост министра обороны, — сказал Бегин. — Но в рекомендациях комиссии ничего не сказано о том, что ты вообще не можешь быть министром, и потому мы оставим тебя в правительстве… гм, министром без портфеля.

— Хорошо, — с присущим ему хладнокровием ответил Шарон. — В ближайший понедельник,14 февраля, я уйду в отставку…

— Так долго — только в понедельник?! — удивился Бегин, хотя на дворе в тот день стоял четверг…

Вечером того же дня, после того, как прозвучало сообщение об отставке Ариэля Шарона с поста министра обороны, страсти в обществе накалились до предела. Сторонники правого лагеря обвиняли своих оппонентов в том, что они действуют на руку врагам Израиля и отстраняют от власти одного из самых выдающихся мужей еврейского народа. Левые в ответ вышли на демонстрацию с требованием не дожидаться понедельника, а выгнать Шарона из министерства обороны уже сейчас. Один из фанатичных сторонников правого лагеря швырнул в эту толпу демонстрантов гранату и в результате взрыва видный деятель движения «Шалом ахшав» Эмиль Гринцвейг получил смертельное ранение.

На следующий день у Арика была запланирована лекция перед израильскими юристами. Шарон явился на нее вместе с Лили, впервые в жизни окруженный со всех сторон охраной и с каменным лицом прошел мимо ожидавших его у входа и выкрикивавших в его адрес оскорбления демонстрантов.

— Прежде всего, — сказал Шарон, — я хочу выразить самое резкое возмущением убийством, которое было совершено вчера вечером. Те, кто выступает против политики нынешнего правительства, являются плотью от плоти нашего народа, и никто не имеет права запрещать им высказывать свое мнение. Тем более — применять против них какое бы то ни было насилие. То, что произошло вчера — это чудовищное преступление, заслуживающее самого тяжелого наказания, какое только может быть…

От убийства Гринцвейга Шарон плавно перешел к выражению своего мнения по поводу отчета комиссии Кагана, пытаясь объяснить собравшимся, почему он считает ее выводы неверными и — более того — опасными для Государства Израиль.

— Я хочу обратить ваше внимание на ключевую фразу этого отчета, высказанную на его 73-й странице, — сказал Шарон. — Вот она: «…Таким образом, следует признать, что Израиль несет косвенную ответственность за то, что произошло в Сабре и Шатиле». Конечно, спасибо, что господа-члены комиссии поняли, что напрямую мы к этим кровавым событиям непричастны. И, тем не менее, фраза эта опасна. Очень опасна! Обратите внимание: косвенную ответственность за происшедшее, с точки зрения комиссии Кагана, несет не Арик Шарон, не ЦАХАЛ, не его генералы, а все государство в целом, по большому счету — весь еврейский народ! Нет никакого сомнения, что наши враги и антисемиты во всем мире с радостью переведут эту часть отчета на языки десятков народов мира. Смотрите, скажут они, Израиль сам признает свою ответственность за Сабру и Шатилу. О том, что эта ответственность косвенная, очень скоро забудут. Но вот об этом нашем, совершенно безосновательном признании будут помнить долго. Кровавый след Сабры и Шатилы будет тянуться за многими поколениями нашего народа…

На церемонию прощания с работниками министерства обороны Арик также приехал вместе с Лили. В кабинете его ждал роскошный букет цветов, да и сама церемония прошла очень тепло и совсем не формально: все — от генералов до машинисток министерства — пытались так или иначе продемонстрировать, что им очень жаль, что все так получилось и Шарон вынужден преждевременно уходить в отставку.

На страницах этой книги уже не раз писалось о дурном характере Ариэля Шарона — о том, что он мог в любой момент вспылить, нахамить своим товарищам по службе или непосредственным подчиненным, выставить их на всеобщее посмешище, даже открыто оскорбить. Но тут пришло время сказать, что все это было справедливо по отношению либо к тем, кто был равен или почти равен ему по положению, либо к тем… кого он считал самыми близкими себе людьми (увы, видимо, он был абсолютно убежден, что они простят ему любые выходки). Однако Ариэль Шарон никогда не позволял себе не только грубого, но и просто пренебрежительного отношения ни к солдатам и младшим командирам, ни к рядовым служащим тех министерств, которыми ему приходилось руководить. Напротив, к этим людям он относился с большой теплотой и уважением, никогда не позволял себе повышать на них голос, всегда очень живо интересовался их личными делами и при необходимости вмешивался и приходил на помощь. Кто-то сказал, что истинный интеллигент — это тот, кто может наорать на своего начальника, но никогда не повысит голос на уборщицу или гардеробщицу. Если исходить из этого принципа, то Ариэль Шарон, вне сомнения, был истинным интеллигентом.

Выйдя из министерства обороны, Шарон направился домой, на ферму «Шикмим». Известный балагур и любитель быстрой езды, на этот раз он ехал молча и медленно — казалось, его машина еле тащится по дороге. Да сам Шарон в этот момент больше всего напоминал раненного медведя, который тяжело ползет к своей берлоге, чтобы там отсидеться и зализать раны…

* * *

О том, насколько в глубокой депрессии находился в те дни Ариэль Шарон, свидетельствует хотя бы тот факт, что он в течение нескольких недель не выезжал за пределы своей фермы.

Между тем, травля его в прессе, да и не только в прессе продолжалась. Публицист газеты «Ха-арец» Йоэль Маркус, к примеру, дошел до того, что сравнил Шарона с Лаврентием Берия и выразил сожаление, что Арик не жил в сталинскую или постсталинскую эпоху в Советском Союзе — тогда бы его там точно расстреляли. Многие страны после публикации отчета комиссии Кагана объявили Шарона персоной нон-грата и запретили ему въезд на свою территорию. Видные деятели «Ликуда» в своих публичных выступлениях предавали Шарона анафеме, заявляя, что он нанес непоправимый вред партии и ради общего дела его надо вышвырнуть из ее рядов…

Старший сын Шарона Омри, недавно призвавшийся в армию и служивший в десантных войсках, приезжал в положенный израильским солдатам раз в две недели отпуск в крайне сумрачном настроении, а на все расспросы родителей только отмалчивался. Но Шарон и без его ответов понимал, что Омри травят в армии как «сына убийцы». Младший сын Арика Гилад обычно добирался в расположенную в паре десятков километров от их семейной фермы школу на попутных машинах, но после публикации отчета комиссии Кагана жители окрестных киббуцев перестали предоставлять ему «тремп»39.

Арик вдруг снова ощутил себя маленьким мальчиком из поселка Кфар-Малаль, живущим в окружении враждебно настроенных соседей. Правда, он сам понимал нелепость этой ассоциации — скорее уж, теперь он напоминал своего отца Самуила Шейнермана, который в свое время тоже воевал со всем окружающим его миром, невольно втягивая в эту войну жену и детей…

Сидя на ферме и предоставив Лили решение всех вопросов, связанных с ведением хозяйства, Шарон начал подумывать о том, чтобы сделать официальное заявление о своем уходе из политики.

— Ну что ты, Арик! — вскинулась Лили, когда он поделился с ней этими своими планами. — И думать об этом не смей! Ты у меня еще станешь премьер-министром, вот увидишь! А я буду женой премьер-министра!

Окончательно его отговорил от этой идеи один из самых близких друзей, журналист Ури Дан, прошедший вместе с Шароном и Шестидневную войну, и Войну Судного Дня.

— Знаешь, Арик, — сказал Дан, — есть такая арабская пословица: «Жизнь — это колесо!». Вчера ты был наверху, сегодня внизу, но это значит, что завтра ты снова сможешь оказаться наверху. Главное — оставаться на этом колесе!

И все же по-настоящему Шарон начал выходить из спячки в начале марта 1983 года, когда в журнале «Таймс» появилась статья, утверждающая, что в секретной части отчета комиссии Кагана говорится, что сразу после гибели Башира Жмайела Шарон встретился с его родственниками и пообещал дать им возможность достойно отомстить за его смерть — он разрешит фалангистам войти в лагерь палестинских беженцев и пусть они делают с его жителями все, что хотят…

Шарон немедленно позвонил своему адвокату Дову Вайсгласу и попросил его проверить, действительно ли в секретной части отчета комиссии есть такие слова. Когда Вайсглас, просмотрев эту часть отчета, заявил, что не нашел там ничего подобного, Шарон попросил его подать против «Таймс» иск по обвинению в клевете и нанесению ему морального и политического ущерба.

И сразу же после этого он решил начать борьбу за свое доброе имя.

В качестве первого плацдарма этой борьбы Арик выбрал небольшое собрание активистов партии «Ликуд» в Тверии. Свою речь он намеренно построил в атакующем стиле, заявив, что война в Ливане была необходима, что он не жалеет о входе в Бейрут и не несет никакой ответственности за резню в Сабре и Шатиле.

И когда по окончании его выступления в зале грянули аплодисменты, Шарон понял, что еще не все потеряно — ему есть на кого опереться и в народе, и в партии.

В мае 1983 года Шарон отправился за рубеж, чтобы объясниться с лидерами еврейской общины США и с евреями диаспоры в целом. Его первое выступление проходило в главной нью-йоркской синагоге. Рассчитанная на 1500 мест, синагога была забита до отказа.

Шарон постарался сделать эту встречу, как можно менее формальной и с самого начала предложил собравшимся задавать ему любые вопросы.

— Кого вы считаете примером для подражания в жизни? — тут же вылез с банальным вопросом какой-то подросток.

Наступила тишина. Все ждали, что Шарон назовет имя какого-нибудь героя еврейской или мировой истории — царя Давида, Александра Македонского, Наполеона или Жукова.

— Для меня таким примером всегда были мои родители Самуил и Вера Шейнерман, — ответил Шарон. — Они никогда в жизни ни перед кем не склоняли головы — разве что перед кустами саженцев в саду или на поле. А моя мама до сих пор, ложась спать, кладет под кровать винтовку…

И этот искренний ответ мгновенно растопил лед между Шароном и остальной аудиторией. Со всех сторон посыпались вопросы, Шарон подробно отвечал на каждый из них, и перед слушателями вставали страшные картины расстрелянных детей, не доехавших в школу на автобусе, школьников, взятых террористами в заложники, капающей из-под двери на нижние этажи крови членов большой еврейской семьи, зарезанной террористами…

— Только для того, чтобы прекратить это, мы вошли в Ливан! Только поэтому! — восклицал Шарон и ни у кого из присутствовавших на встрече с Шароном евреев не было в тот момент ни капли сомнения в справедливости Ливанской войны.

С того дня американские евреи в пику своим израильским соплеменникам принимали Ариэля Шарона как триумфатора, как героя и защитника еврейского народа. Из США Шарон направился в Канаду, где его встретили разъяренные демонстранты, требующие, чтобы кровавый убийца немедленно убрался в свой Израиль. На протяжении всех трех дней пребывания Шарона в Монреале по городу проходили многотысячные демонстрации — одни жители этого города обвиняли Шарона и Израиль в кровавых преступлениях против человечества, другие, в основном члены местной еврейской общины, митинговали в поддержку Израиля и Шарона. Несколько раз две противоположные демонстрации сталкивались друг с другом и тогда между их участниками вспыхивали кровавые драки. Впрочем, драк между противниками и сторонниками Шарона хватало и без демонстраций — они то и дело начинались в парках, клубах, барах…

Не удивительно, что день, когда Шарон покинул Монреаль, местная полиция назвала «благословенным днем для страны и для города».

Вернувшись 11 июня 1983 года в Израиль, Шарон собрал пресс-конференцию прямо в аэропорту Бен-Гурион.

«Теперь я могу с полным правом констатировать, что большую часть демонстраций против меня за рубежом организуют махровые антисемиты. Эти люди ненавидят нас только потому, что мы существуем. Они выступали против Израиля и еврейского народа до Сабры и Шатилы, выступают сейчас и будут выступать после — для этого им достаточно любого повода. Но мне было грустно видеть, что среди этих демонстрантов нередко присутствуют активисты „Шалом ахшав“. Грустно, что эти евреи объединились с антисемитами для того, чтобы разжигать в мире ненависть к собственному народу».

На этой же пресс-конференции Шарон впервые ответил на вопросы прессы по поводу отчета комиссии Кагана и того, действительно ли он вводил в заблуждение премьер-министра и членов правительства относительно действий армии в Ливане.

— Пусть те министры, которые утверждают, что были введены в заблуждение, скажут мне это в лицо, и тогда я с легкостью разоблачу их ложь, — ответил Шарон.

С этого дня одно публичное выступление Шарона следовало за другим — он разъезжал по большим и малым городам, поселкам и кибуцам, используя любую возможность для того, чтобы объяснить свою позицию и донести до всего Израиля правду о Ливанской войне и событиях в Бейруте — разумеется, в том виде, в каком ему представлялась эта правда.

Это приносило свои плоды — к Шарону постепенно возвращалась популярность, народ уже меньше доверял публикациям в прессе и все более скептически воспринимал высказывания против Шарона его политических оппонентов.

Во время выступления Шарона на площади в городе Пардес-Хане появился активист «Шалом ахшав».

— Арик! Вон из нашего города! — закричал он. — Из-за тебя мой брат погиб в Ливане!

И тут произошло нечто невероятное.

«Арик — царь Израиля! Арик — символ нашей обороны! Мы верим тебе, Арик! Мы любим тебя, Арик!» — начали скандировать сотни голосов.

— Спасибо! Спасибо, друзья! — произнес растроганный Шарон.

— Мы не только любим тебя, Арик — мы полагаемся на тебя! — сказала одна из жительниц города, поднося ему букет цветов.

— А я полагаюсь на вас, на народ Израиля, на ваш разум и мужество! — ответил Шарон.

И все-таки, понимал Шарон, главный бой ему предстоит в цитадели «Ликуда» «Мецудат Зеэв», на заседаниях ЦК, собрании лидеров местных отделений, активистов молодежных движений — именно от того, сумет ли он переломить мнение партийной верхушки, во многом зависела его дальнейшая политическая карьера. И когда на заседании ЦК молодежного отделения движения «Херут» депутат Кнессета Михаэль Эйтан обвинил Шарона в том, что он завел правительство и партию в болото Ливанской войны и измазал весь правый лагерь в грязи, Шарон понял, что пришло время отвечать.

— О какой грязи вы говорите?! Почему вы повторяете ложь левых?! — сказал он с трибуны. — Посмотрите в глаза фактам: террористы отброшены от наших границ в далекий Тунис, на севере снова расцветают города, поднимается промышленность и сельское хозяйство, так как люди там перестали бояться терактов и ракетных обстрелов. Да мы достигли в Ливане грандиозной победы — и именно об этом надо постоянно говорить, чтобы победить на грядущих выборах. К сожалению, эта победа не была полной — мне не дали завершить начатое, и сейчас террористы в Ливане постепенно поднимают голову. И вот тот, кто дает им возможность это делать, действительно тянет страну назад, в грязное болото террора!

* * *

Да позволят здесь автору сделать совсем короткое отступление. Ливанская война, вне сомнения, обернулась политическим поражением Израиля, и Шарон, сделав всю ставку в ней на одного человека — Башира Жмайела, вне сомнения, проявил себя как недальновидный, не умеющий просчитывать все варианты развития ситуации политик.

Однако с точки зрения военной операция ЦАХАЛа в Ливане была столь же блестящей, как и те сражения, которыми командовал Шарон в дни Шестидневной Войны и Войны Судного дня. Не случайно она была так внимательно изучена НАТО и Пентагоном, и именно опыт Ливанской войны были использован американской армией при разработке операций по вторжению в Афганистан, а затем и в Ирак.

К сожалению, летом 2006 года, когда Шарон лежал в коме, израильская армия воевала куда хуже, чем за 24 года до этого — полководцев, равных Шарону и Рафулю во главе нее, увы, не оказалось и, возможно, отвественность за это несет именно Ариэль Шарон.

Впрочем, об этом — чуть позже…

* * *

В самый разгар политической кампании Шарона по самореабилитации перед народом и партией, 28 августа 1983 года ушел в отставку Менахем Бегин. Ушел странно — неожиданно посреди заседания правительства он встал со своего кресла и направился к двери.

— Я больше не могу, — тихо сказал он и вышел из кабинета.

Бегин даже не принес, как это принято, официального прошения об отставке президенту Хаиму Герцогу — за него это сделал секретарь правительства Дан Меридор.

И хотя все видели, что после смерти жены Бегин сломался, находится в глубочайшей депрессии и не в состоянии принимать решения, его отставка все же явилась неожиданностью.

Преемником Бегина на посту премьер-министра «Ликуд» назначил министра иностранных дел, бывшего главу еврейской подпольной организации ЛЕХИ, а затем и одного из руководителей легендарного «Моссада» Ицхака Шамира^40.

И это неожиданное изменение сил на политической арене открывало перед Шароном новые возможности.

Новый премьер Ицхак Шамир был представителем правого крыла правительства Менахема Бегина. Так же, как и Шарон, он был убежден в необходимости и справедливости Ливанской войны, а, следовательно, как надеялся Арик, он лучше, чем кто-либо другой должен был понимать, насколько несправедливо обошлись с Шароном.

Не удивительно, что вскоре после отставки Бегина Ариэль Шарон встретился с новым премьер-министром и попросил его либо публично объявить о несостоятельности выводов комиссии Кагана, либо — если глава правительства не решается это сделать, — позволить возглавить ему какое-то конкретное министерство, а не болтаться без дела в качестве никому не нужного министра без портфеля.

Шамир, возможно, и в самом деле понимал, что с Шароном обошлись несправедливо. Но как политик, тем более, как человек, занявший кресло премьер-министра и надеявшийся остаться в нем и после грядущих выборов, он прекрасно осознавал и то, какую опасность представляет яркая, харизматичная личность Шарона для этих его планов. И осознавая это, он пообещал Арику «что-то для него придумать», но не более того.

Дни проходили за днями, Арик постоянно названивал в канцелярию Ицхака Шамира, но ему все время отвечали, что премьер занят, но помнит о своем обещании и в самое ближайшее время, буквально со дня на день ему позвонит.

Наконец, спустя почти месяц Шамир и в самом деле позвонил. Он сказал, что долго думал над просьбой Арика и, хотя считает его способным возглавить любое министерство, включая министерство иностранных дел, но… свободного министерского портфеля у него сейчас нет, а если он отберет его у какого-нибудь другого министра, то это будет несправедливо.

— И, тем не менее, — сказал Ицхак Шамир, — у меня есть для тебя очень выгодное предложение. Скоро, как известно, состоятся выборы председателя Еврейского Агентства^41. Не хотел бы ты стать его главой? Если да, то мы тебя в этом поддержим. Конечно, с одной стороны, пост главы Сохнута для того, кто был министром обороны — это не должность. Но с другой… Подумай: ты будешь отвечать за связи Израиля со всем еврейским миром, за репатриацию евреев. Это — огромная, интересная, чрезвычайно важная работа и большая ответственность…

Шарон принял предложение Шамира, не раздумывая.

Процедура выборов председателя Сохнута была и остается по сей день многоступенчатой. Сначала партии выбирают своего кандидата на этот пост, затем этих кандидатов утверждает Попечительский Совет Сохнута, состоящий из лидеров еврейских общин различных стран, и лишь после этого на Ассамблее Сохнута из кандидатов от различных партий выбирается новый председатель.

В «Херуте» свою кандидатуру против кандидатуры Ариэля Шарона выставил никому неизвестный адвокат Хаим Аарон, и на внутрипартийных выборах кандидата на пост председателя Еврейского агентства Арик с легкостью одержал над ним победу.

Но затем Попечительский Совет отверг кандидатуру Ариэля Шарона на том основании, что человек, пользующийся такой дурной репутацией в мире, попросту не может занимать пост председателя Еврейского Агентства, так как это сильно затруднит работу Сохнута в различных странах мира. И в результате председателем Сохнута стал Хаим Аарон, а Ариэль Шарон получил еще одну звонкую пощечину и по своему самолюбию, и по своей репутации — ведь чем чаще тот или иной политик терпит поражение, тем слабее становятся его позиции внутри партии, да и в народе.

Лишь через некоторое время после этого провала Шарон понял, что пощечину ему дал не кто иной, как Ицхак Шамир — Шамир заранее знал, что Попечительский совет отвергнет кандидатуру Арика, и гнал его, как зверя, в заранее расставленную западню.

Любопытно, что спустя 21 год, в 2005 году, сам Шарон с помощью хитроумно закрученной политической интриги, очень напоминающей интригу Шамира, не даст занять пост председателя Сохнута Натану Щаранскому^42. Так он сведет с Щаранским, считавшимся наиболее реальным и самым подходящим кандидатом на этот пост, свои политические счеты. И это еще раз доказывает, что в политике нет места для сантиментов, и Шарон никогда особенно не следовал главной заповеди иудаизма — «не делай другому того, чего не желаешь, чтобы сделали тебе».

И снова, как боксер, посланный в нокаут, но упорно не желающий проигрывать бой, Шарон поднялся на счете «девять» и бросился в атаку.

Теперь он не просто выступал перед членами «Ликуда» — медленно, но верно он собирал внутри партии армию своих сторонников. Он тайно встречался с лидерами местных отделений, вел долгие задушевные беседы с членами ЦК, заверяя их в дружбе, заручлся их поддержкой, обещая в обмен также поддержать их и их людей, когда он снова прорвется к вершинам власти, как прорвался в свое время к Абу-Агейле.

Одной из самых крупных побед Шарона в этой внутренней войне стало получение поддержки со стороны лидера студенческого движения «Херута» Исраэля Каца, возглавлявшего в свое время борьбу правонастроенной израильской молодежи против отступления из Синая. Кац привел под знамена Шарона тысячи студентов израильских вузов, и когда в апреле 1984 года пришло время выборов нового лидера партии, Арик решился бросить перчатку Ицхаку Шамиру.

Многим тогда этот шаг показался самоубийственным — позиции Шамира в партии были непоколебимы, его победа ни у кого не вызывала сомнений. В случае, если Арик набрал бы на них всего несколько процентов голосов, это означало окончательный крах его политической карьеры — всем стало бы ясно, что за Шароном стоит лишь горстка сторонников, и он не имеет права претендовать на реальное место в партийном списке.

Шамир, как и ожидалось, победил на тех выборах и стал законно избранным лидером «Херута», а значит, и «Ликуда», набрав 56 % голосов. Это, как уже говорилось, было предрешено и никого не удивило. Но 42.5 % членов ЦК «Херута» отдали свои голоса Ариэлю Шарону. И именно он, а не Шамир, таким образом, оказался победителем на этих внутрипартийных выборах — теперь никто не мог сказать, что у Арика нет никакой электоральной силы и за ним никто не стоит. Напротив, результаты выборов однозначно свидетельствовали, что он остается второй по значимости фигурой в партии, и ни Шамир, ни кто-либо другой просто не имеют права не считаться с этим фактом, а тот, кто не хочет, чтобы Арик был министром, в конце концов вынужден будет принять его в качестве премьер-министра.

Ну, а дальше…

Дальше была одна из самых бурных за всю историю Израиля предвыборных кампаний. Страсти между сторонниками двух противоположных лагерей накалились до предела, расклеивание плакатов и листовок нередко заканчивалось самыми настоящими уличными боями, которые приходилось разнимать полиции.

Лидер оппозиции Шимон Перес постоянно напоминал о том, что израильские правые втянули Израиль в ненужную войну, в результате которой сотни мужей и сыновей не вернулись домой. Наконец, 23 июля 1984 года израильтяне направились к избирательным урнам.

Утром следующего дня, затаив дыхание, они вслушивались в оглашение итогов прошедших выборов. Партия «Ликуд» набрала на них только 41 мандат, потеряв, таким образом, 7 мандатов по-сравнению с прошлыми выборами.

Но и блок «Маарах» набрал на этих выборах лишь 44 мандата, потеряв 3.

Остальные голоса распределились между мелкими партиями, причем партии левого толка набрали 16 мандатов, а партии правого — 19. Таким образом, на 60 мандатов левого лагеря пришлось 60 мандатов правого. Это была ничья. Патовая ситуация, при которой ни лидер «Ликуда», ни лидер «Маараха» не могли сформировать правительство.

И из этой ситуации надо было как-то выбираться.

Очень скоро именно у Ариэля Шарона появилось несколько весьма изящных решений этой политической головоломки.

Глава 9. Мальчик-паинька

Первое, что пришло в голову Шарону сразу после выборов — попробовать перетянуть в правый лагерь созданную Эзером Вейцманом и набравшую 3 мандата на выборах партию «Яхад»; она занимала место в почти в самом центре политической карты с небольшим уклоном влево. По мысли Шарона, высказанной им в беседе с Ицхаком Шамиром, если Вейцману предложить в обмен на его три мандата сразу два министерства, одно из которых будет «силовым», то небольшой уклон влево тут же сменится небольшим уклоном вправо. Во всяком случае, сам Шарон после происшедших с ним за последние годы метаморфоз поступил бы именно так. Шамир дал Шарону карт-бланш на ведение переговоров с Вейцманом и в тот же вечер Арик без всякого приглашения приехал в дом Вейцманов в Кейсарии.

Когда он с галантностью медведя поцеловал руку жены Вейцмана Реумы, считавшейся когда-то одной из самых красивых женщин Израиля, Эзер улыбнулся.

— Все-таки ты многого нахватался у старика Бегина, — сказал он. — Хотя было бы интересно знать, чем обязан столь неожиданным визитом?

— А что я не могу приехать просто так, навестить старого друга, выпить с ним рюмочку коньяка? — ответил Арик.

Но как только Реума скрылась на кухне, чтобы приготовить ужин, Шарон тут же перешел к делу.

— Если ты заявишь о своей поддержке Шамиру и готовности войти в коалицию с «Ликудом», то мы обещаем тебе любое министерство. Любое, Эзер, включая МИД, Минфин или министерство обороны! — произнес Арик с видом ребенка, которому ради друга не жалко никакой, даже самой любимой игрушки.

Шарон не знал, что предвыборная кампания стоила Вейцману колоссальных денег, что его партия «Яхад», а значит, по сути дела, сам Вейцман находились в колоссальных долгах. Кроме того, у Вейцманов был тяжело болен их старший сын, и его лечение в зарубежной клинике давно съело все их сбережения, а врачи требовали все новых и новых денег. И, само собой, он понятия не имел о том, что близкий друг лидера «Маараха» Шимона Переса миллионер Хаим Сабан пообещал Вейцману покрыть все долги его партии и оплатить курс лечения сына при условии, что он присоединится к коалиции Переса. Все это вскроется только в 1999 году и заставит Эзера Вейцмана с позором досрочно уйти с поста президента Израиля.

Тогда же отказ Вейцмана принять предложение Шарона был воспринят прессой, как проявленное им величайшее чувство национальной ответственности.

Как бы то ни было, Вейцман сразу после ухода Шарона позвонил Шимону Пересу и сообщил ему, что намерен присоединиться к тому правительству, которое создаст он и только он — Шимон Перес.

Таким образом, патовая ситуация сохранялась, и тогда у Шарона родился новый план, с которым он и поехал к своему заклятому политическому и личному противнику Шимону Пересу.

В канцелярии Переса Шарона приняли подчеркнуто неприветливо; телохранители лидера «Мааараха» демонстративно обыскали его с головы до ног прежде, чем допустить к боссу.

— Я приехал к тебе не для того, чтобы пить на брудершафт и предлагать любовь и дружбу, — с ходу сказал Арик. — У меня к тебе чисто деловое предложение. Если «Ликуд» и «Маарах» составят правительство национального единства, то все малые партии выстроятся в очередь, чтобы войти к нам коалицию. Тогда не они нам, а мы им будем ставить условия…

— И кто станет премьер-министром в таком правительстве? — с иронией поинтересовался Перес.

— В том-то и идея. Каденция делится на две равные части. Первые два года премьер-министром являешься ты, а Шамир становится министром иностранных дел и первым твоим заместителем, а затем вы меняетесь местами.

Перес задумался. Ничто не привлекало этого человека в жизни так, как власть (как, впрочем, и Ариэля Шарона), а Шарон предлагал ему занять столь желанный высший пост в государстве прямо сейчас, не откладывая. Но он понимал, что у Арика, вне сомнения, есть еще какие-то условия, которые могут оказаться неприемлемыми если не для него, то для партии.

— А что ты хочешь для себя? — спросил Перес.

— Конечно, пост министра обороны, — честно сказал Арик.

— Нет, — покачал головой Перес. — Это невозможно. Вся наша предвыборная кампания строилась на обвинении правого лагеря, что он привел на пост министра обороны такого опасного человека, как ты. Если мы согласимся, чтобы ты вернулся на этот пост, это будет равносильно политическому самоубийству. Поэтому можешь передать Шамиру, что я предлагаю еще одно условие: министром обороны на протяжении всей каденции будет представитель нашего блока. Конкретнее — Ицхак Рабин…

И, опережая вопрос Арика, закончил:

— Что касается тебя, то мы согласимся с любым постом, который предложит тебе Шамир, кроме поста министра иностранных дел и министра обороны, разумеется…

Дальше коалиционные переговоры между «Маарахом» и «Ликудом» проходили уже без участия Шарона — он спешно уехал в США, где начинался его суд с журналом «Таймс».

Во время первого заседания по этому делу, в тот самый момент, когда Шарон давал показания, его адвокат Вайсглас прервал процесс и сообщил, что его клиента срочно просят позвонить в Иерусалим Ицхаку Шамиру. Судья, прекрасно осведомленный о том, какое общественное положение занимал истец по этому делу в Израиле, предоставил Шарону свой личный кабинет.

— Хочу сообщить тебе, что коалиционные переговоры закончились. Мы создали правительство национального единства на основе предложенной тобой идее. Ты в нем назначен министром торговли и промышленности, — сообщил Шамир, и Арик не смог скрыть своего торжества по этому поводу: он снова становился полноправным членом правительства, а значит, мог торжествовать победу над теми, кто считал, что комиссия Кагана нанесла смертельный удар по его политической карьере.

Чрезвычайно довольный Арик вернулся в зал заседаний и продолжил давать показания, а в тель-авивской штаб-квартире партии «Авода» тем временем бушевала настоящая буря. И Хаим Бар-Лев, и Узи Барам, и Ицхак Навон, и Ицхак Рабин встретили в штыки согласие Шимона Переса с новым назначением Ариэля Шарона.

— Этот тип сделает с нашей торговлей и промышленностью такое, что несколько поколений потом не расхлебают. И потом, что мы скажем избирателям?! — вопрошал Бар-Лев, сам метивший на пост министра торговли.

— Что вы от меня хотите?! Коалиционные переговоры шли слишком долго. Я жутко устал, — отбивался от них Перес. — Игнорировать Арика совсем невозможно — нам придется смириться с тем, что он будет в составе правительства. И потом, вы же сами его знаете, а потому согласитесь, что Арик в составе правительства — это лучше, чем Арик вне него. Теперь он вынужден будет принимать наши решения вместо того, чтобы распускать свой длинный язык и критиковать нас на каждом углу…

Нужно сказать, что с назначением Шарона на пост министра промышленности и торговли в «Маарахе» смирились далеко не все. Один из самых ярких тогдашних деятелей этой партии Йоси Сарид заявил о своем выходе из ее рядов.

— Менахем Бегин сместил Шарона с поста министра обороны и оставил его министром без портфеля, — пояснил Сарид свою позицию. — Шимон Перес возвращает его на почетный и влиятельный пост. Когда я услышал об этом, я не знал, смеяться мне или плакать. Неужели мы зря собирали на площади 400 000 человек, неужели все наши слова на этой площади были ложью?!

Арик начал свою деятельность на новом посту с достижения договоренности с Объединенным профсоюзом о том, что его лидеры не будут мешать политике финансового оздоровления страны, которую наметил новый глава минфина Ицхак Модаи, а затем и несколько расширил те скромные возможности, которые имели в социалистическом по основному укладу экономики Израиле частные предприниматели.

На заседаниях правительства он вел себя непривычно тихо. Так тихо, что довольный Шимон Перес в кругу друзей заметил, что «Арик ведет себя как хороший иерусалимский мальчик». Последнюю ивритскую идиому можно перевести двояко: и как «мальчик-паинька», и как ставшее в последние годы распростраенным выражение «правильный пацан».

Объяснялось такое поведение Шарона, как минимум, двумя причинами.

Во-первых, вскоре после начала работы нового правительства Арик сдружился с министром от «Маараха» Моше Шахалем. Их сблизили две вещи: любовь к анекдотам и к хорошей кухне. Очень часто на заседаниях правительства Шахаль и Шарон обменивались записками — таким способом они отнюдь не координировали свои мнения по поводу тех или иных политических планов правительства, а рассказывали друг другу новые анекдоты. Обедали они тоже всегда вместе — в лучших ресторанах, причем за время этой дружбы Шахаль сумел привить Шарону вкус к изысканным, но необычайно острым блюдам восточной кухни.

Шахаль и передал Пересу, что ему удалось достигнуть негласного соглашения с Ариком, что тот не будет атаковать правительство, если министры от «Маараха», в свою очередь, прекратят всячески нападки на его персону.

Во-вторых, в значительной степени удивительное спокойствие Арика объяснялось тем, что он был слишком занят своей тяжбой с «Таймсом»…

* * *

Шарон подал сразу два иска против этого журнала — как против американского, так и против европейского филиалов «Таймса». Первый из них рассматривался в США, а второй в Израиле, и потому Арик и Лили значительную часть времени проводили в те дни в Америке. Они останавливались там в фешенебельной и необычайно дорогой гостинице «Ренессанс» и каждый день завтракали, обедали и ужинали в самых дорогих ресторанах Нью-Йорка. Причем, как вскоре выяснила пресса, все расходы чете Шаронов оплачивало государство, оформляя эти поездки как деловые.

Грянул новый скандал по обвинению Шарона в злоупотреблении служебным положением. В конце концов, писали газеты, суд Шарона с «Таймсом» — это личное дело самого Шарона, так почему же билеты в Штаты и его роскошную жизнь в этой стране должен оплачивать израильский налогоплательщик?!

Сам Шарон глубокомысленно заявлял в ответ на эти обвинения, что хотя иск против «Таймса», конечно, подал он лично, но речь идет о клевете не только на него, но и на весь Израиль, а потому, естественно, государство взяло часть расходов по этому процессу на себя. Кроме того, заверял Шарон, он продолжает и из Нью-Йорка самым активным образом управлять вверенным ему министерством промышленности и торговли.

Конечно, эти аргументы звучали слабовато, но премьер-министр Шимон Перес предпочитал не обращать внимания на нападки прессы и соблюдать условия тайного соглашения между Шароном и Шахалем.

Нужно заметить, что Шарон далеко не всегда обедал в дорогих ресторанах на казенные деньги. Так, однажды, когда он попросил у официанта счет, тот ответил, что за все уже уплачено компанией, сидевшей за одним из столиков в глубине ресторана. Шарон подошел к этой компании, чтобы поблагодарить и заодно выяснить, почему она решила оплатить его счет, и узнал в сидевшем за столиком американском бизнесмене командира одного из взводов, действовавшего под его командованием в Газе, когда он был командующим Южного армейского округа.

— Слушай, — сказал Шарон бывшему комвзвода, — помню, когда я инспектировал ваш батальон, у меня из сумки пропала палка отличной колбасы, и я тогда подозревал, что украл ее именно ты

— Это был действительно я, — признался тот. — Но сейчас я вроде бы за эту колбасу сполна рассчитался.

— Согласен! — улыбнулся Шарон.

Интерес к его процессу в США был огромным, и каждое заседание подробно освещалось в прессе.

На одном из них судья попросил, чтобы Шарон передал ему секретную часть отчета комиссии Кагана в качестве главного доказательства своей правоты. Шарон немедленно выехал в Израиль и потребовал предать гласности секретную часть отчета этой комиссии. Однако ЦАХАЛ начал настаивать на том, что в этой части отчета содержатся подробные данные об израильских боевых частях, а также секретные сведения о тактике израильской армии во время Ливанской войны, и в публикации этой части отчета Шарону было отказано. Зато он сумел получить от председателя комиссии судьи Цви Кагана справку о том, что в секретной части отчета комиссии не содержится никакой информации о разговоре Шарона с членами семьи Жмайел, в котором он, якобы, стал инициатором акции возмездия в Сабре и Шатиле.

Кстати, на одном из заседаний по этому делу судья задал Шарону вопрос о том, собирается ли он когда-либо в будущем стать премьер-министром Израиля.

— Да, собираюсь, — предельно коротко ответил Шарон.

Наконец, только в январе 1986 года суд присяжных вынес свой вердикт по делу Шарона: он объявил публикацию в «Таймс» лживой и не соответствующей действительности, но при этом отказался признать, что журналист и редакция намеренно вводили читателя в заблуждение, чтобы нанести удар по политической карьере Шарона и опорочить его доброе имя.

Таким образом, Шарон выиграл процесс и, согласно американским законам, «Таймс» должен был принести ему свои извинения и опубликовать опровержение. Однако недоказанность факта злонамеренности действий редакции, одновременно, означало и то, что «Таймс» не должен был выплачивать Шарону требуемой им компенсации в 50 миллионов долларов.

Зато процесс над европейским отделением «Таймс», как уже было сказано выше, проходил в Израиле, а по израильским законам, в отличие от американских, совершенно неважно намеревались или не намеревались журналисты своей клеветой нанести ущерб герою той или иной публикации: если сам факт клеветы установлен, то этого считается вполне достаточным для того, чтобы заставить клеветника заплатить огромный штраф в пользу оклеветанного им человека.

Шарон уже предвкушал победу над европейским отделением «Таймса». Но тут его адвокат Дов Вайсглас решил, что ссориться с таким солидным изданием не стоит, и предложил пойти на заключение с «Таймсом» компромиссного соглашения: европейский филиал «Таймса», признает, что оклеветал Ариэля Шарона и напечатает на всех языках, на которых выходит этот журнал, свои официальные извинения перед ним, а, кроме того, оплатит ему большую часть судебных издержек.

Так в январе 1986 года суд Ариэля Шарона с «Таймсом» завершился его полной победой, и эта победа, вне сомнения, способствовала улучшении его имиджа в израильском обществе и укреплению позиций в израильской политике.

Но еще до этого Шарон нарушил данное Моше Шахалю обещание и начал публично атаковать премьер-министра Шимона Переса, а вместе с ним и министра иностранных дел, лидера «Ликуда» Ицхака Шамира.

Словом, в роли мальчика-паиньки Шарон пробыл совсем недолго…

* * *

В начале 1985 года Ариэль Шарон объездил несколько десятков населенных пунктов страны и, встретившись в них с местными активистами движения «Херут», составлявшего ядро партии «Ликуд», убедился в том, что взятый Шимоном Пересом курс на заключение договоров с арабским миром по принципу «территории в обмен на мир» крайне непопулярен среди сторонников правого лагеря. Все они предпочитали этому принципу выдвинутый еще Голдой Меир лозунг «мир в обмен на мир» и считали, что Иудея, Самария и Газа должны остаться под управлением Израиля. Эти беседы привели Ариэля Шарона к мысли, что если он начнет атаковать правительство с правого фланга, то существенно повысит свою популярность среди избирателей и на следующих выборах сможет претендовать на пост лидера партии.

И когда в начале 1985 года Шимон Перес принял решение вывести ЦАХАЛ из Ливана, оставив ограниченный воинский контингент только на небольшом участке земли на юге этой страны, чтобы террористы не смогли вплотную подобраться к израильской границе, Шарон бросился в свою первую атаку.

Выступив против такого выхода из Ливана, он заявил, что инициатива Переса неприемлема по двум причинам. Во-первых, потому что достигнутое Бегиным соглашение предусматривало одновременный отвод из этой страны как сирийской, так и израильской армий, а если сирийцы остаются в Ливане, то там должны оставаться и израильтяне. А во-вторых, добавил Шарон, этот уход реанимирует деятельность оставшихся там террористов и приведет к возобновлению террора на северной границе.

Затем на войне, объявленной Шароном Шимону Пересу наступило затишье, которое длилось вплоть до августа 1985 года. После этого демарши Шарона против премьер-министра стали следовать один за другим, причем нередко они сопровождались не только критикой его политики, но и откровенно оскорбительными личными выпадами в его адрес.

В августе 1985 года Шарон обвинил Переса в том, что тот «продает Иудею и Самарию», а заодно, просто потому что пришлось к слову, добавил, что министр обороны Ицхак Рабин проявил себя на этом посту как «полный военный и политический импотент».

22 октября 1985 года Шимон Перес выступил на Генеральной Ассамблее ООН и сказал, что Израиль готов к переговорам о мире с арабами и согласен на международное посредничество в этом вопросе. Шарон тут же и с трибуны Кнессета, и в интервью прессе объявил, что «Шимон Перес дал добро на то, чтобы международное сообщество начало выкручивать Израилю руки и теперь на нас будет оказываться поистине беспрецедентное давление с тем, чтобы мы пошли на уступки!». Ну, и, само собой, Шарон не преминул наброситься на Переса за его отказ подчеркнуть, что Израиль ни в коем случае и ни на каких условиях не будет вести переговоров с террористами из ООП.

В ноябре 1985 года Шарон обвинил Шимона Переса в ведении тайных переговоров с иракским диктатором Саддамом Хусейном о созыве международной конференции по проблемам Ближнего Востока, и назвал Переса «предателем национальных интересов еврейского народа».

Этого Перес, прежде всячески сдерживающийся ради сохранения правительства национального единства, стерпеть не мог и заявил, что если Шарон в течение 24 часов не пришлет ему официального письма с извинениями, то он уволит его с поста министра промышленности и торговли.

Шарон извинения приносить отказался, но подписал «объяснительное письмо», в котором утверждал, что «не имел в виду ничего плохого и был не так понят». Как именно еще должны были быть поняты его слова, в письме не указывалось, но Перес письмо принял и оставил Шарона в прежней должности.

«Я не дам ему сделать со мной то же, что он сделал с Бегиным — помешать работе моего правительства, когда оно, возможно, стоит на пороге принятия судьбоносных решений», — объяснил Перес такую уступчивость своему окружению.

— Все, что Арик говорит и делает, — добавил Перес, — он говорит и делает не столько против меня, сколько против Ицхака Шамира. Его цель — свалить правительство национального единства, вывести «Ликуд» из коалиции и, оттеснив Шамира, занять его место.

И почти все политические обозреватели Израиля сходятся во мнении, что в данном случае Шимон Перес был совершенно прав.

Глава 10. Правила игры: игра без правил

1985 год стал годом напряженной внутрипартийной борьбы, в ходе которой движению «Херут» и партии «Ликуд» в целом предстояло окончательно выработать свою позицию по важнейшим для израильского общества вопросам, определить, куда же именно собирается плыть партийный корабль, и кто будет находиться на его капитанском мостике. Личные амбиции порой сплетались в этой борьбе в такой тесный клубок с идеологическими позициями, что трудно было различить, где кончаются одни и начинаются другие.

В это время Шарон понял, что для завоевания места в партийной иерархии и тем более для того, чтобы взойти на ее вершину, мало быть просто популярным среди рядовых членов партии и в народе — необходимо опираться на своих людей на всех этажах партийного дома, используя их связи и влияние в своих личных целях и, одновременно, поддерживать своими связями и влияниями их самих. И вскоре он обнаружил, что вот такой опоры внутри партии у него все еще нет, а, значит, ее нужно было создать в самое короткое время.

Шарон вновь начал разъезжать по стране, но уже с конкретной целью: приобрести друзей, а точнее, верных союзников среди лидеров «Херута» всех уровней. Любое семейное торжество в доме того или иного руководителя местного отделения «Херута», мэра города, являющегося членом этого движения, просто видного активиста, пользующегося влиянием среди своих товарищей, годилось с его точки зрения для завязывания таких связей. Не было ни одного обрезания, ни одной бар-мицвы^43, ни одной свадьбы у кого-либо из видных деятелей партии, которую не посетил бы Шарон, и на каждом таком мероприятии он всенепременно преподносил дорогой подарок виновнику торжества, пожимал руки всем присутствующим, поднимал бокалы за дружбу и, само собой, произносил речи, в которых объяснял разницу между своей политической позицией и позицией премьер-министра Ицхака Шамира.

Так постепенно, кирпичик за кирпичиком, он выстраивал внутри партии свой лагерь — лагерь Ариэля Шарона.

К началу 1986 года стало ясно, что внутри «Херута» образовалось три основных политических лагеря, каждый из которых готовился дать бой за лидерство в партии.

Первый лагерь, возглавляемый премьер-министром Ицхаком Шамиром и министром обороны Моше Аренсом, опирался на старую партийную гвардию и был, безусловно, самым мощным. Не случайно именно к этому лагерю примкнули «принцы» «Херута» — дети видных политических деятелей, депутатов Кнессета, воспринявших по наследству идеологию своих родителей и с юности сделавших политику своей основной профессией. Среди них были Цахи Ханегби, Эхуд Ольмерт, Рони Мило, Дан Меридор…

Во главе второго лагеря стоял министр строительства Давид Леви. Выходец из низов израильского общества, представитель евреев, прибывших в Израиль из стран Северной Африки, он вел за собой свою огромную восточную общину, недовольную засильем выходцев из Европы во всех областях жизни и выкинутую израильским истеблишментом на задворки общества, на периферию, в наспех построенные среди пустыни города, получившие гордое название «городов развития»…

И, наконец, третьим, на тот момент самым слабым политическим лагерем был лагерь Ариэля Шарона. Основу этого лагеря составляли сторонники «Ликуда», прошедшие через горнило Шестидневной войны и Войны Судного Дня и доверявшие Шарону как своему бывшему командиру. В этот же лагерь вошли приведенные Исраэлем Кацем под знамена Шарона лидеры отделений «Херута» в университетах страны. В административных органах партии Шарон опирался только на одного человека — юную Лимор Ливнат, дочь известных правых активистов, стоявших вместе с Шамиром и Бегиным у основания партии. Таким образом, она тоже была своего рода «принцессой», дрянной девчонкой из хорошего дома, которая вдруг решила поддержать не законного наследника Бегина Ицхака Шамира, а мятежного Арика. В Кнессете, внутри фракции «Ликуда» лагерь Шарона, помимо него самого, включал только трех депутатов из 41: Давида Магена, Гидана Гадота и Меира Коэна-Авидова.

Да, повторим, это был самый слабый лагерь, но, тем не менее, отрицать его существование, как это сделал позже сын Менахема Бегина Бени Бегин, было бессмысленно.

Кроме того, у Ариэля Шарона было еще одно тайное оружие, о существовании которого долго никто не догадывался. Оно называлось «форумом фермы» и представляло собой группу тщательно отобранных Ариком и Лили друзей, в задачу которых входило помогать Арику в выработке политической тактики и стратегии.

В этот форум входили адвокат Дов Вайсглас, мэр Герцлии Эли Ландау, журналист Ури Дан, владелец рекламного агентства Реувен Адлер, генеральный директор отдела инвестиций министерства торговли и промышленности Шамир Одед, начальник отдела внешней разведки министерства обороны Рафи Эйтан и профессиональный разведчик и бизнесмен в одном лице Йоси Гиноссар. Больше никто в состав этого форума не допускался, и даже Исраэля Каца, столь много сделавшего для Арика, держали от него в отдалении, считая чем-то вроде ценной фигуры на шахматной доске, которую при необходимости все же можно принести в жертву.

Вместе эта тайная семерка советников образовывала великолепную команду, в которой у каждого была своя роль: Дов Вайсглас был докой во всех юридических вопросах, Гиноссар и Эйтан готовы были в любой момент предоставить любую информацию об арабском мире и его лидерах; Шамир Одед прекрасно разбирался в экономике, Эли Ландау — в хитросплетениях внутренней политики в «Ликуде», а также в муниципальных делах; Ури Дан был способен распахнуть двери любой редакции; Реувен Адлер мог оценить воздействие любого политического хода на общественное мнение и подсказать, как сделать этот ход так, чтобы он послужил укреплению имиджа Арика.

Исходя из самого названия этого совета — «форум фермы» — можно было сделать вывод, что чаще всего его члены собирались на семейной ферме Ариэля Шарона, но это совсем не так. Обычным местом их встречи был тель-авивский ресторан «Олимпикус». Они приходили туда по пятницам, ровно в полдень, заказывали полный (может быть, даже слишком полный) обед и начинали свое собрание с тщательного анализа всех действий Шарона на протяжении оставшейся за спиной недели: насколько удачным было то или иное его выступление, какое впечатление произвело на публику его очередное заявление в прессе, как та или иная его встреча может отразиться на расстановке сил в партии и т. д. После того, как были прикончены две-три бутылки вина, и официант подавал на стол вторую перемену блюд, «форум фермы» приступал к разработке плана на следующую неделю, причем неважно, присутствовал ли сам Шарон в это время за столом или нет. На этом этапе заседания путем мозгового штурма решалось, по кому именно нанесет Шарон удар в ближайшие дни, какую очередную «бомбу» подкинет прессе, кому из журналистов будет предложено взять у него интервью, а кому — отказано, в какой телепередаче и в каком ракурсе он появится и т. д. И уже под десерт, когда план будущей недели был до деталей расписан, переходили к общим вопросам — к примеру, кого из тех же журналистов приблизить к Арику, а кому, напротив, объявить бойкот, кого принять в «лагерь Шарона», а кого не подпускать к себе и на пушечный выстрел и т. д.

Методы, которыми действовал «форум фермы» были самыми различными, в том числе и далеко не всегда чистоплотными. Окончательно это стало ясно только в 2006 году, уже после того, как Ариэль Шарон впал в кому. В мае 2006 года отбывающий пожизненное заключение в американский тюрьме израильский разведчик Джонатан Поллард^44 дал интервью газете «Едиот ахронот», в котором рассказал, что в 1986 году с ним на явочной квартире в Париже встретился Рафи Эйтан и попросил его добыть два вида сведений: список американских агентов, работающих в Израиле, и… имеющийся у американской разведки компромат на израильских политиков. При этом он подчеркнул, что ему прежде всего нужен компромат на политических оппонентов Шарона внутри партии — очевидно, с помощью этих материалов «форум» рассчитывал выбить у них почву из-под ног.

Но Поллард, будучи высокопоставленным офицером аналитического отдела ВМФ США, был «идейным шпионом», то есть поставлял Израилю только ту чрезвычайно важную для него информацию, которую американцы пытались скрыть от своего ближневосточного союзника, а потому выполнить просьбу Эйтана отказался. Тогда Эйтан пригрозил Полларду тем, что никто не придет ему на помощь в случае провала — и именно так все и вышло. Более того, Джонатан Поллард убежден, что сам его провал был не случаен — Эйтан попросту сдал его в руки ФБР в отместку за отказ выполнить «просьбу Ариэля Шарона».

За свою самоотверженную деятельность на благо политической карьеры Шарона члены «форума фермы» ничего не получали — в том смысле, что не получали никаких денег как советники Шарона. Но Арик щедро расплачивался с ними за помощь другими способами. К примеру, в его руках как министра промышленности и торговли находилось назначение руководителей всех государственных предприятий. И потому вряд ли стоит удивляться тому, что тот же Рафи Эйтан был вскоре назначен председателем Совета директоров крупнейшего химического концерна страны, а Йоси Гиноссар — генеральным директором находившегося в непосредственном подчинении министерству торговли и промышленности Института экспорта. Что касается Дова Вайсгласа то его адвокатская практика существенно раширялась по мере расширения круга друзей и сторонников Шарона, да и рекламное агентство Реувена Адлера регулярно получало чрезвычайно выгодные заказы из самых разных источников.

Путем раздачи высокооплачиваемых должностей в своем министерстве и в его отделениях покупал Ариэль Шарон и преданность наиболее влиятельных активистов своего лагеря.

Чем глубже Ариэль Шарон входил во власть, тем больше злоупотреблений своим положением он себе позволял и тем легче ему давались подобные сделки с совестью, которые он, вероятно, оправдывал тем, что все его действия либо никому не вредят, либо, если и вредят, то в итоге служат высшим интересам народа и государства. Увы, подобные доводы в качестве самооправдания чрезвычайно характерны для политиков всех стран и народов, и это естественно — ведь именно они и помогают им жить в ладу с самим собой. Шарон и сам не заметил, как из борца с коррупцией, в которой он обвинял левый лагерь на заре своей политической карьеры, он сам превратился в прожженного коррупционера, спокойно перешагивающего через принятые в израильском обществе нормы и законы.

Зато это не укрылось от бдительного ока государственного контролера Якова Мильца. Анализируя деятельность министра торговли и промышленности за 1986 год, госконтролер вскрыл в ней множество злоупотреблений служебным положением. Так, Мильц обвинил Шарона не только в раздаче постов своим приближенным, но и в том, что он торпедировал импорт в Израиль 400 тонн мороженой баранины из Австралии. Шарон заявил в свое оправдание, что импорт такого количества мяса нанес бы непоправимый ущерб местным производителям.

— О да, конечно! — с сарказмом ответил Мильц. — Ведь если бы это мясо попало на израильский рынок, наши овцеводы не смогли бы позволить себе продавать его по тем астрономическим, совершенно не оправданным ценам, по которым сегодня продается баранина в Израиле. А ведь одним из самых крупных овцеводческих хозяйств страны является ферма «Шикмим», находящаяся в вашем владении! Не кажется ли вам, что, препятствуя импорту дешевой баранины, вы использовали свое служебное положение для защиты собственных деловых интересов, для того, чтобы вы лично могли получать сверхприбыль?!

Кроме того, госконтролер обвинил Ариэля Шарона в том, что в качестве министра промышленности и торговли он выдал многомиллионную долгосрочную и при этом… совершенно беспроцентную ссуду миллионеру Мешуламу Риклису, владевшему на паях с государством химическим концерном «Хайфа кимикалим». По мнению госконтролера, выданная на таких условиях ссуда нанесла весьма серьезный удар по государственной казне, а мотивы ее выдачи предугадать было нетрудно — ведь именно Риклис в свое время выдал Ариэлю Шарону 200 000 долларов на покупку фермы в качестве беспроцентной ссуды. Таким образом, спустя полтора десятка лет Арик с лихвой рассчитался со старым другом услугой за услугу. Вот только рассчитался не за свой счет, а за государственный…

Отчет госконтролера Яакова Мильца за 1987 год был в отношении Шарона еще скандальнее. Особенно много толков вызвала одобренная Шароном афера с «Плавучей ярмаркой». Согласно отчету, некий, никому до того неизвестный человек в один прекрасный день явился к министру торговли и промышленности Ариэлю Шарону и попросил, чтобы государство выделило ему ссуду ровно в 1 миллион шекелей. Он объяснил Шарону, что хочет создать на эти деньги корабль-ярмарку, который будет плавать по всем странам Средиземноморья, заходить в каждый порт и разворачивать на своем борту ярмарку израильских товаров. Эта ярмарка вызовет интерес у местных бизнесменов, и все они немедленно бросятся в Израиль покупать понравившиеся им товары, что, соответственно, приведет к резкому увеличению объема израильского экспорта. Шарон велел выдать под эту идею ссуду в один миллион, проходимец взял деньги и… бесследно исчез. Сам Шарон опять-таки начал объяснять, что он тут совершенно ни при чем, что он сам стал жертвой мошенника, на что Мильц резонно заметил, что если и нет доказательств, что Шарон находился в сговоре с этим господином, то его можно обвинить, по меньшей мере, в головотяпстве.

Но вернемся в драматический 1986 год.

Первый серьезный политический бой и «форуму фермы», и «лагерю Шарона» предстояло выдержать 11 марта 1986 года, на которое была назначена первая за восемь последних лет конференция движения «Херут». И как только началась подготовка к этой конференции, по Шарону нанес удар Бени Бегин^45 — сын Менахема Бегина.

Профессиональный ученый-геолог, он в январе 1986 года дал интервью Якову Ахимеиру и Нисиму Мишалю — ведущим самой популярной на тот момент политической передачи израильского ТВ «Мокед». В ходе этого интервью Бени Бегин заявил, что решил на время оставить науку и заняться политикой, присоединившись к лагерю Ицхака Шамира в «Херуте».

— Я делаю это исключительно для того, чтобы не допустить захвата власти внутри партии Ариэлем Шароном, — объяснил Бени Бегин.

— Вы, видимо, не можете простить Шарону того, что он подставил вашего отца, втянув его в Ливанскую войну, что, по сути дела, и привело его к отставке и депрессии? — предположил Яков Ахимеир.

— Нет, дело тут не в сведении личных счетов, — покачал головой Бегин. — Просто я действительно считаю импульсивного, самовлюбленного, недальновидного Арика Шарона опасным для будущего и партии, и страны.

Это был, что называется, удар под дых — в такой маленькой и оставшейся во многом патриархальной стране, как Израиль, семейные связи значат очень многое, а на детей смотрят как на продолжателей дела и выразителей мнения своих отцов. Поэтому мнение Бени Бегина было воспринято многими как позиция его добровольно обрекшего себя на затворничество, но все еще остающегося чрезвычайно популярным Менахема Бегина и мгновенно усилило позиции лагеря Шамира внутри партии.

В поисках выхода «форум фермы» предложил Ариэлю Шарону пойти на союз с «лагерем Давида Леви». Временно объединившись, эти два лагеря могли попытаться одержать победу над лагерем Шамира-Аренса, пополнившимся еще одним «принцем»…

* * *

Со стороны «лагеря Шарона» переговоры о союзе между лагерями вел Исраэль Кац, со стороны «лагеря Леви» — Михаэль Кляйнер, который почти в ультимативной форме передал условия своего босса: так как «лагерь Леви» является более многочисленным, то лидером его становится именно Давид Леви, а Арик Шарон занимает в нем вторую позицию. Это, в свою очередь, означало, что на конференции движения «Херут» Давид Леви, опираясь на поддержку обоих лагерей, будет бороться против Моше Аренса за ключевое место председателя конституционной комиссии движения, а Шарон выставит свою кандидатуру на пост второго человека в «Херуте» — председателя мандатной комиссии.

Исходя из реального соотношения сил, у Ариэля Шарона не оставалось никакого другого выхода, кроме как принять эти, несколько унизительные предложения.

Но и Леви понимал, что другого выхода, как объединиться с Шароном, у него нет — если он проиграет выборы на пост председателя конституционной комиссии, то навсегда останется вторым номером в партии. А Леви хотелось быть первым. Именно первым, а не вторым, а то, что того же хочет и Ариэль Шарон, его совсем не волновало.

И вот, наконец, 11 марта 1986 года в Тель-Авиве, на территории «Ганей Тааруха», где обычно проводятся различные всеизраильские и международные выставки, собрали 2081 делегатов конференции «Херута».

Начать ее работу было решено с выбора председателя мандатной комиссии, которая должна была своей деятельностью направлять весь последующий ход конференции. Согласно договоренности с Леви, Шарон выставил свою кандидатуру на этот пост, а лагерь Шамира-Аренса, в свою очередь, назвал в качестве своего кандидата на пост председателя мандатной комиссии Бени Бегина.

Подсчет голосов шел долго, и в два часа ночи 12 марта, когда Рони Мило с постным выражением лица направился, чтобы объявить итоги голосования, депутат Гидеон Гадот, поняв, что произошло, бросился к микрофону.

— Арик победил! Арик победил! — закричал он, не в силах сдержать свою радость.

И это было правдой — Шарон одержал победу над Бени Бегиным с разгромным счетом 1082:850.

Лагерь Шамира-Аренса потерепел первое сокрушительное поражение, и всем было ясно, что если такое же поражение он потерпит и на следующий день, на которые были назначены выборы председателя конституционной комиссии, то он потеряет власть над партией.

Растерявшись, Шамир и Аренс решили изменить запланированный ход конференции. Вечером 12 марта председатель президиума конференции, один из приближенных Ицхака Шамира Моше Кацав, подойдя к микрофону, заявил, что никаких выборов председателя комиссии проводить не нужно, а нужно просто объявить новые выборы на пост председателя движения, и этот вопрос он уже согласовал с председателем мандатной комиссии Ариэлем Шароном.

Шарон немедленно поднялся на трибуну, чтобы сообщить, что Моше Кацав лжет — ничего подобного с ним согласовано не было, и он выступает категорически против предложения Кацава.

Леви, в свою очередь, заявил с трибуны, что Шамир ведет грязную игру с делегатами конференции, после чего в зале поднялся жуткий шум, плавно перешедший в потасовку между сторонниками противоположных лагерей «Херута». Некоторые из них начали взбираться на сцену, чтобы добраться до Шамира, и телохранители поспешили вывести министра иностранных дел из зала.

Шарон в свою очередь заявил, что в такой ситуации не может продолжать действовать в качестве председателя мандатной комиссии и слагает с себя его полномочия.

Делегаты конференции в итоге разошлись по домам, так и не приняв никакого решения. Таким образом, единственным, кто вышел победителем из этих двух бурных политических дней оказался Ариэль Шарон — он один из лидеров трех лагерей «Херута» участвовал в реальных выборах и одержал на них победу. Причем победил он не кого-нибудь, а Бени Бегина, которому, согласно всем политическим расчетам, должна была симпатизировать большая часть партии.

Но Ицхак Шамир и Давид Леви были достаточно опытными политиками, чтобы не понять, насколько все происшедшее усиливает позиции Шарона в партии, что было опасно для них обоих. Спустя две недели Давид Леви заявил о том, что они с Шамиром примирились, и известил Арика, что союз между двумя лагерями потерял смысл, а потому все взятые ими друг перед другом обязательства становятся недействительными.

Однако в лагере Шамира-Аренса многие откровенно недолюбливали простоватого и невежественного Давида Леви, и Шарон решил воспользоваться этим обстоятельством для того, чтобы сколотить тайную коалицию против Леви. В течение нескольких месяцев он ежедневно встречался с глазу на глаз с различными активистами лагеря Шамира-Аренса и уговаривал их вместе выступить против Давида Леви.

Час жатвы плодов этой тайной деятельности пришел в марте 1987 года, когда было решено вновь созвать конференцию «Херута».

Комиссия по подготовке этой конференции предложила, чтобы 2081 ее делегата автоматически были бы признаны членами Центра партии — нового партийного органа, который должен был бы составлять список кандидатов в депутаты Кнессета и принимать все политические решения от имени партии. Конференция, таким образом, должна была утвердить решение о создании Центра партии и избрать трех руководителей ее основных органов: исполняющего обязанности председателя движения, который автоматически становился вторым человеком в партии; председателя Центра, который вел бы его заседания и, само собой, имел бы немалое влияние на всех его членов, а также председателя секретариата, несущего ответственность за решение всех административных вопросов.

По согласованию с Ицхаком Шамиром на пост и.о. председателя был выдвинут Давид Леви. Шарон выставил против него одного из своих сторонников — невзрачного, малозаметного и не пользующегося особой популярностью депутата Кнессета Меира Коэна-Абидова. Он понимал, что Леви выиграет эти выборы, но ему хотелось проверить, готовы ли люди Шамира и Аренса следовать достигнутым договоренностям и подержать его кандидата. И результаты выборов произвели эффект разорвавшейся бомбы: Давид Леви победил, но победил, набрав всего 56 % голосов, в то время как Коэн-Абидов неожиданно для всех — 44 %.

Затем Арик объявил о своем желании баллотироваться на пост председателя Центра партии, и лагерь Давида Леви выставил против него своего кандидата Овадью Эли.

Победа Шарона в борьбе за эту должность оказалась поистине ошеломляющей: вместо того, чтобы голосовать за представителя «дружественного» им лагеря Давида Леви люди Шамира и Аренса отдали свои голоса Шарону, и в результате Овадья Эли сумел набрать только 34 % голосов делегатов, в то время как Арику досталось, соотвественно, 66 %.

Взбешенный Леви выставил на выборах председателя секретариата партии представителя своего лагеря Йорама Аридора против самого Моше Аренса. И в результате потерпел еще одно поражение: Аренс получил 64 % голосов.

Таким образом, по итогам конференции лагерь Шамира-Аренса значительно усилился, но это было ожидаемо и никого не удивило. А вот поражение лагеря Леви и грандиозная победа Шарона, который сумел так ловко манипулировать голосами своих противников, действительно произвели огромное впечатление — об Ариэле Шароне впервые заговорили как о мастере закулисных интриг, подлинном гроссмейстере политических шахмат, от которого в любой момент можно ждать каких-угодно сюрпризов.

На совещании «форума фермы» было решено пока удовольствоваться достигнутой победой и на обострение отношений с Ицхаком Шамиром не идти — место председателя Центра партии должно было гарантировать Арику портфель министра обороны или министра иностранных дел в случае победы «Ликуда» на следующих выборах, и на данном этапе это было достаточно. Отвечая на вопросы журналистов в августе 1987 года, намеревается ли он баллотироваться на пост председателя «Ликуда», а значит и на пост кандидата в премьер-министры от этой партии, Арик ответил: «Только в том случае, если на него не будет баллотироваться Ицхак Шамир».

При этом Арик ни на один день не давал забыть о себе ни израильской прессе, ни израильскому обществу в целом. В декабре 1987 года он неожиданно для всех купил дом в Старом городе Иерусалима, из которого евреи были изгнаны еще в 1948 году.

— Я много и порой допоздна работаю в Кнессете, и мне бывает тяжело возвращаться домой, на ферму, а рано утром снова ехать в Иерусалим. В гостиницах жить я не люблю, вот и решил купить для себя с женой этот домик, — объяснил он журналистам смысл этого своего решения.

Однако всем было ясно, что подлинная суть покупки Ариком дома в арабском квартале заключается в другом: таким образом Арик утверждает, что Иерусалим навсегда пребудет единой и неделимой столицей Израиля и призывает евреев вернуться в оставленные ими в Старом городе дома.

Левый политический лагерь однозначно оценил этот поступок Шарона как провокацию.

«Вчера новый Нерон, взяв в руки арфу, отпраздновал новоселье в своем доме в мусульманском квартале Иерусалима, — писал по этому поводу в газете „Ха-Арец“ Йоси Сарид. — Город и вся страна горели вокруг него, а Нерон все играл и играл на своей арфе. Вместе с новым Нероном — Ариэлем Шароном — это событие, способное разжечь с новой силой противостояние между нами и палестинцами, праздновали 300 его гостей…»

На заседании правительства представители блока «Маарах» заявили, что они полностью согласны с Саридом и потребовали от Шарона покинуть купленный им дом.

— Чего вы от меня хотите? — спросил их Шарон. — Я не могу жить в Негеве потому, что это слишком близко от Газы. Я не могу жить в Иерусалиме, потому что это раздражает арабов, и вам придется слишком много тратить на мою охрану. Но когда я нахожусь в Тель-Авиве, меня тоже охраняют. Что вы мне предлагаете — уехать из Израиля, сделать пластическую операцию?! А вы знаете, что сам Менахем Бегин позвонил мне и сказал, что я сделал великое дело, поселившись в Восточном Иерусалиме?! И его мнение для меня куда важнее, чем то, что думаете об этом все вы, вместе взятые!

* * *

9 декабря 1987 года произошло событие, которое поначалу израильтяне восприняли просто как очередной несчастный случай: водитель израильского грузовика столкнулся с двумя арабскими микроавтобусами. В результате этой аварии четыре палестинца погибли. Однако палестинцы увидели в этой автокатастрофе больше, чем очередное ДТП — они заявили, что еврей специально задавил арабов. И возмущенные палестинцы вышли на улицы сначала в Газе, а затем и в Рамалле, Дженине, Хевроне и Шхеме. Сотни детей и подростков они закидывали солдат ЦАХАЛа градом камней, бросали в израильские машины «бутылки Молотова», жгли покрышки и перегораживали дороги.

Так начиналась первая интифада. Само это слово на русский обычно переводят как «народное восстание», но на самом деле оно означает «пробуждение», «возрождение».

Да, лидер ООП Ясер Арафат был со своими боевиками в Тунисе, но местные отделения ООП продолжали все эти годы действовать в Газе, Иудее и Самарии. Кроме того, к ним прибавились новые палестинские организации, считающие, что израильтян можно заставить убраться в границы 1967 года, только развернув против них перманентный, кровавый и беспощадный террор. Интифада означала, что палестинцы, наконец, пришли в себя после той «зачистки Газы», которую Шарон произвел в начале 70-х годов, и у них выросло поколение новых бойцов и лидеров, заступивших на место тех, кто был ликвидирован или арестован по приказу генерала Шарона.

Министр обороны Ицхак Рабин поначалу попытался подавить интифаду силой, но это вызвало бурю возмущения в мире: израильские солдаты, стреляющие, пусть и резиновыми пулями по толпе бросающих камни мальчишек выглядели на телеэкранах как безжалостные убийцы. «Резиновой пулей тоже вполне можно убить человека!» — замечали военные и политические обозреватели, и это было чистой правдой: в случае попадания в глаз, в солнечное сплетение или при выстреле в упор в сердце такая пуля и в самом деле убивает. Но они «забывали» добавить, что и брошенным камнем тоже вполне можно убить человека…

Оказавшись под прицелом жесткой критики и обвинений со стороны мировой прессы и международных правозащитных организаций, израильское правительство растерялось. Шимон Перес, ставший в результате ротации министром иностранных дел, в качестве выхода из сложившейся ситуации предложил в одностороннем порядке выйти из Газы, предоставив живущих в ней палестинцев самим себе, и эти его слова немедленно вызвали ответный огонь со стороны Ариэля Шарона.

«Это совершенно неоправданное, более того — чрезвычайно опасное предложение, — заявил Шарон. — Оно приведет лишь к усилению насилия со стороны палестинцев, тем более опасному, что мы не в состоянии герметически закрыть Газу. Если мы выйдем оттуда, палестинцы начнут обстреливать ракетами и минометными снарядами Сдерот и Ашкелон — точно так же, как они это делали в Ливане».

Остается заметить, что Шарон вновь оказался прав — после того, как он сам, спустя восемнадцать лет осуществил то давнее предложение Шимона Переса, палестинцы резко усилили ракетные обстрелы израильских населенных пунктов Западного Негева и южной части страны. И большая часть выпущенных ими ракет пришлась именно на кварталы Сдерота и Ашкелона.

Но тогда новая, пришедшая из Газы волна палестинского террора напомнила израильтянам о том, как здорово справился с этим террором полтора десятка лет назад Ариэль Шарон, и повысила его популярность в народе. Поняв это, израильская пресса предоставила ему самую широкую трибуну, и Шарон не замедлил воспользоваться открывшимися перед ним возможностями как для пропаганды своих политических идей, так и для заявлений о своих притязаниях на пост министра обороны — если не в этом, так в следующем правительстве, тем более что до очередных выборов в Кнессет оставалось не так уж много времени.

В каждом своем интервью он обвинял министра обороны Ицхака Рабина в том, что последний не может справиться с интифадой, и добавлял, что если бы сейчас министром обороны был он, Ариэль Шарон, все было бы совсем по-другому.

— Что вы конкретно предлагаете? — спросил Шарона в те дни один из журналистов.

— Я думаю, необходимо передать контроль над ситуацией на территориях специальной межминистерской комиссии, которую возглавит опытный и доказавший на практике свою способность бороться с террором человек, — ответил Шарон. — И поведение Рабина в первые дни Шестидневной войны, и его нынешние метания свидетельствуют о том, что он не в состоянии принимать решения в чрезвычайных ситуациях — как только такая ситуация возникает, он тут же впадает в прострацию.

О том, кого именно имел в виду Шарон под «опытным и доказавшим на практике свою способность бороться человеком», израильтянам объяснять было не нужно — конечно же, Ариэля Шарона!

Затем на какое-то время Шарон отошел от активной политической деятельности в связи с тяжелой болезнью матери. Целые дни он проводил у постели Веры Шейнерман, кормя ее с ложечки, а когда ему говорили, что время не терпит и нужно продолжать действовать, Арик упрямо отвечал, что сейчас ему, кроме матери, ни до кого нет дела.

— Мать у каждого только одна, — говорил он, — а такой мамы, как у меня, вообще нет ни у кого. До глубокой старости она ежедневно работала в поле и ухаживала за скотом. И то, что я такой, какой я есть, я обязан, прежде всего, своим родителям.

18 мая 1988 года Вера Шейнерман скончалась, отписав дом и земельный участок в Кфар-Малале Арику и оставив своей живущей в США дочери Дите лишь 25 тысяч долларов. Дита, узнав о завещании матери, отказалась принять эти деньги и даже не явилась на похороны, чтобы не встречаться с братом — на могиле матери она появилась лишь через неделю после ее смерти.

Спустя месяц после смерти Веры Шейнерман, сразу после окончания периода траура, Шарон снова вернулся в политику. В июне он обвинил с трибуны Кнессета правительство в том, что у него под носом ООП переводит деньги террористам и чем дальше, тем более нетерпимой становится ситуация.

— В свое время много говорили о том ущербе, который нанесла нам Ливанская война, — сказал он. — Но ущерб, который нанесен Израилю событиями последнего года куда больше. Израильские арабы присоединяются к борьбе палестинцев, и это чревато непредсказуемыми последствиями. Неспособность ЦАХАЛа навести порядок укрепляет арабов в убеждении, что мы утратили свою силу, да и наши потери в экономике уже сегодня безмерно велики.

Премьер-министр Ицхак Шамир в те дни с тревогой наблюдал за все возрастающей популярностью Ариэля Шарона. Он понимал, что еще немного — и Шарон и в самом деле сможет претендовать на его место в партии. А значит, решил Шамир, нужно как можно быстрее провести внутрипартийные выборы…

Сами выборы кандидатов в депутаты от «Херута» состоялись в начале июля 1988 года и проводились в два этапа.

Сначала все 2081 членов Центра партии избирали из своих рядов 35 самых достойных кандидатов — так называемую «панель». Затем уже эти 35 вступали в борьбу между собой за конкретные места в списке, причем выборы проводились «семерками»: сначала выбирали тех, кто будет занимать 2–8 места (1-е место автоматически закреплялось за Ицхаком Шамиром), затем 9–15, потом 16–22 и так далее — до 36-ого.

При выборах «панели кандидатов» Шарон занял только пятое место в списке, что само по себе могло быть воспринято как неудача, особенно с учетом того, что Бени Бегин занял на этих выборах третье место, а Аренс — второе. Несколько подсластило Шарону пилюлю то, что Давид Леви занял в этом списке только 6-е место. Но главной сенсацией этих выборов стало первое место бывшего посла Израиля в ООН, тогда еще совсем молодого политика Биньямина Нетаниягу. Однако, повторю, выборы «панели» еще ничего не решали — конкретные места в списке определялись при выборе «семерок», назначенных на 6 июля.

В этот день Ариэль Шарон мобилизовал все силы своего лагеря, чтобы провести как можно больше его представителей в Кнессет. По разработанному им совместно с «форумом фермы» плану, в первую семерку должен был войти сам Шарон и наиболее видный представитель его лагеря депутат Кнессета Давид Маген.

Во вторую семерку должны были прорваться Исраэль Кац, Гидеон Гадот и мэр Мигдаль ха-Эмека Шауль Амор. В третью — Эли Ландау из «форума фермы».

Первый тур выборов завершился для «лагеря Шарона» крайне удачно: Давид Леви получил второе место в списке, сам Шарон — третье, Моше Аренс — четвертое, а за ним уже следовали Моше Кацав, Биньямин Нетаниягу, Давид Маген и Бени Бегин.

Арик торжествовал победу, но, как вскоре выяснилось, это была последняя победа его лагеря на выборах. Ни Кац, ни Гадот, ни Амор во вторую семерку не попали. Тогда Шарон принял решение сконцентрировать голоса и ввести в третью семерку только Каца и Гадота, выведя из игры Шауля Амора. Вызвав его к себе, Арик велел Амору вычеркнуть свою кандидатуру из списка претендентов на 16–22 места. «Ничего, ты все равно станешь депутатом Кнессета!» — успокоил его Арик.

Однако Амор никогда не предпринимал никаких шагов, не посоветовавшись со своей женой Сюзи, а та велела ему указания Шарона не выполнять. В результате ни один из кандидатов «лагеря Шарона» не вошел и в третью семерку.

Это означало, что Шарон и его лагерь потерпели на внутрипартийных выборах полное поражение. Вдобавок ко всему у Шарона испортились отношения с Шаулем Амором, а терять из круга своих сторонников мэра такого крупного город как Мигдаль ха-Эмек было никак нельзя. В поисках выхода, по совету «форума фермы» Шарон в беседе с Амором свалил все происшедшее на Исраэля Каца — дескать, это Кац, будучи озабочен собственной карьерой, посоветовал ему вывести Амора из списка претендентов на вход в третью «семерку». С Амором после этого у Шарона отношения восстановились, но вот с Кацем «почему-то» испортились. Это, впрочем, не особенно огорчило Шарона — «форум фермы» давно считал, что от Каца надо избавиться, так как он уже сделал все, что мог и теперь превращался в «балласт».

Между тем, Ицхак Шамир, стремясь закрепить достигнутый успех, произвел полное слияние «Херута» с другой составляющей партии «Ликуд» — Либеральной партией. Так, накануне выборов 1988 года «Ликуд», наконец, действительно превратился в единую партию. Это еще больше ослабило позиции «лагеря Шарона» и единственное, чем ему оставалось утешаться — так это тем, что он остался на своем посту председателя Центра партии. Уже единого Центра единой партии «Ликуд», в который теперь входило свыше 3000 человек.

Глава 11. Месть второгодника

Очередные выборы в Кнессет состоялись 1 ноября 1988 года.

Так как до последнего дня выборов у власти стояло правительство национального единства, то и предвыборная кампания получилась спокойной. То есть, конечно, относительно спокойной — тон в ней задавали новые правые партии, отражавшие недовольство определенных кругов израильского общества тем, что правительство никак не может справиться с интифадой и, более того — пытается заигрывать с арабами.

Ариэль Шарон попросил у Ицхака Шамира предоставить ему должность главы предвыборного штаба «Ликуда», но ему в этом было отказано. Шарон предложил возглавить штаб пропаганды — и снова получил отказ. Всем свои поведением Шамир показывал, что не желает, чтобы Шарон сколь-нибудь активно участвовал в предвыборной кампании и рекомендует ему держаться от нее подальше. Сам Шарон связывал это с тем, что Шамир продолжает видеть в нем опасного соперника, но теперь он явно себе льстил: позиции Шамира в партии были в тот момент сильны как никогда. Все объяснялось проще: основная борьба между «Маарахом» и «Ликудом» шла за голоса тех избирателей, которые колебались в своем выборе между двумя главными партиями. Шамир опасался, что фигура Арика, ставшего символом израильского милитаризма и силовых решений, отпугнет этих избирателей и заставит их отдать голоса левому «Маараху». Вот почему, с его точки зрения, лучшее, что мог сделать Шарон в период предвыборной кампании — это молчать.

Но как раз молчать Шарон не собирался, да и никогда не умел. В сентябре 1988 года он дал откровенно хвастливое интервью газете «Ха-Арец». Отвечая на вопрос журналиста, какой пост он бы хотел занять в будущем правительстве в случае победы «Ликуда», честно признался: «Я думаю, что мое высокое место в предвыборном списке позволяет мне претендовать на любой пост. Пост министра финансов чрезвычайно труден и ответственен, но если мне поручат возглавить это министерство, я справлюсь. Пост министра иностранных дел тоже весьма интересен и, думаю, я бы смог стать прекрасным министром иностранных дел. И все же меня больше всего привлекает пост министра обороны — он, на мой взгляд, является сейчас самым важным и ответственным».

На выборах 1 ноября внешне повторилась та же ситуация, что и в 1984 году: «Ликуд» набрал 40 мандатов, «Маарах» 39 и, таким образом, две самые крупные израильские партии сыграли почти вничью. Однако ряды правого лагеря в Кнессете пополнились за счет 3 мандатов «Тхии», двух мандатов созданной бывшим начальником генштаба Рафаэлем Эйтаном партии «Цомет» («Перекресток») и двумя мандатами партии «Моледет» («Родина»), возникшей по инициативе другого бывшего генерала — Рехаваама Зеэви. Таким образом, Ицхак Шамир мог без труда составить коалицию исключительно из правых и религиозных партий, обладающую суммарно 64 мандатами. Именно к этому и стал подталкивать его Ариэль Шарон, уже не намекая, а открыто говоря, что он хочет занять в этом правительстве пост министра обороны.

Однако Шамир был настроен иначе. Учитывая усиливавшееся международное давление на Израиль, треюбования Запада как можно скорее решить палестинскую проблему, он считал, что мощная оппозиция во главе с Шимоном Пересом ему совсем не нужна и потому опять пошел на создание правительства национального единства.

Пост министра обороны в этом правительстве Шамир вновь отдал Ицхаку Рабину, с которым отлично сработался в предыдущей каденции. Шарона же оставил во главе министерства промышленности и торговли. Арик почувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах — по его собственным словам, у него было ощущение, что его, как отстающего ученика, оставили на второй год. И это при том, что он занимал третье место в предвыборном списке! А еще при том, что принцы «Ликуда» Эхуд Ольмерт, Бени Бегин и Рони Мило, лишь недавно вошедшие в политику, получили министерские портфели и таким образом сравнялись с ним в положении.

Шарон был вне себя от возмущения, и поклялся отомстить Шамиру за пережитое им унижение.

Вскоре он обнаружил, что отнюдь не одинок в этом своем желании: в роли «второгодника» чувствовал себя и Давид Леви, оставшийся в кресле министра строительства. А Ицхак Модаи, спасший в 1986 году разработанной им реформой израильскую экономику, не мог простить Шамиру того, что тот сместил его с поста министра финансов и назначил министром экономики и планирования.

За каждым из этих трех министров стояли тысячи их сторонников в местных отделениях и сотни — в Центре партии, а значит, вместе они представляли собой весьма внушительную силу.

Час этой оппозиционной группы настал в мае 1989 года, когда Ицхак Шамир отправился в Вашингтон на встречу с президентом США Джорджем Бушем-старшим. Основным итогом этой встречи стала разработка четырех пунктов, которые должны были лечь в основу плана мирного урегулирования на Ближнем Востоке:

1. Израиль укрепит свои связи с Египтом на основе Кэмп-дэвидских соглашений.

2. Будут предприняты шаги по достижению мира с другими арабскими странами.

3. Начнется поиск решения проблемы палестинских беженцев.

4. В Газе, Иудее и Самарии будут проведены демократические выборы, которые определят группу палестинских лидеров, уполномоченных вести от имени палестинского народа переговоры с Израилем о создании полноценной автономии.

Шарон, Леви и Модаи немедленно выразили свое несогласие со всеми этими пунктами, заявив, что они в итоге приведут к созданию Палестинского государства на территории Иудеи, Самарии и Газы, что противоречит идеологии партии «Ликуд» и интересам еврейского народа. Когда же этот план был все же утвержден большинством голосов членов правительства, Шарон потребовал ограничить его следующими шестью условиями:

1. Израиль не будет вести никаких переговоров с представителями ООП.

2. Израиль ни при каких условиях не согласится на создание Палестинского государства на исторических еврейских землях.

3. Израиль продолжит строительство еврейских поселений в Иудее, Самарии и Газе.

4. Контроль над всей территорией Западного берега Иордана останется в руках Израиля.

5. Условием ведения переговоров с какими-либо представителями палестинцев должно стать полное прекращение интифады.

6. Арабские жители Восточного Иерусалима не смогут участвовать в выборах палестинских представителей вместе с жителями Иудеи, Самарии и Газы.

При этом Арик напомнил Ицхаку Шамиру, что столь важные политические вопросы, согласно уставу «Ликуда», должны быть вынесены на обсуждение Центра партии, что он, как председатель этого Центра и собирается сделать. Шамиру не оставалось ничего другого, как признать, что Шарон в данном случае прав. Однако он тут же начал настаивать на том, чтобы голосование проходило по одному вопросу — утверждению его плана. Шарон же настаивал на том, чтобы сначала было выяснено, принимает или отвергает Центр план Шамира, а затем принимает или отвергает он его шесть дополнительных пунктов. И это был не просто спор о процедуре голосования — и Шамир, и Шарон прекрасно понимали, что шесть поправок к американо-израильскому плану делают этот план попросту не осуществимым.

В итоге Центр партии утвердил как план Шамира-Буша, так и шесть поправок Шарона-Модаи-Леви. Таким образом, обе стороны с полным правом могли заявить о своей победе. Заседание Центра партии закончилось демонстративным подчеркиванием дружбы и единства в ее руководстве и крепкими рукопожатиями между Шамиром, Леви, Шароном и Модаи. Но последние при этом не забывали выбрасывать вверх руки с двумя пальцами, сведенными в виде буквы «V» в знак своей победы.

Это заседание Центра придало трем мятежным министрам уверенность в своих силах, и они начали готовиться к новым боям.

Относительное затишье в отношениях между Шароном и Шамиром длилось недолго — 19 июля 1989 года Шарон обвинил Шамира в том, что он со своим министром иностранных дел Моше Аренсом ведет тайные переговоры с палестинцами за спинами всех остальных министров и за спиной всего еврейского народа.

Вот выдержка из протокола того скандального заседания правительства:

«Шамир: Я, министр иностранных дел и еще ряд министров и в самом деле осуществляем контакты с палестинцами. Это — неофициальные контакты и нет никаких оснований превращать их в официальные. О том, что происходит во время этих встреч, я ставлю в известность министра строительства Давида Леви.

Шарон: А я не могу знать об этом?

Шамир: Нет, потому что немедленно сольешь эту информацию в прессу.

Шарон: Вы сливаете арабам секретную информацию и при этом ничего мне не рассказываете!

Шамир: Каждый из присутствующих в этой комнате посвящен в ту или иную секретную информацию, и никогда не сливает ее в прессу. А ты сливаешь!

Шарон: Ты бы постыдился говорить такое!

Шамир: Я слишком хорошо тебя знаю. Все, чего ты добиваешься — это того, чтобы стравить нас друг с другом…

Шарон: Это просто смешно слушать.

Шамир: Хорошо смеется тот, кто смеется последним…»

С каждым днем подобные стычки между Шамиром и Шароном повторялись все чаще и чаще, мешая нормальной работе правительства. При этом Шарон использовал любую возможность для критики Шамира и его политики, словно он сам не был одним из тех, кто эту политику формировал.

Стремительный рост палестинского террора, высокий уровень безработицы, усиление международного давления на Израиль — все это, по мнению Шарона, было следствием нерешительной и непоследовательной политики правительства, которое вдобавок ко всему уже морально было готово вести переговоры с ООП! А вести переговоры с ООП, добавлял Шарон, это все равно, что вести переговоры с Гитлером!

В конце концов, обстановка в правительстве стала настолько нетерпимой, что Шамир пригрозил Шарону отправить его в отставку с поста министра.

Шарон в ответ демонстративно провел в «Мецудат Зеэве» совещание с Давидом Леви и Ицхаком Модаи, сообщив журналистам, что в ходе этой встречи они обсуждали «свое политическое будущее». Таким образом, Шарон дал понять премьер-министру, что если тот его уволит, он попытается расколоть партию.

Шамир, в свою очередь, собрал вокруг себя четырех «принцев» для того, чтобы обсудить с ними, что ему делать с Шароном.

Все «принцы» были убеждены, что Шарона нужно увольнять с поста министра, причем, чем скорее, тем лучше. Таким образом, утверждали Бени Бегин, Дан Меридор, Рони Мило и Эхуд Ольмерт, Шамир, во-первых, продемонстрирует всем свою готовность продолжать поиски путей мира с палестинцами; а, во-вторых, расколет «тройственный союз» Шарон-Леви-Модаи, так как после отставки Шарона каждый из этой троицы будет озабочен исключительно собственным политическим будущим… Словом, с какой стороны ни посмотри, увольнение Шарона было выгодным шагом.

Однако Шамир опасался, что вслед за Шароном уйдут Модаи с Леви, и тогда действительно произойдет раскол партии. А, оказавшись в оппозиции, Шарон может наломать дров…. И после долгих раздумий Шамир пришел к такому же выводу, к какому некогда пришел и Шимон Перес: «Шарон внутри правительства — это лучше, чем Шарон вне его».

Однако зимой 1990 года Ариэль Шарон выкинул новый фортель: в качестве председателя Центра «Ликуда» он назначил на 12 февраля заседание Центра, отказавшись сообщить Шамиру даже повестку дня этого заседания. И тут терпение премьер-министра, а заодно и председателя «Ликуда» Шамира лопнуло. Он заявил, что намерен поставить на голосование Центра партии вопрос о доверии к нему как к ее председателю.

— Если партия откажет мне в доверии, то я уйду с поста ее лидера. Но если она подтвердит мое право быть ее вождем, то я потребую сместить тебя с поста председателя Центра! — прямо сказал Шамир Шарону.

В течение месяца, оставшегося до этого заседания обе стороны лихорадочно готовились к битве.

Шарон, Модаи и Леви проводили демонстрации своих сторонников в различных городах страны. Шамир предпочитал действовать за кулисами, проводя одно совещание за другим и встречаясь с глазу на глаз с членами Центра.

Одним из ударов, который нанес Шамир по Ариэлю Шарону в преддверии этого заседания, стала публикация в «Едиот ахронот» воспоминаний бывшего члена организации ЛЕХИ Йосефа Менакеса. По словам Менакеса, будучи членом «Хаганы», Арик в 1947 году участвовал в преследовании членов ЭЦЕЛя и ЛЕХИ. Менакес вспоминал, как он пытался провезти в Тель-Авив оружие и по дороге на него напал Арик вместе с еще несколькими юнцами из «Хаганы». Менакис бросился бежать, но те догнали его и стали избивать палками…

Если учесть, что ядро правого лагеря составляли бывшие члены ЛЕХИ и ЭЦЕЛя, то это был очень сильный удар — после такой публикации от Арика должны были отвернуться многие сторонники правого лагеря, в том числе и члены Центра «Ликуда».

Шарону в сложившейся ситуации не оставалось ничего другого, как оправдываться. Он утверждал, что никогда в жизни не встречался с Менакесом и никогда не участвовал ни в операции «Сезон», ни в других акциях, которые левые проводили против правых. «Более того, — добавил Арик, — мой покойный отец, бывший убежденным сторонником Жаботинского, взял с меня клятву, что я никогда не буду участвовать в чем-то подобном».

Однако при этом Шарон вовсе не собирался превращаться в мальчика для битья — самый главный из подготовленных им для Шамира сюрпризов ждал последнего непосредственно на заседании Центра партии.

* * *

Шарон прекрасно понимал, насколько популярен Ицхак Шамир в партии и в народе, а, следовательно, и то, насколько опасно для него лично намерение Шамира заручиться поддержкой Центра, а затем потребовать его, Арика, смещения с поста Центра. А, значит, решил Арик, нельзя ни в коем случае дать Шамиру завладеть вниманием членов Центра и провести намеченные им голосования. Сама попытка Шамира сместить Арика с третьего по значению поста в партийной иерархии должна превратиться в фарс и закончиться пшиком.

И потому Шарон продумывал план проведения этого заседания с не меньшей тщательностью, чем он когда-то разрабатывал план штурма Абу-Агейлы или форсирования Суэцкого канала.

Еще за три дня до этого заседания Шарон, Модаи и Леви обзвонили лично всех своих сторонников среди членов Центра партии и велели им явиться в «Ганей-Тааруха» за несколько часов до начала собрания. Явившись, они должны были занять все места в первых рядах зала, и при необходимости свистом и оскорбительными выкриками заглушить речь Шамира.

За день до этого Шарон спросил у своего ближайшего помощника Ури Шани, заменившего ему хлопнувшего дверью Исраэля Каца, сможет ли тот в определенный момент, по знаку Арика, отключить микрофон, в который будет говорить Шамир, и вообще все остальные микрофоны в зале, кроме микрофона председателя Центра партии. Шани ответил утвердительно, и так как именно он в качестве личного секретаря председателя Центра партии отвечал за все организационные вопросы, без труда справился с поставленной перед ним задачей. Арик как председатель Центра партии должен был сидеть в центре стола президиума и оттуда вести заседание — и Шани настроил его микрофон на полную громкость, а заодно на всякий случай прибил к столу гвоздями — чтобы никто даже при всем желании не смог его отобрать у Шарона. Одновременно микрофон на трибуне Центра, с которой должен был говорить Шамир, был настроен на минимальную громкость и мог, как и еще несколько стоящих непосредственно в зале микрофонов, быть мгновенно отключен простым нажатием кнопки на пульте.

Но на этом приготовления Шарона к заседанию Центра партии не закончились.

Явившись днем в свой кабинет в министерстве торговли и промышленности, он заперся в нем на ключ, положил перед собой стопку бумаги и долго что-то писал, выверяя каждое слово и то и дело выбрасывая черновики написанного в корзину. Наконец, Арик вроде бы остался доволен написанным и, сделав 20 копий подготовленного им текста, положил их в портфель, а все черновики тут же уничтожил.

В назначенный час, когда в зале собралось все 3000 членов Центра партии, и в самом его воздухе была разлита напряженность перед предстоящей политической схваткой, Арик, сидя за столом президиума, открыл заседание совершенно неожиданной фразой.

— Для начала, — сказал он, — я бы хотел зачитать письмо, которое сегодня днем отправил на имя премьер-министра (и которое, надо заметить, Шамир никак не мог успеть получить, но об этом Шарон не сказал ни слова).

— Вот текст этого письма, — продолжил Шарон, заметив, что привлек внимание как своих сторонников, так и противников. «Уважаемый, господин премьер-министр. Вы можете быть довольны: я подаю вам свое прошение об отставке. Я решил уволиться из состава кабинета министров…»

Здесь Арик снова сделал паузу, давая залу возможность осмыслить только что сказанные им слова, которые произвели эффект разорвавшейся бомбы. Многие члены Центра в самом прямом смысле этого слова не поверили своим ушам и стали переспрашивать у своих товарищей: «Ты слышал, что он сказал? Он действительно подает в отставку?!..»

Наконец, когда в пораженном зале снова установилась мертвая тишина, Шарон продолжил зачитывать свое письмо:

— «При этом я намерен продолжать свою борьбу в качестве члена Центра партии и депутата Кнессета за наши национальные интересы и идеалы, которые сегодня оказались в опасности из-за деятельности возглавляемого вами правительства. После долгих размышлений я пришел к выводу, что больше не могу в качестве члена правительства остановить эти пагубные для страны действия вашего кабинета. Различие в наших позициях слишком велико и это различие касается вопросов первостепенной национальной важности.

Господин премьер-министр!

Под крылом вашего правительства расцвел палестинский террор на всей территории Эрец-Исраэль, вследствие чего мы потеряли множество еврейских жизней. Политика вашего правительства привела к тому, что еврейский народ утратил чувство безопасности, и у него возникло ощущение, что жизнь каждого еврея значит так мало, что на его гибель можно не обращать внимания. Но я убежден, что можно уничтожить этот террор, и знаю, как это сделать! В течение очень короткого времени при желании жизнь евреев на всей территории Эрец-Исраэль снова можно вернуть в нормальное русло и начать добиваться мира с арабами на базе признания нашего исторического права на Эрец-Исраэль…»

Еще одна намеренная пауза и — следующий удар с повышением голоса:

«…В период пребывания вашего правительства у власти арабский террор, насилие и кровавые убийства начали править бал и внутри нашей столицы. Главари террористических организаций необычайно уверенно почувствовали себя в восточной части города, и правительство Израиля смирилось с таким положением вещей! Разработанный вами, господин премьер-министр, политический план — это прямой путь к созданию Палестинского Государства. Вы сами называете все это тактическими уловками, но не может быть никаких тактических уловок, когда речь идет об Иерусалиме. Не может быть никаких тактических уловок, которые приводят к угрозам жизни и безопасности евреев. Проблемы безопасности нужно решать сейчас, немедленно. Но все мои предложения по этому поводу были отвергнуты вашим правительством. В таких условиях я больше не могу исполнять обязанности министра».

Каждое слово Арика было отлично слышно во всех уголках огромного зала, благодаря включенному на полную громкость и отлично настроенному микрофону.

— В жизни каждого народа есть моменты, когда он должен пробудиться от спячки и начать бороться за свое выживание. В жизни каждого человека тоже наступает момент, когда он должен встать с занимаемого кресла и уйти, чтобы сохранить верность своим принципам идеалам. Такой момент сегодня переживает еврейский народ. И такой момент наступил в моей жизни, — добавил Шарон, закончив чтение своего письма об отставке.

Сразу после этого Шамир направился к трибуне. Как и всех остальных, письмо Шарона застало его врасплох, и он несколько растерялся, но понимал, что подобное заявление нуждается в немедленном ответе.

— Я пока не получал этого письма, Арик, и потому смогу в полной мере отреагировать на него, только внимательно ознакомившись с его текстом, — сказал Шамир, но в настроенном на минимальную громкость микрофоне его голос показался многим в задних рядах (а в передних, напомню, сидели сторонники Шарона) слабым и неуверенным.

— Но если все действительно обстоит так мрачно, если я действительно заслуживаю тех обвинений, которые только что бросили мне в лицо, то давайте, друзья, в начале определимся, доверяет ли мне партия настолько, чтобы я мог оставаться на посту ее лидера, — продолжил Шамир.

И тут Арик провел рукой по волосам — это был тот самый условный знак, по которому Ури Шани должен был отключить все микрофоны в зале, кроме микрофона председателя Центра.

— Тех, кто доверяет мне, я прошу поднять руки! — сказал Шамир в уже отключенный микрофон.

— Я прошу поднять руки тех, кто поддерживает уничтожение террора! — закричал Шарон в свой микрофон, работающий в прежнем режиме.

— Кто за меня, поднимите руки! — продолжал кричать Шамир в отключенный микрофон.

— Кто за беспощадную борьбу с террором?! Кто за борьбу с террором?! — перекрывал его голос Шарона.

Шамира почти не слышали, зато Шарона, само собой, было слышно отлично.

Растерявшиеся члены Центра начали поднимать руки, но было совершенно не ясно, за кого они их поднимают — за Шамира или за Шарона.

Поняв, что произошло, сторонники лагеря Шамира-Аренса бросились к микрофонам, установленным в зале, но те тоже оказались отключены. Тогда они попытались прорваться на сцену, но им немедленно преградили путь люди Шарона, Давида Леви и Ицхака Модаи.

Прямо перед сценой, на которой заседал президиум Центра партии, началась потасовка, в зале стоял невообразимый шум — казалось, все выкрикивали оскорбления и поливали бранью друг друга. И все это транслировалось в прямом эфире по телевидению, отнюдь не прибавляя симпатий народа к партии «Ликуд» и не увеличивая ее популярность.

Наконец, поздно ночью, устав ругаться и мутузить друг друга, члены Центра партии разошлись, так и не приняв никакого решения, которое можно было бы занести в протокол.

В историю Израиля тот скандальный вечер 12 февраля 1990 года вошел как «ночь микрофонов».

Проиграли в результате вспыхнувшего скандала все — Ицхак Шамир, Ариэль Шарон, партия.

И прямая ответственность за нанесенный по имиджу «Ликуда» удар лежала, несомненно, на Ариэле Шароне.

Но зато сам Ариэль Шарон мог сказать, что он сполна расквитался с Шамиром за пережитое им унижение…

Глава 12. «Теплушки» для «русских»

И все же 1990 год запомнился израильтянам прежде всего отнюдь не «ночью микрофонов», а «вонючим трюком Шимона Переса» — именно так назвал Ицхак Рабин попытку Переса без всяких выборов, исключительно с помощью полтических манипуляций убрать Ицхака Шамира с поста премьер-министра.

Решив, что Ицхак Шамир не слишком спешит с решением палестинской проблемы и недостаточно активно поддерживает новые американские инициативы, убежденный миротворец Перес решил выйти из состава правительства национального единства и создать узкое правительство на основе возглавляемого им блока «Маарах», который давно уже, по сути, состоял только из членов одной партии «Авода» («Рабочей партии»). Приняв такое решение, Шимон Перес начал тайные переговоры с религиозными партиями «ШАС» и «Агудат Исраэль», обещая престижные министерские посты в обмен на их поддержку.

Напомню, что блок «Маарах» обладал только 39 мандатами в Кнессете, но еще 10 мандатов было у других левых партий. Вместе с 6 мандатами партии ШАС и 4 мандатами «Агудат Исраэль» под знаменами Переса собралось 60 депутатов — ровно половина членов Кнессета. Оставалось переманить еще одного-двух депутатов из правого лагеря — и Перес становился премьер-министром.

Проделав эти нехитрые расчеты, 12 марта 1990 года Шимон Перес выдвинул вотум недоверия правительству. За это вопиющее нарушение всех политических норм Шамир немедленно уволил Переса с занимаемых им постов министра финансов и зам. премьер-министра. Сразу после этого заявления об отставке подали и другие министры от «Маараха».

В итоге за вынесение вотума недоверия правительству проголосовало 60 депутатов, против него — только 55, и это означало, что правительство перестало быть дееспособным.

Не теряя времени, Шимон Перес бросился к членам фракции «Лекидум ха-рэайон ха-циони» («За продвижение сионистской идеи»), образовавшейся в результате выхода Ицхака Модаи и еще двух его сторонников из «Ликуда» после отставки Ариэля Шарона. Перес уговорил депутата от этой фракции Авраама Шарира поддержать его в Кнессете — опять-таки в обмен на министерское кресло в своем будущем правительстве. Таким образом, в лагере Шимона Переса оказался 61 депутат Кнессета и 4 апреля 1990 года он сообщил президенту Хаиму Герцогу, что готов сформировать новое правительство Израиля.

Представление нового правительства Кнессету и приведение его к присяге было назначено на 15 апреля, а за день до этого, в цитадели партии «Авода», колледже имени Берла Каценельсона Перес устроил торжественное собрание, на котором раздал министерские портфели членам своего будущего правительства.

На следующий день все представители «новой коалиции» явились в Кнессет в парадных костюмах вместе со своими женами, детьми и внуками, которые должны были стать свидетелями официальной церемонии назначения их отцов и дедушек на министерские посты.

Шимон Перес действительно рассчитал все до мельчайших деталей.

Он не учел лишь того, что в Кнессете есть человек, давно числящийся среди его старых политических и личных врагов, который был готов на все ради того, чтобы испортить ему настроение и вставить палки в колеса.

И этим человеком был скромный депутат Кнессета от партии «Ликуд» Ариэль Шарон.

Уйдя 16 февраля 1990 года в отставку с поста министра торговли и промышленности, Шарон объявил всем, что он счастлив, наконец, заняться парламентской работой, но большую часть времени он посвящал укреплению своего лагеря внутри «Ликуда». Арендовав на деньги созданной бывшими генералами общественной организации «Совет по вопросам мира и безопасности» (а на самом деле на деньги своих друзей миллионеров Мешулама Риклиса и Арье Гангнера, бывших официальными спонсорами «Совета») роскошный офис в самом центре Тель-Авива, Шарон целыми днями встречался со своими потенциальными сторонниками.

Это было тем более необходимо, что после отставки Шарона многие из тех членов партии, которых он назначил на престижные посты, были с них уволены и его позиции в «Ликуде» пошатнулись. Даже член «форума фермы» Йоси Гиноссар, получив письмо о своем увольнении с поста гендиректора Институт экспорта, начал стремительно отдаляться от Шарона. Впрочем, обида Гиноссара была понятна: решение покинуть министерство Шарон принял сам, лично, не посоветовавшись с «форумом».

Однако, как только Шимон Перес затеял свой «вонючий трюк» Шарон немедленно бросился на помощь человеку, которого он сам недавно называл едва ли не врагом еврейского народа.

— Мы должны любой ценой не допустить левых к власти, — объяснил он своему окружению. — Ицхак Шамир должен остаться на посту премьер-министра во главе правительства правого лагеря.

И Шарон начал действовать, причем действовать теми же методами, что и Шимон Перес — с помощью закулисных интриг и политических манипуляций. Начал он с того, что спешно вылетел в Нью-Йорк, где встретился с легендарным Любавичским ребе — главой религиозного движения ХАБАД^46 раввином Менахемом-Мендлом Шнеерсоном, обладавшим колоссальным влиянием на религиозных евреев всего мира. Любавичский ребе, помимо всего прочего, был фанатичным сторонником заселения евреями всей Эрец-Исраэль и, соответственно, противником каких-либо уступок арабам. Внимательно выслушав Шарона, ребе возмутился Шимоном Пересом и теми религиозными депутатами, которые согласились его поддержать, и тут же написал письмо, в котором призывал депутатов Кнессета поддержать Ицхака Шамира и поставить заслон перед капитулянтом Пересом. Заодно он благословил не верящего ни в Бога, ни в черта Ариэля Шарона на то, чтобы тот помешал планам Переса.

Вернувшись в Израиль, Шарон передал письмо Любавичского ребе депутатам религиозной партии «Агудат Исраэль». Прочитав его, два депутата этой партии — Авраам Вердигер и Элиэзер Мизрахи, для которых слово Ребе было равнозначно приказу, поняли, что они никак не могут поддержать Шимона Переса.

Затем Арик вступил в столь же тайные переговоры с членами фракции Модаи, уговорив их вернуться в «Ликуд» в обмен на гарантию, что им будут предоставлены вполне реальные места в Кнессете следующего созыва. Вот так и получились, что 15 апреля депутаты Вердигер и Мизрахи в Кнессет почему-то вообще не явились, а депутат Авраам Шарир решил сохранить верность правому лагерю.

И вместо того, чтобы стать днем триумфа Шимона Переса, 15 апреля 1990 года стало днем его позора — вместо обещанных им 61 депутата его поддержали только 58, после чего президент Хаим Герцог поручил процесс формирования нового правительства лидеру «Ликуда» Ицхаку Шамиру.

Согласись, читатель, что после всего того, что он сделал ради Ицхака Шамира, Ариэль Шарон имел право рассчитывать на благодарность с его стороны. И благодарность эта, по мнению Шарона, должна была выражаться в том, чтобы Шамир, наконец, перевел его «следующий класс», то есть поставил во главе престижного министерства, лучше всего — министерства обороны. Поэтому можно себе представить то удивление и ту ярость, которую испытал Шарон, когда узнал, что Ицхак Шамир… ведет тайные переговоры с руководством «Аводы» о создании нового правительства национального единства. Правда, на этот раз он вел их не с Шимоном Пересом, а с Ицхаком Рабиным, который, по замыслу Шамира, должен был после «вонючего трюка» отстранить Переса от руководства партией и войти в состав нового правительства в качестве министра обороны.

Предав гласности факт этих переговоров, Шарон вновь подверг Шамира самой резкой критике.

— У нас вместе с религиозными депутатами есть 64 мандата, что вполне достаточно для создания коалиции, — заявил Арик. — Так неужели мы упустим исторический шанс привести к власти правое правительство, а вместе с ним и шанс претворить в жизнь наши идеалы, наши политические планы?! Ведь работы перед нами сейчас, когда в страну хлынула благословенная алия^47, которую мы так долго ждали, просто непочатый край! Сегодня сбывается мечта отцов-основателей Израиля и в страну ежедневно прибывают сотни новых репатриантов из Советского Союза, что означает коренное изменение демографической ситуации в нашу пользу. Но этим репатриантам нужно помочь обустроиться, нужно дать им работу и крышу над головой. И вместо того, чтобы заниматься этими вопросами, Шамир ведет коалиционные переговоры! И с кем?! С Ицхаком Рабиным! Разве это не глупо?! Нет, я не претендую ни на какую должность в будущем правительстве правого лагеря, но я настаиваю на том, чтобы такое правительство было создано.

И на этот раз Шарон был услышан сторонниками правого лагеря без всякого микрофона — видные деятели «Ликуда» начали настаивать на том, чтобы Шамир создал правительство исключительно на основе правых и религиозных партий, и тот, в конце концов, сдался. Но после того как Шамир принял такое решение, неминуемо встал вопрос о том, что делать с Ариком. Ряд депутатов Кнессета, в том числе входящий в когорту «принцев», сын одного из основателей Херута Эли Ландау Узи Ландау настаивали на том, что следует назначить Шарона на пост министра обороны — по их мнению, он и в самом деле лучше, чем кто-либо другой мог справиться с этой должностью. Однако были и те, кто считал, что после комиссии Кагана Шарона на эту должность ни в коем случае назначать нельзя.

И, учитывая их мнение, Шамир предложил Шарону занять пост министра строительства и главы межминистерской комиссии по интеграции новых репатриантов — раз уж он так распинался о них в прессе.

Шарон, втайне все же надеявшийся стать министром обороны, принял известие о своем новом назначении с кислой миной. Но разочарование его было относительным: как ни крути, а министерство строительства считалось одним из пяти силовых министерств и означало, что Арик поднялся еще на одну ступеньку вверх на пути к желанной цели — посту премьер-министра Израиля.

* * *

Если говоря о том, что он не претендует ни на какую должность в правом правительстве, Шарон, вне сомнения лгал и лицемерил, то его слова о благословенной для Израиля алие были самой что ни на есть чистой правдой. В 1988 году генсек ЦК КПСС Михаил Горбачев смягчил условия выезда советских евреев в Израиль и те из них, кто хотел выехать на историческую родину, получили возможность это сделать. В 1989 году из СССР выехали 71 тысяча евреев, но лишь 12 117 из них решили связать свое будущее с находящимся во враждебном окружении и совершенно незнакомом им Израилем — остальные решили устраиваться в других странах, в основном в США.

Между тем, новые граждане были нужны Израилю, как воздух: слишком велика была разница между темпами рождаемости арабов и евреев в стране, так что казалось, что еще немного — и арабы выиграют у евреев демографическое соревнование, превратятся из меньшинства в большинство и тогда ни о каком еврейском характере государства не может быть и речи. И Шамир бросился в США, чтобы убедить американцев не давать выезжающим из СССР евреям статус беженцев, так как те не могут быть беженцами по определению — у них есть своя страна, свой национальный очаг, у которого их с распростертыми объятьями примут и согреют. США это условие приняли, решив ужесточить критерии выдачи статуса беженцев, предоставляя его только евреям, выезжавшим из районов СССР, объятых огнем межнациональных конфликтов — Азербайджана, Армении, Таджикистана…

Но по мере ухудшения экономической ситуации в СССР, по мере того, как пожар межнациональных конфликтов охватывал все больше число республик, все больше евреев начало задумываться о поисках лучшей доли за пределами Советского Союза. Дело было и в том, что большинство советских евреев, проживая в других республиках СССР, связывали себя с Россией и русской культурой, выступая нередко в этих республиках в качестве ее главных носителей. В тот момент, когда национальные движения в этих республиках подняли голову и начали бороться с «русификацией», сотни тысяч евреев почувствовали себя чужаками на той земле, где они родились и выросли. Но дело было еще, вне сомнения, и в стремительном крушении советской экономики, в остром дефиците самых необходимых товаров. Устав от унизительного стояния в очередях, от полуголодного существования на мизерные зарплаты инженеров, врачей и педагогов, советские евреи надеялись, что на Западе их знания и способности будут оценены по достоинству и там они смогут существенно повысить свой уровень жизни. Но после того, как усилиями Ицхака Шамира ворота Запада перед ними захлопнулись, им не оставалось ничего другого, как ехать в Израиль. На фоне нарастающего в СССР распада всего и вся, Израиль с его относительно более высоким уровнем жизни, с его системой социальной защиты слабых слоев общества и в самом деле многим стал представляться землей обетованной. И тысячи евреев потянулись в Израиль, даже не подозревая, что спасают тем самым свою историческую родину от демографической катастрофы, обеспечивают на ее территории устойчивое еврейское большинство и хоронят планы Ясера Арафата о возможном захвате власти над еврейским государством с помощью, как он сам говорил, «матки палестинской женщины».

В результате всех этих причин темпы репатриации советских евреев в Израиль оказались даже выше прогнозируемых: в 1990 году правительство Израиля ожидало 100 000 новых репатриантов и, исходя из этой цифры, спланировало бюджет. Однако на самом деле приехавших оказалось почти вдвое больше — 185 277 человек. И это число продолжало расти. Стало ясно, что в самые ближайшие годы в страну приедет не менее 500 тысяч евреев и их нееврейских родственников, то есть за короткий период ее население вырастет больше, чем на 15 %. А ведь всех их надо как-то обустроить, обеспечить, по меньшей мере, прожиточный минимум, предоставить крышу над головой…

За эту крышу и отвечал министр строительства Ариэль Шарон. В качестве председателя межминистерской комиссии он нес прямую ответственность и за другие аспекты интеграции новых репатриантов в израильское общество — создание рабочих мест, приобщение к еврейской культуре, от которой они были оторваны на протяжении многих десятилетий, решение проблем, связанных с изучением языка, продолжение начатого в СССР обучения в вузах и т. д.

Шарон начал свою деятельность на посту министра с изучения положения дел в своем ведомстве. И когда он стал вникать в это положение, то ужаснулся — за десять лет пребывания на этом посту Давида Леви тот практически ничего не сделал для развития строительной отрасли. Строительство государственного жилья было почти прекращено, а старые государственные квартиры находились в ужасающем состоянии. Темпы строительства в частном секторе тоже были крайне низки и никак не отвечали потребностям израильского общества даже без учета приезжающих советских евреев, а с ними — тем более. Само строительство велось по устаревшим технологиям, за счет дешевой арабской рабочей силы. Частные строительные компании были связаны по рукам и ногам устаревшими законами и предпочитали строить в развивающихся странах, а не в Израиле. Кроме того, в самом министерстве на всех постах работали ставленники Давида Леви, нередко не соответствующие своим должностям ни по образованию, ни каким-либо другим критериям.

Не желая, чтобы все провалы в области жилищного строительства были списаны на него (а заодно, вне сомнения, сводя давние счеты с Давидом Леви), Шарон обрушился со страниц газет и с телеэкрана на своего предшественника, обвинив его в полном развале отрасли.

Как на грех, после нескольких таких его выступлений, Давид Леви попал в больницу с инфарктом, и СМИ мгновенно заявили, что это Шарон доконал его своими обвинениями. Мастер мелодраматических эффектов Давид Леви давал свое телеинтервью прямо из клиники, сидя перед телекамерой в больничном халате и жалобно рассказывал о том, что Шарон своей клеветой хочет похоронить все его достижения, разрушить дело, которому он отдал десять лет напряженного труда…

Истина заключалась в том, что Шарон в те дни и в правду впал в панику. Привыкший добиваться успеха на всех постах, которые он занимал на протяжении жизни, Шарон почувствовал, что впервые не сможет справиться с поставленной перед ним задачей. Он прикидывал и так, и этак, но при любом раскладе выходило, что жилья для тех 300 000 новых репатриантов, которые, по прогнозам Сохнута, должны были прибыть в 1991 году, никак не хватит. Люди будут вынуждены просто ночевать на улице. И тогда Шарон вспомнил о том методе, с помощью которого он основывал новые поселения в Иудее, Самарии и Газе — на выбранном месте устанавливалось несколько переносных домиков-вагончиков, генератор, водонапорная башня, и этого было достаточно. Несколько лет поселенцы жили в таких домиках и только потом строили для себя постоянное жилье. Так почему такой же вариант решения жилищной проблемы не предложить и новоприбывшим?!

Во всяком случае, сам Ариэль Шарон на встрече с русскоязычными журналистами не раз утверждал, что идея закупить 50 тысяч вагончиков-караванов, создать из этих времянок так называемые «караванные городки» и поселить в них новых репатриантов пришла ему в голову именно исходя из прогнозов Сохнута, которые в итоге оказались несколько преувеличенными.

— Другого выхода в тот момент я просто не видел, — признавался Шарон.

Жилая площадь каждого каравана составляла 40 кв.м. Это позволяло, по расчетам Шарона, разместить в таком вагончике либо одну семью из четырех и более человек, либо две семьи, в которых было не более трех человек. Получалось, что в среднем каждый вагончик может вместить 4–6 человек, а 50 тысяч таких вагончиков — все 200–300 тысяч человек.

Понятно, что если караван выделялся на две семьи, то каждой доставался один его отсек, площадью 20 кв. м, отделенный от другого тонкой перегородкой. С помощью таких же перегородок каждый отсек делился на две крохотные комнаты, кухоньку, туалет и душевую кабинку. В таких условиях обе жившие в караване семьи были прекрасно осведомлены обо всех, в том числе и самых интимных подробностях жизни друг друга. И назвать эти условия приемлемыми для нормальной жизни было трудно. И уж точно не о такой жизни мечтали советские евреи, когда собирались в Израиль.

Однако Ариэля Шарона эти соображения как раз беспокоили меньше всего. Беспокоило его другое: мало было закупить караваны и поставить их на запланированном месте. К ним нужно было еще подвести воду, электропитание, канализационные трубы, а все это тоже стоило денег. Кроме того, новым репатриантам могла срочно понадобиться медицинская помощь, а значит, неподалеку должен быть медпункт. Понятно, что у людей только что приехавших страну будет немало проблем, а значит, нужно, чтобы неподалеку от них находились сотрудники министерства интеграции и социальные работники… Словом, как ни крути, получалось, что нужно строить и в самом деле небольшие городки со своей инфраструктурой.

В течение месяца Шарон вместе с сотрудниками министерства днем и ночью разрабатывал проект строительства караванных городков, обращая внимание на все детали и мелочи, и, наконец, представил его правительству.

Первый вопрос, который задал ему премьер-министр Ицхак Шамир, был, естественно, вопрос о том, во сколько реализация этого проекта обойдется государству.

— В миллиард шекелей, — ответил Шарон. — Но ведь мы получили американские гарантии на ссуду в 10 миллиардов долларов на прием алии — вот и возьмем из этих денег.

С наиболее острой критикой проекта строительства караванных городков, получившего вскоре название «план Шарона», выступил министр финансов Ицхак Модаи. Он считал, что деньги, потраченные на караванные городки, будут выброшены на ветер и вместо того, чтобы закупать караваны, нужно потратить их на строительство постоянного жилья и создание новых рабочих мест для репатриантов. «Если у людей будет работа, они смогут оплатить съемное жилье, а затем и приобрести новые квартиры!» — утверждал Ицхак Модаи. Кроме того, по мнению Модаи, Шарон значительно занизил сумму расходов — на самом деле его план будет стоить куда дороже, и когда это выяснится, отступать будет уже некуда.

Однако Арик в ответ напомнил, что существующих фондов жилья на 300–400 тысяч новых граждан не хватит, а разработанный им план интенсификации строительства, в рамках которого должно быть построено 400 тысяч новых квартир, будет полностью реализован только через пять лет. А ведь все это время репатриантам нужно где-то жить…

Спор между Модаи и Шароном был жаркий, дело дошло до личных выпадов, но Арик как всегда переспорил своего оппонента и убедил правительство в своей правоте — большинством голосов оно утвердило «план Шарона».

Спустя месяц в израильские порты стали прибывать корабли с «караванами» на борту, а в октябре 1990 года возле расположенного неподалеку от Тель-Авива города Бат-Яма возник первый в стране караванный поселок.

Вскоре министр строительства Ариэль Шарон решил лично посетить свое детище, и выяснить, как в нем живется новым репатриантам.

Написать, что эта встреча прошла в теплой, дружественной обстановке, значило бы написать неправду.

Шарона встретила разъяренная толпа людей, уже успевшая вкусить все прелести жизни в «караванах».

— Мы что, сюда в бараках жить приехали?! — выкрикивали ему в лицо мужчины. — За кого ты нас держишь?! За скот, который можно гноить в теплушках?! Сам, небось, на вилле живешь!..

(Думается, если бы они тогда знали истинные размеры «виллы» Шарона, их ярость была бы куда большей.)

— Что тебе сказать, товарищ министр?! — взорвалась одна из женщин. — Пристроил ты нас, ничего не скажешь. Да ты войди сам внутрь, посмотри, можно жить в такой тесноте или нет?! Да еще соседи за стенкой! А за ней — все слышно! Так что теперь у нас каждую ночь получается групповой секс!

— Да о чем тут говорить! — подхватила другая. — Выцарапать ему глаза за такую жизнь — и дело с концом!

Словом, Шарон уехал из Бат-Яма разве что не закиданный тухлыми яйцами — так его коренные израильтяне никогда в жизни не принимали. Тем не менее, он продолжал строить один караванный городок за другим, но большинство новых репатриантов отказывались в них селиться — они предпочитали отдавать огромным трудом заработанные деньги за аренду приличных квартир, обосновываться в больших городах, где было легче обрести работу — пусть самую черную, самую низкооплачиваемую, но работу!

В караванных же городках начали обретаться либо пожилые люди, у которых не было никаких шансов найти работу, либо те, кто и искать ее особенно не собирался, посчитав, что в Израиле вполне можно прожить и на пособие по прожиточному минимуму, благо и водка, и основные продукты питания здесь крайне дешевы. Так очень скоро караванные городки стали прибежищем для различного рода асоциальных элементов или просто тех, кто решил, что наладить нормальную жизнь в Израиле ему не удастся, и с тоской вспоминал о своем житье-бытье в Советском Союзе, который новые граждане Израиля стали называть «доисторической родиной».

«План Шарона» обычно расценивается как один из самых неудачных его проектов, караванные городки стали символом выброшенных на ветер государственных денег. В отчете государственного контролера Мирьям Бен-Порат за 1991 год Шарон напрямую обвинялся в неоправданной растрате бюджетных средств.

«На ту сумму, которая была выделена на приобретение 5000 „караванов“, — говорилось в отчете, — вполне можно было построить 4000 постоянных домов, которые прослужили бы не менее 50 лет». Кроме того, в итоге каждый караван обошелся казне в 92 тысячи шекелей вместо 56 000 шекелей, которые он стоил на самом деле. Качество многих караванов оставляло желать лучшего, и ремонтироваться они должны были за государственный счет — это была еще одна статья расхода. Наконец, по мнению госконтролера, жизнь в караванных городках не облегчила, а затруднила новым репатриантам интеграцию в израильское общество — оказавшись вдаль от крупных индустриальных и культурных центров, они не могли ни выучить иврит, ни найти работу и вообще жили в своем замкнутом мире, имея весьма слабое преставление об израильских реалиях.

Впрочем, справедливости ради надо заметить, что далеко не все обитатели караванных городков оценивали свое житье в них в столь мрачном свете.

Многие из них и по сей день теплым словом вспоминают Ариэля Шарона, так как чисто символические арендная плата и налоги за жилье в караване позволили им скопить деньги на покупку квартиры. А если учесть, что потом обитателям караванов выдавалась повышенная по-сравнению со всеми остальными репатриантами ипотечная ссуда на покупку жилья, то они оказались в двойном выигрыше, избежав взятия дополнительных ссуд в банках на совершенно кабальных условиях.

Но только этим деятельность Шарона на посту министра строительства не ограничилась. Он добился значительного увеличения размеров льготных ссуд, выдаваемых новым репатриантам на покупку квартир. Изменив ряд государственных уложений и инструкций, он существенно повысил прибыли строительных подрядчиков, побудив их таким образом строить новые дома более быстрыми темпами, чем прежде. Стремясь к тому, чтобы новые репатрианты селились на периферии, прежде всего в Галилее и Негеве, он начал раздавать от имени государства большие денежные подарки тем, кто покупал там квартиры. Например, большую 4-х комнатную квартиру в новом доме в городке Маалоте, расположенном в Верхней Галилее, в 1991 году с учетом подарка от государства можно было купить за 30–35 000 долларов. В расположенном в Негеве городке Иерухаме двухэтажный дом с приусадебным участком продавался (опять-таки с учетом подарка от государства) за 40–45 000 долларов. И это при том, что в Тель-Авиве небольшая 3-комнатная квартира стоила в те дни порядка 100–110 тысяч долларов.

Невиданными доселе темпами шло при Шароне и строительство в Иерусалиме — в столице Израиля один за другим возникали новые, застроенные современными домами районы и, одновременно, расширялись старые. Большинство новостроек заселялось молодыми семьями коренных израильтян и семьями выходцев из СССР, способствовавших росту доли еврейского населения и отодвигавших угрозу превращения столицы Израиля в город, большинство населения которого составляют арабы.

Именно при Шароне в стране развернулось поистине широкомасштабное строительство, и начали меняться строительные технологии. Именно при нем начали улучшаться израильские дороги и были разработаны проекты сооружения мостов и авторазвязок, значительно снизивших напряжение на израильских автомагистралях.

Словом, говорить о том, что Ариэль Шарон провалился на посту министра строительства, не приходится — он действительно был одним из лучших руководителей этого министерства за всю историю страны.

Но самым главным его достижением на этом посту Ариэль Шарон всегда считал массированное строительство в Иудее, Самарии и Газе.

* * *

В сущности, это строительство Шарон начал сразу после своего вступления в должность главы Минстроя. До конца 1990 года он успел построить в Иудее, Самарии и Газе 13 000 новых домов. Госсекретарь США Джеймс Бейкер, стремившийся наладить отношения между Израилем и арабским миром, выразил обеспокоенность тем, что это строительство может вызвать бурю возмущения среди палестинцев и в арабском мире в целом, и воспрепятствовать американским мирным инициативам. Шарон в ответ заявил, что Израиль не строит новых поселений, а лишь расширяет старые — в связи с естественным приростом населения. На самом деле это была очередная его ложь, но ложь, произнесенная во имя высших интересов нации — так, как их понимал Шарон. Вскоре и сам премьер-министр Ицхак Шамир начал догадываться, что Шарон принялся за старое — так же, как он обманывал когда-то Бегина по поводу истинных масштабов готовящейся Ливанской войны, он стал обманывать и его по поводу истинных масштабов строительства на контролируемых Израилем территориях.

Но по-настоящему Шарон развернул это строительство летом 1991 года — сразу после того, как Бейкер выдвинул идею проведения международной конференции по Ближнему Востоку в Мадриде с участием представителей Израиля, почти всех стран арабского мира и… палестинцев. Шамир эту идею одобрил, что немедленно дало повод Шарону утверждать, что премьер снова проявил слабость, не обусловил проведение конференции прекращением интифады, согласился на невыгодные для Израиля условия в процедурных вопросах и т. д.

Одновременно Шарон выступил с резкой критикой плана Бейкера о создании полноценной палестинской автономии с последующим перерастанием ее в палестинское государство. Он заявил, что в Израиль в опасности, что его могут вынудить отступить к границам 1967 года, а чтобы этого не произошло нужно ускорить заселение евреями Иудеи, Самарии и Газы.

Объявив войну Шамиру и Бейкеру, Шарон начал, по сути дела, проводить самостоятельную, совершенно независимую от решений правительства политику. Подав в отставку с поста председателя межминистерской комиссии по интеграции новых репатриантов, он целиком и полностью сосредоточился на развертывании строительства в Иудее, Самарии и Газе.

Возведение новых поселений Шарон объявил «еврейским ответом на антисемитские планы Бейкера». Каждый визит Бейкера в Израиль сопровождался закладкой нового, причем довольно большого поселения, а так как в те дни Бейкер бывал в Израиле очень часто, то и поселений было много: Ревава, Долев, Тальмон, Нэрийа — словом, всех и не перечислишь.

Развитием новых поселений занималась в Минстрое специальная группа, которая должна была ежедневно отчитываться перед ним по факсу о проделанной за день работе, а также представлять план на следующий день. Уже из этого факта можно представить себе, какими темпами развивались эти поселения. Ровно через час после отправки этого факса руководителю данной группы Якову Кацу звонил Шарон и согласовывал с ним план на завтра, уточняя по ходу дела, какая дополнительная техника или стройматериалы могут понадобиться. Бульдозеры? Нет проблем, подгоним! Трубы? С трубами напряженка, но до утра он их достанет. Кирпич? Покупайте пока на свои деньги, а потом он вытащит их из бюджета и вернет задним числом…

Кроме того, Шарон начал предоставлять бесплатно земельные участки для тех, кто готов был поселиться на исконных еврейских землях, выдавал льготные ссуды на строительство на них роскошных вилл или просто добротных коттеджей, обеспечивал бесплатное подключение новых домов ко всей необходимой инфраструктуре. И если раньше в еврейских поселениях Иудеи, Самарии и Газы селились только те, кто был убежден, что евреи должны заселить всю территорию своей исторической родины, то теперь в них потянулись десятки тысяч израильтян, не особо задумывавшихся об идеологии и политике, а желавших просто улучшить свои жилищные условия, но не способные сделать это в границах Израиля 1967 года. За относительно небольшие деньги они становились обладателями собственного двух —, а то и трехэтажного дома с бассейном и садом — ради такого стоило бросить Тель-Авив или Хайфу.

Так за короткий срок Ариэль Шарон сумел увеличить еврейское население Иудеи и Самарии на 70 000 человек, то есть почти вдвое. И среди этих новых жителей контролируемых территорий было немало и выходцев из СССР. За два года его пребывания на посту министра строительства в этих районах было построено 40 000 единиц жилья и установлено 20 000 караванов (из тех самых 50 000, что предназначались для новых репатриантов).

Причем строили новые дома добротно, на века. Не случайно, когда Яаков Кац услышал в 2005 году о планах Шарона ликвидировать ряд еврейских поселений в Иудее и Самарии, он только ухмыльнулся.

— Вы просто не представляете, насколько качественно построены эти дома, — объяснил Кац свою усмешку. — Нет, то, что построил Арик Шарон образца 1990 года, не в силах снести даже сам премьер-министр Ариэль Шарон.

В это время Шарон снова сблизился с руководителями Совета еврейских поселений Иудеи, Самарии и Газы, отдававших должное его усилиям в заселении Эрец-Исраэль.

— Ну что вы! — с присущим ему чувством юмора отвечал на такие комплименты Шарон. Это — не я, это все Бейкер! Это ему нужно сказать спасибо за новые поселения.

Популярность Шарона среди представителей правого лагеря росла, и это вселяло в него новые надежды.

* * *

Ариэль Шарон начал активно критиковать премьер-министра Ицхака Шамира еще зимой 1991 года — сразу после того, как американцы начали операцию «Буря в пустыне» с целью заставить иракского диктатора Саддама Хусейна уйти из оккупированного им Кувейта. В ответ Хусейн начал обстреливать территорию Израиля иракскими «скадами», и Шарон обрушился на Шамира за то, что тот решил соблюсти данные американцам обещания и никак не отвечал на эти обстрелы.

Доводы Шамира о том, что политикой сдержанности Израиль помогает своему главному стратегическому союзнику сохранить целостность антииракской коалиции, на Шарона не производили никакого впечатления.

— Мы обязаны ответить на ракетные удары по Израилю ракетными ударами по Ираку, чтобы весь мир понял, что Израиль никому не позволит безнаказанно бомбить свою территорию, говорил он. — Да и чем нас пугает Шамир? Неужели если мы ответим на иракские удары, американцы и англичане прекратят начатую ими войну против Хусейна?! Не смешите меня!

Так как лидер ООП Ясер Арафат публично поддержал Саддама Хусейна, чем вызвал гневную реакцию американцев, а сами палестинцы танцевали на крышах после каждого ракетного удара по израильским городам, то у Шарона появилась идея использовать это как предлог и объявить об аннексии Израилем хотя бы части Иудеи и Самарии — той, где еврейские поселения располагались наиболее компактно, блоками. Шамир эту идею отверг на том основании, что это вызовет бурю возмущения в арабском мире и разрушит антииракскую коалицию даже быстрее, чем израильские удары по Ираку.

После окончания операции «Буря в пустыне», Шарон, как уже было сказано, набросился на Шамира за то, что тот принял предложение Бейкера по проведению Мадридской конференции по Ближнему Востоку.

И, наконец, 10 октября 1991 года, за десять дней до открытия этой конференции, Ариэль Шарон заявил в телеинтервью, что Ицхак Шамир больше не достоин быть лидером правого лагеря и что он выставит на ближайших внутренних выборах в «Ликуде» свою кандидатуру на пост лидера партии и, соответственно, кандидата в премьер-министры. После этого министру иностранных дел Давиду Леви не оставалось ничего другого, как также выступить с аналогичным заявлением — хотя бы для того, чтобы поддержать свое реноме предводителя второго по силе лагеря внутри «Ликуда».

Выборы нового лидера «Ликуда» были назначены на 20 февраля 1992 года, и, начав подготовку к ним, Шарон очень быстро понял, что комплименты лидеров поселенцев слишком сильно вскружили ему голову, и он переоценил собственные возможности. Сил для победы в борьбе за пост лидера партии у него было явно недостаточно. Более того — эти выборы могли закончиться настолько позорным для него поражением, что мгновенно вывели бы его из рядов лидеров партии на скамейку ее аутсайдеров.

Стремясь предотвратить такое поражение, Шарон потребовал, чтобы нового лидера партии избирал и новый состав ее Центра, то есть, чтобы выборы председателя «Ликуда» были отложены, а вместо них проведены выборы новых членов Центра. Однако Шамир и Леви с легкостью провалили этого его предложение, и выборы состоялись в назначенный срок — 20 февраля. Шамир получил на них 46 % голосов, Леви — 31 %, а Шарон — 22 %. Это было, конечно, поражение, но куда менее болезненное, чем ожидал Арик — все-таки мало кто осмелился бы игнорировать политика, которого поддерживает каждый пятый член Центра.

Теперь нужно было добиться для себя и для своих сторонников как можно более высоких мест в предвыборном списке партии и, чтобы достичь этой цели Шарон вступил в тайные переговоры с лагерем Шамира-Аренса. В ходе этих переговоров оба лагеря пришли к соглашению, что дадут своим сторонникам четкие указания о том, как именно они должны голосовать, чтобы их ставленники получили как можно более высокие места, а Леви и его люди оказались на задворках списка.

И 1 марта 1992 года план этот был блестяще реализован: по результатам выборов первые три места в списке достались приближенным Ицхака Шамира Моше Кацаву, Биньямину Нетаниягу и Бени Бегину. Шарону досталось четвертое место, а Моше Аренсу — пятое. Давид Леви же занял в нем только 18-ю позицию.

Разъяренный этим поражением Леви выступил 29 марта 1992 года с речью, которую впоследствии журналисты окрестили «Монолог мартышки». В ней Давид Леви обвинил Шамира, Шарона и все остальное руководство «Ликуда» в том, что они, будучи выходцами из Европы, причем вполне определенного района Европы (имелась в виду территория Польши, Украины и Белоруссии) специально устроили против него заговор, чтобы унизить в его лице всех евреев- выходцев из восточных стран. «С самого начала ашкеназские евреи, все эти шамиры, шароны, аренсы и нетаниягу относились ко мне, еврею из Марокко, как к забавной мартышке, с которой можно делать все, что угодно!» — с горечью сказал Давид Леви. И нужно заметить, что у него были основания для подобных обвинений — Ицхак Шамир, сомневаясь в способностях Леви, по сути дела давно уже отстранил его от руководства МИДа, передав все бразды правления этим министерством Биньямину Нетаниягу. Достаточно вспомнить, что Мадридская конференция проводилась на уровне именно министров иностранных дел, но Шамир не пустил на нее Леви, а вместо этого поехал сам, прихватив с собой Нетаниягу.

«Монолог мартышки», как бы над ним ни посмеивались ашкеназские евреи, сделал свое дело: он оттолкнул от «Ликуда» многих выходцев из стран Востока, в течение последних полутора десятилетий традиционного голосовавших за эту партию. Позиции «Ликуда» пошатнулись, а затем в апреле 1992 года по партии последовал новый удар: государственный контролер Мирьям Бен-Порат опубликовала свой отчет за 1991 год, в котором вскрыла ужасающие факты коррупции внутри министерств, возглавляемых членами «Ликуда».

72 страницы этого отчета были посвящены деятельности министерства строительства и его министра Ариэля Шарона.

Выше мы уже говорили о той резкой критике, которой Мирьям Бен-Порат подвергла план Ариэля Шарона по строительству караванных городков. Выявила она и множество злоупотреблений при возведении новых еврейских поселений. Но за все это еще можно было оправдаться перед обществом. Куда труднее было объяснить те десятки необоснованных назначений на высокопоставленные должности в этом министерстве сторонников Ариэля Шарона. К примеру, своего верного оруженосца Ури Шани Шарон назначил главой государственной строительной компании «Амидар», ведающей возведением и распределением государственного жилья для малообеспеченных слоев населения. Как отмечалось в отчете, Шани использовал служебные помещения этой компании для политических нужд Ариэля Шарона, а, кроме того, жил на чрезвычайно широкую ногу. За счет «Амидара» он то и дело выезжал на отдых за границу или в курортные местечки Израиля, останавливался там в самых фешенебельных гостиницах и ел в самых дорогих ресторанах, умудрившись растратить таким образом сотни тысяч казенных шекелей. На основе отчета госконтролера против Ури Шани было возбуждено уголовное дело по обвинению в злоупотреблении служебным положением и растрате казенных средств. (Это дело завершилось только в 1997 году: суд приговорил Шани к шести месяцам условного заключения и 10 000 шекелей штрафа.)

Отчет госконтролера вызвал небывалый взрыв общественного возмущения. В стране начались массовые демонстрации против правительства «Ликуда», проходившие под лозунгом «Коорупционеры, вы нам надоели!».

Ариэль Шарон осмелился в те дни выступить против госконтролера, фигура которого в Израиле считается практически неприкосновенной. Он обвинил (и в целом, справедливо) Мирьям Бен-Порат в том, что она опубликовала свой отчет за два месяца до выборов, преследуя политические цели — с намерением свалить правительство «Ликуда».

— Но никто при этом не сможет отрицать наши достижения! — добавил Арик. — С 1990 по 1991 годы мы приняли 315 тысяч новых репатриантов, и посмотрите — никто из них не голодает и не живет на улице. Какая еще страна в мире могла сотворить подобное!

Между тем, новые репатрианты, которые действительно не голодали и не жили на улице, были отнюдь не довольны уровнем своей жизни. К тому времени мало кто из бывших советских евреев нашел работу, соответствующую его профессии и уровню образования, многие вообще были безработными и существовали на пособие от государства. Да, они могли позволить себе на эти пособия многое из того, что не могли позволить, живя в СССР, но в целом их уровень жизни был значительно ниже среднего по стране. Любой социолог с легкостью объяснил бы, что это — вполне закономерно, что обычно раньше пяти лет пребывания в новой стране эмигранты и не могут выйти на этот самый средний уровень жизни. Однако партия «Авода» умело воспользовалась ситуацией и направила недовольство сотен тысяч новых граждан страны на правительство «Ликуда».

«Израиль ждет Рабина!» — под таким лозунгом проводила она свою предвыборную кампанию в 1992 году. Ицхак Рабин, подавший в отставку из-за пустякового нарушения закона, допущенного его супругой; Ицхак Рабин, который, вопреки всем утверждениям Шарона, делал все, что мог для борьбы с палестинской интифадой; Ицхак Рабин — полководец и дипломат, представлялся в те дни многим тем самым человеком, который очистит страну от коррупции и приведет ее к миру с арабами, одновременно заботясь об ее безопасности.

И 23 июня 1992 года левый лагерь снова пришел к власти. Партия «Авода», возглавляемая Рабиным, получила на этих выборах 44 мандата, в то время как «Ликуд» — только 32.

12 июля 1992 года Ицхак Рабин создал новое правительство страны на основе коалиции из 62 мандатов.

Взяв на себя ответственность за поражение «Ликуда», Ицхак Шамир сложил полномочия председателя партии и депутата Кнессета. Последнее перед передачей власти заседание министров от партии «Ликуд» проходило уже без него.

На этом заседании Ариэль Шарон почувствовал сильные боли в нижней части тела, но стерпел и досидел до конца. Сразу после заседания он отправился в больницу, где у него нашли камни в мочеточниках.

Молодых медсестер в больнице потом удивляли две вещи: то мужество, с которым Шарон переносил поистине адские боли в связи с запущенностью его болезни, и то, как, не отходившая от его постели Лили, откровенно ревновала к ним мужа.

— Она ревновала его так, словно ему было не 64, а 24 года, и они еще даже не женаты! — с улыбкой говорили медсестры.

Что ж, должен же был хотя бы кто-нибудь любить Арика Шарона, в котором многие видели едва ли не главного виновника поражения «Ликуда» на выборах!

Глава 13. Во фьордах Норвежских соглашений

Новое правительство Израиля, возглавляемое Ицхаком Рабиным, взяло курс на достижение мира с палестинцами. Надеясь, что после распада СССР и крушения биполярного мира арабы станут сговорчивее, Ицхак Рабин и его министр иностранных дел Шимон Перес отдали указание дипломатам вступить в контакты с лидером ООП Ясером Арафатом. Начались долгие тайные переговоры, уже на старте которых стало ясно, что позиции израильтян и палестинцев разделяет почти непреодолимая пропасть. Тем не менее, в качестве жеста доброй воли и в знак того, что Израиль готов идти на уступки во имя мира премьер-министр Ицхак Рабин велел заморозить строительство новых домов в ряде еврейских поселений и в Восточном Иерусалиме.

Ариэль Шарон немедленно решил воспользоваться этим указом премьера, чтобы нанести первый удар по новому правительству. Еще не оправившись до конца от перенесенной им операции, не вылежав предписанного врачами срока, 25 августа 1992 года он, несмотря на протесты Лили, отправился с фермы «Шикмим» в Кнессет. Лили, поняв, что ей не удастся переубедить мужа, поехала вместе с ним — на тот случай, если в Кнессете ему вдруг сделается плохо…

Шарон же, явившись в Кнессет, немедленно подал вотум недоверия правительству в связи, как он сам сформулировал, «приостановлением строительства поселений и угрозой суверенитету Израиля в Иерусалиме».

На тот момент новое правительство страны пребывало еще в такой эйфории от своей недавней победы на выборах, еще было настолько уверено в своих силах, что просто не придало особого значения этому демаршу Шарона. И, как вскоре выяснилось, совершенно зря — для утверждения вынесенного Шароном вотума недоверия правительству оппозиции не хватило всего одного голоса, а если бы в тот момент в зале не было бы депутатов от арабских партий, то вотум бы прошел.

Ариэль Шарон немедленно заявил, что новое правительство держится на арабских голосах, не имеет за своей спиной еврейского большинства, а потому никак нельзя считать, что оно выражает волю еврейского народа.

Свой случайный, но несомненный успех на голосовании по вотуму недоверия Шарон решил использовать для того, чтобы вдохнуть новую жизнь в «Ликуд» и помочь ему отправиться от поражения.

— Хватит пребывать в шоке и прострации! — сказал он на заседании фракции. — И в оппозиции можно сделать очень много, но самое главное — мы должны активно действовать и как можно скорее свалить это правительство. Мы не должны давать ему ни одного дня передышки. А с таким настроением, как у вас, много не навоюешь. Нужно как можно скорее избрать наиболее достойного из нас на пост нового председателя партии и начать работу по восстановлению влияния партии на местах, так чтобы мы могли во всеоружии встретить следующие выборы!

Под «самым достойным из нас» Шарон, разумеется, снова подразумевал самого себя — особенно после того, как вслед за Шамиром из руководства партии ушел и Моше Аренс. Однако на самом деле в те смутные дни на лидерство в партии претендовали многие. Главным соперником Шарона из числа представителей его поколения в партии был, вне сомнения. Давид Леви. Однако «корону» лидера партии мечтали примерить на себя и такие принцы «Ликуда», как Дан Меридор и Бени Бегин. При этом из поля зрения всех этих «претендентов на престол» начисто выпал Биби — Биньямин Нетаниягу. А между тем его популярность и в партии, и в народе в эти дни стремительно росла — как-то незаметно именно в нем стали видеть законного наследника Ицхака Шамира.

Окончательно это стало ясно на заседании Центра партии в ноябре 1992 года, когда появление Нетаниягу на трибуне активисты «Ликуда» встретили криками «Биби — мелех Исраэль!» — «Биби — царь Израиля!».

С грустью смотрел Шарон на то, как толпа рукоплещет Нетаниягу, по сути дела, провозглашая его лидером партии. Возможно, в эти минуты он вспоминал о том, как «царем Израиля» еще не так давно называли его, Арика Шарона, и думал о том, как неблагодарны люди и недолговечна мирская слава.

Нетаниягу же тем временем предложил отказаться от существующей системы внутренних выборов и провести в партии праймериз — избрать ее нового лидера путем предоставления права голоса всем сотням тысячам членам партии «Ликуд». Это его предложение было принято на «ура», и зал снова захлебнулся в криках «Биби — мелех Исраэль» и бурных аплодисментах, означавших, что король умер, и да здравствует новый король.

Но в том-то и заключалось дело, что Шарон вовсе не собирался умирать — в том числе, и политической смертью. Вслед за Биби Нетаниягу, Давидом Леви и Бени Бегиным он заявил, что намерен баллотироваться на праймериз на пост председателя «Ликуда». Тогда же в интервью различным израильским газетам он дал Нетаниягу прозвище, не раз потом использованное против него его политическими оппонентами — «фотомодель».

— Да, Нетаниягу весьма красиво говорит, он молод, он импозантен, он производит больше впечатление на публику — такое же, какое производит на них эффектная фотомодель. Но сейчас в нашей политике время не фотомоделей, а зрелых мужей. Посмотрите: Ихаку Рабину — 70, Рафулю, который откровенно косноязычен — 63. Но эти люди действительно умудрены жизненным опытом и способны принимать взвешенные, ответственные решения. Поэтому я считаю, что имею полное право вступить в борьбу за пост лидера партии и у меня есть все основания думать, что я одержу на них победу.

На самом деле — с учетом числа претендентов, огромной популярности Нетаниягу и весьма шатких позициях самого Шарона — для того, чтобы так думать у Арика не было никаких оснований. И понимая это, Шарон попытался в качестве председателя Центра торпедировать праймериз в партии.

— Подумайте, зачем нам нужно проводить сейчас праймериз?! — заявил Шарон в своем выступлении на очередном заседании Центра. — Партии «Авода» подобное мероприятие обошлось в миллион шекелей! Разве у нас есть такие деньги?! Да мы в долгах, как в шелках! А нам необходимы огромные средства на то, чтобы расплатиться с долгами, оживить местные отделения партии, подготовиться к муниципальным выборам, организовывать демонстрации против политики правительства. Поэтому я убежден, что сейчас, когда у нас по горло работы, нужно прямо здесь, на Центре, избрать «общего директора» партии, который и займется всей необходимой административной и организационной работой. А праймериз можно провести и потом, ближе к выборам…

Однако Центр партии, видевший в Шароне одного из главных виновников поражения на выборах, отверг его предложение. Сразу после этого заседания была организована активная запись в «Ликуд» новых членов и подготовка к проведению праймериз. Каждый из кандидатов на пост нового председателя «Ликуда» начал свою предвыборную кампанию, не гнушаясь при этом никакими средствами для того, чтобы облить грязью своих соперников. Одним из самых грязных эпизодов этой кампании стала история с «горячей кассетой» — Давид Леви сделал достоянием гласности аудиокассету, из которой однозначно следовало, что любимец публики Биби Нетаниягу изменяет жене с замужней женщиной.

Но Нетаниягу, которого позвали в телестудию для того, чтобы прокрутить эту запись в эфире в его присутствии, повел себя необычайно достойно.

— Прости меня, Сареле, — сказал он с телеэкрана жене. — Это действительно правда, но это была глупость, наваждение. Прости меня, если можешь. Я люблю тебя!

Нужно ли говорить о том, что после такого покаяния на глазах у миллионов израильтян (и, само собой, израильтянок) выступили слезы, и они полюбили Биби еще больше, чем прежде?! Понимая, всю бессмысленность борьбы с Нетаниягу на данном этапе, Шарон снял свою кандидатуру с праймериз, и, как показало время, правильно сделал. 24 марта 1993 года 216 тысяч членов «Ликуда» явились на избирательные участки, чтобы выбрать нового лидера партии. Нетаниягу получил на этих выборах 52 % голосов, одержав таким образом бесспорную победу над всеми своими соперниками. Давид Леви набрал на праймериз 26 % голосов, Бени Бегин — 15 %, а Моше Кацав — всего 7 %. Все они, таким образом, проиграли Биби. Все — кроме Шарона, который вообще не участвовал в выборах и, следовательно, их не проигрывал. И в этом его положении заключалось немалое преимущество: с одной стороны, он оказался как бы в стороне от внутрипартийной борьбы, «над схваткой», а с другой оставил за собой право бросить перчатку Нетаниягу, если тот провалится на своем новом посту. Нужно было лишь дождаться времени, когда опьяненный успехом Биби начнет делать ошибки…

17 мая 1993 года в огромном тель-авивском дворце спорта «Яд Элиягу» собрались члены конференции «Ликуда». Формальным поводом для созыва конференции была объявлена необходимость уточнить идеологические позиции «Ликуда» и выработать тактику и стратегию борьбы с правящей коалицией. Однако все понимали, что на самом деле активисты партии собрались, чтобы чествовать ее нового лидера.

В своей речи на этой конференции Шарон намеренно сосредоточился на идеологических вопросах, избегая разговора о каких-то внутрипартийных проблемах. К этому времени между Израилем и палестинцами еще не было подписано никаких соглашений, но уже было известно о ведущихся переговорах и о том, что американцы подталкивают представителей Израиля признать право палестинцев на создание своего государства, по меньшей мере, на части Иудеи, Самарии и Газы, а палестинцев — признать взамен само право Израиля на существование.

Стоя на трибуне конференции, Шарон заявил, что в случае прихода к власти «Ликуда» партия должна будет денонсировать все соглашения, подписанные правительством Ицхака Рабина с ООП, а сам вопрос о том, готов ли народ Израиля поступиться во имя призрачного мира с врагом территорией Иудеи, Самарии и Газы должен быть вынесен на всенародный референдум.

— При этом, — добавил Шарон, — я поддерживаю предложение депутата Кнессета Узи Ландау о том, что живущие в Израиле арабы не должны обладать правом участия в таком референдуме. Да, они являются полноправными гражданами государства во всех остальных аспектах, но они не могут принимать участия в референдуме, на котором будет решаться столь судьбоносный именно и исключительно для еврейского народа вопрос. Тем более, что их мнение по данному вопросу заранее известно!

Сразу по окончании этой конференции, убедившись, что Нетаниягу безраздельно правит в «Ликуде» и не собирается делиться с ним этой властью, Шарон объявил, что он отходит от активной политической жизни и удаляется к себе на ферму разводить овец и выращивать арбузы.

«Я куда менее амбициозен, чем многие обо мне думают, — скромно сказал при этом Шарон журналистам. — В отличие от многих моих товарищей по партии, я нисколько не сожалею, что не являюсь членом правительства или председателем „Ликуда“. Но если это нужно будет стране и „Ликуду“, я вернусь и заявлю о своих претензиях на лидерство».

Тем временем 26 августа 1993 года произошел решающий прорыв на израильско-палестинских переговорах: Израиль согласился на создание палестинской автономии, которая поначалу включит в себе Иерихон и сектор Газа.

9 сентября 1993 года Ясер Арафат направил премьер-министру Ицхаку Рабину письмо, в котором провозглашал, что ООП признает Государство Израиль, подтверждает свою приверженность мирному процессу и отвергает терроризм и другие виды насилия.

10 сентября в ответном письме Рабин провозгласил, что Израиль признает ООП в качестве единственного законного представителя палестинского народа и готово начать с этой организацией переговоры, которые приведут к разрешению израильско-палестинского конфликта и установлению мира на Ближнем Востоке.

13 сентября 1993 года на лужайке перед Белым Домом в Вашингтоне состоялось подписание знаменитой «Декларации о принципах мирного урегулирования Ближневосточного конфликта», после чего Рабин и Арафат обменялись рукопожатием. Так как значительная часть израильско-палестинских переговоров проходила в Норвегии, то сама декларация очень скоро получила название «Норвежских соглашений» или «Соглашений Осло».

А на следующий день, 14 сентября 1993 года там же, в Вашингтоне, было подписано предварительное соглашение между Израилем и Иорданией.

В Израиле в эти дни царила эйфория — долгожданный мир с арабами становился реальностью, казалось, что вот-вот — и все изменится, палестинцы и израильтяне сольются в дружеских объятиях и начнет осуществляться мечта Шимона Переса о «новом Ближнем Востоке», которой он поделился с еврейским народом сразу после выхода в свет книги Горбачева «Новое мышление для нас и для всего мира». Биньямин Нетаниягу, выступивший с резкой критикой подписанных Рабиным соглашений, мгновенно был подвергнут обструкции в прессе, и стал терять популярность в народе, что, естественно, не могло не сказаться и на его позициях внутри партии.

Шарон использовал этот момент для того, чтобы обвинить Нетаниягу в авторитарных методах управления и в неумении организовать партийную работу на местах. В ноябре 1993 года сама жизнь вроде бы опровергла эти утверждения Шарона — «Ликуд» одержал грандиозную победу на муниципальных выборах, приведя на пост мэров представителей своей партии в большинстве городов страны, и, прежде всего, в Тель-Авиве и Иерусалиме. Однако, вопреки фактам, Шарон продолжал выступать с язвительной, подчас и откровенно оскорбительной критикой в адрес Нетаниягу, а весной 1994 года открыто заявил о своих претензиях на пост лидера партии. Когда же ему напомнили, что праймериз в партии состоялись относительно недавно и подавляющее большинство членов «Ликуда» избрало на пост лидера партии Биби, Шарон в ответ заметил, что он собирается стать лидером не только «Ликуда», а всего блока правых партий и, если ему удастся добиться создания такого блока, то необходимо будет заново провести выборы его лидера.

Эти свои попытки сместить Нетаниягу с поста лидера «Ликуда» он оставил лишь в июне 1994 года, когда газета «Едиот ахронот» опубликовала данные опроса, согласно которым 48 % членов «Ликуда» по-прежнему желали видеть Нетаниягу в качестве лидера партии и кандидата на пост премьер-министра от правого лагеря. Шарону, по этому опросу, отдавали предпочтение только 14 % членов партии, а Давиду Леви — 9 %. Стиснув зубы, Шарон признал, что данные опроса в целом отражают действительность, и решил временно не только прекратить борьбу с Нетаниягу, но и пойти на сближение с ним.

Это было тем более легко сделать, что по всем основным идеологическим вопросам позиции Шарона и Нетаниягу в те дни практически совпадали.

* * *

Пока Шарон и Нетаниягу вели в «Ликуде» внутренние бои, в Израиле происходили отнюдь не радостные события.

По мере выполнения Израилем своей части обязательств по «Норвежским соглашениям» и передаче части «контролируемых территорий» под власть Палестинской автономии страну начала захлестывать одна волна террора за другой. Оказавшись предоставленными самим себе, палестинцы немедленно начали копить сначала холодное, а затем и огнестрельное оружие и пускать его в дело. Уже в 1993 году от рук террористов погибло 47 и было ранено 86 израильтян.

Вот данные не обо всех, а лишь о наиболее крупных терактах, совершенных палестинскими террористами с начала 1994 по лето 1995 года.

13 апреля 1994 года первый в Израиле террорист-смертник взорвал себя в автобусе компании «Эгед» в Хадере, в результате чего 5 человек погибли и 30 получили ранение.

19 октября 1994 года террорист-смертник взорвал себя в автобусе в центре Тель-Авива, унеся вместе с собой жизни 22 израильтян — не считая десятков раненных.

22 января 1995 года террорист-смертник взрывает себя на перекрестке Бейт-Лид. 21 человек погиб и 34 получили ранения.

24 июля 1995 года террорист-смертник взрывает себя в автобусе в Рамат-Гане. Семь погибших и десятки раненных.

21 августа 1995 года — 5 погибших и 100 раненных в результате теракта в иерусалимского автобусе.

Несмотря на теракты, правительство Ицхака Рабина продолжало подписывать все новые соглашения с палестинцами и идти на все новые компромиссы, в тщетной надежде, что Ясер Арафат, наконец, сможет и захочет бороться с террором. Тем временем пережитая израильтянами эйфория после подписания Норвежских соглашений прошла, и наступило отрезвление. Теперь значительная часть населения страны обвиняла правительство в том, что оно своей политикой все новых уступок лишь подстегивает террор и внушает палестинцам, что с его помощью они могут добиваться своих политических целей. Недовольство правительством Рабина росло вместе с разочарованием в Норвежских соглашениях, и убежденные противники этих соглашений Ариэль Шарон и Биньямин Нетаниягу просто обязаны были воспользоваться этим обстоятельством.

Первый раз Шарон подверг критике Норвежские соглашения и подписавшее их правительство в октябре 1992 года, когда заявил, что палестинцы уже по сути дела реализовали свое право на национальное самоопределение, составив большинство населения Иордании, которая некогда входила в территорию подмандатной Палестины. А так как каждый народ может реализовать это право лишь единожды, то ни о каком втором Палестинском государстве на территории Иудеи, Самарии и Газы не может быть и речи.

В январе 1994 года Ариэль Шарон направился в США для сбора пожертвований в пользу еврейских поселений Иудеи, Самарии и Газы. За время своего пребывания в Штатах он прочитал десятки лекций, на каждой из которых присутствовали сотни человек. Вновь и вновь Шарон объяснял собравшимся, что палестинцы не смирились с существованием Израиля, что Норвежские соглашения для них — только уловка, позволяющая осуществить план уничтожения еврейского государства в несколько этапов: сначала укрепиться в Иудее, Самарии и Газе, затем с помощью террора заставить Израиль идти на все новые и новые уступки, отступая к границам 1967 года, а затем начать против него открытую войну.

— Переданные нами под контроль бандита Арафата города превращаются в убежища для террористов: они совершают теракт в израильских городах, а затем укрываются а населенных пунктах так называемой автономии. Выданное палестинцам Ицхаком Рабиным оружие в итоге обращается против евреев, и если мы оставим наши поселения в Иудее, Самарии и Газе, то они станут плацдармом для все новых и новых терактов против Израиля! — утверждал Шарон на этих лекциях.

— Но ведь вы же сами в свое время поддержали уход из Синая и разрушили Ямит! — заметил как-то один из слушателей его лекции.

— Да, это правда, — ответил Шарон. — Но это была ошибка, о которой я сегодня глубоко сожалею и в которой раскаиваюсь.

Влияние этих выступлений Шарона на американское общество было настолько велико, встречали его так восторженно, что тогдашний посол Израиля в США Итамар Рабинович обратился в МИД с просьбой немедленно прислать в Штаты «знающего, популярного и обаятельного лектора, который мог бы разъяснить суть политики нынешнего правительства Израиля, ценность соглашений в Осло и таким образом нейтрализовать впечатление от выступлений Ариэля Шарона».

2 июля 1994 года Ариэль Шарон и Бинямин Нетаниягу впервые вместе, бок о бок, приняли участие в массовой демонстрации сторонников правого лагеря на площади Сиона в Иерусалиме. «Рабин — предатель! Арафат — убийца!» — бушевала толпа, возмущенная решением израильского премьера разрешить Ясеру Арафату въехать в Газу… Шарон и Нетаниягу вместе стояли на балконе, с которого выступали ораторы. Их речи были схожими — оба говорили о неприемлемости Норвежских соглашений, оба называли правительство Ицхака Рабина «преступным» и «предательским», оба обещали денонсировать все соглашения с ООП, как только «Ликуд» вернется к власти.

Но самый драматический момент этой демонстрации настал, когда Шарон и Нетаниягу, взявшись за руки, подняли их вверх. Так как из публикаций в прессе всем было хорошо известно о личных разногласиях двух лидеров, то толпа затаила дыхание.

— Сегодня мы оставляем в сторону все наши личные амбиции и разногласия! — сказал Нетаниягу. — С этого момента мы пойдем вместе под единым знаменем, чтобы добиться падения правительства национальной измены, вернуть гражданам чувство безопасности, а еврейскому народу — утраченное национальное достоинство и веру в его историческое право жить в Земле Израиля!

Так состоялось публичное примирение Нетаниягу и Шарона, и с этого момента они действительно шли вместе — вплоть до победы Нетаниягу на выборах 1996 года.

Шарон же с того дня не упускал ни одного повода для того, чтобы подвергать резкой критике политику правительства Ицхака Рабина и Шимона Переса.

26 октября 1994 года Израиль подписал мирный договор с Иорданией, в рамках которого передал последней 385 кв. км территории, которую, как утверждали иорданцы, самым наглым образом оттяпал у них Ариэль Шарон, когда был командующим Южным армейским округом. Шарон тут же не преминул выступить с заявлением, в котором утверждал, что он отхватил у иорданцев не 385 кв. км, а гораздо меньше, не более 300 кв. км, и вообще Израилю не стоило идти на эту очередную территориальную уступку арабам.

Ицхак Рабин начал переговоры с Сирией и выразил готовность отдать ей Голанские высоты — и Шарон начал массированную кампанию, утверждая, что отступление даже с части Голан нанесет необратимый ущерб безопасности и обороноспособности Израиля.

10 декабря 1994 года Ицхак Рабин, Шимон Перес и Ясер Арафат были удостоены Нобелевской премии мира — и Шарон тут же поспешил назвать эту награду «платой за распродажу Земли Израиля».

В марте 1995 года на ферме «Шикмим» начался массовый падеж скота и по распоряжению министерства сельского хозяйства 1000 овец были уничтожены, что нанесло хозяйству Шарона ущерб в 1.5 млн. шекелей. Выяснив, что овцы заболели вирусом, который вполне мог быть занесен на ферму ветром из расположенной неподалеку Газы, Шарон заявил, что его убытки и убытки других израильских фермеров являются непосредственным следствием Норвежских соглашений. Пока Газа находилась под израильским контролем, пояснил он, палестинцы вынуждены были делать прививки своему домашнему скоту, а потому тогда не было и массового падежа животных…

23 августа 1995 года, после кровавого теракта в Иерусалиме, в знак протеста против того, что правительство ничего не делает для борьбы с террором, Шарон начал бессрочную голодовку, поставив палатку напротив здания Кнессета.

— Это — моя первая голодовка в жизни, — признался он журналистам. — Но что делать: я решил попробовать и этот метод протеста. Далеко не все можно достигнуть с помощью выступлений в хорошо кондиционированном зале Кнессета.

— А, может быть, господин Шарон, вы просто таким образом решили сбросить вес? — ехидно поинтересовался у него один из журналистов. — Прекрасная идея: сесть на диету и объявить это политической голодовкой!

— Поверьте, что есть более приятные методы сбрасывания веса! — парировал Шарон.

В течение недели продолжалась эта голодовка Ариэля Шарона, За это время, для того, чтобы выразить солидарность с его борьбой, его платку посетили десятки тысяч людей.

Наконец, настал день, когда Шарон заявил, что голодовка исчерпала себя, и он ее прекращает. В своей речи перед собравшимися возле его палатки он обвинил правительство в том, что он не только не борется с террористами, но и сотрудничает с ними.

— Если бы я был премьер-министром, — добавил Шарон, — я бы отдал армии приказ войти в Иерихон и Газу и вычистить оттуда террористов так же, очищают голову от вшей…

Антиправительственные демонстрации по всей стране продолжались. Их участники призывали Ицхака Рабина уйти в отставку и сравнивали его то с египетским фараоном, то с палестинскими террористами, а то и с Гитлером. Ариэль Шарон участвовал почти в каждой такой демонстрации, призывая отвечать на действия правительства конкретными действиями — например, в ответ на замораживание строительства в еврейских поселениях и угрозы их сноса, создавать в Иудее и Самарии все новые и новые поселения.

В ответ лидеры левого лагеря, чтобы продемонстрировать, что они также пользуются поддержкой общества, решили провести 4 ноября 1995 года массовую демонстрацию своих сторонников на площади Царей Израиля в Тель-Авиве. На этой демонстрации и прозвучали роковые выстрелы Игаля Амира…

Премьер-министр Ицхак Рабин был убит, и это страшное событие на какое-то время изменило расстановку сил в израильском обществе и израильской политике.

Израильские левые поспешили обвинить в убийстве премьера не фанатика-одиночку, а весь правый и право-религиозный лагерь, заявив, что взять в руки пистолет Игаля Амира заставили подстрекательские призывы раввинов и политические заявления лидеров «Ликуда». А наиболее яростные подстрекательские речи, по мнению левых, произносили два представителя «Ликуда» — Биньямин Нетаниягу и Ариэль Шарон. Однако после того как Шарон произнес несколько прочувствованных речей в память о Рабине и — в силу чистой случайности — как раз в эти дни вышла в свет книга его воспоминаний, в которой очень тепло вспоминал об убитом премьер-министре, пресса и видные деятели левого лагеря оставили его в покое, и весь огонь своей критики сосредоточили на Нетаниягу, стремясь делегетимировать его претензии на пост следующего премьера. Нетаниягу был объявлен едва ли не сообщником Игаля Амира, главным виновником раскола в израильском обществе.

Вскоре маятник народных симпатий, который до того зашкаливал вправо, не оставляя Ицхаку Рабину лично и партии «Аводе» в целом никаких шансов победить на ближайших выборах, качнулся влево — и тоже зашкалил. В декабре 1995 года опросы показали, что «Ликуд» и Биньямин Нетаниягу пользуются поддержкой не более, чем 30 % населения страны.

История убийства Рабина — это совершенно особая, загадочная история, в которой до сих пор вопросов куда больше, чем ответов, и здесь не время и не место об этом писать. Однако, несомненно, одно: она изменила Израиль, она позволила израильским левым на какое-то время вернуться во времена печально известной операции «Сезон» и начать откровенную травлю правых. В стране воцарилась негласная диктатура: для правых стало опасно высказывать вслух свои взгляды, рассказывать в компании анекдоты про правительство — любое неосторожное слово могло быть воспринято как «подстрекательство», любое фигуральное высказывание теперь могло быть истолковано как буквальное…

И если бы сменивший Ицхака Рабина на посту премьер-министра Шимон Перес назначил бы досрочные выборы на начало 1996 года, он бы, несомненно, одержал бы на них победу. Но Шимон Перес слишком любил власть и был излишне уверен в том, что убийство Ицхака Рабина нанесло смертельный удар по правому лагерю, чтобы пойти на такой шаг. Перес назначил выборы на 29 мая 1996 года.

В этом и заключалась его роковая политическая ошибка, которой не преминули воспользоваться Ариэль Шарон и Биньямин Нетаниягу.

Глава 14. Великий комбинатор

Выборы 1996 года проводились по новой системе, одним из инициаторов которой был молодой лидер «Ликуда» Биньямин Нетаниягу — в ходе голосования каждый избиратель должен был отдельно проголосовать за того кандидата в премьер-министры, которого он хотел бы видеть на этом посту, и за предпочитаемую им политическую партию. Однако Шарон понимал, что исход, как тех, так и других выборов зависит от единства правого лагеря, которого, как обычно, не было и в помине.

Более того — в июне 1995 года произошел раскол внутри «Ликуда». Все началось с того, что Давид Леви, все больше терявший свою популярность в партии потребовал от Нетаниягу, чтобы его сторонникам выделили 40 процентов реальных мест в списке кандидатов в депутаты Кнессета следующего созыва. Просьба эта была настолько чрезмерной, если не сказать большего, что Нетаниягу с ходу отказал Леви, после чего тот вышел из состава «Ликуда» и создал в Кнессете свою фракцию «Гешер» («Мост»).

В конце 1995 года Шарон убедил Нетаниягу, что правый лагерь может победить на выборах только в том случае, если выступит на них единым фронтом — пусть не в качестве партии, но хотя бы единого политического блока. Для этого нужно было выполнить, как минимум, две задачи — вернуть в «Ликуд» Давида Леви, которого все еще поддерживала значительная часть евреев-выходцев из восточных стран, и присоединить к нему созданную бывшим начальником генштаба Рафаэлем Эйтаном партию «Цомет» («Перекресток»).

Помня свои давние добрые отношения с Эйтаном, Шарон предложил себя в качестве посредника между Рафулем и Биби. Однако Нетаниягу предпочел, чтобы переговоры с Эйтаном вел тогда один из самых близких его друзей и соратников, выходец из Молдавии генеральный директор партии «Ликуд» Авигдор Либерман.

Шарону, таким образом, достался орешек покрепче Эйтана — Давид Леви.

Переговоры между Ариэлем Шароном и Давидом Леви начались в буфете Кнессета, и потому свидетелями их зачина стали многие журналисты, включая и автора этих строк. Нужно сказать, что это действительно было зрелище! Сначала Шарон послал своего помощника с запиской Давиду Леви, сидевшему за столиком в другом конце буфета. Видимо, в ней содержалось предложение сесть и поговорить: Леви с брезгливым видом взял в руки записку, прочитал ее и покачал головой — дескать, говорить, нам не о чем.

Тогда Шарон направил ему вторую записку. Разумеется, что именно там было написано, покрыто мраком, но на этот раз Леви что-то черкнул на обороте бумажного квадратика и велел помощнику отнести его ответ Шарону. Со стороны Шарона последовала третья записка, затем четвертая и теперь на каждую из них Леви что-то отвечал. Наконец, после пятой записки Давид Леви встал и пересел за столик Шарона. Два корифея политической интриги о чем-то пошептались, а затем вместе вышли из буфета…

В конце февраля 1996 года Арик пригласил Нетаниягу на свою ферму «Шикмим» и во время устроенного им в честь гостя завтрака на свежем воздухе, сообщил, что достиг договоренности с Давидом Леви, пообещав ему второе место в списке «Ликуда» и реальные места в этом списке для членов его фракции «Гешер». Но проблема заключалась в том, что к этому времени и Авигдор Либерман завершил переговоры с Рафаэлем Эйтаном, договорившись с ним о том, что Эйтан… получит второе место в списке и еще 7 реальных мест для представителей «Цомета».

— Честно говоря, я предпочитаю быть вместе с Рафулем, чем с Леви, — казал Нетаниягу.

— Я тоже, — кивнул головой Шарон. — Но если ты хочешь стать премьер-министром, без Леви нам не обойтись. Я попробую его уломать, но не думаю, что из этого что-нибудь получится. Куда легче будет убедить Рафуля передвинуться на третье место…

Шарон оказался прав: услышав предложение «чуть-чуть подвинуться», Давид Леви вскипел и едва не разорвал с таким трудом достигнутую договоренность. А вот убедить Рафаэля Эйтана перейти на третье место оказалось довольно легко, и 12 марта 1996 года был окончательно подписан договор между лидерами партии «Ликуд», «Гешер» и «Цомет» о создании единого блока. На церемонии подписания договора Биби начал настаивать на том, чтобы в ней участвовали лишь он, Рафаэль Эйтан и Давид Леви и именно так это было запечатлено фотографами для первых страниц всех израильских газет. Однако Давид Леви потребовал, чтобы на сцену был приглашен и Ариэль Шарон — как человек, сыгравший ключевую роль в объединении сил правого лагеря.

Лавры политика, консолидировавшего правый лагерь, привели к стремительному росту популярности Ариэля Шарона среди избирателей «Ликуда» и на внутренних выборах в партии он получил второе место — после присоединившегося незадолго до того к «Ликуду» отставного генерала Ицхака Мордехая. Таким образом, список первой пятерки лидеров нового политического блока стал выглядеть следующим образом: Биньямин Нетаниягу, Давид Леви, Рафаэль Эйтан, Ицхак Мордехай, Ариэль Шарон…

Сам Арик в день проведения внутренних выборов в «Ликуде», проголосовав, сразу поспешил домой — принимать роды у своей любимой коровы.

Вечером она разрешилась совершенно здоровой телочкой весом в 38 килограммов 400 граммов.

Но дело было не в весе — дело было в том, что эта телочка была совершенно рыжей, то есть именно такой, из которой, согласно Торе можно приготовить пепел, очищающий человека от ритуальной нечистоты и позволяющий приступить к храмовой службе^48. А так как, согласно одному из еврейских преданий, такая телка родится незадолго до прихода Мессии и восстановления Иерусалимского Храма, то многими израильтянами рождение уникального теленка на ферме Шарона было воспринято как знак приближения прихода мессианской эпохи. Это возбудило новые страсти в израильском обществе, и дело дошло до того, что лидер леворадикальной партии «Мерец» Йоси Сарид потребовал немедленно забить рыжего теленка — «чтобы не вселять ненужные надежды в религиозных фанатиков и не потворствовать мессианским настроениям».

Но самому Шарону было совсем не до Мессии — он продолжал заниматься политическими комбинациями, которые должны были привести к победе правого лагеря.

* * *

Ранней весной 1996 опросы общественного мнения показали, что симпатии израильского общества начали сдвигаться вправо и разрыв в рейтингах популярности между Шимоном Пересом и Биньямином Нетаниягу неуклонно сокращается в пользу последнего. И дело было не только в объединении сил правого лагеря. Весь ход событий в стране, казалось, призван был убедить евреев в том, что израильские левые завели страну в политический тупик и в кровавое болото палестинского террора.

25 февраля 1996 года сразу два террориста-смертника — один в Иерусалиме, а другой в Ашкелоне привели в действие закрепленную на их поясах взрывчатку, и результате этих терактов погибло 27 израильтян.

3 марта Иерусалим, еще не оправившийся от предыдущего теракта, хоронил еще 18 своих жителей, ставших жертвами очередного теракта-самоубийства.

4 марта 1996 года террорист-смертник привел в действие заряд взрывчатки в тот самый момент, когда он переходил дорогу на одной из многолюдных улиц Тель-Авива — Дизенгоф. При этом он специально максимально приблизился к женщине с коляской — чтобы быть уверенным, что она и ребенок точно погибнут в результате его акции. Всего в этом теракте погибло 13 человек.

По стране снова прокатилась волна демонстраций, участники которых требовали от правительства немедленно прекратить все контакты с палестинцами, разорвать подписанные с ними соглашения и начать беспощадную борьбу с террором, то есть выдвигали те же требования, что и лидеры правого лагеря.

Неудивительно, что вся предвыборная кампания 1996 года развернулась вокруг вопроса о том, продолжать мирный процесс или нет, а если продолжать, то, как именно. Все остальные вопросы стали второстепенными.

Партия «Авода» решила построить свою избирательную кампанию, откровенно спекулируя на памяти убитого премьер-министра Ицхака Рабина.

«Продолжаем идти по дороге Рабина!» — таким стал ее главный предвыборный лозунг.

— Какой дороге? Которая ведет в пропасть? Которая даст возможность арабам сбросить нас в море?! — забыв о недавних обвинениях в подстрекательстве, вопрошали на митингах политики правого лагеря.

«Красный Перес — черная перспектива», «Только Нетаниягу принесет безопасный мир!» — утверждали предвыборные лозунги правых.

В те дни Арик круглыми сутками мотался по городам и весям страны, выступая на предвыборных митингах, и пытался использовать все свои связи в израильской прессе для того, чтобы предотвратить публикацию новых статей против Биньямина Нетаниягу.

К апрелю 1996 года стало окончательно ясно, что большинство еврейского населения Израиля намерено голосовать на прямых выборах премьер-министра за Биньямина Нетаниягу. Однако не следовало забывать о том, что почти 20 % избирателей составляли арабские граждане страны и уж они, само собой, отдавать свои голоса за Нетаниягу не собирались.

Перевес же еврейских голосов для победы Нетаниягу на выборах был недостаточным.

В этой ситуации за две недели до выборов Ариэль Шарон обратился к лидеру молодежного отделения религиозного движения ХАБАД Ицхаку Ааронову и настоял на срочной встрече. В беседе с Аароновым Арик напомнил ему, что покойный Любавичский ребе всегда был категорическим противником любых уступок арабам и, по сути дела, приверженцем правого лагеря.

— Так помогите же нам! — сказал Шарон Ааронову. — У вашего движения есть 200 филиалов по всей стране, десятки тысяч приверженцев. Выведите их на улицы, пусть они агитируют за Нетаниягу!

— Допустим мы и в самом деле выведем их на улицы, — ответил Ааронов. — Но ведь нужен транспорт, чтобы довезти наших агитаторов до определенного места, где они будут агитировать. Нужно выпустить плакаты, значки, наклейки. Все это стоит денег и немалых — миллионы и миллионы шекелей…

Деньги, в конце концов, нашлись — их дал приверженец ХАБАДа, австралийский миллиардер Йосеф-Ицхак Гутник. И за неделю до выборов тысячи хабадников в черных костюмах и шляпах выплеснулись на улицы израильских городов, чтобы раздавать прохожим и проезжающим мимо машинам наклейки с короткой фразой: «Биби — это хорошо для евреев!».

Как ни странно, это сработало: за несколько дней до выборов опросы показали, что даже с учетом арабских голосов Нетаниягу отстает от Переса всего на 4–5 процентов.

Теперь все зависело от того, как поведут себя израильские арабы — Шимон Перес мог победить только в том случае, если они все как один пришли бы к избирательным урнам. Но, казалось, сама судьба была против Шимона Переса. Весной 1996 года обострилась ситуация на израильско-ливанской границе и, стремясь показать, что он способен на решительные действия, Шимон Перес отдал указание провести против ливанских террористов операцию, которую он из своей любви к Стейнбеку назвал «Гроздья гнева». В рамках этой операции израильские боевые самолеты нанесли бомбовый удар по Ливану. Одна из этих бомб случайно была сброшена на арабскую деревню Кафр-Кана, что привело к многочисленным жертвам среди мриного населения и оттолкнуло от Шимона Переса израильскхи арабов.

В результате 29 мая, в день выборов, арабы крайне неохотно отправились к избирательным участкам, а многие вообще предпочли провести его, сидя дома.

И, тем не менее, опубликованный в полночь предварительный подсчет голосов показывал, что победу на выборах премьер-министра с минимальным преимуществом все-таки одержал Шимон Перес.

Многие израильтяне отправились в ту ночь спать с горьким ощущением от поражения правого лагеря. А когда рано утром они вновь включили телевизоры, то на экране перед ними возникло лицо Давида Леви — шел прямой репортаж из штаба партии «Ликуд».

— Я говорил вам, что нужно дождаться утра, — сказал Давид Леви. — И утро вознеслось! Вы слышите: над Израилем вознеслось утро!

И по тому, как Леви произнес эту фразу — он не сказал «пришло утро» или «наступило утро», а использовал высокий библейский стиль, — всем стало ясно, что за ночь, в ходе продолжения подсчета голосов ситуация кардинальным образом изменилась и победа оказалась на стороне правого лагеря.

Так оно и было. Набрав, 50.49 % голосов Биньямин Нетаниягу меньше, чем на один процент опередил Шимона Переса и стал новым премьер-министром Израиля. Блок «Ликуд»-«Гешер»-«Цомет» набрал на этих выборах 32 мандата — на два мандата меньше, чем партия «Авода», но по новым правилам правительство в любом случае должен был формировать Нетаниягу. Да и в целом религиозные и правые партии выиграли эти выборы, получив суммарно 68 мандатов.

Над Израилем и в самом деле вознеслось утро нового политического дня.

* * *

В течение всего месяца, прошедшего после выборов, Ариэль Шарон ждал, когда к нему на ферму позвонит или даже лично приедет Биньямин Нетаниягу, чтобы выразить благодарность за его вклад в победу на выборах и предложить пост силового министра. На должность министра иностранных дел Шарон не претендовал — он сам пообещал его Давиду Леви. Но Шарон рассчитывал на столь вожделенный им пост министра обороны, или — на худой конец — министра финансов…

Однако день проходил за днем, а Нетаниягу не звонил и не приезжал. И с каждым этим днем в душе Шарона все больше закипала обида на Биби. Окончательно он почувствовал себя униженным и обойденным, когда 3 июля 1996 года Нетаниягу сообщил президенту, что готов представить ему свое правительство. Для Шарона места в этом правительстве не нашлось.

Объяснялось это, прежде всего тем, что Нетаниягу накануне выборов раздал слишком много предвыборных обещаний: Давиду Леви, как уже было сказано, был обещан портфель главы МИДа, Ицхаку Мордехаю — министра обороны, Дану Меридору — министра финансов…

А ведь еще нужно было дать министерские посты и представителям других вошедших в коалицию партиям — «Исраэль ба-алия», МАФДАЛу, «Третьему пути», ШАСу, «Агудат Исраэль»…

Так и получилось, что на Арика портфеля попросту не хватило.

Разумеется, это объяснялось еще и (может быть, в самой большой степени) тем, что Нетаниягу считал Шарона «отыгранной картой» или лошадью, с которой больше нечего делать и ее осталось только пристрелить. Этого взгляда на себя Арик не простил ему до конца своей сознательной жизни.

И все-таки без портфеля министра Шарон не остался — неожиданно на помощь к нему пришел Давид Леви. Он заявил, что разорвет договор с «Ликудом» и выйдет из коалиции, если в состав правительства не будет включен Ариэль Шарон.

После этого ультиматума Нетаниягу не оставалось ничего другого, как создать специально для Шарона новое, никогда не существовавшее прежде в Израиле министерство — национальной инфраструктуры. В него Биби включил целый ряд крупнейших и важнейших государственных подразделений — Управление по водоснабжению, Управление по развитию дорог, Управление железнодорожного транспорта, Земельное управление, «Электрическую кампанию» и т. д. Суммарный бюджет всех этих структур составлял 20 миллиардов шекелей в год — весьма заметную часть госбюджета страны. И когда Биби позвонил Шарону с предложением принять на себя руководство этим министерством, Арик немедленно дал свое согласие.

Но благодарность за свое назначение он выразил не Нетанигу, а Давиду Леви.

— Давид Леви доказал мне, что на свете еще встречается настоящая дружба! — растроганно сказал Шарон.

Впрочем, как показали последующие события, надолго его признательности Леви не хватило, а настоящей дружбы в политике не бывает…

Глава 15. Возвращение «Бульдозера»

Именно под таким заголовком — «Возвращение „Бульдозера“!» поместила газета «Едиот ахронот» сообщение о назначении Ариэля Шарона министром национальной инфраструктуры. Уже 30 июля 1996 года Шарон собрал пресс-конференцию, на которой ознакомил журналистов со своим планом развития вверенных ему областей народного хозяйства. На самой пресс-конференции Шарон пребывал в благодушном настроении — много шутил, излучал уверенность в будущем, и по всему чувствовалось, что он доволен своей новой должностью и что она ему интересна.

Но самое главное заключалось в том, что он немедленно приступил к реализации своего грандиозного плана — в стране начали строиться новые скоростные автотрассы, активнее заработала находившаяся до того в полном застое железная дорога, стали осваиваться пустующие территории Негева и Галилеи, развернулось строительство нового здания международного аэропорта, которое было закончено лишь в 2005 году — когда Шарон был уже премьер-министром. По его прямому распоряжению началась реформа деятельности Земельного управления — одной из самых влиятельных бюрократической структуры страны.

При этом Шарон на встречах с журналистами умело подчеркивал, что воплощает в жизнь многие идеи покойного Рабина, чуть ли не является главным продолжателем его дела, и это постепенно обеспечило ему симпатии прессы и сторонников левого лагеря.

Ариэль Шарон и в самом деле смотрел на многие проблемы страны совершенно иначе, чем его предшественники; под своим особым углом. К примеру, он в 1996 году первым поднял вопрос о необходимости перенести расположенное в Северном Тель-Авиве гигантское газохранилище «Глилот» в какое-нибудь отдаленное место, мотивировав это тем, что если палестинцам удастся совершить теракт на этом объекте, то на воздух взлетит несколько кварталов города, и число жертв будет исчисляться десятками тысяч.

В центре внимания Ариэля Шарона оказалась и проблема обеспечения Израиля природным газом, который поставлялся из Египта. Шарон считал необходимым перевести все израильские электростанции с мазутного на более экологически чистое газовое топливо, а потому настаивал на том, что египетского газа, во-первых, недостаточно, а во-вторых, Израиль не может быть зависим от единственного поставщика газа и целиком полагаться на его добрую волю.

В поисках потенциальной альтернативы египетскому газу Ариэль Шарон направился в Россию, где встретился с всемогущим главой «Газпрома» Виктором Черномырдиным.

Взаимная симпатия между Шароном и Черномырдиным возникла с первых минут встречи, так что вскоре они решали все дела, парясь вместе в баньке на знаменитой черномырдинской даче. Шарон по достоинству оценил оказанный ему в России прием и, уезжая, настойчиво звал Черномырдина в гости на свою ферму, обещая попотчевать его дивным рагу из парной баранины.

Но дело было, конечно, не только и не столько в личных симпатиях — Шарон был убежден, что Израилю следует импортировать именно российский газ по целому ряду причин.

Да, и для того, чтобы избавиться от энергетической зависимости от Египта. Да, и для того, чтобы сэкономить деньги, так как российский газ на тот момент был значительно дешевле египетского. Но не только поэтому.

Шарон надеялся, что, сделав Россию основным поставщиком газа в Израиль, он крепко свяжет «русского медведя» путами экономических интересов и, когда российское руководство поймет, какие выгоды сулит ему сотрудничество с Израилем, будет куда легче отговорить его от передачи Ирану военных технологий и оказания этой стране помощи в строительстве ядерного реактора. Кроме того, Шарону кружили в тот период голову поистине грандиозные замыслы. В этих замыслах Иерусалиму отводилась роль связующего звена между Москвой и Вашингтоном — имея тесные, дружеские отношения с обеими сверхдержавами, Израиль мог выступать в качестве посредника в решении всех возникающих между ними конфликтов и таким образом значительно укрепил бы свое положение на международной арене.

Увы, переговоры о поставках российского газа в Израиль застряли на уровне средних эшелонов власти, да и американцы начали давить на Израиль, требуя, чтобы он сохранил Египет в качестве своего стратегического партнера по поставке энергоресурсов. Таким образом, этим планам Шарона так и не дано было сбыться — впрочем, как и многим другим предвыборным планам Биньямина Нетаниягу и членов его правительства.

Разумеется, все предвыборные клятвы, что как только «Ликуд» возглавит правительство, он денонсирует подписанные с палестинцами соглашения, оказались пустым звуком. Американцы и европейцы немедленно дали понять Нетаниягу, что если он откажется от принятого в демократическом мире принципа преемственности власти, то есть не будет соблюдать подписанные его предшественниками договоры, то на Израиль будут наложены такие международные санкции, которые приведут к краху экономики страны и к ее полной изоляции на мировой арене.

Оказавшись под мощным американским прессом, Нетаниягу уже 4 сентября 1996 года встретился с Ясером Арафатом на границе с сектором Газа и подтвердил, что Израиль будет выполнять достигнутые ранее договоренности с палестинцами.

Первое, что он должен был сделать — выполнить данное Шимоном Пересом Арафату обещание в течение нескольких месяцев вывести израильскую армию практически со всей территории Хеврона^49 — города еврейских праотцев, места их вечного успокоения, первой столицы царя Давида. В создавшейся ситуации новому израильскому премьер-министру не оставалось ничего другого, как скорректировать обещания Переса в максимально выгодном для Израиля варианте, не только сохранив под израильским контролем мемориал, воздвигнутый над могилами праотцев и праматерей еврейского народа и еврейский квартал Хеврона, но и обеспечив максимальную безопасность жителей этого квартала.

Для разработки этого плана, а также, разумеется, и для решения других стратегических вопросов, Биньямин Нетаниягу создал узкий кабинет министров по вопросам безопасности, в который вошли Давид Леви, Ицхак Мордехай и Натан Щаранский. Ариэль Шарон с его огромным военным и политическим опытом остался за бортом, и что было воспринято им как еще одна пощечина от Нетаниягу.

В пику Нетаниягу Арик предал гласности свой личный план выхода из Хеврона. С одной стороны, этот план предусматривал куда большие уступки палестинцам, чем план Нетаниягу — Шарон предлагал отдать под контроль Арафата абсолютно все арабские кварталы города, чего Нетаниягу делать не собирался. С другой стороны, по плану Шарона еврейскую и арабскую часть города должна была разделить высокая стена с одними воротами, на которых должен быть установлен контрольно-пропускной пункт израильской армии. План этот был с гневом отвергнут прежде всего самими жителями еврейского квартала Хеврона, но Арик добился своего — о нем вспомнили и заговорили.

Окончательный вариант плана вывода ЦАХАЛа из большей части Хеврона Нетаниягу представил на заседании правительства, состоявшемся 24 декабря 1996 года. Шарон подверг этот план разгромной критике, найдя в нем множество просчетов, которые позволяли палестинцам продолжать осуществлять теракты против живущих в Хевроне евреев. Каждый свой довод против представленного Нетианиягу плана Шарон обосновывал, двигая указкой по карте, приводя примеры из прошлого и не забывая отпускать колкие замечания в адрес его главного разработчика — министра обороны Ицхака Мордехая.

— Перестань разговаривать таким тоном! — не выдержав, в конце концов, взорвался Мордехай. — Я тебе не новобранец, которого надо отчитывать!

— А я никого и не отчитываю! — спокойно ответил Шарон. — Я просто объясняю недостатки вашего плана, которых, увы, хватает. И их могло бы быть гораздо меньше, если бы вы привлекли работе над этим планом меня — человека, который знает в Хевроне каждый камень и который готов был помочь вам своими советами.

15 января 1997 года 11 голосами против 7 правительство Израиля одобрило соглашение о выводе ЦАХАЛа из еврейской части Хеврона. Сразу после этого сын Менахема Бегина Бени Бегин подал в отставку с поста министра науки, обвинив Нетаниягу в измене идеологии «Ликуда» и в отступлении из части Эрец-Исраэль.

Услышав об отставке Бегина, Шарон усмехнулся: он понимал, что это — только начало. За конфликтом с Бегиным, по его расчетам, должны были неминуемо последовать конфликт с Данном Меридором, а затем и с Давидом Леви. И когда позиции Нетаниягу в партии пошатнутся, он и сведет с ним все счеты!

Нетаниягу, в свою очередь, чувствовал растущую неприязнь к нему Шарона, и отвечал ему той же монетой. На заседаниях правительства между ними все чаще и чаще возникали стычки и один раз дело дошло до того, что Нетаниягу повысил голос на Шарона, и тогда Арик с присущим ему хладнокровием заметил:

— Мой тебе совет: когда все спокойно — говори спокойно…

Фигура премьер-министра Биньямина Нетаниягу, вне сомнения, является одной из самых загадочных, противоречивых и по-своему трагических фигур в новейшей израильской политике. С первых дней своего пребывания у власти он подвергался непрерывной травле со стороны левонастроенной израильской прессы, которая не простила ему победы на выборах.

Как заявила известная израильская журналистка, яростная сторонница левого лагеря Шелли Яхимович^50, «победа Нетаниягу является профессиональным поражением израильской прессы, так как мы сделали все для того, чтобы он проиграл выборы». Пресса инспирировала против Нетаниягу одно полицейское расследование за другим, выдвигая в его адрес самые нелепые обвинения. Дело дошло до того, что объектом травли со стороны прессы стали жена Нетаниягу Сара и двое его маленьких сыновей.

Внутри партии у Нетаниягу образовался целый лагерь его противников, возглавляемый, прежде всего наследственными принцами Бени Бегиным, Данном Меридором и Рони Мило, убежденными, что лидерство в партии досталось Нетанигу незаслуженно.

В политике же Нетаниягу пытался балансировать между требованиями американцев продолжить мирный процесс и собственными идеологическими убеждениями, согласно которым новые уступки палестинцам лишь разжигают их аппетит. Со стороны это выглядело как метания из стороны в сторону, и Нетаниягу критиковали наиболее яростные сторонники как правого, так и левого лагеря.

Но, тем не менее, для непредвзятого наблюдателя, достижения Нетаниягу на посту премьер-министра были очевидны.

Да, теракты продолжались, но их стало значительно меньше, так как Нетаниягу показал, что каждый теракт будет вызывать жесткий и болезненный для палестинцев ответ со стороны Израиля и вдобавок ко всему будет использован им как повод для замораживания мирного процесса. Взятый им курс на либерализацию израильской экономики, приватизацию госпредприятий, свободный рынок привел к резкому экономическому подъему, падению темпов инфляции и росту иностранных инвестиций. Наконец, провозглашенный им «принцип взаимности», согласно которому Израиль будет выполнять свою часть обязательств по Норвежским соглашениям только в том случае, если палестинцы будут выполнять свою, позволил ему эффективно противостоять американскому давлению и защищать интересы Израиля.

Проблема заключалась в том, что как раз непредвзятого отношения к Нетаниягу никогда и не было. И потому вскоре прогнозы Ариэля Шарона начали сбываться. В середине июня 1997 года, после долгих личных конфликтов, ушел с поста министра финансов Дан Меридор. Отношения Нетаниягу с Леви тоже стремительно ухудшались, так как, подобно Шамиру, Нетаниягу считал его неспособным исполнять обязанности главы МИДа и отстранил от решения всех важных внешнеполитических вопросов. Чувствуя, что еще немного — и он окажется в изоляции внутри собственного правительства, Нетаниягу вновь решил сблизиться с Шароном и сделал первый шаг к примирению — ввел Арика в состав узкого кабинета по вопросам обороны и безопасности.

Шарон дал понять, что оценил этот жест, но одного его недостаточно — если уж Биби хочет по-настоящему наладить отношения, то пусть предоставит ему освободившийся пост министра финансов.

Но ответить на эту просьбу Шарона согласием Нетаниягу не мог по целому ряду причин. Во-первых, он знал, что Шарон, прекрасно разбирающийся во многих государственных вопросах, почти ничего не понимает в экономике и может завалить работу в минфине. Во-вторых, слишком уж велики были разногласия во взглядах Нетаниягу и Шарона на то, что хорошо, а что плохо для израильской экономики.

Если Нетаниягу был последовательным сторонником свободного рынка и жесткой конкуренции, а потому широко распахнул ворота страны перед иностранными инвесторами и импортерами различных товаров, то Шарон, напротив, считал, что нужно в первую очередь защитить интересы израильских производителей, а потому следует захлопнуть открытые Нетаниягу двери, повесить на них амбарный замок — и пусть израильские бизнесмены конкурируют друг с другом.

Таким образом, портфель министра финансов Нетаниягу оставил за собой, но зато допустил Шарона к решению всего круга проблем, связанных с взаимоотношениями с палестинцами.

И Шарон не преминул воспользоваться этой возможностью — в конце июня 1997 года он пригласил в гости на свою ферму «Шикмим» заместителя Арафата Махмуда Аббаса (Абу-Мазена) 51. В течение двух часов проговорил Шарон с гостем за закрытыми дверьми своего кабинета. Шарон пытался убедить Абу-Мазена принять его идею создания палестинского «полугосударства», состоящего из нескольких разделенных друг с другом кантонов, каждый из которых является отдельной административно-территориальной единицей, всеми делами которой управляют палестинские власти. Абу-Мазен эту идею категорически отверг, но между двумя опытными политиками в ходе этого разговора возникло определенное взаимопонимание. Шарон задействовал во время этой встречи все свое умение завоевывать симпатии людей, и когда они оба вышли, наконец, к столу, можно было подумать, что за плечами этих двоих не долгие годы кровавого противостояния друг другу, а, напротив, несколько десятилетий большой личной дружбы.

— Знаешь, Арик, — доверительно сказал Абу-Мазен, пробуя запеченную баранью лопатку, — я тебе даже признателен за то, что ты тогда выбил нас из Ливана. Только благодаря тому, что мы оказались в Тунисе, ООП смогла избавиться от попыток Сирии превратить ее в свою марионетку.

Прощание с Абу-Мазеном тоже оказалось неожиданно долгим — больше получаса Арик проговорил с гостем, стоя у его машины.

— Во-первых, спасибо за теплый прием, за тот разговор по душам, который у нас получился, — сказал Абу-Мазен, наконец, открывая дверцу своего автомобиля. — К сожалению, наши позиции сейчас настолько различны, что между ними пока бесполезно даже пытаться навести мосты. Но это не мешает мне уважать тебя, Арик. И мне кажется, то уважение, которую я испытываю лично к тебе — взаимно. Что ж, может быть, мы сначала научимся дружить на личном уровне, и тогда станет возможна и дружба между нашими народами. Я хотел бы, чтобы ты приехал ко мне в гости с ответным визитом. И еще… Я хотел бы, чтобы ты встретился с Ясером Арафатом. Это важно, Арик — соглашайся!

— Нет, — покачал головой Шарон. — Я уже сказал и еще раз повторю: я никогда в жизни не встречусь с этим человеком и никогда не пожму ему руку — на ней слишком много крови моего народа. Ты — другое дело: ты был только его солдатом и тебя я готов простить — как солдат солдата…

Сообщение о встрече Шарона с Абу-Мазеном вызвало резкое возмущение среди еврейских поселенцев, которые поспешили напомнить, что последний является правой рукой Ясера Арафата и, вне сомнения, так же, как и Арафат, мечтает стереть Израиль с лица земли. Но больше всех возмутился министр иностранных дел Давид Леви, узнавший об этой встрече из сообщения по телевизору.

И его можно было понять: Леви снова почувствовал себя обойденным, ему в очередной раз ясно показали, что в обмен на голоса выходцев из Марокко он может получить пост главы МИДа, но никто не собирается предоставлять ему возможность реально управлять этим министерством и решать дела государственной важности. И вести переговоры с палестинцами — если такие переговоры все же начнутся, — будет не он, кому это полагается по чину, а сам Биньямин Нетаниягу или ставший его правой рукой Ариэль Шарон.

Поняв, что Леви не на шутку выведен из себя, Шарон попытался ему позвонить — но тот бросил трубку. Тогда Шарон направил к Давиду Леви своего советника по связям с прессой Шая Сегала, чтобы тот принес министру иностранных дел самые искренние извинения и заверения, что впредь Леви всегда будут держать в курсе тех шагов, которые Шарон задумывает вместе с Нетаниягу. Леви извинений не принял, более того — визит Сегала привел его в еще большую ярость, и он, потеряв голову, проговорился о своих дальнейших планах — немедленно подать в отставку, вывести «Гешер» из состава коалиции и собрать кворум из 61 депутата для того, чтобы свалить правительство Нетаниягу.

Услышав это, Сегал поспешил к Шарону и сообщил ему о «грандиозных» планах Давида Леви. Ариэль Шарон немедленно просчитал, на кого именно собирается опереться Леви в своей попытке свалить Нетаниягу, определил, кто из депутатов Кнессета будет колебаться, не зная, принять ему это предложение, или нет, и засел за телефон.

К вечеру он с чистой совестью мог доложить премьер-министру Нетаниягу, что тот может спать спокойно: Леви не удастся собрать необходимый кворум для свержения правительства. Понял это и сам Давид Леви, решив временно отказаться от этих своих планов.

Между тем, Нетаниягу упорно продолжал игнорировать Давида Леви, и чем дальше, тем больше это бросалось в глаза. Когда 25 сентября 1997 года два агента «Моссада»52 были арестованы в Иордании при попытке совершить покушение на одного из лидеров ХАМАСа Халеда Машаля, Нетаниягу послал улаживать возникший скандал с иорданским монархом Хусейном не Леви, а замначальника «Моссада» Эфраима Халеви и Ариэля Шарона, тем самым еще раз подчеркнув, что де-факто главой израильского МИДа является именно Арик.

Шарон справился со своей миссией, хотя цена урегулирования отношений с Иорданией, которую он согласился заплатить, оказалась слишком высока: Израиль не только послал в Иорданию препараты, необходимые для спасения жизни Машаля, но и пообещал выпустить из тюрьмы духовного лидера ХАМАСа^53, своего непримиримого врага шейха Ахмеда Ясина.

Окончательно терпение Давида Леви лопнуло в январе 1998 года. Под предлогом неприятия предложенного Нетаниягу проекта бюджета на новый финансовый год, он подал в отставку и вместе со своей фракцией «Гешер» перешел в оппозицию.

Теперь у правительства Нетаниягу не было большинства в Кнессете.

* * *

Выход Давида Леви из правительства совпал с усилившимся давлением на Нетаниягу со стороны американцев, требовавших, чтобы израильский премьер выполнил, наконец, обещания данные его предшественниками на этом посту — реализовал «второй этап отступления из Иудеи и Самарии», предусматривавший передачу под контроль палестинцев еще 13 % территории этих областей. На заседании узкого кабинета министра по вопросам безопасности министр обороны Ицхак Мордехай заявил, что считает необходимым выполнить требование американцев. Ариэль Шарон, в свою очередь, начал настаивать, что на данном этапе нельзя передавать палестинцам больше 7 % территории, а потому следует не поддаваться американскому давлению и требовать пересмотра прежних соглашений.

Нетаниягу таким образом вновь оказался между молотом и наковальней — между Мордехаем и Шароном внутри своего правительства, между американцами и собственным электоратом, между правым и левым лагерем в Кнессете. Он снова начал лавировать, требуя от американцев еще раз обсудить вопрос об отступлении Израиля из Иудеи и Самарии, пересмотрев размеры этого отступления и увязав его с целым рядом требований Израиля к палестинцам.

Учитывая весьма шаткие позиции Нетаниягу в Кнессете, Шарон в этот период избрал тактику, позволявшую ему остаться в выигрыше и в случае падения правительства Нетаниягу, и в случае, если тому удастся каким-то образом удержаться у власти.

С одной стороны, он предпринимал открытые попытки для спасения правительства Нетаниягу. С этой целью Шарон встретился с только что сменившим Шимона Переса на посту лидера партии «Авода» Эхудом Бараком и предложил ему создать правительство национального единства, которое он всегда считал лучшей формой правления для государства. Однако Эхуд Барак, находившийся на пике своей популярности и уверенный в своей победе на грядущих выборах, принять это предложение отказался. Но, в любом случае теперь никто не мог обвинить Шарона в том, что он не пытался сделать все, что было в его силах, чтобы правое правительство могло удержаться у власти.

С другой стороны, находясь осенью 1998 года с официальным визитом в Китае и Монголии, Шарон во время беседы с израильскими журналистами в Пекине, заявил, что намерен выставить на праймериз в «Ликуде» свою кандидатуру против Биньямина Нетаниягу и стать новым лидером партии. Но этим заявлением он не ограничился — как вскоре стало известно Нетаниягу, находясь в Пекине, а затем в Улан-Баторе, Шарон не столько встречался с тамошними политическими деятелями, сколько вел телефонные беседы с видными деятелями «Ликуда», готовя отстранение Нетаниягу от власти.

Поняв, что если и Шарон окончательно окажется в стане его противников, то дни его пребывания на посту премьера окажутся сочтены, 11 октября 1998 года Нетаниягу подписал указ о назначении Ариэля Шарона министром иностранных дел. Таким образом, отныне Шарон наравне с ним нес полную ответственность за внешнюю политику страны и не мог больше подвергать Нетаниягу открытой критике за уступки палестинцам.

Сообщение о решении Нетаинягу вызвало резкое возмущение среди представителей левого политического лагеря, утверждавшего, что этим назначением премьер растоптал рекомендации комиссии Кагана. Но сам Шарон ликовал. У себя на ферме «Шикмим» он устроил в честь нового назначения настоящий банкет для узкого круга друзей, а затем, поздно вечером отправился вместе с Лили и внуком Ротемом кататься на трактороне^54 по окрестностям Негева.

— Больше никто не посмеет мне колоть глаза выводами этой проклятой комиссии! — сказал он жене. — Ну что ж, думаю, я вполне заслужил этот пост, давно заслужил. И не только этот!

— Конечно! — подтвердила Лили. — Я уже думаю, какой галстук ты наденешь в тот день, когда станешь премьер-министром…

Лили и Ротем сопровождали Ариэля Шарона и в его поездку в США, где в гостевом центре американских президентов «Уай Плантейшенион» («Белая плантация») начались израильско-палестинские переговоры о выполнении Израилем второго этапа отступления из Иудеи и Самарии. Помимо министра иностранных дел Ариэля Шарона, премьер-министра Биньямина Нетаниягу сопровождал в этой поездке министр торговли и промышленности Натан Щаранский.

Во время переговоров спор шел о каждом сантиметре Иудеи и Самарии, и, наконец, израильская сторона сдалась и поставила свои подписи под тщательно расчерченной картой, на которой были обозначены те самые 13 процентов дополнительной территории, которую должны были получить палестинцы. Согласился Нетаниягу и на освобождение из израильских тюрем 102 палестинских заключенных, правда, ловко обойдя молчанием, каких именно заключенных Израиль должен будет выпустить на свободу. В результате вместо освобождения членов террористических организаций, как на это рассчитывали палестинцы, Нетаниягу отпустил на волю, в основном, палестинских уголовников, что вызвало резкое недовольство Арафата — в его автономии вполне хватало воров и грабителей, и как раз против того, чтобы авторитеты палестинского преступного мира продолжали сидеть в израильских тюрьмах, Арафат ничего не имел.

Но самое главное — в ходе переговоров американцы признали законным требование израильтян, согласно которому любой следующий шаг по пути к миру должен быть основан на принципе взаимности: Израиль делает его только в том случае, если палестинцы выполнили какую-то часть своих обязательств, данных ими США и Израилю. «Дадут — получат, не дадут — не получат» — так сформулировал этот принцип сам Нетаниягу.

Сам список обязательств палестинской стороны был тщательно разработан Ариэлем Шароном и Натаном Щаранским. Согласно этому документу, Израиль пойдет на очередные уступки только в том случае, если власти палестинской автономии конфискуют все имеющееся на руках у террористических организаций оружие, начнут эффективную борьбу со своими террористами, отменят пункт Палестинской хартии, требующей уничтожения еврейского государства, а также прекратят воспитывать свое подрастающее поколение в духе ненависти к евреям и Израилю.

Стоит отметить, что вплоть до 20 октября 1998 года все переговоры в «Уай плантейшинион» велись раздельно — стороны не встречались друг с другом, а лишь передавали свои предложения американцам. Но 20 октября, когда все вопросы были улажены, израильтян и палестинцев было решено собрать в конференц-зале. Так Ариэль Шарон впервые в жизни оказался под одной крышей с Ясером Арафатом. Начался обмен рукопожатиями, но когда дошла очередь до Шарона, он демонстративно отошел в сторону, решив остаться верным своему обещанию никогда ни при каких условиях не пожать руку Ясеру Арафату. Это вызвало немалое раздражение у президента США Билла Клинтона, который потребовал, чтобы Шарон «прекратил устраивать спектакль», однако Арик остался верен себе и в ответ на замечание президента лишь плавно переместился на другую сторону стола, оказавшись среди тех членов израильской делегации, которые уже прошли через процедуру рукопожатия.

Вскоре по возвращении в Израиль из США, Шарон отправился в свое первое турне по США и Европе в качестве министра иностранных дел Израиля и натолкнулся на весьма холодный прием. Сначала, помня о его поведении в Уай плантейшинион, госсекретарь США Мадлен Олбрайт отказалась встретиться с ним даже ради соблюдения правил приличия. «Шарон первым нарушил эти правила!» — объяснила она свои действия послу Израиля в Вашингтоне.

Затем в Париже с ним демонстративно отказался встретиться президент Жак Ширак. «Если Шарон не хочет пожать руку Арафату, то у меня тем более нет желания пожимать руку человеку, ответственному за резню в Сабре и Шатиле и не желающему идти по пути мира!» — заметил Ширак.

Встреча Шарона с канцлером Германии Герхардом Шредером носила чисто протокольный характер, и это было отмечено всеми журналистами.

Но таким образом США и Европа демонстрировали отнюдь не только свою неприязнь к Ариэлю Шарону — не менее важно было для них показать, что они не испытывают никаких симпатий к правительству Нетаниягу в целом и откровенно поддерживают его политического соперника, лидера партии «Авода» Эхуда Барака. Тем более что к тому времени в Израиле уже начиналась предвыборная кампания.

Несмотря на все попытки Шарона и Нетаниягу убедить депутатов от правого лагеря, что достигнутый в «Уай плантейшинион» договор выгоден для Израиля, так как фактически пересматривает в его пользу Норвежские соглашения и ставит палестинцам предельно жесткие условия, представители правых партий поддержать его отказались. Соглашение «Уайт платейшион» было ратифицировано Кнессетом лишь благодаря голосам депутатов от левых партий, которые сочли, что оно находится вполне в русле их идеологии.

Однако, поддержав Нетаниягу при утверждении договора в «Уай плантейшинион» в Кнессете, израильские левые вовсе не собирались продлевать время пребывания его у власти.

20 января 1999 года в результате очередного вотума недоверия правительство Биньямина Нетаниягу пало, и на 24 мая были назначены досрочные выборы. Правительство США и ЕС выделили огромные деньги на поддержку лидера «Аводы» Эхуда Барака. К этим деньгам прибавились немалые средства, переведенные «Аводе» обходными путями крупными израильскими компаниями, на монополию которых покушался Нетаниягу.

Располагая такими финансовыми ресурсами, предвыборный штаб Эхуда Барака работал с невиданным размахом. Те, кто вел предвыборную кампанию Барака, не гнушались и откровенной ложью — они начисто отрицали все достижения Нетаниягу в области экономики, они обливали его грязью, а прекращение террора объясняли исключительно доброй волей Ясера Арафата.

Барак, в свою очередь, укрепил свои позиции, заключив союз с Давидом Леви и его фракцией «Гешер», создав таким образом блок «Исраэль ахат» («Единый Израиль»), который затем расширился за счет присоединения к нему религиозного движения «Меймад» — левого крыла Национально-религизной партии (МАФДАЛ). Он обещал в течение одной каденции достичь мира с палестинцами, вывести войска из Ливана, начать призыв в армию отлынивающих от него учащихся ешив — высших религиозных школ, решить все наболевшие социальные проблемы…

В свою очередь, лидеры «Ликуда», мечтающие о падении Нетаниягу, по сути дела, саботировали работу предвыборного штаба этой партии. И одним из немногих, кто действительно пытался предотвратить поражение Нетаниягу на грядущих выборах, был Ариэль Шарон.

Понимая, что решающую роль на грядущих выборах, как и прежде, сыграют голоса выходцев из СССР, он начал уделять особое внимание их проблемам.

«Шарон стал первым министром иностранных дел Израиля, который начал реагировать на все волновавшие русскоязычную общину проблемы, — вспоминает депутат Кнессета Марина Солодкина. — Когда, к примеру, стало известно, что в Симферополе дожди размыли рвы, в которых были закопаны расстрелянные немцами евреи, Шарон дал указание нашему посольству в Украине вмешаться и решить эту проблему. В результате нашим дипломатам удалось добиться от правительства этой страны обещания, что останки евреев будут перезахоронены».

Несколько раз в течение весны 1999 года Шарон побывал с официальными визитами в России — таким образом, среди прочего, он хотел показать выходцам из бывшего СССР, насколько важны для правительства Нетаниягу сохранение добрых отношений с этой страной. В ходе этих визитов обсуждался самый широкий круг вопросов — Шарон все еще пытался решить проблему поставок российского газа в Израиль, а заодно настаивал на том, чтобы Россия отказалась от военного сотрудничества с Ираном, и, одновременно, предлагал ей сыграть роль посредника в деле достижения мира между Израилем и Сирией.

Вследствие этих и многих других шагов правительства симпатии большинства выходцев из СССР оказались на стороне Нетаниягу, а популярность Шарона, который был для многих из них олицетворением военной мощи Израиля, его способности бороться с террором и, одновременно, «почти земляком», среди «русских» евреев вообще неимоверно возросла.

В ответ предвыборный штаб Эхуда Барака развернул массированную кампанию среди русскоязычных граждан Израиля с целью убедить их в том, что бывший боевой генерал Эхуд Барак сумеет отстоять интересы Израиля не хуже бывшего боевого генерала Шарона и, одновременно, решит все их социальные и экономические проблемы. И за полторы недели до выборов опросы, проведенные среди тех, кто приехал в Израиль из бывшего СССР после 1990 года, впервые зафиксировали преимущество Барака над Нетаниягу.

* * *

С пребыванием Ариэля Шарона на посту министра иностранных дел связана и одна темная история, ставшая достоянием гласности лишь в 2001 году и получившая название «Дело о греческом острове».

Суть этого «Дела» заключается в том, что 1998 году известный израильский бизнесмен Давид Апель задумал купить расположенный неподалеку от Афин большой остров и создать на нем гигантский центр развлечений — с множеством гостиниц, казино, «Диснейлендом», водными парками и т. д. На роль консультанта, который должен был продвигать этот проект, он пригласил младшего сына Ариэля Шарона Гилада. При этом за несколько консультаций, сам факт которых вызывает большие сомнения, Апель заплатил Гиладу Шарону 600 000 шекелей и пообещал выплатить еще 2 миллиона шекелей после утверждения проекта.

И странное дело: в те же самые дни мэр Иерусалима Эхуд Ольмерт приглашает к себе в гости мэра Афин, в честь которого устраивается прием на самом высшем уровне. А на обед в честь мэра столицы Греции прибывает министр иностранных дел Ариэль Шарон, который затем долго о чем-то беседует с гостем.

По версии полиции, эти огромные деньги были отнюдь не платой за консультации Гилада Шарона (который, будучи животноводом по образованию, отнюдь не является специалистом в подобного рода проектах), а ничем иным как завуалированной взяткой, которую Давид Апель через Гилада передал Ариэлю Шарону за то, чтобы тот в качестве главы израильского МИДа помог бы договориться ему с греками.

Словом, Шарон и на посту министра иностранных дел оставался Шароном: заботясь о государственных интересах, он не забывал и о своих собственных.

Однако помочь Апелю решить все его проблемы Шарон не успел: 24 мая 1999 года, набрав 56 % голосов избирателей, Эхуд Барак стал новым премьер-министром Израиля.

В ночь после выборов, не дожидаясь оглашения их окончательных результатов, Биньямин Нетаниягу собрал своих сторонников в гостинице «Хилтон». Поздравив Эхуда Барака с победой и пожелав ему успехов на новом поприще, Нетаниягу сообщил, что решил на время сдать полномочия лидера партии «Ликуд» и уйти из большой политики. На невысокой сцене рядом с ним в этот момент стояло только два человека — его жена Сара и Ариэль Шарон.

— Это — тяжелая минута в моей жизни и в жизни партии, — сказал Нетаниягу. — Я хочу поблагодарить Сару и Арика за то, что они в этот трудный момент до конца были рядом со мной и оказывали столь необходимую поддержку.

Это заявление Нетаниягу транслировалось в прямом эфире всеми израильскими телеканалами. И сразу, как только он закончил говорить, операторы крупным планом дали лицо Ариэля Шарона — всем было ясно, что таким образом Биньямин Нетаниягу только что назвал имя человека, которого он хотел бы видеть в качестве своего преемника на посту лидера «Ликуда».

Глава 16. Вся королевская рать

Сразу после отставки Нетаниягу его многочисленные сторонники внутри партии решили устроить ему «прощальный вечер» в огромном зале здания «Биньяней ха-ума» в Иерусалиме. Однако Ариэль Шарон вовсе не собирался превращать это собрание Центра партии в демонстрацию симпатий к ушедшему в отставку премьер-министру. Нет, это собрание должно было превратиться в чествование и признание законности полномочий нового временного председателя партии Ариэля Шарона. Поэтому Шарон перенес заседание Центра «Ликуда» из Иерусалима в Тель-Авив — в сравнительно небольшой, рассчитанный на 2000 мест зал в «Доме солдата». В результате почти треть из 3000 членов Центра осталась стоять на улице, а все места в первых пяти-шести рядах зала загодя заняли представители лагеря Шарона. Поэтому не стоило удивляться тому, что прощальная речь Нетаниягу сопровождалась жидкими аплодисментами, зато появление на сцене Шарона зал встретил бурной овацией и восторженным ревом.

В отличие от своего обычного стиля выступлений, Шарон на этот раз ни на кого не нападал, никого не обвинял, всячески воздерживался от сколь-нибудь резких выражений. Казалось, на трибуне стоит иной Арик, чем тот которого израильтяне знали прежде — куда более мудрый, более спокойный, более уравновешенный. Но тот, кто вслушивался в произносимые им слова, понимал, что это — не более чем маска. На самом деле смысл выступления Шарона сводился к тому, что Нетаниягу развалил партию; что это по его вине она с позором проиграла выборы, набрав только 19 мандатов; что после его пребывания на капитанском мостике «Ликуда» у партии образовался колоссальный долг в 70 миллионов шекелей (на самом деле этот долг составлял 30 миллионов, но Арик прекрасно знал, что никто эту цифру уточнять не будет). Словом, Арик чуть изменил форму, но никак не язвительную суть своих обычных выступлений — он подверг Нетаниягу уничтожающей критике, но сделал это на сей раз не упоминая его имени и в самых корректных выражениях.

— Нам предстоит нелегкая работа по восстановлению партии и возвращению утраченной ею роли ведущей политической силы израильского общества, — сказал Шарон, заканчивая выступление. — Поэтому я предлагаю не терять времени, как можно скорее выбрать постоянного председателя партии и приняться за дело. Какие будут предложения?

Предложение было, в сущности, только одно, и его высказал Биньямин Нетаниягу: избрать временным председателем партии Ариэля Шарона. Голосование было открытым и проводилось «на глазок» — по лесу поднятых рук было решено, что Центр утвердил Шарона на этом посту.

Шарон и в самом деле не терял времени — сразу после вступления в должность и.о. председателя он стал готовить почву для обеспечения своей победы на выборах нового лидера «Ликуда». И начал он с увольнения ставленников Нетаниягу со всех ответственных постов в партии и назначения на них своих людей. Уже в начале июня он вызвал к себе гендиректора партии Рами Навона и сообщил ему, что собирается уволить его с занимаемой должности.

— Я слышал, что ты очень хорошо работал в партии в последнее время, но ты должен понять, что у меня нет выхода — на этом посту мне нужен мой человек, так что тебе придется его оставить, — прямо сказал Шарон Навону.

На следующий день газеты оповестили страну, что Навон ушел в отставку, а пост нового гендиректора партии занял один из самых близких к Шарину людей Ури Шани. Это был более чем ясный намек всем функционерам «Ликуда»: время Нетаниягу прошло, на все ответственные посты будут назначены люди из лагеря Ариэля Шарона. Те же, кто хочет получить призрачный шанс на сохранение своего кресла, должны как можно скорее встретиться с Шароном и принести ему негласную присягу на верность.

Но и относительно молодые амбициозные лидеры «Ликуда» прекрасно поняли, что Шарон намерен свое временное руководство партией превратить в постоянное, и поспешили заявить о своих претензиях на лидерство. Первым это сделал мэр Иерусалима Эхуд Ольмерт, за ним последовал Меир Шитрит. Оба они в качестве главного аргумента выдвинули тот, что Шарон слишком стар для такого поста: сейчас ему 71 год, и если выборы состоятся в 2003 году, ему будет уже 75 — слишком поздно для того, чтобы возглавить государство.

В эти самые дни Шарон впервые собрал в «Мецудат Зеэв» около десятка журналистов, на которых решил опереться в своей борьбе за пост лидера партии.

Войдя в кабинет Шарона, мы увидели подчеркнуто скромно, в русском стиле накрытый стол — ледяная водка, соленые огурцы, селедка, колбаса и ломти свежего черного хлеба. Отношение к Шарону в тот момент у всех нас было двойственным: с одной стороны, он был нам действительно куда более симпатичен, чем Ольмерт или Шитрит, но, с другой… За четыре года мы привыкли, что бал в израильской политике правят молодые лидеры: Нетаниягу стал премьер-министром в 48 лет, Барак — в 55. На их фоне Шарон казался нам глубоким стариком, и, глядя на него, нам невольно вспомнились последние годы жизни Леонида Брежнева, превратившегося в марионетку своего окружения. Мы готовы были принять его в качестве «временно-постоянного лидера партии», который, преградив путь к власти Ольмерту и Шитриту, затем уступит ее без боя вернувшемуся в большую политику Нетаниягу, но не более того. Внимательный взгляд на лицо и руки Шарона лишь подверждал это мнение: проступавшие на них пигментные пятна свидетельствовали о том, что этот человек уже вступил в последнюю пору своей жизни.

Шарон был предельно откровенен — он не скрывал, что ему нужна поддержка СМИ в его борьбе против Ольмерта и Шитрита.

Но и мы решили быть предельно откровенными.

— Думается, господин Шарон, — сказал один из журналистов, — вы понимаете, что существуют объективные причины, по которым вы не можете стать кандидатом на пост премьер-министра от «Ликуда»…

— Во-первых, зовите меня просто Ариком — так мне будет привычнее, — ответил Шарон. — Во-вторых, я и не собираюсь становиться кандидатом на пост премьера — я хочу выдвинуть свою кандидатуру на два ближайших года, а затем снова объявить праймериз.

— И вы готовы пообещать, что не станете выставлять через два года свою кандидатуру на пост лидера партии, а добровольно передадите ее… гм, более молодому лидеру?

— Сегодня я могу сказать лишь одно: мне нужны два года для того, чтобы вернуть «Ликуду» его жизнеспособность. Нужно открыть заново отделения партии на местах, нужно, чтобы они заработали, нужно, чтобы люди снова поверили в «Ликуд». А потом я, конечно же, уйду на заслуженный отдых. Хотя никаких обещаний я в этом смысле никому давать не собираюсь. Кстати, почему вы считаете меня таким уж старым? Я совершенно здоров и стариком себя не чувствую. В нашей семье вообще все были долгожителями — мой дядя Йосеф умер в возрасте 101 года, моя тетя Фаня скончалась, когда ей было 99 лет, моей матери в день смерти было 88. И все они, заметьте, до последнего дня жизни находились в таком здравом уме, что дай Бог каждому. И я собираюсь продолжить эту семейную традицию…

Но по-настоящему интересным этот разговор стал, когда Шарон стал делиться своим новым планом урегулирования израильско-палестинского конфликта.

— Жизнь показала, что на данном этапе наши народы прийти к соглашению не могут, заключение договора о постоянном урегулировании конфликта невозможно, — сказал Шарон. — Значит, нужно достичь некого промежуточного соглашения, которое будет действовать долго — лет двадцать, а то и больше. В ходе этого соглашения все самые спорные вопросы — прежде всего, вопрос об Иерусалиме и праве беженцев на возвращение должны быть отложены на потом. Пусть два народа сначала научатся жить в мире друг с другом на основе такого долгосрочного промежуточного соглашения, а затем, глядишь, им будет куда легче решить те вопросы, которые сегодня они решать не готовы…

Разумеется, каждый из участников этой встречи на следующий день поведал о ней читателям своего издания, и таким образом Шарон добился своего — он получил максимально широкую аудиторию.

Подготовка к заседанию Центра, на котором должна была быть названа дата выборов нового лидера партии, тем временем шла полным ходом. Заявив о том, что этот лидер избирается только на два года, Шарон обеспечил себе поддержку сторонников Нетаниягу, рассчитывавших на возвращение своего кумира: было ясно, что сменить престарелого Шарона на этом посту Нетаниягу будет куда легче, чем близких ему по возрасту Эхуда Ольмерта и Меира Шитрита. Почувствовав, что у них под ногами загорелась земля, Ольмерт и Шитрит попытались добиться того, чтобы голосование по вопросу о выборе будущего председателя проводилось в два тура: в первом была установлена дата этих выборов, а во втором было бы определено, будет ли новоизбранный председатель кандидатом «Ликуда» на пост премьер-министра или же через два года будут произведены выборы нового лидера партии.

Расчет Ольмерта и Шитрита был прост: если они добьются, чтобы новый председатель партии был избран на четыре года и стал затем кандидатом на пост премьера, то многие отдадут предпочтение более молодым кандидатам. Если же речь будет идти о двух ближайших годах, то значительная часть членов «Ликуда» может поддержать более опытного Шарона с тем, чтобы потом тот вручил бразды правления молодому преемнику.

Все это прекрасно понимал и сам Шарон, а потому настаивал на одновременном голосовании сразу по двум вопросам: по установлению даты выборов нового председателя и определению срока его полномочий в два года. Лишь в случае, если Центр откажется утвердить это предложение, на голосование будет вынесено предложение Ольмерта и Шитрита.

После длительных споров обе стороны решили обратиться к юридическому советнику партии, и тот на основе устава «Ликуда» постановил, что временный председатель партии имеет приоритетное право при формулировке выносимого на голосование вопроса.

Выиграв этот бой, Шарон попытался укрепить свои позиции внутри партии, войдя в состав правительства Эхуда Барака и получив от него ответственные министерские портфели. Барак когда-то служил в непосредственном подчинении Шарона, затем именно Шарон, будучи министром обороны, вопреки мнению тогдашнего начальника генштаба Рафаэля Эйтана, произвел его в генералы. Все это позволяло Арику надеяться, что он сумеет легко договориться с Бараком о создании правительства национального единства. Однако Барак был еще слишком опьянен своим успехом на выборах, чтобы пойти на союз с «Ликудом», которому, по его мнению, еще многие годы предстояло оправляться от понесенного поражения. Да и потом, он не мог не понимать, что «Ликуд» с его требованиями продолжать строительство в Восточном Иерусалиме и в Иудее и Самарии может стать самой большой помехой его грандиозным планам по продвижению мирного процесса.

И Арику не оставалось ничего другого, как выйти из кабинета Барака с пустыми руками, пообещав самому себе когда-нибудь сполна расплатиться с ним за это отказ и тот оскорбительный тон, который позволил себе Барак по отношению к своему бывшему командиру.

Наконец, 14 июня 1999 года Центр партии безоговорочно поддержал предложение Шарона об избрании нового лидера партии сроком на два года с проведением после этого выборов кандидата партии на пост премьер-министра. Сами выборы нового постоянного председателя партии были назначены на 2 сентября.

Казалось, Ариэль Шарон мог торжествовать победу. Но почему-то после того, как были оглашены итоги голосования, на его лице не было прежней улыбки. Поблагодарив своих сторонников за поддержку, Шарон поспешил покинуть зал заседаний и направился к себе домой — на ферму «Шикмим».

* * *

Мало кто даже из ближайших сторонников Ариэля Шарона в те дни знал, что теперь куда больше, чем политика, его занимает здоровье его жены Лили. Еще в апреле 1999 года, за несколько недель до выборов, в ходе рутинной медицинской проверки у Лили обнаружили рак легких.

— Что же теперь будет с Ариком? Как он справится без меня? — прошептала Лили, когда врач сообщил ей эту страшную весть.

И она была, несомненно, права: за десятилетия совместной жизни Лили стала неотъемлемой частью существа Арика, единственным человеком, с которым он предельно откровенно делился самыми тайными своими мыслями и планами. Лили следовала за ним по пятам на все политические митинги и мероприятия, она непременно усаживалась в первом ряду во время всех его выступлений и именно к ней он обращался, когда произносил свои самые зажигательные речи. Лили определила лицо их гостеприимного дома, тщательно подобрав мебель и продумав каждую деталь интерьера. В нем не было ничего случайного — начиная от больших, уютных кресел в колониальном стиле до небрежно разбросанных на журнальном столике дорогих художественных альбомов. Арик любил, вернувшись после долгого рабочего дня, усесться в одной из таких кресел и ждать пока Лили поставит диск с особенно любимым им Рахманиновым в исполнении Гилельса и поднесет огонь к его сигаре…

И вся эта идиллия кончилась, когда у Лили обнаружили рак. Болезнь развивалась стремительно, и Лили все чаще и чаще проводила целые дни в кровати.

— Я не хочу мешать твоим планам, — сразу же заявила она Арику. — Ты должен стать премьер-министром назло всем, несмотря ни на что…

— Успокойся, — ответил жене Шарон, — твоя болезнь ничему не помешает. В конце концов, ты победишь ее, и увидишь, мы еще отпразднуем эту победу в нашем любимом ресторане.

В надежде спасти жену, Арик на недели выезжал с ней на консультации или лечебные процедуры в лучшие клиники США и Европы, да и когда они возвращались домой, старался проводить с ней как можно больше времени. Все это, естественно, не могло не сказаться на его политической активности. По мере приближения праймериз в партии, в штабе Шарона все больше ворчали по поводу того, что он слишком редко появляется на публике, избегает поездок в местные отделения, и все это неминуемо отражается на его популярности, особенно с учетом того, что Ольмерт и Шитрит активно работают и позволяют себе все более откровенные выпады в его адрес.

Наиболее яростную критику в эту горячую предвыборную пору в адрес Арика позволял себе рвавшийся к власти над партией Эхуд Ольмерт.

— Неужели Шарон и в самом деле может стать лидером «Ликуда»?! — вопрошал Ольмерт. — Неужели члены партии и в самом деле отдадут свои голоса человеку, который стал символом лжи и предательства в израильской политике?! Вспомните, как он обманул Менахема Бегина и загнал страну в ливанское болото! Вспомните, какие интриги он плел вокруг Ицхака Шамира, а затем и Биньямина Нетаниягу!

В эти тяжелые для Ариэля Шарона дни в политическую игру и решил вступить его старший сын Омри.

По самому складу своего характера, темпераменту и стилю жизни Омри был полной противоположностью своего младшего брата Гилада.

Гилад отдавал предпочтение размеренному, консервативному образу жизни и, следуя установленным им самим для себя правилам, закончил сельскохозяйственный факультет университета, женился, подарил родителям внуков и большую часть времени посвящал заботам о процветании фермы «Шикмим». Омри, начав учебу на юридическом факультете колледжа, быстро забросил ее и стал вести жизнь типичного представителя золотой тель-авивской молодежи. Днем он отсыпался в своей тель-авивской квартире, а вечера и ночи проводил в барах и других увеселительных заведениях, к которым подкатывал на шикарном мотоцикле, купленном на родительские деньги. В результате у Омри образовался самый широкий круг знакомых, в который на равных входили как крупнейшие израильские бизнесмены, так и главари мафиозных группировок. Жены у него так и не появилось, зато одна из его подруг родила ему двух дочерей, и Омри немедленно признал свое отцовство.

Гилад любил на досуге, в узком кругу друзей порассуждать о бизнесе и политике и не раз во время таких бесед высказывал новые оригинальные идеи. Омри к генерации принципиально новых идей был неспособен, но зато он знал, как с помощью имени отца и своих многочисленных друзей воплотить чужие идеи в жизнь.

Став во главе предвыборного штаба отца, Омри быстро понял, что если все будет так продолжаться и дальше, то его папа проиграет праймериз. Для того чтобы этого не произошло, необходимо было записать в качестве новых членов «Ликуда» десятки тысяч людей, которые на выборах председателя партии будут бездумно голосовать за Шарона и только за Шарона. Ответ на вопрос, каким образом уговорить такое количество людей записаться в члены «Ликуда» у Омри был наготове: нужно обратиться к друзьям — пусть директора предприятий начнут массовую запись в «Ликуд» среди своих рабочих, его друзья по столикам в пабах — среди своих коллег в различных компаниях, криминальные авторитеты — среди членов своих банд. Но Омри понимал и то, что никто из тех, кого таким образом будут записывать в партию, не захочет выкладывать членские взносы из своего кармана. Значит, за этих людей надо платить. Друзья, конечно, организуют массовую запись в «Ликуд», но и они вряд ли согласятся платить за тех, кого они записали партийные взносы. А без уплаты взносов член партии не может принять участия в праймериз…

Выходило, что для того, чтобы переломить ход предвыборной кампании в пользу Шарона, нужны были деньги. Много денег. И Омри Шарон вскоре нашел необходимого спонсора для предвыборной кампании своего отца — им согласился стать австрийский банкир и владелец десятков разбросанных по всему миру казино Мартин Шлаф. Шлаф как раз намеревался добиться разрешения на покупку судна-казино, плавающего в израильских территориальных водах, и имел все основания полагать, что если Ариэль Шарон станет премьер-министром, то вспомнит о пожертвованных ему Шлафом 1.5 миллионах долларов и не будет чинить в деле получения разрешения никаких препятствий.

Получив заветные полтора миллиона долларов от Шлафа, Омри Шарон столкнулся с новой проблемой: израильский закон о финансировании партий настаивал на том, чтобы все кандидаты на тот или иной пост внутри партии имели равные возможности и жестко ограничивал сумму, которую они могли истратить на свою предвыборную кампанию 900 тысячами шекелей.

И тогда Омри Шарон придумал, как обойти этот закон: он попросил одного из своих друзей создать компанию, официальной целью которой было проведение социологических исследований в Израиле. Подобные компании имели полное право получать гранты из-за рубежа, и Омри оформил полтора миллиона долларов Мартина Шлафа как такой грант. Затем эти деньги стали беззастенчиво использоваться на оплату труда тех, кто агитировал граждан вступать в ряды «Ликуда» и голосовать за Ариэля Шарона, на выпуск рекламной предвыборной продукции и, само собой, на уплату партийных взносов за тех, кто должен был вступить в «Ликуд» только для того, чтобы отдать на праймериз свой голос за Ариэля Шарона.

Все это начало вскоре приносить свои плоды: по мере приближения праймериз рейтинг Шарон стал стремительно отрываться от своих конкурентов. Немалую роль в росте популярности Шарона внутри партии сыграло и то, что Нетаниягу дал негласное указание своим людям голосовать на праймериз именно за Шарона.

1 сентября, за день до праймериз, Ольмерт предпринял последнюю отчаянную атаку на Ариэля Шарона. Он обвинил Арика, что тот заслал в его предвыборный штаб своих «шпионов», которые поставляли в штаб Шарона информацию обо всем, что происходило в штабе его главного соперника, и таким образом сторонники Шарона успешно срывали все запланированные Ольмертом предвыборные мероприятия. Но Шарон в это время уже был настолько уверен в своей победе, что решил просто не отвечать на этот демарш конкурента.

2 сентября 1999 года сотни тысяч членов «Ликуда» пришли к избирательным урнам, чтобы выбрать нового лидера партии. 22 % из них отдали свои голоса Меиру Шитриту, 24 % — Эхуду Ольмерту и 53 % — Ариэлю Шарону.

Теперь ему оставался только шаг до заветного поста премьер-министра.

Глава 17. Все пожирает огонь

В начале сентября 1999 года премьер-министр Эхуд Барак встретился с Ясером Арафатом в Шарм а-Шейхе. В этом небольшом курортном городке в Синайской пустыне располагается выездная резиденция президента Египта, в которой часто проводятся арабо-израильские переговоры. Всячески стремясь ускорить мирный процесс, Эхуд Барак подписал 4 сентября новое соглашение с Ясером Арафатом, которое предусматривало освобождение из израильских тюрем 350 палестинских террористов, разрешало палестинцам уже в октябре начать строительство порта в Газе, обязывало Израиль в три этапа вывести свою армию с территории Палестинской автономии и предусматривало ускоренный переход к переговорам об окончательном урегулировании конфликта. Это соглашение, вне сомнения, заключало в себе куда большие уступки палестинцам, чем соглашение в «Уай плантейшинион», и ставший официальным лидером оппозиции председатель «Ликуда» Ариэль Шарон решил, что пришло время для первого чувствительного удара по правительству Барака.

Он начал объяснять с трибуны Кнессета и через прессу, что разрешение на строительство порта в Газе позволит палестинцам завозить на свою территорию морским путем все новые и новые партии оружия; что спустя несколько недель после выхода на свободу матерые террористы вернутся к своему прежнему излюбленному занятию — убийству евреев… Но самое главное, добавлял Шарон, заключается в том, что Барак отказался в Шарм а-Шейхе от провозглашенного Нетаниягу принципа взаимности в выполнении обязательствю А значит, теперь палестинцы снова начнут выбивать из Израиля новые уступки, ничего не давая взамен.

Вскоре Барак заявил о своем намерении снести десять небольших незаконных поселений в Иудее и Самарии, и Шарон снова обрушился с резкой критикой на премьера и его правительство. Собрав команду из десятка журналистов, он отправился с ними в предназначенные к ликвидации поселения, чтобы те своими глазами убедились в том, что они стоят на стратегических высотах и их снос нанесет ущерб безопасности страны.

Все понимали, что доводы Шарона были не лишены логики, но в тот момент значительной части израильтян казалось, что еще немного — и наступит окончательный мир с палестинцами, а значит, все, что говорит Шарон, может, и справедливо, но второстепенно. Главное — идти семимильными шагами к подписанию соглашения об окончательном урегулировании, и ради этого можно пойти на новые уступки.

Увидев, что его критика пока не достигает цели, Шарон решил временно оставить Эхуда Барака в покое, дать ему возможность беспрепятственно совершать все новые политические ошибки, а сам сосредоточился на решении внутренних проблем правого лагеря. В начале он попробовал пойти излюбленным путем — Шарон вступил в переговоры с бывшим гендиректором «Ликуда» Авигдором Либерманом, создавшим накануне выборов новую правую партию, названную по аналогии с известной российской партией «Наш Дом — Израиль». Как и возглавляемая Натаном Щаранским партия «Исраэль ба-алия», «Наш Дом — Израиль» опирался на голоса выходцев из СССР-СНГ, но придерживался куда более четкой правой ориентации. На выборах 1999 года партия Либермана получила 4 мандата, и потому не обладала практически никаким влиянием в Кнессете. Примерно на тех же позициях, что и «Наш Дом — Израиль» стояла и другая партия — «Национальное единство», созданная Бени Бегиным и представителями правого крыла партии МАФДАЛ. Шарон предложил лидерам этих партий объединиться в единый блок с «Ликудом», который насчитывал бы тогда 27 мандатов. Но обе партии отвергли это предложение Шарона, хотя и согласились выступать единым фронтом с «Ликудом» по важнейшим для государства вопросам.

Тогда Шарон решил сконцентрировать все силы на восстановлении партийной инфраструктуры «Ликуда» и выработке новой, предельно четкой идеологической платформы партии, которая позволила бы «Ликуду» быстро и последовательно реагировать на все новые шаги левого лагеря. По сути дела, это был тщательно разработанный план только уже не военной, а политической борьбы, которую Шарон намеревался вести против новоизбранного премьер-министра.

И план этот пригодился Шарону уже в декабре 1999 года, когда Эхуд Барак, почувствовав, что Арафат, в отличие от него не слишком спешит с достижением мира, решил переключиться на сирийское направление.

15 декабря 1999 года начались израильско-сирийские переговоры, и вскоре по стране поползли слухи, что ради достижения весьма условного мира с Сирией Эхуд Барак готов полностью отступить с Голанских высот, объявленных Бегиным в 1981 году неотъемлемой частью Израиля. И если значительная часть израильского общества слабо представляла себе, что такое Иудея и Самария, то значение Голанских высот для обороноспособности Израиля большинство израильтян понимали очень даже хорошо. Они знали, что пока израильская армия стоит на этих высотах, с которых можно при желании обстреливать дальнобойной артиллерией Дамаск, сирийцы никогда не начнут войну с Израилем и ни одна сирийская ракета не сможет долететь до его северных городов. Но в случае, если Израиль отступит с Голан, сирийцы получат прекрасный плацдарм для объявления новой войны и вдобавок смогут при желании простреливать всю израильскую территорию от Тверии до Хайфы. И потому эти планы Барака вызвали в израильском обществе куда большую обеспокоенность, чем его готовность пойти на уступки палестинцам.

Шарон не преминул воспользоваться этой переменой в настроении общества и организовал широкую кампанию протеста, проходившую под лозунгом «Народ с Голанами». Кампания эта достигла своего апогея зимой 2000 года, когда в резиденции президента США в Шепердстауне начались прямые переговоры между Эхудом Бараком и министром иностранных дел Сирии Фаруком а-Шарой. В эти дни «Ликуд» вывел на площадь имени Ицхака Рабина в Тель-Авиве 150 тысяч своих сторонников, организовав, таким образом, первую массовую антиправительственную демонстрацию с момента победы Эхуда Барака на выборах. Участники этой демонстрации призвали премьера не поступаться Голанами, еще не зная, что переговоры в Шепердстауне закончатся полным провалом — сирийцы действительно потребуют вернуть им Голаны, но откажутся при этом подписать мирный договор с Израилем, и Эхуд Барак вернется из Штатов с пустыми руками.

Тем не менее, кампания «Народ с Голанами» окончательно утвердила Ариэля Шарона в качестве лидера правого лагеря в израильской политике. Однако Шарон понимал, что для победы на выборах этого недостаточно — нужно создать имидж лидера общенационального, объединяющего различные слои израильского общества. И чтобы достигнуть этой цели, Шарон начал все реже выступать по вопросам, связанным с обороной и безопасностью страны, и все чаще критиковать правительство Эхуда Барака за его пренебрежение социально-экономическими проблемами.

Он напоминал израильтянам о том, что Барак шел на выборы 1999 года прежде всего под социально-экономическими лозунгами и за первые восемь месяцев своего пребывания у власти ничего не сделал ни для решения проблем выходцев из бывшего СССР, ни для призыва учащихся ешив в армию, ни для улучшения уровня медицинского обслуживания. Эти выступления находили живой отклик в народе, тем более, что они полностью соответствовали действительности — увлекшись мирным процессом, Эхуд Барак и в самом деле забросил решение всех остальных проблем страны.

Но и Шарон не мог в эти дни полностью отдаваться политической борьбе — Лили становилось все хуже и хуже, и он старался, как можно больше времени проводить с женой.

* * *

Уже поздней осенью 1999 года стало ясно, что, несмотря на огромные деньги, потраченные на лечение в лучших клиниках мира, остановить рак легких не удается — Лили день ото дня все больше слабела и теперь почти не выходила из их семейной спальни. Чтобы скрасить последние дни жены, Шарон вставал рано утром, распахивал окно спальни и срывал с растущего за окном винограда свежие гроздья. Помыв, он приносил их Лили, а затем сам готовил завтрак и вносил его на подносе в комнату. Выехав на работу, он уже через пять минут снова звонил Лили, справлялся о ее самочувствии, и эти звонки продолжались в течение всего дня, пока Шарон находился в Кнессете или в цитадели «Ликуда» «Мецудат Зеэв». Арик рассказывал Лили о каждой проведенной им встрече, посвящал ее во все партийные и парламентские дела. Если раньше он обычно засиживался на работе до глубокой ночи, то теперь уже после пяти часов вечера спешил домой, чтобы Лили не чувствовала себя одиноко.

Сама Лили всячески сопротивлялась тому, чтобы Арик ради нее менял привычный образ жизни и жертвовал какими-либо важными политическими делами, но Шарон считал, что иначе он поступить просто не может.

19 декабря 1999 года Арика и Лили ждал новый удар — когда они были в гостях у друзей в Реховоте, загорелся их дом в «Шикмим». Получив из полиции сообщение о пожаре, супруги немедленно выехали домой, но когда они прибыли на ферму, второй этаж дома сгорел почти полностью. Неведомо откуда у Лили взялись силы, и она бросилась в пылающий дом, чтобы попытаться вытащить из него то, что еще можно было спасти. Там, на втором этаже их дома, находились вещи, которые были поистине бесценны для их семьи — коллекция картин, написанных отцом Шарона Самуилом Шейнерманом, семейные альбомы, книги и фотографии с дарственными надписями, сделанными Бен-Гурионом и Бегиным, дневники, которые изо дня в день вел Шарон на протяжении многих десятилетий… Увы, единственное, что удалось спасти Лили из огня, были обручальные кольца родителей Арика. А когда пожарники потушили пламя, оказалось, что сгорела дотла и вся семейная библиотека, но при этом по каким-то непонятным причинам совершенно невредимой остался Свиток Торы. Любой религиозный еврей усмотрел бы в этом ясный знак Свыше, но супруги Шарон были слишком далеки от религии, чтобы придавать сему факту слишком большое значение.

Жить в пропахшем гарью, полуразрушенном доме было невозможно, и Арик с Лили решили временно переехать в расположенный неподалеку, на территории фермы особняк Омри. Как любящий сын, Омри решил сделать все, чтобы родителям было у него уютно — по всему дому он поставил вазы с цветами, специально отправился в Тель-Авив и закупил десятки дисков и пластинок с записями классической музыки в исполнении любимых музыкантов и оркестров Лили.

Однако задерживаться в доме сына Лили не хотела — уже на следующий день, собравшись с силами, она занялась ремонтом их сгоревшего дома.

— Чтобы тебе было, где жить, когда меня не станет, — объяснила она Арику.

Но это был уже последний всплеск активности Лили Шарон. 18 января она была госпитализирована в связи с резким ухудшением состояния здоровья. Как объяснили Ариэлю Шарону врачи, пытаясь спасти из огня семейные реликвии, Лили наглоталась дыма, и это привело к ускорению развития рака, усугубившегося воспалением легких. Тем не менее, медики приложили все усилия для того, чтобы облегчить ее состояние и спустя несколько недель ее выписали из больницы. Арик не отправился с женой сразу домой — нет, сначала они остановились на ромашковом поле, по которому так любили гулять в лучшие дни своей жизни, затем повез ее осматривать обширные плантации их семейной фермы…

Он понимал, что Лили вряд ли снова увидит эти места, и хотел дать ей возможность попрощаться с ними.

— А помнишь, — сказал он, — как двадцать с небольшим лет назад здесь ничего не было, кроме трех смоковниц? Все это сделали мы с тобой, Лили, и ты даже больше, чем я. И нам есть, что оставить детям, а им будет, что вспомнить о нас…

В конце марта состояние здоровья Лили снова ухудшилось, и Ариэль Шарон опять повез ее в больницу. Там, в больничной палате вся семья и отметила ее 63-й день рождения.

25 марта 2000 года Лили Шарон скончалась, зажав в руках фотографию своего любимого внука Ротема.

Похоронили Лили Шарон на том месте, на котором она просила похоронить ее еще за несколько лет до смерти — на расположенном неподалеку от фермы «Шикмим» поросшем зеленью холме, с которого открывается прекрасный вид на их семейную ферму. А весной, когда цветут анемоны, поверхность этого холма напоминает огромный красный ковер.

В течение недели, как и предписано еврейской традицией, Ариэль Шарон справлял траур по жене, и все эти семь дней двери его дома были открыты для любого, кто хотел выразить ему соболезнование.

А затем он снова активно занялся политической деятельностью, изо всех сил стараясь делать вид, что ничего не изменилось и он, несмотря на свою личную трагедию, остается тем же Ариком Шароном, что и прежде.

Быт Ариэля Шарона и в самом деле мало изменился после смерти Лили. За десять лет жизни в семье Шаронов его невестка Инбаль необычайно сблизилась с Лили — они вместе ездили за покупками, вместе готовили обед, вместе коротали время, поджидая своих мужчин с работы, а потому Инбаль хорошо знала, какую одежду нужно покупать для свекра, рецепты приготовления его любимых блюд, его привычки и слабости. И если она покупала Шарону новый костюм, то можно было быть уверенным, что он ему понравится и придется впору; если нужно было подготовиться к приезду гостей, то Шарон мог быть совершенно спокоен — на столе будет стоять тот же набор блюд, который подавала гостям Лили, и они будут столь же вкусны.

Но Лили, его Лили рядом с ним больше не было. И заполнить эту зияющую пустоту, образовавшуюся в его жизни, уже не мог ни один человек в мире…

* * *

Тем временем популярность премьер-министра Эхуда Барака продолжала стремительно падать. Не сумев совершить никаких преобразований в социальной и экономической сферах, запутавшись в отношениях с палестинцами, потерпев фиаско на переговорах с Сирией, Эхуд Барак заявил, что намерен в одностороннем порядке вывести израильскую армию из зоны безопасности в Южном Ливане. Речь шла об относительно узкой полосе земли на юге Ливана, в которой с 1982 года находилось несколько подразделений израильской армии, призванных не давать террористам проникать на территорию Израиля и обстреливать ракетами его внутренние районы. За 18 лет пребывания в Южном Ливане от рук террористов погибли сотни израильских солдат. И вдруг бывший боевой генерал, а ныне премьер-министр Эхуд Барак заявил, что все эти жертвы были напрасными, что израильской армии вообще нечего делать в Ливане, так как она вполне сможет защитить территорию своей страны, располагаясь на признанной ООН границе. Поначалу это решение Барака было воспринято с одобрением, но затем оно было подвергнуто резкой критике, причем не только политическими противниками, но и союзниками Барака. Выходить из Ливана в одностороннем порядке, не заключив никакого соглашения с правительством этой страны (а оно ни на какие соглашения идти, естественно, не желало), не получив никаких гарантий безопасности, значило развязать руки террористам «Хизбаллы» — не будучи связанными никакими обязательствами, они могли делать с Израилем все, что угодно. Заявления Барака о том, что в случае терактов или обстрелов Израиля с территории Ливана Израиль получит полное право нанести ответный удар по Ливану, никого не убеждали — все израильтяне прекрасно знали, как международное сообщество умеет выкручивать руки Израилю, когда он пытается вести активные действия против террористов. В итоге вывод ЦАХАЛа из Южного Ливана не только не укрепил позиции Барака в израильском обществе, но и напротив, нанес по ним сокрушительный удар.

«Выглядело это, однако, как жест отчаяния и было со стороны похоже на бегство, — пишет все тот же Штереншис. — Ночью 24 мая 2000 года все армейские подразделения спешно покинули Южный Ливан. Во тьме полуночи унылой танки и бронетранспортеры выходили к границе. За ними бежали отряды Армии Южного Ливана, местные союзники ЦАХАЛа, со своими чадами и домочадцами, всего до шести тысяч. Они боялись, что „Хизбалла“ их теперь всех перережет. Тысячи ливанцев-христиан перешли границу Израиля и были размещены по хостелям и кибуцным гостиницам на севере страны. Много техники и укреплений было оставлено и досталось врагу. Армия отошла к границам, которые ООН считала официальными границами двух государств. О стыд, о ужас наших дней! — воскликнули противники Барака. Один у нас был союзник на всем Ближнем Востоке — Армия Южного Ливана, да и ее мы предали и бросили на произвол судьбы. Барак попытался оправдаться тем, что вывел армию без потерь и удовлетворил требования резолюции ООН номер 435, но имидж его как лидера страны окончательно померк. Когда в Израиле считались с резолюциями ООН?»

Одним из тех, кто подверг Барака критике за выход из Ливана, был лидер «Ликуда» Ариэль Шарон. Причем, что любопытно, Шарон критиковал Барака отнюдь не за выход из Ливана как таковой — по его словам, он и сам давно уже считал, что Израилю нечего делать в этой стране и ЦАХАЛ из нее должен уйти. Но вопрос заключался в том, как уйти! И в этом смысле, с точки зрения Шарона, Барак все сделал не так, как следовало — покидать Ливан, по мнению Шарона, нужно было поэтапно и на основе хоть каких-то соглашений. Кроме того, добавил Шарон, столь поспешное бегство израильской армии немедленно было истолковано террористами «Хизбаллы» как победа над сионистским врагом и спомособно вдохновить палестинцев на новую волну террора — с тем, чтобы заставить евреев в одностороннем порядке, без всяких соглашений покинуть Иудею, Самарию и Газу.

Критикуя Эхуда Барака за недальновидную внешнюю политику, Шарон не забывал раскачивать его коалицию, сосредоточившись в основном на религиозной партии ШАС, обладавшей 17 мандатами и являвшейся главным союзником «Аводы» в правительстве. Шарон понимал, что если ему удастся вывести ШАС из коалиции, правительство Барака падет в течение нескольких дней, и потому еще с лета 1999 года стал регулярно встречаться с духовным лидером партии ШАС раввином Овадьей Йосефом, стремясь завоевать его доверие и дружбу. И, наконец, в июне 2000 года вспыхнул очередной скандал между входящими в правительство партией ШАС и леворадикальной партией «Мерец» («Энергия»), совершенно по-разному смотревшие на вопрос о том, какими должны быть взаимоотношения между религией и государством. Шарон немедленно встретился с Овадьей Йосефом и стал уговаривать его выйти из коалиции. Однако Эхуд Барак, который решил в эти дни пойти ва-банк и в течение месяца достичь мира с палестинцами, тоже прекрасно понимал роль партии ШАС в своем правительстве и потому решил сохранить союз с ней, отправив в отставку министров от «Мереца».

Тем не менее, усилиями Арика позиции Барака пошатнулись, и насколько сильно они пошатнулись, стало ясно в августе 2000 года, когда состоялись выборы нового президента страны.

Нужно заметить, что президент в Израиле — фигура чисто представительская и выбирается он не народом, а депутатами Кнессета. Соответственно, как правило, президентом становится человек, рекомендуемый премьер-министром, за спиной которого стоит правящая коалиция.

Барак в качестве своего кандидата на пост президента назвал Шимона Переса. Казалось, более подходящую кандидатуру на этот пост найти было трудно: можно было по-разному относиться к Пересу, но нельзя было не признавать, что у него есть огромные заслуги перед страной, что он пользуется большим авторитетом на международной арене и сможет достойно представлять Израиль. Лидер оппозиции Ариль Шарон от имени «Ликуда» выдвинул на пост президента депутата Кнессета от своей партии Моше Кацава — фигуру куда менее яркую и популярную. Исход выборов казался предрешенным: мало кто сомневался, что новым президентом станет именно Шимон Перес. Не верил в свою победу и сам Моше Кацав, как, впрочем, и все его близкие — жена Кацава Гила (кстати, родившася в России и неплохо помнящая русский язык) даже не приехала в Кнессет, чтобы присутствовать на выборах.

Но, заявляя Кацава в качестве кандидата на пост президента, Шарон как раз и хотел показать всему Израилю, что положение Эхуда Барака в Кнессете настолько шатко, что он не в состоянии одержать победу, даже выставив более сильную и популярную фигуру, чем та, которую выставит Арик. Проведя закулисные переговоры с официально входящими в коалицию «Гешером», ШАСом, «Яхадут ха-Тора» и «Исраэль ба-алия», Арик уговорил «Гешер» и ШАС голосовать за Моше Кацава как за представителя евреев-выходцев из восточных стран (сам Моше Кацав был привезен в Израиль ребенком из Ирана). «Исраэль ба-алия» он убедил, что фигура правого Кацава куда предпочтительнее левого Переса, а религиозной партии «Яхадут ха-Тора» представил Кацава как человека куда более близкого к еврейской традиции, чем Шимон Перес. В результате этих манипуляций выборы президента поначалу завершились вничью — и Кацав, и Перес набрали по 57 голосов. Тут же был назначен второй тур выборов, в ходе которого до того воздержавшиеся депутаты от «Исраэль ба-алия» и «Яхадут ха-Тора» отдали свои голоса Кацаву, и он победил Переса со счетом 63:57. Более сильной политической пощечины Эхуду Бараку и заодно Шимону Пересу, чем та, которую нанес им в тот день Шарон, поистине трудно было придумать.

Бледный, как полотно, Шимон Перес старался в этот момент увернуться от нацеленных на него телекамер — он в очередной раз проиграл выборы, несмотря на то, что все вроде бы свидетельствовало в его пользу. Сразу после выборов пришлось устраивать перерыв — чтобы привезти в Кнессет Гилу Кацав. А Шарон торжествовал победу — он доказал, что, обладая всего 19 мандатами, может диктовать свои правила игры.

Но еще до этих событий, в июле 2000 года Эхуд Барак заявил, что намерен начать с Ясером Арафатом переговоры об окончательном урегулировании израильско-палестинского конфликта по той же системе, по которой когда-то велись переговоры о мире между Менахемом Бегиным и Анваром Садатом. И вести переговоры там же, где когда-то вели их Бегин и Садат — в Кемп-Дэвиде. При этом Барак заявил, что готов ради мира на максимальные уступки — на отступление с 95 % территории Иудеи, Самарии и Газы с компенсацией палестинцам оставшихся процентов за счет передачи им части находящееся в границах Израиля территории Негева, а также на передачу им части Восточного Иерусалима.

Последнее заявление и было роковой ошибкой Барака — Иерусалим находился в центре консенсуса израильского общества и даже умеренные левые, выступавшие за отступление из Иудеи и Самарии, считали, что он должен остаться вечной и неделимой столицей Израиля. И Ариэль Шарон не преминул этой ошибкой воспользоваться.

Теперь в каждой своей речи он говорил только об Иерусалиме — о том, как много значит этот город для еврейского народа, как важно сохранить его под полным суверенитетом Израиля, как опасна затеянная Бараком авантюра… И эти его речи находили отклик в сердцах сотен тысяч израильтян и миллионов евреев во всем мире. Шарон на глазах превращался в подлинного общенационального лидера, чья позиция по узловым вопросам была в равной степени близка как правым, так и умеренным левым.

— Ни у одного премьер-министра страны нет ни юридического, ни морального права разделить Иерусалим, отказаться от полного суверенитета Израиля над вечной столицей еврейского народа — городом, за который умирали и на который на протяжении веков молились наши предки. И если Барак решил растоптать этот суверенитет, то лучше ему уже сейчас распустить Кнессет и объявить досрочные выборы! — сказал Шарон выступая 6 июля 2000 года на состоявшемся в Тель-Авиве многотысячном митинге против планируемых Эхудом Бараком уступок. Главной сенсацией этого митинга стало, безусловно, прозвучавшее на нем заявление лидера «Исраэль ба-алия» Натана Щаранского о своей отставке с поста министра внутренних дел, но и речь Ариэля Шарона запомнилась многим.

11 июля 2000 года в Кемп-Дэвиде начался переговорный марафон между Эхудом Бараком и Ясером Арафатом. И очень скоро Эхуд Барак понял, что хотя он готов предложить лидеру палестинцев больше, чем ему мог предложить любой другой премьер-министр Израиля за всю историю страны, Арафат хочет ЕЩЕ большего, и практически не готов идти ни на какие уступки. Возможно, одна из самых болших ошибок Эхуда Барака в кемп-Дэвиде заключалась в том, что он не учел всех особенностей восточной психологии своих партнеров по переговорам. Обладавший замашками Наполеона, человек западного воспитания и культуры, Эхуд Барак просто положил перед палестинцами свой план и заявил, что он — окончательный и никакому пересмотру не подлежит — обсуждать больше нечего! И палестинцы, разумеется, восприняли это как выкручивание рук, хотя, повторю, ни один премьер-министр Израиля не готов и врдяли когда нибудь в будущем окажется готов на те уступки, к которым проявил готовность Барак…

Как бы там ни было, 24 июля переговоры в Кемп-Дэвиде завершились без всякого результата.

Когда по их окончании журналисты спросили Ясера Арафата, что он думает об Эхуде Бараке, Арафат ответил коротко: «Да пошел он к черту!».

Этот ответ означал, что лидер Палестинской автономии настроился на новую конфронтацию с Израилем и готов использовать любой повод для того, чтобы разжечь пламя новой интифады.

И Ариэль Шарон вскоре такой повод ему дал.

28 сентября он вместе с группой депутатов Кнессета от «Ликуда» решил подняться на Храмовую гору — место, где когда-то располагался Иерусалимский Храм, а ныне находятся мечеть Аль-Акса и мечеть Омара — третьи по значению мусульманские святыни.

* * *

И вот тут, наверное, пришло время сказать, что в борьбе Ариэля Шарона за Иерусалим как вечную и неделимую столицу Израиля им руководили не только идеологические соображения, но и холодный политический расчет.

Еще летом 2000 года Шарон решил прибегнуть к услугам Артура Финкельштейна — одного из крупнейших политтехнологов мира, руководившего, в числе прочих, и победной предвыборной кампанией Биньямина Нетаниягу в 1996 году. Приехав по приглашению Шарона в Израиль, Финкельштейн заказал несколько опросов, в ходе которых и выяснил, что в разделенном на различные этнические, идеологические, религиозные и прочие группы израильском обществе существует лишь один вопрос, находящийся в самом центре национального консенсуса — вопрос Иерусалима. После этого Финкельштейн и порекомендовал Шарону отставить в сторону все остальные вопросы и во время всех своих выступлений говорить об Иерусалиме и только об Иерусалиме.

Именно Финкельштейн и посоветовал Шарону совершить поход на Храмовую гору в качестве политического жеста, призванного символизировать готовность лидера «Ликуда» вести бескомпромиссную борьбу за сохранение целостности израильской столицы и его демонстративного отказа идти на какие-либо уступки и компромиссы в этом вопросе.

— Как еврей я имею право в любой момент, когда мне захочется, посетить самое святое для евреев место в мире. Как израильтянин я обладаю правом свободного передвижения по столице моей страны, и в ней не может быть места, вход в которое разрешен для одних граждан и запрещен для других. Когда мусульманское духовенство потребовало запретить евреям посещать Храмовую гору, оно де-факто попыталось взять под свой контроль эту часть Иерусалима. Когда Барак согласился выполнить это требование, он дал палестинцам понять, что они могут чувствовать себя хозяевами в Восточном Иерусалиме и он готов отдать в их руки главную еврейскую святыню. Я же иду на Храмовую гору для того, чтобы показать всем, что евреи остаются хозяевами в Иерусалиме и могут свободно ходить по нему там, где им вздумается! — так объяснил Шарон смысл своего будущего похода.

Что тут сказать?

Храмовая гора и в самом деле является самым святым местом для любого религиозного еврея. Но, во-первых, Шарон никогда не отличался особой религиозностью, а, во-вторых, с точки зрения раввинов религиозному еврею как раз категорически запрещено посещать Храмовую гору до прихода Мессии — по той причине, что иудаизм предписывает еврею, вступающему на территорию Храма находиться в состоянии ритуальной чистоты. В наши дни, согласно еврейской традиции, человек не может достичь необходимой степени ритуальной чистоты, и это станет возможным лишь в дни Мессии с помощью пепла рыжей коровы. В то же время в течение многих лет Храмовую гору мог посетить любой желающий, независимо от того, какого вероисповедания он придерживался и к какой нации принадлежал. Оберегая свои права на это место, мусульмане выдвигали лишь одно требование: евреи не должны появляться в нем в одежде, которая однозначно свидетельствует о том, что они исповедуют иудаизм (скажем, в ермолке на голове) и тем более совершать в этом месте какой-либо еврейский ритуал или молитву. То есть мусульмане вполне разрешали посещать это место тем, кого приводила на него простая любознательность и жажда новых впечатлений. Запрет на посещение евреями Храмовой горы был, в сущности, наложен не мусульманами, а правительством Израиля и наложен именно для того, чтобы избежать каких-либо неприятных инцидентов. Но одно дело, если на Храмовую гору поднялся обычный еврей и совсем другое, если речь шла о демонстративном походе Ариэля Шарона. Уже сама демонстративность этого шага не могла не вызвать раздражение у арабов. Кроме того, одно имя Шарона действовало на них, как красная тряпка на быка: арабы прекрасно помнили и про Кибию, и про зачистку Газы, и про Бейрут, и Ариэль Шарон был в их глазах «палачом арабского народа». А, следовательно, его визит на Храмовую гору был чреват самыми непредсказуемыми последствиями. Но в то же время с Шароном трудно было поспорить в главном: как еврей и как гражданин Израиля он действительно имел право ходить по Иерусалиму там, где ему вздумается, и ограничение этого права означало признание Израилем ограниченности своего суверенитета в собственной столице.

На семейном совете, который все больше превращался в совет политический, сыновья Шарона так и не пришли к единому мнению о том, стоит ли их отцу в данном случае прислушиваться к совету Финкельштейна. Омри выступал категорически против этой затеи, утверждая, что визит Шарона на Храмовую гору вызовет массовые волнения среди арабов, после чего отца объявят провокатором и разжигателем израильско-палестинского противостояния, и это приведет к падению его все увеличивающееся популярности. Гилад, напротив, был уверен, что популярность Шарона после такой акции только возрастет, и даже вызвался сопровождать его на Храмовую гору.

Как показала жизнь, оба сына оказались правы.

Необходимо отметить, что Шарон еще за несколько дней честно предупредил о своих намерениях и премьер-министра Эхуда Барака, и израильские спецслужбы. Барак, как и рассчитывал Арик, оказался в затруднительном положении. Запретить Шарону посетить Храмовую гору он не мог — это было бы подтверждением слов Шарона о том, что он готов передать это святое место в руки палестинцев. С другой стороны, он прекрасно понимал всю взрывоопасность этого шага Шарона. Пытаясь предотвратить негативные последствия подобной «экскурсии» Арика, Барак созвонился (а по некоторым данным и лично встретился) с Ясером Арафатом и сообщил ему о намерениях лидера «Ликуда», добавив при этом, что Шарон твердо обещал ему не предпринимать на Храмовой горе никаких провокационных действий и даже не заходить в мечеть Омара, а просто прогуляться вокруг. Барак хотел получить от Арафата заверения, что это событие ни в коем случае не осложнит и без того достаточно сложные взаимоотношения между Израилем и палестинцами и не приведет к вспышке насилия. И Арафат твердо пообещал израильскому премьеру, что сделает все для предотвращения каких-либо инцидентов во время посещения Шароном Храмовой горы.

Но, дав такое обещание, Арафат отнюдь не собирался его выполнять — напротив, сразу после звонка Эхуда Барака лидер палестинцев начал тщательно готовиться к приему «дорогого гостя».

Бойцы так называемого «17 отряда», составлявшего своего рода личную гвардию Арафата, немедленно тайно проникли в Иерусалим и вошли на территорию Храмовой горы, чтобы к моменту прихода на нее Шарона перекрыть все подходы к святыне. Оружие они предусмотрительно оставили дома, решив преградить дорогу незваному гостю собственными телами. В это же время, благодаря искусно запущенным Арафатом слухам, к Храмовой горе стали подтягиваться сотни самым решительным образом настроенных палестинских юнцов. Когда израильская полиция объявила, что вход на гору будет запрещен всем палестинцам младше 40 лет (по ее мнению, те, что старше этого возраста обычно не участвуют в беспорядках), было уже поздно — у мечети Омара Шарона ждала наэлектризованная толпа из тысячи молодых палестинцев. Туда же, чтобы публично выразить свое возмущение выходкой Шарона, направились депутаты Кнессета от арабских партий.

28 сентября в 7.55 утра Ариэль Шарон появился у входа на Храмовую гору. Шарона сопровождали его сын Гилад и самый близкий друг последнего Рони Схайк, служивший с Гиладом в армии и настолько сблизившийся с Ариком и Лили, что с полным правом считался их приемным сыном. Кроме Гилада и Рони, за Ариком шли пять депутатов Кнессета от партии «Ликуд» — Руби Ривлин, Наоми Блюменталь, Иехошуа Маца, Зеэв Бойм и Гидон Эзра. Вся эта «восьмерка отважных» была со всех сторон окружена израильскими полицейскими, призванными обеспечить ее безопасность и предотвратить весьма вероятную попытку палестинцев совершить покушение на Ариэля Шарона. Этого покушения опасались и Гилад с Рони Схайком, а потому Гилад шел чуть впереди отца, а Рони сзади — чтобы прикрыть его от пули палестинского снайпера. Кроме того, Шарон выполнил требование спецслужб и надел под рубашку легкий бронежилет, от чего ему было неимоверно жарко.

Увидев преградившую ему путь толпу арабов, Шарон громко — так, чтобы слышали журналисты — вновь повторил слова о своем праве посещать любую точку Иерусалима и двинулся вперед. Сопровождавшим его полицейским не оставалось ничего другого, как начать расчищать для него дорогу — ведь им было дано указание не допустить, чтобы Шарон стал жертвой со стороны насилия палестинцев.

Наконец, путь был расчищен и Шарон ступил на Храмовую гору, где его ждала разъяренная толпа. Сначала Ариэль Шарон попытался вступить в диалог с этой толпой и заявил, что он пришел на Храмовую гору так, как и должен приходить человек на любое святое место — с миром. Но эти слова лишь еще больше раззадорили толпу.

— Шарон — убийца! — начали выкрикивать собравшиеся. — Не забудем Газу, Сабру и Шатилу! Огнем и кровью защитим Эль-Аксу!

— Ты поджигатель и провокатор! Твои руки по локоть в крови! Как ты посмел ступить на эту святую землю?! У тебя нет на это никакого права ни с точки зрения ислама, ни с точки зрения твоей религии! — бросил ему в лицо один из арабских депутатов Кнессета.

— Нет, — спокойно ответил Шарон. — Это вы — подстрекатели и провокаторы! Это вы пригнали сюда всю эту ораву, желая, чтобы здесь пролилась кровь!

Эти слова привели собравшихся на Храмовой горе арабов в ярость. В полицейских, Шарона и его спутников полетели камни. Сотни палестинцев двинулись на израильтян, пытаясь прорваться через полицейское окружение и устроить над Шароном суд линча. Часть полицейских взяла Шарона и его свиту в еще более плотное кольцо и начала отходить назад. Другая часть поневоле вступила в схватку с бушующей толпой, применив против палок с гвоздями, которыми орудовали палестинцы, свои дубинки. Так на Храмовой горе началось самое настоящее побоище, в результате которого 25 израильских полицейских и десятки палестинцев получили тяжелые травмы.

В целом визит Шарона на Храмовую гору продолжался около 40 минут, но этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы десятки тысяч палестинцев, подчиняясь отданному Ясером Арафатом приказу, вышли на улицы Газы, Шхема, Дженина, Хеврона, Рамаллы с утверждением, что Шарон, а вместе с ним и весь Израиль осквернил мусульманскую святыню. На следующий день запылала вся территория Палестинской автономии — палестинцы жгли автопокрышки возле блок-постов израильской армии, бросали камни в израильских солдат, а затем применили и огнестрельное оружие. Израильские солдаты открыли ответный огонь, в результате чего 29 сентября было убито 7 палестинцев.

Эти жертвы привели палестинцев в еще большую ярость и 30 сентября начались бои между силами ЦАХАЛа и палестинскими полицейскими, вооруженными израильским оружием. Во время одного из таких боев, развернувшегося неподалеку от еврейского поселения Нецарим в секторе Газа в полосе огня оказался вместе с отцом 12-летний Мухаммед А-Дура. Палестинскому фотографу удалось запечатлеть на фотопленку, как отец и сын пытаются найти убежище от свистящих повсюду пуль, как отец пытается прикрыть своим телом Мухаммеда и как затем мальчик получает смертельное ранение, а впавший в прострацию отец сидит на земле, держа на коленях мертвого сына…

Эти страшные кадры обошли весь мир, превратив отца и сына А-Дура в символ страданий палестинского народа.

Палестинцы заявили, что Мухаммед погиб от пули израильского солдата и Израиль поспешил принести свои извинения и соболезнования семье мальчика и палестинскому народу в надежде, что это успокоит страсти. Извинения оказались слишком поспешными и напрасными — как показало проведенное позже расследование и вскрытие, Мухаммед А-Дура погиб от пули палестинского полицейского. К тому же, это признание Израилем своей несуществующей вины не только не утихомирило страсти, а еще больше их разожгло…

Это и было началом второй интифады, получившей название по стоящей на Храмовой горе мечети «интифада Аль-Акса».

Израильскому правительству было понятно, что за всей этой вспышкой насилия стоит Ясер Арафат, наконец, нашедший повод для возобновления террора против Израиля. Однако сам Арафат утверждал, что речь идет о стихийном народном восстании, которым он просто не в состоянии управлять и главным виновником которого является Ариэль Шарон.

В начале октября 2000 года пламя интифады перекинулось на территорию Израиля — израильские арабы, обычно старавшиеся держаться в стороне от борьбы своих братьев-палестинцев, на этот раз решили не только на словах, но и на деле выразить свою солидарность с их борьбой. В арабской части Яффо начали массовые беспорядки; арабы-мусульмане Назарета попытались прорваться в расположенный неподалеку от их города заселенный в основном выходцами из России город Нацерет-Илит (Верхний Назарет) и устроить там погром. В другой части Галилеи они перекрыли главные магистрали и стали закидывать камнями проезжавшие мимо машины евреев. Когда напротив этой, выстроившейся у дороги толпы появились израильские полицейские, их встретили градом камней и выстрелами из охотничьих ружей. Все призывы к этой толпе освободить дорогу и разойтись по домам вызывали лишь новый камнепад и новые выстрелы. И когда эта толпа двинулась на небольшой полицейский отряд, капитан полиции Гай Райф дал приказ своим подчиненным открыть огонь. Грянули выстрелы и, увидев, как рядом с ними падают их товарищи. Поняв, что полицейские стреляют не резиновыми, а самыми настоящими пулями, толпа арабов бросилась врассыпную, оставив близ дороги 13 убитых, из которых один был гражданином Палестинской автономии (это доказывало, что беспорядки среди израильских арабов также направлялись специальном присланными Арафатом людьми), а все остальные — гражданами Израиля.

Стремясь положить конец насилию и вернуться на путь диалога с палестинцами, 16 октября 2000 года премьер-министр Эхуд Барак снова встретился с Ясером Арафатом в Шарм а-Шейхе. Но эта встреча не принесла никаких плодов: Арафат сделал свой выбор и решил и дальше продолжать идти по пути насилия, а потому отверг все миротворческие предложения израильского премьера, не забыв заявить, если кто-то и виноват в эскалации насилия, то это Израиль и только Израиль.

Тем временем ситуация становилась все напряженней, один теракт следовал за другим и в конце концов даже министр обороны Биньямин Бен-Элиэзер, считавшийся последовательным миротворцем и одним из приближенных покойного Ицхака Рабина с горечью заявил с телеэкрана: «У нас больше нет партнера по мирному процессу. Нам не с кем говорить. Арафата больше таким партнером считать нельзя…»

В сущности, это было признанием полного крушения той идеологии, которая привела к подписанию Норвежских соглашений, возвращению в регион Ясера Арафата и созданию Палестинской автономии. Если уж сами апологеты мирного процесса заявляют, что им не с кем говорить, то значит, попытки достичь мира с палестинцами потерпели крах, и у Израиля не остается никакого выхода кроме как воевать с палестинцами не только за свою страну, но и за свое право на жизнь. Причем на этот раз, в отличие от первой интифады, палестинцы вооружены не камнями, а теми винтовками и автоматами, которые передали им Ицхак Рабин и Шимон Перес. Стрелка барометра симпатий израильского общества вновь стремительно качнулась вправо. Израильтяне снова вышли на улицы — на этот раз с обвинениями премьер-министра в недостаточно активно борьбе с палестинскими террором и нежелании дать армии карт-бланш на проведение широкомасштабной антитеррористической операции на территории Палестинской автономии.

«Дайте армии победить!» — таков был главный лозунг состоявшейся в те дни в Иерусалиме демонстрации, в которой приняло участие свыше 100 000 человек.

Мгновенно ощутив перемену в настроении народа, лидер фракции «Гешер» Давид Леви заявил, что с Бараком ему больше не по пути и он возвращается «домой» — в родную партию «Ликуд». Разумеется, это заявление было заранее согласовано с Ариком, который пообещал Давиду Леви в обмен на него место министра иностранных дел в будущем правом правительстве. Лидер партии ШАС Эли Ишай также начал делать все более правые заявления, намекая на то, что готов покинуть правительство.

В этих условиях премьер-министр Эхуд Барак встретился с лидером оппозиции Ариэлем Шароном и предложил ему войти в «правительство чрезвычайного положения». Но Шарон слишком хорошо помнил, как высокомерно Барак отклонил его предложение создать правительство национального единства, чтобы теперь помогать ему удержаться у власти. Он был убежден, что дни правительства Эхуда Барака сочтены и намеревался сделать все, чтобы этот счет оказался как можно более коротким. Напрямую он премьеру, естественно, не отказал, понимая, что отказ от единства в столь трудное для страны время будет отрицательно воспринят народом. Вместо этого он поставил Бараку заведомо неприемлемое условие: в правительстве чрезвычайного положения он, Арик Шарон, займет пост министра обороны, обладающим правом… накладывать вето на те решения премьер-министра, которые его будут не устраивать. Словом, Шарон потребовал, чтобы Барак предоставил ему пост премьер-министра де-факто и стал целиком зависеть от его воли.

И, как и ожидал Арик, это его предложение было с возмущением отклонено и самим Эхудом Бараком, и всеми членами его кабинета министров.

28 ноября 2000 года выступая на заседании Кнессета, премьер-министр Эхуд Барак обвинил Ариэля Шарона в том, что в угоду своим личным политическим интересам Шарон пренебрег интересами общенациональными и, по сути дела, сорвал попытку создать правительство национального единства.

Шарон, казалось, только и ждал этих слов Барака.

В этот момент он уже знал, что у Барака нет большинства в Кнессете и деваться ему некуда. И потому его выступление с трибуны Кнессета было не столько ответом Эхуду Бараку, сколько первой предвыборной речью.

— Если кто-то и виноват в том, что у нас нет правительства национального единства, то только Эхуд Барак, — сказал Шарон, и с усмешкой продолжил:

— Впрочем, обвинять его особенно в этом тоже не стоит — просто ему пока не достает политического опыта. Что ж, давайте прямо сейчас назначим дату следующих выборов. Я к ним готов. И как только мы придем к власти, мы докажем, что способны обуздать террор и принести Израилю мир. Да, мы принесем стране мир, но сделаем это иным путем, чем тот, по которому шло нынешнее правительство. Наш план достижения мира будет продуманным и многоступенчатым, в его основу будет положен принцип долгосрочного соглашения о прекращении огня с постепенным решением всех аспектов нашего конфликта с палестинцами.

Однако, предлагая Бараку немедленно идти на выборы, Арик несколько лукавил: на самом деле ему нужно было, чтобы Эхуд Барак еще месяц-полтора оставался на посту премьер-министра, чтобы решить свои внутренние проблемы в «Ликуде». Бараку эти проблемы также были прекрасно известны и потому он решил сыграть на опережение.

9 декабря 2000 года премьер-министр Эхуд Барак сообщил о своем уходе в отставку. Так как «Ликуд» к этому времени не вынес на повестку дня решение о роспуске Кнессета, то отставка Барака означала, что состав депутатов Кнессета остается тем же самым, но в течение 60 дней в стране должны быть проведены выборы нового премьер-министра.

В этой ситуации у «Ликуда» практически не оставалось времени на то, чтобы заменить Ариэля Шарона на все еще очень популярного Биньямина Нетаниягу. А в победе на прямых выборах премьра над престарелым Шароном Эхуд Барак был абсолютно уверен.

О, если бы он знал, как он ошибался.

Глава 18. Прорыв

Несмотря на то, что Эхуд Барак все вроде бы рассчитал правильно, ни Биньямин Нетаниягу, ни его многочисленные сторонники вовсе не собирались уступать Ариэлю Шарону право стать кандидатом в премьер-министры без боя. Претензии Нетаниягу на лидерство в «Ликуде» выглядели тем более обоснованными, что согласно всем социологическим опросам Ариэль Шарон должен был либо проиграть Эхуду Бараку, либо набрать равное с ним количество голосов, в то время как Нетаниягу, многие политические прогнозы которого сбылись с потрясающей точностью, по этим опросам с легкостью побеждал Эхуда Барака. И стремившиеся вернуться к власти лидеры «Ликуда» самых различных рангов более чем прозрачно намекали Ариэлю Шарону на то, что он должен добровольно уйти с поста лидера партии, уступив место более молодому и более популярному в народе политику.

На состоявшемся в декабре 2000 года очередном заседании Центра партии, поднявшись на трибуну, Ариэль Шарон напомнил о том, в каком состоянии находился «Ликуд», когда он возглавил его полтора года назад — у партии были миллионные долги; многие местные активисты, поняв, что, обладая только 19 мандатами в Кнессете «Ликуд» не сможет влиять на назначения на хлебные должности в муниципалитетах и государственных компаниях, бежали из партии, как крысы с тонущего корабля; отделения «Ликуда» в городах и весях страны были закрыты. И вот, спустя полтора года, «Ликуд» вновь предстает как сильная и влиятельная партия, не имеющая долгов, восстановившая свои ряды, активно работающая среди потенциальных избирателей. Осознают ли члены Центра партии, что все это произошло, благодаря ему — Ариэлю Шарону?! Да и в Кнессете он доказал, что с 19 мандатами, сидя в позиции, можно добиваться грандиозных политических побед — чего стоит хотя бы то, что «Ликуду» удалось провести своего кандидата на пост президента!..

Слушая эту речь Ариэля Шарона на предназначенных для прессы боковых местах тель-авивского зала «Синерама», автор этих строк в тот момент думал о людской неблагодарности и превратностях политической судьбы. Потолкавшись перед заседанием Центра в фойе, я понял, что большинство его членов было однозначно настроено на то, чтобы заменить Шарона на Нетаниягу, и была в этом какая-то высшая несправедливость — Нетаниягу действительно оставил «Ликуд» в крайне бедственном состоянии, умыл руки и отошел в сторону, а Шарон проделал колоссальную работу по его восстановлению. И вот сейчас ему намекают, что мавр сделал свое дело и мавр может уйти, а Нетаниягу придет на готовенькое и одержит победу.

Говоря о том, что он сделал для партии, Шарон как будто подводил итоги своей политической деятельности и с горечью и обидой прощался со своими неблагодарными соратниками…

Впрочем, это ощущение длилось недолго — спустя несколько минут Шарон переменил горький и укоризненный тон на совершенно другой и заявил, что никуда он, как бы этого некоторым не хотелось, уходить не собирается, а если Нетаниягу действительно всерьез претендует на пост лидера партии — что ж, он будет рад встретиться с ним на праймериз, и пусть все члены партии, то есть Его Величество Народ решит, кто в данный момент должен стоять во главе «Ликуда».

Нетаниягу, поднявшись на трибуну под восторженные приветствия и аплодисменты членов Центра, в свою очередь, заявил, что «Ликуд» ни в коем случае не должен подыграть Эхуду Бараку и ограничиться лишь выборами премьер-министра.

— Даже если в этом случае победит кандидат от «Ликуда», — объяснил Нетаниягу, — он не сможет в нынешнем Кнессете полноценно осуществлять политику нашей партии. Между тем, сегодняшний состав Кнессета уже давно не отражает настроения народа, более того — он находится в вопиющем противоречии с нынешним раскладом общества. И идеология, и политика левых потерпела крах. И если выборы в Кнессет произойдут в самое ближайшее время, то «Ликуд» наберет на них не меньше 40 мандатов, и тогда мы сможем полноценно работать. Таким образом, задача ясна — нам нужно добиться роспуска Кнессета и проведения всеобщих выборов. Только в этом случае я согласен возглавить «Ликуд» и стать кандидатом на пост премьер-министра. Иначе я просто не вижу смысла выставлять свою кандидатуру на праймериз.

Спустя несколько дней депутаты Кнессета-сторонники Нетаниягу вынесли вопрос о роспуске парламента на повестку дня. Но проблема заключалась в том, что депутаты израильского парламента в тот момент были готовы проститься с изрядно поднадоевшим им Эхудом Бараком, однако отнюдь не желали оставлять свои кресла народных избранников. Полтора года вместо четырех панируемых — слишком маленький срок для того, чтобы насладиться всеми привилегиями депутата, а потому предложение о самороспуске Кнессета было принято большинством парламентариев как от левого, так и от правого лагеря без особого энтузиазма. И главное, все понимали, что Нетаниягу прав — «Ликуд» в этом случае наберет 40 мандатов, зато все остальные партии их потеряют.

Ариэль Шарон прекрасно учел эти настроения в Кнессете и, тайно встретившись с лидером партии ШАС Эли Ишаем, получил от него заверения, что ШАС за роспуск Кнессета ни в коем случае не проголосует. А так как «Исраэль ахат» и «Мерец» и «Партия Центра» тем более не собирались за него голосовать, то выдвинутое с подачи Нетаниягу предложение 18 декабря 2000 года благополучно провалилось. Нетаниягу, в свою очередь, остался верен данному им слову и не стал выдвигать своей кандидатуры на пост премьер-министра. Таким образом отпала нужда и в проведении праймериз — Шарон оставался на своем посту лидера партии и кандидата на пост премьер-министра. Госпожа Удача снова улыбнулась ему, и колесо жизни стремительно несло его вверх.

Выборы нового премьер-министра Израиля были назначены на 6 февраля 2001 года.

* * *

Первая предвыборная речь Ариэля Шарона была туманной и полна загадок. Сводилась она к тому, что он собирается самым жестким образом бороться с палестинским террором, но одновременно ради достижения мира готов на некие «болезненные уступки» со стороны Израиля. Но особого впечатления на сторонников левого лагеря заявление о готовности к «болезенным уступкам» не произвело, зато вызвало серьезную обеспокоенность у израильских правых. И на одной из встреч Шарона с еврейскими поселенцами последние потребовали объяснений, что именно он имеет в виду под «болезненными уступками».

— Любое отступление из части территории Эрец-Исраэль является уступкой арабам и те отступления, на которые мы уже пошли, вызывают у меня боль, — не смутившись, объяснил Шарон. — Тем не менее, я согласен пойти на них, если они принесут мир. Я не собираюсь возвращаться в оставленные нами Газу, Дженин, Рамаллу, Туль-Карем. Но я намерен сохранить за Израилем ту часть Эрец-Исраэль, которая находится сегодня под нашим контролем.

Это объяснение было принято и несколько смягчило еврейских поселенцев, составлявших значительную часть потенциальных избирателей Шарона.

Между тем, в пропагандистском предвыборном штабе Ариэля Шарона, которым руководили Артур Финкельштейн и Реувен Адлер, ломали голову над тем, как привлечь к Шарону голоса израильских левых и, одновременно, не оттолкнуть от него правые и религиозные круги — словом, как сделать так, чтобы Шарон оказался в самом центре национального консенсуса израильского общества и набрал максимальное число голосов.

Для того чтобы достигнуть этой цели не только интуитивно, но и с помощью холодного политического расчета, Артур Финкельштейн разработал специальную «социологическую линейку» состоящую из пяти делений. Первое деление на этой лине йке обозначало принадлежность политика к леворадикальному лагерю, пятое — к праворадикальному. Национальный консенсус, таким образом, согласно этой линейке располагался на отметке 2.5.

Затем, разработав критерии, по которым израильское общество определяет, кто является правым, а кто левым, Адлер и Финкельштейн стали каждую неделю заказывать секретные опросы общественного мнения, позволявшие определить, какое место в глазах общества на «линейке Финкельштейна» занимает Ариэль Шарон.

Первый такой опрос был проведен 19 декабря, и поверг сотрудников пропагандистского штаба в уныние: показатель Арика составил 4.7, то есть в глазах большинства израильтян он находился почти на самом краю правого лагеря. Исходя из этого и были разработаны главные предвыборные лозунги, главным словом в которых стало слово «мир»: «Только Шарон принесет мир», «Я верю в мир, который принесет Шарон» и «Я верю в безопасность, которую принесет Шарон». Первые два лозунга были явно адресованы тем, кто считал, что для обуздания террора нужно добиться мира с палестинцами, второй — для тех, кто был убежден, что главное — вернуть стране безопасность, а каким образом это будет сделано, совершенно неважно — пусть даже и путем полного уничтожения палестинцев.

Сама предвыборная кампания Ариэля Шарона была построена таким образом, чтобы каждый мог найти в ней ответ на свои чаяния.

Сторонников продолжения мирного процесса предвыборные листовки и брошюры «Ликуда» убеждали в том, что Эхуд Барак не смог договориться с палестинцами потому, что ему не хватало политического опыта, и он вообще не умеет правильно разговаривать с арабами. Шарон же хорошо знает арабскую ментальность, а потому сумеет говорить с ними так, что между обеими сторонами возникнет взаимопонимание — как некогда возникло взаимопонимание и даже личная дружба между ним и Анваром Садатом, а затем и одним из самых близких к Ясеру Арафату людей Абу-Мазеном.

Тем, кто считал, что с арабами вообще не о чем разговаривать и нужно утопить террористов в их собственной крови, напоминали, в свою очередь о том, как тот же Ариэль Шарон произвел зачистку Газы от террористов. Той части общества, которая была убеждена, что Израиль должен любой ценой сохранить за собой свои исторические земли, напоминали о том, что именно Ариэль Шарон всегда был страстным сторонником строительства поселений на этих землях и не менее страстным противником Норвежских соглашений, предусматривающих их передачу палестинцам…

Сам Шарон в своих тщательно продуманных все пропагандистским штабом выступлениях также говорил о своей готовности к диалогу, к «болезненным уступкам» и при этом добавлял, что не пойдет ни на какие компромиссы в том, что касается борьбы с террором, не допустит создания палестинского государства и не отдаст врагу ни пяди родной земли.

Да, безусловно, это была политическая демагогия, но политическая демагогия самой высокой пробы, выстроенная настолько логично, что Шарона было чрезвычайно трудно поймать на ее противоречиях.

Не менее тщательно были продуманы и предвыборные рекламные видеоролики с участием Ариэля Шарона. Большая часть этих роликов снималась на ферме Ариэля Шарона в «Шикмим» и в них перед телезрителем Шарон представал то в качестве страстного животновода, с любовью ухаживающего за своими овцами, то в окружении внуков, то в своем рабочем кабинете. Он выглядел этаким добрым, ужасно симпатичным стариком, который очень хочет, лишь одного: чтобы все вокруг были счастливы. И уж совсем невозможно было поверить в то, что этот 72-летний дедушка намерен с кем-то воевать — нет, такой человек может хотеть мира и только мира, а тот задумчивый вид, с которым он склонялся над бумагами в своем кабинете, свидетельствовал о том, что этот дедушка является к тому же мудрым государственным мужем, способным найти решение из любой, даже кажущейся безвыходной ситуации.

Среди выходцев из СССР-СНГ рекламная кампания Шарона велась в прямо противоположном ключе: «русских» евреев знакомили прежде всего с героическим прошлым Шарона, сравнивали его с Жуковым и Рокоссовским, и внушали им, что так же, как он когда-то побеждал арабов в прошлом, он сможет победить их и навести порядок в стране в случае своей победы на выборах.

Все эти предвыборные технологии в итоге прекрасно сработали. Через месяц после начала предвыборной кампании, согласно проведенным опросам, показатель Шарона по этой линейке составлял уже 3.2, а за несколько дней до выборов — 2.7. Таким образом, цель была достигнута — фигура Ариэля Шарона оказалась в самом центре национального консенсуса.

Необходимо отметить, что предвыборный штаб Эхуда Барака, само собой, тоже не сидел, сложа руки.

Политтехнологи и профессиональные копирайтеры этого штаба решили действовать сразу по двум направлениям.

Первое из них было призвано убедить израильское общество в том, что если Шарон придет к власти, он ввергнет страну в кровавое противостояние с Палестинской автономией, а затем, возможно, и со всем арабским миром. В стране будет проведена массовая мобилизация, и тысячи резервистов, занятых мирным трудом и заботами о своей семье, вынуждены будут взять в руки оружие и уйти на войну, оставив дома жен и детей. Прямым следствием этой его политики станет международная изоляция Израиля, крах национальной экономики, сотни жертв новой войны.

«Не верьте Шарону, когда он говорит о мире, — вещали в динамики активисты левых партий, разъезжая по Израилю на специальных агитмашинах, увешанных фотографиями, напоминавшими о бойне в Сабре и Шатиле. — Так же, как он когда-то обманул Бегина и втянул Израиль в войну с Ливаном, он обманывает вас сейчас! Шарон — это война! Шарон — это новые бессмысленные жертвы! Шарон — это новые реки крови евреев и палестинцев!»

Встав однажды утром, израильтяне обнаружили в своих почтовых ящиках так называемый «Цав шмонэ» — повестки с приказом немедленно явиться на призывные пункты в связи с началом войны. Лишь присмотревшись, они поняли, что повестки хотя и представляют собой точную копию настоящих, все же поддельные. «Такие повестки вы получите, если к власти придет Шарон!» — значилось на их оборотной стороне. Трюк с повестками был, пожалуй, одной из самых провокативных и вместе с тем самых удачных выдумок предвыборного штаба Эхуда Барака.

Еще одним таким удачным ходом штаба Барака стала публикация письма 16-летней девочки, в котором она рассказывала, что ее отец так и не поправился от психологической травмы, полученной им во время Ливанской войны в 1982 году и ответственность за психиатрические и психологические проблемы своего папы она возлагала лично на Ариэля Шарона.

Второе направление, по которому этот штаб решил развернуть атаку на Шарона, заключалось в стремлении убедить народ, что Шарон слишком стар для того, чтобы занимать пост премьер-министра. И с помощью «цыганской почты», и через прессу сторонники Барака начали усиленно распускать слухи о том, что Шарону в последние месяцы стала отказывать память, что время от времени у него появляются признаки старческого слабоумия, что он давно не в состоянии самостоятельно принимать решения и фактически является марионеткой в руках своих сыновей и ближайших сподвижников. «У Шарона просто не хватит сил и энергии для того, чтобы руководить государством в столь сложное время! Он болен. У него все в прошлом!» — утверждали пропагандисты левого лагеря.

В конце концов, дело дошло до того, что израильские левые потребовали предать гласности медицинскую карту Шарона. Разъяренный Арик заявил, что с удовольствием сделает это, но только после того, как будет предана гласности медицинская карта действующего премьер-министра Эхуда Барака. Одновременно в прессе и по телевидению выступил личный врач Ариэля Шарона профессор Болеслав Гольдман, заявивший, что его пациент, за которым он наблюдает уже несколько десятилетий, в целом здоров и уж, само собой, у него не наблюдается никаких признаков старческого слабоумия.

Впрочем, автору этих строк довелось лично убедиться если не в прекрасном здоровье, то в удивительной энергичности и трудоспособности, которой обладал Ариэль Шарон в те дни.

Примерно за неделю до выборов я договорился с Ариэлем Шароном об интервью. Время было горячее, предвыборная кампания находилась на своем пике, и было решено, что Шарон даст интервью по телефону в десять часов вечера, но время нашей беседы при этом будет не ограничено. В десять вечера мне позвонил помощник Шарона, извинился и попросил перенести интервью на полночь. «Что ж, на полночь, так на полночь!» — ответил я. Но в полночь интервью было снова перенесено — на два часа ночи.

Ариэль Шарон позвонил только в три часа ночи, и мы проговорили с ним до половины пятого утра. Наконец, поблагодарив его за беседу, я повесил трубку и тут же сел к компьютеру, чтобы рано утром сдать материал в редакцию. В половине восьмого, когда у меня уже слипались глаза от усталости и недосыпа, снова зазвонил телефон. Я не сразу понял, что на другом конце трубки находится Ариэль Шарон — обычно мы общались с ним на иврите, а тут он вдруг заговорил по-русски.

— Слушай, — сказал он, — я тут по дороге на работу включил русскоязычное радио. Они там такое несут!.. Поэтому я хотел бы кое-что подправить и немножко дополнить наш разговор.

В его голосе не было и намека на усталость — в отличие от меня, Шарон, казалось, источал энергию, и эта энергия текла от него ко мне по телефонному проводу.

Вообще, стоит заметить, что если у бывшего советского человека престарелый политик вызывает ассоциации с Брежневым и Черненко, то у израильтян эти ассоциации отсутствуют — и Ицхак Шамир, Ицхак Рабин, и Шимон Перес, и Ариэль Шарон демонстрировали удивительную трудоспособность и ясность мысли и после того, как они весьма далеко шагнули за семидесятилетний рубеж.

Но вернемся к предвыборной кампании 2000–2001 годов. Социологические опросы показывали, что чем дальше, тем больше растет популярность Ариэля Шарона и вскоре разрыв между ним и Эхудом Бараком стал практически непреодолимым. После этого начался настоящий обвал — многие политики, общественные деятели, крупнейшие бизнесмены открыто заявили о своей поддержке кандитатуры Шарона.

Но Арик не спешил праздновать победу до того момента, пока не будут оглашены результаты выборов. А результаты их были поистине ошеломляющими: 62 процента израильских избирателей отдали свои голоса Ариэлю Шарону и лишь 38 процентов — Эхуду Бараку.

На протяжении всей ночи с 6 на 7 февраля 2001 года во всех городах Израиля непрерывно гудели машины, приветствуя таким образом победу Ариэля Шарона на прямых выборах премьер-министра.

Рано утром 7 декабря Ариэль Шарон отправился на могилу Лили и попросил положенных ему по закону телохранителей отойти как можно дальше и оставить его одного. Кто знает, о чем он думал и что говорил в эти минуты — вероятнее всего, он пенял Лили, что она не дожила до того дня, который они вместе ждали почти двадцать лет.

Затем Ариэль Шарон сел в прибывший за ним вертолет и вскоре появился у главной еврейской святыни — у иерусалимской Стены Плача. Молящиеся возле Стены евреи встретили Арика восторженными возгласами. Никак не реагируя на этот горячий прием, Шарон надел кипу, подошел к Стене, уперся в нее лбом и — это было видно — начал что-то шептать. Шарон явно молился — молился, возможно, впервые в жизни.

И в тот самый момент, когда Шарон оторвал голову от Стены и бережно провел по ней рукой, кто-то из молящихся затрубил в принесенный специально по такому случаю шофар — бараний рог, в который и сегодня евреи трубят в дни своих главных праздников и с помощью которого на протяжении столетий у евреев было принято оповещать об особо радостных и торжественных событиях в жизни народа.

Трублением в шофар евреи приветствовали нового премьер-министра Израиля, с которым они связывали немало надежд и ожиданий.

Кто тогда мог знать, что далеко не всем этим надеждам суждено оправдаться?

Часть третья. Диктатор

Глава 1. Израиль в огне

В строгом темно-синем костюме, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром седьмого числа зимнего месяца Шват Ариэль Шарон вошел в канцелярию премьер-министра, чтобы принять на себя бразды правления Государством Израиль.

Кстати, насчет шаркающей кавалерийской походки — это отнюдь не только литературная аллюзия: Шарон действительно любил в свободное время погарцевать на коне, и это невольно отложило отпечаток на его походке — он ходил чуть «враскорячку», подтягивая ногу и, то и дело, пришаркивая по полу.

26 февраля ему исполнилось 73 года, и накануне он предупредил своих подчиненных, чтобы они не пытались каким-либо образом отметить этот день. Тем не менее, когда он явился на работу, в вазе его ждал огромный букет цветов…

Шарон взял вазу, вышел в свою приемную, на глазах у секретарши и других сотрудников выбросил ее вместе с цветами в урну и, не произнеся ни слова, удалился в свой кабинет, громко хлопнув дверью. Никогда больше окружение Шарона не пыталось праздновать его день рождения. По общепринятой версии, после смерти Лили любые семейные праздники потеряли для него всякий смысл, более того — попытка их отметить вызывала у него болезненные воспоминания о тех днях, когда он был моложе и гораздо счастливее.

Говорили еще, что смерть Лили убила в Шароне способность любить, получать удовольствие от простых человеческих радостей — встреч с друзьями, возни с внуками, похода на концерт или в театр. Он не нуждался в деньгах — обладание фермой «Шикмим» и без того делало его вполне обеспеченным человеком. Он вступил в тот возраст, когда мужчина уже вполне может обойтись в постели без женщины. И, следовательно, единственное, что ему могло доставлять теперь подлинное наслаждение и занимать все его мысли, была власть. Власть над страной, ощущение того, что он и только он направляет ход событий в Израиле, а значит, и на всем Ближнем Востоке, повелевая судьбами миллионов людей. И получив эту власть, он не собирался больше ее никому отдавать и ни с кем ею делиться…

Так, во всяком случае, в доверительных беседах с автором этих строк утверждали многие из тех, кому довелось какое-то время поработать бок о бок с Шароном и кто входил в его так называемое «ближайшее окружение», а потом по тем или иным причинам оставили свои престижные посты. Но я не думаю, что они были правы — не исключено, что в них говорили какие-то личные обиды, сделавшие их мнение о Шароне заведомо предвзятым.

Доводилось автору слышать и другое мнение — о том, что в последние годы своей жизни Ариэль Шарон был не совсем дееспособен, не мог принимать самостоятельные решения и легко подпадал под чужое влияние. А потому большая часть периода его пребывания у власти — это, по сути дела, уже история не его жизни, а история борьбы между несколькими группировками за право манипулировать Шароном, говорить от его имени, подталкивать его к тем или иным решениям, призванным обслуживать, прежде всего, интересы той или иной группировки.

Но есть и другой взгляд на премьер-министра Ариэля Шарона, согласно которому там, на ледяной вершине власти к нему пришло то подлинное одиночество, которое обычно является единственным близким другом великих политиков.

Стоя на этой вершине, он впервые ощутил всю степень ответственности за каждый свой шаг и перед страной и перед Историей, и потому никогда никому не позволял принимать за себя никаких решений и никого не посвящал в подлинную суть своих планов — от того они и казались многим такими странными и непонятными. Так порой любители шахматной игры не в состоянии уловить тайный ход мыслей гроссмейстера, пока, наконец, до мата его противнику останется не больше одного хода.

Какая из этих точек зрения ближе к действительности? Автор не берет на себя смелость дать однозначный ответ на этот вопрос, хотя ему еще не раз придется обращаться к различным версиям политологов, историков и даже психоаналитиков, пытающихся объяснить те загадочные перемены, которые произошли с Ариэлем Шароном в последние пять лет его жизни.

Ну, а пока вернемся в жаркую, засушливую зиму 2001 года, когда Шарон только-только начал обживать канцелярию премьер-министра.

* * *

Страна задыхалась в те дни не только от непривычной для этого времени года жары — она задыхалась от палестинского террора, все сильнее затягивавшего петлю на ее горле.

Обычная поездка по дорогам Иудеи и Самарии была сопряжена со смертельным риском — в любую минуту с возвышавшихся вдоль дороги холмов террористы могли открыть автоматный огонь по машине, убив и водителя, и пассажиров. Расположенный на окраине Иерусалима квартал Гило ежедневно обстреливали из соседней арабской деревушки Бейт-Джалы. Поднимаясь в автобусы, израильтяне не знали, доедут ли они до своей остановки или станут жертвами очередного террориста-смертника.

Страх перед террором правил бал на улицах городов и дорогах страны, и самое ужасное заключалось в том, что конца этому страху было не видно.

Мировое общественное мнение называло все происходящее «национально-освободительной войной палестинского народа» и «ответом на израильскую оккупацию». Любая попытка Израиля дать отпор палестинцам воспринималась международным сообществом как очередной акт израильской агрессии против мирного палестинского населения. Бомбардировки штабов террористических организаций с воздуха объявлялись «варварским уничтожением беззащитных палестинцев». Ликвидация главарей террора с помощью точных ракетных ударов с вертолетов — «убийствами без суда и следствия». Решения закрыть палестинским рабочим, в ряды которых легко затесывались матерые террористы, въезд на территорию Израиля — стремлением евреев уморить палестинский народ голодом…

Это была ловушка, из которой, казалось, не было выхода.

Точнее, выходов было сразу два, но оба они были одинаково плохи для Израиля.

Первый из них заключался в том, чтобы сесть за стол переговоров с палестинцами, принять все их условия, дать им возможность создать свое государство на всей территории Иудеи, Самарии и Газы. Одновременно это означало, что Израиль должен отступить к границам 1967 года, впустить в страну сотни тысяч потомков палестинских беженцев и предоставить им полноценное гражданство, а затем, как и до 1967 года, страдать от проникающих через границу между двумя странами террористов и ждать, когда палестинцы накопят достаточно оружия, чтобы объявить новую, на этот раз точно последнюю войну Израилю. Или когда, благодаря тем же беженцам, арабы превратятся в большинство населения страны и, используя израильскую демократию, придут к власти мирным путем. Ждать осуществления того или иного варианта, по всем расчетам оставалось недолго — лет десять-двадцать, не больше.

Но можно было действовать и иначе: пренебречь пресловутым международным общественным мнением и начать беспощадную войну с террором, то есть ввести армию в некогда оставленные ею палестинские города и села, произвести в них отстрел и аресты террористов, навести на всей территории Палестинской автономии такой страх, чтобы обретающиеся в ней террористы еще долго не могли поднять голову. Это было чревато обращением палестинцев за помощью к международной общественности, введением на территорию Израиля воинского контингента ООН и, по сути дела, утраты им суверенитета, но именно таких действий ждали от новоизбранного премьер-министра Шарона многие израильтяне. Именно поэтому они сменили метавшегося из стороны в сторону Эхуда Барака на известного любителя силовых решений Арика Шарона.

Настроение израильского общества в те дни чем-то напоминало настроение русской армии летом 1812 года, когда, наконец, Александр I сместил ненавистного всем Барклая де-Толли и поставил на его место седовласого, умудренного опытом отважного вояку Кутузова. «Пришел Кутузов бить французов!» — ликовали тогда русские полки.

Арик пришел к власти для того, чтобы бить арабов — это было ясно каждому израильскому обывателю. Почти так же думали и в Европе, а потому итоги выборов в Израиле европейцы встретили, мягко говоря, настороженно. Для них Шарон был «палачом Сабры и Шатилы» и ничего, кроме новой эскалации израильско-палестинского конфликта, массовых убийств палестинцев, новой оккупации оставленных Израилем после подписания Норвежских соглашений территорий, от него не ждали.

Но — если продолжить уже приведенную выше аналогию — Ариэль Шарон, как некогда и Кутузов, повел себя совершенно непредсказуемо, в немалой степени озадачив как своих сторонников, так и противников.

Свою деятельность на посту премьер-министра Шарон начал с выполнения предвыборного обещания — с создания правительства национального единства. Два ключевых поста в этом правительстве получили представители блока «Исраэль ахат»: министром обороны был назначен сменивший Эхуда Барака на посту лидера партии «Авода» отставной генерал Биньямин Бен-Элиэзер по прозвищу Фуад, а министром иностранных дел — один из творцов Норвежских соглашений Шимон Перес.

Помимо «Исраэль ахат» с ее 26 мандатами, в правительство вошли религиозная партия ШАС (17 мандатов), партия новых репатриантов «Исраэль ба-алия» (4 мандата) и возглавляемый Авигдором Либерманом и Рехаваамом Зеэви блок партий «Наш Дом — Израиль» и «Национальное единство», насчитывавший 7 мандатов.

Таким образом, Шарон в рекордно короткие сроки сумел составить коалицию, в которую (с учетом 19 мандатов «Ликуда») входило 72 депутата Кнессета, и следует признать, что столь широкой коалиции в Израиле не было с 1992 года. На левом фланге этой коалиции находилась партия «Авода», выступившая в свое время инициатором переговоров с Арафатом, а на правом — партия «Национальное единство», не желавшая идти вообще ни на какие уступки палестинцам. Новое правительство страны и в самом деле символизировало достижение некого общенационального консенсуса перед лицом стоящей перед государством угрозы. Ну, а тот факт, что второй по значению пост в этом правительстве занимал всемирно известный миротворец, один из лидеров Социнтерна Шимон Перес несколько успокоил и европейцев, и арабов — Перес, по их мнению, должен был сдержать «кровожадную натуру» Шарона.

7 марта 2001 года Ариэль Шарон привел свое правительство к присяге, и это было оценено большинством израильтян как его первая политическая победа.

В числе тех, кто поспешил поздравить его с официальным вступлением на пост премьер-министра, был и лидер Палестинской автономии Ясер Арафат.

— Я поздравляю вас не только с созданием коалиции, но и с рождением второго внука, да растет он вам на радость! — сказал Ясер Арафат. — Позвольте мне также выразить надежду на то, что мы сумеем прийти к взаимопониманию друг с другом и принести нашим народам долгожданный мир.

— Думаю, это будет зависеть только от вас, — холодно ответил Шарон.

— На мой взгляд, сейчас многое зависит от того, как поведет себя по отношению к палестинцам возглавляемое вами новое правительство Израиля, — продолжил Арафат развивать свою мысль. — Накануне выборов наши города и села были заблокированы, наши мужчины не могут приезжать в Израиль на работу, их семьи сидят без денег, и это только озлобляет народ и подталкивает его к терактам, несмотря на все мои усилия не допустить этого. Кроме того, вы перекрыли поступление денег в наши банки и учреждения, и это еще больше усиливает наши экономические страдания. Уверен, если вы сделаете жест доброй воли, разрешите палестинцам работать в Израиле, и переведете причитающиеся нам деньги, это будет по-достоинству оценено нашим благодарным народом.

— Я выполню обе ваши просьбы только в том случае, если вы прекратите террор. Как именно вы это сделаете, меня не интересует, — прервал Шарон этот пропитанный фальшью велеречивый монолог Арафата. — Причем я не обещаю, что выполню их сразу — нам нужен, как минимум, месяц для того, чтобы убедиться в том, что вы действительно отказались от террора.

— Поверьте, господин премьер-министр, я делаю все, что в моих силах, но я не в состоянии контролировать… — начал было говорить Арафат, но Шарон уже повесил трубку и в ухо палестинского лидера ударили отбойные гудки. Давно, пожалуй, даже слишком давно никто из израильских политиков не позволял по отношению к нему таких выходок! Но у Шарона были все основания предъявить Арафату подобные требования. Он знал, что народ, в первую очередь, ждет от него прекращения террора, а сразу после победы на выборах террор только усилился.

12 февраля 2001 года, меньше, через неделю после выборов, палестинские террористы устроили засаду на дороге, и в результате этого теракта один израильтянин погиб и несколько получили ранения.

15 февраля водитель палестинского автобуса направил свою машину на стоявших на остановке израильтян и задавил насмерть восьмерых человек.

5 марта террорист-смертник взорвал себя на центральной автобусной станции Нетании и унес с собой жизни еще трех человек.

Всего за первый месяц пребывания Шарона у власти в терактах погибло 14 израильтян…

Шарон был готов самым решительным образом ответить на эти теракты, но прежде он хотел заручиться поддержкой своих действий со стороны избранного почти одновременно с ним нового президента США Джорджа Буша-младшего. Если США поймут, что у Израиля не остается никакого другого выхода, кроме как бить террористов в их собственном логове, если они пообещают наложить вето на любую попытку антиизраильской резолюции в ООН, то на остальной мир можно особого внимания не обращать…

И попросив его связать с новоизбранным президентом США, Шарон договорился встретиться с ним уже в конце марта 2001 года, после чего министерства иностранных дел обоих государств немедленно приступили к подготовке этого визита.

Надежды Шарона на то, что ему удастся быстро добиться взаимопонимания с Джорджем Бушем-младшим, строились не на одном, а на целом ряде факторов.

Во-первых, на их давнем личном знакомстве: в 1998 году Джордж Буш вместе со своей женой Лорой посетил Израиль в качестве рядового туриста. Тогда, узнав о приезде сына бывшего президента США, Ариэль Шарон, повинуясь какому-то внутреннему наитию, забросил все дела и принял Буша-младшего как своего личного гостя. В течение недели он возил его на своей машине по всем уголкам страны, знакомил с ее достопримечательностями и при этом не забыл показать супругам Буш и красоты Иерусалима.

— Вот это и есть тот самый квартал Хар-Хома, в котором ваш президент Клинтон требует прекратить строительство, так как он, якобы, находится в арабской части Иерусалима, — рассказывал Арик Джорджу и Лоре, остановив машину на одном из холмов. — Но посмотрите, как хорошо отсюда просматривается Кнессет — от Хар-Хома его отделяет всего несколько километров. А в Вашингтоне смотрят на карту и судят о расстояниях по американским масштабам.

Затем Арик пригласил своих гостей совершить прогулку на вертолете и облетел с ними территорию Иудеи и Самарии, объясняя им важность каждого из расположенных там еврейских поселений — так, чтобы у Буша возникло довольно четкое представление о происходящем на «оккупированных территориях». Ну и, само собой, он устроил тогда для них обед на своей ферме «Шикмим», а мало кто, побывав на ней, не впечатлялся хлебосольством Шарона.

И вот сейчас, когда Джордж Буш стал президентом, их личное знакомство должно было, наконец, принести свои плоды.

Кроме того, давний и очень близкий друг Арика бизнесмен Арье Гангнер был одновременно близким другом Джорджа Буша — одним из тех немногих его друзей, для которых всегда были открыты двери Белого Дома, и именно Гангнера Арик попросил еще до его приезда в Вашингтон убедить президента в правоте своей позиции.

Наконец, Буш был республиканцем, а представители этой партии придерживались обычно более произраильской позиции, чем демократы.

В официальных отчетах о встрече лидеров двух государств, если между ними возникло хоть какое-то взаимопонимание, принято писать, что она прошла «в теплой, дружеской обстановке». Встреча премьер-министра Израиля Ариэля Шарона и президента США Джорджа Буша-младшего, состоявшаяся ранней весной 2001 года, была, прежде всего, неформальной, а потому по-настоящему теплой и дружественной. Джордж и Лора Буш, принимая Арика, с удовольствием вспоминали свою поездку в Израиль трехлетней давности, весело перешучивались с ним, но вот когда дело дошло до отношения США к возможному удару Израиля по Палестинской автономии, Джордж Буш посерьезнел и сказал, что пока никак не может поддержать подобные действия со стороны Израиля.

— Напротив, мне кажется, что сейчас вы должны показать всему миру, что он ошибается в отношении Израиля и вас лично, что на самом деле вы хотите мира и готовы к переговорам с палестинцами, и единственное, что вас удерживает от этого шага — это палестинский террор, — сказал Буш Шарону. — Поэтому я очень прошу вас воздержаться от каких-либо крупных военных акций. В то же время мы, безусловно, признаем право Израиля на самооборону, то есть на борьбу с террором, но при условии, что она не будет сопровождаться жертвами среди мирного населения…

— Вы ведь, как и я, в свое время были солдатом, — заметил Шарон. — Скажите честно, может ли охота на террористов обойтись без случайных жертв среди мирного населения?

— Но, согласитесь, что между случайными жертвами и жертвами ковровой бомбардировки есть определенная разница, — ответил на это Буш.

Так или приблизительно так протекала их беседа, если судить по газетам того времени и последовавшему по ее окончании заявлению Джорджа Буша на брифинге для журналистов. Буш тогда и в самом деле сказал, что США признают право Израиля на оборону, но тут же поспешил добавить, что урегулирования конфликта можно достичь лишь путем диалога между народами. В заключение своего выступления перед журналистами Буш призвал Шарона, прекратить строительство в еврейских поселениях, ослабить блокаду территории Палестинской автономии, разрешить палестинцам работать в Израиле и перечислить им задержанные по указанию Шарона налоговые поступления.

Несмотря на то, что желанного карт-бланша на борьбу с террором от президента США получено не было, более того — Шарон был вынужден пообещать ему проявить сдержанность и попытаться наладить отношения с Арафатом, — Арик возвращался из этой поездки в США в самом добром расположении духа. По его мнению, в ходе нее ему удалось укрепить те личные симпатии, которые возникли между ним и Джорджем Бушем в 1998 году, а это само по себе было уже немало.

Когда самолет Шарона приземлился в тель-авивском аэропорту, Арик заявил, что ужасно соскучился по своему любимому фалафелю и хочет немедленно его отведать.

— Хорошо, сейчас закажу порцию свежего фалафеля, и нам принесут его прямо сюда, — ответил Ури Шани, ставший после выборов главой канцелярии Шарона и сопровождавший его во всех поездках.

— Ты не понял, Ури! — с нажимом в голосе сказал Шарон. — Я не хочу, чтобы ты ничего заказывал. Я хочу сейчас, немедленно поехать Бухарский квартал Иерусалима, в настоящую фалафельную, где можно будет поесть фалафель так, как его следует есть!

— Но это невозможно! — запротестовал Шани. — Общая служба безопасности будет категорически против. Это противоречит всем инструкциям по охране премьер-министра…

— Да какое мне дело до охраны! — взорвался Шарон. — И кто тут вообще на кого работает: охрана на меня или я на охрану?!

Ури Шани слишком давно и хорошо знал Ариэля Шарона, чтобы понять: на этот раз он не уступит. Когда речь заходила о еде, Шарон становился необычайно настойчивым и капризным, и если уж ему в голову приходила блажь, что именно сейчас, сию минуту, он хочет отведать какое-то блюдо, то спорить и что-либо объяснять ему становилось бесполезно. Лучшее, что можно было сделать — это немедленно удовлетворить его требование. Ну, а фалафель, считающийся в Израиле, пищей бедняков, был одним из самых любимых лакомств Шарона еще со школьных времен.

И пошептавшись о чем-то с телохранителями, Шани объявил Арику, что они прямо из аэропорта едут в Бухарский квартал — есть фалафель. Машина премьера и в самом деле направилась к лучшей, самой популярной фалафельной этого квартала. Вскоре Шарон уже стоял возле стойки с набитой фалафелем питой в руке, с наслаждением поливал его тхиной, откусывал кусочек, закрывал глаза, чтобы полностью сосредоточиться на вкусе, затем добавлял себе в питу салата, острого перца и откусывал еще раз… Помидорный сок от салата капал ему на рубашку, капли тхины стекали с подбородка, но на лице Шарона было написано неописуемое удовольствие от самого процесса еды.

— Замечательный здесь фалафель! Настоящий, с бургилем^56! — сказал Шарон стоявшему рядом с ним и тоже с аппетитом поглощавшему фалафель посетителю этого кафе.

— О, да, господин премьер! — поспешил согласиться тот.

— А я вот только что из Штатов — и прямо сюда! — продолжил Арик разговор с незнакомцем. — Ты, наверное, видел по телевизору — я там встречался с Бушем. Должен сказать, что он — отличный мужик, хотя многого еще не понимает…

— О да, господин премьер-министр! — несколько растерянно ответил любитель фалафеля.

Впоследствии Шарон не раз вместе с Шани посещал эту фалафельную и с удовольствием общался с ее завсегдатаями.

Единственное, чего он так никогда и не узнал — так это то, что к его приезду все прилегающие к этому заведению улочки в радиусе на 100 метров объявлялись «стерильной зоной», а роль завсегдатаев фалафельной играли сотрудники Общей Службы Безопасности.

Впрочем, тогдашний начальник отдела безопасности канцелярии премьер-министра Эрез Хальфон утверждает, что речь идет не более, чем о политической легенде, хотя и основанной на реальных событиях.

— Шарон действительно любил настоящий фалафель, — рассказывал мне Хальфон, — и когда мы вернулись из очередной поездки в Иерусалим, он вдруг заявил, что очень хочет поесть хороший фалафель в настоящей фалафельной. Причем именно в Бухарском квартале. ШАБАК и его телохранители начали резко возражать против этой идеи, но Арик заупрямился, вошел в раж и никакие уговоры на него не действовали. И я махнул рукой и сказал, что так и быть — мы едем в фалафельную Бухарского квартала. Разумеется, вместе с эскортом. А вы знаете, что такое экскорт премьер-министра? Это две машины впереди его машины, еще две позади, машина со спецподразделением полиции ЯСАМ, карета «скорой помощи», ну и мотоциклисты. И вот в таком порядке мы въезжаем в Бухарский квартал. «Ясамовцы» выскакивают из своей машины, часть из них обеспечивает «стерильную зону», а часть входит в фалафельную, чтобы выяснить все ли там «чисто». К счастью, на тот момент в фалафельной не было посетителей, но, увидев направленные на него пятнадцать автоматных стволов, хозяин этого заведения решил, что на него напали террористы, поднял руки и наотрез отказывался их опускать. Когда я вошел в фалафельную, он так и стоял с поднятыми руками. Я увидел эту сцену и у меня потемнело в глазах: я начал мысленно просчитывать, сколько миллионов шекелей он запросит в качестве компенсации, когда это все кончится. «Да опусти ты, пожалуйста руки, все нормально!» — сказал я ему, но он продолжал трястись и стоять с понятыми руками. Фалафель, который перед ним жарился, тем временем начал подгорать. Наконец, я объяснил ему, что премьер хочет поесть фалафель и попросил приготовить его свежую порцию. Когда все кончилось, и мы вместе с Шароном вышли из фалафельной, я сказал ему, что, пока он находится на посту премьера, от посещания фалафельных ему придется отказаться. «Да, наверное, — согласился Шарон. — хотя не слишком ли высокую цену я плачу за этот пост?!»…

* * *

Между тем, дома Шарона ждали сообщения о новых кровавых терактах палестинцев. На заседании правительства представили его правого крыла Авигдор Либерман и Рехаваам Зеэви, а также министры от партии «Ликуд» и лидер партии «Исраэль ба-алия» Натан Щаранский потребовали ответить на эти теракты хотя бы ударами по объектам террористов с воздуха, но Шарон решил сохранить верность данным Джорджу Бушу обещаниям и проявить сдержанность. Израиль сделал вид, что «не заметил» гибели своих сыновей и дочерей.

В конце марта в Еврейском квартале Хеврона, в своей квартире была убита десятимесячная Шальгевет Пас — палестинский снайпер спокойно взял на прицел голову игравшей на коленях у отца девочки и спустил курок. Гибель ребенка на руках отца потрясла страну, похороны Шальгевет превратились в массовую демонстрацию, участники которой призвали Шарона немедленно начать войну с террором. На заседании правительства министры, представлявшие его правое крыло, не захотели слушать никаких объяснений Шарона и потребовали от него конкретных действий.

— Арафат несет полную ответственность за эту волну террора, и Арафат должен за нее заплатить, — сказал министр туризма Рехаваам Зеэви, прозванный друзьями Ганди. — В ответ на гибель девочки мы должны, на мой взгляд, взорвать дом Арафата. Он должен почувствовать, что продолжение террора угрожает и его власти, и самой жизни!

Любопытно, что сам Шарон — и, видимо, не без дальнего прицела — сделал все, чтобы выступление Ганди на этом заседании правительства полностью, слово в слово было опубликовано в прессе. Но одновременно он продолжил взятый им курс на политику сдержанности и дал указание офицерам среднего звена ЦАХАЛа начать переговоры со своими коллегами из палестинской полиции о налаживании совместных действий по борьбе с террором. Кроме того, он направил своего сына Омри Шарона в качестве своего личного посланника к Ясеру Арафату.

Нужно признать, что это был удачный ход. С одной стороны, Шарон абсолютно доверял сыну и мог быть уверен, что Омри предельно точно донесет его требования до Арафата и столь же точно передаст ответ лидера палестинцев, сохранив суть проведенных им переговоров в тайне. С другой стороны, Омри не занимал никакого официального поста ни в правительстве, ни в какой-либо государственной структуре, то есть формально был частным лицом, визит которого к Арафату ни к чему не обязывал ни Шарона, ни Израиль в целом.

И Омри, судя по всему, справился с задачей — он встретился с Арафатом в его резиденции, о чем-то беседовал с ним несколько часов и затем вернулся в Иерусалим. Журналистам, поинтересовавшимся итогами этой встречи, Омри Шарон ответил, что, с его точки зрения, еще не все потеряно и шанс на возобновление переговоров с Арафатом сохраняется. Автору этих строк в 2004 году довелось побеседовать с Омри Шароном и, в числе прочих вопросов, я спросил его, о чем же он беседовал с Арафатом в 2001 году.

— Я был на этой встрече лишь языком и ушами отца, — ответил Омри. — А потому у меня нет никакого права пересказывать содержание этой беседы. И я не расскажу о ней ни одному человеку в мире даже через пятьдесят лет.

Впоследствии Омри Шарон еще трижды встречался с Ясером Арафатом, что породило в Израиле волну слухов о том, что Арика и Арафата объединяют некие общие деловые интересы, из-за которых Шарон и не желает активно бороться с террором. Тогда же впервые с момента его прихода к власти в обществе заговорили о разочаровании в Шароне, не оправдывающем возлагавшихся на него надежд. А представители правого лагеря поспешили обвинить Арика в нарушении своего предвыборного обещания и ведении «переговоров под огнем», на что Шарон ответил, что никаких переговоров он не ведет, а все контакты с палестинцами носят исключительно неофициальный характер.

Но в мае 2001 года в контакт с Арафатом по прямому указанию Ариэля Шарона вступил уже Шимон Перес и, таким образом, «переговоры под огнем» были все же начаты. Тогда же закончила свою работу созданная в 2000 году, сразу после начала «интифады Аль-Акса», комиссия, возглавляемая американским сенатором Дэвидом Митчеллом. Целью работы этой комиссии и было установить, кто именно виноват в эскалации израильско-палестинского конфликта и, одновременно, предложить новые пути к его урегулированию.

Чрезвычайно важным лично для Ариэля Шарона стал вывод этой комиссии, что его поход на Храмовую гору никак нельзя считать причиной вспышки насилия и начала второй интифады — всю ответственность за такое развитие событий комиссия Митчелла возложила на Ясера Арафата.

Что касается путей возвращения Израиля и палестинцев за стол переговоров, то комиссия Митчелла рекомендовала продвигаться к этой цели в несколько этапов.

На первом этапе обе стороны должны были заявить, что они отказываются от насилия и вернуться к сотрудничеству в области безопасности.

На втором этапе плана Митчелла палестинцы должны продемонстрировать свою готовность бороться с террором — отправить в тюрьмы своих террористов, конфисковать у них оружие и т. д. Одновременно Израиль должен отказаться от применения какого-либо насилия по отношению к мирным акциям протеста со стороны палестинцев. При этом закидывание израильских солдат камнями и «бутылками Молотова» насилием не считалось. Параллельно с этим Израиль должен прекратить всякое строительство в Иудее, Самарии и Газе, перевести властям палестинской автономии деньги, взимаемые в качестве налоговой пошлины за товары, поступавшие в Палестинскую автономию через израильские порты, и снять все еще продолжающуюся блокаду территории автономии, разрешив палестинцам въезд в пределы Израиля.

И, наконец, на третьем этапе, когда будет создана необходимая атмосфера доверия между сторонами, они могут сесть за стол переговоров.

Но обе стороны еще не успели как следует ознакомиться с выводами и рекомендациями комиссии Митчелла, как вечером с пятницы на субботу 3 июня 2001 года грянул взрыв у входа в дискотеку тель-авивского «Дельфинариума». Большинство собравшихся в тот вечер у дверей «Дельфинариума» подростков составляли дети «русских» репатриантов и иностранных рабочих из Украины, Молдавии и других республик бывшего СССР. Они ждали открытия дискотеки, когда к ним приблизился террорист-смертник и привел в действие закрепленный на поясе мощный заряд взрывчатки.

В результате грянувшего взрыва 21 человек погибли и больше сотни получили ранения. Многие из жертв этого теракта вернулись к нормальной жизни лишь спустя несколько лет; некоторые так и остались пожизненными инвалидами.

На этот раз все ждали немедленного и максимально жесткого ответа Израиля, но его не последовало — собравшийся в тот же день узкий кабинет министров по вопросам безопасности решил от какого-либо ответа на теракт у «Дельфинариума» воздержаться, несомтря на яростные призывы лидеров «Исраэль ба-алия» Натана Щаранского и Юлия Эдельштейна как можно скорее начать широкомасштабную антитеррористическую операцию в Газе.

По стране вновь прокатились демонстрации, проходившие под тем самым лозунгом, который Шарон так горячо поддерживал до выборов — «Дайте армии победить!». Среди выходцев из России, в свою очередь, начали распространяться слухи, что бездействие Шарона объясняется, прежде всего, тем, что возле «Дельфинариума» погибли «русские» дети — дескать, если бы среди погибших были бы коренные израильтяне, реакция правительства была бы другой.

Однако на самом деле все объяснялось куда проще: сразу после теракта у «Дельфинариума» Джордж Буш связался с Шароном, принес ему соболезнование, выразил свое возмущение действиями террористов и одновременно попросил ничего не предпринимать до приезда в регион тогдашнего главы ЦРУ Джорджа Тенета.

Тенет прибыл в Израиль 13 июня, и после нескольких встреч с Ариэлем Шароном и Ясером Арафатом убедил их подписать договор, получивший название «Соглашение Тенета». По этому договору, Израиль воздерживался от каких-либо действий против палестинцев, а Арафат должен был приложить все усилия для полного прекращения терактов.

Но «Соглашение Тенета» не продержалось и недели — во второй половине июня грянули новые теракты, каждый июньский день уносил все новые и новые жизни израильтян. К концу июня к 21 подросткам, погибшим у «Дельфинариума», прибавилось еще 29 жертв террора.

И Шарон снова направился в Штаты — все с той же целью добиться поддержки американцев в проведении широкомасштабной антитеррористической операции. Но на этот раз Буш занял даже более жесткую позицию, чем во время их первой встречи. Он не только не дал «зеленого света» на такую операцию, но и набросился на Шарона с обвинениями в том, что он продолжает строительство в поселениях, не дает разрешений палестинцам на работу, не переводит им денег — словом, по мнению Буша, Израиль сам был виноват во всех своих бедах.

Однако на этом Буш не остановился. Он сказал, что больше не намерен поддерживать точечные ликвидации наиболее опасных террористов, так как они не приносят никаких результатов, а лишь порождают порочный круг террора — в ответ на убийство одного из своих соратников, террористы проводят теракт возмездия, Израиль отвечает на этот теракт новым убийством — и так далее до бесконечности. Выход из этой ситуации, с точки зрения Буша был только один — как можно скорее приступить к третьему этапу плана Митчелла, то есть усадить Шарона за стол переговоров с Арафатом.

Арик к тому времени не только не желал вести переговоров с лидером ООП, но и был убежден, что любые попытки договориться с ним о чем-либо бесперспективны. Однако вслух он этого говорить не стал.

— Я хочу напомнить вам, господин президент, что план Митчелла предусматривает в первую очередь прекращение террора. Но террор продолжается. В этой ситуации я просто не могу пойти на переговоры с Арафатом, так как меня не поймет ни народ, ни моя коалиция. Пусть прекратится террор — и мы будем готовы к переговорам, — сказал Шарон.

— Хорошо, — согласился Буш. — Давайте назначим Арафату испытательный срок… Скажем, если в течение двух недель палестинцы не проведут ни одного теракта против Израиля, мы начнем переговоры.

— Две недели?! Это просто смешно! — возразил Шарон. — Я требую, как минимум, месяца. Хотя и это — не срок. Если в течение месяца не будет терактов, мы снимем блокаду автономии и начнем переговоры…

Поняв, что даже США больше нельзя считать надежным союзником Израиля в его противостоянии палестинцам, Шарон в крайне подавленном настроении вернулся домой, и 10 июля, почти с ходу, попал на бурное заседание своего правительства.

На этот раз члены его кабинета открыто выражали свое негодование по поводу его нерешительности и требовали ответить, наконец, на пронесшееся над страной цунами террора.

— Палестинцы должны заплатить за гибель наших детей, — с гневом говорил на этом заседании глава «Нашего Дома» Авигдор Либерман. — Я не понимаю, почему до сих пор мы сидим, сложа руки, почему наши самолеты не бомбят палестинские города, почему наш спецназ еще не начал зачистку этих городов от террористов.

И тут Шарон стукнул кулаком по столу.

— Да, конечно, — сказал он, — вы тут все — великие герои! Но тот, кто несет ответственность за все принятые здесь решения — это я! И то, что видно из моего кресла, не видно из вашего!

Трудно сказать, вспомнил ли он в эти минуты, как сам когда-то подвергал резкой критике Ицхака Шамира и Биньямина Нетаниягу за то, что они поддаются американскому давлению и идут на все новые и новые уступки? А ведь Шарон бросал подобные обвинения в их адрес не только на заседаниях правительства, но и на многотысячных митингах, зарабатывая таким образом популярность и политический капитал. Теперь он сам ощутил на себе всю силу этого давления, понял, что то, что открывается сидящему в кресле премьер-министра Израиля, зачастую сокрыто от глаз даже силовых министров. Теперь он, Ариэль Шарон оказался подвержен давлению американцев не только в не меньшей, но и даже в большей степени, чем его предшественники. И он сам проводит ту самую «политику сдерживания», которую критиковал на протяжении всей своей жизни — и в годы службы в армии, и в качестве одного из лидеров «Ликуда»…

Во всяком случае, именно так казалось в те дни.

Но, наверное, и современники Михаила Илларионовича Кутузова не сразу поняли, для чего после Бородинского сражения тот уступил Москву французам …

* * *

Приняв решение продолжать «политику сдержанности», Ариэль Шарон вновь направил Омри к Арафату — передать ему предложения Джорджа Буша о «месяце спокойствия» как условия возобновления израильско-палестинских переговоров. Это вызвало взрыв негодования у членов «Ликуда», и 22 июля было в спешном порядке организовано заседание Центра партии.

О том, что происходило в те дни внутри «Ликуда» стало мгновенно ясно, как только находившийся формально не у дел Биньямин Нетаниягу вошел в зал — казалось, еще немного, и потолок рухнет от грома аплодисментов и приветственных криков.

— Биби! Биби! — захлебывался зал от восторга. — Биби — царь Израиля! Биби спасет страну!

Когда Нетаниягу, наконец, подошел к трибуне, зал встал, и он долго не мог начать свою речь из-за затянувшихся аплодисментов. Речь Нетаниягу была, как всегда, яркой и зажигательной.

— Лжет тот, кто говорит, что террор нельзя победить! — сказал Нетаниягу. — Вспомните, что то же самое говорили и в 1996 году, но когда мы пришли к власти, мы доказали, что это возможно. Сегодня у власти стоит премьер-министр, представляющий «Ликуд». Но политика, которую он проводит — это политика «Аводы», политика израильских левых! К сожалению, сбылось, то, что я предсказывал до выборов: с нынешним составом Кнессета у премьера оказались связаны руки. Но я повторяю: террор можно победить! Нужно лишь отказаться от той политики, которая уже доказала свою полную бесперспективность. Пришло время решительных действий, беспощадных ударов не по отдельным террористам, а по целым гнездам террора. Мы должны войти в их города и села, мы должны показать палестинцам, что продолжение террора обернется прежде всего против них самих. Не может быть так, чтобы мы хоронили своих детей, а их убийцы спокойно разгуливали по улицам Дженина и Туль-Карема.

Шарон, поднявшись на трибуну, тоже не сразу смог начать свою речь. Но отнюдь не из-за аплодисментов.

— Позор! Убирайся в отставку! Иди, целуйся с Арафатом! — выкрикивали члены Центра.

— Вы можете кричать здесь хоть до ночи, — сказал Арик, — но сейчас решения за судьбу страны принимаю я. И в отличие от некоторых безответственных популистов, которые уже один раз с позором проиграли выборы, я буду действовать не так, как вам нравится, а так как, по моему убеждению, выгодно для страны. Сегодня мы должны сдерживать наше справедливое возмущение — и мы будем сдерживаться! Но, разумеется, наше терпение не бесконечно, и палестинцы должны это понять…

Главный вывод, который сделал Шарон из всего происходящего, заключался в том, что Нетаниягу вернул себе прежнее влияние над Центром партии и, следовательно, мог с легкостью победить его на ближайших праймериз. Для того чтобы не допустить этого, Шарон на том же заседании Центра провел два решения. Согласно первому в из них, в самое ближайшее время должна была быть организована кампания по записи в «Ликуд» новых членов партии, а по второму, за этим должна была последовать организация партконференции «Ликуда», которой предстояло выбрать новый состав Центра партии.

Как надеялся Шарон, этот новый Центр партии будет куда менее предан Нетаниягу, чем тот, от которого ему пришлось только что выслушать оскорбления и насмешки. Начинался новый раунд борьбу за власть в партии между Шароном и Нетаниягу, и Арик отнюдь не собирался его проигрывать…

Как и ожидалось, Арафат не выдержал назначенного ему испытательного срока: в начале августа террорист-смертник взорвал себя в расположенном в самом центре Иерусалима кафе «Сбарро». Был самый разгар летних каникул, и это недорогое кафе было переполнено семьями, приехавшими в столицу из разных концов страны и зашедшими сюда перекусить. В результате взрыва 15 человек погибло и десятки получили ранения. Среди погибших было и пятеро членов одной семьи — супруги Схирсвордер и трое их детей.

Ясер Арафат поспешил осудить этот теракт, но тут же добавил, что ответственность за него лежит на Израиле и лично на Ариэле Шароне — это он тянет с выполнением рекомендаций комиссии Митчелла и испытывает тем самым терпение палестинского народа

Но на этот раз ответ со стороны Израиля последовал незамедлительно: Шарон отдал армии приказ войти в Дженин, откуда явился взорвавшийся в «Сбарро» террорист-смертник, разрушить дом его семьи и, одновременно, занять в Восточном Иерусалиме «Ориент-хауз». Здание «Ориент-хауза» с момента подписания Норвежских соглашений использовалось как штаб-квартира палестинского руководства в этой части города и таким образом символизировало притязания палестинцев на часть Иерусалима. Любой европейский политик, приезжавший с официальным визитом в Израиль, считал своим долгом посетить и «Ориент-хауз» — в знак того, что он признает право палестинцев на создание своей столицы в Восточном Иерусалиме. О том, что самим своим существованием «Ориент-хауз» представляет собой пощечину суверенитету Израиля, говорилось давно, но выгнать оттуда палестинцев никто не решался — все прекрасно понимали, что вслед за этим немедленно грянет международный скандал. И вот премьер-министр Ариэль Шарон сделал то, что до него не смогли сделать многие его предшественники, включая Биньямина Нетаниягу. И скандал, разумеется, грянул.

Европейские страны поспешили обвинить Израиль, как в закрытии «Ориент-хауза», так и в «новой оккупации» Дженина.

— Мы вовсе не собираемся оставаться в Дженине, — тут же объяснил Шарон. — Наша армия выполнит в городе поставленную задачу, а затем уйдет…

Это заявление израильского премьера несколько успокоило страсти, тем более что Шарон сдержал свое слово — спустя сутки израильские солдаты покинули Дженин. Что касается «Ориент-хауза», то над ним был поднят израильский флаг, но пользовавшийся огромным влиянием в ЕС Шимон Перес поспешил заверить лидеров европейских стран, что палестинцы получат «Ориент-хауз» как только прекратится террор и возобновятся мирные переговоры.

Остается заметить, что израильский флаг над «Ориент-хаузом» так и продолжил развеваться и палестинцы в него не вернулись. Грянули новые теракты, за ними последовали новые ликвидации видных деятелей террористических организаций, и всем стало не до «Ориент-хауза» — теперь все осуждали Израиль за то, что после каждого теракта его армия входит в тот населенный пункт, из которого пришли террористы, и проводит в нем аресты членов ХАМАСа, «Народного фронта освобождения Палестины» или «Исламского джихада». Но так как каждый раз после проведения подобной операции израильская армия возвращалась на исходные позиции, то и к этому стали постепенно привыкать. Реакция арабских стран и Европы на такие рейды становилась все спокойнее: все знали, что больше суток израильтяне ни в одном палестинском городе не задерживаются, а значит, говорить о «повторной оккупации» не приходится.

Таким образом, израильская армия получила относительную свободу действий на территории палестинской автономии, о чем еще весной 2001 года она и мечтать не могла.

А именно этого и добивался Ариэль Шарон с первых месяцев своего пребывания на посту премьер-министра.

Глава 2. В тени «Близнецов»

11 сентября 2001 года арабские террористы, захватив самолеты с находившимися в них пассажирами, направили их в знаменитые нью-йоркские башни-«близнецы». В тот черный день окончательно завершился ХХ век и начался отсчет нового, ХХ! столетия, в котором человеческой цивилизации предстояло противостоять угрозе исламского террора. История этого террора насчитывала больше тысячелетия, но впервые со времен «Старца Горы»57 эта угроза приобретала поистине всемирные масштабы, и была тем более страшной, что теперь террористы могли использовать новейшие технические средства и самое современное оружие, включая оружие массового поражения. Как и во всем остальном мире, в Израиле пристально следили за разворачивавшимися в США 11 сентября событиями. Как и весь остальной мир, Израиль, скорбел в те дни по тысячам погибших американцев и разделял справедливый гнев президента Буша, решившего объявить мировую войну террору.

Но эти гнев и негодование в душе миллионов израильтян соединялись и с надеждой на то, что теперь мир, наконец, поймет, что они испытывают после каждого сообщения о новом теракте, что чувствует израильский парень, когда в могилу опускают тело его невесты; что переживает отец, несущий на руках завернутого в талит^58 труп ребенка, какие чувства захлестывают мать, когда на пороге ее квартиры возникает «черный вестник» ЦАХАЛа, чтобы сообщить, что ее сына больше нет на свете. Поймет — и осознает, что между Усамой Бин-Ладеном, организовавшим мега-теракт в Нью-Йорке, и Ясером Арафатом, направляющим террор против израильтян, нет принципиальной разницы, и Израиль имеет право бороться с террором теми же методами, какими с ним борются США и Россия. И вместе со всеми израильтянами надеялся на это и премьер-министр Ариэль Шарон.

Увы, уже первая после этих событий телефонная беседа Ариэля Шарона с Джорджем Бушем показала, насколько тщетными были эти надежды. Буш сообщил Шарону, что намерен создать международную коалицию для войны с террором и начать ее с вторжения в Афганистан и уничтожения правящих этой страной исламских фундаменталистов. Но для того, чтобы к этой коалиции присоединились все европейские и часть арабских стран, ему необходимо было доказать, что ведя войну с террором и исламским фундаментализмом, США отнюдь не собираются воевать с исламом вообще и поддерживают те требования мусульманского мира, которые выглядят в их глазах справедливыми. И в первую очередь — требование покончить с израильской оккупацией палестинских земель и создать на этих землях Палестинское государство.

В ходе довольно долгого разговора Буш ясно дал понять Шарону, что не потерпит, чтобы Израиль помешал его планам, а потому требует прекратить любые действия, которые могут быть истолкованы как попрание человеческих прав палестинцев и таким образом дать той же Саудовской Аравии или Франции повод для выхода из созданной им коалиции. Более того — он требует, чтобы Шарон как глава израильского правительства публично признал право палестинцев на создание государства, что должно было воспринято в мире как победа американской дипломатии…

Звонки из Вашингтона, в которых вновь и вновь повторялись эти требования, раздавались в канцелярии Шарона ежедневно. И 23 сентября 2001 года Арик сдался. На проходившем в Музее бронетанковых войск в Латруне съезде израильских учителей, Ариэль Шарон, считавшийся последовательным противником создания Палестинского государства, так как был убежден, что оно превратится в рассадник терроризма — сделал поистине драматическое заявление.

— Государство Израиль, — сказал он, — готово дать палестинцам то, чего прежде никто в мире не собирался им давать: возможность создать свое государство.

Сказать, что слова Шарона произвели эффект разорвавшейся бомбы — значит, ничего не сказать. Ни один деятель «Ликуда», и уж тем более премьер-министр от этой партии никогда не позволял себе подобного заявления. Оно противоречило всем программным документам этой партии, самой ее идеологии, основу которой составляло убеждение, что еврейский народ имеет неотъемлемое право на свои исторические земли на Западном берегу реки Иордан и должен сделать все, чтобы сохранить эти земли за своим государством — Государством Израиль. Живущие на этих землях палестинцы с точки зрения идеологии «Ликуда» имели в лучшем случае право на культурно-административную автономию, но никак не более того.

Это вопиющее противоречие между заявлением человека, считающегося лидером партии, и ее программными документами немедленно с возмущением отметил тогдашний председатель Центра «Ликуда» Цахи Ханегби.

— Ни один премьер-министр от «Ликуда» не может, не имеет права дать «зеленый свет» созданию террористического государства под боком Израиля, — сказал Ханегби. — Сама такая позиция не совместима с членством в нашей партии.

Слова Ханегби были немедленно подхвачены многими видными активистами «Ликуда» и некоторые из них даже обратились в партийный суд с требованием исключить Шарона из партии. Однако вскоре стало ясно, что такой шаг не имеет смысла: Шарона можно было сместить с поста лидера «Ликуда», его можно было даже изгать из партии, но его нельзя было сместить с поста премьер-министра, на который он был выбран прямым волеизъявлением народа.

Тем временем 30 сентября 2001 года палестинцы «отпраздновали» год со дня начала второй интифады. «Отпраздновали» так, как полагается отмечать подобное событие: волной терактов, столкновениями с израильскими солдатами на блок-постах, нападениями на мирных граждан, стрельбой по автомашинам израильтян. Таким стал ответ Ясера Арафата на проводимую Шароном политику сдержанности и его заявление о готовности Израиля признать право палестинцев на создание своего государства.

И когда после этого президент США Джордж Буш-младший вместо того, чтобы осудить теракты против израильских граждан, 2 октября заявил о том, что он всячески поддерживает идею создания Палестинского государства, Шарон не выдержал.

4 октября он выступил с официальным обращением к президенту Бушу, в котором подверг политику США небывало резкой критике. Среди журналистов это обращение Шарона получило название «Чехословацкой речи» и достаточно привести небольшой отрывок из него, чтобы стало ясно, почему именно израильские акулы пера решили назвать его именно так, а не иначе.

— К сожалению, президент США решил предать Израиль в угоду сиюминутным политическим интересам, — сказал Шарон. — Возможно, он сам не ведает, что творит… И сейчас я обращаюсь к западной демократии, и, прежде всего, к лидеру свободного мира, Соединенным Штатам! Не повторяйте страшных ошибок прошлого и, в первую очередь, ошибки допущенной в 1938 году в Мюнхене, когда демократические страны Европы решили принести в жертву Гитлеру Чехословакию. Не пытайтесь примириться с арабским миром за наш счет!..

В той же речи Шарон заявил, что терпению еврейского народа пришел конец, и он решил отказаться от политики сдержанности.

— На протяжении всех последних месяцев, — заявил он в заключение, — мы предпринимали все возможное, чтобы достигнуть с палестинцами соглашения о прекращении огня, и все наши попытки провалились из-за нежелания палестинцев прекратить этот огонь, остановить своих террористов. Палестинский террор продолжается, он не прекращался даже на один день! И потому кабинет по вопросам безопасности принял решение использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства для обеспечения безопасности граждан Израиля. С этого дня мы будем полагаться только на самих себя!

Это было то заявление, которого от Шарона давно уже ждали уставшие жить в постоянном страхе и тревоге за свою судьбу и судьбу своих близких израильтяне.

Однако никаких конкретных шагов за этими угрозами Арика не последовало, да и не могло последовать. Во-первых, потому что Джордж Буш сразу после «Чехословацкой речи» немедленно созвонился с Шароном и с раздражением заметил, что говорить Арик волен все, что ему придет в голову, но если он попробует реализовать свои планы на деле и помешать его войне с Афганистаном, то Израиль может забыть и об американской финансовой помощи, и о поддержке со стороны США в ООН, и это будет только началом. Во-вторых, по той причине, что входившие в состав правительства министры от «Аводы» по-прежнему считали неприемлемыми какие-либо военные операции против палестинцев и уповали на те тайные переговоры, которые продолжал вести с Ясером Арафатом министр иностранных дел Шимон Перес.

В результате вместо ожидающихся после «Чехословацкой речи» бомбардировок Газы и Рамаллы Шарон решил сделать по отношению к палестинцам еще один жест доброй воли: вывести израильскую армию из кварталов Абу-Снена и Харат а-Шейх — последних двух арабских кварталов Хеврона, контролировавшихся ЦАХАЛом. Именно из квартала Абу-Снена и был произведен выстрел, убивший маленькую Шальгевет Пас.

Первым, кто выразил недовольство этими планами премьер-министра, стал начальник генштаба Шауль Мофаз — он утверждал, что в случае выхода ЦАХАЛа из этих районов, жизнь обитателей Еврейского квартала города будет находиться в постоянной опасности и армия не сможет их эффективно защищать.

Вслед за Мофазом выступил Нетаниягу: он напомнил, с каким огромным трудом после данных Пересом обещаний Арафату ему удалось добиться более-менее приемлемого соглашения по Хеврону, гарантирующего относительную безопасность живущих в этом городе евреев. «И вот после убийства Шальгевет Пас, после того, как стало ясно, что палестинские снайперы могут убивать евреев через окна их домов, Шарон хочет отдать палестинцам еще два квартала, чтобы приблизить этих снайперов к еврейским домам!» — с горечью сказал Нетаниягу.

И, само собой, министры от «Ликуда» решили дать бой Шарону на ближайшем заседании правительства. Шарон отбивался, как мог. Когда его клятвенное заверение, что в случае, если в Еврейском квартале Хеврона будет убит хоть один еврей, армия немедленно снова займет Абу-Снену, не помогло, он перешел на личности.

— Я прекрасно знаю, с чьего голоса ты поешь! — оборвал он возмущенное выступление министра просвещения Лимор Ливнат.

— Ты бы лучше занялся своим министерством. Всю свою политическую карьеру ты только говоришь, пора бы уже что-то и сделать! — заявил он в ответ на выпады министра внутренней безопасности Узи Ландау…

Выходило, что, несмотря на свои недавние грозные заявления, Шарон продолжает подчиняться американскому давлению и осуществлять «политику сдерживания». Возмущенные этим фактом лидеры блока «Наш Дом — Израиль»-«Национальное единство» Авигдор Либерман и Рехаваам Зеэви 16 октября подали Ариэлю Шарону письма о своей отставке.

Согласно закону, их отставка должна была вступить в силу через 48 часов, но именно в эти часы и произошло событие, кардинальным образом изменившее ход истории на Ближнем Востоке.

Засиживавшийся в своем кабинете до поздней ночи министр туризма Рехаваам Зеэви обычно после работы отправлялся не к себе домой, в город Рамат ха-Шарон, а в иерусалимскую гостиницу «Хаят», где его уже ждала жена Яэль. Переночевав в этой гостинице и позавтракав с женой, Зеэви отправлялся на работу — в Кнессет или в министерство. Зная, какую ненависть питают к нему арабы, спецслужбы настойчиво предлагали Зеэви своих сотрудников в качестве телохранителей. Но Зеэви каждый раз в самой резкой форме отказывался от этих предложений.

— То, что меня в моей стране должны сопровождать телохранители, кажется мне унизительным, — объяснял он. — Ну, а если кто-то все-таки осмелится на меня напасть, то мой пистолет при мне!

При этом он выразительно хлопал по висевшей у него на поясе кобуре и, глядя на этого бывшего боевого генерала, сохранившего и в свои семьдесят с лишком лет необычайную подтянутость и бодрость, трудно было усомниться, что в случае необходимости он и в самом деле сможет достойно воспользоваться своим оружием.

Между тем, один из работавших в гостинице арабов самым внимательным образом изучил распорядок дня Зеэви и передал собранные им сведения террористической организации «Народный Фронт Освобождения Палестины» (НФОП). Утром 17 октября 2001 года Зеэви, как всегда спустился с женой позавтракать в гостинице, но затем, вспомнив, что он должен давать интервью по телефону, оставил жену за столиком, а сам поднялся в номер. Именно этого и ждали уже давно находившиеся в гостинице террористы. В тот самый момент, когда Зеэви отпирал дверь номера, один из них подкрался к нему сзади и дважды выстрелил в упор ему в голову. Затем он вместе со своим напарником, стоявшим «на стреме» на лестничной площадке, поспешил выйти из гостиницы, оба сели в машину и вскоре уже были в Рамалле…

Убийство Рехаввама Зеэви заставило Авигдора Либермана отозвать свое письмо об отставке и вернуться в правительство — но вернуться только для того, чтобы потребовать от Шарона немедленно отреагировать на это злодеяние.

Впрочем, Ариэль Шарон и сам понимал, что дальше идти на поводу у американцев он не может. На похоронах Зеэви он дал его вдове клятву, что ни один из тех, кто причастен к убийству ее мужа и его старого боевого друга, не уйдет от ответа. И Шарон на этот раз собирался сдержать свое обещание.

* * *

Шарон начал с того, что выдвинул Ясеру Арафату ультиматум с требованием немедленно выдать шестерых причастных к убийству Рехаваама Зеэви террористов. И когда Арафат отказался выполнить это требование, израильская армия двинулась на территорию Палестинской автономии. Причем, теперь это были отнюдь не небольшие подразделения спецназа, призванные уничтожить или арестовать определенного террориста и тут же вернуться на базу. Нет, в Дженин, Шхем, Бейт-Лехем, Калькилию, Туль-Карем и Рамаллу двигались, стирая в мелкую пыль землю, танки, шли с закрытыми наглухо люками бронетранспортеры, а за ними ползли огромные, высотой с двухэтажный дом бульдозеры…

В течение короткого времени израильская армия взяла все вышеперечисленные палестинские города в кольцо, а танки и другая бронетехника заняли место на их центральных площадях. Поняв, что на этот раз Израиль решил взяться за них всерьез, многие матерые террористы бросились в Рамаллу — в расположенную в самом центре этого города личную резиденцию Арафата «Мукату». Там же нашли себе убежище и убийцы Рехаваама Зеэви.

Арафат, разумеется, не замедлил выступить во всех мировых СМИ, обвинив Израиль в агрессии против палестинского народа и нарушении подписанных им договоренностей.

— Мы не собираемся оставаться в палестинских городах навечно, — поспешил успокоить Шарон мировое общественное мнение.

Правда, когда именно израильская армия покинет палестинские города, он при этом сообщить отказался, заявив, что это будет зависеть от самих палестинцев

— Я требую, чтобы ты вывел армию из городов автономии еще до твоего приезда в Вашингтон! — сказал Шарону по телефону Джордж Буш.

— Что ж, кажется, мне придется немного повеременить с запланированным к вам визитом, — ответил Шарон.

Стремясь спасти ситуацию, Буш и его госсекретарь Колин Пауэлл направили в качестве специального посланника на Ближний Восток генерала Энтони Зинни, которого Шарон принял как дорогого гостя. В течение нескольких дней Зинни пытался навести мосты между Шароном и Арафатом, требуя от последнего прекратить террор и в конце концов сообщил Джорджу Бушу, что Арафат «не вызывает к себе никакого доверия».

Лишь в декабре 2001 года Шарон, наконец, отдал приказ армии вернуться на исходные позиции и отправился в США, чтобы выслушать очередные требования и претензии Джорджа Буша.

Требований опять было много и главное из них заключалось в прекращении любых военных действий и немедленном начале переговоров с палестинцами, которые должны завершиться провозглашением палестинского государства.

Но только за одну неделю, предшествовавшую приезду Шарона в Вашингтон, в Израиле от рук террористов погибло 33 человека.

— Скажите, господин президент, — спросил Шарон, — как бы вы отреагировали, если бы за семь дней по указанию некого политического деятели было убито 33 ни в чем неповинных американца? Вы бы сели с ним за стол переговоров?

— Не исключено, что Арафат действительно не контролирует ситуацию, так как из-за действий вашей армии палестинцы перестали видеть в нем сильного лидера, способного защитить их национальные интересы. Он просто не в состоянии справиться со своими террористами — вот и все, — ответил Буш.

— Если Арафат не контролирует ситуацию и не может бороться с террором, то для чего с ним вести переговоры — все равно они не приведут к прекращению насилия. Но я убежден, что дело в другом — Арафат не только не хочет бороться с террором, но и является тем самым человеком, который организует и направляет этот террор! Но и в том, и в другом случае переговоры с ним бессмысленны, — заявил Арик.

— У вас нет никаких доказательств для подобных обвинений, — спокойно заметил в ответ Буш…

Доказательства нашлись почти сразу после возвращения Шарона в Израиль — 10 января 2002 года израильским пограничным катерам удалось задержать в нейтральных водах судно «Карин А», до отказа набитое различным оружием, боеприпасами и взрывчаткой.

Шарон велел организовать специально для иностранных журналистов и дипломатов выставку захваченного оружия и сообщил, что весь этот арсенал был в нарушение всех существующих договоров заказан лично Ясером Арафатом и на деньги палестинской автономии для продолжения террора. Лучшего доказательства того, что Арафат и является главным вдохновителем, финансистом и организатором палестинского террора, по мнению Шарона, просто не могло быть.

— После того, как стало ясно, что именно Арафат и только Арафат управляет палестинским террором, нам больше не о чем с ним разговаривать. Мы объявляем его вне закона и сделаем все, чтобы изолировать его от внешнего мира и не дать ему возможности продолжать руководить террором, — заявил Шарон.

Арафат, в свою очередь, поспешил направить письмо Джорджу Бушу, в котором уверял американского президента, что не имеет к судну «Карин А» никакого отношения. Но Шарон был готов к такому повороту событий и достал «из рукава» намеренно припрятанного им «козырного туза»: к президенту Бушу на стол легли документы, из которых однозначно следовало, что эту партию оружия у Ирана заказал именно Арафат. Взбешенный тем, что Арафат решил, что его так легко можно обмануть, Буш заявил, что больше не желает выслушивать каких-либо его объяснений и тем более когда-либо видеть его в качестве гостя в Белом Доме.

В сущности, это означало объявление Ясера Арафата персоной нон-грата.

И именно на такую реакцию президента США и рассчитывал Ариэль Шарон.

* * *

14 января 2002 года состоялась традиционно проводящаяся в дни христианского Рождества встреча премьер-министра Израиля с аккредитованными в стране иностранными журналистами. В ходе этой встречи Арик усиленно играл полюбившуюся ему роль «доброго дедушки», жаждущего обнять все страждущее человечество, и единственное, чего он желает — так это наступления мира во всем мире, после чего с чистой совестью сможет удалиться на покой.

— Через несколько недель мне исполнится 74 года, и, признаюсь, у меня нет никакого желания заниматься политикой, — доверительным тоном поведал им Шарон. — Я добился всего, чего человек может достичь в жизни, и единственное, о чем я мечтаю — это заключить мир с палестинцами и со всеми арабскими странами. Я хочу быть уверен, чтобы мои внуки и правнуки смогут спокойно жить на этой земле. А потом я вернусь к себе на ферму, будут пасти овец, кататься на лошадях, нянчить внуков и доживать оставшиеся мне годы…Поверьте, сейчас палестинцы теряют драгоценное время, в течение которого мы могли бы уже прийти к миру…

Почувствовав, что он завоевал доверие и симпатии аудитории, Шарон перешел к главному вопросу — своему отношению к Арафату. При этом собравшиеся не сразу заметили, что израильский премьер сменил тон и вместо симпатичного еврейского старичка перед ними оказался боевой генерал, умеющий добиваться своего, чего бы это ему ни стоило и не терпящий никаких возражений.

— Я могу вас заверить, что этот человек не выедет за пределы Рамаллы до тех пор, пока не выдаст Израилю убийц Ганди! — сказал Шарон. — И до этого времени Израиль не будет вести с ним никаких переговоров.

— Признайтесь, господин премьер, что в вас говорит давняя ненависть к Ясеру Арафату, — заметил один из журналистов.

— Нет, — покачал головой Шарон, — я не собираюсь ему ни за что мстить. Я слишком занят, чтобы тратить время на подобные вещи. И смею напомнить, что Арафат сделал стратегическую ставку на террор еще до того, как я стал премьер-министром. Палестинцы должны понять, что сейчас он является одним из главных препятствий к достижению мира между нашими народами.

В то самое время, когда журналисты, роняя слезы от умиления, записывали в свои блокноты слова Шарона, чтобы завтра переслать в свои редакции статьи с заголовками «Шарон мечтает о мире», по прямому указанию того же Шарона израильские самолеты летели на Туль-Карем, чтобы уничтожить одного из видных деятелей ФАТХа, верного соратника Арафата Раада Карми, пославшего в Израиль несколько террористов-смертников.

Ликвидация Раада Карми, как обычно, вызвала бурные демонстрации палестинцев, террористы поклялись в отместку за его смерть утопить израильтян в их собственной крови, но на Западе к этой акции Израиля отнеслись спокойней, чем прежде — после скандала вокруг «Карин А» там постепенно стали признавать право израильтян на подобные действия, да и к тому же слова Шарона о его готовности к миру с палестинцами произвели должное впечатление и сделали свое дело.

А Шарон тем временем продолжал готовить мир к осуществлению своего плана по делегетимации Ясера Арафата в глазах общественного мнения, его полной изоляции, а затем и к его физическому уничтожению. В каждой своей речи он теперь говорил лишь о том, что Арафат является главным вдохновителем террора и главным же препятствием на пути достижения мира между Израилем и палестинцами, вбивая эту мысль в голову журналистам и политикам, с тем, чтобы последние донесли ее до всего остального мира.

Первым, кто разгадал тайные планы Ариэля Шарона, был, видимо, президент США Джордж Буш. Во время очередного визита Шарона в США в феврале 2002 года Буш поделился с Шароном своим намерением объявить войну Ираку и одновременно попросил его не причинять никакого физического вреда Ясеру Арафату.

— Хорошо, — сказал Шарон. — Я обещаю тебе, Джордж, что он будет жить. Но за все остальное я, извини, не ручаюсь…

По окончании встречи с Бушем Арик вылетел в Нью-Йорк, и оттуда уже собирался было возвращаться домой, но свалился в постель с высокой температурой. Врачи пришли к выводу, что у премьера — грипп, а тяжесть его протекания в значительной степени была обусловлена общим ослаблением организма и неимоверной физической усталостью. Последнее было неудивительно — рабочий день Шарона заканчивался около часа ночи, а в шесть утра он снова появлялся в своей канцелярии.

Но и отлежаться в постели две недели, как на этом настаивали врачи, Шарон не мог: террористы сдержали свою клятву отомстить за смерть Раада Карми, и один теракт снова следовал за другим. В феврале мартиролог жертв террора пополнился еще 28 именами…

Вечером 9 марта очередной террорист-смертник вошел в иерусалимское кафе «Момент», и в результате прогремевшего в нем взрыва 11 человек погибло и свыше 50 получили ранения. Дальше бездействовать было просто невозможно — 11 марта Шарон отдал указание армии взять в кольцо Туль-Карем и занять уже давно окруженные Рамаллу и Бейт-Лехем, а также войти в целый ряд лагерей палестинских беженцев, находящихся на территории Иудеи, Самарии и сектора Газа.

12 марта батальоны бригад «Голани» и «Нахаль» совместно с частями спецназа вошли в Рамаллу с четырех разных сторон, и в городе развернулись тяжелые уличные бои. Смяв пытавшихся оказать сопротивление палестинских боевиков, подразделения израильской армии встретились друг с другом на Манаре — центральной площади Рамаллы. Если бы им в этот момент приказали взять штурмом резиденцию Ясера Арафата «Муката», они бы с легкостью выполнили поставленную задачу. Но на проходившем в тот день заседании правительства министр обороны Биньямин Бен-Элиэзер неожиданно заявил, что Шарон своими действиями отрезает все пути к переговорам с палестинцами и все больше втягивает Израиль в крупномасштабную войну с автономией. В заключение своей речи Бен-Элиэзер потребовал немедленно свернуть военную операцию, выйти из палестинских населенных пунктов и пригрозил, что если Шарон этого не сделает, то он подаст в отставку и выведет «Аводу» из коалиции.

— Не смей мне угрожать! — оборвал его Шарон. — Если ты хочешь уйти из правительства — уходи сейчас! Я не боюсь выборов — их исход известен: после них ваша партия исчезнет с политической карты страны!

Бен-Элиэзер, прекрасно знавший и без Шарона, что его партия утратила прежние позиции в израильском обществе и ей и в самом деле грозит сокрушительное поражение на выборах, поспешил сменить тон.

Но и Шарон на самом деле слишком дорожил своим союзом с «Аводой», чтобы идти с ней на прямую конфронтацию. На следующий день ЦАХАЛ получил указание покинуть все занятые им палестинские города, за исключением Бейт-Лехема — нахождение в нем ЦАХАЛа позволило прекратить обстрелы Гило, и Шарону важно было закрепить хотя бы это свое достижение.

Возмущенный очередным «политическим зигзагом» Шарона 14 марта лидер партии «Наш Дом — Израиль» Авигдор Либерман подал в отставку и вывел свою партию из коалиции. Когда все попытки уговорить Либермана вернуться в правительство закончились безрезультатно, Шарон ввел в правительство национально-религиозную партию МАФДАЛ и таким образом сумел сохранить довольно широкую коалицию.

27 марта 2002 года Шарон вместе с детьми и внуками, как и миллионы других евреев во всем мире, уселся вместе с семьей в своем доме на ферме «Шикмим» за пасхальный стол. Арик с наслаждением слушал, как сыновья по очереди читают пасхальное сказание об исходе евреев из Египта, как его внук Ротем задает традиционный вопрос о том, чем эта ночь отличается от всех других ночей, когда в его кабинете неожиданно, совсем не вовремя зазвонил телефон.

— Арик, включи телевизор! — без всяких предисловий сказал на другом конце провода Ури Шани. — Теракт в гостинице «Парк»…

Глава 3. Крысоловка

…Взрыв в гостинице «Парк» в Нетании прогремел в тот момент, когда собравшиеся в зале ее ресторана сотни гостей дошли до строк Пасхального сказания, повествующих о гонениях, которым подвергались евреи в Египте. Мощный заряд взрывчатки, приведенный в действие террористом-смертником, потряс стены, и взрывная волна ударила по висящим на стенах зеркалам, обрушила вниз подвесной потолок, опрокинула столы с выстроившимися на них тарелками с праздничными блюдами.

Эффект взрыва, произведенного в самом центре закрытого помещения оказался поистине чудовищным — и взревели сирены «скорых», и желтые жилеты добровольцев из спасательных бригад смешались в холле гостиницы с синими куртками полицейских и белыми халатами медиков. Так была расстреляна пасхальная ночь 2002 года.

В тысячах домов, прервав пасхальный седер^59, люди прильнули к экранам телевизоров, вглядываясь в искаженные лица жертв теракта и пытаясь уследить за бегущей строкой, сообщающей о числе этих жертв.

10… 15… 20 убитых…

25… 40… 80… 120 раненных, из них некоторые — смертельно.

Уже в тот момент стало ясно, что так дальше продолжаться не может, что Ясер Арафат на сей раз пересек некую черту, и сложившаяся после этого ситуация требовала от Израиля и новой стратегии, и новой тактики, если он действительно намерен себя защищать.

Сразу после окончания первого дня праздника было сообщено, что Ариэль Шарон назначил на одиннадцать часов вечера экстренное заседание правительства. Начальник канцелярии премьера Ури Шани сообщил журналистам, что на этот раз намерения Шарона однозначны: Арафат и его клика должны быть объявлены официальным врагом Израиля, с которым ведут войну.

Но еще до того, как были сделаны какие-либо заявления генштаб ЦАХАЛ издал тот самый «восьмой приказ» — «цав шмонэ», которым противники Шарона пугали обывателей накануне выборов. Возле школ и домов культуры страны начали собираться поднятые телефонными звонками с постели резервисты. Некоторые из них всего несколько месяцев назад демобилизовались из армии и, согласно закону, их не должны были призывать в течение ближайшего года. Но этот закон не распространяется на военное время, и толкавшимся возле резервистов любопытных мальчишек вскоре пришлось стать свидетелями сцен, которые сопровождают любую войну: последнее объятие отца перед тем, как сын, забросив сумку, сел в машину; утирающие слезы матери и жены; пожелания вернуться с миром…

Чуть позже главный офицер ЦАХАЛа по делам резервистов сообщит, что на данном этапе решено призвать в армию 20 тысяч наиболее опытных и проверенных в боях резервистов, но, видимо, в ближайшее время будет объявлен новый призыв. Случаев отказа явиться по «восьмому приказу» почти не было: в тот день израильтяне перестали делиться на «левых» и «правых» и, как прежде, еврейский народ выходил на войну, убежденный в ее справедливости и в том, что ему не оставили иного выхода, кроме как сражаться.

Но палестинцы, похоже, все еще надеялись на то, что им удастся заставить израильтян капитулировать с помощью террора. 28 марта в девять часов вечера вооруженный террорист проник в созданное некогда Ариэлем Шароном поселение Элон-Морэ и ворвался в дом семьи Габиш. Длинная очередь из автомата оборвала жизни хозяйки дома Рахели Габиш, ее мужа Давида, сына Авраама и свекра Ицхака Кенара.

Жена Авраама Габиша Наама вместе с маленькой дочкой в это время находилась на кухне. Услышав выстрелы, она забралась с ребенком под стол и зажала девочке рот.

«Молчи, дочка, молчи!» — шептала она ей, моля Бога, чтобы террорист, начавший кружить по дому, не сумел их обнаружить. Трудно сказать, сознавала ли Наама Габиш, насколько она в те мгновения походила на еврейских матерей, пытавшихся в подполе, за печкой или в чулане укрыться от шаривших по дому нацистов, и точно так же, с теми же словами зажимавших рот своим детям: «Молчи, дочка, молчи!» Затем, улучив мгновение, Наама рванулась с ребенком к примыкающему к кухне балкону и через него покинула дом.

В те самые минуты, когда террорист убивал членов семьи Габиш, Ясер Арафат, прекрасно сознавая, что времени до начала заседания израильского правительства у него остается немного, в экстренном порядке созвал пресс-конференцию, на которой заявил, что готов объявить о немедленном прекращении огня без всяких условий… при условии, что Израиль немедленно начнет выполнять рекомендации Митчелла-Тенета, так, как их понимают палестинцы — то есть с игнорированием требований о конфискации имеющегося у них на руках незаконного оружия, но с четким соблюдением тех пунктов, согласно которым ЦАХАЛ должен уйти с территории автономии, а израильское правительство — ликвидировать одиночные поселения.

Сама эта речь «о готовности без всяких условий, но при условии» звучала какой-то фантасмагорией на фоне событий, происходивших в Элон-Морэ и перечисления имен погибших в Нетании.

Однако суть речи Арафата сводилась не только к этому.

— Если Израиль снова попытается войти в наши города, если оккупанты предпримут военную акцию, то на сей раз это не сойдет им с рук, — вещал Арафат. — Мы готовы оказать самое жесткое сопротивление. Мы будем драться за каждый дом. Рамалла станет для Израиля тем же, чем оказался Сталинград для Гитлера. Я сам готов стать шахидом и пожертвовать жизнью ради свободы моей родины, моей Палестины…

Слушавшему эту речь Арафата Ариэлю Шарону стало в тот момент окончательно ясно, что ликвидировать Арафата физически никак нельзя — такой акт лишь превратит его в национального героя и приведет к новой эскалации израильско-палестинского конфликта. Нет, нужно сделать все, чтобы продемонстрировать миру и, прежде всего палестинскому народу всю ничтожность его политической фигуры, лживость и трусость Арафата, готового жертвовать чужими жизнями, но ни в коем случае не своей…

К половине одиннадцатого вечера 28 марта к канцелярии премьера начали подтягиваться журналисты и министры. Бодрым шагом, без своей обычной кепочки, прошествовал Натан Щаранский. Вперевалочку, старым, раздобревшим гусем прошел, демонстративно не замечая протянутых к нему микрофонов, министр обороны Биньямин Бен-Элиэзер, а за ним длинный сухощавый глава МВД и партии ШАС Эли Ишай. Несмотря на всю серьезность момента, журналисты, включая автора этих строк, не могли не улыбнуться: уж слишком эта парочка напоминала Дон-Кихота и Санчо Пансу…

Большинство министров были настроены необычайно решительно, и это их настроение предельно четко отразил в данном нам коротком интервью министр здравоохранения Шломо Бенизри.

— Я не собираюсь выходить из этого кабинета министром, если Шарон не утвердит сегодня решение о ликвидации Арафата! — сказал он.

Когда все министры расселись вокруг стола, Ариэль Шарон велел пригласить в свой кабинет журналистов, и на какое-то мгновение мы решили, что премьер намерен проводить заседание правительства в прямом эфире.

Но Шарон был краток.

— Наши намерения ясны, — сказал он. — Ответственность за все происходящее несет один человек. Имя этого человека — Ясер Арафат. Арафат — это враг, и мы должны решить, что с ним делать. А теперь я прошу представителей прессы покинуть зал.

Однако не успели мы выйти из зала, где проходило заседание правительства, как нам сообщили, что сразу после его окончания премьер-министр соберет пресс-конференцию и ответит на все интересующие прессу вопросы.

Время было позднее, ехать домой было бессмысленно. И журналистская братия оккупировала диваны и жесткие казенные кресла в канцелярии премьера. Все надеялись на то, что заседание правительства продлится не более двух-трех часов, но проходил час за часом, все имевшиеся фляжки с бренди были опустошены, сигареты закончились, а двери зала заседаний оставались закрытыми.

Они распахнулись только под утро, когда над Иерусалимом начало светать. Но в вечно освещенном мягким электрическим светом коридоре канцелярии этого рассвета никто не заметил.

Как выяснилось уже после пресс-конференции, никто из министров не возражал против широкомасштабной военной акции. Основной спор развернулся вокруг вопроса, что же все-таки делать с Арафатом. Ариэль Шарон с ходу отверг предложение о его физической ликвидации, напомнив, что он дал президенту Бушу обещание сохранить ему жизнь, и добавив, что не собирается делать из этого подонка героя. После этого представители правого крыла правительства стали настаивать на том, что Арафат должен быть изгнан с территории автономии. Представители левого крыла, в свою очередь, утверждали, что изгнание Арафата нежелательно, так как он может руководить интифадой и из-за границы, и куда более верный путь — его изоляция от внешнего мира, пресечение любых его контактов с лидерами террористических группировок. И Ариэль Шарон на этот раз поддержал точку зрения левых.

В начавшейся засветло пресс-конференции помимо Ариэля Шарона участвовали министр обороны Биньямин Бен-Элиэзер, министр строительства Натан Щаранский, министр внутренних дел Эли Ишай — Шарону важно было показать, что на этот раз в его правительстве существует полное единство мнений.

— Мы перепробовали все возможные пути, — сказал Ариэль Шарон. — Сегодня нам остается только одно: проведение военной акции и изоляция Арафата. Арафат будет изолирован. На данном этапе мы рассматриваем его как врага. Вместе с тем мы по-прежнему надеемся на достижение мира с нашими соседями и открыты для любых предложений, которые могут привести к этому миру.

Это было поистине мудрое заявление: теперь никто не мог обвинить Шарона в том, что он вышел на войну, чтобы окончательно сорвать попытки американцев привести израильтян и палестинцев за стол переговоров. И вместе с тем у многих их журналистов, включая и автора этой книги, появилась тогда шальная мысль, что все происходящее не случайно — Ариэль Шарон намеренно в течение всего года пребывания у власти придерживался «политики сдерживания», чтобы довести дело до того момента, когда никто в мире не будет возражать против столь широкомасштабной военной операции Израиля.

— Что значит «Арафат будет изолирован»? — спросил у Шарона один из журналистов.

— Это значит, что он будет изолирован. Точка. — ответил Шарон.

Вопросы к Бен-Элиэзеру начались с напоминания ему о сделанном им же накануне праздника заявлении, что в течение 48 часов будет достигнуто соглашение о прекращении огня.

— Я действительно очень на это надеялся, надеялся, что миссия генерала Зинни увенчается успехом, — ответил Бен-Элиэзер. — Мы делали все для того, чтобы она увенчалась успехом, мы сдерживались дольше, чем могли… Но ответом на все это был огонь, огонь и еще раз огонь. Сегодня вы видите перед собой не только и не столько лидера партии «Авода», у которой есть свои политические интересы, сколько члена израильского правительства, на котором лежит бремя судьбоносных решений.

Особый акцент в своей речи Бен-Элиэзер сделал на том, что данная война не является войной против палестинского народа.

— Израиль воюет против террора и его инфраструктуры, — подчеркнул Бен-Элиэзер.

Вопрос о том, что же это за такой безликий террор, повис в воздухе.

Впрочем, слова уже не имели значения — танковозы ЦАХАЛа в это время все шли и шли к Рамалле.

Начиналась операция израильской армии, получившая кодовое название «Защитная стена».

* * *

«Внимание! Внимание! С этого времени в Рамалле вводится комендантский час. Просим всех граждан оставаться в своих домах и соблюдать спокойствие. Армия обороны Израиля не собирается расправляться с теми, кто непричастен к террору. Оставайтесь в своих домах и соблюдайте благоразумие!» — разнеслось утром 29 марта через громкоговорители по улицам Рамаллы.

Нужно заметить, что большинство жителей города вняли этому призыву. Перестрелки были редкими, и их зачинщики мгновенно ликвидировались солдатами элитных частей ЦАХАЛа. Обещанным Арафатом Сталинградом явно и не пахло…

Впрочем, в ЦАХАЛе прекрасно понимали, что наиболее тяжелый бой ждет его солдат у резиденции Арафата, приказ о штурме которой они получили еще в четыре часа утра.

К десяти утра — спустя всего два часа после своего входа в город — израильская армия окружила резиденцию Ясера Арафата «Муката» и приступила к ее штурму.

Эта резиденция представляла собой комплекс из восьми зданий, но личные апартаменты и канцелярия Арафата располагались только в двух из них, соединенных между собой застекленным мостиком-переходом. Лишь несколько десятков гвардейцев Арафата рискнули участвовать в обороне его резиденции, но схватка с ними оказалась короткой — вскоре они поспешили укрыться непосредственно в канцелярии своего патрона, оставив на поле боя нескольких своих товарищей. ЦАХАЛ тоже понес потери: в этом бою был убит офицер элитного подразделения «Дувдуван» Боаз Померанец.

К двум часам дня начальнику генштаба Шаулю Мофазу доложили, что его приказ выполнен: все здания резиденции заняты, за исключением личных апартаментов и канцелярии самого Арафата.

Приготовленная Шароном для Арафата крысоловка захлопнулась. Его собственная резиденция превратилась для лидера Палестинской автономии в тюрьму, в которой ему предстояло находиться уже до последних дней своей жизни — до ноября 2004 года. Каждое утро, поднимаясь с кровати и подходя к окну, в течение двух с половиной лет Арафат видел одну и ту же картину — стоящие под этими окнами израильские танки, напоминавшие ему о том, что если он попытается выйти из здания, то будет немедленно арестован.

Но тогда никто еще этого не знал, и Арафат в поисках выхода решил прибегнуть к старой излюбленной тактике. Бросившись к телефону, он начал связываться с редакциями газет и телеканалов и в бесчисленных интервью с присущим ему талантом живописал зверства и бесчинства израильских оккупантов в Рамалле, не забывая упомянуть о своем бедственном положении и едва ли не рыдая в трубку.

И в мире мгновенно поднялась новая волна сочувствия к Арафату и, соответственно, осуждения Израиля.

«Евреи, убирайтесь из Палестины!» — кричали демонстранты в Европе, Азии и Африке точно так же, как раньше они кричали «Евреи, убирайтесь в свою Палестину!». В сущности, это был один и тот же лозунг: «Евреи, убирайтесь! Мы не хотим вас здесь. Мы не хотим вас там. Мы не хотим вас нигде!»

Спешно собравшийся Совет Безопасности ООН принял резолюцию, в которой призвал Израиль немедленно вывести свои войска с территории Палестинской автономии. Правда, в той же резолюции осуждался палестинский террор, но суть ее сводилась к тому, что если кто-то и должен делать шаги к стабилизации обстановки, то это Израиль, а не палестинцы.

Неожиданным диссонансом этим выступлениям прозвучала речь представителя Саудовской Аравии, который признал, что «Израиль и его граждане имеют право жить в мире и безопасности», но подчеркнул, что этот мир и безопасность придут к Израилю только после его полного отступления к границам 1967 года.

На собранной в Техасе конференции президент США Джордж Буш заявил, что США признают естественное право Израиля бороться с террором и защищать жизнь и безопасность своих граждан любыми средствами. В тот же день он начал обзванивать лидеров европейских и арабских стран, напоминая им, что Израиль не собирается ликвидировать Арафата физически и призывая проявлять сдержанность и просто следить за дальнейшим развитием событий. Никогда прежде Буш-младший не заявлял столь однозначно о своей поддержке действий израильского правительства, и это было мгновенно отмечено всеми западными журналистами. Однако в Израиле ждали большего — в Израиле хотели, чтобы Буш-младший объявил Арафата террористом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но вместо этого прозвучал банальный призыв к лидеру палестинцев остановить террор.

События, между тем, развивались стремительно.

В ходе произведенного после штурма «Мукаты» обыска, подразделения ЦАХАЛа обнаружили огромный арсенал, однозначно свидетельствующий о причастности лидера автономии к террору — 200 автоматов АКМ, 19 снайперских винтовок, с помощью которых террористы охотились на еврейских поселенцев, 19 телескопических прицелов для них, 43 гранатомета… Патроны и гранаты, найденные в «Мукате», было просто сложно сосчитать…

Но самым главным уловом оказались те десятки коробок с документами, которые были вывезены на нескольких грузовиках из «Мукаты» и поступили для перевода и анализа в армейскую разведку и Общую службу безопасности. Из них однозначно следовало, что Арафат руководил не только террористическими подразделениями официально возглавляемого им ФАТХа, но и ХАМАСом, и всеми прочими террористическими организациями.

Именно он выделял деньги на изготовление взрывчатки и поясов для террористов-смертников, на отпечатку листовок с призывами продолжать террор, на плакаты с портретами погибших террористов и проведение по ним траурных церемоний, призванных прославить их «подвиги» и побудить палестинскую молодежь пойти по пути этих «национальных героев». Выяснилось так же, что именно Арафат переводил денежное вознаграждение семьям погибших террористов-смертников и именно он планировал построить на территории автономии огромный оружейный завод. На все эти цели Арафат использовал как деньги, полученные им из Ирака и Саудовской Аравии, так и финансовую помощь от американцев и европейцев, призванную улучшить экономическую ситуацию в автономии. И под тяжестью этих доказательств США и Европа вынуждены были признать правоту Ариэля Шарона в том, что Ясер Арафат является главарем гигантского спрута террора и вести переговоры с этим человеком бессмысленно.

Так закончилось многолетнее личное противостояние Ариэля Шарона и Ясера Арафата, напоминавшее затянувшуюся охоту кошки за огромной и умной крысой. В течение десятилетий этой крысе удавалось увертываться от преследований, а временами и бросаться в бой, нанося своему врагу болезненные укусы, пока она, наконец, не оказалась загнанной в угол и не ощерила свои резцы в последней, бессильной ярости…

* * *

В ночь на 30 марта ЦАХАЛ продолжил операцию в Рамалле. В десятках домов, где по агентурным данным жили активисты террористических организаций, были проведены обыски, в ходе которых были изъяты сотни единиц оружия, в том числе и те наличие, которых у палестинцев было запрещено Норвежскими соглашениями — гранатометы и минометы. Командиры ЦАХАЛа лично допрашивали арестованных армией палестинцев, а затем либо передавали их в руки Общей службы безопасности, либо, удостоверившись, что они напрямую не принимают участия в деятельности террористических организаций, отпускали их на свободу.

Блокада канцелярии Арафата продолжалась, однако лидер ПА по-прежнему свободно пользовался телефоном и продолжал взывать к миру. Для его нормальной жизнедеятельности ЦАХАЛ передал в канцелярию несколько центнеров отборных продуктов, включая финскую колбасу, швейцарский сыр и любимые Арафатом бананы.

К этому времени уже было известно, что в канцелярии Арафата скрываются убийцы министра Рехаввама Зеэви, организаторы неудавшейся попытки импорта оружия на судне «Карин А» и 70 других особо опасных террористов.

30 марта в десять часов вечера министр пропаганды Палестинской автономии Ясер Абду-Раба неожиданно собрал пресс-конференцию и сообщил представителям западных СМИ, что премьер-министр Израиля Ариэль Шарон предъявил ультиматум Ясеру Арафату, потребовав от него в течение часа покинуть свою канцелярию, так как ровно через час туда войдут израильские солдаты.

Вскоре выяснилось, что палестинцы опять лгут: никакого требования к Арафату покинуть канцелярию не было и в помине. Но вот Омри Шарон по поручению отца действительно позвонил Арафату и передал ему требование Ариэля Шарона выдать укрывшихся в его канцелярии террористов и, прежде всего, — убийц Рехаваама Зеэви. Переговоры о выдаче затянулись до утра 31-ого марта…

Но драматические события происходили в те дни не только в Рамалле.

2 апреля 2003 года начались ожесточенные бои между силами ЦАХАЛа и палестинскими боевиками в самых различных населенных пунктах палестинской автономии. Особенно тяжелым оказался бой за центр Бейт-Лехема (Вифлеема), в ходе которого 10 террористов были убиты, несколько десятков сдались, но 200 палестинских боевиков сумели укрыться в Храме Рождества Христова и еще 80 — Храме пресвятой девы Марии. Взяв в заложники находившихся в этих храмах прихожан, священников и монахов, террористы вели из-за стен храмов огонь по израильским солдатам.

Теперь в канцелярию Шарона позвонили из Ватикана — с просьбой воздержаться от штурма, чтобы пощадить эти две важнейшие христианские святыни и спасти жизни заложников.

— Передайте Папе Римскому, что я прекрасно знаю, что значат для христиан эти храмы, и у меня и в мыслях не было брать их штурмом, — ответил Шарон. — Но и отступать из Бейт-Лехема мы не намерены. Осада храмов будет продолжаться до тех пор, пока все заложники не будут выпущены на свободу, а террористы не сдадутся в руки наших солдат…

— Да хранит вас Бог, господин Шарон! — ответил на это беседовавший с ним кардинал. — Ваш ответ будет передан Его Святейшеству слово в слово и, думаю, он его успокоит. Его Святейшество ежедневно молится о том, чтобы на Святой земле, наконец, установился мир… Позвольте мне также добавить от своего имени, что я лично понимаю справедливость вашей борьбы и все мои симпатии — на стороне Израиля.

4 апреля ЦАХАЛ начал зачистку от террористов Шхема, Дженина и прилегающих к этим лагерям палестинских беженцев. Израильские солдаты врывались в дома, магазины и фабрики и переворачивали их вверх дном в поисках оружия и боеприпасов; обыски, время от времени сопровождавшиеся перестрелками, происходили круглосуточно. В течение нескольких дней на этом небольшом пятачке земли было арестовано больше 1000 террористов и еще около 70 из них погибли во время перестрелок с израильтянами. Палестинцы обратились к корреспондентам различных СМИ с призывом обуздать израильтян и добиться введения в автономию миротворческих сил ООН. Но что могли ответить им на это даже наиболее пропалестински настроенные журналисты, если только в течение двух дней на территории лагерей беженцев было найдено 250 поясов террористов-смертников, огромные арсеналы оружия, десятки лабораторий по изготовлению взрывчатки?!

8 апреля сопротивление палестинских боевиков в Шхеме было сломлено. 150 из них сдались в руки ЦАХАЛа, а в ходе проведенных в городе обысков было обнаружено 13 крупных складов с оружием.

В середине апреля, на заседании Кнессета, посвященном расширению коалиции и приведению к присяге министров от партии МАФДАЛ Эфи Эйтама и Ицхака Леви, а также лидера фракции «Гешер» Давида Леви, Ариэль Шарон выступил с речью, еще раз проясняющую позицию правительства.

Первую часть своей речи Шарон посвятил операции «Защитная стена». Он подчеркнул, что палестинцы и лично Ясер Арафат не оставили Израилю никакого иного варианта, кроме военного, и эта операция является, вне сомнения, болезненным и вынужденным шагом. Подробно рассказав, что израильским солдатам отданы четкие инструкции, согласно которым они не имеют права угрожать жизни и имуществу граждан автономии, а также наносить какие-либо удары по христианским и мусульманским религиозным объектам, Шарон заявил, что первый этап операции можно считать успешным, о чем свидетельствуют хотя бы данные о реквизированном у палестинцев оружии и арестах давно находившихся в розыске террористах.

— Я по-прежнему надеюсь на мирное урегулирование конфликта с палестинцами, я готов сделать все для этого урегулирования, но мир нельзя заключить в одностороннем порядке, как нельзя заключить его с теми, кто избрал путь террора… Как человек, прошедший через все арабо-израильские войны, — продолжил Шарон, — я больше, чем кто-либо другой мечтаю о мире и готов в любое время, в любой точке планеты встретиться с арабскими лидерами для того, чтобы начать мирные переговоры. Я готов пойти в ходе этих переговоров на весьма болезненные для Израиля и еврейского народа уступки, но, как и любые переговоры, израильско-арабский диалог должен начаться без каких-либо предварительных условий с какой бы то ни было стороны. Одновременно я хочу обратиться к европейским странам, намеревавшимся ввести экономические санкции против Израиля. Они должны понять, что пришло время отказаться от принципа «двойной бухгалтерии»: нельзя с одной стороны вести войну против террора, а с другой — поддерживать тех, кто сеет этот террор, кто приводит к новым и новым его жертвам. Мы ждем от Европы однозначного осуждения палестинского терроризма и введения экономических санкций против террористов.

И, наконец, в заключение, Шарон обратился к израильскому народу.

— К сожалению, — сказал он, — я не могу обещать вам, что будет легко, что нам не предстоит пройти через новые потери. Но я думаю, мы находимся на верном пути, и нам сейчас крайне важно сохранить единство нашего народа.

Но полного национального единства, о котором мечтал Шарон, как раз в Израиле не было: леворадикальные организации, включая партию «Мерец», продолжали называть Шарона «военным преступником», выступали в защиту Арафата и вели с ним закулисные переговоры. Все это, вне сомнения, ослабляло позицию Израиля на международной арене. «Смотрите, — говорили в мире: есть и хорошие евреи, готовые договариваться с Арафатом и не обращать внимания на террор…»

* * *

Тем не менее, операция «Защитная стена» продолжалась, и к 8 апреля под контролем террористических организаций оставался только Дженин и прилегающие к нему лагеря беженцев.

Автору этих строк удалось побывать в Дженине в 1994 году — когда туда возили группу русскоязычных журналистов, чтобы показать те ужасающие условия, в которых живут палестинцы. Честно говоря, ужаснуться там можно было только одному — грязи, царившей на улицах. Все остальное не ужасало: вполне нормальные, очень основательно построенные одно-, двух- и трехэтажные дома, по-восточному тесно прилегающие друг к другу, но с просторными внутренними двориками и большими комнатами.

— А представляешь, каково воевать на этих улицах? — бросил тогда один из моих попутчиков.

Я представил — и меня обдало ледяной волной страха. Воевать здесь было действительно страшно: узкие переулочки, входы и выходы из которых могут знать только местные жители, запутанные лабиринты комнат внутри домов, построенных так, что практически из любой комнаты открывается вид на внутренний дворик…

Думал ли я тогда, что вставший в моем воображении кошмар станет реальностью весной 2002 года?!

То, что в бои в Дженине окажутся необычайно тяжелыми, было ясно с самого начала. И не Рамалла, как обещал Арафат, а Дженин должен был стать для палестинцев их Сталинградом: почти все дома и улицы города были заминированы, причем участие в подготовке к обороне Дженина принимали женщины и дети,

Наступательные бои внутри любого населенного пункта всегда самые тяжелые. Но бои здесь, на незнакомой, запутанной местности, где почти повсюду можно устроить хитроумную ловушку для отделения, а то и взвода — дело вообще безнадежное. Воюя в 2001 году в Афганистане, американцы не утруждали себя входом в подобные деревни и города, предпочитая просто стирать их с лица земли при помощи тяжелых бомбардировщиков. Российская армия в Чечне тоже никогда не входила во враждебные населенные пункты без соответствующей артподготовки и ударов с воздуха. Но Израиль решил остаться верен своему обещанию всячески избегать жертв среди мирного населении. И потому до 9 апреля танки в ходе боев в Дженине не применялись. Израильские солдаты двигались от одного двора к другому, из дома в дом — несколько солдат оставались стоять у дверей дома в качестве прикрытия, а еще несколько заходили в дом для обыска и ареста террориста. В случае если в доме по ним никто не стрелял, всем его обитателям гарантировалась жизнь. Закончив обыск в одном доме, солдаты переходили ко второму, затем к третьему и т. д.

Эта тактика рано или поздно должна была закончиться огромными потерями, и именно так все и произошло 9 апреля 2002 года, когда подразделение израильских резервистов обнаружило на улице Дженина вооруженного террориста. Открыв по ним огонь из автомата, террорист стал двигаться короткими перебежками, заманивая израильских солдат в заранее заготовленную ловушку. Когда он вбежал во двор расположенного в тупике дома, то остановился посередине, словно готовясь сдаться. На самом деле он ждал — ждал, когда во двор войдет как можно больше солдат ЦАХАЛа. И когда их оказалось больше десяти, привел в действие спрятанное на его теле взрывное устройство. И тотчас же на балкончиках и окнах, ведущих во внутренний дворик, появились скрывавшиеся до того террористы и начали методично расстреливать тех израильских солдат, которые еще оставались в живых…

Вскоре, услышав доносившиеся из этого дома стрельбу и взрывы, туда направился взвод ЦАХАЛа. На этот раз боевикам не удалось застать израильских солдат врасплох и после короткого боя они отступили, прихватив с собой тела трех убитых ими израильских солдат. Лишь к вечеру, после долгих поисков, все три тела были найдены в тех местах, где их спрятали палестинцы — видимо, в надежде в дальнейшем вступить в переговоры с ЦАХАЛом об их обмене на арестованных террористов.

13 солдат недосчиталась израильская армия в тот день. 13 сыновей не вернулись в свои дома. 13 женщин потеряли любимых.

А 10 апреля в Дженине, в самом эпицентре боев появился сам премьер-министр Ариэль Шарон. Верный своим давним принципам, он посчитал нужным в эти тяжелые дни встретиться и лично поговорить с солдатами, как делал это и в дни Шестидневной войны, и во время войны Судного Дня, и в летом 1982 года в Ливане…

Солдаты не скрывали от Шарона того, что они рвутся в бой, чтобы отомстить за смерть своих товарищей. А когда этот разговор закончился, Шарон собрал командиров подразделений и приказал им изменить тактику боя. Теперь ЦАХАЛ стал действовать куда жестче: к намеченному для зачистки дому подгонялся бульдозер, после чего через рупор всем его обитателям предлагалось выйти из дома и сдаться. В случае если это требование не выполнялось, бульдозер разрушал здание, погребая под его обломками всех, кто в нем находился.

И дженинские террористы стали сдаваться. Одной из самых больших побед ЦАХАЛа стала сдача группы из 36 вооруженных террористов — все они, являясь членами различных террористических группировок, находились в розыске, на руках каждого из них была кровь десятков израильских граждан. Среди этих террористов был и командир подразделения «Танзима» в дженинском лагере беженцев Иса Ахуяль, что стало тяжелым ударом для палестинцев: они были уверены, что Ахуяль предпочтет героическую смерть плену. Во всяком случае, так он заявлял в своих речах и к этому же призывал своих соплеменников…

Но и тех, кто еще пытался оказывать сопротивление, было немало, и тогда бульдозеры и штурмовые отряды делали свое дело.

14 апреля Дженин пал и, поняв, что они потерпели поражение в настоящей войне, палестинцы начали войну пропагандистскую. Они снова возопили к миру с просьбой о помощи, утверждая, что Шарон устроил в Дженине такую же резню, как некогда в Сабре и Шатиле, и в городе имеются тысячи убитых, в том числе женщины и дети.

Впечатленный этими стенаниями, генсек ООН Кофи Анан решил создать специальную комиссию по расследованию дженинских событий. На созванном им заседании кабинета по вопросам безопасности Ариэль Шарон сначала заявил, что он не намерен впускать членов этой комиссии на территорию Израиля.

— Я не вижу никакого смысла в этой комиссии. Мы и так сделали все возможное для того, чтобы предотвратить жертвы среди населения, не причастного к террору. Ни одна другая армия мира не вела бы себя в этой ситуации так, как вели себя мы, — сказал Шарон.

Однако затем под влиянием Шимона Переса израильский премьер сдался и ограничился заявлением, что Израиль отказывается от какого-либо сотрудничества с этой комиссией. В итоге для расследования того, что произошло в Дженине, прибыло не одна, а сразу две комиссии — ООН и организации «Международная амнистия».

После проведенного ими тщательного расследования члены комиссии ООН пришли к выводу, что все утверждения палестинцев о сотнях и даже тысячах погибших мирных жителях являются ничем иным, как очередной ложью — на самом деле в Дженине погибло 56 палестинцев, из которых 27 явно были террористами, а вот причастность остальных 29 погибших к террористической деятельности остается под сомнением — они могли быть в равной степени как боевиками той или иной организации, так и мирными гражданами.

К аналогичным выводам пришла и комиссия «Международной амнистии». Правда, сняв с Израиля обвинение в проведении массовой бойни, эта комиссия обвинила ЦАХАЛ в том, что он, якобы, препятствовал оказанию своевременной медицинской помощи раненым, что значительно увеличило число жертв со стороны палестинцев. Да и разрушение домов, с точки зрения членов этой комиссии, было грубым попранием базисных прав жителей автономии.

Один из генералов ЦАХАЛа в ответ на эти замечания заметил, что если бы Израиль и в самом деле стремился к увеличению числа жертв со стороны палестинцев и целенаправленному разрушению их домов, он просто бы разбомбил Дженин с воздуха, не оставив бы от него камня на камне, но зато сохранил бы жизни своих солдат…

Но страсти вокруг Дженина вспыхнут чуть позже, а 15 апреля, на следующий день после того, как этот город оказался под полным контролем ЦАХАЛа, главные события операции «Защитная стена» начали снова разворачиваться в Рамалле — здесь после долгих поисков, наконец, был обнаружен и окружен командир входящих в ФАТХ отрядов «Танзим» Маруан Баргути.

В течение двух лет Баргути организовывал бесчисленное число терактов против израильтян и на счету бойцов его «Танзима» были десятки жертв. Само его имя в первые два года интифады стало своего рода символом палестинского террора.

Весть о том, что Маруан Баргути, вместе с небольшой группой своих сообщников, засел в окруженном со всех сторон израильскими солдатами доме, мгновенно разнеслась среди палестинцев. И снова их ждало разочарование: многие были уверены, что Баргути будет сражаться до конца, и уйдет, пронзенный израильскими пулями, в легенду. Но вместо этого национальный герой палестинского народа вышел, трясясь от страха, с поднятыми руками из дома и израильским солдатам долго пришлось отпаивать его водой и приводить в чувство, убеждая, что никто из них не собирается его убивать…

Баргути был арестован в 15.30, а еще через десять минут перед Ариэлем Шаронм, выступавшим в это время на церемонии памяти павших бойцов ЦАХАЛа, положили записку. «Мы взяли Баргути», — значилось в ней.

Шарон прочитал записку, одобрительно кивнул головой и продолжил свою речь.

— Господин премьер, — спросил один из его приближенных, когда он сошел с трибуны, — почему вы не поспешили сообщить всем присутствующим о столь радостном событии?! Да и вообще, вы не выглядите очень довольным этим успехом…

— Никогда не радуйся падению своего врага! — ответил Шарон и направился к своей машине…

Еще спустя час ушедшие в подполье бойцы «Танзима» заявили, что в ответ на пленение их командира они намерены совершить покушение на премьер-министра Израиля Ариэля Шарона.

* * *

Несмотря на успешное продвижение операции «Защитная стена», палестинский террор продолжался. Приспешники Арафата прилагали все усилия для того, чтобы доказать, что они не сломлены и, бросив против них армию, Израиль лишь подверг жизнь своих граждан еще большей опасности.

29 марта, в восемь утра, то есть в то самое время, когда танки вошли в Рамаллу, в расположенном в Газе поселении Нецарим были убиты два старика — Михаил Орлянский и Тувья Зинер, приехавшие навестить своих детей и внуков. Выжившие в годы Второй мировой войны, они нашли свою смерть на земле Израиля…

На следующий день, 30 марта, около девяти вечера сильный взрыв потряс кафе, расположенное в самом центре Тель-Авива — на перекрестке улиц Алленби и Черняховского.

В тот же день организация «Хизбалла», стремясь помочь палестинцам, открыла «второй фронт», подвергнув обстрелу северные поселения Израиля, и попыталась заслать на израильскую территорию диверсионные группы. На северной границе начались бои…

Но американцы все еще надеялись на то, что им удастся договориться с Арафатом и потушить вспыхнувшую на Ближнем Востоке войну. На этот раз Джордж Буш отправил в регион не Джорджа Тенета и не Энтони Зинни, а самого госсекретаря США Колина Пауэлла. Встретивший его Ариэль Шарон предложил для начала облететь вместе на вертолете север страны — чтобы американский гость своими главами увидел, что вытворяют террористы на ливанской границе. Но в тот самый момент, когда Пауэлл с Шароном усаживались в вертолет, прогремел взрыв на центральном иерусалимском рынке «Махане Йегуда» («Лагерь Иегуды»). Шарон отдал указание летчикам пролететь как можно ниже над местом теракта, и вертолет сделал круг над иерусалимским рынком, у которого стояла бесчисленная вереница карет «скорой помощи».

Когда они вернулись в канцелярию израильского премьера, Шарон протянул Пауэллу свежую пачку фотографий, сделанных непосредственно на месте теракта и запечатлевших его жертвы.

— Уберите их, — сказал Пауэлл, бросив взгляд на фотографии. — У меня нет душевных сил на это смотреть…

Но и после этого Колин Пауэлл продолжал, следуя указаниям своего босса, требовать, чтобы Израиль свернул операцию, снял блокаду с резиденции Арафата и возобновил бы с ним диалог.

— Я уже один раз сказал и могу повторить: мы не ведем переговоры с террористами. Мы не будем больше вести диалога с Арафатом, — жестко ответил Шарон. — Вместе с тем мы готовы вести переговоры с более рациональными палестинскими лидерами или даже с лидерами арабского мира.

Пауэлл покинул в тот день канцелярию Шарона крайне недовольный — его прощальное рукопожатие было непривычно холодным. Тем не менее, созвонившись с Арафатом, госсекретарь США заявил ему, что готов встретиться с ним лишь при условии, что тот осудит теракт на рынке «Махане-Иегуда». Осуждение последовало, и на следующий день Пауэлл приехал в осажденную резиденцию Арафата. Окружение палестинского лидера заявило госсекретарю США, что палестинский народ будет представлять Арафат и только Арафат, а сам узник «Мукаты» потребовал полного вывода войск ЦАХАЛа из Палестинской автономии в качестве условия для того, чтобы он подумал… об условиях прекращения террора.

И все-таки какого-то прогресса Пауэллу за этим завтраком с Арафатом удалось добиться: последний согласился выдать убийц Рехаваама Зеэви. Правда, не в руки Израиля, а в руки палестинского суда с тем, чтобы впоследствии американцы, англичане и другие международные наблюдатели следили за условиями их нахождения в тюрьме. Вернувшись в Иерусалим, Пауэлл потребовал от Шарона принять эти условия выдачи убийц Зеэви, а также приступить к выполнению рекомендаций Митчелла-Тенета о сносе незаконных поселенческих форпостов и одиночных, отрезанных от остальных поселенческих анклавов поселений в Иудее и Самарии…

Именно эти поселения и стали причиной первого громкого скандала в правительстве национального единства. На состоявшемся 21 апреля заседании правительства министр без портфеля от партии «Авода» Раанан Коэн потребовал выполнить требование американцев и ликвидировать одиночные поселения Ицхар, Кадим, Хомеш, Алон-Морэ, Писгат, Нахлиэль и Тальмон.

— Американцы правы в своих требованиях, да и военные специалисты считают, что обеспечивать безопасность этих поселений крайне сложно и лучше всего из них просто уйти… — начал Коэн, но договорить фразу не успел.

— Заткнись! — оборвал его Шарон, с силой хлопнув кулаком по столу. — Пока я нахожусь у власти, ни одно еврейское поселение не будет ликвидировано. Во-первых, потому что ликвидация поселений означает нашу капитуляцию перед террором, а во-вторых, по той причине, что поселения не подрывают безопасность страны, а укрепляют ее…

Грянула бурная дискуссия между правым и левым крылом правительства, и на следующий день несколько министров от партии «Авода» заявили, что если ситуация внутри правительства останется неизменной, они вынуждены будут подать в отставку…

К этому времени операция «Защитная стена» была практически закончена — ЦАХАЛ отвел свои силы из всех населенных пунктов, за исключением Бейт-Лехема, где продолжалась блокада Церкви Рождества, и Рамаллы — там израильская армия продолжала блокировать канцелярию Арафата…

Финальная точка в операции «Защитная стена» была поставлена 9 мая 2002 года. После переговоров между засевшими в Храме Рожества террористами, которые вел глава израильского МИДа Шимон Перес через посредничество Ватикана, Красного Креста и других организаций, Израиль согласился на то, чтобы 13 особо опасных из находившихся в Храме террористов были депортированы в Европу, 26 — в Газу, а остальных отпустили бы по домам. В Европе все 13 боевиков были тут же объявлены свободными людьми — и вряд ли нужно говорить, как известие об этом было воспринято в Израиле…

* * *

Еще в самом начале операция «Защитная стена» ряд израильских генералов утверждали, что если она ограничится только территорией Иудеи и Самарии, то вряд ли будет эффективной: главное гнездо террора, безусловно, находилось в Газе. Там располагались главные фабрики по изготовлению взрывчатки и ракет «кассам». Там за время, прошедшее от момента подписаний норвежских соглашений до начала «интифады Эль-Акса» были накоплены огромные арсеналы оружия. Наконец, там располагались штабы самой мощной и самой опасной террористической организации ХАМАС и там же жил ее духовный лидер, идейный вдохновитель исламского террора шейх Ахмед Ясин.

Но Шарон, знавший Газу как свои пять пальцев и первым разработавший в 70-х годах тактику ее зачистки от террористов, понимал, что бои в Газе с ее огромной плотностью населения и прижатыми друг к другу домами будут еще более кровопролитными, чем в Дженине. После тех тяжелых потерь, которые понесла израильская армия в апреле 2002 года, Шарон решил в Газу не входить, а продолжить ликвидировать живущих в ней главарей террористических организаций «точечными», то есть предельно точными ударами с воздуха.

В целом, как бы ни куражились палестинцы, «Защитная стена» нанесла мощный удар по всем террористическим организациям и, хотя террор продолжался, он явно пошел на спад. Немалую роль в этом сыграла и изоляция Арафата, бывшего сердцем и мозгом палестинского террора. Оказавшись без денег, без направляющего и координирующего их действия лидера, террористы несколько растерялись.

Еще одним важным достижением операции «Защитная стена» стала та свобода действий, которую получила израильская армия в Иудее и Самарии. Да, так называемая международная общественность продолжала возмущаться Израилем, но европейские лидеры вслед за США стали признавать за ним право бороться с террором и входить для ареста террористов в палестинские города и села.

Кроме того, и американцы, и европейцы, похоже, стали привыкать к мысли, что Ясер Арафат и в самом деле является не столько государственным деятелем, сколько террористом и говорить о мире с ним бесполезно — нужно подыскивать Израилю другого партнера.

Все это в значительной степени повысило начавшую было падать популярность премьер-министра Ариэля Шарона в народе, а никогда он еще так не нуждался в высоком рейтинге, как в начале мая 2002 года.

Глава 4. Рождение диктатора

Даже тому, кто слабо разбирался в хитросплетениях израильской политики, было в те дни ясно, насколько неустойчивым является положение Ариэля Шарона на посту премьер-министра.

Правое крыло его правительства, включая министров от возглавляемой им партии «Ликуд», непрерывно подвергало его критике за то, что он поддается давлению американцев, а также теми или иными путями продолжает вести переговоры с палестинцами. Левое крыло, напротив, обвиняло Шарона в том, что он не предпринимает достаточно усилий для налаживания такого диалога, не считается с требованиями американцев и упорно отказывается ликвидировать еврейские поселения. Палестинский террор продолжался, в экономике начался спад…

И все-таки больше всего Ариэль Шарон опасался в те дни не экономического кризиса, не новой вспышки террора и даже не падения правительства — он был уверен, что все эти проблемы разрешаемы. Куда большей проблемой был для него человек по имени Биньямин Нетаниягу, представлявший реальную угрозу его власти.

На протяжении четырех лет Нетаниягу держался в тени, занимаясь частным бизнесом, публикуя свои книги и читая лекции о ситуации на Ближнем Востоке в различных университетах мира. Однако в 2001 году он вернулся к политической деятельности — не занимая никакой официальной должности, он представил себя израильскому обществу просто как «гражданина, озабоченного сложившийся ситуацией». В этом качестве он и стал давать бесчисленные интервью прессе и появляться на различных митингах, а также собраниях активистов «Ликуда». Статус «озабоченного гражданина» предоставлял ему немалые преимущества и позволял достаточно резко критиковать политику Ариэля Шарона. Учитывая, что эта политика и в самом деле была половинчатой и туманной и долго — вплоть до весны 2002 года — не приносила свои плоды, популярность Нетаниягу непрерывно росла, особенно среди сторонников «Ликуда».

Поняв, что с Нетаниягу нужно что-то делать, Шарон начал с того, что организовал письма от видных деятелей «Ликуда» в местные отделения партии, в которых напоминал о том, что именно Нетаниягу привел партию к разгромному поражению в 1999 году; что это он, а не Шарон, постоянно уступал давлению американцев; что это он, а опять-таки не Шарон встречался с Арафатом и жал ему руку, и потому будет очень печально, если этот «политический авантюрист» снова придет к к руководству партией.

Как показали социологические опросы, эффект этих подметных писем оказался «нулевым» — популярность Нетаниягу продолжала расти, а его нападки на Шарона стали еще более жесткими.

Официальное возвращение Нетаниягу в политику состоялось 20 февраля 2002 года, когда больше 2000 его сторонников собрались в одном из самых больших банкетных залов Тель-Авива «Галери Палас». Как и положено, это политическое действо строилось на тех же принципах, что и любое шоу: прежде, чем на сцене появился тот, ради кого собралась публика, на ней начали работать «разогревающие группы», роль которых в данном случае выполняли политики мелкого и среднего масштабов в строгом соответствии со своим рангом. Сначала на трибуне появились заместители мэров небольших городов, затем — заместители мэров городов покрупнее, дальше — мэры городов и депутаты Кнессета.

Речи городских политиков были необычайно экспрессивны. Все они начинали с приветствия в честь бывшего премьера и выражения уверенности в том, что именно он станет премьером следующим. Далее они напоминали о захлестывающей страну волне террора, об ужасающем росте безработицы, о надвигающейся экономической катастрофе, и все это, по их мнению, было результатом деятельности правительства Ариэля Шарона. Потом следовало напоминание о том, что Нетаниягу тоже пришел к власти, когда в стране бушевал террор, а инфляция составляла 1.5 % в месяц. И в течение года он сумел установить спокойствие в стране и победить инфляцию. Его последний год пребывания у власти — 1999-й — был самым спокойным годом в Израиле за последние десять лет, а в 2000 году страна пожала плоды его экономической политики…

Наконец, после всех этих речей слово было предоставлено Нетаниягу, и, великолепный оратор, он мгновенно овладел вниманием присутствующих. Вскоре стало ясно, что Биби решил изложить не просто свое политическое кредо, а ту программу действий, которой он собирался следовать в случае своего возвращения на вершину власти.

Он говорил о том, что не намерен принести стране не мир (так как мир пока принести невозможно!), но только тишину и спокойствие, а для этого нужно лишить Арафата власти и изгнать его из региона. Далее Биби перешел к экономическим и социальным проблемам — и вновь предложил, видимо, давно и тщательно продуманную систему мер, способных вывести национальную экономику из кризиса: снижение налогов, поощрение развития высоких технологий, сокращение бюджета за счет сокращения числа министерств и ведомств, выделение крупных ассигнований на развитие системы образования…

В тот самый момент, когда Нетаниягу начал говорить, находившийся в зале один из приближенных Омри Шарона набрал его номер по своему сотовому телефону, и Омри слушал речь главного политического соперника отца в «прямом эфире». После этой его речи Ариэль Шарон в своих выступлениях не раз обвинял Нетаниягу в попытках нажить себе политический капитал на жертвах террора, но вот его рекомендацию об изоляции Ясера Арафата, как видим, к сведению принял.

Решив, что Нетаниягу стоит на время отправить как можно дальше от Израиля, в период проведения операции «Защитная стена» Ариэль Шарон обратился к нему с просьбой… стать его личным посланником и провести за рубежом кампанию по разъяснению его политики. Не исключено, что при этом Арик рассчитывал, что Биби с треском провалит эту миссию, особенно с учетом бушевавших по всему миру антиизраильских демонстраций. Но если это и в самом деле было так, то ожидания Шарона не оправдались: Нетаниягу блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Израиль с восхищением следил за тем, как он разбивал позицию палестинцев и перетягивал на свои стороны симпатии миллионов американцев во время телеинтервью в Америке, как он в буквальном смысле слова за шесть часов радиомарафона развернул в пользу Израиля общественное мнение Великобритании, как он поставил в тупик президента России Путина, сравнив палестинский террор с чеченским… Нетаниягу поистине совершил чудо — в середине апреля поддержка позиции Израиля в мире резко возросла, и это в немалой степени и позволило Ариэлю Шарону занять жесткую позицию во время визита в регион госсекретаря США Колина Пауэлла. Но с другой стороны, это еще больше увеличило популярность Биньямина Нетаниягу, и Шарон понимал, что назначенное на 12 мая заседание Центра партии будет жарким — на нем Нетаниягу попытается доказать, что именно он, а не Ариэль Шарон является подлинным лидером «Ликуда».

Незадолго до этого судьбоносного заседания Центра Ариэль Шарон снова отправился с официальным визитом в США. В день его встречи с Джорджем Бушем проникший на территорию Израиля из Газы террорист-смертник взорвал себя в одном из ночных клубов Ришон ле-Циона. В результате этого теракта 17 человек погибло и около 60 получили ранения, и это и определило атмосферу самой встречи.

Американский президент на этот раз публично согласился с Ариэлем Шароном, что в Палестинской автономии должны быть проведены некие реформы, которые должны привести… нет, не к смещению Арафата, но к демократизации его режима. Однако все понимали, что заявления Джорджа Буша, его госсекретаря Колина Пауэлла и советницы Кондолизы Райс о «необходимости демократизации жизни в Палестинской автономии» на самом деле означают только одно: Арафата следует как можно мягче и безболезненнее отстранить от власти, а на его место должен прийти другой, готовый к диалогу и компромиссам лидер. И то, что эти слова были произнесены американцами, вне сомнения, были большой дипломатической и политической победой Ариэля Шарона, которую по достоинству оценили в Израиле. И все же для завоевания сердец членов Центра «Ликуда» этого было явно недостаточно. А откладывать заседание Центра было нельзя — Шарон и так слишком долго затягивал его проведение. Повестка заседания была известна заранее — Центр должен был утвердить или отвергнуть декларацию о том, что «Ликуд» никогда не пойдет на признание палестинского государства и таким образом дезавуироваьть речь Шарона на церемонии в Латруне в сентябре прошлого года.

Эта декларация, по сути дела, должна была привести к лобовому столкновению между лагерями Шарона и Нетаниягу, и хотя абсолютно все лидеры партии заявляли, что речь идет не о личных разногласиях, а о важнейшем идеологическом вопросе, чем ближе подходил день заседания Центра, темя яснее становилось, что на нем, по существу, будет решаться, кто истинный хозяин в партийном доме «Ликуда» — Ариэль Шарон или Биньямин Нетаниягу.

Не мудрено, что уже в пять часов вечера, за два с половиной часа до начала заседания, у здания тель-авивской «Синерамы», где оно проходило, выстроились сторонники обоих лагерей — часть из них попыталась пораньше прорваться в зал и занять места поближе к сцене, а часть развернула принесенные из дома плакаты со словами поддержки в адрес Шарона или Нетаниягу.

Наконец, около половины восьмого вечера председатель Центра партии министр экологии Цахи Ханегби предоставляет слово Биньямину Нетаниягу, и зал взрывается аплодисментами.

— Я прошу выслушать меня, не перебивая, — начинает свою речь Нетаниягу. — Я прошу не мешать мне аплодисментами, так как тема разговора чрезвычайно важна для нас, для будущего нашего государства… Это — судьбоносная тема. Многие до недавнего времени думали, что мы уже проиграли наше государство, что мы утратили инстинкт самосохранения и способность к самообороне, что мы не можем противостоять нашим врагам. Однако недавние события изменили это мнение. Они показали, что в минуту опасности мы вновь становимся едины, что мы способны воевать. Разумеется, необходимо было осуществить полную зачистку территорий от террористов. Премьер-министр начал очень важную работу, но, к сожалению, не закончил ее… В то же время следует понимать, что военная операция не может покончить с террором. Нужно сделать как минимум еще два важных шага. Это — как три составные части антибиотика, которые работают только вместе, и если в антибиотике отсутствует хоть один компонент, лекарство не приведет к исцелению больного…

Подробно изложив предлагающиеся им меры по стабилизации ситуации, которые включали в себя создание «зон безопасности» между палестинскими и еврейскими населенными пунктами, а также изгнание Арафата из региона и недопущение его к участию к готовящейся конференции по Ближнему Востоку, Нетаниягу плавно перешел к главному вопросу.

— Самая большая ошибка, какую мы только можем допустить — это пообещать палестинцам дать им их собственное независимое государство, — сказал он. — Допустим, это будет даже государство без Арафата, под другим руководством. Что это даст? Вопрос не в том, будут ли палестинцы наслаждаться своей независимостью — вопрос в том, что они с ней сделают. Никто из нас не хочет управлять палестинцами. Но если палестинское государство будет создано, оно получит все возможности, которые есть у государства. Палестинцы смогут создать свою армию, заключать военные союзы с Сирией, Ираком, Ливией… И что тогда? Поэтому тот, кто говорит «да» палестинскому государству, одновременно говорит «нет» государству еврейскому…

Далее Нетаниягу заявил, что избиратели отдали «Ликуду» свои голоса, мандат на политическую деятельность именно потому, что эта партия последовательно заявляла о своем неприятии палестинского государства. И этот мандат ко многому обязывает. В то же время кое-кто без всяких демократических процедур, не спрашивая согласия ни у членов «Ликуда», ни у Кнессета, уже заявил о своей готовности признать такое государство.

Это был даже не камень — это был булыжник, запущенный Нетаниягу в Ариэля Шарона, и сразу после этих слов зал взорвался.

— Кто бы говорил! — начали выкрикивать с мест сторонники Шарона. — Ты отдал палестинцам Хеврон, ты освободил шейха Ясина и после этого еще что-то вякаешь?!

Вскоре выкриков стало так много, и звучали они так громко, что ничего в этой какофонии разобрать было невозможно.

— Оставьте свои провокации! — говорит в микрофон Нетаниягу. — Это — не тот Центр «Ликуда», который я знаю. В том Центре, который я знаю, умели выслушивать любое мнение, даже то, с которым были не согласны…

Это был еще один камень, брошенный в Шарона: Нетаниягу прозрачно намекал, что шум устраивают не члены Центра, а специально нанятая Шароном группа клакеров.

И это было правдой. В зале действительно присутствовала специальная группа поддержки Шарона, искусно управляемая стоявшим на балконе Омри Шароном. Но срежиссировано все это было так здорово, что со стороны можно было подумать, что речь и в самом деле идет о «стихийной вспышке народного возмущения».

— Мы говорим здесь о судьбоносных вопросах, и невозможно отложить это обсуждение с помощью подобных грязных трюков, — сказал Нетаниягу, завершая свою речь. — Не стоит устраивать здесь «ночь микрофонов». Я снова говорю о том, что происходит странная вещь: без всякого обсуждения, без принятия в какой-либо инстанции подрывается краеугольный камень нашей идеологии и начинает идти речь о признании палестинского государства. Точка зрения левых побеждает, и это — в то время, когда у власти находится правое правительство. Мы же считаем, что палестинцы должны вкусить все плоды независимости: у них должна быть своя территория, независимая экономика, культура, социальная сфера, органы самоуправления, но при этом у них не должно быть своего государства. Нам говорят, что нельзя сейчас связывать руки правительству какими-либо обязательствами в данном вопросе. А я говорю, что мы обязаны предотвратить эту опасность. И нет тут никакой попытки задеть честь и достоинство премьер-министра… Таким образом, я предлагаю поставить на голосование декларацию о том, что «Ликуд» никогда, ни при каких условиях не признает права палестинского государства на существование.

Заветные слова, наконец, произнесены, перчатка брошена, и Шарону не остается ничего другого, как поднять ее. И уже с первых слов Ариэля Шарона стало ясно, что жалеть Нетаниягу он не собирается.

Шарон начал свою речь с уже набившей оскомину фразы о том, что за всем террором против Израиля стоит только один человек — Ясер Арафат. Предыдущее правительство, продолжил он, готово было пойти ради мира с палестинцами на любые уступки, и в результате получило войну. До него во главе страны стояли люди, в силу своих идеологических убеждений или просто по наивности пожимавшие руку Арафату. Но он, Шарон, эту руку никогда не пожал и никогда не пожмет в будущем.

После этих слов зал взорвался аплодисментами и даже издалека было видно, как побледнел Нетаниягу, получив ответный «булыжник» от Шарона.

А Шарон тем временем продолжил. Он напомнил, что остался верен своему обещанию никогда вести переговоров с террористами, выдержал колоссальное давление ООН и отказался допустить в Израиль ее инспекторов, а затем приучил мир к тому, что Израиль имеет право входить на территорию автономии для проведения антитеррористических операций тогда, когда считает это нужным.

— Есть политики, которые любят давать полезные советы, а есть те, которые делают дело, — добавляет Шарон, и Нетаниягу при этом стискивает зубы так, что его губы превращаются в узкую полоску — он понимает, что Шарон явно отбивает его удары.

— Я думаю, — говорит далее Шарон, — что сейчас не время каких-либо декларативных решений, которые могут осложнить позицию Израиля на международной арене и, прежде всего его взаимоотношения с США. А именно к таким решениям относится вопрос о признании или непризнании палестинского государства. Сейчас все идет, как задумано: не исключено, что Израилю удастся добиться некого долгосрочного соглашения о промежуточном урегулировании конфликта с палестинцами, а дальше нужно подождать развития событий, посмотреть, как поведут себя палестинцы по отношению к Израилю и уже тогда принимать окончательное решение.

— Я не пишу книги о терроре и не читаю лекции о том, как с ним бороться, — повысил голос Шарон, запуская еще одну «шпильку» в адрес Нетаниягу. — Но сегодня я отвечаю за безопасность страны. И в силу этого знаю многое из того, о чем не знают сидящие в этом зале. И какое решение вы сегодня ни примете, я все равно будут проводить ту политику, в которую верю. Сейчас нам нужно победить террор и обеспечить безопасность граждан. Это — главный вопрос, а все остальные можно отложить на потом. Поэтому я предлагаю не принимать пока никакого решения, так как такое решение просто несвоевременно. Вопрос о признании или непризнании палестинского государства — это тот вопрос, который будет решаться исключительно на стадии окончательного урегулирования.

После этих слов в атаку перешли уже сторонники Нетаниягу.

— Позор! Позор! — кричали они, пока Шарон направлялся к своему креслу на трибуне. Под эти крики Шарон и уселся на свое место рядом с Нетаниягу, но после всего, что только что было сказано, оба старались не смотреть друг на друга.

Тем временем политическая драма подходит к своей кульминации — в фойе «Синерамы» уже ставятся избирательные урны и готовятся бюллетени для голосования. Согласно уставу партии, сначала проводится голосование по предложению Шарона — снять вопрос о декларации с повестки дня. В случае, если оно будет забаллотировано, состоится голосование по предложению Биби — о принятии декларации, по которой «Ликуд» никогда не пойдет на признание палестинского государства.

В принципе, ясно, что суть поставленных вопросов интересует всех во вторую очередь. Все сводится не к позиции, а к личности: не за чью позицию, а за кого голосовать — за Биби или за Арика?

Лишь ближе к полуночи становятся известны итоги голосования: 59 % членов Центра отвергли предложение Шарона

— Что ж, я уважаю любое демократическое решение Центра, но, тем не менее, пока я нахожусь у власти, я будут продолжать вести Израиль в том направлении, в котором считаю нужным — по пути обеспечения безопасности и достижения мира, — сказал Ариэль Шарон перед тем, как покинуть зал.

Эти же слова он повторил на следующий день в беседе с журналистами.

— Центр партии — это важный орган, — сказал Шарон. — Но настоящий Центр — это государство Израиль.

По сути, это означало, что Ариэля Шарона больше не волнует мнение партии, от имени которой он пришел к власти, и он не собирается впредь учитывать мнение ее институтов. Мало кто заметил, что в тот день премьер-министр Израиля Ариэль Шарон впервые открыто растоптал основополагающие принципы демократии, и в стране началась новая эпоха — эпоха диктатуры Ариэля Шарона.

* * *

Политические противники Шарона в те дни не даром говорили о надвигающейся экономической катастрофе — все ее признаки и в самом деле были налицо. Начавшийся в 2001 году во всем мире экономический кризис не мог не задеть Израиль, палестинский террор отпугнул от него туристов и привел к кризису туристической отрасли, являющейся важной частью израильской экономики, а продолжающаяся война требовала все новых и новых денег и человеческих ресурсов. В стране насчитывалось 259 тысяч безработных, и эта цифра продолжала расти; бюджетный дефицит вырос до 30 миллиардов шекелей, курс шекеля непрерывно падал, страну сотрясали забастовки, организуемые явно рвущимся к власти лидером израильских профсоюзов Амиром Перецом. За первые двадцать дней операции «Защитная стена» на нее было потрачено еще 13 миллиардов шекелей…

В этой ситуации Израилю как никогда нужен был опытный и талантливый министр финансов, подобный Ицхаку Модаи, но такого главы минфина на тот момент у страны не было. Занимавший этот пост выходец из Туниса Сильван Шалом сделал свою политическую карьеру в немалой степени благодаря удачному браку — он был женат на сестре всемогущего владельца крупнейшей израильской газеты «Едиот ахронот» Эрвина Мозеса журналистке Джудит Мозес-Нир-Шалом, владеющей вдобавок ко всему 8 процентами акций медиа-холдинга «Едиот ахронот». Не разбирающийся в экономике, не знакомый с теми рычагами, с помощью которых можно управлять экономической ситуацией, Сильван Шалом в поисках способов пополнения государственной казны пошел по банальному пути сокращения бюджета и повышению цен на товары, стоимость которых контролировалась государством — прежде всего, сигарет и бензина. Среди тех расходов, уменьшением которых он наделся сэкономить государственные деньги, оказались в первую очередь расходы на культурные нужды, и это немедленно вызвало бурные протесты израильской творческой интеллигенции. Израильская богема в ответ выступила с резкой критикой Сильвана Шалома, которая перемежалась откровенными насмешками над его культурным и интеллектуальным уровнем. Это, естественно, не понравилось Джуди Мозес, которая в обеих своих авторских передачах — и по радио, и по телевидению — обвинила Шарона в том, что он не оказывает ее мужу достаточной поддержки, не защищает его от несправедливых нападок, не объясняет всю необходимость тех мер, которые предпринимает Сильван Шалом.

— Я очень люблю Шарона, но, возможно, он стал слишком стар для того, чтобы руководить государством, он хочет покоя и потому готов спокойно наблюдать, как травят министров его правительства, — сказала Джуди Мозес. — Если это так, то, может быть, ему пора отправляться на заслуженный отдых?

Шарон намек понял: ссора с Сильваном Шаломом означала одновременно ссору не только с его многочисленными сторонниками в Центре «Ликуда», но и с семьей могущественного медиа-магната, способного развернуть против него мощную кампанию в прессе. В условиях необычайно острого противостояния с лагерем Нетаниягу эта ссора и в самом деле могла привести к его отставке.

И Шарон, до того действительно молча наблюдавший за метаниями Сильвана Шалома, словно экономическая ситуация в стране его совершенно не касалась, заявил о том, что поддерживает разработанную последним так называемую «чрезвычайную экономическую программу», призванную спасти государство от финансового краха.

Это была откровенно плохая, безынициативная программа, основанная исключительно на повышении налогов, сокращении бюджетов всех министерств и уменьшения социальных пособий на детей, по старости, безработице и инвалидности. И когда Сильван Шалом представил ее на заседании правительства, многие министры, а вслед за ними и депутаты Кнессета справедливо возмутились.

Возмутились представители ШАС, представляющие в Кнессете многодетных религиозных евреев — уменьшение пособий на детей наносило колоссальный удар по их и без того бедствующим избирателям. Возмутились депутаты от партий «Авода» и «Исраэль ба-алия»: старики и так перебиваются с хлеба на воду, безработные с трудом доживают до конца месяца на свои мизерные пособия, а тут еще новые сокращения. Возмутилась министр просвещения Лимор Ливнат — с ее точки зрения грядущие сокращения, предусматривающие увольнения сотен учителей и уменьшение числа учебных часов по различным предметам, наносили непоправимый удар по системе образования.

Но премьер-министр Ариэль Шарон к тому времени уже окончательно вошел в роль диктатора. Шарон снова стукнул кулаком по столу, за которым заседало правительство, и заявил, что он решил принять эту программу и, значит, данная программа будет принята, несмотря ни на что. А если кто-то против этого столь важного для государства шага — пусть убирается из правительства и коалиции — он никого не держит. Министр обороны и лидер партии «Авода» Биньямин Бен-Элиэзер, уже успевший на собственной шкуре узнать, что такое пробовать перечить Шарону, когда тот находится в таком состоянии, заявил о том, что целиком и полностью поддерживает в данном вопросе премьер-министра.

И, тем не менее, в Кнессете тогда еще не привыкли к такому стилю поведения премьер-министра, и в его угрозы не очень-то поверили. И когда 20 мая в десять часов вечера началось голосование по принятию «чрезвычайной экономической программы» уже Кнессетом, все депутаты от партии ШАС решили голосовать «против». Так же проголосовали еще четыре депутата от коалиции — Хаим Рамон и Аврум Бург из «Аводы», Звулун Орлев из МАФДАЛа и Марина Солодкина из «Исраэль ба-алия». Лимор Ливнат, не желая нарушать коалиционную дисциплину, в момент голосования просто вышла из зала…

В результате 47 голосами против 44 Кнессет отклонил экономическую программу, и это означало, что настаивавший на ее принятии премьер-министр Ариэль Шарон потерпел сокрушительное поражение. Если учитывать недавнюю бурю на заседании Центра «Ликуда», это было его второе поражение меньше, чем за десять дней — слишком много для лидера, не собирающегося в ближайшей перспективе отказываться от власти и намеревающегося делать только то, что он сам считает нужным.

В одиннадцать часов вечера в буфете Кнессета Шарон собрал экстренное совещание, в котором приняли участие лишь те, кто входил в его самое ближайшее окружение. Все участники этого совещания понимали, что ситуация критическая — журналисты уже отправили в газеты материалы для первых полос с заголовками «Шарон потерпел поражение» и «Конфуз Ариэля Шарона».

— Значит, — было сказано за столом, — нужно предпринять некий ход, который заставит газетчиков изменить эти заголовки. И заодно наказать тех, кто голосовал «против»…

И такой ход был найден. В половине первого ночи всем министрам от партии ШАС были вручены письма, в которых они извещались о том, что премьер-министр увольняет их с занимаемых постов и больше не желает видеть ШАС в своей коалиции. Эта новость немедленно сообщается журналистам и уже заработавшие было ротационные машины остановились, чтобы дать редакциям возможность переверстать первые полосы и поставить на них заголовки «Шарон выкидывает ШАС из коалиции!».

В половине второго ночи Шарон еще успел дать короткие интервью парламентским корреспондентам трех ведущих израильских газет — «Едиот ахронот», «Маарив» и «Ха-Арец»..

— Я никому не позволю диктовать мне условия нахождения в коалиции! Я уверен в своих позициях и не поддамся давлению религиозных партий! — сказал каждому из них Шарон одну и ту же фразу.

Проведенные на следующий день опросы общественного мнения показали, что расчет Ариэля Шарона оказался верным: значительная часть светского населения страны испытывала антипатию к партии ШАС и приветствовала принятое им решение, так что поражения премьера на голосовании по экономической программе никто не заметил. Рейтинг популярности Ариэля Шарона подскочил до рекордной отметки в 70 % — страна начинала привыкать к диктатуре и ценить подобные волевые решения, характеризующие премьера как «истинного», сильного лидера.

А партия ШАС тем временем пребывала в состоянии шока: располагая 17 депутатскими мандатами, являясь третьей по численности фракцией в Кнессете, она никак не ожидала, что Шарон с такой легкостью примет решение о ее выводе из коалиции. Лидеры ШАС все еще ориентировались на старые правила игры и рассчитывали, что после провала голосования Ариэль Шарон вступит с ними в переговоры, на которых будет достигнут какой-то компромисс. Между тем, оставаться вне правительства в тот момент для ШАС было никак нельзя: Шарон мог использовать возникшую ситуацию и сократить еще больше расходы на религиозное образование и поддержку малообеспеченных слоев населения, и в ответ религиозные евреи-выходцы из стран Востока могли отказать ШАС в своей поддержке.

Понимая это, духовный лидер партии ШАС раввин Овадья Йосеф сам позвонил Ариэлю Шарону, чтобы в самых униженных выражениях просить его простить политического лидера этой партии Эли Ишая, других ее депутатов и отменить свои увольнительные письма. Никогда прежде этот выдающийся, пользующийся колоссальным влиянием на свою паству раввин не испытывал такого унижения. Но Шарон, явно наслаждаясь этой ситуацией, холодно ответил раву Йосефу, что своего решения он менять не собирается.

Закончив разговор с Овадьей Йосефом, Шарон начал готовиться к повторному голосованию по принятию экономической программы. Он потребовал от членов фракций «Аводы» и «Ликуда», чтобы они безоговорочно подчинились коалиционной дисциплине и единогласно поддержали программу. Он лично позвонил замминистра обороны Далии Рабин-Философ^60 и не терпящим возражения голосом сказал ей, что она должна немедленно вернуться из зарубежной поездки и принять участие в голосовании по программе. Затем он встретился с лидерами партий «Исраэль ба-алия» и «Наш Дом — Израиль» Натаном Щаранским и Авигдором Либерманом и в обмен на небольшие уступки (фракции «Исраэль ба-алия», к примеру, он пообещал предоставить место в финансовой комиссии Кнессета) добился их согласия голосовать в поддержку программы.

Наконец, 22 мая 65 голосами против 26 при 7 воздержавшихся и 22 депутатов, вышедших в момент голосования из зала, Кнессет принимает «чрезвычайную экономическую программу» в первом чтении. Среди воздержавшихся — перепуганные и все еще надеющиеся на возвращение в коалицию депутаты партии ШАС и рассчитывающие войти в коалицию вместо ШАСа шесть депутатов от антиклерикальной партии «Шинуй».

Сразу по окончании этого заседания Шарон заявляет, что разрыв с ШАСом — окончательный, примирения не будет и уже через два часа начал переговоры с «Шинуем» и блоком «Наш дом — Израиль» — «Национальное единство» об их присоединении к коалиции.

На самом деле это был всего лишь очередной политический трюк Шарона — ни тех, ни других он включать в коалицию не собирался, а водил лидеров этих партий за нос, продолжая таким образом держать в напряжении руководство партии ШАС, которое уже открыто умоляло Шарона сменить гнев на милость и позволить министрам от этой партии вернутся к исполнению своих обязанностей. Правда, эту игру ему чуть не испортил генеральный директор его канцелярии Авигдор Ицхаки: выступая на заседании Центра управляющих Израиля Ицхаки со смехом рассказал его участникам, что решение выкинуть ШАС из коалиции было продиктовано в первую очередь стремлением изменить заголовки утренних газет. Об этом откровении Ицхаки стало немедленно известно Эли Ишаю, и он заявил, что вот теперь между ШАС и Шароном и в самом деле все кончено, и его партия не собирается возвращаться в коалицию.

Шарон вышел из себя, назвал Ицхаки «идиотом», обвинил его в том, что он не умеет держать язык за зубами, но теперь уже сам позвонил раввину Овадье Йосефу с тем, чтобы заверить его, что Ицхаки лжет. Почтенный раввин сделал вид, что поверил Шарону, и переговоры о возвращении ШАС в коалицию продолжились. И, наконец, спустя несколько дней состоялось окончательное возвращение партии ШАС в коалицию — на условии однозначной поддержки в будущем всех решений правительства.

Это был поистине жесткий политический урок, преподанный не только партии ШАС, но и всем остальным партиям коалиции, призванный показать им, кто в данный момент является подлинным Хозяином страны и что ждет того, кто попытается возражать этому Хозяину. И то, что, повторю, значительная часть населения страны одобряла эти силовые решения Шарона, лишь еще раз свидетельствовало о характерных для любой диктатуры изменениях в общественном сознании — укреплении представления о лидере государства как единственном человеке, который знает, что именно нужно делать для блага страны и народа.

* * *

Драматические перемены происходили в те дни не только в партии «Ликуд» и в Кнессете, но и в канцелярии премьер-министра. Еще в 2001 году уволился с должности административного директора канцелярии премьера назначенный Шароном на этот пост Рафи Пелед и на его место был назначен Авигдор Ицхаки. Затем заявления об уходе подали советник по экономическим вопросам Габи Фишман, политический советник Эйтан Бен-Цур, начальник отдела пропаганды Йоси Галь…

Все эти люди на протяжении многих лет бок о бок работали с Шароном, приложили немало усилий для его прихода к власти, входили в круг его самых верных соратников и решение об отставке было для каждого из них болезненным, но, увы, вынужденным шагом. Самим своим уходом они выражали свое возмущение попытками старшего сына Ариэля Шарона Омри контролировать всю работу канцелярии своего отца, каждый шаг его сотрудников и диктовать им, что именно они должны делать и что именно советовать премьер-министру.

После ухода всех перечисленных выше фигур, власть в канцелярии премьера попытался взять ее официальный начальник Ури Шани. Шани начал с того, что отучил старых армейских друзей Шарона звонить ему только для того, чтобы справиться, как у него идут дела — он объяснил им, что премьер слишком занят, чтобы тратить время на подобные разговоры. В результате Шарон растерял свой привычный круг общения вне работы — и это стало еще одной его платой за власть. Далее Ури Шани построил работу канцелярии так, что все телефонные звонки, включая звонки от министров и начальников спецслужб, проходили сначала через него и только в том случае, если он считал нужным соединить звонившего с премьером, тот получал право на беседу. При этом абсолютно все телефонные разговоры премьер-министра записывались на магнитофон. Сделано это было с ведома и одобрения самого Шарона — по его мнению, таким образом можно было избежать последующих расхождений в версиях о достигнутых в ходе беседы договоренностей, да и когда человек знает, что весь его разговор записывается на пленку, он ведет его несколько иначе, тщательно подбирая слова и выражения.

Ури Шани же окончательно закрепил излюбленный способ общения Шарона со своим окружением — с помощью записок на небольших квадратных карточках. Многие из тех, кому доводилось встречаться с Шароном, помнят, как посреди беседы возникал все тот же Ури Шани или одна из секретарш его канцелярии, и передавала ему записку. Шарон пробегал по ней глазами и затем кивком головы давал понять, что ему все ясно. Нередко, читая очередную такую записку, он хмурился, или, наоборот, улыбался, и его собеседник был уверен, что в записке идет речь о крайне важных государственных вопросах. Однако на самом деле это было далеко не всегда так: порой в такой записке Шарону сообщали о том, что только что у него на ферме родился теленок или что на вечер для него сняли кабинет в хорошем ресторане…

Если Ури Шани желал что-то сообщить премьер-министру лично, он очень близко наклонялся к нему с правой стороны и шептал в самое ухо. В связи с этим среди журналистов было долго распространено мнение, что Ури Шани является самым близким к Шарону человеком, посвящен во все его тайны и обладает на него колоссальным влиянием. Отчасти это было верно, но только отчасти. Полная правда заключалась в том, что в результате полученной им еще в 50-х годах контузии Шарон оглох на левое ухо, но избегал пользоваться прибором для слабослышащих, так как опасался, что это повредит его имиджу.

Но и положение Ури Шани, этого самого верного оруженосца Ариэля Шарона, было в канцелярии премьер-министра отнюдь не таким прочным, как казалось. В действительности на протяжении всех первых полутора лет пребывания Шарона у власти Ури Шани пришлось вести непрерывную борьбу с тем же Омри Шароном за право распоряжаться всем происходящим в канцелярии премьера. Борьба эта была тем более жесткой, что Омри, как и Ури Шани, намеревался баллотироваться в Кнессет следующего созыва, и понимал, что в случае, если Шани приобретет слишком большое влияние в политических кулуарах, то может стать для него опасным соперником.

Эта неизвестная остальному Израилю «война за доступ к телу премьер-министра», как в шутку называли ее между собой журналисты, завершилась в конце мая 2002 года, когда Ури Шани неожиданно для всех (то есть, естественно, для тех, кто не знал о ситуации в канцелярии премьера) подал в отставку. Омри Шарон понимал, что если он официально займет пост начальника канцелярии премьера, то это будет уже слишком, и потому охотно согласился продолжать играть роль «серого кардинала», но теперь уже безраздельно правя канцелярией своего отца и решая вместе с ним, а подчас и за него, все важнейшие государственные вопросы, а также вопросы раздачи престижных, высокооплачиваемых должностей и, соответственно, смещения с них тех, кто ему был неугоден.

Официальным же начальником канцелярии премьер-министра стал давний друг Ариэля Шарона, его личный адвокат и член «форума фермы» Дов Вайсглас.

Конечно, Вайсглас отнюдь не был марионеткой Омри Шарона — старые друзья, они сумели поделить сферы влияния и при случае могли совмещать свои интересы. Вайсглас согласился занять эту должность, преследуя сразу несколько целей. Во-первых, он был не лишен амбиций и мечтал вместе с Ариэлем Шароном войти в историю в качестве одного из тех людей, которые привели к окончательному или долгосрочному урегулированию израильско-палестинского конфликта, и потому его крайне интересовали все вопросы, связанные с израильской внешней политикой. Во-вторых, должность начальника канцелярии премьера позволяла ему продвигать интересы своих клиентов, среди которых были видные палестинские бизнесмены, включая казначея Палестинской автономии Омара Рашида.

С мая 2002 года эти двое — Дов Вайсглас и Омри Шарон — следовали за Шароном во всех его поездках по стране и за рубежом, приобретая, по-видимому, все большее влияние на премьера и играя немалую роль во всех принимаемых им решениях. Если учесть, что, в отличие от Ури Шани, и Дов Вайсглас, и Омри Шарон придерживались куда более левых политических взглядов, чем это предписывала идеология «Ликуда», то не исключено, что именно их влиянием и объясняются многие политические шаги Шарона, предпринятые им в три последних года своей сознательной жизни.

И это тоже является одним из непременных признаков диктатуры — сам диктатор нередко становится жертвой манипуляций своего ближайшего окружения, меняя под его воздействием свои политические взгляды и принципы.

* * *

Говоря о ближайшем окружении Ариэля Шарона, нельзя не упомянуть и Мираб Леви — его личного советника. По некоторым версиям, она обладала на него даже большим влиянием, чем Дов Вайсглас и Омри Шарон — хотя бы потому, что проводила с ним весь рабочий день, который длился иногда по восемнадцать часов.

Мираб Леви появилась в окружении Шарона в 2000 году, когда ей едва исполнилось 30 лет. Выпускница Лос-анджелесской школы кинематографии, она должна была готовить Шарона к телеинтервью, которые во время предвыборной гонки обычно следуют одно за другим. Как вспоминает, сама Мираб Леви, в те дни она была одновременно и редактором речей, и режиссером публичных выступлений, и гримершей Шарона. Именно благодаря почти ежедневно искусно накладываемому Леви гриму, у Шарона в последние годы «исчезли» пигментные пятна на лице и вообще он словно помолодел с возрастом. В первые дни Шарон осторожно проверял Мираб, поверяя ей свои маленькие тайны и следя за тем, не станут ли они достоянием журналистов. А убедившись, что молодая женщина умеет хранить секреты, сделал ее своим самым доверенным лицом.

— Как мне теперь называть вас — «господин Шарон» или «господин премьер-министр»? — спросила Мираб Леви Ариэля Шарона сразу после его победы на выборах 2001 года.

— Зови меня Ариком! — ответил Шарон, давая понять, что их отношения должны остаться прежними.

С тех пор и почти до последнего дня жизни Мираб Леви сопровождала Ариэля Шарона во всех его поездках и готовила его ко всем публичным выступлениям. Так как покупка одежды для Арика считалась прерогативой невестки Шарона Инбаль, то Мираб не вмешивалась в этот вопрос, но чтобы облик премьера не примелькался на телеэкране, приобрела для него целый гардероб галстуков — так, чтобы Шарон мог менять их каждый день, а иногда и по несколько раз на день.

Мираб старалась следить и за тем, чтобы премьер не набирал вес, и время от времени сажала Шарона на диету. Обычно в течение нескольких дней Арик ревностно следовал ее указаниям, но затем вызывал ее в кабинет и жалобно говорил: «Очень есть хочется! Мне бы луфа!»61

И отказать ему в этот момент у Мираб просто не хватало сил — сковородка с луфом подавалась прямо в рабочий кабинет премьера, нередко в тот самый момент, когда он давал интервью или обсуждал с тем или иным министром вопросы государственной важности.

Мираб Леви была посвящена во все личные тайны Шарона, он обращался к ней, когда ему был нужен чисто житейский совет, а затем, поняв, что она обладает чисто женской мудростью, стал советоваться с ней и по государственным и политическим вопросам. И, как говорят, очень даже прислушивался к ее мнению…

* * *

24 июня, после того, как канцелярия Ариэля Шарона передала американской администрации документы, свидетельствующие о том, что Ясер Арафат перевел 20 тысяч долларов на подготовку совершенного в тот день теракта в Иерусалиме, президент США Джордж Буш сделал Шарону поистине царский подарок. В своей речи в связи с этим терактом он заявил, что США поддержат провозглашение Палестинского государства только после того, как палестинский народ выберет новое руководство, не связанное с террором и отвергающее террор как путь борьбы за свои национальные интересы. Нынешний лидер Палестинской автономии, сказал Буш в этой речи, должен сойти с исторической сцены, так как пока он будет находиться у власти, пока будет существовать связь между руководством автономии и террористами, будет существовать и опасение, что будущее Палестинское государство станет государством террора…

Правда, вслед за этим Буш подчеркнул, что он по-прежнему требует от Израиля отвода своей армии на позиции, на которых она находилась в 2000 году, прекращения поселенческой деятельности и что американцы видят путь урегулирования конфликта в признании Израилем 242 и 338 резолюций ООН, то есть в отступлении его к границам 1967 года.

Но эта часть речи американского президента показалась Шарону совершенно неважной. Главное было то, что американцы, наконец, публично и без всяких оговорок признали, что Ясер Арафат является руководителем палестинского террора, должен быть объявлен вне закона и никаких переговоров с ним быть не должно. Это была огромная личная победа Ариэля Шарона, и он не преминул подчеркнуть это в своих интервью и выступлениях.

— Многие на протяжении полутора лет говорили, что моя политика бессмысленна, что я не знаю, что делать, что у меня нет никакого четкого плана действий, — заявил Шарон в те дни. — Теперь я могу сказать, что этот план у меня был и есть, но я не собираюсь посвящать кого-либо во все его детали. И первая часть этого плана — отстранение от власти Арафата как лидера террора — успешно выполнена. Уже не только мы, но и США, а за ними и весь остальной мир признают, что Израилю не о чем говорить с этим убийцей. Теперь можно приступить к реализации следующего этапа моего плана…

Эти слова премьер-министра произвели огромное впечатление даже на тех израильтян, которые до того не принимали его политики. Они вдруг уверились в высшей мудрости Ариэля Шарона, в том, что он действительно знает, что делает и, значит, не нужно спешить с осуждением тех или иных его шагов, если они кажутся странными и непонятными — нужно просто полагаться на Шарона и дать ему возможность делать все, что он считает нужным.

Шарон не остался в долгу перед Бушем: 9 июля, поздравляя его с днем рождения, он сообщил о приготовленном для президента подарке: Израиль облегчил режим блокады Палестинской автономии, предоставил внутри нее палестинцам свободу передвижения и разрешил въезд палестинским рабочим на свою территорию. Для Буша, занятого подготовкой к войне с Ираком, это была приятная новость — он мог заявить, что американская политика на Ближнем Востоке приносит свои плоды и на этом фоне усилить свои требования о нанесении удара по режиму Саддама Хуссейна.

В сентябре, в канун нового года по еврейскому календарю Шарон дал серию традиционных предпраздничных интервью, в которых еще раз представил делегитимацию Арафата как свою огромную победу, открывающую путь к миру с палестинцами.

«Суть новых американских предложений, которые я поддерживаю, — сказал Шарон в ходе этих интервью, — сводится к следующему. Во-первых, решение нашего конфликта с палестинцами будет происходить поэтапно. Во-вторых, не будет вестись никаких переговоров до полного прекращения террора. В-третьих, к власти в Палестинской автономии должно прийти новое руководство, которое произведет там кардинальные демократические реформы, а не будет устраивать игру в такие реформы. Арафат должен быть отстранен от реальной власти, и, прежде всего от решения всех финансовых и военно-политических вопросов. Во главе палестинских сил безопасности, которые сегодня замешаны в террористической деятельности, должны встать новые командиры, не причастные к террору, но и они должны находиться под контролем американцев. Все финансовые вопросы должны решаться в одном центре и все денежные операции в автономии должны контролироваться представителями международного сообщества».

По сути дела, это было первое изложение того американского плана, который чуть позже получит название «Дорожная карта».

После июньского заявления Джорджа Буша Шарон чувствовал, что у него развязаны руки, он явно находился в ударе, и когда 4 сентября террорист-смертник снова взорвал себя в одном из тель-авивских автобусов, унеся жизни 6 человек, Шарон отдал армии приказ ужесточить блокаду канцелярии Арафата. Это ужесточение заключалось в том, что армия разрушила одно из тех двух зданий «Мукаты», в которых проводил время Арафат вместе с 250 своими приближенными, из которых 15 значились в списках особо опасных террористов. Теперь они все оказались запертыми в одном здании, но Шарон на этом не остановился: он приказал разрушить первый этаж этого здания и таким образом в распоряжении Арафата и его свиты осталось только два этажа.

Именно в этот момент раздался гневный окрик из Вашингтона с напоминанием о том, что Израиль обещал не трогать Арафата.

— Да кто ж его трогает? — искренне удивился Шарон. — Мы лишь уменьшаем его жилплощадь и требуем, чтоб он выдал находящихся в его резиденции террористов. А там пусть живет…

Ответ этот Бушу не понравился, в отношениях между ним и Шароном вновь возникла напряженность, и для того, чтобы ее снять, Шарон направил в Вашинтон Дова Вайсгласа, разъяснившего американцам, что Арик не собирается их подводить и ликвидировать Арафата.

— Мы требуем лишь выдать нам засевших в «Мукате» особо опасных террористов, — пояснил Вайсглас. — Все остальные находящиеся там люди могут в любое время выйти из резиденции Арафата, и мы гарантируем им жизнь и свободу — пусть идут, куда хотят. Арафат тоже вполне может выйти из «Мукаты», когда ему понравится — но только для того, чтобы тут же уехать из Палестинской автономии куда-нибудь в Европу, где он должен сидеть тихо и не высовываться…

Сам Ариэль Шарон приехал в США в октябре 2002 года. Выслушав требование Буша о том, что на время войны в Ираке Израиль должен проявлять сдержанность и отказаться от какого-либо ответа на ракетные обстрелы со стороны Ирака, даже если такие последуют, Шарон вспомнил, как жестко и яростно он критиковал за подобную сдержанность Ицхака Шамира и… согласился.

Затем Буш представил Шарону разработанный им план урегулирования ближневосточного конфликта, который он назвал «Дорожной картой». План этот представлял собой своеобразный маршрут, только не в пространстве, а во времени, двигаясь по которому израильтяне и палестинцы должны были в 2005 году прийти к миру. Далеко не все пункты этого плана были выгодны для Израиля, но Шарон поспешил заверить Буша, что в целом «Карта» ему нравится, но до окончательного ее утверждения он бы хотел внести в нее некоторые коррективы…

На самом деле Шарону было в тот момент не до «Дорожной карты» — на заседаниях правительства все чаще и чаще вспыхивали скандалы между ним и министрами «Аводы», время существования правительства национального единства явно приближалось к своему концу и в воздухе отчетливо пахло очередными выборами…

Глава 5. Только обгон!

Скандалы и взаимные обвинения, которыми на каждом заседании правительства обменивались с начала лета 2002 года премьер-министр Ариэль Шарон и министр обороны Биньямин Бен-Элиэзер, были отнюдь не спонтанны. Многие активисты и лидеры партии «Авода» обвиняли в те дни Шимона Переса и, в главную очередь, Бен-Элиэзера, что они пошли на поводу у Шарона, превратились в его статистов, покорно следующих в фарватере его политики. Сама эта политика была с их точки зрения несовместима с идеологией партии «Авода», в основе которой лежало убеждение, что добиться мира можно только путем диалога с палестинцами, а ликвидации и аресты террористов, изоляция Арафата и другие шаги, предпринимаемые Шароном, только озлобляют палестинский народ и мешают налаживанию такого диалога. С каждым днем эти обвинения становились все сильнее, пока Бен-Элиэзер не почувствовал, как под ним зашаталось кресло лидера «Аводы» и не начал осторожно критиковать Шарона в прессе и на заседаниях правительства. И при этом… поддерживать все принимаемые премьер-министром решения.

Автор этих строк хорошо помнит, как во время интервью с Бен-Элиэзером он спросил его, а не близнецы ли они часом с Ариком — настолько зачастую похожи были его политические заявления на заявления Шарона.

— Ну, какие же мы близнецы?! — «обиделся» Бен-Элиэер. — Арик все-таки постарше и чуть-чуть потолще..

И поспешил добавить:

— А если серьезно, то между мной и Шароном — огромная разница. Да, сейчас, когда стало ясно, что с Арафатом говорить не о чем, и у нас нет партнера по переговорам, наши позиции практически совпадают. Но принципиальная разница между мной и Шароном заключается в том, что как только этот партнер появится, я буду готов на все, на все возможные уступки ради того, чтобы подписать с ним договор о мире. Шарон же лжет, когда утверждает, что готов сесть с палестинцами за стол переговоров, признать право на существование Палестинского государства и т. д. Для него все эти заявления — не более, чем уловка, позволяющая ему водить за нос американцев и весь остальной мир, чтобы они не мешали ему наносить все новые и новые удары по палестинцам.

Эти слова тогдашнего министра обороны отражали общепринятый в те дни среди израильтян взгляд: не нужно придавать большого значения тому, что говорит Шарон, важно следить за тем, что он делает. А с точки зрения конкретных дел он остается все тем же Ариком, умеющим загонять арабов в угол и бить их в хвост и в гриву. Поэтому не нужно обращать внимания и на те обещания, которые он дает Джорджу Бушу-младшему — как известно, с усмешкой добавляли израильтяне, Арик никогда не давал обещаний, что он будет выполнять свои обещания. В те дни Шарону израильтяне прощали многое, в том числе и ложь, не понимая, что в конце концов такая снисходительность обернется против них самих — наступит день, и Шарон спокойно переступит через те обещания, которые он дал собственному народу.

Но именно это и делало позицию Биньямина Бен-Элиэзера крайне уязвимой в глазах сторонников левого лагеря. Его популярность в партии непрерывно падала, и 13 августа мэр Хайфы Амрам Мицна открыто обвинил Бен-Элиэзера в измене партийной идеологии, призвал его покинуть милитаристское правительство Шарона и заявил о своем намерении баллотироваться на пост лидера партии.

Опросы общественного мнения мгновенно зафиксировали еще большее падение рейтинга Бен-Элиэзера и небывалый взлет популярности Амрама Мицны, до того остававшегося в стороне от большой политики: левый лагерь увидел в Мицне того нового лидера, который способен вернуть ему былое влияние в обществе. Пытаясь сохранить свою власть в партии, Бен-Элиэзер усилил атаки на Шарона и начал обвинять его в проведении антисоциальной политики, наносящей удар по интересам беднейших слоев населения. Но прежде, чем он успел принять решение о своей отставке, о своем выходе из состава правительства в связи с той же антисоциальной политикой и планирующимися новыми сокращениями бюджета заявил Давид Леви.

Заявление Леви вызвало немалый шум в обществе — не потому, что уход Леви подрывал устойчивость коалиции — этого как раз не было, но потому, что Давиду Леви всегда приписывалось особое политическое чутье, позволявшее ему всегда вовремя покинуть тонущий корабль и присоединиться к будущему победителю. В 1996 году он присоединился к Нетаниягу — и Нетаниягу победил на выборах, хотя все предсказывали совершенно иной их исход. В 1998 году, когда позиции Нетаниягу были еще достаточно прочны, Леви оставил его правительство и поддержал Эхуда Барака — и Барак стал премьер-министром. В 2000 году он ушел от Барака и сделал ставку на Шарона — и снова оказался в выигрыше. Теперь Давид Леви покидал Ариэля Шарона, и многие сторонники премьера увидели в этом дурной знак.

Во всяком случае, Бен-Элиэзер понял, что ему тоже пришла пора покидать правительство национального единства. В октябре 2002 года, когда началось обсуждение проекта госбюджета на следующий год, Бен-Элиэзер выразил свое крайнее несогласие с планируемыми сокращениями. Главная его претензия состояла в том, что ничего не делая для улучшения положения стариков и безработных, Шарон по-прежнему — вопреки данным им обещаниям Джорджу Бушу — намерен вложить немалые деньги в развитие еврейских поселений в Иудее и Самарии.

— Единственное, что я требую от Арика — это справедливого раздела общественного пирога! — заявил Бен-Элиэзер. И так как подобным справедливым разделом в новом бюджете и не пахнет, добавил Бен-Элиэзер, то он принял решение покинуть правительство и вывести партию «Авода» из коалиции.

Помогло это ему мало — на состоявшихся в ноябре 2002 года праймериз в партии «Авода» победу одержал Амрам Мицна, твердо заявивший, что намерен вырвать власть из рук Ариэля Шарона…

* * *

Однако меньше всего Ариэль Шарон боялся Бинямина Бен-Элиэзера и, тем более, Амрама Мицны — последний, по его мнению, был халифом на час, политическим выскочкой, взлет которого продлится не более года. По всем опросам израильтяне продолжали считать партию «Авода» и ее союзников главными виновниками обрушившегося на страну террора и отнюдь не собирались снова давать ей мандат на власть. Выборы в любом случае выигрывал «Ликуд», в этом ни у кого не было никаких сомнений.

Биньямин Нетаниягу — вот кто был в те дни главной головной болью Ариэля Шарона, особенно с учетом того, что сам Шарон, придя к власти, отменил прямые выборы премьер-министра, и теперь, как и в старые добрые времена, этот пост должен был занять глава самой большой фракции в Кнессете. Следовательно, если Нетаниягу становился лидером «Ликуда», то он автоматически становился и будущим премьер-министром Израиля. Последнее заседание Центра «Ликуда» показало, насколько сильны позиции Нетаниягу в этом главном партийном органе и партии в целом, и уже тогда, в мае 2002 года Шарон решил сделать все, чтобы изменить ситуацию и выбить почву из-под ног своего более молодого, но достаточно опытного соперника.

Главный бой между ним и Нетаниягу должен был произойти 23 октября 2002 года, на Третьей партконференции «Ликуда», участники которой должны были выбрать новый состав Центра партии. От того, составят ли большинство членов этого нового Центра сторонники Шарона или сторонники Нетаниягу зависело многое. Но перед этим должны были состояться выборы членов партконференции и лидеров местных отделений «Ликуда», в которых имели право принять участие все члены партии.

И, посовещавшись, окружение Шарона решило пойти старым проверенным путем: записать в течение короткого времени в ряды партии 100 тысяч новых членов, которые, в свою очередь, на выборах делегатов партконференции будут голосовать только за его сторонников. Как и в 1999 году эту кампанию по записи новых членов возглавил Омри Шарон, развернувший бурную деятельность на всей территории страны. К 7 октября — дню, на который были назначены выборы делегатов партконференции, — Омри доложил отцу, что тот может быть спокоен — число членов партии, обладающих правом голосовать на этих выборах, доведено до 305 тысяч человек. Кроме того, добавил Омри, он разработал тактику и стратегию, гарантирующие, что большинство делегатов конференции составят именно сторонники Шарона.

Эти «тактика и стратегия» заключались в том, что члены израильских преступных группировок, с лидерами которых Омри был на короткой ноге, попытались сделать все, чтобы сторонники Нетаниягу отказались бы от участия в выборах. Они угрожали им по телефону, они встречали их у дверей местных отделений, где проходили выборы, и «советовали» убираться домой и т. д. В результате в Иерусалимском, а также в ряде других местных отделений «Ликуда» произошли жестокие драки между сторонниками двух партийных лагерей, и выборы там было решено перенести на другое число. Такое же решение было принято и в отношении еще нескольких местных отделений, где возникло подозрение, что приближенные Омри Шарона попросту сфальсифицировали результаты выборов в пользу действующего премьер-министра.

Повторные выборы в этих отделениях состоялись 12 октября, после чего все 3000 делегатов партконференции были определены, но какой именно лагерь — Шарона или Нетаниягу — одержал победу на этих выборах, было совершенно не ясно. Известно было только одно: среди участников конференции точно есть один человек, преданный Ариэлю Шарону до мозга костей — его сын Омри, ставший делегатом от Ашдодского отделения «Ликуда», хотя в Ашдоде он никогда не жил и никакого отношения к этому городу не имел. И именно Омри «совершенно случайно» был назначен ответственным за все вопросы, связанные с организацией конференции.

Учитывая всю неопределенность результатов голосования, Омри решил не рисковать. Он отказался выставить на сцену даже стол для президиума — чтобы лицо Биньямина Нетаниягу не оказалось в свете прожекторов и не попало в телекамеры. Не была предоставлена Нетаниягу и возможность выступить перед делегатами конференции: на сцене во время ее заседания сидел только один человек — премьер-министр и официальный председатель «Ликуда» Ариэль Шарон, и он же был единственным, кто получил право выступить с ее трибуны. Таким образом, делегатам партконференции ясно показали, что их мнение никого не интересует, что у партии есть один лидер — Ариэль Шарон и другого ей не нужно, а от них требуется лишь проголосовать за новый состав Центра партии и определить дату перевыборов ее председателя.

Переговоры о том, как будут проходить выборы лидера партии и какими будут отношения между двумя лагерями после них, велись двумя давними приближенными Ариэля Шарона: Ури Шани и Исраэлем Кацем; только последний на этот раз представлял интересы своего близкого друга Биньямина Нетаниягу. В ходе этих переговоров было достигнуто соглашение, что каким бы ни был исход выборов, проигравшая сторона не станет предпринимать каких-либо попыток расколоть «Ликуд», воздержится от нападок на победителя и таким образом будет установлено полное единство партии в преддверии грядущих выборов. Кроме того, если проигравший кандидат наберет более 30 % голосов, то он автоматически получит второе место в предвыборном списке «Ликуда»

Выборы лидера «Ликуда» были назначены на 28 ноября, и сразу по окончании партконференции Шарон приступил к формированию нового, узкого кабинета министров, который должен был сменить развалившееся правительство национального единства. В принципе, после ухода из правительства Бен-Элиэзера, он мог оставить за собой столь вожделенный им некогда пост министра обороны, но Шарон понимал, что в условиях продолжающегося противостояния с палестинцами министр обороны не может работать «на полставки» и предложил этот пост Шаулю Мофазу — только что ушедшему в отставку начальнику генштаба.

В самом этом шаге тоже заключался своеобразный вызов сложившимся в Израиле общественным нормам: между отставкой начальника генштаба и его приходом в большую политику должно было пройти не меньше полугода, а Шауль Мофаз был обычным штатским человеком всего несколько месяцев. Но Шарон вновь объяснил свой шаг той чрезвычайной ситуацией, в которой находилась страна, призвав Мофаза «проявить чувство национальной ответственности» и принять его предложение. Это был еще один удачный ход. Шауль Мофаз воспринимался народом как начальник генштаба, на плечи которого легла вся тяжесть борьбы со второй интифадой, как сторонник жестких решений во всем, что касается палестинского террора. Таким образом, его вступление в должность министра обороны в правительстве Шарона воспринималось всеми как твердое намерение премьера продолжать самую беспощадную войну с террором. Во-вторых, таким образом Шарон отрезал Мофазу пути к присоединению к лагерю Нетаниягу или к созданию собственного лагеря внутри «Ликуда».

Но, пожалуй, следующий ход Ариэля Шарона был еще круче: пост министра иностранных дел в своем правительстве он предложил… Биньямину Нетаниягу и объявил в прессе, что это предложение является «экзаменом для Биби»: если он примет пост, значит, у него есть столь же высокое чувство национальной ответственности за судьбу страны, как у Шауля Мофаза, а если нет — значит, ничего, кроме собственных политических амбиций его на самом деле не интересует.

Для того, чтобы обсудить его предложение, Шарон пригласил Нетаниягу к себе на ферму «Шикмим», и Биби приехал туда со своим близким другом — известным израильским врачом, услугами которого пользовались многие политики.

— Что такое? — удивленно спросил Шарон, увидев, кто является спутником Нетаниягу. — Ты себя неважно чувствуешь? При тебе должен постоянно находиться доктор?! Что ж это ты так, Биби — ты ведь еще совсем молод! Нет, надо себя немного беречь… Мне вон скоро стукнет 75, а я, знаешь, чувствую себя просто прекрасно и по врачам бегать не собираюсь!

«Если ты думаешь, что я слишком стар и уступлю тебе власть без боя, то ты ошибаешься — я в прекрасной форме и собираюсь находиться у власти еще долгие годы!» — вот что на самом деле означали эти слова Шарона.

В ходе разговора, который, по давней традиции фермы «Шикмим», проходил за обильным угощением и бутылкой дорогого вина, Нетаниягу принял предложение Шарона стать министром иностранных дел его в правительстве, но при этом потребовал, чтобы сразу после его назначения Шарон объявил о роспуске Кнессета и проведении в течение 90 дней досрочных выборов.

Шарон это условие принял, и таким образом новые выборы в Кнессет были назначены на 28 января 2003 года.

Многие политологи тогда искренне недоумевали, зачем Шарону понадобилось назначать Нетаниягу министром иностранных дел и таким образом врое бы усиливать его влияние?! Однако вскоре они получили ответ на этот вопрос: став ответственным за внешнюю политику Израиля, Нетаниягу уже не мог позволить себе критиковать действия Шарона. Точнее, он было попытался это сделать, заявив, что предлагаемая американцами «Дорожная карта» крайне невыгодна для Израиля, но Шарон тут же призвал его к порядку, напомнив, что глава МИДа не имеет права делать столь важных заявлений без разрешения премьер-министра или соответствующих решений правительства.

В связи с этим в ходе предвыборной кампании за пост лидера «Ликуда» Нетаниягу вынужден был сосредоточиться исключительно на критике провалов Шарона в области экономики.

Провалы эти и в самом деле были очевидны, но дело заключалось еще и в том, что, став членом правительства, Нетаниягу не только активно способствовал улучшению имиджа Израиля на международной арене, но и предложил ряд экономических шагов, которые чуть-чуть улучшили экономическую ситуацию в стране. И это, повторю, весьма скромное улучшение было немедленно записано в заслугу Ариэлю Шарону.

28 ноября сотни тысяч членов «Ликуда» направились к избирательным участкам, чтобы выбрать нового лидера партии. И тут стоит напомнить, что если большинство сторонников Нетаниягу были одновременно последовательными приверженцами правой идеологии, то значительную часть членов партии, на чьи голоса рассчитывал Ариэль Шарон, составляли те, кто был записан в нее людьми Омри Шарона, то есть оказались в партии только потому, что их об этом «попросили». Но, записавшись в члены партии, они вовсе не спешили оставить работу и домашние дела и направиться на избирательные участки. К трем часам дня стало известно, что процент тех, кто принял участие в голосование крайне низок, и это означало только одно: «ликудники» из «призыва Омри Шарона» остались дома, и все идет к тому, что Шарон потерпит на этих выборах поистине разгромное поражение. Вдобавок ко всему террорист-смертник взорвал себя в этот день в отделениИе «Ликуда» в Бейт-Шеане и в результате этого взрыва два человека погибли и еще около десяти, в том числе и один из сыновей Давида Леви, получили тяжелые ранения. Получалось, что идти на выборы небезопасно — террористы решили сделать в этот отделения «Ликуда» одной из своих главных мишеней.

Но Ариэль Шарон немедленно поспешил воспользоваться драмой в Бейт-Шеане для того, чтобы развернуть ситуацию в свою пользу.

— Идите голосовать! — призвал он членов «Ликуда» с экрана телевизора. — Мне не важно, за кого именно вы проголосуете, но я призываю вас направиться на избирательные участки хотя бы для того, чтобы показать террористам, что им нас не запугать и не сломить. Идите голосовать!

И после пяти вечера сторонники Ариэля Шарона и в самом деле потянулись к избирательным урнам. Число принимающих участие в голосовании резко возросло и чаша избирательных весов постепенно начала склоняться в пользу Ариэля Шарона. Произведенный поздно ночью 29 ноября подсчет голосов показал, что 55.86 % членов партии отдали свой голос Шарону и 40.08 % — Биньямину Нетаниягу.

Таким образом, Шарон на бешеной политической скорости сумел обойти Нетаниягу буквально в последние часы выборов и окончательно утвердил свою власть над партией. Биньямину Нетаниягу, в течение многих месяцев бывшему фаворитом этой предвыборной гонки, не оставалось ничего другого как признать свое поражение и соблюдать подписанные им договоренности.

Но это вовсе не означало, что лагерь Нетаниягу смирился с этим поражением — он собирался дать бой сторонникам Шарона в самое ближайшее время, на выборах кандидатов в депутаты Кнессета от партии «Ликуд».

* * *

Среди тех, кто намеревался занять реальное место в предвыборном списке «Ликуда» был, как и ожидалось, Омри Шарон. Он баллотировался на место, предназначенное для представителя округа Негев с его основанными еще Бен-Гурионом «городами развития», заселенными по преимуществу выходцами из стран Востока и обремененными множеством социальных и экономических проблем — низким уровнем развития промышленности и инфраструктуры, и, соответственно, высоким уровнем безработицы и бедности, порой граничащей с откровенной нищетой…

Занятый внутрипартийными интригами и продвижением своих деловых интересов, Омри Шарон был крайне далек от всего этого круга проблем и потому не удивительно, что многие члены «Ликуда» восприняли его намерение стать «представителем Негева» как беспардонную наглость. К тому же и жителем Негева он был только формально — большую часть времени Омри Шарон проводил не на располагавшейся в этом округе отцовской ферме, а в Тель-Авиве. И когда премьер-министр Ариэль Шарон явился 8 декабря на проходившие в Тель-Авиве выборы кандидатов в депутаты его встретила разъяренная толпа сторонников мэра города Офакима Яира Хазана, также баллотировавшегося на место «представителя Негева». «Папа, устрой мне местечко в Кнессете. Омри» — было выведено от руки на плакатах, которые они держали в руках…

Выборы членов предвыборного списка «Ликуда» были тем более бурными и жесткими, что все опросы предсказывали, что на них партия получит не меньше 34 мандатов. Рвущиеся в этот список политики самого разного масштаба заключали друг с другом договора о взаимной поддержке, старались любым способом привлечь к себе внимание избирающих их членов Центр, а порой шли и на тот или иной вид подкупа.

Ариэль Шарон прекрасно понимал, насколько важно, чтобы на реальных местах в списке оказались представители именно его лагеря, а не лагеря Нетаниягу, и результаты выборов откровенно огорчили его и показали, что говорить о полной победе над Нетаниягу пока рано. На третьем месте в списке (напомню, что первое было закреплено за Шароном, а второе — за Нетаниягу) оказался Цахи Ханегби, за ним следовали Сильван Шалом, Дани Наве и Лимор Ливнат. Все они, кроме Сильвана Шалома, считались «людьми Нетаниягу». Во второй десятке списка сторонников Нетаниягу было еще больше. Что касается наиболее близких к Шарону людей, то Шауль Мофаз получил в списке только 12-е место, глава предвыборного штаба Ариэля Шарона на праймериз Эхуд Ольмерт с трудом прорвался на 33-е место, Руби Ривлин — на 37-е…

Единственную радость ему доставил Омри — сын все-таки сумел обойти Яира Хазана и получил 28-е место…

Но в целом результаты были ужасные — лагерь Нетаниягу явно взял своеобразный реванш за поражение своего лидера на праймериз, и теперь после выборов Шарона ждала в Кнессете отнюдь не легкая жизнь.

Вдобавок ко всему, сразу после этих выборов грянули скандалы, связанные с происходившими в ходе них закулисными интригами и попытками подкупа членов Центра. Самый громкий из таких скандалов разразился вокруг замминистра национальной инфраструктуры Наоми Блюменталь. Выяснилось, что незадолго до выборов она пригласила ряд влиятельных членов Центра в фешенебельную рамат-ганскую гостиницу «Сити-тауэр» и оплатила их пребывание там — в обмен на обещание отдать ей свои голоса на выборах. Стоит заметить, что ничего особенного в действиях Наоми Блюменталь не было — понятно, что если депутат организует какое-то собрание, то он и должен оплатить все связанные с ним расходы. Однако приглашение в активистов «Ликуда» «Сити-Тауэр» было объявлено взяткой и против Наоми Блюменталь было возбуждено уголовное дело.

И, несмотря на то, что Блюменталь входила в окружение Ариэля Шарона и считалась одним из самых верных ему политиков, Арик с легкостью принес ее в жертву, чтобы убедить общественность в том, что он не потерпит в рядах своей партии никаких случаев взяточничества и коррупции. Не дожидаясь выводов следствия, он уволил Блюменталь с поста замминистра и потребовал, чтобы она вышла из списка «Ликуда», что Наоми Блюменталь сделать категорически отказалась.

Так — под знаменем борьбы с террором и коррупцией, за укрепление безопасности страны и чистоту власти премьер-министр Ариэль Шарон начинал последнюю в своей жизни предвыборную кампанию.

Глава 6. Так победим!

Предвыборную кампанию «Ликуда» 2002 года вела та же группа специалистов, что и в 2000 году. Снова перешла на круглосуточный режим работы рекламная фирма Реувена Адлера, снова приехал из Штатов Артур Финкельштейн со своей «линейкой». Основной лозунг, под которым они решили вести кампанию, был «прост, как правда»: «Народ хочет Шарона». Он был написан синими буквами, размещенными между двумя голубыми полосами израильского флага — таким образом символизировалась забота Шарона о благе государства и будущем страны. А в конце этого лозунга стояла жирная красная точка. Эта точка и была самой главной, самой гениальной находкой Адлера, так как буквально вонзалась в сознание израильского обывателя. Народ хочет Шарона — и точка, дальше вроде бы становилось говорить не о чем и незачем. С этой точкой данный лозунг был неоспорим примерно так же, как знаменитый софизм «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

Общую же стратегию рекламной кампании Адлер и Финкельштейн построили на естественном стремлении народа к стабильности. Шарон принес эту самую стабильность, внушалось народу — он сумел обуздать террор и стабилизировать ситуацию во всех областях жизни, так зачем вообще что-то менять?! Шарону удалось путем хитроумных политических маневров делегетимизировать Арафата и нанести мощные удары по террористам, что так и не сумел сделать Эхуд Барак. При этом он не разругался с американцами, как это умудрился сделать Нетаниягу. Шарон не отказывается от миротворческих инициатив и вместе с тем не идет ни на какие односторонние уступки палестинцам. Благодаря Шарону Израиль получил лучшего за последние десятилетия министра обороны — Шауля Мофаза, и лучшего министра иностранных дел — Биньямина Нетаниягу. То, что оба этих министра прекрасно справлялись со своими должностями, не вызывало сомнений почти ни у кого, и если Шарон останется премьером, значит, у власти будет пребывать и созданное им «идеальное правительство».

Словом, старый конь борозды не портит, седовласый Шарон куда предпочтительнее «пылких юношей» от политики, а значит, лучшее, что можно сделать, это оставить все как есть — таков был смысл всей рекламной продукции, выпускавшейся в те дни предвыборным штабом «Ликуда».

Новоиспеченный лидер «Аводы» Амрам Мицна решил, в свою очередь, построить предвыборную кампанию на развороте страны к традиционным ценностям левого лагеря — идеалам социал-демократии, уважению прав палестинцев, отказа от силовых методов в политике и разрешения всех израильско-палестинских проблем на основе диалога и готовности Израиля поступиться во имя мира всеми или почти всеми оккупированными территориями.

Но, подняв на щит старую идеологию «Аводы», Мицна мгновенно проиграл ту часть избирателей, взгляды которых находились в центре политического спектра, а затем вообще стал допускать ошибку за ошибкой.

Первой и одной из самых фатальных его ошибок было заявление о том, что если он одержит победу на выборах, то ни в коем случае не пойдет на создание национального правительства с «Ликудом» — по той простой причине, что если в этом правительстве будет Шарон, то он не даст договориться с палестинцами. Между тем, идея единства нации и правительства национального единства как ее естественного отражения была в то время необычайно популярна среди израильтян, и своим заявлением Мицна оттолкнул от себя еще одну большую группу избирателей. Затем после варварских, потрясших страну своей чудовищной жестокостью терактов в Газе Мицна заявил, что Израилю следует в одностороннем порядке оставить два расположенных в отрыве от других находящихся на территории Газы еврейских поселения — Нецарим и Кфар-Даром.

Шарон немедленно раскритиковал это предложение, объясниив, что подобное одностороннее отступление только подтолкнет палестинцев к новым терактам и добавил, что «статус поселения Нецарим ничем не отличается от статуса Тель-Авива» — в том смысле, что палестинцы считают оба этих населенных пункта в равной степени своими и хотят, чтобы евреи убрались как из того, так и из другого. Придет время — и Шарону будут не раз напоминать эти его слова, но тогда они были восприняты на «ура» многими сторонниками правого лагеря и привлекли на сторону «Ликуда» тех, кто до этого собирался голосовать за другие правые партии.

Явно неудачным был и главный предвыборный лозунг «Аводы»: «Верим в тебя, Мицна!» — он невольно напоминал избирателям, что Амрам Мицна пока себя ничем в большой политике не проявил, но некая группа граждан богвесть на каком основании верит в его способность управлять страной.

Словом, партия «Авода» особых хлопот предвыборному штабу «Ликуда» не причиняла: и ее популярность, и популярность ее лидера стремительно падали по всем опросам общественного мнения. В связи с этим штаб сосредоточился на перетягивании в «Ликуд» голосов избирателей, симпатизирующих другим партиям правого лагеря — МАФДАЛу, «Исраэль ба-алия», «Национальному единству», а также центристски настроенной части избирателей религиозной партии ШАС и антиклерикальной партии «Шинуй».

Теперь в рекламных телероликах «Ликуда» перед зрителем представал не «добрый дедушка», а один из величайших героев и выдающихся политических деятелей Израиля — мелькали кадры кинохроники, на которых Шарон то с перебинтованной головой командует прорывом через Суэцкий канал, то пожимает руку Анвара Садата, то дружески приобнимает за плечо Джорджа Буша, то беседует с солдатами в Дженине….

Шарон представал в этих роликах, как человек, который не раз спасал Израиль от верной гибели, защищал безопасность его граждан и приносил стране мир, если была хоть малейшая возможность достичь этого мира, и таким образом израильтянам вновь внушалось, что достойной замены Шарону в данный момент попросту нет, а потому нужно отдавать голоса за «Ликуд» — не только для того, чтобы он победил на выборах, но и победил с таким отрывом от остальных партий, чтобы никакие, в том числе и дружественные политические силы не могли помешать осуществлению его планов.

Это спокойное и победное течение предвыборной кампании «Ликуда» было взорвано 7 января 2003 года, ровно за три недели до выборов. Взорвано статьей известного израильского журналиста Баруха Кары в газете «Ха-Арец», в которой он сообщал, что израильская полиция ведет против премьер-министра сразу два расследования по подозрению им получения крупных взяток — и далее в статье подробно излагалась суть «дела Сирила Керна» и «дела о греческом острове», о которых уже рассказывалось в предыдущей части этой книги. Естественно, на свет тут же были извлечены из архивов и старые, закрытые за отсутствием достаточных доказательства дела, связанные с подозрением Шарона в коррупции, и вместо национального героя перед публикой предстал беспринципный, алчный политик, всю жизнь заботившийся прежде всего о своих интересах.

Смирившаяся было со своим поражением партия «Авода» мгновенно оценила ту карту, которую подбросил ей Барух Кара, и воспряла духом. Теперь лидеры «Аводы» только и говорили о том, что Шарон всегда злоупотреблял своим служебным положением, был склонен к коррупции и что коррупция вообще свойственна верхушке «Ликуда». Так как свои заявления они подкрепляли памятными многим фактами, то популярность Ариэля Шарона и «Ликуда» начала медленно, но неуклонно ползти вниз, а популярность Амрама Мицны и «Аводы» соответственно, наоборот, стала расти.

Реувен Адлер и Артур Финкельштейн решили немедленно провести пресс-конференцию, в которой приняли участие адвокаты, представляющие в ходе этих расследований интересы Ариэля Шарона и его сыновей, а также один из руководителей предвыборного штаба «Ликуда» Эяль Арад.

— Все финансовые операции, которые производили сыновья премьер-министра Омри и Гилад Шарон, по поводу которых и были возбуждены данные полицейские расследования, совершенно законны, что и будет, вне сомнения, доказано в ходе расследования. Публикация в газете «Ха-Арец» — это одна сплошная ложь. И ложь эта была инспирирована определенными политическими кругами, которые надеются с ее помощью совершить политический переворот в Израиле и отстранить от власти Ариэля Шарона, — заявил весьма импозантный Арад на этой пресс-конференции.

Однако опросы показали, что этот брифинг никого ни в чем не убедил — личный рейтинг Шарона и популярность «Ликуда» продолжали падать так же, как и до него.

И тогда Ариэль Шарон заявил, что он сам проведет пресс-конференцию, на которой объяснит народу что происходит. Финкельштейну, Адлеру, Вайсгласу и другим членам ближайшего окружения Шарона эта идея не понравилась. Они попробовали было отговорить Арика от этого шага, но тот продолжал настаивать. В конце концов они решили уступить, но прежде, чем назначить окончательную дату встречу Шарона с журналистами, было решено провести ее «генеральную репетицию». В течение двух часов Адлер и Вайсглас забрасывали Шарона вопросами, которые могли быть заданы ему на пресс-конференции, и Шарон, соответственно, отвечал на них. Затем магнитофонная запись этой «репетиции» была снова прокручена, тщательно проанализирована и в ряд заготовленных Шароном ответов были внесены необходимые с точки зрения Адлера и Финкельштейна поправки…

9 января в восемь часов вечера все израильские телеканалы начали транслировать в прямом эфире пресс-конференцию Ариэля Шарона, которая проходила в его рабочем кабинете.

— Речь идет о самом настоящем «кровавом навете» на меня лично и на партию «Ликуд». Навете с единственной целью — превратить «Ликуд» в глазах народа в мафию, в организованную преступную группировку и с помощью этой клеветы отстранить его от руля управления государством, — начал говорить Шарон, глядя в объективы телекамер. — Сейчас, кстати, полиция ведет куда более серьезные расследования, связанные с руководством партии «Авода» и лично Амрамом Мицной. Если вы помните, когда по поводу некоторых членов «Ликуда» возникли подозрения в даче и получении взятки, я немедленно отстранил этих людей от всех государственных и политических постов. Мицна и не подумал пойти на такой шаг в отношении коррупционеров в своем партийном доме. Почему? Да потому что они его вполне устраивают! Когда партия «Авода» поняла, что все их предвыборные гимики никого не убеждают, она решила попытаться очернить меня и весь «Ликуд» с помощью выдуманных историй, в которых нет и слова правды. Что касается тех ссуд, которые были взяты моими сыновьями и которые почему-то показались полиции данной лично мне взяткой, то я могу сказать следующее: ссуды эти совершенно законны, они оформлены в полном соответствии со всеми требованиями закона и…

И в этот момент трансляция пресс-конференции была прервана по прямому указанию председателя Центризбиркома судьи Мишаэля Хешина. Звоня на телестудии и отдавая указания о немедленном прекращении трансляции пресс-конференции премьер-министра, судья Хешин руководствовался Законом о выборах, запрещающим главе правительства вести с телеэкрана предвыборную пропаганду в пользу своей партии.

— А Шарон вместо того, чтобы говорить по делу, то есть о сути возбужденного против него следствия, начал заниматься откровенной предвыборной пропагандой и нападками на свих политических противников, что запрещено законом, — объснил потом Хешин мотивы своего поступка.

Таким образом, трансляция пресс-конференции шла чуть меньше десяти минут, и в итоге это оказалось, как ни странно, на руку Шарону: он успел сказать почти все, что хотел, а вот журналисты так и не успели задать интересующие их вопросы, которые высветили бы перед телезрителями всю серьезность подозрений в адрес Шарона и его сыновей и всю слабость многих его оправданий.

В результате израильские избиратели утвердились во мнении, что все возбужденные против Шарона дела — это и в самом деле не более, чем происки его политических врагов, попытки оклеветать его в глазах народа. Ну, а когда стало известно, что информацию о возбужденных против Шарона и его сыновей делах Баруху Каре передала сотрудница прокуратуры Лиора Глат-Беркович, признавшаяся в том, что решила раскрыть тайну следствия и пренебречь своим служебным долгом, движимая своими политическими убеждениями, говорить вообще стало не о чем. Проведенные через неделю после прерванной пресс-конференции Шарона опросы показали, что 61 % граждан страны считают Ариэля Шарона заслуживающим полного доверия, 53 % заявили, что сообщения ведущихся против Шарона расследованиях никак не изменили их отношения к нему и что если бы выборы состоялись завтра, «Ликуд» получил бы на них 34 мандата.

Результаты выборов, состоявшихся 28 ноября, оказались для «Ликуда» даже более благоприятными, чем сулили опросы — во главе с Шароном эта партия набрал на них 38 депутатских мандатов, а после того, как к ней присоединилась набравшая всего 2 мандата на выборах «Исраэль ба-алия», ее сила в Кнессете возросла до 40 мандатов. Небывалый успех ждал на этих выборах и возглавляемую известным израильским журналистом Томи Лапидом партию «Шинуй», игравшую на ненависти части светских евреев к своим религиозным соплеменникам и противоречиях между этими двумя частями израильского общества — эта партия выросла с 6 до 15 мандатов, став третьей по численности фракцией в Кнессете. В то же время партия ШАС набрала на этих выборах только 11 мандатов, партия «Авода» опустилась с 26 до 19 мандатов, «Мерец» — с 10 до 6 мандатов, блок «Наш дом — Израиль» — «Национальное единство» получил 7 мандатов.

Давно уже партия «Ликуд» не одерживала столь грандиозной победы на выборах и честь этой победы, отчасти не безосновательно, приписывалась Ариэлю Шарону — отдавая свои голоса «Ликуду», израильские обыватели отдавали их прежде всего самому Шарону, а не его партии.

И именно эта убежденность Ариэля Шарона, что все 40 мандатов его партии получены им лично, и определили в немалой степени всю его последующую политику.

Глава 7. Меж теснин

На следующий день после победы Шарона на выборах в его канцелярию позвонил Джордж Буш — не столько для того, чтобы поздравить его, сколько для того, чтобы напомнить о взятых им на себя обязательствах по реализации «Дорожной карты». Шарон попытался было объяснить, что однозначная победа на выборах правого лагеря изменила ситуацию в израильской политике, но Буш прервал его.

— Ваши внутренние разногласия меня не интересуют, — сказал он. — Пришло время подтвердить свои заявления о том, что вы готовы к миру делами. Отведите армию туда, где она находилась до интифады, снесите все новые поселения, остановите строительство в старых. США, в свою очередь, обещают в самые короткие сроки привести к власти новое правительство автономии, которое начнет борьбу с террором и будет готово вести переговоры с Израилем.

Звонок из Вашингтона во многом определил облик будущего правительства Израиля. По итогам выборов Шарон без труда мог составить правящую коалицию из правых и религиозных партий, но теперь ему нужен был такой кабинет министров, который бы утвердил «Дорожную карту».

И Шарон снова начал с попытки создания правительства национального единства. Помня, что лидер «Аводы» Амрам Мицна во время предвыборной кампании дал клятву, что никогда не войдет в одно правительство с Шароном, Арик все же пригласил его на переговоры. Как впоследствии рассказывал сам Мицна, Шарон начал беседу с ним с того, что рассказал о своем разговоре с Бушем, заверив Мицну, что и в самом деле собирается сдержать данное американскому президенту обещание и взять курс на достижение окончательного урегулирования конфликта. Это, по мнению Шарона, позволяло Мицне отказаться от столь поспешно данного обещания под тем предлогом, что «Авода» не может оставаться в стороне от мирного процесса. Шарон даже придумал уже название для такого правительства, которое позволяло Мицне с честью выйти из созданной им самим ситуации — «чрезвычайное правительство по достижению мира».

Но, выслушав Шарона, Мицна тут же выдвинул ему те условия, на которых он готов был поступиться принципами и войти в правительство: немедленный отвод армии со всей территории Палестинской автономии, прекращение финансовой помощи поселениям, снос тех из них, которые были созданы после 2001 года, а также поселения Нецарим в Газе…

И все эти требования были отвергнуты Шароном и, в первую очередь — требование о ликвидации поселения Нецарим. После этого Амрам Мицна вышел к журналистам и заявил, что если кто и виноват в том, что у Израиля не будет правительства национального единства, ТАК то только Ариэль Шарон.

— Он не оставил нам никакой возможности для присоединения к его правительству — даже если бы мы оказались готовы изменить свою прежнюю позицию, — объяснил Мицна. — Из нашего разговора я понял, что Шарон остался тем же Шароном, разве что пытающимся натянуть явно тесную ему маску миротворца. На самом деле он не готов ни к каким компромиссам — он просто играет в свою игру, и хотел, чтобы мы стали его статистами!

Впрочем, Шарона этот отказ не очень-то и расстроил — в то самое время, когда он беседовал с Мицной, преданный без лести Ури Шани вел тайные переговоры с тремя другими видными деятелями «Аводы» — Шимоном Пересом, Биньямином Бен-Элиэером и Хаимом Рамоном о том, чтобы они привели свою партию в правительство в обход ее официального лидера.

Одновременно Эхуд Ольмерт взял на себя основную тяжесть коалиционных переговоров и поочереднО й встречался с лидерами антирелигиозного «Шинуя» и «Национально-религиозной партии» (МАФДАЛ).

«Шинуй» настаивал на том, что он войдет только в то правительство, в котором не будет религиозных партий, за исключением разве что МАФДАЛа, которая с их точки зрения была не такой ортодоксальной, как ШАС и «Единство Торы». Но и с МАФДАЛом «Шинуй» был готов находиться в одном правительстве только при условии, что ее лидеры пойдут на определенные уступки в области взаимоотношений между религией и государством. Чтобы не играть в «испорченный телефон», Эхуд Ольмерт устроил встречу лидера «Шинуя» Томи Лапида с лидером МАФДАЛ Эфи Эйтамом, где и была достигнута окончательная договоренность об условиях их совместного нахождения в правительстве. От традиционного союза «Ликуда» с ШАС и «Единством Торы» Арику пришлось отказаться, уступив требованиям «Шинуя».

Таким образом, усилиями Эхуда Ольмерта была составлена коалиция, в которую, кроме «Ликуда», вошли «Шинуй», МАФДАЛ и блок «Наш дом — Израиль» — «Национальное единство». В ответ на свои усилия Ольмерт искренне рассчитывал на то, что Шарон назначит его министром финансов.

Однако у самого Шарона были по этому поводу несколько иные планы. Он понимал, что оставлять Сильвана Шалома на посту главы минфина нельзя — тот явно не справлялся с этой должностью, а экономика страны была и в самом деле на грани краха: налоговые поступления в казну непрерывно падали и если бы все осталось неизменным, через два месяца государству было бы просто нечем выплачивать социальные пособия. Необходимо было снова влезать в миллиардные долги, но американцы соглашались стать финансовыми гарантами Израиля перед Всемирным банком только в том случае, если Израиль представит убедительную программу оздоровления своей экономики. И уж тем более они не собирались давать никаких гарантий под Сильвана Шалома.

Но и ссориться с Шаломом, являющимся членом уважаемой семьи, пользующимся влиянием в «Ликуде» и поддержавшим его на праймериз, Шарону не хотелось. Между тем, до Шалома уже дошли слухи, что Арик собирается снять его с поста главы минфина, и он приготовился к бою — сразу после этого заявления Арика Сильван Шалом намеревался поднять на ноги прессу и обвинить Шарона в том, что он презрительно относится ко всем евреям-выходцам с Востока, а потому и избегает назначения их на ответственные министерские посты. Эта позиция Сильвана Шалома выглядела бы тем более убедительной, что Шарон, сводя счеты с Давидом Леви за его скандальный выход из предыдущего правительства, вообще не предложил последнему какого-либо министерского поста…

И вот тогда-то и родился гениальный ход, позволивший Шарону сохранить хорошие отношения с Шаломом и нанести сильнейший удар по Биньямину Нетаниягу, загнав последнего в политическую ловушку. Вызвав к себе Шалома, Шарон объявил ему, что тот действительно должен покинуть пост министра финансов, но только потому, что он назначает его… министром иностранных дел. И в результате Шалом вышел из кабинета Ариэля Шарона совершенно ошарашенный свалившимся на него счастьем и поведал журналистам о государственной мудрости и прозорливости премьера.

Затем для беседы с Шароном были приглашены два самых видных и активных деятеля «лагеря Биньямина Нетаниягу» — Исраэль Кац и Цахи Ханегби. Первый получил от Шарона пост министра сельского хозяйства, а второй — министра внутренней безопасности, после чего им обоим стало безразлично или почти безразлично, что будет с самим Нетаниягу.

А Нетаниягу тем временем ждал поистине неприятный сюрприз: Шарон сообщил ему, что намерен назначить его пост министра финансов.

— Господин премьер, — перешел Нетаниягу на полуофициальный тон, — позвольте мне остаться на том посту, на котором я нахожусь сейчас — министра иностранных дел…

— Это невозможно, Биби, — по-отечески покачал головой Шарон. — Этот пост уже получил Сильван Шалом. Но не спеши отвечать «нет» на мое предложение — подумай!..

Предпринимая такую политическую рокировку, Шарон достигал сразу нескольких политических целей.

Во-первых, он рассчитывал, что Шалом вряд ли сможет стать полновластным хозяином в МИДе, и потому он, Ариэль Шарон, будет управлять и Сильваном Шаломом, и всей внешней политикой страны — так же, как когда-то Ицхак Шамир управлял Давидом Леви.

Во-вторых, назначение Нетаниягу на пост министра финансов в условиях разваливающейся экономики, как уже было сказано, являлось политической ловушкой. Если Нетаниягу не сумеет остановить надвигающуюся экономическую катастрофу — значит, его можно будет обвинить в том, что он не справился со своей должностью и взвалить на него всю ответственность за кризис израильской экономики. Если же Нетаниягу совершит чудо и эту экономику реанимирует — то лавры ее спасителя достанутся либо одному Шарону, либо, в крайнем случае, им обоим. Кроме того, ни один министр так не нуждается в поддержке премьера, как министр финансов — хотя бы при ведении переговоров с лидерами других входящих в правительство партий. А, значит, Биби вынужден будет вести себя тихо, не очень сильно критиковать Шарона за его миротворческую политику, и это сильно ослабит правый фланг его правительства. Наконец, в своих попытках оздоровить израильскую экономику Нетаниягу просто не сможет избежать непопулярных в народе экономических мер, и в результате он сам начнет стремительно терять свою популярность.

Но одновременно Шарон понимал и то, что смещение Нетаниягу с поста министра иностранных дел будет весьма отрицательно воспринято и в «Ликуде», и в обществе в целом — главой МИДа, как уже говорилось, Нетаниягу был блестящим, да и разве не сам Шарон называл «идеальным правительством», в котором министерством обороны руководит Шауль Мофаз, а МИДом — Нетаниягу?

И Шарон снова прибегнул к громким словам о «национальной ответственности».

— В нынешней ситуации, — заявил он, — именно пост министра финансов является самым главным после премьера постом в правительстве. И весь вопрос в том, готов ли Нетаниягу взять на себя национальную ответственность по руководству этим постом и выведением экономики из кризиса.

Нетаниягу прекрасно понимал, что Шарон заманивает его в ловушку. Понимал он и то, что, оставшись простым депутатом Кнессета, он сможет позволить себе критику любых ошибок Шарона и, таким образом, к концу каденции наберет достаточное количество политических очков для того, чтобы победить в борьбе за пост лидера партии. И, тем не менее, Нетаниягу принял это предложение Шарона, заявив, что подлинный лидер не убегает от брошенного ему вызова, а принимает его.

Правда, Нетаниягу согласился занять пост главы минфина только в том случае, если Шарон, во-первых, предоставит ему полную свободу действий, а, во-вторых, окажет максимальную поддержку всем его экономическим инициативам. Шарон эти условия принял и вскоре Биби уже обживал оставленный Шаломом кабинет министра финансов…

Узнав об этом назначении, Эхуд Ольмерт всерьез обиделся на Шарона — выходило, что для него не осталось ни одного силового министерства, хотя он сделал для Шарона всю черную работу по формированию коалиции. Но тут вмешался чрезвычайно сблизившийся с Ольмертом в ходе предвыборной кампании Омри Шарон, и настоял на том, чтобы отец назначил Эхуда Ольмерта заместителем премьер-министра, а также министром торговли, промышленности и связи с чрезвычайно широкими полномочиями.

Нужно отметить, что к этому времени в коридорах Кнессета уже вовсю ходили слухи о том, что на самом деле решения кому выдать какой портфель принимает не Ариэль Шарон, а его сын Омри и гендиректор его канцелярии Дов Вайсглас. Арик же находится под столь сильным влиянием обоих, что безропотно принимает все их рекомендации. А Омри Шарон, в свою очередь, рекомендуя то или иное назначение, основывается исключительно на своих личных симпатиях или антипатиях, а порой и откровенно сводит с тем или иным политиком давние личные или политические счеты.

Именно Омри, согласно этим слухам, настоял на том, чтобы Шарон предпочел «Шинуй» ШАСу, именно он порекомендовал ослабить лагерь Нетаниягу, предоставив престижные министерские посты Исраэлю Кацу и Цахи Ханегби. Наконец, именно он придумал рокировку Шалома с Нетаниягу…

Когда журналист Шимон Шифер напрямую спросил у Шарона, не слишком ли большую, никак не совместимую с его статусом простого депутата роль играет Омри в его канцелярии, Шарон ответил, что эти слухи совершенно беспочвенны.

— Решения в стране сегодня принимает только один человек. И этот человек — я. Омри мне и в самом деле помогает, но не более того. Многие ищут с ним встречи в расчете при его посредничестве достучаться до моей двери, и это-то и является причиной подобных слухов.

Сам Омри Шарон в беседе с автором этих строк, разумеется, также категорически отверг все подобные обвинения в свой адрес.

— Мать воспитывала нас так, чтоб мы всегда помнили: у нас в доме есть один генерал — это отец, а мы все — только его рядовые. И точно так же я воспринимаю себя сейчас: я — рядовой генерала Шарона. Он отдает приказы, я их выполняю, — сказал во время нашей встречи Омри Шарон.

Но, произнося эту фразу, Омри явно лукавил — все последующие события показали, что его влияние на все происходящее в политических и государственных структурах было даже куда большим, чем это представлялось в начале.

* * *

В марте 2003 года Биньямин Нетаниягу представил на рассмотрение правительства проект своей экономической реформы, который вызвал бурю негодования в обществе. Как и предполагал Шарон, ради спасения государства от финансового краха Нетаниягу вынужден был пойти на крайне непопулярные меры, наносящие удар по различным слоям населения страны. В отличие от Сильвана Шалома, он предлагал сократить госбюджет не на 2.5, а на все 12 миллиардов шекелей. Это сокращение достигалось за счет увольнения тысяч государственных чиновников и рабочих госпредприятий, уменьшение пособий по старости, пособий на детей, пособий по инвалидности, пособий матерям-одиночкам, пособий по прожиточному минимуму. Кроме того, Нетаниягу ужесточил сами условия выдачи пособий по безработице и прожиточному минимуму и объявил войну так называемым «хроническим безработным». То есть тем, кто и не пытался найти работу, предпочитая существовать на пособие или, обманывая государство, совмещать получение такого пособия с работай «по черному». Возраст выхода на пенсию Нетаниягу предложил поэтапно увеличить до 67 лет для мужчин и 62 лет для женщин…

Кроме этого, вводились налоги на доходы от игры на бирже, личных сбережений в банках, на доходы от сдачи жилья в аренду и отменялись налоговые льготы для жителей поселений и городов развития.

Страна бушевала. Нетаниягу был объявлен главным врагом всех бедных и обездоленных. Возмущенная планами Нетаниягу безработная мать-одиночка Вики Кнафо, взяв в руки израильский флаг, пешком проделала путь в полторы сотни километров из своего захолустного городка Мицпе-Рамон до Иерусалима, чтобы разбить палатку протеста под окнами здания министерства финансов. Вскоре напротив этого здания вырос целый палаточный городок из единомышленниц и единомышленников Вики Кнафо, требующих не сокращать социальные пособия. Пресса в очередной раз отплясывала на костях Нетаниягу лихой танец с притопом. Шарон, обещавший Нетаниягу свою полную поддержку, хранил во время всей это травли своего министра финансов гробовое молчание…

Но в главном свое обещание Шарон сдержал: он целиком и полностью поддержал экономическую программу Нетаниягу на заседании правительства и в Кнессете. В результате за программу проголосовали в правительстве 21 министр из 23, а когда ряд депутатов из коалиции попытались выступить против нее в Кнессете, Шарон объявил это голосование «вотумом доверия» правительству и, соответственно, потребовал соблюдения железной коалиционной дисциплины, в результате чего программа была утверждена в первом чтении.

В начале апреля 2003 года о своем резком неприятии программы Нетаниягу заявил лидер объединенных израильских профсоюзов Амир Перец. В связи с тем, что эта программа, по его словам, била по интересам израильского пролетариата, Перец требовал попросту от нее отказаться и оставить все, как есть. Когда Нетаниягу отверг это его требование, Объединенный профсоюз объявил всеобщую забастовку. В течение нескольких недель жизнь в стране была парализована. Не работали банки. Не убирался мусор на улицах. Не принимались грузы в портах. Не летали самолеты. В больницах пациентам оказывали только экстренную помощь. Сотни израильских бизнесменов не смогли в те дни вылететь на запланированные деловые встречи, отправить свою продукцию зарубежным партнерам или перечислить им деньги за полученный товар. Сотни предприятий простаивали, и каждый день забастовки приносил убыток почти в миллиард шекелей…

В итоге Нетаниягу и Перец сели за стол переговоров для корректировки экономической программы, в ход которых вмешался и Ариэль Шарон. В середине мая переговоры между Перецом и Нетаниягу были завершены, и под громкие осуждающие крики СМИ глава минфина приступил к первым шагам по реализации своей реформы.

Тут следует заметить, что, помимо множества негативных моментов вроде сокращения пособий, реформа Нетаниягу включала в себя целый ряд позитивных шагов, которые и составляли ее суть. К таким шагам относилось, прежде всего, рассчитанное на пять лет поэтапное снижение всех налогов, включая налог на добавочную стоимость, который предшественник Нетаниягу увеличил до 18 %, подоходные налоги, достигавшие 60 %, а также налоги на доходы компаний. И если раньше многие израильтяне предпочитали «не перерабатывать», потому что после определенной суммы работать становилось просто бессмысленно, то теперь работать стало куда выгоднее, да и риск быть пойманным за уклонение от налогов стал куда менее оправданным, а потому прогноз Нетаниягу сбылся «на все 100»: в 2003 году налоговые поступления в казну резко увеличились.

Введенные им льготы для иностранных инвесторов и израильских предпринимателей стали постепенно оживлять частный бизнес, а за его оживлением последовало и пока еще небольшое, но все-таки снижение уровня безработицы.

Таким образом, назначение Нетаниягу министром финансов целиком себя оправдало — умелым сочетанием «кнута и пряника» он заставил снова заработать механизм свободного рынка, отвел Израиль от края экономической пропасти и в стране начался заметный экономический подъем, от месяца к месяцу набиравший свои обороты.

В 2004 году темпы роста израильской экономики уже были одними из самых высоких в мире.

Ну, а то, что никто не спешил увенчать Нетаниягу лаврами спасителя нации, более того, все считали его главным врагом народа — так на это ведь и было рассчитано.

Впрочем, куда больше, чем экономические проблемы, Шарона в тот период занимали проблемы безопасности страны и внешней политики.

* * *

По мере приближения войны США с Ираком все сильнее и сильнее становилось давление со стороны Белого Дома на Израиль с требованием публично признать основные принципы плана «Дорожная карта» и приступить к его реализации. Как уже говорилось выше, на первом этапе этого плана палестинцы должны были прекратить террор, разоружить своих террористов и начать проведение демократических реформ в автономии. На втором Израиль должен был отступить со всей территории автономии и признать Палестинское государство во временных границах. На третьем этапе обе стороны должны были сесть за стол переговоров, в ходе которых установить постоянные границы Палестинского государства и решить проблему беженцев на основе резолюций ООН (а резолюции эти требовали, в свою очередь, полного отступления Израиля к границам 1967 года и возвращения беженцев в места их прежнего проживания). И, наконец, на международной конференции по Ближнему Востоку, намеченной на 2005 год, должно было состояться официальнее провозглашение Палестинского государства и заключение мирных договоров между Израилем и остальными арабскими странами.

Джорджу Бушу было чрезвычайно важно показать всему миру, и, прежде всего премьер-министру Великобритании Тони Блэйру, что его план уже заработал и после победы над Ираком весь Ближний Восток превратиться в спокойный, безопасный и процветающий регион. Накануне вторжения сил международной коалиции в Ирак тот же Блэйр потребовал от Буша опубликовать полный текст «Дорожной карты», чтобы международная общественность убедилась в искренности намерении США «поставить Израиль на место».

Ариэль Шарон прекрасно понимал, что если первый пункт этого плана чрезвычайно выгоден для Израиля, то все остальные выглядят весьма проблематично. Израиль не мог согласиться на возвращение беженцев, так как это означало бы превращение его из еврейского в арабское государство. Израиль не мог полностью отступить к границам 1967 года, так как это лишало его даже минимальной стратегической глубины обороны в случае нападения внешних врагов. Израиль не устраивало то, что контроль над выполнением сторонами «Дорожной карты» должен был осуществлять совместными усилиями США, России, ЕС и ООН. Сами временные рамки «Дорожной карты» тоже были неприемлемы для Израиля: за это время на территории Палестинской автономии не могло произойти сколь-нибудь существенных изменений, его было явно недостаточно для проверки искренности намерений палестинцев — готовы ли они на деле отказаться от террора и не собираются возобновить его в самой ближайшей перспективе…

Словом, просидев над текстом «Дорожной карты» вместе Натаном Щаранским, Бинямином Нетаниягу, со специалистами из министерства обороны, МИДа и Совета по национальной безопасности немало часов, Ариэль Шарон составил список из 110 поправок к этому плану, которые, по его мнению, нужно было ввести для того, чтобы Израиль его окончательно принял.

Предлагаемый текст «Дорожной карты» с этими изменениями был отослан в Вашингтон. Вскоре оттуда поступил ответ, что США отвергают все израильские поправки, включая и тезисы о том, что еще до начала переговоров палестинцы должны отказаться от права беженцев на возвращение, а контроль над исполнением «Карты» будут осуществлять только американцы.

Для того, чтобы переубедить Белый Дом, Шарон направил в США гендиректора своей канцелярии Дова Вайсгласа, у которого установились особо теплые отношения с советницей президента Кондолизой Райз, но Вайсглас вернулся домой с пустыми руками.

К середине марта давление со стороны американцев стало неимоверным. Стоит, однако, признать, что давили они не только на Израиль, но и на палестинцев. Под их давлением 19 марта 2003 года Ясер Арафат, сидя в своей «Мукате», назначил новым премьер-министром палестинского правительства старого знакомого Шарона Абу-Мазена — одного из немногих палестинских политиков, который посмел вслух заявить, что интифада была ошибкой Арафата, и вместо вооруженной борьбы надо было вести переговоры с Израилем.

20 марта возглавляемые США силы международной коалиции вошли в Ирак, и Израиль приготовился к возможному иракскому удару по его территории неконвенциональным оружием. Все граждане страны с помощью полиэтилена и липкой ленты соорудили в квартирах комнаты, которые при необходимости можно было в той или иной степени загерметизировать и не допустить проникновение в них ядовитого газа.

После назначения Абу-Мазена на пост премьера США заявили, что первый этап «Дорожной карты» вступил в силу: у палестинцев появился лидер, готовый бороться с террором и проводить демократические реформы, а значит, и Израиль должен начать выполнять что-то из своих обязательств — хотя бы приступить к сносу незаконных поселений и остановить строительство в уже существующих.

— Я не собираюсь делать никаких бесплатных подарков Абу-Мазену, — ответил на это по телефону Шарон Джлорджу Бушу-младшему. — Мало ли на что он готов — пусть он докажет, что действительно хочет остановить террор и способен это сделать. Насколько я помню, первым пунктом «Дорожной карты» значится именно прекращение террора, разве не так?!

Возразить на это американцам было нечего — тем более, что сразу после того, как Арафат назвал имя нового премьера автономии, ХАМАС провел несколько мощных терактов — и в знак своего неприятия «ставленника американцев» Абу-Мазена, и в знак своей солидарности с Саддамом Хусейном.

К 29 апреля, когда Абу-Мазен привел новое правительство автономии к присяге, война в Ираке была практически закончена. Садам Хуссейн скрылся и падение его режима означало, во-первых, что ликвидирована одна из самых страшных стратегических угроз существованию Израиля, а, во-вторых, мощный удар по палестинскому террору, одним из главных финансовых спонсоров которого был иракский диктатор. Оба эти момента, по мнению Буша, благоприятствовали мирному процессу на Ближнем Востоке, и он снова — уже почти в ультимативной форме — потребовал снести незаконные еврейские поселения и прекратить развитие всех остальных — даже если это развитие связано с естественным приростом населения.

Когда говоривший с Шароном по телефону госсекретарь Колин Пауэлл с нажимом произнес фразу о естественном приросте, Шарон ответил: «Я хотел бы, чтобы с последним предложением обратились к еврейскому народу именно вы, господин Пауэлл. Мы предоставим вам необходимое время в эфире нашего телевидения, и вы потребуете от всех живущих в поселениях беременных евреек сделать аборт. Согласны?!».

После этого Шарон, не давая Пауэллу опомниться, бросился в атаку. Он напомнил, что палестинский террор продолжается; что Абу-Мазен вместо того, чтобы бороться с ним, решил начать переговоры с лидерами террористических организаций и уговаривает их временно прекратить террор — видимо, до того момента, когда Израиль выполнит свою часть обязательств; он вновь подчеркнул, что целый ряд пунктов «Дорожной карты» неприемлемы ни для еврейского народа, ни для членов его правительства, ни для него лично…

Лишь в конце этого долгого и напряженного разговора Шарон пообещал, что 25 мая вынесет «Дорожную карту» на обсуждение правительства и добьется ее утверждения. Колин Пауэлл, в свою очередь, дал слово, что США учтут и внесут в план израильские поправки, если их будет не слишком много, и они будут находиться в пределах разумного.

В пятницу вечером 23 мая, Шарон публично заявил, что принимает основные положения «Дорожной карты» и намерен утвердить ее на заседании правительства в ближайшее воскресенье. Более удачного времени для такого заявления найти было трудно: значительная часть сторонников правого лагеря в Израиле соблюдает еврейские традиции, то есть, в числе прочего, не пользуется в субботу автотранспортом и телефоном, а значит времени на то, чтобы организовать какие-либо массовые акции протеста в день обсуждения правительством «Дорожной карты» у них просто не оставалось.

Зато на протяжении всей пятницы и субботы Омри Шарон непрестанно звонил всем членам правительства, настаивая на том, чтобы они проголосовали в поддержку «Дорожной карты», угрожая, что в противном случае отец выкинет их из правительства и вдобавок перекроет все каналы для политической деятельности.

25 мая непривычно мрачный Шарон вошел в зал заседаний правительства и долго при гробовом молчании устраивался в своем кресле. Наконец, он вроде бы сумел удобно устроиться, и некоторое время тоже сидел молча, по бычьи склонив голову, словно избегая взгляда глаза в глаза.

— Тяжелый день…, — наконец, сказал премьер-министр. — Очень тяжелый день и для меня тоже…

Поначалу Ариэль Шарон говорил медленно, было видно, что каждое слово дается ему с трудом, если не с почти физической болью. Но постепенно, словно ему, наконец, удалось убедить и самого себя, речь его становилась все ровнее, голос звучал все громче и увереннее, пока, наконец, он не дошел до той части своей речи, в которой заявил, что все уже решено, Израиль должен принять «Дорожную карту», а если этого не произойдет, то он просто разгонит правительство и сформирует новую коалицию.

— Простите, но, может быть, нам все-таки будет разрешено хотя бы выразить свое мнение по данному вопросу? — очень вежливо поинтересовалась министр просвещения Лимор Ливнат.

— Я еще не закончил говорить! — грубо оборвал ее Шарин. — Я знаю, вы сейчас будете убеждать меня, что возражаете против «Дорожной карты» потому что она не совместима с вашей идеологией. Но я также знаю и то, что на самом деле вы руководствуетесь исключительно политическими интересами, и знаю, кто вами всеми тут манипулирует!

Это был более чем прозрачный намек на Биньямина Нетаниягу. Впрочем, даже не намек, так как затем Шарон тут же упомянул его имя.

— Биби говорил, что готов принять «Дорожную карту», если в нее будут внесены поправки, отвечающие интересам Израиля. Хочу вам сообщить, что его предложение можно считать принятым: американцы согласились учесть наши поправки, и именно их я бы и хотел сейчас обсудить.

Таким образом, вместо вопроса о том, должен ли Израиль принимать «Дорожную карту», или нет Шарон все свел к внесению в нее поправок. При этом он отклонил ряд поправок, предлагавшихся Нетаниягу (например, его требование внести в «Дорожную карту» пункт о том, что Израиль сохранит за сбой в рамках окончательного урегулирования часть территорий, занятых им в 1967 году), но согласился с министром абсорбции Ципи Ливни и внес в план пункт о том, что «проблема палестинских беженцев должна быть решена исключительно в рамках территории Палестинской автономии».

Всего в план было внесено 14 поправок, которые, как говорилось в постановлении правительства, Израиль требовал включить в «Дорожную карту» для того, чтобы этот план был окончательно утвержден его правительством и принят им как руководство к действию.

В результате 8 министров — от партий МАФДАЛ, «Исраэль ба-алия» и блока «Наш дом — Израиль» — «Национальное единство» проголосовали против утверждения «Дорожной карты» даже в исправленном варианте, 12 — «за» и 4 — Биньямин Нетаниягу, Цахи Ханегби, Дани Наве и Лимор Ливнат — воздержались.

Таким образом, Шарон выполнил обещание, данное им Колину Пауэллу и Джорджу Бушу, но на следующий день, 26 мая, его ждала настоящая буря.

— «Дорожная карта» куда хуже Норвежских соглашений. У меня такое впечатление, что левые продолжают править страной! — выразила общее мнение депутатов «Ликуда» Гила Гамлиэль, избранная в Кнессет как представитель молодежи и студентов.

— Мы должны прийти к урегулированию конфликта с палестинцами, — ответил ей Шарон. — Не знаю, удастся нам это или нет, но мы должны сделать для этого все возможное. Потому что держать под оккупацией три с половиной миллиона палестинцев… Да, под оккупацией — хотя многим из вас не нравится это слово, но давайте называть вещи своими именами! Так вот, держать под оккупацией три с половиной миллиона палестинцев — это плохо для Израиля. Плохо для нашей экономики. Плохо для будущего наших детей и внуков!

На следующий день эта речь премьер-министра была перепечатана всеми израильскими газетами. И если представители левого лагеря лишь гадали, какая муха укусила Шарона и заставила произносить пожобные слова, то те, кто исповедовал правые взгляды, были в шоке. То, что Ариэль Шарон, всю жизнь утверждавший, что евреи имеют неотъемлемое историческое право на Иудею и Самарию и никогда не передадут эту территорию арабам, заговорил об «оккупации», о достижении мира с палестинцами путем территориальных уступок, просто не помещалось у них в голове… Слова Шарона об «оккупации» показались излишне резкими и ненужными даже юридическому советнику правительства Эльякиму Рубинштейну, который попросил премьера впредь в своих выступлениях пользоваться вместо термина «оккупированные территории» термином «спорные территории».

— А я, кстати, говорил про оккупацию, а не оккупированные территории, — заметил в ответ Шарон. — Разве я сказал, что хоть одно еврейское поселение находится на «оккупированных территориях»?

Но подлинное политическое землетрясение грянуло спустя несколько дней, когда по настоянию Джорджа Буша в Аккабе, в летнем дворце короля Абдаллы Второго состоялась совместная встреча лидеров США, Иордании, Израиля и Палестинской автономии. Роль последнего, разумеется, играл Абу-Мазен, а не Ясер Арафат. Журналистам, освещавшим этот саммит, было велено снимать его участников на фоне пасторальных рощиц и лужаек, призванных символизировать ту идиллию, которая вот-вот наступит на всем Ближнем Востоке.

— Сегодня у нас появилась новая надежда на достижение мира между Израилем и палестинцами, — заявил Шарон на этом форуме. Как и другие страны, Израиль поддержал инициативу Джорджа Буша, согласно которой на Западном берегу Иордана должны быть созданы два государства — Израиль и Палестина, живущие в мире друг с другом. Поверьте, у нас нет никакого желания править другим народом. Мы принимаем идею провозглашения демократического палестинского государства, которое будет нашим добрым соседом. Мы готовы оказать помощь палестинцам в гуманитарной и экономической областях, и таким образом помочь в реализации великой мечты президента США. Но следует помнить, что переговорам о мире должно предшествовать достижение безопасности для обоих народов. Сначала безопасность, а потом мир — таков смысл этой инициативы, и я считаю, что президент правильно определил порядок предпочтений… Мы понимаем также важность обеспечения территориальной непрерывности для нормального существования будущего палестинского государства и попытаемся решить этот вопрос на переговорах. Что касается незаконных поселений, то Государство ИзраилЬя — это государство, в котором властвует закон, и уже исходя из этого их судьба ясна…

Так получилось, что эту речь Шарона я слушал в одном тель-авивском ресторанчике, сидя за столиком вместе с весьма известным израильским политическим обозревателем.

— Вот это да! — сказал он, глядя в подвешенный к потолку телевизор.

— Что — да?! — сказал я. — Если это говорит Шарон, то я — Майя Плисецкая! Кто мог знать, что он готов на куда большие уступки, чем Эхуд Барак?!

— Ты ничего не понимаешь, — ответил он. — Большего цирка я в жизни не видел! Шарон сейчас просто издевается и над Бушем, и над Абу-Мазеном, и над Абдаллой. Издевается потому, что понимает: «Дорожная карта» не осуществима по опре-де-ле-нию. Ни один палестинский лидер не сможет в ближайшее время прекратить террор, а, значит, все закончится на ее первом этапе. Нет, ты посмотри на его улыбку! Да перед нами просто кот перед миской сметаны! Знаешь, когда он так улыбается? Когда хочет сказать: «А здорово я вас скоро трахну, ребята!»…

Тем временем на трибуну поднялся Абу-Мазен.

— В самое ближайшее время, — утверждал Абу-Мазен, — я остановлю военную интифаду, так как инициатива президента Буша открывает действительно новые возможности для достижения мира. Прекращение интифады будет означать конец страданий палестинского народа. Но я понимаю, что интифада принесла немалые страдания и еврейскому народу, и пришло время положить конец этим страданиям. В то же время мирная интифада, наша борьба за независимость будет продолжаться до тех пор, пока этой земле не появится Палестинское государство…

Дома Шарона ждали сто тысяч возмущенных демонстрантов, собравшихся на площади Сиона в Иерусалиме для того, чтобы заявить, что они считают план «Дорожная карта» неприемлемым для Израиля.

«Осло доказало: им нельзя давать государство!» и «„Дорожная карта“ приведет нас в Освенцим!» — таковы были главные лозунги той демонстрации. Пресса потом писала, что демонстранты несли также плакаты с лозунгами «Шарон предатель» и «Шарон, ты пойдешь по пути Рабина!»

Но если Шарон мог сделать вид, что он не замечает этой демонстрации, то проигнорировать заседание Центра своей партии он уже никак не мог.

А собравшиеся 6 июня на это заседание члены Центра были настроены решительно. Поднимавшиеся на трибуну ораторы вновь и вновь обвиняли Ариэля Шароне в измене идеологии партии, в готовности на такие уступки, на которые не были готовы даже израильские левые, что он пренебрегает всеми решениями Центра партии и управляет страной вместе с Омри Шароном так, словно государство — это их семейная ферма, а народ — стадо баранов, с которым они могут делать все, что им заблагорассудится…

Шарон выступал на заседании Центра последним, и попытался в своей речи отбить все обвинения в свой адрес. И вместе с тем его речь не отличалась оригинальностью: он снова подчеркнул, что вся ответственность за судьбу страны лежит именно на нем, что его «внутренняя правда» для него важнее решений партии и, одновременно напомнил, что ему удалось внести в «Дорожную карту» 14 поправок, которые были приняты американцами.

— Безопасность предшествует миру — вот главный принцип «Дорожной карты», и именно так ее и следует понимать, — подчеркнул Шарон. — И этот принцип для нас выгоден.

Между тем, безопасностью в Израиле как раз и не пахло: пока Абу-Мазен вел переговоры с лидерами террористических организаций, те с прямого благословения Ясера Арафата продолжали планировать и осуществлять теракты.

Конец мая — начало июня 2003 года ознаменовалось новой волной террора, и когда в середине июня террорист-смертник снова унес жизни 17 человек, Шарон позвонил в Вашингтон и обвинил руководство ХАМАСа в том, что оно пытается торпедировать реализацию «Дорожной карты». Вся организация ХАМАС, то есть не только командиры ее боевиков, но и ее политическое руководство, включая духовного лидера ХАМАСа шейха Ахмеда Ясина и политического руководителя Абда эль-Азиза Рантиси, должны быть объявлены врагами мира и террористами, настаивал Шарон. И это его требования было услышано: в конце июня 399 голосами против пяти Конгресс США принял решение, согласно которому Израиль имеет право на самооборону, включающее в себя право на ликвидацию лидеров террористических организаций, а также террористов, непосредственно осуществлявших и даже еще не осуществивших, но явно намеренных осуществить теракт.

На этом решении Конгресса еще не высохли чернила, а Шарон уже начал претворять его в жизнь: в тот же день солдаты ЦАХАЛа ликвидировали одного из полевых командиров ХАМАСа в Хевроне, на совести которого было не меньше 40 еврейских жизней.

Среди лидеров ХАМАСа началась паника, большинство из них, опасаясь, что в любой момент могут стать мишенью для израильтян, ушли в подполье. В страхе они поспешили подписать с Абу-Мазеном предложенное им соглашение о перемирии с Израилем сроком на полгода. На арабском перемирие звучит как «худна», и именно это слово и стало обозначать возникшую ситуацию. Сразу после объявления «худны» американцы потребовали, чтобы Израиль, начал, наконец, ликвидировать незаконные поселения.

И Шарон действительно отдал указание о ликвидации десяти поселений, большинство которых состояло из одного-трех караванов и водонапорной башни. Лидеры Совета поселений Иудеи, Самарии и Газы немедленно бросились в его канцелярию с объяснениями, что сносить эти поселения никак нельзя, но вышли со встречи с премьером совершенно обескураженные — Шарон заявил им, что это только начало, и он действительно намерен снести все незаконные поселения, выполнив в свои обязательства перед Бушем, а они пусть делают, что хотят — хоть на голове стоят!

— Он даже не захотел с нами разговаривать! — сказал один из членов Совета. — Арик предал нас всех. Но, прежде всего, он предал самого себя!

Поселенческая молодежь пообещала преградить своими телами путь армии к сносу поселений и сделала это — десятки юных жителей Иудеи и Самарии попытались оказать пассивное сопротивление армии у поселения Ицхар, и солдатам пришлось выволакивать их из караванов за руки и за ноги…

Между тем, тем в середине августа палестинцы возобновили теракты, и 19 августа террорист-смертник взорвал себя в автобусе в Иерусалиме. В результате этого взрыва Израиль потерял еще 23 своих сыновей и дочерей.

В тот же день Шарон обвинил палестинцев в том, что они не выполняют своих обязательств по первому этапу «Дорожной карты», и потому он прекращает всякие контакты с палестинцами и запрещает их вести кому-либо из политиков — отныне любая попытка вступить в диалог с кем-либо из представителей автономии будЕТ т рассматриваться как контакты с врагом. Через два дня после теракта в Иерусалиме по прямому указанию Шарона был ликвидирован его организатор, командир подразделения ХАМАСа Мухаммед Кадах.

«Худна» закончилась. Старое начиналось сызнова.

* * *

6 сентября Абу-Мазен подал в отставку с поста премьера Палестинской автономии. В провале своей миссии он обвинил прежде всего Ясера Арафата, который не дал ему необходимых полномочий. Это было крайне важное заявление — Абу-Мазен таким образом признал, что Арафат продолжает заправлять всеми делами в автономии. Но Абу-Мазен обвинил также и Шарона — в том, что тот отказался пойти на какие-либо компромиссы, не захотел облегчить жизнь палестинцам, и потому те так и не поняли, насколько им выгоден мир с Израилем. Ну, и заодно Абу-Мазен вспомнил о Буше, который, с его точки зрения, не оказал должного давления на Шарона…

День отставки Абу-Мазена ХАМАС отметил новым терактом, в котором погибло 15 человек…

На заседании правительства на Арика в тот день было страшно смотреть. Он потребовал от Шауля Мофаза, чтобы тот немедленно разработал и представил ему план широкомасштабной операции по вводу ЦАХАЛа в Газу и проведения ее «зачистки». Такого Арика давно уже никто не помнил, и, похоже, его испугались даже те министры, которые занимали самые правые позиции в правительстве. Во всяком случае, все дружно бросились отговаривать его от идеи проведения операции в Газе, предлагая вместо этого просто зайти в «Мукату», вытащить оттуда Арафата и отправить в Европу.

— Ага, и вы только представьте, что он будет рассказывать об Израиле, — объезжая все города Европы. Нет, уж пусть лучше сидит в Рамалле! — подал голос начальник Общей службы безопасности Ави Дихтер.

Арафат тем временем назначил новым премьер-министром автономии своего ближайшего соратника Абу-Алу. Эта фигура куда меньше устраивала американцев, чем Абу-Мазен, но, тем не менее, они продолжали добиваться от палестинцев прекращения террора.

Одновременно американцы решили проверить, чем занимаются израильтяне и выяснили… что все незаконные поселения, которые вроде бы были снесены по указанию Ариэля Шарона, стоят на тех же местах, что и раньше. Буш позвонил Шарону и потребовал объяснить, что происходит — почему Израиль так же игнорирует свои обязательства по «Дорожной карте», как и палестинцы. Автору этих строк не нужно было копаться в архиве, чтобы воспроизвести ответ Шарона Бушу — в свое время мне со смехом пересказал его один из приближенных Шарона, и я помню его наизусть.

— Понимаешь, Джордж, — начал объяснять Шарон. — С поселениями есть проблема. Представь себе, что я направляю лейтенанта Рабиновича с его взводом эвакуировать поселение, которое создал некий поселенец Абрамович. Рабинович честно выполняет приказ: он выволакивает Абрамовича из его каравана, подгоняет кран и перевозит этот караван в какое-нибудь законное поселение. На этом незаконный поселенческий форпост мы считаем ликвидированным. Но ночью Абрамович подгоняет кран и ставит караван на прежнее место — и на нем снова есть незаконное поселение. Но знаешь, что во всем этом самое печальное?

— Что? — поинтересовался Буш.

— Что как только лейтенант Рабинович демобилизовывается из армии, он присматривает себе высотку, подгоняет на нее кран с караваном и основывает новое поселение…

Но Буш в тот момент не был настроен на восприятие тонкого еврейского юмора Шарона, и пригрозил, что если Израиль не снесет в самый короткий срок незаконные поселения, США приостановят перевод выданных под их гарантии 9 миллиардов шекелей. А деньги были нужны в те дни Израилю, как воздух…

Следующий удар по Израилю в сентябре 2003 года нанес президент России Владимир Путин. В тот самый момент, когда Арик уже стал подумывать о том, чтобы объявить «Дорожную карту» несостоятельной, Россия предложила Совету Безопасности ООН утвердить этот план как общепризнанный международный план урегулирования Ближневосточного конфликта и обязать обе стороны — Израиль и палестинцев — к его исполнению. Шарон немедленно выехал в Москву в надежде уговорить президента России отказаться от этой инициативы, но Путин, испытывавший лично к Шарону не меньшие симпатии, чем Джордж Буш, ни на какие уговоры не поддался и «Дорожная карта» была с подачи России утверждена ООН.

Самое грустное заключалось в том, что настроение Шарону портили в те дни не только ХАМАС, Джордж Буш и Путин — его портила еще и полиция.

Осенью 2003 года полиция активизировала расследования, начатые против Ариэля Шарона и двух его сыновей Гилада и Омри несколько лет назад. Омри, как уже говорилось, обвинялся в финансовых махинациях во время предвыборной кампании Шарона в 1999 году, а Гилад — в получении взятки от бизнесмена Дуду Апеля в связи с «делом о греческом острове». К этому прибавлялось еще и дело о ссуде «Сирила Керна», и по всем трем делам предполагалось, что сыновья Шарона играли лишь роль передаточных звеньев — на самом деле и за финансовыми злоупотреблениями во время праймериз, и за деньгами Апеля, и за представлявшей собой завуалированную взятку ссудой Керна стоял сам Ариэль Шарон.

Сыновья Шарона на допросах в полиции решили воспользоваться своим правом на молчание, и это еще больше усилило подозрения, что речь идет об очень серьезных делах, к которым дейсвительно имеет самое непосредственное отношение и Ариэль Шарон. Ну, а когда следователи заявили, что хотели бы провести обыск в доме премьер-министра и допросить его самого, страсти достигли апогея. Шарон в спешном порядке устроил встречу с журналистами в своей официальной резиденции в Иерусалиме, снова заявил, что он ни в чем невиновен и отнюдь не возражает против допроса.

В назначенный день четыре следователя Отдела по расследованию особо опасных финансовых преступлений приехали рано утром на ферму «Шикмим», чтобы задать премьеру интересующие их вопросы.

Но этот допрос вряд ли можно было назвать результативным. На все вопросы, связанные с «делом о греческом острове», Шарон отвечал, что его сын Гилад — уже большой мальчик, у которого есть свои бизнесы и он, Ариэль Шарон, в них не вмешивается, так как у него на это просто нет времени.

— Но ведь когда Давид Апель, просил вас принять участие в обеде с мэром Афин и переговорить с ним, он вам сказал, что это дело принесет вашему сыну большие деньги? — последовал вопрос следователей.

— Я не помню этого разговора, — ответил Шарон. — Я даже не помню, принимал ли я участие в обеде с мэром Афин. Знаете, иногда в день бывает несколько таких обедов или приемов; все не упомнишь…

Точно также Шарон отреагировал на вопросы, связанные с фиктивными компаниями по перекачке сделанных в его пользу пожертвований в 1999 году и с ссудой у Сирила Керна — по его словам, всеми вопросами финансирования его компании занимался исключительно его сын Омри, а он в них не вмешивался.

— Однако видные деятели «Ликуда» утверждают, что вы лично обращались в различные американские еврейские организации с просьбой пожертвовать вам деньги на предвыборную кампанию. И, значит, вы должны были представлять, какие суммы были переведены на эти цели и что эти суммы значительно нарушают те, что разрешены в рамках Закона о финансировании партий? — вновь спросили следователи.

— Я не помню, с кем именно говорил в тот период, и не исключаю, что действительно просил о пожертвованиях. Но каковы их конкретные суммы, какие операции проводились с деньгами, я не имею понятия. Я вообще всю жизнь старался быть подальше от этих вопросов, — ответил Шарон.

По окончании допроса полиция сообщила, что премьер сотрудничал со следствием, но его ответы, увы, не снимают многих имеющихся у следователей вопросов.

Уже сама ситуация, при которой премьер-министр страны допрашивается полицией по подозрению в уголовном преступлении, казалась израильскому обществу совершенно абсурдной. Вдобавок ко всему, СМИ немедленно напомнили израильтянам прежние дела о злоупотреблениях служебным положением и финансовых махинациях Шарона в бытность его главой различных министерств, а также вытащили на свет два новых дела — «дело об указе номере 775» и «дело семьи Меламуд».

Оба дела относились к 2001 году.

Первое из них заключалось в том, что Шарон оказал давление на министерство сельского хозяйства, потребовав, чтобы оно разрешило фермерам расширить свои складские помещения сверх установленной нормы и затем сдавать их в аренду. Так как главным фермером страны являлся именно Ариэль Шарон, то было ясно, что подобное решение выгодно прежде всего ему лично. Что же касается семьи Меламуд, то она проживала в Кфар-Малале и, понятное дело, была знакома с Шароном с детства. Когда государство решило отторгнуть часть земельного участка этой семьи в связи со строительством дороги, то Земельное управление предложило Меламудам в качестве компенсации за отобранную у них землю 370 тысяч шекелей. Меламуды с этим не согласились, началась судебная тяжба, продолжавшаяся до тех пор, пока начальнику Управления не позвонил сам премьер-министр Шарон и попросил его «не мучить семью Меламуд и выплатить ей реальную цену за ее землю». В результате сумма компенсации, выплаченной друзьям дества Шарона была увеличена до 750 тысяч шекелей.

Окружение Шарона пыталось объяснить, что «указ номер 775» отвечает интересам не только Шарона, но и абсолютно всех фермеров страны, которые давно уже боролись за отмену нелепых ограничений на площадь складских помещений; что, вмешавшись в «дело семьи Маламуд» премьер попросту восстановил справедливость, так как Земельное управление до того давало этой семье в лучшем случает треть реальной стоимости отторгаемого у нее надела. Все это было правдой, но все это, увы, не производило никакого впечатления на общество. И лидеры оппозиции поспешили заявить, что Ариэль Шарон обязан подать в отставку, так как главный пост в государстве не может занимать человек, на которого пали столь грязные подозрения.

— Я хочу напомнить, что Ицхак Рабин ушел со своего поста сразу после того, как выяснилось, что его жена позволила себе небольшое нарушение закона. Рабин понимал, что пост премьер-министра страны несовместим с какими бы то ни было подозрениями, как по его поводу, так и по поводу его ближайших родственников. А что мы видим сегодня?! Премьер-министра и его сыновей подозревают во взяточничестве, его дети хранят молчание на допросах, а он, как ни в чем не бывало, продолжает сидеть в своем кресле. Вспомните, как Шарон немедленно уволил с поста замминистра Наоми Блюменталь, когда выяснилось, что по ее поводу существуют тяжелые подозрения и она молчит на допросах. Сейчас точно так же ведет себя его сын Омри Шарон, но премьер почему-то не требует, чтобы он покинул кресло депутата Кнессета! Все, что происходит — это попрание всех норм морали и закона. Это — позор для Государства Израиль! — заявил лидер партии «Мерец» Йоси Сарид, выступая на заседании Кнессета.

— Я знаю, многие хотели бы, чтобы я сейчас подал в отставку. Для этого все и было затеяно. Но этого вы не дождетесь. Я не собираюсь покидать свой пост, по меньшей мере, до того, как против меня не будет выдвинуто обвинительное заключение. И, напомню, что по закону я не обязан уходить в отставку даже после подачи обвинительного заключения: вот если суд решит, что я действительно виновен — тогда другое дело, — ответил Шарон.

Одним из самых страстных защитников Шарона стал делавший с течением времени все ближе и ближе к премьеру его первый заместитель Эхуд Ольмерт.

— Допустим, в связи с этими подозрениями Шарон и в самом деле подаст в отставку. А завтра, как уже не раз бывало, выяснится, что подозрения были безосновательны, и он ни в чем не виновен. И что — он сможет тогда вернуться на свой пост?! Нет уж, давайте будем руководствовать законом. А закон говорит, что премьер-министр обязан подать в отставку только после того, как суд признает его виновным во вменяемом ему в вину преступлении, — сказал Ольмерт.

Следующий и весьма ощутимый удар по позициям Ариэля Шарона как внутри Израиля, так и на международной арене нанес один из лидеров левого лагеря Йоси Бейлин.

Покинув в 2001 году партию «Авода» в знак своего несогласия с ее вхождением в правительство Шарона, Бейлин присоединился к леворадикальному «Мерецу», но на выборах 2002 года в Кнессет не попал и организовал собственную партию «ЯХАД» (это слово на иврите означает «Вместе» и одновременно представляет собой аббревиатуру слов «Объединение во имя свободы и демократии»).

Осенью 2003 года Бейлин вместе с одним из приближенных Ясера Арафата Ясером Абд-Рабой разработал новый план мирного урегулирования, который впоследствии получил название «Женевская инициатива» — и потому, что подписание текста этого плана представителями израильской и палестинской общественности состоялось в Женеве, и потому, что именно Швейцария выступила в качестве основного спонсора как при его разработке, так и по его последующей пропаганде среди населения Израиля и Палестинской автономии.

В рамках «Женевского соглашения» палестинцы отказывались от права беженцев на возвращение в пределы Израиля — и в этом смысле данный план был для Израиля предпочтительнее «Дорожной карты». Но Израиль, в свою очередь, по этому плану, должен был почти полностью отступить к границам 1967 года, оставив за собой лишь небольшой поселенческий анклав, взамен которого он предоставлял палестинцам равную ему по площади территорию пустыни Негев.

Хотя Ясер Арафат и не выступил с публичной поддержкой этого плана, Абд-Рабо и Бейлин сумели убедить и мировую, и израильскую общественность, что у их плана есть полная поддержка Арафата, который готов прекратить террор, как только «Женевская инициатива» будет признана официальными кругами Израиля. Таким образом, Бейлин, по сути дела, реанимировал уже ставшего усилиями Шарона почти политическим трупом Ясера Арафата, а заодно выставил перед всем миром в самом нелицеприятном свете Шарона, утверждавшего, что пока Арафат находится у власти, любые переговоры бессмысленны.

Ариэль Шарон поспешил выступить с заявлением, в котором назвал «Женевскую инициативу» крайне невыгодной для Израиля и обвинил Йоси Бейлина в том, что во имя отстранения его от власти последний пошел на преступную сделку с палестинцами за спиной законного правительства и таким образом укрепил позиции злейших врагов Израиля.

Но, несмотря на все громы и молнии, которые метал Ариэль Шарон, Бейлин продолжал действовать, заручаясь поддержкой своего плана в различных странах Европы и арабского мира. И когда его принял в США госсекретарь Колин Пауэлл, Шарон понял, что ситуация становится критической: еще немного — и «Дорожную карту» официально сменит «Женевская инициатива». Если учесть, что, получив деньги из Швейцарии, Бейлин вел пропаганду своего плана поистине с гигантским размахом, то левый лагерь и в самом деле мог вернуть себе прежнюю популярность в обществе, а затем и власть…

И с этим надо было что-то делать. Причем делать немедленно.

В доме Шарона в экстренном порядке собрался «форум фермы», в который теперь входили Дов Вайсглас, Реувен Адлер, Эяль Арад, Ури Шани и Гилад с Омри Шароном. Участники этого совещания были единодушны во мнении, что Ариэль Шарон в срочном порядке должен выдвинуть некую новую политическую инициативу, которая с воодушевлением будет принята подавляющей частью израильского общества и руководством США. Такая инициатива заставила бы израильское общество забыть о скандальных полицейских расследованиях, вернула Шарону прежнюю популярность в народе, а заодно и расположение американского руководства.

На этом совещании Дов Вайсглас и Омри Шарон (по другим данным — Эяль Арад и Реувен Адлер) и выдвинули идею одностороннего ухода Израиля из Газы и части Самарии.

И самое странное заключалось в том, что Ариэль Шарон эту идею принял.

Глава 8. Четвертая загадка Сфинкса

Последний период нахождения Ариэля Шарона на посту премьер-министра ознаменовался двумя крупными событиями — ликвидацией 20 еврейских поселений в Газе и Самарии и созданием партии «Кадима» («Вперед») путем раскола «Ликуда» и выхода из него целой группы влиятельных политиков. Если появление «Кадимы» еще можно отнести к событиям, имеющим исключительно внутриполитическое значение и мало интересным для всего остального мира, то предпринятый по инициативе Шарона уход из Израиля из Газы и северной части Самарии в одностороннем порядке кардинальным образом изменил политические реалии на Ближнем Востоке. Этот весьма неординарный шаг Ариэля Шарона спутал карты всем, кто прямым или косвенным образом является втянутым в Ближневосточный конфликт, породил принципиально новую ситуацию как в Израиле, так и в Палестинской автономии, обострил до предела противоречия между сторонниками правого и левого лагерей в израильском обществе и нанес глубокую душевную рану наиболее последовательным сторонникам сионистской идеологии.

Если вспомнить, что именно Ариэль Шарон был основателем партии «Ликуд», что именно он был самым активным создателем еврейских поселений в Иудее, Самарии и Газе, и на протяжении десятилетий с пеной у рта отстаивал право евреев жить на их исторических землях, то все происшедшее начинает вообще воспринимать в каком-то фантасмагорическом, почти иррациональном свете.

Что заставило Ариэля Шарона на исходе жизни отказаться от тех идеалов, верность которым он пронес через десятилетия? Что подвигло его разрушить то, что он сам создавал ценой подчас нечеловеческих усилий и гениальных политических комбинаций? Было ли это следствием его человеческих слабостей, или, напротив, в этом и проявилось его величие как политического деятеля, позволяющее поставить его в один ряд с Шарлем де Голлем, Фредериком де Клерком, Михаилом Горбачевым и другими выдающимися политиками нового времени? Что принесли эти его шаги Израилю, насколько они были выгодны еврейскому народу? Приблизили ли они приход мира на многострадальный Ближний Восток?

Однозначных ответов на все эти и, особенно, два последних вопроса сегодня нет ни у кого, зато версий, объясняющих, что именно подтолкнуло Шарона выдвинуть план одностороннего выхода Израиля из Газы, имеется более чем достаточно.

Согласно первой из них, рожденной с подачи окружения Шарона и считающейся почти общепринятой, в последние годы жизни в его мировоззрении произошли весьма серьезные перемены, связанные с тем идеологическим надломом, который он пережил, заняв пост премьер-министра. Шарон вдруг осознал, что время работает против Израиля, и с каждым годом давление мировых держав на крохотное еврейского государство с тем, чтобы оно полностью отказалось от приобретенных в 1967 году территорий и признало право палестинских беженцев на возвращение, возрастает по экспоненте. В этой ситуации старый политический гроссмейстер решил сохранить для Израиля хотя бы часть его исторических земель и навязать палестинцам и всему миру свои правила игры. Израиль, в рамках инициативы Шарона, оставлял по собственной воле часть завоеванной им территории, и после этого начинал согласовывать свои постоянные границы. Но — и в этом-то и заключалася весь фокус — согласовывать их не с палестинцами, а с Западом. И в обмен на свои шаги доброй воли имел право требовать, чтобы эти границы обеспечивали ему необходимую безопасность и включали в себя те исторические еврейские земли, на которых палестинцы не проживали — то есть крупные анклавы еврейских поселений в Иудее и Самарии. Таким образом, инициатива снова оказывалась в руках Израиля, а время начинало работать против палестинцев — если они в спешном порядке не придут к соглашению с Израилем о границах, то Израиль успеет установить их сам и добиться их международного признания. После этого палестинцы могут делать все, что им угодно и выдвигать какие угодно претензии — Израилю уже не будет до них никакого дела.

Шарон знал, что разрушение им части еврейских поселений приведет к тому, что те люди, которых он на протяжении десятилетий числил среди своих самых ближайших друзей и соратников, отвернутся от него и объявят «предателем». Он знал, что они не поймут его и предадут проклятию само его имя, но, тем не менее, решился на осуществление своего плана во имя высших интересов еврейского народа, спасения от окончательного страшного фиаско той идеологии и того дела, которому он служил всю жизнь. В этом и заключается его величие как политика — в умении понять то, что пока было не дано понять другим, в готовности стать «чужим среди своих» и «своим среди чужих», принять на себя жесточайший огонь критики и обвинений, но поступить так, как он считает нужным — и при этом удержаться у власти!

Сторонники этой версии одновременно отмечают, что самой заветной мечтой Ариэля Шарона была мечта войти в историю еврейского народа в качестве лидера, который ликвидировал все угрозы существованию еврейского государства и обеспечил международное признание его исторического права на Иерусалим и большую часть Иудеи и Самарии. И в тот момент, когда он понял, что времени на это остается у него не так уж и много, он решился на неординарные, болезненные, но поистине исторические шаги. При этом он руководствовался тем принципом, который усвоил еще в детские годы, живя в родительском доме: правда и истина далеко не всегда на стороне большинства — наоборот, очень часто те, на чьей стороне правда, оказываются на положении преследуемых остальными изгоев. А значит, как гласит известный афоризм, «делай, что должно — и пусть люди говорят, что угодно».

Однако, помимо этой версии, представляющей Ариэля Шарона в качестве выдающегося государственного мужа, есть и немало других, выставляющих его в куда менее достойном свете.

Так, многие представители правого лагеря убеждены, что Шарон решил пойти на ликвидацию еврейских поселений в секторе Газа (против которой он сам весьма обоснованно возражал еще с 80-х годов ХХ века) исключительно для того, чтобы избежать позорного финала возбужденных против него и его сыновей уголовных расследований. Прекрасно зная, что следственные органы и прокуратура в Израиле находятся в руках, или, по меньшей мере, под огромным влиянием левонастроенного истеблишмента страны, он решил осуществить давнюю мечту этого истеблишмента о сносе еврейских поселений. Расчет Шарона строился на том, что для предоставления ему возможности реализовать свой план, этот самый истеблишмент добьется закрытия уголовных дел. Как предстоит убедиться читателю, так, или почти так в итоге все и получилось. При этом бывший судья Верховного Суда Мишаэль Хешин в своем первом после выхода на пенсию интервью, опубликованном в мае 2006 года, заявил, что, окончательно закрывая «дело о греческом острове», судьи Верховного Суда руководствовались, прежде всего, своими политическими убеждениями.

— Только будучи в состоянии очень сильного подпития можно было поверить, что те огромные деньги, которые Гилад Шарон получил от бизнесмена Давида Апеля, были выплачены ему за некие консультационные услуги, — сказал в этом интервью судья Хешин. — Особенно если учесть, что всем остальным своим консультантам, куда более профессиональным, чем Гилад Шарон, Апель платил не больше 2–3 тысяч долларов. Любому здравомыслящему человеку было ясно, что Гилад получил взятку. А так же то, что взятка эта если не предназначалась напрямую его отцу, то была самым непосредственным образом связана с тем высоким постом, который тот занимал. Но я отнюдь не хочу сказать, что перед тем, как утвердить решение о закрытии этого дела, мои товарищи по Верховному суду были в доску пьяны. Просто Шарон тогда пообещал снести еврейские поселения в Газе и выйти из нее, и все хотели, чтобы он это сделал. И мои коллеги понимали, что если Шарона признают виновным, то наша армия останется торчать в Газе — поэтому и приняли такое решение!

Еще одну версию, объясняющую, что подвигло Шарона на эти инициативы, высказал в июне 2006 года в интервью с автором этой книги Натан Щаранский. С его точки зрения, для Шарона действительно крайне важно было то, как он останется в истории — ему вдруг захотелось всеобщей любви, захотелось остаться в учебниках не «палачом Сабры и Шатилы» (каковым, напомню, он никогда не был), а великим миротворцем, готовым во имя мира разрушить то, что он создавал собственными руками. Шарон был настолько ослеплен этим своим желанием, добавляет Щаранский, что не осознавал всей гибельности своего плана для безопасности и будущего Израиля.

Любопытно, что эту версию Щаранского отчасти подтверждает психоанализ личности Ариэля Шарона, сделанный в 2005 году всемирно известным израильским психологом Вадимом Ротенбергом.

Ознакомившись с биографией Шарона, профессор Ротенберг пришел к выводу, что всеми поступками Шарона и в самом деле двигало стремление любой ценой достигнуть успеха и завоевать общественное признание. Комплексующий из-за своей полноты и мнимой «бездарности», терпящий насмешки и оскорбления со стороны сверстников, Шарон с детства втайне мечтал совершить нечто такое, что превратит его в предмет обожания. И потому он всю жизнь доказывал себе и остальным, что может справиться с любой поставленной перед ним задачей лучше, чем кто бы то ни было. Эти два фактора и определили всю его последующую жизнь, превратив его в итоге — с учетом заложенного в нем гигантского потенциала — в одного из самых выдающихся военачальников, а затем и политиков ХХ века.

Но при этом, приходит к выводу Ротенберг, убеждения и принципы всегда играли для Ариэля Шарона вторичную роль. В правом политическом лагере он оказался случайно — исключительно потому, что умудрился еще во время службы в армии испортить себе отношения с левыми. А, оказавшись, стал доказывать, что именно он может лучше всего служить делу этого лагеря. Однако когда пришло время разрушать Ямит, Шарон лично взял на себя выполнение этой задачи — и снова доказал, что может сделать это лучше и быстрее, чем кто-либо другой. Затем он доказал это еще раз — на примере поселений в Газе, одновременно достигнув и другой цели — добившись едва ли не обожания до того ненавидевших его представителей левого лагеря и определенных международных кругов…

Что же касается самого плана одностороннего отделения Израиля от палестинцев, то он, вне сомнения, не был придуман Ариэлем Шароном или кем-то из его приближенных. Автор этих строк впервые услышал об этом плане в 1998 году от Эхуда Барака, тогда еще только готовящимся баллотироваться на пост премьер-министра, но, вне сомнения, он был разработан кем-то из израильских генералов еще раньше.

Когда после почти часовой беседы я спросил Барака о том, что произойдет, если все его грандиозные планы о мире потерпят крах, Барак ответил:

— В этом случае мы заявим, что палестинцы пока не готовы к миру и отделимся от них в одностороннем порядке, так, чтобы мы перестали с ними каким-либо образом соприкасаться. Мы — здесь, они — там. Карта такого одностороннего отделения у меня уже на всякий случай подготовлена, но до поры до времени я не собираюсь ее никому показывать.

Потом о возможности одностороннего отделения и реализации принципа «Мы здесь — они там» премьер-министр Эхуд Барак неоднократно вспоминал на протяжении всей своей каденции.

В 2001 году, вскоре после победы Ариэля Шарона на прямых выборах премьер-министра, этот план выдвинул Хаим Рамон — тогда видный деятель партии «Авода», вошедший в 2005 году в ряды созданной Ариэлем Шароном партии «Кадима». Согласно, предложению Рамона, до того времени, пока палестинцы не окажутся готовы к диалогу о мире, Израиль должен отступить в одностороннем порядке со всей территории Газы, а также из части Иудеи и Самарии и построить вокруг всей своей территории мощную стену, которая обозначит его временные границы и предотвратит проникновение террористов на его территорию.

В 2002 году Шарон приступил к реализации части этой идеи Хаима Рамона — по его указанию в районе Кфар-Сабы, Нетании и Иерусалима началось строительство т. н. «стены безопасности», немедленно вызвавшей гнев палестинцев, заявивших, что Израиль с помощью этой стены хочет запереть их в гетто и назвавших ее «стеной апартеида». В том же году палестинцы обратились в Международный суд в Гааге с требованием запретить строительство этой стены, которая мешает свободе их передвижения и таким образом нарушает их человеческие права, а также закрепляет за Израилем часть отвоеванных им в 1967 году территорий. Гаагский суд счел требования палестинцев легитимными, но так как Израиль не признал полномочий этого суда, а его решения носят рекомендательный и не обязательный характер, то строительство стены продолжилось. Более того — ряд стран Запада признали право Израиля на строительство этой стены, но потребовали, чтобы она проходила по линии перемирия 1949 года. После этого палестинцы успешно использовали израильскую демократию, не раз обращаясь с исками против строительства стены в том или ином районе в израильский Высший Суд Справедливости (БАГАЦ) и требуя передвинуть ее с учетом месторасположения их сельскохозяйственных угодий. И БАГАЦ, как правило, удовлетворял эти иски, что сильно тормозило ход строительства.

Таким образом, план ликвидации еврейских поселений в Газе и Самарии, получивший название «план одностороннего размежевания» был, по сути дела, планом Рамона.

Однако в политике важна не идея, а ее осуществление. И так как о том, что первым план выхода из Газы предложил Хаим Рамон все уже успели позабыть, а осуществить его взялся именно премьер-министр Ариэль Шарон, то план этот и получил название «плана Шарона».

Да простит читатель мне это пространное отступление, но без него остались бы непонятными многие события, происходившие в Израиле в 2004 и 2005 годах, и которые и в самом деле были самыми странными и одновременно самыми драматичными в политической карьере Ариэля Шарона.

* * *

Приняв решение об одностороннем уходе из Газы, Шарон отнюдь не спешил сразу оглашать свой план. Стремясь заинтриговать одних и не напугать раньше времени других, он начал осторожно прощупывать почву, чтобы, во-первых, понять, как будет встречена эта идея в Израиле и за рубежом, а во-вторых, привлечь к ней внимание израильского общества, заинтриговать его и подготовить к признанию этого плана как лучшего из всех возможных в сложившейся ситуации. Он почти в буквальном смысле этого слова в течение нескольких недель держал на крючке ведущих журналистов страны, методично водя их за нос, как опытный рыбак, не спеша, водит под водой схватившую наживку рыбу, дожидаясь, пока она заглотнет крючок, чтобы молниеносным движением выбросить ее на сушу. Ну, а те, в свою очередь, держали на крючке уже всю страну…

21 ноября 2003 года Второй канал израильского телевидения со ссылкой на анонимный «высокопоставленный источник в канцелярии главы правительства» сообщил, что Ариэль Шарон намерен в одностороннем порядке ликвидировать ряд крупных еврейских поселений, чтобы таким образом продемонстрировать готовность Израиля на любые шаги доброй воли для возобновления мирного процесса. Информация эта казалась настолько невероятной, почти абсурдной, противоречащей всем прежним заявлениям и реальной политике Шарона, что журналисты абсолютно всех СМИ бросились в канцелярию премьера за разъяснениями. Никому из них добиться встречи с Шароном так и не удалось, а те приближенные премьера, с которыми они сумели переговорить, эту информацию не подтверждали, но и — что было самое странное — не спешили ее опровергнуть.

Лишь спустя день Шарон, наконец, соизволил встретиться с политическими обозревателями ряда израильских газет, но туман от этого нисколько не рассеялся, а, наоборот, стал еще гуще.

— У меня действительно есть принципиально новый план выхода из нынешнего государственно-политического кризиса, но я пока с ним не поделился ни с одной живой душой, — сказал на этой встрече. — Но вы можете передать народу, что его премьер-министр неустанно думает о том, как найти выход из того тупика, в котором оказались наши отношения с палестинцами.

24 ноября, отчитываясь перед членами фракции «Ликуда» о своей короткой встрече с палестинским премьер-министром Абу-Алой, Шарон чуть-чуть, самую малость приоткрыл карты.

— Как вам известно, я не был инициатором этой встречи и вообще не видел в ней какого-либо смысла — нам не о чем говорить с палестинцами, пока они не в состоянии осуществить первый этап «Дорожной карты». И я сказал Абу-Але, что если палестинцы думают, что располагают неограниченным запасом времени, то глубоко заблуждаются. У нашего терпения есть предел, и когда этот предел наступит, когда мы поймем, что ждать возобновления переговоров бессмысленно (несмотря на то, что этот путь — предпочтительнее), мы предпримем некие односторонние шаги, чтобы защитить наши интересы.

Затем, когда во время недолгого официального визита Шарона в Италию к его беседе с Сильвио Берлускони присоединился специальный посланник США на Ближнем Востоке Элиот Абрамс, Шарон поделился с собеседниками своим планом в одностороннем порядке снести все еврейские поселения в Газе и несколько одиночных поселений в Самарии. У Шарона сложилось впечатление, что Абрамс совершенно не понял смысла этого плана и покинул резиденцию Берлускони в полном недоумении. Но Шарон знал, что он немедленно доложит о «странных идеях» израильского премьера Джорджу Бушу, и это было главное.

27 ноября состоялась традиционная ежегодная встреча премьер-министра с главными редакторами израильских СМИ, на которой он вновь лишь немного приоткрыл свои карты.

— Чем дальше, тем больше я прихожу к выводу, что нет никакого смысла ждать, пока палестинцы обуздают свой террор и сядут с нами за стол переговоров. А это значит, что мы должны предпринять какие-то шаги сами, без их участия. Но при этом палестинцы должны понять, что то, что мы не дадим им сегодня, они тем более не получат завтра, — в этих словах премьера заключался главный смысл сказанного им на той встрече.

Наконец, в начале декабря 2003 года вице-премьер Эхуд Ольмерт поочередно встретился сразу с несколькими журналистами из различных газет и в ходе этих интервью заявил, что Израиль должен в одностороннем порядке ликвидировать те поселения, которые не играют большой роли для безопасности страны и защита которых от террористов связана с лишком большим риском для израильских солдат, а все оставшиеся поселения можно потом аннексировать. Почти всем было ясно, что устами Ольмерта говорит Шарон, что с помощью своего заместителя премьер запустил «пробный шар», чтобы определить как отнесется общество к этой идее. Общество отнеслось спокойно — сторонники правого лагеря не придали словам Ольмерта особого значения, а левые заявили, что они свидетельствуют о глубоких позитивных переменах, которые происходят в сознании политиков правого лагеря, но не более того.

Наконец, 8 декабря Шарон снова встретился с журналистами и на этот раз был куда более конкретен.

— Сейчас я провожу последние консультации с различными советниками и в самое ближайшее время представлю план тех односторонних шагов, предлагаемые мной вместо выполнения «Дорожной карты», которая, как вы сами видите, явно не работает…

Нетрудно было догадаться, что под ближайшим временем Ариэль Шарон подразумевает 18 декабря — день проведения традиционной конференции по вопросам государственного строительства и безопасности в Герцлии, в которой обычно принимают участие видные израильские политики, аналитики и государственные деятели, «скрещивая шпаги» при обсуждении важнейших проблем Израиля. И хотя Герцлийская конференция всегда подробно освещалась в прессе, в 2003 году на ней просто яблоку было негде упасть как от огромного числа гостей, так и небывалого наплыва на нее журналистов. Сами заседания этой конференции проходили на этот раз скомканно — все ждали, когда же на трибуну поднимется Ариэль Шарон и что же такого нового он скажет. И, наконец, эта минута настала — Шарон стоит на трибуне.

Однако он не спешил — для начала премьер поприветствовал всех присутствующих, потом поблагодарил организаторов конференции за то, что предоставили ему возможность выступить, затем стал долго и подробно рассказывать о том, что произошло за то время, в течение которого он находится на должности премьер-министра, перечислять все проблемы Израиля и объяснять, что Израиль готов выполнить все свои обязательства по «Дорожной карте», включая ликвидацию незаконных поселений, но вот беда — палестинцы никак не хотят выполнять то, что от них требует та же «Дорожная карта». Все это было давно знакомо, набило оскомину и собравшиеся уже начали было думать, что Шарон в очередной раз всех надул, когда он вдруг произнес те слова, которые от него ждали:

— Мы хотим как можно быстрее продвигаться по пути осуществления «Дорожной карты», чтобы приблизить время истинного спокойствия и мира. Мы надеемся, что палестинское руководство выполнит свою часть обязательств. Но если и через несколько месяцев палестинцы не выполнят своей части обязательств по «Дорожной карте», Израиль инициирует односторонний процесс, призванный обеспечить ему безопасность и отделение от палестинцев…

С этого момента в зале установилась мертвая тишина — теперь все вслушивались в каждое слово Шарона.

— Цель этого плана отделения, — продолжил он, — уменьшить, насколько можно, террор и принести гражданам Израиля максимум безопасности. Процесс отделения позволит повысить уровень жизни и поможет решению экономических проблем Израиля. Односторонние шаги, которые предпримет Израиль в рамках этого плана, будут полностью согласованы с США. Мы не можем позволить себе нанести ущерб нашему стратегическому сотрудничеству с США. Эти шаги усилят общую безопасность жителей Израиля и облегчат ЦАХАЛу и службам безопасности исполнение тех трудных задач, которые стоят перед ними.

Мы заинтересованы в осуществлении прямых переговоров, но мы не намерены делать израильское общество заложником намерений палестинцев. Я уже сказал: мы не будем ждать до отчаяния. План отделения будет включать в себя отход ЦАХАЛа на новые линии безопасности и размещение поселений так, чтобы свести число граждан Израиля, живущих посреди СРЕДИпалестинского населения, к минимуму. Израиль сам определит те границы, к которым отойдет и на которых укрепится ЦАХАЛ. Безопасность будет обеспечиваться непосредственно ЦАХАЛом, разделительным забором и другими защитными сооружениями. План одностороннего отделения уменьшит любые контакты и соприкосновения между нами и ими, это, в свою очередь, повлечет за собой необратимые изменения в жизни части еврейских поселений. Я хочу вернуться к словам, которые однажды уже говорил в прошлом: в рамках будущего урегулирования Израиль не останется во всех тех местах, в которых он находится сегодня. Судьба поселений будет определяться теми линиями безопасности, которые позволят Израилю отделиться от палестинцев. Но в любом случае ликвидированы будут только те поселения, которые в рамках любого соглашения об окончательном урегулировании не вошли бы в постоянные границы Государства Израиль. Одновременно Израиль укрепит и усилит те поселения и те территории Эрец Исраэль, которые станут неотъемлемой частью Государства Израиль при любом варианте соглашения об окончательном урегулировании…

Напряженность в зале достигла крайнего предела — все ждали, что вот сейчас Арик назовет те самые поселения, которые он предназначил к сносу. Но Шарон улыбнулся своей знаменитой улыбкой и продолжил:

— Я знаю, вы сейчас хотите услышать названия этих поселений. Но ведь что-то надо оставить и на потом… Израиль ускорит работы по возведению разделительного забора, польза которого очевидна уже сегодня. Ускорение строительства этого забора позволит ЦАХАЛу убрать ряд КПП и облегчить повседневную жизнь палестинцев, непричастных к террору. Для того, чтобы позволить палестинцам после отделения вести нормальную жизнь и развивать свою экономику, мы взвесим вместе с Иорданией и Египтом возможность более свободного передвижения людей и грузов через международные переходы — разумеется, с соблюдением всех требуемых мер безопасности.

Последняя часть речи Шарона предназначалась явно для американцев — он спешил успокоить Буша и уверить его в том, что данный плане не противоречит «Дорожной карте» и даже совместим с ней, хотя было совершенно непонятно, как именно Арик собирается на этот раз впрячь в одну телегу коня и трепетную лань.

— Я хочу подчеркнуть: одностороннее отделение — это шаг в области безопасности, а не политический шаг. Шаги по одностороннему отделению не изменят политическую ситуацию между Израилем и палестинцами и не отрицают возможности в любой момент вернуться к осуществлению «Дорожной карты» и прийти к взаимному соглашению. Одностороннее отделение, таким образом, не отрицает «Дорожную карту» и не противоречит ей — это лишь те необходимые шаги, которые призваны обеспечить Израилю безопасность. Этот план будет приведен в действие только в случае, если палестинцы продолжат свою нынешнюю политику и так и не захотят де-факто принять «Дорожную карту». Понятно, что в этом случае палестинцы получат куда меньше, чем могли бы получить в рамках прямых переговоров, осуществляемых в соответствии с «Дорожной картой». И детали плана одностороннего отделения, несомненно, будут учитывать наш опыт по осуществлению «Дорожной карты».

Речь Шарона произвела двойственное впечатление на всех — на правых и левых, европейцев и палестинцев…

Сторонники правого лагеря никак не могли поверить, что все эти слова произнес тот самый Шарон, который совсем недавно доказывал, что снос поселений недопустим не только с моральной, исторической, политической, но и со стратегической точки зрения. Реакция правого лагеря была однозначной: заявив о том, что безопасность Израиля и израильтян может быть обеспечена путем одностороннего отхода ЦАХАЛа на заранее подготовленные позиции и ликвидации ряда поселений, Ариэль Шарон выдал самую настоящую премию палестинским террористическим организациям. Теперь они могут объявить своему народу, что их борьба и те жертвы, которые они принесли на ее алтарь, не были напрасными, что они заставили врага отступить. Да, пока ненамного, но если усилить террор, то можно добиться новых уступок…

Любопытно, что реакция израильских левых была сходной. Они тоже не верили — правда, уже в то, что Шарон и в самом деле намерен претворить эти планы в жизнь. По их мнению, речь шла об очередной уловке с целью отказаться от «Дорожной карты», потянуть время и получить еще один предлог для нанесения ударов по палестинцам. «Если бы это было бы иначе, — утверждали они, Шарон был бы куда более конкретен и назвал хотя бы несколько поселений, которые он намерен ликвидировать». Но даже если он искренен в своих намерениях, добавляли лидеры левого лагеря, то готовность Шарона к уступкам явно недостаточна. «Слишком мало и слишком поздно», — так это сформулировал один из инициаторов «Женевских соглашений» депутат Кнессета Аврум Бург («Авода»). По мнению же главного архитектора «Женевской инициативы» Йоси Бейлина, отступая в одностороннем порядке, без всяких договоров и условий, Шарон ставит Израиль в проигрышное положение: ведь рано или поздно договор все равно придется подписывать, и кто знает, что тогда затребуют палестинцы… Лучше уж отдать больше и сразу, но по договору…

Реакция палестинского руководства также была однозначной: все заявления Шарона о готовности к переговорам — лишь пустые слова, на самом деле он хочет поставить палестинцев перед фактом, когда минимум 50 % той территории, на которую они рассчитывали, окажется под полным израильским контролем и Израиль «закрепит на них свою оккупацию».

И все, абсолютно все отмечали, что это была самая скучная речь, которую когда-либо произносил Ариэль Шарон. А также то, что Шарон, по сути дела, не сказал ничего конкретного: ни сколько именно месяцев он собирается дать палестинцам на выполнение их обязательств по «Дорожной карте», ни какие именно поселения намерен сносить. Само словосочетание «незаконные поселения» произнесено не было — речь шла исключительно о поселениях «незарегистрированных», а это толкование допускает вариации…

Немногие знали, что именно так эта речь и была и задумана. Шарон специально начал с банальных фраз и прописных истин и, когда половина зала уже начала засыпать, решив, что никаких откровений в выступлении премьера не будет, примерно в середине своей речи заговорил непосредственно о деле — об одностороннем отступлении и сносе поселений. То, что эта речь изобиловала повторами, тоже было далеко не случайно: эти повторы были лишь кажущиеся, на самом деле их формулировки не совпадали, и это также позволяло Шарону весьма свободно маневрировать ими в будущем.

Наконец, далеко не все знали еще о двух вещах.

Во-первых, о том, что текст этой речи был полностью согласован с американцами — за несколько часов до выступления Ариэля Шарона глава его канцелярии Дов Вайсглас переслал окончательный вариант текста Кондолизе Райс. Правда, американцы отнеслись к новому плану Шарона приблизительно так же, как израильские левые: за почти три года его пребывания у власти они привыкли, что Арик много говорит о мире, но очень мало делает для него…

А во-вторых, о том, что за несколько дней до Герцлийской конференции в Париже состоялся очередной международный семинар по израильско-палестинской проблеме, на котором палестинцы четко заявили: не может быть никакого компромисса с Израилем в вопросе «беженцев». Все «палестинские беженцы» 1948 года должны вернуться в свои дома в Хайфе, Лоде, Яффо, Ашдоде и в других городах. Те палестинцы, которые делают иные заявления, — попросту предатели нации. Но это, в свою очередь, означало, что ни в ближайшие месяцы, ни в ближайшие годы, ни с правительством Абу-Алы, ни с каким-либо другим палестинским правительством договориться не удастся. И таким образом фразы Шарона о готовности к переговорам действительно были блефом: на самом деле он уже все решил, он уже начал готовиться к осуществлению своего плана одностороннего размежевания с палестинцами.

* * *

Первым, кто понял, что на этот раз Шарон не блефует и что его намерения более, чем серьезны, стали его давние соратники — лидеры Совета поселений Иудеи, Самарии и Газы. 18 декабря, на следующий день после выступления Шарона на конференции, они попытались встретиться с ним в надежде, что Арик их, как обычно, успокоит, или, по меньшей мере, разъяснит, какие именно поселения он собирается сносить. Но в ответ им было заявлено, что у премьера нет сейчас времени для такой встречи. Учитывая характер их отношений с премьером, это могло означать только одно: Шарону нечего им сказать; приняв решение, он пока избегает объяснения с ними. И это означало, что им следует готовиться к нелегкому противостоянию с тем, кого они в течение стольких десятилетий числили своим другом и единомышленником.

И все-таки они еще надеялись на то, что им удастся убедить Шарона отказаться от этого плана.

12 января 2004 года 150 тысяч противников одностороннего отступления собрались на тель-авивской площади имени Ицхака Рабина, подняв над головой плакаты «Арик, не сдавайся!». Выступавшие на этой демонстрации ораторы подчеркивали, что сама эта акции протеста направлена отнюдь не против Ариэля Шарона — она направлена против плана односторонних уступок, который депутат Кнессета от партии «Национальное единство» Арье Эльдад назвал «планом одностороннего самоубийства». Но главным оппонентом Шарона был на этой демонстрации… сам Ариэль Шарон. Многократно усиленные динамиками над площадью неслись отрывки из его публичных выступлений разных лет: вот Шарон говорит о стратегической важности каждого еврейского поселения; вот он сам объясняет всю гибельность каких-либо односторонних уступок; вот он заявляет о том, что «Нецарим ничем не отличается от Тель-Авива»…

Спустя день Шарон сделал специальное заявление о том, что речь идет о плане, который рассматривается им как один из возможных; что план этот пока никак не конкретизирован и над ним еще предстоит большая работа, так что пока он не может представить список предназначенных к сносу поселений, поскольку он сам пока не решил, какие именно поселения будут снесены.

Лидеры левого лагеря увидели в этих словах премьера подтверждение своей версии, меньше, чем через месяц Арик решил дать «задний ход» и начал постепенно отказываться от своего плана.

Любопытно, что в силу странного совпадения именно 12 января, когда на площади Рабина бушевали страсти, возбужденные против Шарона уголовные расследования вышли на новый, куда более опасный для него виток развития. Появившись на телеэкране, бывший советник Ариэля Шарона и близкий друг его сына Гилада Давид Спектор заявил, что располагает документами и магнитофонными записями своих бесед с членами семьи Шарона, однозначно свидетельствующими о том, что премьер прекрасно знал обо всех финансовых махинациях, совершаемых его сыновьями. И более того — все незаконные денежные переводы осуществлялись по его прямому указанию. Готов был Спектор представить и доказательства того, что деньги, полученные Гиладом Шароном от Дуду Апеля, были ничем иным как взяткой…

После этого выступления Спектора «Движение за чистоту власти» снова потребовало от Шарона уйти в отставку и к этому требованию присоединились представители оппозиции, выдвинувшие вотум недоверия премьер-министру. Вотум не прошел, но во время предшествовавших голосованию выступлений Ариэлю Шарону пришлось выслушать немало нелестных слов в адрес своей семьи и себя лично.

21 января 2004 года госпрокурор Эдна Арбель заявила, что подготовила обвинительные заключения по «делу о греческом острове». В подготовленных ею документах строительный подрядчик Дуду Апель обвинялся в даче взятки Ариэлю Шарону и Эхуду Ольмерту в то время, когда первый занимал пост министра иностранных дел, а второй — мэра Иерусалима. Ну, а Шарон и Ольмерт, соответственно, обвинялись в получении взяток. Обосновывая это свое решение, Эдна Арбель добавила, что «несмотря на то, что, согласно „Закону о премьер-министре“ последний и в самом деле не должен подавать в отставку до решения суда, премьер должен это сделать из моральных соображений сразу после того, как против него будет выдвинуто обвинительное заключение».

Эти ее слова были немедленно поддержаны депутатом леворадикальной партии «Мерец» Йоси Саридом.

— То, что премьер-министр подозревался во взяточничестве и допрашивался полицией с предупреждением о том, что каждое его слово может обернуться против него, было позором для государства, однако мы, как выяснилось, готовы с этим мириться! Но премьер-министр, исполняющий свои обязанности, когда его дело передано в суд — это уже нонсенс! Не так давно он делился с нами своими грандиозными планами. Но как может хоть что-то планировать на будущее человек, который в очень скором времени может сесть в тюрьму или с позором оставить занимаемое им кресло? Как можно связывать с этим человеком даже ближайшее будущее страны?! — резонно заметил Сарид.

Но на самом деле, согласно закону, окончательное решение вопроса о том, следует ли против премьер-министра и его заместителя выдвигать обвинительное заключение или нет, решала не госпрокурор Эдна Арбель, а юридический советник правительства. И таким образом, выступив с рекомендацией передать дело Ариэля Шарона в суд, Эдна Арбель превысила свои полномочия госпрокурора и явно попыталась оказать давление и на общественное мнение, и на юридические круги страны.

В те дни на должность юридического советника правительства как раз заступил Мени Мазуз — ставленник министра юстиции Томи Лапида. Мазуз, в свою очередь, заявил, что ему требуется время на изучение дела, и, таким образом, теперь Шарону не оставалось ничего другого, как ждать, к какому же выводу придет юридический советник.

Эта его зависимость от мнения Мени Мазуза в немалой степени и способствовала рождению версии о том, что Ариэль Шарон принял решение о ликвидации еврейских поселений, чтобы достигнуть компромисса с левым истеблишментом и добиться закрытия начатых против него дел.

К тому времени Томи Лапид уже не раз заявлял, что если Шарон не предпримет каких-либо действенных шагов по урегулированию израильско-палестинского конфликта, он выведет свою партию из состава правящей коалиции. Таким образом, сама судьба правительства Шарона оказалась зависимой от того, захочет или нет он реализовать на деле свой план одностороннего размежевания. Но и его личная судьба в немалой степени зависела от Томи Лапида, который, как уже говорилось, привел на должность юридического советника Мени Мазуза и последний, естественно, прислушивался к мнению человека, которому он был обязан столь высоким постом. Оба они — и Лапид, и Мазуз — были типичными представителями и выразителями мнения все того же израильского истеблишмента, ратующего за снос еврейских поселений, и таким образом круг замыкался…

Как бы то ни было, пока Мазуз решал передавать дело Шарона в суд или нет, 2 февраля премьер пригласил к себе журналиста газеты «Ха-Арец» Йоэля Маркуса для того, чтобы ему первому поведать список тех поселений, которые он намерен ликвидировать. Маркус отнюдь не входил в число близких к Шарону журналистов — наоборот, как публицист он не раз выступал с жесткой критикой его политики и в свое время даже сравнивал его с Берией и Пиночетом. Но именно это и обусловило выбор Маркуса как рупора: если в серьезность намерений премьер-министра поверит Йоэль Маркус, то в них поверят и все сторонники левого лагеря.

— Мы ликвидируем, то есть, простите, эвакуируем все поселения, расположенные в Газе и еще два поселения в Самарии, — сказал Шарон в беседе с Маркусом. — Цель этой эвакуации — перенести данные поселения, находящиеся сегодня в окружении арабов, в места, где их нынешним обитателям будет гарантирована безопасность. Это будет нелегкой задачей — ведь сегодня в этих поселениях проживает около 8000 человек и при каждом из них существует развитое, процветающее хозяйство. Нам будет нелегко во всех смыслах, но я принял решение об эвакуации этих поселений и я реализую это решение, чего бы мне это ни стоило, — сказал Шарон.

«Говоря все это, премьер и в самом деле выглядел как человек принявший решение и теперь находящийся в полном согласии с самим собой, не собирающий сворачивать с избранного им пути», — напишет позже Йоэль Маркус.

Сама беседа между Шароном и его гостем проходила за завтраком, после которого премьер должен был направиться в Кнессете — на заседание фракции «Ликуда». При этом Шарон забыл о существовании интернета и был уверен, что его интервью с Маркусом появится в газете только завтра. Однако Маркус, поняв, что у него в руках оказалась настоящая сенсация, позавтракав с Шароном, поспешил в редакцию, как можно быстрее подготовил текст своего интервью с премьер-министром и немедленно выставил его на сайте газеты «Ха-Арец». И когда Шарон явился в Кнессет, его ждало немало сюрпризов.

Фракции МАФДАЛ и «Национальное единство» заявили о своем намерении выдвинуть вотум недоверия правительству Шарона в связи с заявлениями, высказанными им в беседе с Йоэлем Маркусом. В «Ликуде» депутаты Эхуд Ятом, Юлий Эдельштейн, Гилад Эдран и Наоми Блюменталь заявили, что поддержат этот вотум недоверия… Вскоре число депутатов «Ликуда», возражавших против плана одностороннего размежевания возросло до 13, и эту группу «бунтовщиков» возглавил министр внутренней безопасности Узи Ландау.

— Если вы думаете, что мне легко, что я принял это решение без боли и колебаний, то вы ошибаетесь, — сказал в тот день «бунтовщикам» Шарон. — Но из двух зол я решил выбрать наименьшее…

Между тем, ХАМАС продолжал проводить все новые теракты, самым страшным из которых стал теракт в Иерусалиме, совершенный 22 февраля 2004 года. В этот день террорист-смертник взорвал себя в автобусе, и в результате взрыва 8 человек погибли и 66 получили ранения. В ответ на этот теракт, Ариэль Шарон дал указание немедленно возобновить ликвидацию лидеров террористических организаций в Газе, и 22 марта — со второй попытки — израильские самолеты точным ударом ракеты уничтожили духовного лидера ХАМАСа Ахмеда Ясина в то самое время, когда это чудовище в человеческом облике на своей инвалидной коляске возвращалось из мечети на конспиративную квартиру, где пыталось спрятаться от мести евреев.

Спустя три недели — 17 апреля — пришел черед другого лидера ХАМАСа — Абда Аль-Азиза Рантиси.

Обе эти ликвидации были достойным ответом Израиля на теракты и на какое-то время отвлекли внимание общества и от плана одностороннего ухода из Газы, и от полицейских расследований. В это же время произошло еще одно событие, о котором автор просто не имеет права упомянуть, так как оно необычайно важно для понимания личности и характера Ариэля Шарона.

* * *

В 2001 году боевики ливанской террористической организации «Хизбалла» подбили из гранатомета патрулировавший израильско-ливанскую границу джип ЦАХАЛа, а затем, ворвавшись на территорию Израиля, захватили трех находившихся в нем солдат — Ади Авитана, Бени Авраама и Омара Савайида. Затем, пользуясь поддержкой так называемых миротворческих сил ООН, они вместе со своими пленниками ушли вглубь территории Ливана.

На следующий день «Хизбалла» заявила, что готова начать переговоры с Израилем об их обмене. При этом передавать какую-то информацию о состоянии захваченных ею израильских солдат «Хизбалла» отказалась.

Прошло еще несколько месяцев — и в Дубае, въезд в который израильтянам был категорически запрещен, так как связан для них со смертельной опасностью, агентам «Хизбаллы» удалось захватить отставного полковника ЦАХАЛа Эльханана Тененбаума. По стране поползли слухи, что Тененбаум был послан за рубеж для того, чтобы прояснить судьбу пленников «Хизбаллы», но провалил свою миссию разведчика.

В течение почти трех лет израильские власти при посредничестве Германии вели переговоры с «Хизбаллой» о выдаче пленных и в течение всех этих трех лет Израиль жил надеждой на то, что все они живы. При этом террористы отлично играли на чувствах родителей пленных солдат и израильского общества, делая двусмысленные заявления, из которых было совершенно непонятно, кого они готовы обменивать — живых или мертвых.

Постепенно стали выясняться страшные подробности боя на израильско-ливанской границе и причастности к похищению трех израильских пограничников бойцов подразделения ООН, в задачу которых входит вроде бы предотвращение столкновений между израильтянами и ливанцами. Стало понятно, что все трое израильских солдат были убиты еще во время обстрела их джипа и «Хизбалла», требует от Израиля выпустить из его тюрем сотни опасных террористов в обмен на их тела.

А затем стали известны и обстоятельства пленения отставного полковника Эльханана Тененбаума, пребывающего в плену у «Хизбаллы» в полном здравии. Как выяснилось, Тененбаум направился в Дубай отнюдь не с разведывательной миссией, как это пытались представить в начале. Нет — проиграв огромные деньги в казино, наделав миллионные долги, он решил подправить свое финансовое положение с помощью торговли наркотиками, и потому легко поддался на предложение агента «Хизбаллы» поехать за партией наркотиков в Дубай, где его, разумеется, уже с нетерпением ждали боевики этой организации. И потому, когда премьер-министр Ариэль Шарон согласился в обмен на тела трех израильских солдат и одного живого Тененбаума выдать «Хизбалле» 430 живых террористов. Израиль взвился от возмущения. Цена, которую согласился заплатить Ариэль Шарон за продувшегося в карты полковника, казалась непомерной и опасной — она могла подтолкнуть «Хизбаллу» и палестинских террористов на новые похищения солдат.

По стране покатились слухи, что Шарон согласился на этот безумный обмен только потому, что Тененбаум является близким родственником его старого друга. Впрочем, скоро выяснилось, что, во-первых, не родственником, а бывшим родственником, так как со своей женой он давно развелся, а во-вторых, не друга, а так — знакомого одного знакомого…

Чтобы разъяснить свою позицию, Шарон собрал пресс-конференцию, на которой рассказал, что Эльханан Тененбаум прошел в ливанском плену через ужасные пытки, во время которых ему выдернули все зубы и он потерял зрение. Его расчет оказался верным — в стране поднялась волна сочувствия к Тененбауму, и Шарона перестали критиковать.

Однако когда Эльханан Тененбаум сошел с трапа самолета, выяснилось, что все зубы у него целы, зрение в полном порядке и вообще в плену с ним обращались вполне прилично. Получалось, что Шарон вновь надул весь Израиль.

— Мы должны были вернуть наших сыновей из плена. Живых или мертвых. Как живых, так и мертвых. И если бы мы отказались обменять Тененбаума, его попросту бы убили. Я отнюдь не собираюсь утверждать, что Эльханан Тененбаум — ангел с крылышками за плечами. Я даже не исключаю, что он преступник. Но если это так, то судить его будем мы. Мы, а не «Хизбалла». И уж конечно мы не имели права допустить, чтобы еще один еврей погиб от руки террористов…

Когда Ариэль Шарон произносил эту фразу, я пристально посмотрел в его лицо и понял, что сейчас он говорит правду. Больше того: он говорит ту правду, в которую глубоко верит — Израиль не имеет права бросать на произвол судьбы своих сыновей, какими бы они ни были.

И, признаюсь, в тот момент я гордился тем, что у моей страны есть такой премьер-министр, не представляя, как и миллионы других израильтян, какую страшную цену поредстоит заплатить Израилю за его великодушие в 2006 году.

* * *

В конце марта 2004 года юридический советник правительства Мени Мазуз встретился с государственным прокурором Эдной Арбель, и та теперь уже официально порекомендовала Мазузу выдвинуть против премьер-министра обвинительное заключение и передать его дело в суд. Информация об этом была опубликована в СМИ, и адвокат Шарона Дори Кальгсвельд обвинил госпрокурора в сознательном допущении утечки информации в прессу с тем, чтобы таким образом повлиять на позицию юридического советника. Мазуз также высказал возмущение этими публикациями, но, как это уже не раз бывало в жизни Шарона, то, что должно было обернуться против него, в конце концов лишь пошло ему на пользу — многие члены «Ликуда» стали откровенно сочувствовать премьер-министру, уверенные в том, что он стал жертвой травли со стороны преследующей некие личные и политические цели Эдны Арбель.

В результате на открывшейся 30 марта конференции «Ликуда» Ариэль Шарон был встречен приветственными криками и бурной овацией. А когда председательствовавший на этой конференции Исраэль Кац начал свое выступление с того, что все члены «Ликуда» полностью доверяют премьер-министру и убеждены в абсурдности всех выдвигаемых против него обвинений, его слова потонули в аплодисментах.

— Но, доверяя Ариэлю Шарону как человеку, убежденные в том, что именно он в эти нелегкие времена может справиться с ролью премьер-министра страны, многие из нас не могут принять предложенный им план ликвидации еврейских поселений, — продолжил Кац.

— Это позор! Это — предательство! — тут же раздались крики с мест, но быстро стихли, чтобы дать Кацу возможность продолжить его речь.

— В связи с этим, — добавил Кац, — я считаю, что в демократическом обществе и в демократической партии столь важные решения должны приниматься исключительно демократическом путем. А потому я предлагаю вынести план Ариэля Шарона на обсуждение всех членов партии — пусть каждый из них получит право высказаться, что он думает по данному вопросу… Словом, я предлагаю провести внутрипартийный референдум по отношению к плану одностороннего размежевания с палестинцам в Газе и Самарии…

Шарон в своем выступлении неожиданно для многих заявил, что он согласен с предложением Исраэля Каца.

— Результаты этого референдума сказал он, завершая свою речь, обяжут всех представителей партии и меня в том числе. Я — за референдум!

Это заявление Шарона отнюдь не было спонтанным, как многие подумали в тот момент. В ночь перед открытием партконференции «форум фермы» провел экстренное заседание, посвященное только одному вопросу: как подавить «бунт» внутри «Ликуда», который в то время поддерживали уже 15 депутатов Кнессета от этой партии? И после бурных дискуссий члены «форума» вместе с Шароном решили поддержать предложение Исраэля Каца о референдуме. При этом они исходили из результатов опросов, согласно которым 60 % членов партии поддерживали на тот момент план Шарона. Следовательно, рассуждали Дов Вайсглас и Омри Шарон, победа на внутрипартийном референдуме гарантирована, а после него можно будет с полным основанием потребовать от «бунтовщиков» «разоружиться перед партией».

То, что они могут и проиграть на референдуме, члены «форума фермы», видимо, просто не брали в расчет.

Сразу после окончания этой партконференции началась подготовка к проведению референдума и как противники, так и сторонники плана Шарона создали свои пропагандистские штабы с тем, чтобы убедить почти 300 тысяч членов «Ликуда» в своей правоте. В сущности, уже с этого момента борьба за еврейские поселения вышла за рамки внутрипартийной войны. К работе штаба противников плана Ариэля Шарона активно подключились партии МАФДАЛ, НДИ и «Национальное единство», а также Совет поселений Иудеи, Самарии и Газы, задействовавшие для агитационной работы своих активистов, а также негласно помогавших этому штабу деньгами. Но точно так же, только по отношению к штабу сторонников Шарона, действовали и партии «Авода» и «Шинуй».

— Отказавшись от части поселений, мы возьмем судьбу Израиля в свои руки! Мы сами определим свои границы, добьемся их международного признания и таким образом сохраним большую часть поселений. Сегодня мир считает, что палестинцы живут под нашей оккупацией и потому оправдывает их террор! Но после того, как мы покинем Газу, никто в мире не посмеет заявить, что живущие в ней палестинцы по-прежнему остаются под израильской оккупацией. И если палестинцы продолжат террор из Газы, Израиль получит полное право отвечать на него так, как он посчитает нужным — это будет равносильно тому, что на него совершено нападение со стороны внешнего врага. План Шарона — это хорошо для Израиля! — убеждали членов «Ликуда» приверженцы лагеря Шарона.

— Еще до того, как мы уйдем из Газы, палестинцы развернут против нас новую волну террора, чтобы мы поторопились покинуть ее пределы. Сразу после этого они заявят, что наше одностороннее отступление является их грандиозной победой, что террор оправдал себя — мы сами, по собственной воле ушли из Газы, не потребовав от них ничего взамен, не выставив никаких условий! А значит, нужно продолжать этот террор, чтобы заставить евреев так же, без условий, в одностороннем порядке уйти и из Иудеи и Самарии — вот какова их логика! Таким образом, одностороннее отступление усилит ХАМАС и приведет его к власти. Мир же не признает нашего одностороннего отступления и по-прежнему будет требовать, чтобы мы сели за стол переговоров с палестинцами. Вот только торговаться нам с ними будет уже не о чем — все, что мы могли отдать, мы к тому моменту уже отдадим. Нам останется лишь выполнять их условия. План Шарона гибелен для Израиля! — такие аргументы выдвинули оппоненты премьер-министра.

И на фоне усилившихся после объявления Шароном его плана терактов, резкого увеличения числа падающих на Сдерот ракет аргументы последних выглядели очень даже убедительно. И уже в первой половине апреля опросы, проведенные среди членов партии «Ликуд» показали, что число тех из них, кто поддерживал план одностороннего размежевания, стремительно тает.

Шарон понял, что для победы на партийном референдуме ему нужна мощная поддержка как внутри «Ликуда», так и вне его, и роль такой поддержки могло сыграть присоединение к нему все еще чрезвычайно популярного среди «ликудников» Биньямина Нетаниягу и открытое одобрение его плана одностороннего отделения со стороны президента Джорджа Буша.

И Арик спешно засобирался в Вашингтон, но перед поездкой встретился с Биньямином Нетаниягу, чтобы попросить у него «дружеского совета», какие именно условия он должен выдвинуть Бушу, чтобы план одностороннего размежевания стал бы, с точки зрения Нетаниягу, выгодным для Израиля.

Нетаниягу предложил Шарону потребовать от Джорджа Буша дать три обещания от имени США.

Во-первых, обещания, что в случае, если Израиль в одностороннем порядке уйдет из Газы, США признают необходимость аннулировать так называемое право палестинских беженцев на возвращение в границы Израиля. Во-вторых, что западная граница Газы останется под полным контролем Израиля и в случае, если находящиеся в Газе террористы продолжат осуществлять теракты на территории Израиля, у последнего будет полное право временно вводить в Газу свою армию для наведения порядка. И, в третьих — в обмен на эти шаги Израиля США признают, что Израиль имеет право сохранить свои поселения в Иудее и Самарии в рамках соглашения об окончательном урегулировании, а до его достижения не будут препятствовать тому, что они будут обнесены оборонительным забором и таким образом де-факто станут составной частью Израиля.

Все эти три требования показались Шарону логичными и справедливыми, и он сказал Нетаниягу, что целиком поддерживает это его мнение.

14 апреля 2004 года Ариэль Шарон встретился с Джорджем Бушем и убедил президента во всеуслышание заявить о поддержке своего плана.

— План премьер-министра Израиля — это смелый и правильный шаг, шаг настоящего лидера навстречу миру, который поможет приблизить осуществление «Дорожной карты», — сказал Джордж Буш на брифинге для журналистов.

Но Шарон этим не ограничился. Он добился, чтобы Буш подписал письмо, в котором от имени Соединенных Штатов объявлял о поддержке плана Шарона и гарантировал, что в обмен на односторонний выход из Газы США откажутся от содержащегося в тексте «Дорожной карты» пункта о признании права палестинских беженцев на возвращение в места их прежнего проживания и, одновременно, признают право Израиля не отступать к границам 1949 года.

В письме, выданном американским президентом Шарону, говорилось, что США продолжают считать «Дорожную карту» основным планом мирного урегулирования на Ближнем Востоке, но «вместе с тем частью любого соглашения об окончательном урегулировании должно стать решение проблемы палестинских беженцев в рамках территории будущего палестинского государства, а не Израиля». Далее в том же письме говорилось, что «в связи с возникновением после 1967 года новых демографических реалий на территории Иудеи и Самарии, не следует ожидать, что в рамках окончательного урегулирования Израиль вернется в границы 1949 года. Стороны, участвующие в конфликте должны учитывать, что соглашение об окончательном урегулировании может быть достигнуто только с учетом этих реалий». Признавалось в этом письме и право Израиля проводить антитеррористические операции на территории и Газы и после того, как он ликвидирует свои поселения в этом секторе.

Завершалось письмо заявлением, что США признают право Израиля продолжить строительство защитного забора, но именно как оборонительного, а не политического сооружения, то есть линии, по которым проходит забор, никак нельзя считать окончательными границами Израиля, установленными им в одностороннем порядке.

Шарон вернулся домой из Штатов, чувствуя себя победителем.

— Никогда прежде американцы не давали нам обязательств, подобных тем, что дал президент Буш в обмен на нашу готовность в одностороннем порядке ликвидировать часть поселений, — заявил он. — Письмо Буша окончательно гарантирует Израилю, что палестинцы не смогут осуществить право беженцев на возвращение, что мы никогда не вернемся в границы 1967 года, что мы получим свободу действий против террористов. Могли ли мы об этом мечтать всего два месяца назад?!

Ариэль Шарон ожидал, что после того, как он, по сути дела, выполнил все три условия Нетаниягу, тот заявит о своей поддержке его плана и таким образом перетянет чашу весов на грядущем референдуме на его сторону, но Биби продолжал хранить молчание. Противники же плана одностороннего размежевания обратили внимание на двусмысленность многих формулировок письма Буша и заявили, что на самом деле оно ничего Израилю не гарантирует и его ценность даже меньше цены той бумаги, на которой оно было написано — до того эта бумага, по меньшей мере, была чистой.

Опросы продолжали показывать, что популярность плана Шарона в результате проводимой его противниками внутри партии разъяснительной кампании продолжает падать. К концу апреля стало ясно, что у оппонентов Шарона есть все шансы выиграть референдум, особенно, если они проявят высокую избирательную активность.

Так оно в итоге и получилось. 2 июня 2004 года тысячи членов «Ликуда» пришли к избирательным урнам, чтобы ответить на один вопрос: «Выступаете ли „за“ или „против“ нового государственного плана Ариэля Шарона?».

В этот же день жительница Гуш-Катифа Тали Хатуэль вместе со своими четырьмя детьми ехала в Ашкелон, чтобы встретиться с работавшим там мужем. Засевшие в засаде террористы обстреляли ее машину, и, когда беременная женщина, получив ранение, съехала на обочину, хладнокровно, в упор застрелили ее, а затем и всех четверых детей, младшему из которых было два года…

Страна, поначалу пристально следившая за тем, что происходит на избирательных участках «Ликуда» вскрикнула от боли и ужаса. А поздно ночью, 3 мая 2003 года были оглашены итоги референдума в «Ликуде»: 59.5 % членов этой партии высказались против плана Ариэля Шарона и лишь 38.7 % — «за».

Потерпев сокрушительное поражение на референдуме, Ариэль Шарон немедленно собрал вокруг себя журналистов на короткую пресс-конференцию.

— Прежде всего, я хочу заявить, что, несмотря на итоги референдума, я не собираюсь подавать в отставку. А, во-вторых, что я не собираюсь отказываться от своего плана от одностороннего размежевания. Результаты партийного референдума имеют не более чем рекомендательное значение. Я обещал, что ЦАХАЛ в ближайшее время выйдет из Газы — и он выйдет из нее. Точка.

На следующий день премьер-министр приехал в дом Боаза Хатуэля, чтобы выразить ему свои соболезнования в связи с гибелью жены и детей.

— Я понимаю вашу боль, — сказал он членам семьи Хатуэль, — но при всем сочувствии вашему горю мы продолжим идти по пути одностороннего размежевания и покинем Газу.

Почти то же самое Шарон повторил на состоявшейся вечером 3 мая встрече с послами различных стран мира:

— Я не боюсь никому смотреть в глаза. Я принял решение эвакуировать в одностороннем порядке поселения Газы и Самарии, и я реализую это решение, несмотря на результаты референдума — можете передать это своим правительствам. Никакого другого реального плана, способного принести безопасность моей стране и продвинуть нас по пути к достижению мира я сегодня не вижу.

Члены партии «Ликуд», а вместе с ними и весь Израиль не знали, как реагировать на происшедшее — Ариэль Шарон в очередной раз пренебрег мнением членов своей партии и демонстративно растоптал базисные принципы израильской демократии.

Глава 9. Шаронова победа

После поражения на референдуме Шарону было необходимо, чтобы израильское общество как можно скорее забыло бы о его итогах и уверилось в том, что большинство народа поддерживает его план выхода из Газы. И 11–14 мая произошли события, на какое-то время отодвинувшие в сторону все дискуссии по поводу того, имел ли Шарон право пренебрегать результатами внутрипартийного референдума, прав он или не прав, желая уйти из Газы. В течение двух дней подряд палестинцы провели в Газе два страшных теракта, в результате которых погибло 9 израильских солдат и офицеров. Взрывы, совершенные палестинцами, были такой силы, что тела погибших разметало в радиусе нескольких сотен метров. Так как и моральный кодекс ЦАХАЛа, и еврейская традиция запрещают оставлять на поле боя не только живых, но и мертвых, и требуют, чтобы все останки погибших были преданы земле, то сотни солдат ЦАХАЛа, отставив в сторону оружие, стали искать в песке части тел своих товарищей. Палестинцы обстреляли выставленный для охраны занятых поисками останков погибших заслон, и в результате были убиты еще два солдата.

Эта трагедия укрепила многих израильтян в мысли, что Шарон прав, и из Газы нужно убираться как можно скорее. 15 мая на тель-авивскую площадь имени Ицхака Рабина пришло более 120 тысяч человек, чтобы продемонстрировать свою поддержку плану Шарона. Так как среди организаторов этой демонстрации были творцы и инициаторы «Женевского соглашения» Йоси Бейлин и Ами Аялон, то Шарон поначалу опасался, что на демонстрации прозвучит призыв вернуться к Женевской инициативе, но этого не произошло — все выступавшие однозначно высказывали свою поддержку плана выхода из Газы, и призывали как можно скорее приступить к его осуществлению. Если учесть, что всего за полгода до этого, на той же площади, на митинге памяти Ицхака Рабина Шимон Перес и Йоси Бейлин критиковали политику Шарона и напоминали о том, как он поливал грязью Рабина, то можно было однозначно утверждать, что в умах и сердцах израильских левых за это время произошел подлинный переворот, и теперь они откровенно симпатизировали действующему в полном соотвествии с их идеологией премьер-министру.

18 мая 2004 году по прямому указанию Ариэля Шарона израильская армия начала широкомасштабную операцию в Газе, вступая по ходу нее в перестрелки и ликвидируя целые подразделения боевиков ХАМАСа. Операция получила кодовое название «Радуга в облаках» и окружение Шарона немедленно использовала ее для того, чтобы еще больше повысить рейтинг популярности премьера.

— Политические противники Шарона, мечтающие отстранить его от власти, утверждают, что премьер-министр, уходя из Газы, вручает тем самым приз ХАМАСу. Если это и так, то этот приз будет просто некому получать — прежде, чем уйти из Газы, Шарон ликвидирует ХАМАС, — заявила в те дни присоединившаяся к лагерю Шарона в «Ликуде» депутат Кнессета Марина Солодкина.

Но если с левым политическим лагерем отношения у Шарона явно налаживались, то отношения с его недавними соратниками с каждым днем портились все больше и больше.

Еще 9 мая, спустя неделю после референдума в «Ликуде», Биньямин Нетаниягу нарушил свое затянувшееся молчание, но только для того, чтоб выступить с резкой критикой плана Шарона.

— Подобные планы — это не пара носков, которые сегодня можно надеть, а завтра выбросить на помойку. И потому при их разработке требуется особая взвешенность и ответственность, они не могут быть составлены в течение одного-двух дней. К сожалению, план премьер-министра кажется мне не очень обдуманным, наспех сформулированным и слишком поспешно выдвинутым. Чем дальше, тем больше мне становится ясно, что у этого плана масса недостатков, — сказал Нетаниягу на заседании правительства.

По окончании этого заседания правительства Шарон попросил Нетаниягу задержаться и во время разговора с глазу на глаз обвинил его в том, что Нетаниягу не поддержал его накануне проведения референдума, хотя он добился от Буша выполнения почти всех его условий.

— Именно поэтому я и молчал, дав возможность людям самим решать, нравится им твой план, или нет, — ответил Нетаниягу. — Но теперь я имею право во весь голос заявить о том, что лично я считаю его неприемлемым. Извини, но стране нужен другой план…

Уже из этого разговора Шарон понял, как нелегко ему будет утвердить план одностороннего размежевания сначала в правительстве, а затем и в Кнессете. И дальнейшие события только подтвердили эти его опасения.

Спустя несколько дней Шарона ждал еще один сюрприз от своих товарищей по партии: 2000 из 3130 членов Центра «Ликуда» поставили свои подписи под письмом, в котором призывали министров от своей партии голосовать на заседании правительства против плана Шарона. Так как политическая карьера министров целиком зависела от членов Центра, формировавших предвыборный список партии, то проигнорировать это письмо они просто не могли. И 29 мая, за неделю до голосования по утверждению его плана в правительстве, Шарону стало ясно, что у него нет большинства в собственном кабинете министров — 12 из 23 членов правительства собирались голосовать «против». Во главе группы министров из «Ликуда», противящихся утверждению плана стоял, как и ожидалось, Биньямин Нетаниягу, которого поддержали Лимор Ливнат, Исраэль Кац, Узи Ландау, Натан Щаранский и явно колеблющийся, опасавшийся сделать неправильную политическую ставку Сильван Шалом. В этой ситуации лидер партии «Шинуй» Томи Лапид решил стать посредником в переговорах между Шароном и Нетаниягу в надежде, что ему удастся убедить последнего изменить свою позицию.

Встретившись с Лапидом, Нетаниягу заявил, что готов поддержать план Шарона только в том случае, если он будет предусматривать ликвидацию лишь трех поселений в Газе, причем исключительно по соображениям безопасности. Шарон категорически отказался выполнить это требование, и таким образом миссия Лапида закончилась ничем.

Тогда в игру вступила министр по делам алии и интеграции Ципи Ливни. До своего прихода в политику Ливни была адвокатом и неплохим адвокатом, а потому умело перевела разногласия между Шароном и Нетаниягу из принципиального в процедурное русло. Она спросила Нетаниягу, какие изменения он бы хотел внести в текст решения правительства, чтобы он и его сторонники могли проголосовать за план Шарона?

Нетаниягу, одержимый в те дни желанием остаться на посту министра финансов, и доказать, что он в состоянии не только вывести израильскую экономику из кризиса, но и добиться ее резкого подъема, легко поддался на это предложение Ципи Ливни: он был убежден, что текст решения должен быть таков, чтобы от него можно было отказаться в любой момент. Поэтому он потребовал, чтобы в первую очередь из официального решения был вычеркнут пункт о том, что еврейские поселения в Газе и Самарии должны быть ликвидированы до конца 2005 года. «В тексте решения вообще не должно быть никаких конкретных дат!» — подчеркнул Нетаниягу. Далее, по мнению Нетаниягу, из него должны быть вычеркнуты пункты о приостановлении всякого строительства в поселениях подлежащих сносу, а также внесено заявление о том, что взамен ликвидации поселений в Газе Израиль обнесет защитной стеной все поселения в Иудее и Самарии. Выслушав от Ципи Ливни новые требования Биньямина Нетаниягу, Ариэль Шарон приказал ей прекратить вести переговоры, и заявил, что он уже нашел выход из сложившейся ситуации.

Шарон и в самом деле нашел выход их сложившейся ситуации, причем такой, какой найти мог только он. Если, рассудил Шарон, его план может быть завален правительством только потому, что 12 министров выступают против него и 11 — за, то, значит, нужно просто уволить двух министров, которые против, и тогда их станет только 10, и план пройдет 11 голосами «за» и 10 «против». При решении вопроса о том, кто именно из министров должен быть уволен, его выбор пал на лидеров блока «Наш Дом — Израиль» — «Национальное единство» Авигдора Либермана и Бени Элона. Так как, по закону отставка министров вступает в силу спустя 48 часов после вручения им увольнительных писем, то такие письма были переданы Либерману и Элону в пятницу 4 июня — ровно за двое суток до судьбоносного голосования. Авигдору Либерману это письмо было вручено, когда он, решив, что рабочая неделя закончилась, направлялся в спортзал, а религиозного Бени Элона, занятого подготовкой к празднованию субботы, посланцы Шарона вообще не нигде не нашли и просто передали ему по телефону, что он уволен с поста министра туризма.

— Я хочу подчеркнуть, что у Шарона нет проблем с нами, — сказал Либерман в беседе с автором этой книги, состоявшейся спустя несколько часов после получения им этого письма. — У Шарона проблемы с министрами от «Ликуда», это среди них он не может собрать большинство в свою поддержку. Но премьер почему-то захотел решить эту проблему за наш счет. Мы с Бени Элоном уволены не потому, что были плохими министрами и не справлялись со своими обязанностями. Напротив, сам Шарон не раз говорил, что считает меня одним из лучших министров правительства. Нет, мы уволены потому, что наше мнение по вопросу признания его плана не совпадало с его мнением. Речь идет о поистине беспрецедентном случае в истории израильской политики. Обычно любой министр до утверждения правительством решения того или иного вопроса имеет право высказывать все, что он думает, и голосовать так, как считает нужным. Другое дело, если он после решения правительства начинает выступать против, нарушает коалиционную дисциплину, — тогда этот министр действительно должен уйти в отставку. Но Шарон выбрал иной путь — путь создания искусственного большинства в своем правительстве с помощью выкидывания оттуда утвержденных Кнессетом, но неугодных ему министров. И это уже само по себе делает решение правительства о выходе из Газы нелегитимным.

Тогда я не удержался и задал Либерману вопрос о том, а не стоило ли ему на этот раз поддержать план Шарона, довериться его опыту и силе политического предвидения — как доверяет ему большая часть народа?

— Я бы с удовольствием ему доверился, — ответил Либерман, — но сначала скажите, какому именно Шарону следует доверяться? Тому, кто говорил, что нет никакой разницы между Нецарим и Тель-Авивом, или тому, который говорит, что нам нечего делать в Газе? Тому, кто обещал, что примет любое решение своей партии, или тому, кто презрел решение внутрипартийного референдума на следующий же день? Как вообще можно после этого ему верить?! Да и как полагаться на его государственную мудрость после того, как он пытался сделать ставку на Абу-Мазена, после сделки, связанной с Тененбаумом?! Нет, в последнее время премьер совершил слишком много тяжелых, очевидных ошибок, чтобы следовать за ним с закрытыми глазами…

Так как увольнение Либермана и Элона было действительно беспрецедентным, то оба они попытались оспорить его в Высшем суде Справедливости. В результате заседание правительства началось не в девять часов утра, как обычно, а в полдень — Шарон ждал решения суда. Впрочем, предугадать их решение было нетрудно — судьи попросту заявили, что не хотят вмешиваться в это дело, и премьер и в самом деле находился в своем праве.

Таким образом, отставка Авигдора Либермана и Бени Элона вступила в силу, однако возмущенный Элон все же явился на заседание правительства и заявил, что в любом случае примет участие в голосовании.

— Бени, не будь ребенком — не устраивай скандала! — посоветовал ему кто-то из министров.

— Это не я устраиваю скандал, а Шарон. Он первым начал! — совсем по-детски ответил Бени Элон, для которого отставка стала настоящим потрясением: он искренне надеялся на то, что ему и его сторонникам в правительстве удастся торпедировать план Шарона.

Но самое главное заключалось в том, что даже если бы Элон и Либерман остались в правительстве, Шарон все равно одержал бы победу. Уволив этих двух министров, он успокоился, вызвал к себе Ципи Ливни и милостиво разрешил ей возобновить контакты с Нетаниягу. И в течение бессонной ночи с 5 на 6 июня Ливни удалось подготовить такой черновой вариант решения правительства, который устраивал Нетаниягу и других министров от «Ликуда». Как и требовал Нетаниягу, в этом варианте не было указано никаких конкретных дат и вообще ничего конкретного: в нем говорилось лишь, что правительство в целом поддерживает план одностороннего размежевания, предложенный премьер-министром Ариэлем Шароном, но когда именно будет осуществлен этот план, какие именно поселения и сколько поселений будут в ходе него ликвидированы, правительство обсудит позже и отдельно — когда эти вопросы встанут на повестку дня.

И в результате этот текст решения правительства был поддержан 14 министрами (включая Нетаниягу, Ливнат, Каца и Шалома), а против него проголосовало лишь 7.

— Это было поистине историческое заседание правительства Израиля! — сказал Хаим Рамон сразу по его окончании.

— Мы приняли важное решение. Все еврейские поселения Газы и два поселения в Самарии будут ликвидированы еще до конца 2005 года! — заявил в тот же день Ариэль Шарон, чтобы никто не сомневался в том, кто именно одержал подлинную победу на этом заседании правительства.

И в тот же день министр строительства и лидер партии МАФДАЛ Эфи Эйтам заявил о том, что покидает правительство, принимающее подобные решения. Его соратник по партии министр труда и соцобеспечения Звулун Орлев при этом решил остаться в правительстве, и это положило начало расколу МАФДАЛа. Однако и Шарон почувствовал, что его правительство становится все более неустойчивым, и ему нужно в срочном порядке искать пути его укрепления — особенно если учесть, что число депутатов «Ликуда», присоединившихся к «бунтовщикам» возросло до 21, и теперь у премьера не было большинства даже внутри своей фракции.

* * *

В поисках выхода из политической ловушки, в которой он оказался по собственной воле, Ариэль Шарон вновь обратился к Шимону Пересу.

Взаимоотношения этих двух выдающихся государственных деятелей Израиля, вне сомнения, заслуживают отдельного разговора. На протяжении пяти десятилетий их связывала та вражда, переходящая в дружбу, и дружба, переходящая во вражду, которые так характерны для многих израильских политиков, принадлежащих к противостоящим друг другу политическим лагерям. В сущности, фигуры Шимона Переса и Ариэля Шарона и олицетворяют два политических лагеря Израиля — левый и правый, неотделимые один от другого, как вечно ссорящиеся сиамские близнецы, одновременно понимающие, что главная цель у них одна — обеспечить выживание своей страны и своего народа в том враждебном окружении, в котором народ и страна волею судьбы вынуждены существовать.

И Шимон Перес, и Ариэль Шарон входили в очень узкий круг «любимчиков» Давида Бен-Гуриона и, несомненно, ревновали друг друга, борясь за большее внимание Старика. Не было с 70-х годов оскорблений, которые не бросил бы один другому как с трибуны Кнессета, так и на различных заседаниях различных правительств и парламентских комиссий. Не было в израильской политике больших «свиней», чем те, которые Перес время от времени подкладывал Шарону, а Шарон — Пересу. Трудно было найти более противоположных людей по складу характера, как, впрочем, и по уровню эрудиции и широте интересов: если Шимон Перес, к примеру, является одним из самых крупных знатоков мировой литературы в Израиле, то любимым чтением Шарона так и остались книги Дюма и Буссенара, разве что к ним прибавились биографии и мемуары выдающихся полководцев и политиков. И, тем не менее, эти двое время от времени приезжали друг к другу в гости на семейные обеды, протекавшие в самой идиллической атмосфере — в эти часы казалось, что ближе друзей на свете не было и быть не может.

И не случайно, когда в 1996 году журналисты застали Шарона у дома Переса, куда он направлялся, чтобы уговорить его создать правительство национального единства с Нетаниягу, Арик объяснил цель своего визита… желанием пообедать вместе с Пересом.

— Очень люблю, как готовит его Соня, — с улыбкой пояснил он журналистам.

Как уже говорилось, еще в 2002 году Шарон за спиной Амрама Мицны начал тайные переговоры с Пересом о присоединении «Аводы» к его правительству, и когда летом 2003 года Мицна ушел в отставку, Шарон тут же повторил свое предложение.

21 сентября 2003 года, на грандиозном приеме в честь 80-летия Шимона Переса, приветствуя юбиляра с поднятым бокалом в руке, Шарон сказал в микрофон: «А, может, Шимон, мы снова пойдем вместе — ведь у нас с тобой, что бы там ни говорили, по сути дела, общая цель? Шимон, друг мой! Я желаю тебе долгих лет жизни и желаю, чтобы они были такими же плодотворными, как все предыдущие годы. Твои заслуги перед страной, твои выдающиеся достижения на государственном поприще неоспоримы, и ты можешь с чистой совестью ими гордиться. Но дай нам возможность разделить с тобой твой успех. Я повторяю: давай пойдем вместе по нашей общей дороге!»

Растроганный тем, что Шарон вот так, публично пригласил его в свое правительство, Перес тут же взял микрофон и ответил: «Я уверен, что вместе мы сможем вернуть Израилю надежду на мир. Поверь, Арик, это куда реальнее, чем ты на самом деле думаешь, и даже, чем я хочу верить. Мы можем сделать это!»

А ровно через два дня Ариэль Шарон заявил, что Шимон Перес — это главная проблема Израиля и что если бы он не привез в регион Арафата и не расстелил бы перед ним красную дорожку, ситуация была бы иной. Перес не остался в долгу и сказал, что если бы Шарон 20 лет назад признал бы право палестинцев на создание своего государства, Израиль бы не выкинул 60 миллиардов долларов на строительство никому не нужных поселений.

На проходившей 2 ноября в Тель-Авиве демонстрации в память Ицхака Рабина Перес снова атаковал Шарона. «Те, кто проклинали и осуждали тебя, идут сегодня твоей дорогой, но слишком поздно и слишком неуверенно — поэтому они так жалко и выглядят» — сказал Перес, обращаясь к тени Рабина, но имея в виду Шарона.

Тем не менее, летом 2004 года Ариэль Шарон в очередной раз обратился к Шимону Пересом с предложением создать правительство национального единства, но Перес ответил, что его партия воздержится от этого шага, по меньшей мере, до решения юридического советника правительства о том, будет ли передано дело Ариэля Шарона в суд или нет.

Ждать пришлось относительно недолго (и это было еще одно случайное совпадение, утвердившее сторонников конспиративной версии в мысли, что юридический советник правительства, а вместе с ним и вся юридическая система страны, работают на то, чтобы Шарон мог осуществить свой план). 15 июня 2004 года юридический советник правительства Мени Мазуз провел пресс-конференцию, на которой заявил, что принял решение не выдвигать обвинительного заключения и, соответственно, не передавать в суд дело, связанное с подозрениями, что Ариэль Шарон получил взятку от строительного подрядчика Дуду Апеля. Одновременно Мазуз принял решение закрыть дела и против самого Апеля (ведь если Шарон не получал взятки, то Апель ее и не давал), а также против Эхуда Ольмерта и Гилада Шарона.

— Многие выводы следствия вызывают у меня сомнения и эти сомнения я толкую в пользу подозреваемых, — объяснил Мени Мазуз свою позицию.

Решение Мазуза вызвало резкую критику со стороны ряда видных юристов Израиля, но открыло путь к созданию правительства национального единства.

Однако на этом пути тут же возникло новое препятствие: в начале августа министр финансов Биньямин Нетаниягу представил правительству проект бюджета на 2005 год.

Шимон Перес заявил, что Нетаниягу хочет превратить Израиль в страну, где правит «жестокий, примитивный капитализм», и его партия не может войти в правительство, намеренное принять бюджет, наносящий колоссальный удар по интересам простого народа. В качестве условия своего вхождения в правительство он потребовал предоставить ему пост министра финансов с тем, чтобы он мог внести в проект бюджета те изменения, которые считает нужными, или, по меньшей мере, Шарон предоставил бы ему особые полномочия по корректировке бюджета.

Шарон, убежденный в том, что Нетаниягу проводит совершенно верную экономическую политику, а также нуждающийся хоть в какой-то поддержке Биби на грядущей партконференции, Пересу в этом отказал, после чего переговоры с «Аводой» зашли в тупик.

Но, прекрасно понимая, что вхождение в правительство Шимона Переса значительно усилит в нем позиции сторонников выхода из Газы, министр Узи Ландау решил сделать вопрос о создании правительства национального единства главным вопросом, который предстояло обсудить на партконференции.

«Согласны ли делегаты конференции на присоединение партии „Авода“ к правительству „Ликуда“?» — вот как поставил Ландау основной вопрос перед участниками этого форума и предложил вынести его на голосование.

Шарон, в свою очередь, предложил голосовать по другой формулировке: «Согласны ли делегаты конференции, чтобы „Ликуд“ вел переговоры о присоединении к его правительству всех сионистских партий?» (а все партии Кнессета, за исключением арабских, считаются «сионистскими»).

После бурных прений на голосование были выставлены обе формулировки, и его результаты оказались неутешительными для Шарона: 843 делегата конференции выступили против присоединения партии «Авода» к правительству и лишь 612 проголосовали «за»; предложение же самого Шарона поддержали 760 делегатов, но 765 проголосовали против него.

Но Шарон уже понял, что может безболезненно для себя пренебрегать решениями своей партии.

— В «Ликуде» образовалась небольшая группа политиков, которые выступают против моего правительства и меня лично, — сказал Шарон по окончании партконференции. — Но ответственность за судьбу страны лежит на моих плечах, и я продолжу делать то, что считаю обязанным это делать.

О том, что в эту «небольшую группу» входит больше половины членов фракции «Ликуда» в Кнессете, подавляющее большинство членов Центра этой партии и делегатов ее конференции, Шарон, естественно, не упомянул. Он просто в очередной раз подчеркнул, что все решения партийных органов не имеют для него значения, так как окончательные решения принимает только он.

После этого политическая атмосфера в Израиле накалилась до своего крайнего предела. И рано или поздно кто-то должен был произнести то страшное слово, которое предельно точно характеризовало и самого Шарона, и тот политический режим, который он установил в стране.

* * *

Впервые это слово было произнесено на массовой демонстрации, организованной противниками ухода из Газы 13 сентября 2004 года. «Шарон — диктатор!», «Остановить диктатуру Шарона!», «Шарон, Сталин поддерживает тебя!» — такие плакаты подняли над головой участники демонстрации на площади Сиона в Иерусалиме, завершившейся маршем по городу до официальной резиденции премьер-министра.

Во всех опубликованных израильской прессой репортажах с этой демонстрации отмечалась, что она по своему духу, по силе ненависти, которую выплескивали ораторы и сами демонстранты на правительство Шарона, очень напоминала те демонстрации против правительства Ицхака Рабина, в которых некогда принимал участие и сам Шарон, не раз позволявший себе сравнивать Рабина со Сталиным. И почти во всех этих репортажах высказывалась мысль, что история может повториться, и правые экстремисты могут вновь посягнуть на жизнь премьер-министра. Вскоре в прессе началась самая настоящая истерия вокруг возможного покушения на Ариэля Шарона. Эта истерия была умело подогрета еврейским отделом Общей службы безопасности, заявившим, что такое покушение, как, впрочем, и волна еврейского терроризма против арабов очень даже вероятны. Охрана Ариэля Шарона была усилена и его телохранители в своем рвении обеспечить сохранность доверенного им тела стали порой явно доходить до абсурда.

К чести Шарона он был одним из первых, кто попытался остановить эти попытки представить всех еврейских поселенцев как фанатиков и экстремистов, каждый из которых только и мечтает о том, чтобы хотя бы разок выстрелить в премьер-министра.

— Речь идет о людях, которых я очень хорошо знаю, и потому категорически выступаю против их очернения, — сказал Шарон в вышедшем 15 сентября интервью газете «Едиот ахронот». — Они — соль этой земли. Цвет нашей нации. Лучшие из лучших. К сожалению, в последнее время в их призывах действительно появились ноты, которые можно расценить как подстрекательские. Они должны понять, что такими призывами они только нанесут вред и себе, и своему делу, но ничего не смогут изменить. Они не сумеют заставить правительство отказаться от принятых им решений. В то же время я понимаю их. У всех нас была мечта, великая мечта.… Но, увы, далеко не всегда наши мечты сбываются на все сто процентов. Мне очень больно принимать те решения, которые я принимаю в последнее время. Им — еще больнее. Единственное, что мне остается им посоветовать — это попытаться понять, что все, что я делаю — это в интересах Израиля и, в конечном счете, в их интересах.

Демонстрация 13 сентября была далеко не первой и не последней акцией протеста, которую противники одностороннего размежевания проводили в те дни. Еще в конце июля, чтобы продемонстрировать свою многочисленность и свою решимость отстоять поселения в Газе, 150 тысяч человек, взявшись за руки, протянули живую цепь длиной в 90 километров от поселений Газы до Иерусалима. Были, разумеется, и демонстрации у Кнессета, и попытки перекрыть дороги, и акции гражданского неповиновения.

Доводы, которыми оперировали все участники этих акций и выдвигавшиеся ими требования звучали довольно убедительно. Обосновывая незаконность, нелегитимность плана Шарона об одностороннем уходе из Газы и части Самарии, они напоминали, что Шарон пришел к власти под совершенно другими предвыборными лозунгами — о том, что нет никакой разницы между поселением Нецарим в Газе и Тель-Авивом, что он никогда не пойдет ни на какие уступки террору и т. д. Именно поэтому многие сторонники правого лагеря отдали свои голоса возглавляемой им партии «Ликуд». Следовательно, утверждали они далее, решив снести тот же Нецарим и другие поселения, Шарон попросту обманул своих избирателей. Но в демократическом обществе не должно быть места подобному обману: политик не может в нем прийти к власти под одними лозунгами, а затем начать осуществлять прямо противоположную им политику. И даже если политические убеждения Шарона и в самом деле так сильно изменились, то он должен либо подать в отставку и пойти на новые выборы с новой программой действий, либо провести всенародный референдум, чтобы определить, одобряет ли большинство нации проводимую им политику.

— Если Шарон проведет всенародный референдум, и на нем народ заявит, что он согласен с ликвидацией еврейских поселений, то мы стиснем зубы от боли и прекратим борьбу, признав его действия законными и отражающими волю народа, — не раз говорили лидеры Совета поселений Иудеи, Самарии и Газы. — Но без этого референдума его решение не имеет законной силы. Оно представляет собой наглый обман всех нас — тех, кто отдавал ему свои голоса. И мы окажем упорное сопротивление его плану, мы будем до конца защищать наше право жить в Эрец-Исраэль и наши дома…

Однако Шарон слишком хорошо помнил, чем закончился референдум в «Ликуде», чтобы рисковать еще раз. Вместо этого он продолжал подготовку к осуществлению своего плана — по его распоряжению было создано Управление по проведению размежевания, получившее название «Села» («Кремень»), призванное символизировать твердость его намерений. В задачу этой новой государственной структуры входило определение сумм компенсаций, которые следовало выплатить поселенцам за потерю им своих домов, разработка плана их переезда на новое место жительства и решение всех технических вопросов, связанных с этим переездом — упаковкой и перевозкой их личного имущества, оборудования теплиц, собственности поселковых советов и т. д.

Тогда же впервые начались споры о том, что делать с оставляемыми поселениями и их сельскохозяйственными угодьями, в которые было вложено столько сил и труда. И уже тогда представители левого лагеря предложили оставить построенные поселенцами великолепные дома и теплицы в подарок палестинцам — в знак желания Израиля достичь с ними мира. И снова первым, кто выступил против этой идеи, был Ариэль Шарон.

— Перед выходом из Газы мы сравняем все, что там было создано еврейскими руками, с землей, — заявил он. — Мы не можем допустить, чтобы эти дома были отданы террористам и в них поселились бы семьи тех, кто убивал евреев.

Новый виток напряженности в израильском обществе начался после того, как глава известной высшей ешивы «Мерказ ха-рав», бывший главный раввин Израиля рав Авраам Шапиро призвал религиозных солдат отказываться от выполнения приказов по сносу еврейских поселений, так как такой приказ противоречит самим основам иудаизма. Еврей, заявил рав Шапиро, не может, не имеет права выселить другого еврея из его дома, тем более, если речь идет о доме, стоящем на еврейской земле.

— Участие в ликвидации еврейских поселений, в изгнании евреев из Эрец-Исраэль не только ничем не отличается от осквернения субботы и поедания свинины, но и является куда более страшным грехом, — сказал рав Шапиро.

Эти его слова были поддержаны рядом других крупных раввинов — духовных лидеров религиозного сионизма, а также некоторыми отставными офицерам и израильской армии — последние напомнили, что в свое время Шарон сам говорил, что израильский солдат имеет право отказаться от выполнения приказа, который кажется ему аморальным и незаконным. Кроме того, по их мнению, участие в сносе поселений противоречило самому тексту присяги, даваемой военнослужащими ЦАХАЛа: в этом тексте говорилось, что воины ЦАХАЛа обязаны выполнять постановления демократически избранного правительства Израиля и защищать жизнь и безопасность граждан страны в любом месте, там, где понадобится эта защита, но нигде в присяге не говорилось, что солдаты должны силой выселять евреев из их домов…

Если учесть, что почти треть личного состава боевых подразделений ЦАХАЛа и их офицерского корпуса составляли именно приверженцы религиозного сионизма, и в их среде рав Шапиро пользовался огромным авторитетом, то становилось ясно, что его призыв к невыполнению приказов чреват для израильской армии самыми негативными последствиями.

Нужно сказать, что часть религиозных офицеров и раввинов поспешила заявить, что не разделяет точки зрения рава Шапиро и считает, что военнослужащие должны выполнять любые приказы, в том числе и те, которые противоречат их личным убеждениям, но страсти это не охладило. Та самая пресса, те самые политики и общественные деятели, которые совсем недавно приветствовали отказы сторонников левых политических взглядов от службы в армии и выполнения приказов, попирающих, как они считали, права палестинцев, теперь с пеной у рта доказывали, что намеревающиеся саботировать приказы по сносу поселений военнослужащие являются преступниками и врагами Израиля.

Демонизация еврейских поселенцев продолжалась, напряженность в отношениях между горячими противниками и не менее горячими сторонниками плана Шарона росла, и в израильском воздухе все чаще говорили о том, что это противостояние может вылиться в гражданскую войну.

Ко всему этому добавлялись непрекращающиеся теракты и ракетные обстрелы израильского города Сдерота и поселений в Газе. 30 сентября, после того, как в результате взрыва ракеты в Сдероте погибли четырехлетний мальчик и отводивший его в детский сад дед, израильская армия начала в Газе новую антитеррористическую операцию «Дни покаяния». В ходе этой операции ЦАХАЛ разрушал дома палестинцев, из которых террористы обстреливали поселения или в которых располагались входы в подземные туннели для доставки в Газу из Египта оружия и боеприпасов…

На этом фоне 11 октября 2004 года и открылась зимняя сессия Кнессета, в течение которой Ариэль Шарон намеревался добиться утверждения его депутатами своего плана. Следуя установившейся традиции, эта сессия открылась программной речью премьер-министра, в ходе которой тот обычно знакомил депутатов со своими планами на ближайшее время, а по окончании его выступления проходило голосование с целью выяснить, одобрили ли его депутаты или нет. Результаты этого голосования призваны продемонстрировать, насколько Кнессет доверяет нынешнему премьеру. И 11 октября 2004 года эти результаты свидетельствовали о значительном ослаблении позиций Шарона в Кнессете: лишь 44 депутата проголосовали за одобрение речи Шарона, в то время как 53 выразили прямо противоположное мнение.

Но главный экзамен на прочность Шарону предстояло выдержать 25 октября, на которое было назначено голосование по утверждению его плана.

Автор этих строк хорошо помнит все события этого дня, но опасается, что ему вряд ли удастся спустя столько времени передать саму атмосферу, которая царила 25 октября в Кнессете. И потому я решился предложить читателя выдержки из своего собственного репортажа об этом голосовании, опубликованном в газете «Русский израильтянин».

* * *

«В тот драматический день Кнессет больше всего напоминал осажденную крепость.

Снаружи, на окружающих Кнессет холмах еще днем собралась внушительная толпа из пятнадцати, а то и двадцати тысяч человек, большую часть которой составляли дети и подростки в вязаных кипах и майках с броскими надписями: „Мы любим эту землю — и наша любовь победит!“

— Как вам не стыдно вмешивать детей в политику! — бросил демонстрантам один из прохожих.

— Завтра этим детям будут выкручивать руки и бросать за решетку. У них есть право протестовать против этого! — ответили ему.

И это тоже было правдой, страшной правдой: согласно принятому за несколько дней до того постановлению министерской комиссии, в ходе эвакуации поселений солдатам разрешили применять силу против детей, оказывающих вместе с родителями, независимо от их возраста, а детей старше 12 лет можно отправлять в тюрьму.

Совсем неподалеку от Кнессета выстроились с плакатами „Уход из Газы — благо для Израиля“ активисты организации „Шалом ахшав“. Плакаты были добротные, явно сделанные на заказ за немалые деньги. А в нескольких метрах от них стояли поселенцы — парни в вязаных кипах с плакатами, представлявшими собой обычные большие листы бумаги, на которых фломастером было крупно выведено то прописными, то печатными буквами: „Шарон — предатель!“

К этим плакатам тоже можно было относиться по-разному: кто-то оценил бы корректность выражений „Шалом ахшав“ и обвинил бы в подстрекательстве этих мальчиков из поселений, кто-то, напротив, осудил бы первых и посочувствовал бы вторым. Несомненно было одно: „Шалом ахшав“ неизмеримо богаче и респектабельнее своих оппонентов, и выходило, что бороться за размежевание и за мирный процесс куда выгоднее, чем противостоять ему — в этой борьбе тебя поддержат многие зарубежные организации, в том числе и из текущих черным золотом арабских стран.

Охранники Кнессета впускали внутрь доверенной им крепости только по пропускам и еще более тщательно, чем обычно, осматривали каждого посетителя. Сотовые телефоны, зажигалки и диктофоны проверялись на предмет того, не являются ли они замаскированными взрывными устройствами. Охрана премьер-министра также была усилена, да и вообще завсегдатаи Кнессета не могли припомнить, чтобы на всех его этажах находилось столько охранников, легко узнаваемых по короткой стрижке и сосредоточенному выражению лица. Хлопали двери, звучали голоса в коридорах и мимо журналистов то и дело проносились крайне озабоченные депутаты из того или другого лагеря. Некоторые из них при этом виновато разводили руками — дескать, очень хочется дать интервью, просто поговорить, но нет времени…

Сам Шарон в эти часы заперся в кабинете и писал текст своей будущей речи. Впервые за многие годы он писал его сам. Сам — от первого до последнего слова, не прибегая к помощи своих советников и не желая, чтобы они внесли в нее какие-либо коррективы. Он стремился вложить в текст и всю свою боль, связанную с принимаемым им решением, и железную волю, с которой он намерен претворить его в жизнь. Эта речь должна была убедить тех, кто все еще сомневался в его правоте, и он не мог доверить написание ее кому-либо другому.

В середине дня в парламентских коридорах, пройдя длительные и чрезвычайно унизительные для их положения проверки, появились бывший депутат Кнессета и один из создателей партии „Ткума“ Ханан Порат и лидеры Совета поселений Иудеи, Самарии и Газы. Побродив по этажам, они собрались в кабинете министра просвещения Лимор Ливнат, куда вскоре начали подтягиваться и депутаты от партии МАФДАЛ, и министры от „Ликуда“ Биньямин Нетаниягу, Исраэль Кац, Дани Наве…

Ариэль Шарон к тому времени закончил писать речь, просмотрел газеты и вновь перепроверял свои позиции: по всем прогнозам выходило, что в его поддержку проголосует не меньше 64 депутатов Кнессета.

Министр Узи Ландау и замминистра Михаэль Рацон, заявившие, что они намерены проголосовать против, были уже предупреждены, что в таком случае сразу после голосования они получат письма о своем увольнении, и такие же предупреждения были сделаны в адрес других министров. Депутаты Кнессета Хаим Рамон и Далия Ицик следили за тем, чтобы была обеспечена 100 %-я явка депутатов от партий „Авода“ и „Мерец“.

Весьма неприятная ситуация возникла с болеющей раком депутатом Кнессета, бывшим министром экологии Йегудит Наот: она передала, что не сможет приехать, но очень бы хотела, чтобы ее голос засчитали в поддержку плана Шарона. Однако Эли Ишай, лидер партии ШАС, поспешил заявить, что никаких скидок на состояние здоровье и никаких взаимных отказов от голосования его партия не допустит. Родственники Наот назвали эту позицию Ишая „бесчеловечной“ и, наверное, были правы. Наверное — потому что в эти часы уже никто ничего не мог утверждать наверняка.

Было еще и опасение, что в Кнессет не сможет приехать буквально за два дня до того перенесший операцию по удалению опухоли головного мозга депутат „Ликуда“ Эли Афлало, но тот позвонил и сообщил, что доберется до Кнессета из больницы в карете „скорой помощи“…

Тем временем в небольшом кабинете Лимор Ливнат кипели страсти. Собравшиеся здесь лидеры правого лагеря сходились в одном: Кнессет не имеет права брать на себя всю ответственность за подобные решения, последнее слово в данном случае должно остаться за народом, который должен, в свою очередь, высказать свою волю на всенародном референдуме.

И заставить премьер-министра пойти на проведение этого референдума можно было только одним способом: предъявить ему ультиматум, что в случае отказа, „против“ „Закона о размежевании“ будут голосовать уже не один министр и один замминистра, а четыре министра от его партии, после чего они немедленно известят его о своей отставке и выходе из правительства вместе с партией МАФДАЛ.

— Может, имеет смысл сейчас проголосовать „за“, а затем уже поставить Шарона в известность о наших планах? — предложил Нетаниягу, но на него тут же зашикали со всех сторон.

— Ты с ума сошел! — сказал один из присутствующих. — Голосовать нужно „против“ — это однозначно!

Каким образом сведения о том, что происходит в кабинете министра просвещения, достигли слуха Хаима Рамона, доподлинно неизвестно, но Рамон тут же поспешил поставить об этом в известность Шимона Переса. (По всей видимости, утечка информации произошла через министра иностранных дел Сильвана Шалома или кого-то из его приближенных: Шалом поначалу тоже был приглашен в компанию „бунтовщиков“, но затем заявил, что он „не собирается ставить премьер-министру никаких ультиматумов“ — и покинул это собрание).

— Вот в этом заключается вся их истинная сущность! — сказал Шимон Перес. — Сначала они говорят Шарону, что будут голосовать „за“, а потом начинают за его спиной подготовку к партизанской войне.

Мгновенно оценив ситуацию, Шимон Перес решил использовать скрытый ресурс и стал собирать у себя в кабинете депутатов от арабских партий. Эти депутаты собирались голосовать против плана Шарона. Не потому, что они и в самом деле считали этот план неприемлемым и вредным для арабского народа, а по той простой причине, что по определению не могли поддержать никакого предложения Шарона. В задачу Переса входило убедить их отказаться от этой позы и, по меньшей мере, воздержаться от голосования. И Перес выполнил эту задачу, встретившись с Ахмедом Тиби и получив от него обещание оказать необходимое воздействие на других арабских депутатов.

А „заговорщики“ тем временем закончили разрабатывать план своих действий: сначала Звулун Орлев встречается с премьером и ставит его в известность, что он не только будет голосовать „против“ „Закона о размежевании“, но и потребует проведения референдума. В случае если на нем народ поддержит Шарона, он сумеет убедить поддержать его и своих товарищей по партии, и крупных раввинов, и лидеров Совета поселений — так что МАФДАЛ останется в правительстве даже в тот самый момент, когда бульдозеры начнут крушить дома поселенцев Кфар-Дарома. В качестве подтверждения этой своей позиции Звулун Орлев должен передать премьеру гарантийное письмо, подписанное, помимо прочих видных деятелей религиозного сионизма, восемью крупными раввинами. В случае же, если премьер отказывается объявить референдум, Орлев немедленно выходит из правительства.

Затем, незадолго до начала голосования, аудиенции у Шарона должны потребовать Нетаниягу, Ливнат, Кац и Наве, и они также известят премьера о своем намерении голосовать против „Закона“ и выходе из правительства. И оценив все последствия этой угрозы, оказавшийся в цейтноте премьер должен будет пойти на попятную…

Стрелки висящих на стене кабинета Лимор Ливнат часов отсчитыввали минуту за минутой, неминуемо приближая назначенное время голосования. Звулун Орлев ушел выполнять порученное ему задание и вроде бы его выполнил. Теперь настала очередь Нетаниягу и его товарищей.

Наконец, в 7.50, когда до начала заседания остается десять минут, Нетаниягу передал секретарю правительства Исраэлю Маймону, что „группа товарищей“ („хеврута“) требует от премьер-министра, чтобы он их принял и выслушал.

— Что это еще за группа товарищей? — спрашивает уже сидящий в зале заседаний Ариэль Шарон.

— Ну, это Биби и компания, — говорит Маймон.

— Передай им, что если они хотят прийти и поговорить, то пусть приходят сюда, тем более, что скоро нам всем голосовать. И еще передай: если они хотят мне чем-то угрожать, то пусть знают, что не на того напали! Я на угрозы, провокации и дешевые штучки типа „Выйдем — есть разговор!“ не поддаюсь.

В этот момент Нетаниягу и его „группу товарищей“ ожидает еще один удар: они узнают, что во время беседы с Шароном Звулун Орлев выставил премьеру ультиматум, но при этом добавил, что в отставку он подает не немедленно, а через 14 дней.

— Если так, — говорит Нетаниягу, — то нам тоже некуда торопиться: мы тоже можем сказать премьеру, что даем ему 14 дней на то, чтобы принять решение о референдуме, и если он спустя две недели откажется, уходим в отставку.

Между тем, торопиться им вроде бы есть куда: стрелки часов показывают 20.05.

В 20.00 Шарон поднялся на трибуну, и в этот момент любой из телеведущих с полным правом мог сказать: „Говорит и показывает Иерусалим. Работают все радиостанции и телеканалы Израиля“ — не было в тот час ни одного электронного СМИ, которое не прервало бы свои обычные программы ради того, чтобы в прямом эфире передать речь главы правительства.

И уже в самом начале выступления Шарона стало ясно, что бой предстоит жаркий — его речь не раз и не два прерывали резкие реплики его оппонентов.

Доводы Шарона в пользу своего плана сводились к следующему:

— Ликвидация поселений Гуш-Катифа приведет к тому, что армия перестанет охранять поселенцев и, соответственно, уменьшится число терактов, а значит, и жертв среди военнослужащих и представителей гражданского населения.

— Размежевание наряду с продолжающимся строительством разделительного забора укрепит общую безопасность Израиля и его граждан.

— Размежевание как шаг доброй воли со стороны Израиля позволит улучшить его имидж в глазах международной общественности.

— Размежевание придает юридическую силу письму президента Буша, в котором США обязуются поддержать требования Израиля, чтобы в рамках окончательного урегулирования было денонсировано право палестинских беженцев на возвращение и утверждено право аннексии Израилем крупных поселенческих анклавов в Иудее и Самарии.

„В последнее время меня часто обвиняют в том, что я нарушил свои предвыборные обещания, — сказал Ариэль Шарон в заключение своей речи. — Но разве я еще до выборов не говорил о том, что собираюсь пойти на очень болезненные уступки?! Но, повторяю, это — те жертвы, на которые мы вынуждены идти во имя мирного будущего нашей страны!“

Но если Шарон делал ставку на убеждение, то глава оппозиции и известный политический оратор Шимон Перес решил опередить противников плана Шарона и обрушил на их головы шквал обвинений.

„Почему Щаранский в свое время поддержал договор „Уайт плантейшн“, согласно которому Израиль должен был отдать 13 процентов территории Иудеи и Самарии, а сегодня отказывается поддержать выход из Газы?! Что — Газа важнее Иудеи и Самарии?!“

Расчет Переса был беспроигрышным — не будучи депутатом Кнессета, Щаранский попросту не мог ему ответить. А если бы мог, то, наверное, заметил бы, что в основу того соглашения был положен принцип „дадут — получат!“, что Нетаниягу сразу же оговорил: без принципа взаимности это соглашение недействительно, и так оно в итоге и оказалось, а вот односторонние уступки — это гибель, это стимул для новой волны террора и т. д.

Впрочем, у каждого, кто сидел в зале в тот момент, было что сказать. Каждый из выступающих, независимо от того, принадлежал он к сторонникам или противникам плана Ариэля Шарона, был по-своему прав…

В 20.15. скамьи оппозиции в зале заседаний Кнессета были заполнены, но на местах для представителей коалиции явно зияют пустоты.

„Где Биби?!“ — с саркастической интонацией в голосе вопрошает лидер слившейся с „Аводой“ партии „Ам эхад“ Амир Перец, и в ответ ему раздаются едкие смешки — никто на скамьях опопзиции не собирается скрывать своей откровенной ненависти к Нетаниягу.

— Биби-сакини! („Биби-головорез“) — бросает под общий хохот на весь зал Йоси Сарид, явно в надежде приклеить Нетаниягу новую кличку.

— Он сбежал! — почти кричит в унисон Сариду Далия Ицик.

На трибуну поднимается Шимон Перес.

— Если Нетаниягу не уважает собственные обещания, что он вообще делает в Кнессете?! — вопрошает он.

В этот момент Ахмед Тиби входит в зал заседаний и начинает буквально силой выталкивать из него тех своих товарищей, которые собрались голосовать „против“ — ему нужно время, чтобы объяснить им, почему они не должны этого делать.

— Не будьте идиотами! — орет им Тиби в коридоре. — Если вы голосуете против, к вам присоединяется Нетаниягу и другие, и счет становится 62:57!

Шарон улыбается, делая вид, что все происходящее в зале доставляет ему огромное удовольствие. Если он в этот момент и переигрывает, то самую малость.

Но все назначенные сроки уже прошли, правила приличия, предписывающие немного подождать опоздавших, соблюдены, пришло время приступать к голосованию, и в 20.30 секретарь Кнессета Арье Хан начинает зачитывать имена всех 120 депутатов Кнессета, и каждый, кого назвали, должен произнести только одно слово: либо „за“, либо „против“, либо „воздержался“…

— Моше Гафни… — читает Хан и в ответ раздается „против“.

Это — первая неожиданность голосования, наводящая на мысль, что фракция „Яхадут ха-Тора“ в последний момент решила голосовать против плана Шарона, и вскоре это подтверждается.

— …Лимор Ливнат, — читает Хан, и ответом ему является молчание.

— Отсутствует! — констатирует секретарь Кнессета, а в зале в это время раздается гудение — это тоже неожиданность.

— …Дани Наве!.. Отсутствует. Биньямин Нетаниягу! Отсутствует!..

— Ахмед Тиби!.. Воздерживается! — констатирует Хан, и это означает еще один сюрприз: все были уверены, что арабские депутаты будут голосовать „против“ плана Шарона.

Но правила процедуры предписывают после первого круга голосования начать второй: для того, чтобы убедиться, что все имена были названы и позиция всех голосующих была понята верно.

В этот момент Нетаниягу и Ливнат со товарищи со смертельно бледными, покрытыми капельками пота лицами входят в зал, и когда секретарь выкликает их имена, голосуют „за“.

Электронное табло высвечивает цифры 67, 47 и 6 — число проголосовавших „за“, „против“ и „воздержавшихся“.

Ариэль Шарон широко улыбается — это триумф. Он снова выиграл очередное сражение в своей жизни. Причем выиграл за счет голосов евреев. Пусть тех евреев, которые всегда были его политическими противниками, которые не раз осыпали его оскорблениями, которые требовали отдать его под суд или не допускать к выборам на пост премьера, но евреев. И это чрезвычайно важно: никто теперь не сможет сказать, что судьба Газы была решена с помощью арабских голосов, как это было с Норвежскими соглашениями.

— Это не только моя победа! — говорит Шарон депутатам, подошедшим к нему, чтобы пожать руки. — Это наша общая, очень важная для Израиля победа!

Ливнат, Наве, Кац и Нетаниягу тем временем сразу после окончания голосования, не обращая внимания на протянутые к ним микрофоны, спешат покинуть зал.

И в этот момент возле Ариэля Шарона возникает его сын Омри. Обняв отца за плечи, он шепчет ему на ухо:

— Уволь их сейчас, папа! Сей-час! Немедленно!

Но немедленно были уволены только Узи Ландау и Михаэль Рацон.

— Это было быстрее и безболезненнее, чем обрезание! — сказал, улыбаясь, Узи Ландау, держа в руках письмо, уведомляющее о его отставке.

Очередь Нетаниягу и других „мятежников“ пока еще не настала…»

Да, безусловно, это был триумф Ариэля Шарона. Но, как он сам признался потом, подлинной радости от этой своей победы не испытывал. Скорее наоборот — было ощущение горечи, осознание того, что это голосование стало его окончательным разрывом с поселенцами — людьми, вместе с которыми было столько пройдено и пережито и которых он и в самом деле считал солью Земли Израиля и цветом еврейской нации.

Глава 10. Обратной дороги нет

На следующий день после этого голосования представители правого лагеря обвинили Биньямина Нетаниягу и Лимор Ливнат в предательстве и в том, что министерские кресла для них важнее принципов. Отчасти это было правдой: и Нетаниягу, и Ливнат и в самом деле хотели продлить как можно дольше свое пребывание на министерских постах: Биби хотел завершить начатые им экономические преобразования, а Лимор Ливнат — претворить в жизнь задуманную ею кардинальную реформу израильской системы образования. Но, предъявив ультиматум Шарону, они уже не могли от него отказаться, а Шарон, в свою очередь, вроде бы не собирался его выполнять и таким образом 9 ноября 2004 года они должны были уйти в отставку — именно в этот день истекал срок их ультиматума.

Но и Шарон, испытывая искушение уволить Нетаниягу, понимал, что выход Биби из состава правительства больно ударит по нему самому. Нетаниягу и в самом деле совершил невозможное — несмотря на террор, экономика Израиля находилась на подъеме, безработица падала от месяца к месяцу, средняя зарплата по стране росла, инфляция была ниже запланированных показателей, биржа приносила вкладчикам гигантские дивиденды… Увольнение столь успешного министра финансов вызвало бы недовольство деловых и финансовых кругов как в Израиле, так и во всем мире, да и равноценной замены ему на этом посту не было. Кроме того, сразу после ухода Нетаниягу резко усиливались позиции внутренней оппозиции плану выхода из Газы в «Ликуде», и это точно означало бы конец его правительства. Теперь, по сути дела, коалиция Шарона состояла из 19 сохранивших ему верность депутатов «Ликуда» и 15 депутатов «Кнессета» от партии «Шинуй». Партии «Авода», «Мерец» и «Ам эхад» («Единый народ») гарантировали ему поддержку своими 26 мандатами при голосовании по вопросам, связанным с планом размежевания, но не более того — поддерживать решения в области экономики они не собирались. Был еще один депутатский мандат Михаила Нудельмана — после того, как последний вдрызг рассорился с Авигдором Либерманом, он начал поддерживать Шарона. Выходило, что для голосования по вопросам мира и безопасности он набирает с трудом 61 мандат, а по другим вопросам у него вообще нет большинства в Кнессете. Вот почему у Шарона не было никаких причин с нетерпением ждать 9 ноября 2004 года — этот день мог стать последним днем существования его правительства.

Именно тогда Ариэль Шарон, по всей видимости, стал впервые всерьез взвешивать возможность выйти из «Ликуда» и создать новую партию вместе с Томи Лапидом и Шимоном Пересом. Идея создания такого триумвирата родилась давно, еще весной 2004 года, когда возникли опасения, что план одностороннего размежевания не удастся утвердить в правительстве. По мнению предложившего ее Ури Шани, такая партия, во главе с тремя почтенными, перешагнувшими 70-летний рубеж старцами, была бы весьма популярна в народе — во-первых, потому, что у каждого из трех «патриархов» было немало своих горячих сторонников, а, во-вторых, само их пребывание у власти ассоциировалось бы у народа с некой стабильностью, с гарантией того, что эти трое не дадут друг другу сделать грубых политических ошибок. Но, само собой, лидирующая роль в этой гипотетической партии отводилась бы Ариэлю Шарону. По словам лидера НДИ Авигдора Либермана, если бы такая партия была бы создана, то она бы напоминала брежневское политбюро, но, возможно, Ури Шани был прав — именно поэтому опросы сулили ей 45–55 мандатов на выборах.

Однако в тот момент создание такой партии было совершенно нереально, и Шарону нужно было в спешном порядке найти какой-то другой выход из очередной, казалось бы, безвыходной ситуации. И совершенно неожиданно на помощь ему пришел Ясер Арафат — человек, которого он всю жизнь ненавидел смертельной ненавистью и иначе как «псом» при разговоре со своими приближенными не называл.

Арафат заболел. Он давно уже чувствовал себя неважно, но в конце октября его состояние резко ухудшилось. Дальше события развивались стремительно — после долгих уговоров Абу-Мазену и жене Арафата Сухе удалось уговорить его покинуть «Мукату» и отправиться на лечение в расположенный в предместьях Парижа госпиталь «Перси». Перед отлетом Абу-Мазен попросил Арафата передать ему или кому-либо другому полномочия председателя Палестинской автономии — по меньшей мере, до его выздоровления, — но Арафат категорически отказался это сделать.

В Париже, несмотря на все усилия врачей, Арафат впал в кому и 11 ноября скончался. Шарон разрешил привезти тело Арафата в Палестинскую автономию, но одновременно он сделал все для того, чтобы предотвратить попытки палестинцев похоронить его в Иерусалиме или даже в его предместьях. В день похорон Арафата, которые транслировались по израильскому ТВ, израильская армия была приведена в состояние повышенной боевой готовности на тот случай, если тысячи палестинцев вместе с телом Арафата двинутся из Рамаллы в Иерусалим. Одновременно Шарон выразил свое возмущение телетрансляцией похорон Арафата и тем, что его фигуре израильские журналисты уделили такое внимание.

— Какой позор! — сказал Шарон. — Кем он, в сущности, был, этот сукин сын? Кровавым убийцей! И какой еще народ с таким подобострастием следил бы за похоронами убийцы своих сыновей и дочерей, жен и матерей?! Я начинаю верить, что правы те, кто говорит, что мы, евреи, в душе — мазохисты…

Но смерть Арафата и в самом деле изменила политические реалии на Ближнем Востоке, породив надежду, что на смену ему придет более уравновешенный и готовый к диалогу с Израилем лидер. По мысли Нетаниягу, это давало Шарону возможность отказаться от своего плана об одностороннем размежевании — ведь он сам утверждал, что этот план родился только потому, что у Израиля не было партнера по переговорам, а теперь такой партнер мог появиться. И ухватившись за эту мысль, как за соломинку, Нетаниягу объявил Шарону, что отказывается от выдвинутого им ранее ультиматума и намерен остаться на посту министра финансов.

Шарон вздохнул с облегчением.

1 ноября он без особого труда — 64 голосами против 44 — провел в Кнессете закон, предусматривающий выплату компенсаций жителям предназначенных к сносу поселений.

22 ноября он впервые за последние два года одержал победу на Центре «Ликуда» — председателем Центра стал рекомендованный им на этот пост Цахи Ханегби, которому в борьбе за этот пост противостоял лидер внутрипартийной оппозиции Узи Ландау. Это означало, что Шарону удалось несколько укрепить свои позиции и внутри партии.

Но на самом деле даже после того, как Нетаниягу отменил свой ультиматум, у Ариэля Шарона по-прежнему не было большинства в Кнессете, а, значит, он не мог добиться утверждения госбюджета на 2005 год. Чтобы решить эту задачу, Шарон вступил в переговоры с партией религиозных ортодоксов «Яхадут ха-Тора» и получил от них обещание поддержки в обмен на выделение в бюджете 290 миллионов шекелей на нужды религиозной системы образования. Эта сделка вызвала возмущение пылавшего ненавистью к религиозным евреям Томи Лапида, и тот заявил, что, если Шарон не откажется от нее, он выведет свою партию из коалиции. Шарон попробовал убедить Лапида примириться с этими 290 миллионами «во имя реализации плана размежевания», однако Лапид вошел в раж и в ответ напомнил, что у Шарона имеется другой выход — создать устойчивую коалицию на основе «светского правительства», в которое войдут «Ликуд», «Шинуй» и «Авода». Однако Шарон опасался, что такое правительство окажется «слишком левым» и, отвергнув предложение Лапида, тут же бросился против него в атаку:

— Этот человек настолько ненавидит все, что связано с нашей национальной и религиозной традицией, настолько ослеплен этой ненавистью, что не в состоянии принимать разумные решения, — сказал Шарон о Лапиде. — Между тем, 290 миллионов, которые я обещал ортодоксам, являются теми деньгами, которые положены им как части населения Израиля, а значит ни о какой попытке подкупа ортодоксов не можеть быть и речи.

Однако это заявление уже ничего не могло изменить — «Шинуй» вышел из правительства и Ариэль Шарон проиграл первое голосование по принятию разработанного Нетаниягу госбюджета. Сразу после этого Шарон начал переговоры о присоединении к своей коалиции религиозных партий ШАС и «Яхадут ха-Тора», а также партии «Авода». Нетаниягу, осознающий, что другого выхода утвердить бюджет не осталось, на этот раз против союза с «Аводой» не возражал, но потребовал от Шарона гарантий, что тот не даст «Аводе» заморозить начатую им экономическую реформу.

Однако на пути присоединения «Аводы» к правительству было еще одно препятствие: решение партконференции о неприемлемости для «Ликуда» союза с этой партией. И для того, чтобы отменить это решение, 9 декабря в Тель-Авиве собрался Центр «Ликуда».

— Конечно, мы можем отказаться от создания новой коалиции и пойти на выборы, — сказал Шарон в своей речи на этом заседании. — Но следует учитывать, что народ не хочет досрочных выборов, и значит, таким образом, мы пойдем против воли народа. И как следствие — недосчитаемся около десятка мандатов. У нас есть две альтернативы. Первая заключается в создании классического правительства национального единства, в которое войдут наши традиционные союзники. В этом случае выборы состоятся в предусмотренное законом время. Мы получим на них 40 мандатов, а то и больше, и «Ликуд» еще десятилетия будет оставаться у власти. Другая альтернатива заключается в досрочных выборах, которые усилят позиции левого лагеря. Решайте!

Решали на этот раз члены Центра «Ликуда» недолго: 62 % из них высказались за создание правительства национального единства, состоящего из «Ликуда», «Аводы», ШАС и «Яхадут ха-Тора», и только 38 % высказались против.

Однако в последний момент ШАС отказалась войти в состав нового правительства, возмущенная тем, что Шарон отверг большинство ее требований по корректировке бюджета. В результате 10 января 2005 года новое правительство национального единства страны было утверждено 58 голосами против 56.

Этот странный счет объяснялся тем, что большая часть мятежных депутатов «Ликуда» на этот раз голосовала вместе с оппозицией. И это уже само по себе означало, что никакого единства ни в партии, ни в Кнессете, ни в стране нет и в помине. И еще это означало, что при желании группа «мятежников» из «Ликуда» вполне может провалить голосование по бюджету и отправить Шарона в отставку.

* * *

Дальше политические события покатились как снежный ком.

15 января 2005 года временно исполняющим обязанности председателя Палестинской автономии был назначен Абу-Мазен, давший обещание прекратить ракетные обстрелы еврейских поселений в Газе и территории Негева, и снова затеявший переговоры с террористическими организациями о перемирии. Президент Египта Хусни Мубарак поспешил использовать смену палестинского руководства для возобновления мирного процесса и пригласил Абу-Мазена и Ариэля Шарона встретиться 9 февраля в Шарм а-Шейхе. Незадолго до этого саммита в роскошном, укрытом от посторонних глаз номере тель-авивской гостиницы «Кроун Плаза» личные посланники Абу-Мазена встретились с личными представителями Шарона Довом Вайсгласом и Шаломом Турджеманом. Когда Вайсглас сообщил палестинцам, что Шарон в качестве жеста доброй воли готов выпустить из тюрем 500 палестинских заключенных, те заявили в ответ, что этого недостаточно — Абу-Мазен настаивает на освобождении не менее 900 заключенных, включая лидера «Танзима» Маруана Баргути.

— Какая наглость! Что они сделали, чтобы вообще чего-то требовать? Арестовали хоть одного террориста?! — воскликнул Шарон, когда ему передали эти слова Абу-Мазена.

И, тем не менее, на заседании узкого кабинета по вопросам безопасности Шарон заявил, что следует помочь Абу-Мазену укрепиться у власти и ради этого он готов освободить из израильских тюрем несколько сотен палестинских террористов.

Против какого-либо компромисса в этом вопросе, как, впрочем, и против освобождения террористов из тюрем вообще на этом заседании выступил начальник Общей службы безопасности Ави Дихтер.

Он напомнил членам кабинета о том, каких огромных усилий стоило Израилю задержать каждого из этих террористов, и привел статистику, согласно которой каждый седьмой отпущенный на свободу террорист затем возвращается к активной террористической деятельности.

— Зачем же нам собственными руками усиливать палестинский террор? — изумленно спросил Дихтер. — На самом деле Абу-Мазен пока ничего не сделал для борьбы с террором, и есть большие сомнения в том, готов ли он бороться с ним вообще, или решил пойти по пути Арафата. Не принимаем ли мы за золотой песок пыль, которую он пускает нам в глаза?

И все же, на встрече в Шарм а-Шейхе Ариэль Шарон появился в роли этакого припозднившегося Санта-Клауса, привезшего новому лидеру автономии целый мешок подарков: тут было и освобождение заключенных, и выход ЦАХАЛ из палестинских городов, и ослабление режима на КПП…

Но еще до этого саммита министр обороны Шауль Мофаз взорвал в израильском обществе самую настоящую бомбу: он сообщил, что принял решение отправить начальника генштаба Буги Аялона в отставку сразу после окончания его каденции. Формально время пребывания начальника генштаба на своем посту длится три года, однако в Израиле сложилась традиция продлевать ее еще на год. Обычно от этой опции по продлению времени пребывания главнокомандующего израилськой армией на своем посту отказывались только в исключительных случаях, и именно таким был объявлен «случай Буги Аялона».

Это решение стало полной неожиданностью для израильтян: Аялона любили. Сын выходцев из России, внешне больше напоминавший университетского профессора, чем генерала, Аялон принял на себя командование ЦАХАЛом в самый разгар интифады и, по сути дела, под его руководством армия сломила палестинский террор. И вдруг за свою безупречную службу, за десятки разработанных им блестящих антитеррористических операций, Аялон получил такой удар ниже пояса от политического руководства страны!

Вскоре стало известно, что за решением о досрочном увольнении Аялона из армии, кроме Мофаза, стоят Ариэль Шарон и его сын Омри, так как Аялон умудрился испортить отношения со всей это троицей.

С Омри Шароном генерал поссорился после того, как сын премьер-министра положил ему на стол список офицеров, которые, как он сказал, с точки зрения его отца и его лично «достойны скорейшего продвижения по службе». Аялон в ответ заявил, что вопрос о том, кто достоин продвижения по службе и повышения в звании в армии решает только он, а у всех остальных и, в первую очередь, у Омри нет права совать свой нос в эти дела. Естественно, Омри затаил злобу на Аялона и решил показать начальнику генштаба, что за свою непокладистость тот сам может раньше времени распроститься с армией.

С Шаулем Мофазом у Буги отношения испортились давно, и они даже не здоровались при встрече.

Но самое главное, вне сомнения, заключалось в том, что генерал Аялон был одним из наиболее последовательных и убежденных противников одностороннего выхода из Газы — по его мнению, это был глубоко ошибочный шаг, который приведет к усилению палестинского террора, и он не раз говорил об этом и на закрытых заседаниях правительства, и на комиссии Кнессета по обороне и иностранным делам.

— Если мне будет поручено эвакуировать евреев из Газы и ликвидировать имеющиеся там поселения, я выполню этот приказ. Больше того — я постараюсь сделать так, чтобы он был выполнен наилучшим образом. Но при этом я по-прежнему буду убежден в ошибочности этого шага, — сказал Буги Аялон на одном из этих заседаний.

— Мне не нужен начальник генштаба, который будет выполнять этот приказ с «тяжелым сердцем», — заявил, обосновывая свое решение о его отставке Шауль Мофаз. — Ликвидацией поселений должен руководить человек, находящийся в полном согласии с самим собой.

В результате новым начальником генштаба ЦАХАЛа стал бывший командующий ВВС Дан Халуц, готовый выполнять любые гласные или негласные указания Ариэля Шарона и его сына. Само это назначение многими в ЦАХАЛе было воспринято как проблематичное — все-таки окончательной победы любая армия достигает на земле, а не в воздухе, а Халуц плохо представлял себе действия сухопутных сил.

Таким образом, приняв решение о преждевременной отставке Аялона и назначении на его место явно не подходившего для такого поста Халуца, Шарон, по сути дела, обезглавил израильскую армию. За этот его шаг Израилю пришлось заплатить страшную кровавую цену летом 2006 года во время второй ливанской войны. Именно неумелым руководством Халуца во многом объясняется то, что Израиль, по сути дела, проиграл эту войну, потеряв в ней сотни своих солдат и мирных жителей.

Между тем, Буги Аялон был далеко не единственным генералом, резко возражавшим против плана Шарона — против него возражал и глава совета национальной безопасности генерал Гиора Айленд, и ряд высокопоставленных офицеров ЦАХАЛа. Но Шарон, как бульдозер, уже шел напролом и не желал выслушивать ничьих возражений.

И, наконец, 16 февраля 2003 года Кнессет 59 голосами против 40 окончательно утвердил Закон об одностороннем размежевании. И теперь уже ничто или, точнее, почти ничто не могло предотвратить реализацию плана Шарона, превратившегося в государственный закон, обязательный для исполнения. Разумеется, эта победа Шарона была бы невозможной, если бы из оппозиции его не поддержали партии «Шинуй» и «Мерец».

Еще через четыре дня правительство собралось для того, чтобы утвердить план ликвидации еврейских поселений в Газе. Накануне этого заседания на площади Ицхака Рабина в Тель-Авиве состоялась демонстрация сторонников одностороннего ухода из Газы, организованная так называемым «Штабом большинства». Само название организации, инициирующей эту демонстрацию, показывало, что ее создатели были убеждены, что план Шарона поддерживает подавляющее большинство еврейского народа. Но в итоге на эту демонстрацию собралось лишь… несколько сотен человек, и она являла собой разительный контраст с теми акциями противников сноса еврейских поселений, в которых обычно принимало участие от 100 до 200 тысяч израильтян.

Представлявшая собой весьма жалкое зрелище, эта демонстрация еще раз подтвердила слова оппонентов Шарона о том, что если бы его план был вынесен на всенародное обсуждение, он бы этот референдум с треском проиграл.

Открыл заседание правительства по обсуждению плана ухода из Газы и Северной Самарии министр обороны Шауль Мофаз, который и был одним из главных его разработчиков.

По мнению Мофаза, ликвидация еврейских поселений Газы должна была начаться 25 июля, или, по еврейскому календарю, 18 Таммуза — чтобы дать поселенцам возможность спокойно провести траурный пост 17 Таммуза, который утвержден в память о начале осады Иерусалима, приведшей к потере еврейским народом своей государственности. Вопреки первоначальным планам, сказал Мофаз, следует ускорить снос поселений, сократив время проведения операции в Гуш-Катифе с 12 до 7 недель — так, чтобы все закончилось до 1 сентября, и дети поселенцев смогли бы спокойно пойти в школы по новому месту жительства. Поселения Северной Самарии будут ликвидированы сразу же после окончания операции в Гуш-Катифе — до 15 сентября 2005 года.

Далее Шауль Мофаз ознакомил членов правительства с самим планом операции, вначале названной ЦАХАЛом «Шевет ахим» («Колено братьев»), а затем переименованную в «Мивхан багрут» («Экзамен на зрелость»). Согласно этому плану, в дни ликвидации поселений армия должна создать шесть «кругов безопасности».

Первый круг, состоящий из 6000 солдат и полицейских, должен заниматься непосредственно ликвидацией поселений. «Второй круг» составят 4500 вооруженных солдат, которые вмешаются в ликвидацию поселений и эвакуацию поселенцев только в том случае, если последние окажут яростное сопротивление. Подразделения «третьего круга» призваны обеспечивать защиту солдат и поселенцев от обстрелов их террористами из сектора Газа. Четвертый «круг безопасности» должен был быть замкнут вокруг самой Газы с тем, чтобы сторонники поселенцев не могли помешать их вывозу с освобождаемой территории. Пятый «круг» нужен для предотвращения прорыва на территорию Гуш-Катифа «мирных палестинцев» из Газы до того, как эту территорию покинет последний поселенец. И, наконец, шестой «круг безопасности» Мофаз считал необходимым создать для подавления любых акций протестов поселенцев, которые могут вспыхнуть в любой точке страны.

Оценив разработанный ЦАХАЛом и министерством обороны план операции «Мивхан багрут» как «очень грамотный», премьер-министр Ариэль Шарон добавил: «Я не буду сегодня взывать к вашим чувствам. Сегодня — грустный день, тяжелый день, может быть, самый тяжелый день в моей жизни… Ликвидация поселений Газы и Самарии — это трудный шаг, но, уверен, это — позитивный шаг к лучшему будущему Государства Израиль. Перед нами открывается возможность решения целого ряда проблем, и я намерен использовать эту возможность. Конечно, каждый будет голосовать в соответствии с тем, как подсказывает ему совесть. Но я прошу каждого прислушаться и к голосу разума».

— Только не устраивайте из успеха этого голосования дешевое шоу! — обратился Шалом к министрам от партии «Авода». — Радоваться тут нечему. Мы выкидываем людей из домов, в которых многие из них родились, мы отказываемся от того, чему когда-то присягали на верность. Тут плакать бы надо…

Итоги голосования можно было предсказать заранее: министры Биньямин Нетаниягу, Цахи Ханегби, Дани Наве, Натан Щаранский и Исраэль Кац проголосовали «против», остальные «за». Самое странное заключалось в том, что вся эта пятерка упорно не хотела покидать кресла в правительстве, с которым ей было явно не по пути.

А у тех, кто все еще надеялся сорвать план Шарона, оставался еще один шанс: согласно израильскому закону, если Кнессет не утверждает госбюджет до конца марта, то автоматически вступает в силу решение о его роспуске и объявлении выборов. Следовательно, правительство Шарона вполне могло пасть при обсуждении бюджета.

Именно на это и рассчитывал Узи Ландау, когда в первой половине марта сумел собрать подписи 750 членов Центра «Ликуда» и добиться созыва чрезвычайного заседания этого высшего органа партии.

— Господин премьер-министр! — сказал Ландау с трибуны. — Вы говорите о том, что хотите принести мир еврейскому народу. Но пока вы принесли ему только войну. Нет, я сейчас говорю даже не о продолжающемся палестинском терроре, в результате которого мы почти каждый день хороним евреев. Вы принесли войну в наш собственный дом, вы раскололи народ на две части, вы раскололи на две части нашу партию… Во имя сохранения единства партии и единства нации я призываю вас найти в себе совесть и мужество для проведения в стране всенародного референдума по вашему плану. И если народ скажем ему «да», никто — поверьте, никто! — больше не будет возражать против него. Но если он скажет ему «нет», то вы должны будете признать волю народа…

Но Ариэль Шарон к тому времени уже в ходе всех своих выступлений говорил одни и те же хорошо затверженные им фразы о великой мечте, которой, увы, не дано исполнить полностью и о том, что он и только он ответственен за судьбу страны и что решение о выходе из Газы будет реализовано любой ценой. Все журналисты уже знали эти фразы наизусть и называли их не иначе как «мантрами Ариэля Шарона».

В итоге, на том заседании Центр поручил депутатам начать подготовку законодательной базы для проведения всенародного референдума, но поручение это так и не было выполнено: заручившись поддержкой фракции «Шинуй», Шарон сумел в середине марта утвердить государственный бюджет и таким образом вопрос о досрочных выборах был снят с повестки дня…

Шарон вновь доказал, что он умеет добиваться своего даже при самых минимальных шансах на успех. Теперь уже точно все политические препятствия к реализации его плана были устранены и тем, кто еще надеялся сорвать ликвидацию поселений, оставалось уповать лишь на проведение столь мощных акций протеста, что они должны были потрясти страну и заставить Шарона отказаться от своих намерений.

Но все, включая и самих лидеров поселенческого движения, прекрасно понимали, что шансы на это практически равны «нулю».

* * *

Отнюдь не только борьба вокруг одностороннего размежевания с палестинцами заботила премьер-министра Израиля Ариэля Шарона весной 2005 года.

Уже в конце 2004 года стало ясно, что Иран семимильными шагами идет к созданию своей атомной бомбы и пользуется на этом пути самой активной помощью России. В сущности, вопрос о передаче Россией своих ядерных технологий Ирану еще с 1995 года был одной из самых больших проблем израильско-российских отношений, и на протяжении всех этих лет Израиль тем или иным путем пытался уговорить или заставить Россию отказаться от сотрудничества с Ираном в этой области, утверждая, что оно угрожает нарушением стратегического равновесия на Среднем Востоке. Беседы об иранской угрозе составляли одну из главных тем израильско-российских переговоров, которые в разные годы и на разных уровнях вели Натан Щаранский, Биньямин Нетаниягу, Ариэль Шарон и многие другие израильские политики. Однако, несмотря на все призывы и просьбы Израиля, Россия продолжала содействовать Ирану в создании его ядерного оружия.

В 2005 году к этому прибавились заявления российского правительства о готовности оказать помощь поставками вертолетов и бронетехники палестинцам, а также договор о продаже Сирии новейших российских ракет класса «земля-воздух». То, что Россия куда больше симпатизирует арабам, чем Израилю и занимает откровенно проарабскую позицию в ближневосточном конфликте, было общеизвестно, но с момента восстановления дипотношений с Израилем в этой позиции все же появилась некая сбалансированность. В 2005 году Россия явно нарушила этот баланс, и отношения между Москвой и Иерусалимом натянулись до предела.

Неудивительно, что пришедшее в МИД Израиля сообщение о том, что президент России Владимир Путин решил, наконец, откликнуться на давние приглашения премьер-министра Ариэля Шарона и президента Моше Кацава и 27 апреля посетить Израиль, прозвучало в израильском МИДе в конце марта, как гром с ясного неба.

Чиновников МИДа можно было понять — обычно визиты такого уровня готовятся за полгода, а то и больше, а тут оставалось всего три недели с небольшим! Дальнейшее поведение российского МИДа было еще более загадочным — день шел за днем, а его руководство даже не собиралось поставить своих израильских коллег в известность о программе визита президента, местах, которые он хотел бы посетить, круге вопросов, которые желал бы обсудить с израильскими официальными лицами. И все это — на фоне заявлений России о том, что она не намерена отказываться от продажи Сирии ракет, что она собирается подарить палестинцам 50 бронетранспортеров и два вертолета… Словом, о тех шагах, которые явно не назовешь дружественными по отношению к Израилю.

В результате, раздражение и напряжение в связи с предстоящим визитом президента России в Иерусалиме только росло день ото дня. И лишь за два дня до прилета Путина в Тель-Авив туман стал рассеиваться — израильтян, наконец, поставили в известность, что президент России хотел бы посетить Стену Плача, музей «Яд-ва шем», встретиться с группой ветеранов Второй мировой войны, ну и, само собой, с премьер-министром и президентом Израиля. И еще стало известно о том, что Путин намерен обсудить с премьер-министром Ариэлем Шароном идею проведения этой же осенью в Москве международной конференции по урегулированию израильско-палестинского конфликта.

Однако из канцелярии премьер-министра Израиля тут же поступил ответ, что Ариэль Шарон на данном этапе не видит смысла в проведении такой конференции и потому обсуждать этот вопрос не желает. В официальном разъяснении Кремлю указывалось, что Израиль в данном вопросе намерен следовать «Дорожной карте», разработанной президентом США Джорджем Бушем, а согласно этому документу такая конференция должна состояться после того, как пройдены все остальные этапы урегулирования — прекращен палестинский террор и начаты прямые израильско-палестинские переговоры. Однако подтекст этого ответа был ясен: Израиль считает, что Россия занимает однозначно пропалестинскую позицию, не желает активизации ее роли в вопросах ближневосточного урегулирования и уж тем более никогда не пойдет на проведение конференции по этим вопросам в Москве.

О том, насколько прохладно правительственные круги Израиля отнеслись к первому визиту российского президента, свидетельствовал хотя бы тот факт, что в аэропорту Владимира Путина и сопровождающую его многочисленную делегацию встречал Эхуд Ольмерт — четвертое по значению лицо в государстве. Президент и премьер-министр предпочли остаться дома. Министр иностранных дел Сильван Шалом демонстративно отправился с семьей в Эйлат. Министр по делам Иерусалима и диаспоры Натан Щаранский, который обычно участвовал во всех встречах лидеров стран СНГ, уехал в Гуш-Катиф демонстрировать свою солидарность с поселенцами и наотрез отказался высказаться о своем отношении к визиту Путина. И уже одно это свидетельствовало о его отношении лучше всяких слов.

Затем был весьма странный визит к Стене Плача — Путин остановился неподалеку от нее, но так к ней и не подошел. Российские и израильские СМИ представили два объяснения этого казуса. Согласно, первому из них, и работники ШАБАКа, и руководство его охраны (а вместе с Путиным прибыло около ста его телохранителей!) отговорили его от этого шага по соображениям безопасности. По второй версии, ортодоксы заявили, что они лягут костьми, но не допустят, чтобы президент враждебного евреям государства прикоснулся к главной еврейской святыни, и охрана решила не доводить дело до скандала.

На самом деле все обстояло куда проще: президент России не захотел надевать кипу, как это предписано делать всем подходящим к Стене Плача, независимо от национальности. Но и выказывать явного пренебрежения к иудаизму Путин тоже не захотел, а потому ограничился встречей с раввином синагоги, расположенной у Стены, в ходе которой заверил его, что он знает о значении Стены Плача для евреев и считает это место одним из самых священных в мире.

По завершении прогулки по Иерусалиму Владимир Путин вернулся в гостиницу «Мецудат Давид», где его и всю российскую делегацию ждал необычайно вкусный и вместе с тем абсолютно кошерный ужин. Причем довольствоваться только мацой, которую евреи едят вместо хлеба в дни праздника Песах, россиянам не пришлось — помимо этого «хлеба бедности», им подали аппетитные булочки, сделанные из мацовой муки и яиц.

Встреча российского президента с президентом Израиля Моше Кацавом длилась недолго, а когда сразу по ее окончании состоялась пресс-конференция, и первым из прозвучавших на ней вопросов был, разумеется, вопрос о поставке Сирии российских ракет.

— Я думаю, что вы здесь слишком преувеличиваете опасность этих ракет, — ответил на это президент России. — Наши военные хотели продать сирийцам ракеты «Искандер» с дальностью полета до 300 километров, способные достигать любой точки Израиля, но я им этого не позволил. Сегодня четверть населения Израиля составляют наши бывшие и нынешние граждане, в Израиле живет слишком много моих близких друзей и просто дорогих мне людей, и я никогда не допущу, чтобы их жизнь подвергалась угрозе. Ракеты же, которые мы поставили Сирии, предназначены для самообороны. Они прикреплены к огромным грузовикам, за их передвижением очень легко следить и потому они никак не могут оказаться в руках террористов. Вы можете столкнуться с ними только в том случае, если ворветесь в воздушное пространство Сирии. Но ведь вы не хотите этого, не так ли?!

Последнюю фразу президент России сопроводил особенно ослепительной улыбкой, отчего напряжение в зале наросло — все знали, что прошлом Израиль неоднократно нарушал воздушное пространство Сирии, на территории которой находятся тренировочные базы ХАМАСа. И не исключено, что ему еще не раз придется наносить удары по этим базам…

О том, что Израиль никак не устраивает эта позиция России, довольно прямо сказал в своем выступлении Моше Кацав, заметивший (опять-таки, с нежной улыбкой), что только в последние месяцы Сирия передала «Хизбалле» и палестинцам часть имеющихся у нее запасов российского оружия. И вообще, не кажется ли господину Путину, что Россия слишком активно вооружает в последнее время страны исламского мира, обратился Кацав в присутствии журналистов к гостю? Однако Путин с ходу отверг эти обвинения.

— Мы действительно продали арабским странам оружия на несколько сотен миллионов долларов, — сказал он. — Но эти партии — капля в море по сравнению с теми партиями оружия на общую сумму в девять миллиардов долларов, которые поставили этим странам американцы. Почему же вы не предъявляете к ним никаких претензий?!

И нужно сказать, что в данном случае израильтянам возразить было особенно нечего, тем более, что российский гость привел конкретные факты.

Центральным событием этого визита стала, несомненно, встреча Путина с Ариэлем Шароном. Израильский премьер приветствовал высокого российского гостя на русском языке, а затем они некоторое время беседовали с глазу на глаз, после чего к ним присоединились высокопоставленные сотрудники канцелярии премьера, министр иностранных дел Сильван Шалом и министр финансов Биньямин Нетаниягу. Сам тон беседы был совершенно иным, чем во дворце президента.

Увидев представленные ему Шароном документы, свидетельствующие о том, что Сирия и Иран продолжают снабжать оружием «Хизбаллу», Путин заметил, что этот вопрос его действительно тревожит. Когда же перед ним положили данные израильской разведки о том, что у Ирана в течение года может появиться атомная бомба, Путин вздохнул:

— Все это и в самом деле не может не внушать опасений. Мы предупредим Иран, что еще одно подобное нарушение с его стороны — и мы вынуждены будем пересмотреть наши отношения. Кроме того, если иранское руководство не согласится на инспекцию ООН, то мы поддержим любое решение против него, которое будет принято Советом безопасности.

Тема выдачи России укрывшихся на территории Израиля компаньонов владельца нефтяного концерна ЮКОС Михаила Ходорковского, как, впрочем, и тема суда над самим Ходорковским в ходе этой беседы — по предварительному соглашению сторон — вообще не упоминалась. А вот, что касается российского подарка палестинцам, то Шарон твердо заявил, что Израиль согласится на поставку палестинцам двух гражданских вертолетов, но не допустит передачи им полсотни БТР.

— Но ведь эти машины помогут палестинцам бороться с террором! — сказал Путин.

— Пусть сначала они докажут, что действительно хотят с ним бороться! — парировал Шарон.

В то же время Путин проявил особую жесткость в своем требовании к Израилю оказать всемерную поддержку Абу Мазену.

— Та поддержка, которую вы оказываете ему сегодня, недостаточна. Вы можете и должны сделать для него больше, — несколько раз повторил он. — В противном случае к власти у палестинцев действительно придут террористы…

Самое странное заключалось в том, что по окончании этой встречи Шарон заявил, что «между ним и президентом Путиным не было никаких противоречий». А, прощаясь, Шарон сказал Путину по-русски:

— Я хочу сказать вам, господин президент, что вы находитесь здесь среди друзей…

И из этой фразы стало понятно, что, когда лидеры двух государств говорили с глазу на глаз, Путиным было сказано нечто такое, что растопило лед и позволило сблизить позиции между двумя странами. Но что именно — так и осталось покрыто завесой тайны…

В течение всех последующих месяцев Шарон активно занимался подготовкой к реализации своего плана и — одновременно — борьбой с его противниками.

И борьба эта была не просто жесткой — обе стороны в этой борьбе порой переходили некую запретную черту, и в результате нее были втоптаны в грязь не только человеческие судьбы, но и те нормы, на которых в течение десятилетий основывалась жизнь израильского общества.

Глава 11. Оранжевое небо

Да, именно оранжевый цвет стал символом движения сопротивления плану Ариэля Шарона, начавшемся еще в 2004 году и достигшем своего пика в первой половине августа, когда армия и полиция приступили к выселению жителей поселений Газы из их домов. Оранжевые майки, оранжевые ленточки, оранжевые браслеты на руках, плакаты, написанные черными буквами на оранжевом фоне, на протяжении долгих месяцев можно было ежедневно и ежечасно встретить на каждой улице, на каждом перекрестке, на каждой площади страны. Сам этот цвет был выбран лидерами движения сопротивления, разумеется, не случайно — он призван был напоминать об «оранжевой революции» 2004 года на Украине, когда сторонникам Виктора Ющенко удалось с помощью общественного давления заставить тех, кто стоял у руля этой страны, смириться с властью демократии и уйти в отставку. Точно так же противники односторонней ликвидации еврейских поселений надеялись заставить Ариэля Шарона учесть мнение народа и отказаться от реализации своего плана, по меньшей мере, до того, как будет проведен всенародный референдум или новые парламентские выборы.

Первыми оранжевые футболки надели дети поселенцев Гуш-Катифа — в конце апреля 2004 года 8–10 летние мальчики и девочки, взяв в руки израильские флаги и плакаты с лозунгами «Ликвидация поселений — это победа террора!» вышли на перекрестки страны. И именно тогда прозвучало — и не без оснований — первое обвинение в адрес поселенцев, что они вовлекают детей в политическую борьбу.

Но и поселенцам было, что ответить на это: то, что для других являлось «политической борьбой», для них было борьбой за их дома, где они прожили не одно десятилетие, вырастили детей, а затем и внуков. Нет, даже куда больше, чем за дома — за ту идею, движимые которой они поселились в этих местах, ради которой подвергали свою жизнь и своих детей ежедневному риску. Снос их поселений означал, что все было напрасным, что дело, в которое они верили и которому, по сути, посвятили жизнь, оказалось никому не нужным, а сама жизнь — прожитой зря.

Нужно сказать, что Ариэль Шарон не раз в те дни обращался к поселенцам с трибун самых различных форумов и во время встреч с их лидерами.

— Никто не понимает вас лучше меня, — сказал он на одной из таких встреч. — И, поверьте, мне также больно отказываться от этих поселений, как и вам. И я хочу, чтоб вы знали: ничто не было напрасным, в том числе и ваш жизненный подвиг по заселению Газы. И уходим мы отнюдь не с пустыми руками: взамен мы получили от США гарантии, что проблема палестинских беженцев будет решаться за пределами Израиля, а мы сохраним большую часть наших поселений в Иудее и Самарии, на нашей исконной земле! Все это произошло благодаря вам!

Однако высокие слова мало убеждали поселенцев и их сторонников. Исполненные решимости сорвать план Ариэля Шарона, они вышли на улицы городов страны с массовыми акциями протеста.

Вот самая краткая хроника этих акций, начиная с октября 2004 года:

14 октября 2004 года — в 100 городах и поселках страны были проведены массовые демонстрации протеста против плана Шарона, в которых суммарно приняло несколько сотен тысяч человек. Самая крупная из этих демонстраций состоялась в Иерусалиме, парализовав на какое-то время жизнь в столице Израиля.

24 октября 2004 года — начало забастовки в школах Иудеи, Самарии и Газы в связи с утверждением Кнессетом Закона об одностороннем размежевании; массовые демонстрации поселенцев на перекрестках, к которым присоединились и жители других районов Израиля.

1 ноября 2004 года — массовая молитва за сохранение еврейских поселений Газы и Северной Самарии в Иерусалиме, для участия в которой собралось ОКОЛО сотни тысяч человек со всех страны. Тянущаяся несколько километров одна из главных магистралей города — улица Яффо — была запружена молящимися, остановившими на ней движение транспорта.

7 декабря 2004 года — поселенцы создают палаточный городок возле Кнессета, в который переезжают сотни людей. Обитатели этого городка проводят акции протеста на перекрестках, призывая всех остальных жителей Иерусалима и других городов страны присоединиться к их борьбе против «преступного плана Ариэля Шарона».

18 января 2005 года — тысячи подростков 13–18 лет двинулись маршем из блока еврейских поселений в Газе Гуш-Катиф к Иерусалиму. С этого дня и далее еврейская молодежь начала играть все более заметную роль в борьбе против плана Шарона.

30 января 2005 года — 150 000 человек приняли участие в демонстрации напротив Кнессета в надежде убедить премьер-министра вынести свой план на референдум. «Шарон, не раскалывай народ! Дай народу право решить!» — таков был главный лозунг этой демонстрации.

8 марта 2005 года — в Международный женский день десятки тысяч женщин со всех концов страны вместе с детьми прибыли в Сдерот, откуда направились маршем в Гуш-Катиф. Это было зрелище, которое поистине не могло оставить никого равнодушным: колонна еврейских женщин в оранжевых майках и кофтах, катящих впереди себя коляски, несущих на руках детей или размахивающих бело-голубыми израильскими флагами. Часть женщин держала в руках плакаты с лозунгом «Мы с вами, Гуш-Катиф и Самария».

17 марта 2005 года — десятки тысяч евреев со всех концов страны прибывают в поселения Гуш-Катифа, что заявить о своей солидарности с требованиями его жителей.

24 марта 2005 года — в традиционно соблюдающийся накануне праздника Пурим пост царицы Есфирь тысячи еврейских женщин снова собираются в одном из поселений Газы — Неве-Дкалим, — что провести в нем массовую молитву. «Господь считает слезы женщин, — напомнили втот день раввины слова священной кабалистической книги „Зоар“. — Ваша молитва должна быть услышана!»

28 апреля 2005 года — десятки тысяч сторонников «оранжевых» приняли участие в марше солидарности с поселенцами Северной Самарии.

12 мая 2005 года — 200 тысяч человек приезжают в Гуш-Катиф, чтобы именно в его поселениях отпраздновать 57-й день День Независимости Израиля, подчеркнув таким образом, что еврейские поселения Газы являются неотъемлемой частью страны.

Большую часть всех этих демонстраций и маршей организовывал Совет поселений Иудеи, Самарии и Газы. Проходили они бурно, и на них не раз звучали весьма резкие слова в адрес Ариэля Шарона, но когда ему представляли отчеты об этих акциях, намекая, что их организаторов можно привлечь к суду «за подстрекательство к государственному перевороту», Шарон постоянно отвечал, что «следует понимать состояние этих людей». Однако его отношение к демонстрантам резко переменилось после того, как на одном из митингов в Иерусалиме его участники подняли над головой плакат «Арик, Лили ждет тебя!», а затем кто-то из демонстрантов выкрикнул, что если Шарон выкидывает из домов евреев, то нужно выкинуть из могилы его жену. Поселенцы потом утверждали, что и этот плакат, и эти страшные выкрики были сделаны платными провокаторами израильских спецслужб, однако даже если это было и так, то Шарон об этом явно ничего не знал — иначе бы он не нанял частную фирму для круглосуточной охраны могилы Лили.

После такого болезненного удара по нему лично, Шарон начал все резче выступать против лидеров поселенцев, открыто обвиняя их в подстрекательстве и в попытке разжечь гражданскую войну между евреями. Не исключено, что перемена его позиции объяснялась еще и тем, что борьба его противников и, прежде всего, та разъяснительная кампания, которую они вели, постепенно начал достигать цели: опросы общественного мнения, свидетельствовавшие прежде, что уход из Газы поддерживает свыше 60 % населения страны, в мае 2005 года уже говорили о том, что доля сторонников Шарона в обществе упало до 53 %. То есть, с учетом арабской части населения, среди евреев большинство уже было на стороне поселенцев. Ну, а когда речь заходила о референдуме, то все было ясно и без последней оговорки — его идею поддерживало свыше 50 % населения страны.

Воодушевленные этими данными и руководство Совета поселений, и ряд авторитетных раввинов заявили, что Бог не допустит того, чтобы евреи выгоняли евреев из домов и план Шарона так и не останется неосуществленным. Они призвали поселенцев отказываться от сотрудничества с властями и, прежде всего, с Управлением по проведению размежевания, объявившем, что тем поселенцам, которые решат добровольно покинуть свои дома до официальной даты их эвакуации, будет выплачена повышенная компенсация. И вновь последовал призыв не обращать внимания на эти заявления властей и продемонстрировать силу веры, то есть вести обычный образ жизни и даже не начинать паковать какие-либо вещи для подготовки к переселению, так как никакого переселения не будет.

Узнав об этом, Ариэль Шарон немедленно созвал журналистов, чтобы они донесли его позицию до народа.

— Я уже не раз говорил и повторяю: ликвидация еврейских поселений в Газе и Северной Самарии состоится. Тот, кто утверждает обратное, внушает жителям этих поселений ложные иллюзии и, в конечном счете, лишь увеличивает их страдания. Если они поверят этим призывам, то когда все будет кончено, нанесенная им душевная рана окажется куда болезненнее и глубже, чем это могло бы быть, если бы им честно, с самого начала говорили о том, что они должны морально подготовиться к неизбежному.

Таким образом, несмотря на проносящиеся в стране демонстрации, премьер-министр продолжал спокойно готовиться к осуществлению задуманного. Кроме того, стало ясно, что борьба за поселения так и не стала поистине всенародной борьбой еврейского народа. Да, поддержка этой борьбы среди рядовых израильтян росла, то есть они начинали понимать, что план Шарона далеко не так хорош и выгоден для Израиля, как им казалось в начале, но при этом они не были готовы выходить на площадь и кричать вместе с поселенцами «Еврей не изгоняет еврея!».

Сложившая ситуация привела правонастроенную молодежь и, прежде всего, религиозных сионистов, к мысли, что этих, вполне легитимных акций недостаточно — нужно сделать что-то такое, чтобы страна вздрогнула и осознала грозящую ей опасность. И в результате зимой 2005 года группа молодых религиозных сионистов создала организацию «Бейт-Леуми», сделавшую ставку на акции гражданского неповиновения.

Весной 2005 года тысячи юношей и девушек вышли на дороги страны с плакатами против размежевания. В одних случаях они просто становились посреди дороги, в других усаживались на трассе, сковывая друг друга наручниками, парализуя таким образом движение на центральных магистралях страны. Эти юноши и девушки обычно не оказывали никакого сопротивления прибывшей разблокировать занятые ими дороги полиции, но пока та оттаскивала их в сторону, уходило немало времени, за которое образовывались гигантские пробки. И когда министр юстиции Ципи Ливни и юридический советник правительства Мени Мазуз предложили арестовывать участников этих акций, Шарон поддержал это решение.

— Мы не должны позволить группе экстремистов парализовать жизнь в стране и безнаказанно нарушать закон. Государство Израиль — это государство закона и те, кто идет против него, должны за это ответить, независимо от возраста.

С этого момента начались аресты участников акций протеста, и израильские тюрьмы наполнились юношами и девушками 15–17 лет, были среди них и те, кому недавно исполнилось тринадцать. Арестовывали их, как правило, либо по статье «За создание опасной ситуации на дороге, чреватой опасностью для жизни», либо «за подстрекательство к мятежу против законного правительства». Вскоре известная израильская тюрьма «Маасиягу» была переполнена такими узниками, которые, впрочем, особенно расстроенными не выглядели — наоборот, пребывание в тюрьме воспринималось многими из них как романтическое приключение и само попадание в тюрьму стало считаться в их среде чрезвычайно почетным. Здесь они проводили коллективные уроки по Торе и большинство, будучи учениками выпускных классов, активно готовилось к сдаче экзаменов на аттестат зрелости. Свое времяпрепровождение в тюрьме они назвали «Кайтана „Маасиягу“» — «Летний лагерь тюрьмы „Маасиягу“», и вскоре оранжевые футболки с этой надписью стали чрезвычайно популярны среди правонастроенной израильской молодежи.

Однако Израиль был в шоке. За решеткой впервые в истории страны оказались, по сути дела, дети. Много детей. Их виновность в инкрминируемых им преступлениях выглядела сомнительной и скорее смахивала на очередное покушение на израильскую демократию — часть подростков была арестована по статье «за подстрекательство» только потому, что держали в руках лозунги с призывами остановить размежевание, а за такое в демократических странах в тюрьму не сажают. Само их затянувшееся на много дней, а для некоторых на месяцы пребывание в тюрьме тоже было противозаконным — они не совершили никаких уголовных преступлений и обычно подобных арестантов в Израиле отпускают, по меньшей мере, до суда уже через сутки после ареста.

При этом все понимали: даже если эти мальчики и девочки и пошли на нарушение каких-то законов, то сделали это только потому, что пытались бороться за те идеалы, на которых были воспитаны, и на основе которых создавалось и строилось Государство Израиль. За решетку, таким образом, по указу премьер-министра Ариэля Шарона были брошены не хулиганы, грозящие вырасти в будущих уголовников, а, напротив, те, кого он сам называл солью еврейской земли. Лучшие из лучших. Золотой генофонд нации.

Дело порой доходило до абсурда: одного из заключенных в «Маасиягу» подростка пришлось везти в полицейском «воронке» в президентский дворец, где президент страны вручил ему грамоту «За заслуги перед обществом», которой он был удостоен за свою добровольческую деятельность за несколько дней до своего ареста.

Впрочем, акции по перекрытию дорог длились недолго — вскоре «Национальный дом» решил от них отказаться. Но вовсе не потому, что они приводили к арестам — опросы показали, что перекрытие дорог раздражают спешащих на работу или с работы израильтян и снижают их симпатии к противникам плана Шарона. В результате было решено дороги не перекрывать, а просто стоять вдоль них с плакатами и одновременно перейти к более отчаянным действиям.

К примеру, в начале лета 2005 года противники плана размежевания сорвали своевременное начало работы около 150 отделений различных министерств и ведомств, в том числе МВД, Налогового управления и почтовых отделений. Сделали они это просто: ранним утром залили в замки этих учреждений клей, оставив на «заклеенных» дверях листовки с надписями «Если госучреждения продолжат обслуживать продажный режим, они будут парализованы» и «Евреи не изгоняют евреев». В некоторых случаях они оставляли возле дверей госучреждений и на автобусных станциях муляжи бомб, сопровождая их записками «Размежевание взорвется вам в лицо!». Целью подобных поступков было стремление убедить общество, что одностороннеЕ отступление из еврейских поселений лишь вдохновит палестинцев на новую волну террора…

В начале лета 2005 года в стране началась новая волна арестов видных деятелей поселенческого движения. Вламываясь в их дома, полиция производила в них обыски, а затем выволакивала хозяина на улицу и бросала в «воронок». Нередко по пути к полицейскому участку арестованного жестоко избивали, а потом бросали в камеру, долго не предъявляя никаких обвинений. Затем спустя какое-то время отпускали, но не на свободу, а под «домашний арест». Причиной ареста могло стать изготовление плакатов и листовок, публикация в прессе или в интернет-сети статей против плана Шарона, а порой и просто совершенно бездоказательные подозрения в причастности в подготовке терактов против арабов. Подчас поводом для ареста могла стать и принадлежность к лагерю оппонентов премьера внутри его родной партии. Именно так был арестован один из активистов «Ликуда», приехавший в Израиль в 90-х годах из России Виталий Вовнобой. Формально причиной его ареста стало то, что Вовнобой являлся редактором популярного интернет-сайта на русском языке, разъяснявшем позицию противников одностороннего размежевания. Однако незадолго до ареста он включился в сбор подписей среди членов Центра «Ликуда», требовавших сместить Шарона с поста лидера партии и, соответственно, премьер-министра от этой партии. Это была последняя, отчаянная попытка остановить претворение плана Шарона в жизнь законными политическими средствами, и именно ее и предотвратила израильская полиция, изъяв при обыске в доме Вовнобоя список тех, кто уже поставил свои подписи под этим требованием.

Цель всех этих арестов была понятна — с их помощью власть пыталась деморализовать и обезглавить движение сопротивления плану Шарона.

Однако активисты «Байт-Леуми» не собирались сдаваться и вынашивали далеко идущие планы. Согласно этим планам, летом 2005 года в Гуш-Катиф и в одиночные поселения Газы должны были прибыть до 25 000 противников размежевания для участия в акциях гражданского неповиновения. Сам план ликвидации поселений, в котором должны быть задействованы десятки тысяч солдат и полицейских, был рассчитан на выселение всего 7500 человек, а значит, рассуждали разработчики этого плана, если армия и полиция вместо этих 7500 человек столкнется с десятками тысяч, то она просто не сможет выполнить поставленную перед ней задачу. Ей поневоле придется отложить эвакуацию поселенцев и начать разрабатывать новый план, а там, глядишь, бунтовщикам в «Ликуде» все-таки удастся отстранить Шарона от власти.

Чтобы не дать правительству возможность подтянуть к Газе дополнительные подразделения ЦАХАЛа и полиции, этот план предусматривал возобновление на Севере и в Центре страны перекрытия дорог и проведения других акций, для пресечения которых потребовались бы немалые полицейские силы.

Единственная «малость», которую не учитывали лелеявшие эти планы противники одностороннего размежевания, заключалась в том, что у Шарона был немалый опыт по ликвидации еврейских поселений на Синае, а потому он с легкостью просчитывал все возможные ходы тех, кто ему противостоял, и прекрасно знал, каким образом их можно предотвратить.

* * *

Как уже было сказано, поначалу Ариэль Шарон планировал ликвидировать еврейские поселения еще в конце июля, однако назначенная им дата пришлась по еврейскому календарю на 18 Таммуза — второй день отсчета трехнедельного периода траура по Иерусалимскому Храму. Согласно еврейской традиции, 17 Таммуза асссирийцы ворвались в осажденный Иерусалим и спустя три недели — 9 числа месяца Ава — перебив последних защитников Первого Храма, подожгли его. Затем, спустя несколько столетий, опять-таки 9 Ава римлянами был сожжен Второй Храм. В память об этих давних событиях в течение этих трех недель религиозные евреи всего мира не стригутся, не справляют никаких праздников и не переезжают из одного дома в другой. Выкидывать поселенцев из их домов в этот период означало бы оскорбить религиозные чувства евреев — в том числе и тех, кто поддерживал план Шарона. Но, кроме этого, проведение выселения в эти три недели неминуемо создавало бы ассоциации между ликвидацией еврейских поселений и гибелью Иерусалимского Храма, а Шарону вовсе не хотелось, чтобы евреи сравнивали его с разрушителем Храма императором Титом.

Вследствие этих соображений еще в конце мая была названа новая дата начала операции по ликвидации поселений — 15 августа, или 11-е Ава по еврейскому календарю. Тогда же было объявлено, что за две недели до этого, 1 августа вся территория Газы будет объявлена закрытой военной зоной, въезд в которую будет разрешен лишь самим жителям предназначенных к сносу поселений и машинам с продовольствием.

Исходя из этой даты, сторонники поселенцев намеревались начать собираться в Газе с 18 июля, чтобы до 1 августа туда прибыло несколько десятков тысяч человек.

Однако 10 июля, после заседания правительства, Шарон попросил остаться в зале заседаний министра обороны Шауля Мофаза, министра внутренней безопасности Гидеона Эзру и министра юстиции Ципи Ливни. Вскоре к этой группе министров присоединились начальник генштаба Дан Халуц, а также ряд высших офицеров ЦАХАЛа. На повестке дня стоял только один вопрос: какие меры следует предпринять против намеченного Советом поселений на 18 июля массового заезда противников одностороннего выхода из сектора Газа на территорию этого самого сектора?

— Ситуация более чем тревожная, — докладывал Дан Халуц. — Уже сегодня, по нашим данным, в разных поселениях Гуш-Катифа обретается свыше 1000 «гостей». Причем речь идет не о праздных зеваках — в основном, это активисты праворадикальных организаций, готовые оказать самое решительное сопротивление ликвидации поселений. Все наши планы строятся на том, что нам придется эвакуировать не более 10 000 человек. Если их будет больше, реализация операции по одностороннему размежеванию становится просто невозможной. Следовательно, нам нужно сделать все, чтобы предотвратить проникновение в Гуш-Катиф сколь-нибудь значительной части противников размежевания. Короче, мы должны закрыть Газу…

— Но вы понимаете, что такое решение подогреет страсти еще больше, и потому его следует принять, как можно позднее, однако так, чтобы не дать им осуществить свои планы, — сказал Шарон. — Потому я бы и хотел сейчас четко определиться — когда?

— Нужно делать это немедленно! — сказал с места Мофаз.

— Я тоже думаю, что нам не нужно ждать 17 или 18 июля, — сказал Дан Халуц. — Эти люди уже едут в Газу. В конце этой недели заканчивается учебный год в армейских ешивах^62 — это значит, что уже через два дня в Гуш-Катиф двинутся тысячи ешиботников. Повторю, ситуация очень серьезная…

— Ну что ж, значит, будем закрывать Газу завтра! — сказал премьер, давая понять, что разговор окончен.

В ночь со вторника на среду, 13 июля еще несколько десятков студентов армейских ешив въехали в сектор Газу.

В восемь утра того же дня премьер-министр Ариэль Шарон подписал указ о закрытии сектора Газы для въезда в него евреев, а также об ограничении въезда в населенные пункты, прилегающие к сектору Газа. Спустя четверть часа этот указ, текст которого готовился всю ночь, был доведен до сведения командующего Южного округа. В эти минуты в Газу еще шли десятки машин с противниками плана Шарона, но в 8.30 ЦАХАЛ начал реализовывать указание премьера, и к 10 часам утра сектор Газа, а также все населенные пункты «пятого круга» были наглухо закрыты.

Операция по блокированию Газы потребовала максимального напряжения сил как армии, так и полиции — на создание и охрану новых КПП были брошены 1500 полицейских и сотни солдат и офицеров. Причем даже высшим офицерам, от майора до полковника, пришлось какое-то время из-за нехватки кадров выполнять обязанности простых солдат — стоять на КПП и проверять въезжающие на их территорию машины.

«Пятый круг» начинался уже у киббуца Зиким, расположенного неподалеку от Ашкелона, выходил к КПП «Эрез», и огибая Сдерот, тянулся на востоке от поселка Нир-Ам до Нир-Ицхака, оканчиваясь у Керем-Шалема.

Уже в первые часы после объявления сектора Газа закрытой военной зоной у различных КПП образовалась пробка из сотен машин. Здесь были и сами жители Газы, которые возвращались домой, но у которых пока не было на руках официальных разрешений на въезд, и поставщики различной сельскохозяйственной продукции, и, само собой, противники размежевания, жаждущие присоединиться к своим товарищам…

Неудивительно, что обе стороны — и армия, и желающие проехать в Газу — потратили в эти первые часы закрытия Газы немало нервов, и обрушили на головы друг друга целые потоки брани.

Тем временем, собравшиеся на экстренное совещание лидеры Совета поселений Иудеи, Самарии и Газы решали, что им делать дальше.

Прежде всего, они подготовили официальное заявление, в котором сообщали, что речь идет о «первом в истории случае, когда по прямому указанию премьер-министра заблокированы еврейские населенные пункты во имя очистки от евреев определенной части Эрец-Исраэль».

Далее в ходе заседания было решено от намеченных планов не отказываться, но скорректировать их в связи со сложившейся ситуацией. Согласно новому плану Совета поселений, тысячи противников плана Ариэля Шарона должны будут в воскресенье, 17 июля, вечером собраться в Нетивоте и оттуда 18 июля начать марш к границам Газы с требованием открыть для них проход к Гуш-Катифу. В случае если это требование не будет удовлетворено, толпы противников плана Шарона должны будут попытаться просто прорваться через армейское заграждение.

Но самые главные события, как ожидалось, должны были развернуться 18 июля, объявленного Советом поселений «Днем национального призыва», «временем „Ч“» и «моментом истины». По плану Совета, в этот день десятки тысяч противников плана Ариэля Шарона должны собраться в Нетивоте и оттуда маршем, в течение 2–3 дней добраться до Гуш-Катифа. Здесь тысячи из них должны предпринять попытку прорваться через заграждение на территорию Гуш-Катифа и остаться там уже до 15 августа.

Однако Ариэль Шарон отнюдь не собирался дать поселенцам возможность реализовать подобный план. 18 июля демонстрация противников размежевания была объявлена незаконной, и это означало, что армия и полиция могли делать с демонстрантами все, что им заблагорассудится — вплоть до открытия по ним огня. Главная дорога на Нетивот была перекрыта, а водителям автобусов, которые должны были вести в этот городок демонстрантов, было приказано отказаться от этих поездок. Те же из них, которые попытались заявить, что они находятся в демократической стране и могут ехать туда, куда хотят и везти в своих автобусах тех, кого хотят, были попросту арестованы. Это действительно заставило многих отказаться поездки в Нетивот. Многих, но далеко не всех — в Тель-Авиве, к примеру, все те же правонастроенные подростки начали собираться в группы на Центральной автостанции и нанимать микроавтобусы, уговаривая водителей довезти их до Нетивота. Несмотря на то, что на самой автостанции и на прилегающих их улицах было множество полицейских, которые должны были пресекать эти попытки, из Тель-Авива к Нетивоту двинулись целые колонны микроавтобусов, и это означало только одно: среди блюстителей порядка было также немало тех, кто искреннее сочувствовал борьбе поселенцев. Доехав до места, где движение было запрещено, народ шел в Нетивот пешком, и ко второй половине дня в этом городке собралось около 50 тысяч человек, что в несколько раз превышало число его жителей.

Вечером в центральном парке Нетивота начался грандиозный митинг, на котором лидеры Совета поселений сообщили, что город со всех сторон окружен армией и полицией, но они просят всех собравшихся соблюдать спокойствие и ни в коем случае не проявлять никакого насилия — как раз в данное время идут переговоры о том, чтобы армия не разгоняла демонстрантов, а дала бы им возможность дойти до поселка Кфар-Маймон, откуда уже рукой подать до Гуш-Катифа.

В ночь с 18 на 19 июля десятки тысяч людей двинулись в сторону Кфар-Маймона и к утру вошли на территорию этого крохотного поселка. От него действительно было рукой подать до Гуш-Катифа, но выход из поселка был заблокирован выстроенных в три ряда 15 тысячами солдат и полицейских. Первый ряд этого оцепления был вооружен дубинками, но если бы участники этого марша сумели бы прорвать первое кольцо оцепления, то они попали бы под резиновые пули второго ряда солдат. И, наконец, в случае прорыва и этого ряда третий ряд солдат должен был открыть огонь боевыми патронами на поражение.

Такую встречу премьер-министр Ариэль Шарон приготовил тем, чьим соратником и единомышленником считался на протяжении нескольких десятилетий.

19 июля многотысячная толпа провела в Кфар-Маймоне, пользуясь гостеприимством местных жителей, но на следующий день перед организаторами этой акции неминуемо встал вопрос о том, что делать дальше. Наиболее горячие головы советовали идти на прорыв. Среди них, кстати, было немало бывших офицеров ЦАХАЛа, которые утверждали, что если разработать правильный план, то можно меньше, чем за полчаса прорвать все три кольца окружения, а если армия и полиция и в самом деле окажут сопротивление, то завладеть их оружием и ответить им тем же. Но такое развитие событий неминуемо вело к кровопролитию, а именно этого и боялись лидеры Совета поселений. И после долгих раздумий, они призвали своих сторонников разъезжаться по домам…

Лишь нескольким десяткам участников этого марша в тот день все-таки удалось прорваться в Гуш-Катиф — используя все те же «тайные тропы».

В последующие недели по прямому указанию премьер-министра Ариэля Шарона было предотвращено еще несколько аналогичных попыток прорыва в Гуш-Катиф. Так, 2 августа свыше 50 000 человек прибыло в обстреливаемый палестинскими ракетами городок Сдерот и оттуда маршем двинулось в Офаким, откуда демонстранты опять разъехались по домам. Лишь несколько тысяч из них двинулись в сторону Газы в надежде прорваться на ее территорию, но были остановлены полицией на перекрестке Пдуим. Больше суток они проводили там сидячую забастовку, а затем разошлись. Но группе из 120–200 человек все же удалось проникнуть в Газу.

В течение всех последующих дней одна демонстрация сменялась другой, у Стены Плача в Иерусалиме шли массовые молитвы и, наконец, 11 сентября на все той же площади Ицхака Рабина в Тель-Авиве собралось около 300 000 противников размежевания. Это была, вне сомнения, одна из самых крупных демонстраций за всю историю Израиля, названная прессой «демонстрацией отчаяния». Но и ее премьер-министр Ариэль Шарон предпочел попросту не заметить…

* * *

Помимо проведения массовых демонстраций, маршей протеста и акций гражданского неповиновения, в течение июля и в первой половине августа предпринимались и попытки сорвать или, по меньшей мере, отсрочить ликвидацию еврейских поселений всеми другими возможными путями. В стране продолжался сбор подписей солдат и офицеров под заявлением об отказе участвовать в изгнании евреев из Газы, и к 15 августа под этим документом уже подписалось несколько тысяч человек. Стихийно возникали все новые движения против плана Шарона, наиболее заметными из которых стали «Деятели литературы и искусства против ухода из Газы» и «Оранжевая студенческая ячейка». Последняя, как видно из ее названия, была создана придерживающимися правых политических взглядов студентами израильских вузов, придумавших немало забавных лозунгов, с которыми они выходили на демонстрации и блокирование перекрестков. Часть членов «Ячейки» объявила голодовку протеста, продолжавшуюся вплоть до начала операции по ликвидации поселений.

Одним из самых чувствительных ударов, нанесенных в эти дни лично по Ариэлю Шарону, стало резкое осуждение его плана группой бывших бойцов его легендарного 101-ого отряда, возглавляемой его некогда близким другом, «лучшим израильским солдатом со времен Бар-Кохбы» Меиром Хар-Ционом.

Сами поселенцы прибегли к еще одному весьма болезненному для израильского общества приему: они надели на одежды оранжевые шестиконечные звезды — точные копии тех желтых звезд, которым евреям велел в свое время носить нацисты. Таким образом они пытались создать у израильтян четкую ассоциацию между собой и евреями, покидавшими своим дома, починяясь указу немецких властей.

Израильские левые были в бешенстве: они заявили, что спекуляция на теме Катастрофы еврейского народа кощунственна и еще большее кощунство представляет сравнение израильской армии с немецкой. Естественно, при этом они забыли, как сами не раз использовали образы и термины Катастрофы для своей борьбы с поселенцами. К тому же, среди жителей Гуш-Катифа были и те, кто пережил Вторую мировую войну и для них это было уже второе насильственное выселение из дома…

И, конечно, не осталась незамеченной проведенная рядом бывших офицеров ЦАХАЛа и родителями павших израильских солдат каббалистическая молитва «Пульса де-нура» — один из самых страшных мистических обрядов иудаизма. Проводимая в ночь новолуния на могиле какого-нибудь великого еврейского праведника, эта молитва сопровождается зажиганием черных свечей и представляет собой прямое обращение группы евреев непосредственно к Небесному Суду. Как утверждает еврейская мистика, «Пульса де-нура» представляет собой «обоюдоострый меч»: инициатор проведения этой молитвы выступает в роли обвинителя, призывая кару на голову того, кто с его точки зрения этого заслуживает и, одновременно, признает, что если его обвинения являются ложными, то такая кара должна постигнуть его самого. Стоит заметить, что на протяжении многотысячелетней еврейской истории доподлинно известно лишь о нескольких случаях проведения «Пульса де-нура», и среди тех, против кого она была направлена, значится всего два еврея — Ицхак Рабин и Ариэль Шарон.

В ту темную июльскую ночь собравшиеся на могиле рабби Меира в Тверии десять евреев обратились к Всевышнему с просьбой отстранить Ариэля Шарона от власти за принятое им решение о сносе еврейских поселений, лишив его тем или иным образом возможности управлять государством…

Было немало попыток и оспорить действия Ариэля Шарона и его правительства в Высшем суде справедливости. Два из полутора десятков поданных в эту инстанцию еврейскими поселенцами исков были особенно интересны с юридической точки зрения.

В первом из них утверждалось, что решение о ликвидации поселений незаконно, так как изгнание людей из принадлежащих им домов является нарушением базисных прав человека. И что самое любопытное, Высший суд справедливости признал, что процесс эвакуации поселений нарушает права человека, но отклонил иск под тем предлогом, что в данном случае интересы государства превалируют над правами частных лиц.

Согласно второму иску, план Ариэля Шарона был незаконен, так как противоречил его собственной предвыборной программе. И один из 13 судей Высшего суда справедливости заявил, что считает данный иск обоснованным, так как политик и в самом деле не имеет права реализовывать планы, находящиеся в грубом противоречии с теми лозунгами, под которыми он одержал победу на выборах. Однако 12 остальных судей посчитали иначе…

И, само собой, продолжалась ожесточенная борьба внутри правительства Шарона. Еще в начале мая из состава правительства в знак своего несогласия с планом Шарона вышел министр по делам диаспоры и Иерусалима Натан Щаранский, а в июле и августе министры Биньямин Нетаниягу и Звулун Орлев попытались отложить операцию по выселению жителей Гуш-Катифа хотя бы на полгода — во-первых, в связи с новой вспышкой террора, а во-вторых, по той причине, что государство на начало августа не успело подготовить для переселенцев ни жилье, ни рабочие места и, будучи выброшенными из своих домов, эти люди, по сути дела, оказывались на улице.

Когда это требование Нетаниягу и Орлева было отклонено сначала правительством, а потом и Кнессетом, оба они подали в отставку и, таким образом, в правительстве Шарона стало еще на два министра меньше. Теперь оно держалось исключительно за счет поддержки находящихся в оппозиции партий «Шинуй» и «Мерец».

Но самое парадоксальное заключалось в том, что никто — ни левые, ни правые, включая жителей еврейских поселений, до последнего момента не верили до конца, что Ариэль Шарон и в самом деле осуществит свой план одностороннего выхода из Газы. Многие были уверены, что в самый последний момент он под тем или иным предлогом объявит, что решил отказаться от своего плана. Ветеран израильской журналистики Эфраим Ганор, к примеру, еще 10 августа заключал пари со своими коллегами, что 15 августа ничего не произойдет, и поселения Газы останутся стоять там же, где и стояли.

— Я слишком хорошо знаю Арика, чтобы поверить в то, что он это действительно сделает, — говорил он. — Скорее, земля завертится в обратную сторону, чем Арик снесет поселения. Вот увидите: 15 августа он появится на экране телевизора, чтобы сообщить, что он искренне хотел уйти из Газы, что все видели, как он пошел наперекор собственным убеждениям, как сражался с поселенцами и подогнал к Газе армию, но обстоятельства к его великому сожалению сложились так, что он вынужден изменить свою точку зрения… А затем он приведет тысячу убедительных причин, по которым он принял такое решение.

Самое печальное было то, что этой верой жили и сами обитателя поселений Газы. К тайным надеждам на то, что Шарон просто играет в свою очередную игру и в конечном счете намерен в очередной раз надуть и палестинцев, и президента Буша, у них прибавлялась неколебимая вера в то, что Бог услышит их молитвы и не допустит, чтобы они были изгнаны из своих домов.

И потому, как уже говорилось, многие из них до последней минуты продолжали вести обычный образ жизни и совершенно не готовились к переезду.

И лишь 15 августа стало ясно, насколько беспочвенны были эти сомнения одних и иллюзии других. Операция по ликвидации еврейских поселений словно в насмешку получила кодовое название «Рука братьям».

* * *

Согласно плану, 15 августа всем жителям поселений Газы должны были вручить повестки, извещающие их о том, что в соответствии с решением правительства Израиля до 17 августа они обязаны покинуть свои дома и вывезти свое имущество. В случае если они откажутся это сделать, по отношению к ним может быть применена сила.

В то же время — и следует заметить, что и в этом немалую роль сыграл премьер-министр Ариэль Шарон — армии дано было указание принимать силу только в самом крайнем случае.

«Помните, что жители поселений — наши братья и сестры. И не сила, а сострадание и братские объятия должны стать вашим оружием!» — напутствовал армию Шарон.

Солдатам и офицерам были выданы инструкции, по которым они должны были не врываться с ходу в дома, а вежливо постучать в них рано утром и сообщить их обитателям, что в этот день они должны покинуть свой дом. Если семья поселенцев завтракала — нужно было дать ей закончить завтрак. Если она была занята сбором вещей — по возможности помочь упаковать вещи и вынести их к стоящему на улице автобусу. И только в том случае, если жители того или иного дома попытаются забаррикадироваться в нем, было разрешено применять силу и загонять поселенцев в специальные железные клетки и с помощью крана выволакивать эти клетки через крыши…

Учитывая, что в некоторых местах поселенцы могут оказать особенно яростное сопротивление, армия планировала очистить Газу от евреев в течение трех недель. Эта задача облегчалась тем, что жители светских и смешанных (то есть тех, где светские евреи жили бок о бок с религиозными) поселений уже 15 августа заявили о том, что не намерены оказывать никакого сопротивления и готовы добровольно покинуть свои дома в обмен на компенсации и предоставление им временного жилья. Такое решение приняли жители крупного, насчитывавшего 300 семей поселения Нисанит и более мелких поселений Кадим, Дугит, Рафиах-Ям, Кфар-Ям, Ганим. Затем к ним присоединились и жители поселения Гадид. Жители поселений Алей-Синай, Нецер-Хазани, Нецарим, Тель-Катифа, Бдулах, Ганн-Ор и Мораг решили оставаться в своих домах до последнего, но не оказывать никакого сопротивления армии, чтобы никто не мог их обвинить в том, что они подняли руку на еврейских солдат. Решающий бой армии противники размежевания решили дать в поселениях Кфар-Даром, Неве-Дкалим и Шират ха-Ям, где собралось несколько тысяч молодых людей, нелегально, по тайным тропам проникших в Гуш-Катиф уже после его объявления закрытой военной зоной.

Тем не менее, несмотря на весь этот расклад, 15 августа, когда солдаты ЦАХАЛа прибыли в Газу, чтобы вручать повестки о выселении, их встретили забаррикадированные дороги и закрытые ворота поселений, за которыми шла массовая молитва. Лишь к полудню, все эти баррикады были сметены армейскими бульдозерами и поселенцы стали получать повестки…

Всего за два дня с 16 по 17 августа со слезами на глазах покинули свои дома и спустили израильский флаг на центральных площадях жители поселений Нисанит, Рафиах-Ям. Но в поселениях Бдолах, Мораг, Ганей-Таль, Нецар-Хазани и др. разыгралась настоящая драма. Нет, поселенцы не оказывали в них сопротивление солдатам, но их приходилось вытаскивать из их домов, отрывать от ковчегов со священными свитками Торы… Вид рыдающих детей и женщин, стариков в накинутых на плечи талитах, не желающих покидать свои дома, невольно вызывали боль в сердце у любого еврея — казалось, вернулись самые страшные времена в истории еврейского народа, и вот так же уходили потомки Авраама, Исаака и Иакова в изгнание из той или иной страны в эпоху Средневековья или выходили из своих домов в Вильнюсе или Киеве, чтобы направиться в Понары или Бабий Яр.

Да, конечно, на самом деле это было далеко не так, но я сейчас говорю о том ощущении, которое вызывали эти картины.

И, наконец, как и ожидалось, самые драматические события произошли в поселениях Кфар-Даром и Неве-Дкалим, где засевшие в синагогах юноши девушки поливали штурмовавших эти синагоги солдат краской и растительным маслом. Это было грустное и, одновременно, фантасмагорическое зрелище — так как и солдаты, и те, кто им противостоял, были примерно одного возраста, то невольно возникало впечатление какой-то странной игры, в которой причудливым образом «взаправду» смешалась с «понарошку». Но даже когда стало ясно, что поселенцы не собираются оказывать серьезного сопротивления армии, что гражданской войны между евреями, которую так жаждали увидеть израильские левые, не будет, пресса продолжала нагнетать страсти.

И вновь, чтобы помочь читателю окунуться в атмосферу тех дней, автор вновь вынужден прибегнуть самоцитированию. Вот отрывки из написанной мной 21 августа статьи «Рассказ об одной подлости. Как израильские СМИ освещали ликвидацию еврейских поселений»:

«Ах, как настойчиво, как яростно, как страстно в течение всех последних месяцев многие политики, журналисты, общественные деятели настраивали рядового, вполне благополучного, укрывшегося за „зеленой чертой“ израильского обывателя против всех, кто позволял себе думать и считать иначе, чем они. Вновь и вновь они внушали этому обывателю, что речь идет о группе потерявших голову фанатиков, не признающих законные решения правительства, готовящихся убивать посланных на выполнение приказа солдат и полицейских, человекороботов, покорно выполняющих указания своих потерявших человеческий облик раввинов… По всем радиостанциям крутилась реклама „новой организации солдатских матерей“ „Шуву“, призывающая поселенцев не бить и не стрелять в их сыновей-солдат. И вновь и вновь звучали заявления лидеров этой организации о том, что если поселенцы откроют огонь и убьют хоть одного солдата, то ответственность за это ляжет на голову раввинов и их следует призвать к суду. Эта реклама и эти заявления, как и все прочие подобные рекламы и заявления, были предназначены отнюдь не для поселенцев и их сторонников, то ли намеревавшихся оказать сопротивление ликвидации еврейских поселений, то ли нет. Нет, они предназначались для израильского мещанина, они готовили его к тому, что там, в поселениях Газы будет литься кровь, они внушали ему, что поселенцы, несмотря на все свои заявления, готовы стрелять в солдат. Они были направлены на разжигание тлеющего огонька ненависти между светскими и религиозными, между „жителями оккупированных территорий“ и „жителями Израиля в границах 1967 года“.

Это и было вполне сознательное подстрекательство. Это и была та, исполненная в лучших традициях тоталитарных режимов пропаганда, призванная оправдать административные аресты, многомесячное содержание в тюрьмах детей и подростков без всякого суда, следствия и предъявления им обвинений, ограничение свободы передвижения огромных масс людей и прочие многочисленные нарушения, никак не совместимые с понятиями о демократическом обществе.

И вот, наконец, наступили те самые дни, которыми эти господа так пугали добропорядочных обывателей. Подразделения ЦАХАЛа и полиции вошли в еврейские поселения Газы, чтобы приступить к насильственной эвакуации тех, кто там остался. Теле- и радиорепортеры покрепче сжали в руках микрофоны, операторы и фотографы приникли к камерам, газетчики поднесли к лицу сотовые телефоны, предварительно связавшись с готовыми стучать по клавишам компьютерной клавиатуры машинисткам… Но те, кто находился в поселениях, не дали всей этой своре практически ни одного шанса на то, чтобы обвинить их в насилии. Долгожданных репортажей о поселенцах, стреляющих с крыш своих домов в солдат, подкладывающих бомбы под армейские машины, избивающих в кровь входящих в их дома „эвакуаторов“, о раввинах, призывающих свою паству покончить жизнь самоубийством, но не дать себя вывезти с Земли Израиля, не получилось.

Вместо этого израильский обыватель увидел другие картины — как те же жители поселений до последней минуты молились в домах и синагогах, произнося вечные, как мир, слова еврейской молитвы, как они почти безропотно позволяли себя выносить из домов, в которых любили, воспитывали детей и оплакивали павших на поле боя и в терактах близких; как те же раввины-„подстрекатели“ вели переговоры с группами и отдельными гражданами, оказавшимися в состоянии нервного срыва, как призывали их отказаться от любых мыслей о насилии, если они у них есть, и добровольно покинуть свои дома, либо дать солдатам возможность осуществить их „насильственную эвакуацию“, то есть попросту вынести их из этих домов. Как рыдали они у этих домов и вместе с ними вытирали слезы те, кому было приказано их „эвакуировать“…

Все эти картины так разительно отличались от тех, к которым готовились израильские акулы пера и гиены телеэкрана, что даже Моти Киршенбаум, человек, левее которого в этой стране только стенка, вынужден был признать: если бы всего два дня назад ему сказали, что поселенцы Газы будут вести себя таким образом, он бы в это ни за что не поверил, мирная или почти мирная эвакуация еврейских поселений — это самое настоящее чудо!

И вот тогда было решено изменить „угол зрения“. То, что поселенцы решили никого не убивать и вообще воздержаться от насилия, было признано нормальным и естественным. Ненормальным, неестественным, отвратительным, провокационным было объявлено само их поведение — все эти молитвы, слезы, истерические выходки, даже само спокойствие, с которым они ждали в своих домах солдат, продолжая поливать траву перед домом, сидеть всей семьей за обеденным столом… Все это было названо израильскими газетами, телевидением и радио „дешевой игрой“, „грязной попыткой сыграть на чувствах общественности“, „показухой“ и т. д….

… И вот этого я понять не могу и не хочу….

Как можно было обвинять захлебывающегося в рыданиях на пороге своего дома старика в „дешевой попытке сыграть на чувствах“ и в „показухе“, если за плечами у этого человека — гибель всей семьи в Катастрофе, затем жизнь в Ямите, где он построил дом, а потом переселение в Кфар-Даром, откуда его опять куда-то выселяют?! Как можно было называть „китчем“ страстные еврейские молитвы, которые читаются обычно лишь в Судный день?! Как можно было обвинять в лицемерии тех, кто с озаренными неистовой верой лицами читал „Авину малкейну“ — „Отец наш, Царь наш“?!

У вас, господа, вид семьи поселенцев, отказывающихся до последнего момента собрать даже чемодан с вещами и продолжающими подстригать траву у дома, варить обед — словом жить, как ни в чем не бывало не вызвал ничего, кроме сарказма, а кадры самозабвенно молящихся евреев заставляли вас соревноваться в написании иронических комментариев. У меня же почему-то возникали другие ассоциации — с теми страницами „Иудейской войны“ Фейхтвангера, где священники в Храме продолжали приносить жертвы даже тогда, когда в нем уже орудовали римские легионеры. Более того — даже тогда, когда римляне начали закалывать их мечами, они продолжали Богослужение, не обращая внимания на падающих рядом братьев — так, как будто ничего не происходило.

Можно верить или не верить в Бога, можно быть религиозным, полурелигиозным, светским или полусветским, но если ты не испытываешь уважения к чужой вере, к прочности убеждений других людей, то вряд ли сам заслуживаешь этого уважения. Можно быть бесконечно далеким от еврейской традиции и культуры, но если слова еврейской молитвы и вид самозабвенно молящегося еврея вызывают у тебя только саркастическую усмешку, значит, в тебе не осталось ничего еврейского. И не случайно солдаты и полицейские размазывали по щекам слезы, не случайно всегда придерживавшийся откровенно левых взглядов поэт и композитор Шломо Арци накануне сноса поселений написал статью, в которой не только признавался в том, что понимает и разделяет чувства поселенцев, но и призвал всех израильтян понять и разделить эти чувства. Душу — не поменяешь, и горькие, пронзительные, искренние слова Шломо Арци стали лучшим тому доказательством.

И как разительно отличалась от его позиции позиция большинства израильских журналистов!

Их цинизм достиг апогея когда началось противостояние между воинскими подразделениями и засевшими внутри кфар-даромской синагоги и на ее крыше молодежью и подростками. То, что там происходило, опять-таки ни в коем случае нельзя было назвать вооруженными столкновениями: полиция била по находившимся на крыше юнцам водометами, те в ответ бросали в штурмовавших синагогу солдат и полицейских мешки с водой, краской и песком. Честное слово, в симуляционной игре „Пейнтбол“ используются куда более опасные средства борьбы! Но вот, сидя в телестудии, лидер партии „Шинуй“ Томи Лапид вновь и вновь повторяет, что на крыше засели „фанатики и фашисты“ и удивляется тому, почему солдаты и полицейские с ними нянчатся, почему они не открывают огонь на поражение?! Он и бровью не ведет, когда ему пытаются напомнить, что те самые ребята, которые сидят на крыше синагоги, составляют до 45 % личного состава боевых частей ЦАХАЛа, что любовь к родине и народу являются для них не пустыми словами — это неотъемлемая часть их души и сознания.

„Фашисты! Фашисты! Фашисты!“ — как заведенный повторяет Лапид. Но Бог с ним с Лапидом и с его партайгеноссе. Сидевшие в это же самое время в студии Десятого канала ТВ весьма известные и почтенные журналисты также вновь и вновь говорили о том, что все это противостояние — не более, чем игра на публику, что если бы им предложили переехать с одной квартиры на другую, они бы так не нервничали, а ведь в конце концов речь идет всего лишь о переезде, переменЕы места жительства! И ни у кого, ни у одного из них не нашлось слов для сочувствия, понимания, сострадания… Где же вы потеряли свою еврейскую душу, господа?!

Они так и не поняли, не захотели понять, что все происходящее — одна из самых драматичных страниц в истории еврейского народа, что в эти дни рушится идеология, наносится неизлечимая душевная травма сотням тысяч тех евреев, которые верили — не только в Бога, но и в сионистские идеи, в такие вечные понятия, как честь, совесть, порядочность. Кому из политиков поверят теперь эти ребята, по идеалам которых был нанесен такой удар? Зачем им теперь идти в армию — чтобы выполнять приказы о сносе очередного поселения? Стоит ли им вообще продолжать жить на этой земле?!

Старательно нагнетая страсти вокруг происходящего в Кфар-Дароме, сознательно преувеличивая жесткость оказанного поселенцами сопротивления, израильские СМИ почему-то ни словом не обмолвились о том, что последовало за „взятием“ синагоги. А ведь последовало страшное: всех, кто находился в синагоге (как тех, кто позволили безропотно вынести себя из ее здания, так и тех, кто оказывал сопротивление на крыше), потом зверски, в кровь избивали полицейские и солдаты, хотя эти мальчики и девочки не представляли собой уже никакой угрозы.

Почти ни словом не обмолвились СМИ о том, что оставленные поселенцами дома с нажитым годами имуществом подвергаются откровенному разграблению теми же солдатами и полицейскими и что из сотни мародеров было арестовано только двое, да и приговорены лни были за свои действия только к 21 дню тюрьмы.

Как видите, дамы из „Шуву“, никто в ваших детей не стрелял, но возникает резонный вопрос, не было ли среди тех, кто избивал подростков и молодежь из Кфар-Дарома ваших сыновей, и не ваши ли дети шастали потом по пустым домам поселенцев, забирая все, что попадется под руку?

И еще почти ни словом не обмолвились израильские СМИ о том, что сотни семей поселенцев, как добровольно покинувших, так и насильно эвакуированных из своих домов вместе с детьми, оказались практически без крова над головой, без денег, без вещей первой необходимости — без ничего!. Мест в гостиницах для них не хватило, да и те, для кого они нашлись, через два дня тоже были вышвырнуты на улицу. Сотни семей бывших жителей Гуш-Катифа до сих пор продолжают жить в палатках или в домах культуры различных поселений, согласившихся предоставить им временную крышу над головой. И ответственность за это лежит и лично на главе правительства Ариэле Шароне, и главе администрации по размежеванию Йонатану Баси…

…Сейчас, когда пишутся эти строки, в поселениях Газы почти не осталось евреев — в некоторых из них есть отдельные группы в несколько десятков человек, которые еще пытаются зацепиться за эту землю, не желая смириться со случившимся. В самые ближайшие дни начнется эвакуация Хомеша и Са-Нура, и хочется верить, что и здесь противники плана Шарона поведут себя так же достойно, как в Газе, и эти самарийские поселения не превратятся во „второй Сталинград“, как это утверждают некоторые горячие головы. Пройдет еще несколько недель — и Газу с Северной Самарией покинет последний израильский солдат.

В памяти останется еврейская семья, которая демонстративно вышла из своего дома с поднятыми руками — точь-в-точь, как в варшавском гетто. Останется майор спецназа ЦАХАЛа, который один, по признанию офицеров генштаба, мог противостоять целой роте, и потому переговоры о том, что он должен покинуть свой дом в Гуш-Катифе, с ним вели лично начальник генштаба и министр обороны. Останется пение „Атиквы“ на крыше синагоги Кфар-Дарома, протяжные еврейские молитвы с тайной надеждой на то, что вот сейчас, еще мгновение и произойдет самое настоящее чудо, отменяющее план Шарона. Много чего останется в памяти, а значит, в прошлом.

Но уже сегодня каждый вечер в большинстве населенных пунктов Палестинской автономии гремят праздничные салюты — палестинцы празднуют эту свою победу, и их лидеры уже говорят о новых победах, которые еще грядут и которые будут добыты кровью новых шахидов^26. Поверьте, они празднуют победу не над поселенцами — над всеми нами. И угрожают новой вспышкой террора не только поселенцам — всем нам. „Если бы ракеты не падали на Сдерот, евреи не ушли бы из Газы. Если они не будут падать на Тель-Авив, они не уйдут из Ариэля!“ — говорится в одном из последних заявлений ХАМАСа. А госсекретарь Кондолиза Райс уже открытым текстом заявила, что отступление из Газы станет далеко не последним отступлением Израиля. Так что ближайшие политические и военные перспективы более-менее ясны…»

* * *

Все действительно, вопреки планам ЦАХАЛа, закончилось в течение недели. Еще через неделю были снесены два поселения — Хомеш и Са-Нур — в Самарии. До конца сентября 2005 года армия сравняла с землей дома поселенцев, извлекла для перезахоронения трупы из могил на кладбище Гуш-Катифа, а затем начала сворачивать и свои базы.

Палестинцы и в самом деле ликовали. Войдя на территорию покинутых еврейских поселений они начали грабить все, что там бросили евреи, и подожгли пустующие синагоги, которые было решено не трогать в надежде, что палестинцы тоже не станут разрушать и осквернять молельные дома. Некоторые из этих синагог были подлинными жемчужинами архитектуры… Все эти акты вандализма демонстрировались по американским и европейским каналам и трудно передать те чувства, которые испытывали евреи, глядя, как палестинцы пляшут на руинах синагог…

Затем они устроили торжественный парад в честь своей победы, на котором лидер автономии Абу-Мазен объявил, что уход Израиля из Газы является победой палестинского народа и, прежде всего, тех террористов-смертников, которые взрывали себя вместе с евреями. На территории бывших еврейских поселений начали разворачиваться тренировочные базы ХАМАСа и «Исламского джихада» и именно с этой территории боевики вышеназванных организаций начали выпускать ракеты по израильским городам и селам.

И если израильтяне верили, что после ликвидации еврейских поселений в Газе израильская оккупация этого сектора закончена, то палестинцы имели по данному поводу совершенно другое мнение и потому считали себя в полном праве продолжать террор.

Дело в том, что границы сектора Газа были установлены на основе заключенного в 1950 году между Израилем и Египтом соглашения о прекращении огня. Так как до 1967 года Газа входила в состав Египта, то Израиль считает законными именно границы 1950 года. Однако лидер Палестинской автономии Абу-Мазен заявил, что границы Газы должны быть очерчены по резолюции ООН 1948 года, то есть на несколько сотен метров севернее. И когда в июне 2005 года Абу-Мазен встретился с Ариэлем Шароном, то прямо заявил ему об этом. Таким образом, надежда Шарона, что после одностороннего размежевания все будут считать оккупацию Израилем сектора Газа законченной, не оправдались.

Мир по-прежнему продолжал оправдывать деятельность палестинских террористов, называя ее национально-освободительной борьбой…

Большие опасения вызывало и принятое Ариэлем Шароном решение о передаче Филадельфийского коридора — того самого, который отделял Газу от Египта и контролировался израильской армией — в ведение Египта. И очень скоро эти опасения подтвердились: именно через этот коридор в Газу хлынул огромный поток оружия при попустительстве, а иногда и при непосредственной помощи египетских пограничников.

Одновременно ликвидация поселений в Газе и Самарии, как уже было сказано, нанесла страшную душевную травму значительной части еврейского народа и углубила существовавший до того раскол в израильском обществе. Внутри самих лидеров религиозного сионизма началась бурная дискуссия о том, как после всего случившегося они и их сторонники должны относиться к Государству Израиль и к службе в рядах израильской армии. Но все они сходились в одном: главная ответственность за все происшедшее лежит на премьер-министре Ариэле Шароне, и они не собираются ни забывать, ни прощать ему того, что он сделал.

В те дни автору этой книги довелось в последний раз побеседовать с Ариэлем Шароном.

— У нас, евреев, большое сердце и хорошая память, — сказал он. — Если мы кого-то любим, то готовы простить ему все недостатки, и возвеличиваем этого человека до небес. Но если мы кого-то ненавидим, то это поистине испепеляющая ненависть, память о которой может сохраняться столетиями. Но, честное слово, мне не причитается эта ненависть…

Глава 12. Разводное письмо

Еще не успели остыть обугленные камни сожженных синагог Гуш-Катифа, еще не все выселенные из него евреи нашли пусть ветхую, но более-менее постоянную крышу над головой, а партийный котел «Ликуда» уже снова бурлил и из него явственно несся острый запах ненависти и раздора.

Всем было ясно, что после ухода последнего израильского солдата из Газы для «Аводы» союз с «Ликудом» потерял всякий смысл, «Шинуй» и «Мерец» больше не станут поддерживать Шарона из оппозиции, и, значит, дни его правительства сочтены. Те члены «Ликуда», которые сохранили верность идеологии своей партии, жаждали поквитаться с Ариэлем Шароном за само презрение этой идеологии, за рану, нанесенную всему правому лагерю, и им хотелось, чтобы это сведение счетов произошло как можно скорее. Конечно, они давно бы с удовольствием отстранили Шарона от руля управления партией и государством и не дали бы ему осуществить его план одностороннего размежевания, но для этого у них не было подходящего лидера. Узи Ландау, возглавлявший в течение многих месяцев внутреннюю оппозицию в «Ликуде», вне сомнения, являлся умным, принципиальным и достаточно опытным политиком, но ему не хватало харизмы — того иррационального, не поддающегося ни объяснению, ни формулировке начала, которое и делает лидера лидером, заставляя других признавать его право на власть. После того, как Биньямин Нетаниягу покинул правительство Шарона, такой лидер у оппонентов Шарона внутри партии появился, и они стали готовиться к решающему сражению. Среди членов Центра «Ликуда» начался сбор подписей за созыв чрезвычайного заседания с целью объявления досрочных выборов нового лидера партии, а, значит, по сути дела, и нового премьер-министра страны.

Но и Ариэль Шарон отнюдь не собирался в обозримом будущем уступать кому-либо пост премьер-министра и, тем более, покидать его с клеймом человека, потерявшего доверие родной партии. Он слишком любил власть, и для него было слишком важно то, как будет восприниматься его фигура будущими поколениями, чтобы допустить подобное развитие событий. Тем более что ситуация, сложившаяся на шахматной политической доске Израиля предоставляла ему на выбор сразу несколько вариантов дальнейших действий.

Первый заключался в том, чтобы с помощью тех или иных комбинаций укрепить свой лагерь внутри «Ликуда» и сохранить лидерство в этой партии — и опыт такой внутрипартийной борьбы у него, несомненно, был.

Второй вариант состоял в том, чтобы последовать совету Омри Шарона и Дова Вайсгласа, выйти, предварительно сильно хлопнув дверью из «Ликуда», и уведя с собой из него всех верных ему людей, создать новую партию, некий «Новый Ликуд», который займет позицию в самом центре израильской политической карты. Как предполагалось, эта партия притянет к себе ту часть общества, для которой «Авода» кажется слишком левой, «Ликуд» — слишком правым, МАФДАЛ — слишком религиозным, а «Шинуй» — чересчур антиклерикальным. Словом, эта будет партия, рассчитанная на поддержку израильских обывателей — желающих нормальной, спокойной жизни, не считающих, что ради идеологии стоит умирать, но и не готовых отказаться от части еврейских исторических земель; ведущих светский образ жизни, но и испытывающих определенные сантименты к еврейской традиции и убежденных, что у государства нет права отказываться от нее до конца. Омри Шарон и Дов Вайсглас были убеждены, что именно таких воззрений придерживается большинство населения Израиля и, следственно, новая партия вполне может рассчитывать на победу на выборах.

Как уже говорилось выше, идея создания такой партии возникла давно, почти сразу после появления внутренней позиции в «Ликуде», однако Шарон колебался — он хорошо помнил, как аналогичный шаг предпринял в свое время Давид Бен-Гурион, и он завершился позорным поражением Старика.

Однако проведенные в конце августа 2005 года опросы общественного мнения убедили Шарона, что для него такой вариант может оказаться куда более удачным, чем для первого премьер-министра страны. Согласно этим опросам, возглавляемая им новая партия могла набрать 34 мандата и, таким образом, одержать победу на выборах. Оставленный им «Ликуд» во главе с Нетаниягу по этим опросам получал 20 мандатов, «Авода» — 17, «Шинуй» — 9, ШАС — 8, а об остальных нечего было и говорить. Еще больший успех опросы сулили партии, основанной на триумвирате Шарон-Перес-Лапид. Эта партия могла набрать 54 мандата, в то время как «Ликуд» во главе с Нетаниягу только 23, ШАС — 8 и т. д. однако Шарон, как уже говорилось, отвергал этот вариант, так как не собирался делиться властью ни с Пересом, ни с Лапидом, и не верил в жизнеспособность такого трехголового Змея-Горыныча…

Как бы то ни было, ему важно было показать видным деятелям «Ликуда», что он вполне может добиваться любых своих целей и без них, и без «Ликуда» вообще, и если уж на то пошло, это он может ставить условия партии, а не она ему.

И объектом для доказательства партии собственного всемогущества он избрал Натана Щаранского, не раз публично подвергавшего критике его план ухода из Газы даже в период, когда он находился в составе нового правительства. Как раз в дни, когда полным ходом шла подготовка к сносу еврейских поселений, глава Еврейского агентства (Сохнута) Салай Меридор подал в отставку и Натан Щаранский выставил свою кандидатуру на этот пост. По общему мнению, лучшего кандидата на роль главы организации, занимающейся привлечением в Израиль евреев, было не найти — Щаранский сам был репатриантом, за его плечами остались годы борьбы за право советских евреев на выезд в Израиль, что сделало его фигуру почти легендарной, пользующейся огромным авторитетом на международной арене. И на выборах внутри «Ликуда» Щаранский получил абсолютное большинство голосов, легко обойдя всех остальных кандидатов, в том числе и ставленника Шарона мэра Раананы Зеэва Бельского.

Но сразу после этой промежуточной победы Щаранского, Омри Шарон связался с Михаэлем Кляйнером — лидером давно уже существующей только на бумаге партии «Херут», но по инерции все еще сохраняющей за собой место в совете Сохнута. Омри сказал, что готов предоставить числящемуся в этом Совете члену «Херута» любую, самую престижную должность в обмен на то, что он уступит свое место Бельскому. Сделка была заключена, и после этого Омри Шарон начал обзванивать всех членов Всемирного Совета Сохнута, извещая их, что его отец выступает категорически против назначения Щаранского на эту должность и поддерживает кандидатуру Зеэва Бельского. В случае, если того или иного члена Совета не удавалось просто убедить, Омри Шарон пытался тем или иным образом подкупить его, посулив назначение на то или иной пост, а если и этого оказывалось недостаточным, то переходил к откровенным угрозам. Наконец, для того, чтобы предотвратить не только победу, но и само участие Щаранского в борьбе за пост главы Сохнута, Шарон специально послал в США министра юстиции Ципи Ливни. Она встретилась там с каждым из 9 членов особой комиссии, уполномоченной утвердить кандидатуры претендентов на пост председателя Еврейского Агентства и убедила их не допустить Щаранского к участию в выборах. И в результате новым главой Сохнута стал никому до того неизвестный и ничем себя особенно не зарекомендовавший мэр небольшого израильского города, избиравшийся на безальтернативной основе.

В сущности, Шарон с помощью своего сына проделал со Щаранским тот же трюк, который некогда проделал с ним самим Ицхак Шамир, и был эти чрезвычайно доволен: во-первых, тем, что он таким образом сумел отомстить Щаранскому за его непокорность, а, во-вторых, доказал всем членам «Ликуда», что он по-прежнему остается «хозяином в доме».

Между тем, уже тот факт, что Шарон отказался поддержать кандидата от собственной партии на выборах главы Сохнута, однозначно свидетельствовало о том, насколько он близок к разрыву с ней.

* * *

Вскоре после грязного трюка, проделанного Шароном со Щаранским, отношения премьер-министра с собственной партией напряглись до предела.

14 июня под молчаливое одобрение противников плана размежевания «Ликуде», оппозиция провела в Кнессете сразу три вотума недоверия правительству. Председатель Кнессета, некогда близкий друг Ариэля Шарона Руби Ривлин, к тому времени уже перешедший в лагерь его противников, призвал распустить парламент, несмотря на то, что вотумы недоверия не набрали необходимого для падения правительства 61 голос депутатов Кнессета. По словам Ривлина, все происходящее в Кнессете свидетельствовало о том, что «коалиция стала оппозицией, а оппозиция коалицией».

— Правительство не в состоянии провести в жизнь ни одно свое решение. Шарон потерял политическую опору, — констатировал Ривлин.

Одновременно с этим, государственный контролер вскрыл вопиющие факты коррупции в государственных структурах: он доказал, что Ариэль Шарон и его сын Омри провели на многие важные государственные посты совершенно не подходящих для этих должностей, но преданных им людей, готовых беспрекословно выполнить любое их указание, и в результате складывалось впечатление, что они руководят страной уже даже не как собственной фермой, а по законам мафиозной структуры. Многочисленные факты незаконных политических назначений были вскрыты и в министерствах, во главе которых стояли представители «Ликуда» — они назначали на эти посты членов Центра своей партии, обеспечивая себе тем самым их поддержку на внутрипартийных выборах. В связи с этим по требованию оппозиции Кнессет собрался на специальное заседание, посвященное проблемам растущей коррупции в стране. И все выступавшие в тот день обрушивались с яростной критикой на Ариэля Шарона, выслушающего ее с поистине каменным выражением лица.

— Я не понимаю, о какой коррупции тут шла речь, — сказал Шарон, поднявшись на трибуну. — Большая часть того, что здесь говорилось — это ложь и инсинуации. Тем, кто присутствует на этом заседании с самого начала, ясно, что оно не имеет никакого смысла: на нем было слишком много криков, но никто не привел действительно серьезных фактов. Понятно, для чего все это было сделано. Понятно, что вы хотите представить Центр «Ликуда» источником всех зол и уничтожить его. Хотя именно сейчас… происходит восстановление справедливости. Нет, и не может быть разных законов для «Ликуда» и для других партий. А «Ликуд» сейчас просто делает то, что делали другие партии, стоявшие у власти, и то, что всегда считалось законным и нормальным. И как бы кому-то не хотелось вывалять «Ликуд» в грязи и отстранить его от власти, наша партия останется правящей еще многие годы. А тем, кто говорит о коррупции, я бы посоветовал почаще смотреться в зеркало.

Эта речь премьера вызвала новый всплеск страстей.

— Я расскажу вам анекдот, к которому сводится то, что здесь только что заявил премьер-министр, — сказал лидер партии «Шинуй» Томи Лапид. — Один мальчик писал по ночам в постель и страшно этого стеснялся. Тогда его мать обратилась к психологу с просьбой решить эту проблему. И психолог пообещал ей вылечить мальчика. «Вы хотите сказать, что после вашего курса лечения он больше не будет писать в постель?» — спросила мать. «Нет, писать он будет, но он перестанет этого стесняться!» — ответил психолог. Поздравляю вас, господа: наш премьер перестал стесняться коррупции!

Ни один мускул не дрогнул на лице Шарона, когда депутаты покатились со смеха после рассказанного Лапидом анекдота. И стоит заметить, что при всей моральной двусмысленности его выступления Шарон был прав: «Ликуд» делал то же самое, что и находившаяся в течение десятилетий своего пребывания у власти партия «Авода».

Голосование по итогам этого бурного заседания было так же превращено в голосование по вотуму недоверия правительству, и Шарон его снова проиграл: 43 депутата выступили в поддержку вотума и только 30 против. Но Шарон к этому времени уже перестал обращать на подобные локальные поражения: главное было не допустить, чтобы за вотум проголосовало больше 60 депутатов Кнессета, и с этой задачей он успешно справлялся.

Но когда проведенные в конце лета опросы показали, что 42 % членов «Ликуда» готовы на таких выборах голосовать за Нетаниягу и только 27 % за Шарона, в окружении премьера снова заговорили о необходимости создания новой партии.

* * *

Тем не менее, в начале сентября 2005 года Шарон заявил, что собирается еще долгие годы (благо, его богатырское здоровье ему это позволяет) занимать пост премьер-министра, причем премьер-министра именно от созданной им некогда партии «Ликуд». Сразу после этого заявления Шарон потребовал от активистов партии прекратить его шантажировать и отложить на несколько месяцев решение о выборах нового лидера партии.

Расчет Шарона был понятен.

С одной стороны, ему нужно было оттянуть время, чтобы улеглись страсти, забылись слезы поселенцев Гуш-Катифа, и члены «Ликуда» вышли бы на выборы нового лидера, руководствуясь не только эмоциями, но и разумом. С другой стороны, он нуждался в отсрочке, чтобы дать провести полную мобилизацию своих сторонников внутри партии, обеспечить их приход на выборы и таким образом повторить свой успех на праймериз 1999 и 2001 года.

Понимал это, разумеется, и Нетаниягу, а потому такой отсрочки Шарону давать не намеревался. Однако после появления в прессе вышеприведенных результатов опросов общественного мнения в «Ликуде» стали всерьез опасаться выхода Шарона из его рядов и раскола партии. И в этой ситуации председатель Центра Цахи Ханегби предложил Нетаниягу и Шарону компромисс: они оба публично провозглашают, что примут любой исход праймериз и не пойдут на раскол партии, а сами праймериз при этом назначаются на начало 2006 года.

Однако Нетаниягу этот компромисс отверг, напомнив, что он уже однажды противостоял Шарону на праймериз, проиграл их и все равно остался верен своей партии — пусть, дескать, и Шарон проявит теперь такую верность без всяких условий.

И все же Ариэль Шарон тогда еще не спешил окончательно рвать отношения со своей партией, и об этом свидетельствует то, что он попытался оспорить решение о созыве чрезвычайного заседания Центра «Ликуда» по назначению даты праймериз с помощью партийного суда. Шарон искреннее рассчитывал на то, что члены суда, будучи его ставленниками и сторонниками, найдут некую юридическую уловку, позволяющую отложить заседание Центра. Но те в ответ только развели руками — все было сделано по Уставу партии и, если 600 членов центра поставили свои подписи под письмом о созыве такого заседания, оно становится неотвратимым. Но Шарон не смирился с этим решением, заявив, что намерен оспорить его в обычном суде.

Тем временем большинство членов «Ликуда» приветствовали решение партийного суда, и в партии вовсю началась подготовка как к заседанию Центра, так и к праймериз. О своем намерении выставить свои кандидатуры на пост лидера «Ликуда», помимо Шарона и Нетаниягу, заявили Узи Ландау, Сильван Шалом и Шауль Мофаз.

Биньямин Нетаниягу в спешном порядке собрал пресс-конференцию, в которой вместе с ним приняли участие Эхуд Ятом, Наоми Блюменталь, Юваль Штайниц, Давид Леви, Аюб Кара и Гилад Эдран АРДАН, Юлий Эдельштейн, Натан Щаранский и Михаил Горловский. Их появление на этом брифинге означало, что все они решили идти с Нетаниягу до конца.

Сам Биньямин Нетаниягу действовал с открытым забралом и не собирался скрывать своих намерений: он заявил, что собирается баллотироваться на пост лидера «Ликуда», привести партию к победе на выборах, а затем и сформировать следующее правительство. И тут же, с ходу, обрушился на Шарона.

— Арик, перестань бегать от избирателя, — сказал Нетаниягу, обращаясь к отсутствующему в зале Ариэлю Шарону. — Дай обязательство, Арик, не допустить раскола «Ликуда», подобно тому, как я дал такое же обязательство накануне предыдущих праймериз. Это демократия, Арик, и пришло время ее немного уважать…

Сделав эффектную паузу, Нетаниягу объяснил собравшимся, что такое демократия:

— Основа демократии заключается не в том, что победитель выражает мнение большинства, а в том, что проигравший принимает это мнение. Так было, когда я выставлял свою кандидатуру против Ариэля Шарона на прошлых праймериз. Вместе с тем я хочу отметить, что отстранение от власти совершенно необходимо. Сегодня Шарон разрушает тот дом, который он когда-то сам помогал создавать, и наш долг — встать на защиту этого дома. Мы должны вернуться на ту идеологическую платформу, на которой стояли Менахем Бегин и Ицхак Шамир и которой, будучи премьер-министром, придерживался и я!..

Далее Биньямин Нетаниягу напомнил собравшимся, что именно во время правления Шарона Израиль занял второе место по уровню коррупции среди западных стран. «Ни во времена моего правительства, ни во времена Рабина, ни во времена Бегина, ни в чье-либо другое время мы не занимали столь позорное место, — с горечью сказал Нетаниягу. — А ведь если так пойдет дело и дальше, то мы выйдем по коррупции и на первое место среди развитых стран!»

Сама эта пресс-конференция была открытым вызовом Арилю Шарону, но гениальный политический тактик Шарон отнюдь не спешил вступить в прямую схватку со своим давним политическим соперником.

Он отказался давать интервью корреспондентам различных газет, выступить по радио или телевидению. Вместо этого канцелярия Шарона разослала в прессу свою реакцию на последние заявления Нетаниягу, которая, конечно же, была немедленно опубликована.

Просто удивительно, как сильно, если верить Нетаниягу, изменилась страна за те три недели, которые прошли со времени его ухода в отставку! — говорилось в этом документе. — По всей видимости, Нетаниягу решил продолжить, как и в прошлом, заниматься беспочвенными фантазиями и пытается переписать историю: Биби пришел к власти в «Ликуде», когда у партии было 30 мандатов в Кнессете, и довел их число до 19. Биби забыл, что именно Ариэлю Шарону удалось восстановить партию и принести ей грандиозную победу на выборах. Он говорит о «настоящем „Ликуде“, но разве путь „Ликуда“ — это не путь Шауля Мофаза, Ципи Ливни, Меира Шитрита, Ариэля Шарона и других?! Разве это только путь Биби, Кары, Горловского, Щаранского, Блюменталь, Ятома и Эдельштейна?!»

После этого стало ясно, что заседание Центра «Ликуда» будет не просто бурным — именно на нем Шарон и Нетаниягу попытаются, наконец, окончательно выяснить отношения друг с другом.

* * *

Ближайшее окружение Ариэля Шарона в те дни утверждало, что премьер использует каждую свободную от государственных дел минуту для подготовки своей речи на Центре «Ликуда». Что ж, может быть, это и на самом деле было так, однако Шарон явно не забывал и о политических маневрах, с помощью которых он надеялся одержать победу над Нетаниягу на Центре и все-таки отложить досрочные выборы нового лидера «Ликуда».

Шарон начал с того, что пригласил к себе министра обороны Шауля Мофаза и начальника генштаба ЦАХАЛа Дана Халуца и потребовал от них, чтобы до 25 сентября в Израиле не было ни одного теракта, а если он все-таки случится, то подготовиться к необычайно резкой реакции со стороны ЦАХАЛа. Цель этого требования была понятна: Шарону было необходимо, чтобы, по меньшей мере, до заседания Центра «Ликуда» израильтяне верили, что уход из Газы повысил уровень безопасности в стране, и он мог бы, не опуская глаз, рапортовать об этом с трибуны главного органа партии.

Далее Шарон собрал в своей официальной резиденции более ста мэров разных населенных пунктов, пришедших к власти под флагом «Ликуда». Выступая перед ними, Шарон сказал, что ни одна партия добровольно не отказывается от власти на год с четвертью раньше срока; что сейчас в руках «Ликуда» все ключевые министерства, и это позволяет его руководству всемерно помогать своим представителям на местах, а вот если «Ликуд» потеряет свою силу в Кнессете, то неминуемо уменьшатся и его возможности в городах. И мэры прекрасно поняли премьера — подавляющее большинство его гостей однозначно заявили о том, что будут поддерживать его, а не Нетаниягу. А за мэрами, соответственно, стояли городские отделения партии с тысячами и тысячами рядовых членов и сотнями членов Центра «Ликуда»…

Кроме того, Шарон не упустил возможности обрушиться с резкой критикой на своих основных соперников — Биньямина Нетаниягу и Узи Ландау. Из его слов следовало, что Ландау и Нетаниягу движут чисто личные амбиции, жажда власти — и ничего больше, а вот он, Ариэль Шарон, денно и нощно думает исключительно об интересах государства, чистоте власти и победе демократии над кучкой интересантов.

Наконец, немалую службу в борьбе за симпатии членов «Ликуда» Шарону сослужили и постоянно публиковавшиеся в СМИ опросы, доказывавшие, что приход Нетаниягу на пост лидера «Ликуда» ничего хорошего партии не принесет.

По этим опросам выходило, что, если в праймериз участвуют Шарон, Нетаниягу и Ландау, первый набирает 31 % голосов, второй- 29 %, третий — 24 %; в случае, если Шарон будет противостоять только Нетаниягу, последний одержит победу, получив 47 % голосов против 38 %, которые будут отданы за Шарона; если в праймериз будут участвовать только Нетаниягу и Ландау, то голоса распределятся в соотношении 41 % к 39 % в пользу Нетаниягу.

В случае же, если Шарон создаст новую партию, то она по этим опросам набирала на выборах 27 мандатов, в то время как «Ликуд» под руководством Нетаниягу — только 19. Но если, следовало из данных этого опроса, Шарон остается во главе «Ликуда», все резко меняется: партия набирает на выборах 41 мандат, «Авода» — 19 мандатов, «Шинуй» и ШАС — по 11, арабские партии — 9, «Мерец» — 7, МАФДАЛ и «Яхадут ха-Тора» — по 6, «Ха-Ихуд ха-Леуми» и НДИ — по 5.

Наконец, проверялся социологами, третий вариант: что будет в случае, если Шарон уходит из политики, а Биньямин Нетаниягу возглавляет единый «Ликуд». При таком раскладе «Ликуд» набирал только 31 мандат, «Авода» отставала от него лишь на 4 мандата, а «Шинуй» сохранял свою силу…

И все вместе это позволило Ариэлю Шарону переломить ход политической войны с Нетаниягу в свою пользу — все больше и больше членов Центра стали склоняться к мысли, что не нужно торопить события и пусть праймериз состоятся в апреле 2006 года, как этого хочет Ариэль Шарон.

Поняв это, Нетаниягу решил предпринять ответный ход, заявив, что, в случае своей победы на досрочных праймериз, он и его соратники не будут спешить сваливать правительство Шарона, а дадут ему спокойно досуществовать до выборов. И этот маневр Нетаниягу вряд ли можно было назвать удачным. Скорее наоборот — он свидетельствовал о том, что Биби начал впадать в панику.

Шарин, таким образом, снова доказал, что он является величайшим политическим гроссмейстером Израиля, способным одерживать победу даже тогда, когда он играет «черными» и дает противнику в фору ферзя.

* * *

Но прежде, чем состоялось драматическое и судьбоносное для «Ликуда» заседание Центра, Ариэль Шарон отбыл в Нью-Йорк на Генеральную Ассамблею ООН.

Это было поистине историческое событие — давно уже премьер-министр Израиля не выступал с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН и уж точно еще никогда его не окружали в этой организации таким почетом. После одностороннего отступления из Газы та самая международная общественность, которая не раз пыталась представить его военным преступником, простила ему все — в том числе и Сабру и Шатилу.

О том, какое значение придавалось участию израильского премьера в этом форуме, свидетельствовал хотя бы тот факт, что Ариэль Шарон стал третьим главой государства, которому, наряду с Джорджем Бушем и Владимиром Путиным, было выделено отдельное помещение в штаб-квартире ООН для проведения различных встреч — и это из 170 президентов и премьер-министров, прибывших на Ассамблею! Самих этих встреч у главы израильского правительства было множество — один политический лидер сменял в его приемной другого, и Ариэль Шарон, в конце концов, настолько запутался в своих гостях, что принял президента Боснии и Герцеговины за президента враждебной этому государству Сербии. Сам генеральный секретарь ООН Кофи Аннан пожелал лично встретиться с Ариэлем Шароном, а ведь, кроме тех же Буша и Путина, да еще Тони Блэра, он больше никого своей личной аудиенции не удостоил.

Особое внимание журналисты обратили на те теплые рукопожатия, которыми Ариэль Шарон обменялся с президентом Пакистана и премьер-министром Турции — они были восприняты как явный знак того, что Израиль весьма успешно, в обход арабских стран, налаживает отношения с другими мусульманскими державами.

Но наиболее важными среди этих бесчисленных встреч были, несомненно, две — с президентом США Джорджем Бушем и президентом России Владимиром Путиным.

Свой разговор с Бушем Шарон начал с того, что Египет с первого дня нарушил все свои соглашения относительно охраны Филадельфийского коридора — узкой полоски земли, которая отделяет границу сектора Газы от границы между Израилем и Египтом и которая, согласно достигнутым договоренностям, после выхода Израиля из Газы была передана под египетский контроль. За последние несколько дней по самым приблизительным данным, палестинцы ввезли в Газу через Филадельфийский коридор не менее 2000 единиц стрелкового оружия, десятки тысяч патронов, сотни ракет и минометных снарядов, отметил Шарон. И нет никакого сомнения, что все это оружие будет использовано террористами против Израиля, как нет никакого сомнения и в том, что проникшие через этот коридор лидеры разных группировок ХАМАСа будут способствовать значительной активизации террористической деятельности. В связи с этим Шарон обратился к президенту Бушу с просьбой оказать массированное давление на президента Египта Мубарака с тем, чтобы тот начал выполнять подписанные соглашения.

Вторым вопросом, в равной степени волновавшим как Буша, так и Шарона, был вопрос о том, что делать с Ираном. Разумеется, содержание этой части беседы двух лидеров осталось в тайне, но по просочившейся наружу информации они обсуждали возможность превентивного удара Израиля по иранским ядерным объектам, к которому все больше и больше склонялся Шарон.

И, наконец, Шарон уведомил Буша, что Израиль не пойдет ни на какие послабления палестинцам, чтобы те могли провести нормальные выборы на своей территории, если в этих выборах будет участвовать ХАМАС. «Речь идет о террористической организации, которая не имеет никакого отношения к демократии, и об этом следует заявить прямо. Нужно сделать все, чтобы нейтрализовать ее!» — сказал Шарон.

Он так и не узнал, что оказался пророком — в результате парламентских выборов в Палестинской автономии к власти в ней действительно пришел ХАМАС, но это произошло уже тогда, когда Шарон впал в кому…

Что касается встречи Ариэля Шарона с Владимиром Путиным, то она состоялась на 18-м этаже гостиницы, в открытой там личной резиденции российского президента, и вместо запланированных сорока минут длилась почти полтора часа. Между тем, в личном расписании президента России сразу после встречи с Шароном была запланирована встреча с премьер-министром Китая, а так как китайцы явились точно в назначенное время, то в воздухе запахло дипломатическим скандалом. В конце концов глава российского МИДа Сергей Лавров выскочил в коридор и принес китайцам свои извинения за непредвиденную задержку, одновременно что-то раздраженно ворча себе под нос по-русски.

Как выяснилось позже, какое-то время лидеры обоих государств потеряли на… рассказывание друг другу новых еврейских анекдотов. Причем один из них — рассказанный Владимиром Путиным — был как раз про китайцев. «Еврей и китаец встречаются, — рассказывал российский президент, — и один другого спрашивает, сколько представителей его народа живет в мире. „Нас — 12 миллионов!“ — говорит еврей. „А нас — миллиард с четвертью!“ — гордо отвечает китаец. „Странно, — говорит еврей, — почему же тогда о вас почти ничего не пишут в газетах?!“»

Известно также, что в заключение беседы президент Путин пригласил Шарона в гости.

— Очень хотим вас снова видеть в Москве и будем рады, если вы приедете! — сказал Путин.

Шарон ответил по-русски, что с удовольствием приедет, чтобы… посмотреть на русских коров, так как коровы его сейчас интересуют куда больше, чем люди. Потом те, кто слышал этот ответ израильского премьера, утверждали, что он прозвучал весьма двусмысленно и даже оскорбительно для России. Однако сам Владимир Путин прекрасно понял Ариэля Шарона: уже давно он обещал спланировать визит израильского премьера так, чтобы тот смог выбраться хотя бы на полдня в среднюю полосу России и посетить одну из животноводческих ферм, на которой разводят племенной скот.

Однако большая часть беседы двух лидеров проходила с глазу на глаз, и так же, как в беседе с Бушем речь в ней шла, в основном об Иране — Шарон, как утверждают информированные источники, вновь указывал Путину на опасность ядерной программы Ирана и необходимость острой международной реакции на это, а Путин отвечал, что у него все под контролем и ни в каких санкциях против Ирана пока нет нужды. И когда речь зашла о возможности превентивного удара по иранским ядерным объектам, Путин заявил, что Россия, в отличие от США, не хочет и не сможет закрыть глаза на подобные действия Израиля, и такой удар сильно осложнит если не его личные отношения с Шароном, то российско-израильские отношения точно.

А главным событием Генеральной Ассамблеи ООН 2005 года стала, вне сомнения, речь Ариэля Шарона, которая заслуживает того, чтобы быть приведенной здесь с небольшими сокращениями.

— Я прибыл сюда из Иерусалима, являвшегося столицей еврейского государства более 3000 лет назад и вечной и единой столицей Государства Израиль, — сказал Шарон. — Я родился в Земле Израиля, я — сын тех, кто прибыл на эту землю, чтобы работать на ней и возрождать ее, а не для того, чтобы воевать с кем-то или отбирать землю у тех, кто на ней уже жил. И если бы обстоятельства сложились по-другому, я стал бы не солдатом, а землепашцем. Сегодня я, человек, которому выпала судьба солдата и офицера, участника всех войн, которые вел Израиль, протягиваю руку нашим палестинским соседям с призывом к примирению и компромиссу, чтобы положить конец кровавому конфликту и вместе начать продвигаться по пути достижения мира и взаимопонимания между нашими народами. В этом я вижу свою миссию и основную задачу в ближайшие годы.

Мне дорога Земля Израиля. И передача кому-либо какой бы то ни было ее части разрывает мне сердце, мне так же трудно пойти на подобные шаги, как разверзнуться Красному морю. Я говорю это здесь, чтобы подчеркнуть всю ту душевную боль, которую я чувствую, когда признаю, что мы обязаны пойти на уступки ради того, чтобы прийти к мирному сосуществованию между нами и нашими соседями-палестинцами…

На этой неделе последний израильский солдат покинул Газу и закончился период военного правления в этом секторе. Мне лично было очень трудно принять решение об одностороннем выходе из Газа, я заплатил за это решение чрезвычайно высокую личную цену, но я пошел на это, исходя из убежденности, что такой шаг необходим для будущего Израиля, для того, чтобы подвигнуть стороны на следующие позитивные шаги навстречу друг другу. Из-за одностороннего размежевания сегодня израильское общество переживает тяжелый внутренний кризис и заслуживает того, чтобы быть понятым.

Пришло время и палестинцам доказать, что они действительно хотят мира. Окончание израильского правления в Газе позволяет палестинцам, если они этого захотят, начать развивать собственную экономику и строить общество, стремящееся к миру, живущее на основе закона и правопорядка. Палестинскому руководству предстоит сдать тяжелый экзамен, в ходе которого оно должно доказать свою способность выполнить взятые им обязательства по борьбе с террором и его инфраструктурой, ликвидировать власть анархии и вооруженных группировок, прекратить подстрекательство.

Но до того как они это сделают, Израиль будет сам защищать себя от террора. Именно с этой целью мы начали строить забор безопасности и продолжим его строительство до конца, как это сделало бы на нашем месте любое государство, заботящееся о безопасности наших граждан. Этот забор ежедневно мешает террористам добраться до сердца наших городов, чтобы нанести удар по людям, спешащим на работу, детям, направляющимся в школу, семьям, которые выбрались из дому, чтобы провести время в кафе. Этот забор, который спасает жизни!

Осуществление нами одностороннего размежевание в Газе открывает новые возможности для продвижения к миру. Израиль уже обязался следовать «Дорожной карте» и соглашениям, достигнутым в Шарм аш-Шейхе, и я надеюсь, что вскоре мы сможем возобновить процесс переговоров. Да, я верю, что мы можем прийти к компромиссу и мирному сосуществованию… Но я хочу сразу же подчеркнуть следующее: не будет никакого компромисса за счет права Израиля существовать в подлинно безопасных границах, в полной безопасности и без угрозы террора! И я призываю палестинское руководство проявить мужество и навсегда изгнать из наших отношений насилие, ненависть и террор!

Еврейский народ обладает долгой памятью. И он знает, что сейчас в этом здании находятся представители государства, которые с этой самой трибуны требовали стереть Израиль с лица земли, — и никто не возразил им. Попытки этого государства стать обладателями ядерного оружия могут привести к глобальным изменениям на Ближнем Востоке и во всем мире. Соединение фундаментализма с террором создает новую угрозу всему мировому сообществу, и мир должен объединиться против этой угрозы.

Мир, согласно нашей еврейской традиции, является высшей ценностью, и это положение лежит сегодня в основе нашей политики. Наше желание достичь мира достаточно велико, чтобы стать осуществимым, если, конечно, наши палестинские партнеры также ставят перед собой именно такую цель.

Когда Шарон закончил говорить, грянули аплодисменты.

Между тем, как едко заметил один из комментаторов, подобная речь была бы куда более ожидаема из уст находившегося в тот день среди слушателей вице-премьера Шимона Переса, нежели от Ариэля Шарона. Во всяком случае, того самого Ариэля Шарона, каким он был до недавнего времени…

А известный обозреватель газеты «Едиот ахронот» Север Плоцкер подытожил общее мнение журналистов: «Шарон обратился с трибуны ООН не только к мировому сообществу, но и к членам Центра „Ликуда“. В сущности, эта речь — его разводное письмо с этой партией. Теперь у меня лично нет никаких сомнений, что Ариэль Шарон решил выйти из „Ликуда“ и идти на выборы во главе новой партии!».

Эти предположения отчасти подтвердились в тот же день, когда премьер-министр, закончив с официальными встречами, собрал вокруг себя израильских журналистов, с удовольствием скинул пиджак, снял галстук, закатал рукава рубашки, попросил подать ему бутылку хорошего израильского вина и… начал говорить.

Основной заряд своего гнева Шарон обрушил на Биньямина Нетаниягу, который, по его словам, пока он находится в Нью-Йорке, шляется из одной телестудии в другую и поливает его грязью.

— К сожалению, я не такой мастер сочинять лозунги, как Нетаниягу, — сказал Шарон. — Я не могу вам выдать сейчас красивую формулу вроде «Дадут — получат, не дадут — не получат!». Но я знаю, что именно Нетаниягу передал палестинцам 12 % территории Иудеи и Самарии, которую он почему-то назвал «природными заповедниками». Какие там заповедники! Он отдало им куда больше, чем я им отдал в Газе, зато как выступает…

Тем временем Биньямин Нетаниягу действительно дал несколько необычайно острых интервью, в которых выдал еще один прекрасный афоризм: «Штихим тмурат штахим» («Ковровые дорожки в обмен на территории»), подразумевая, что Шарон отказался от части контролируемых территорий, не получив взамен ничего, кроме красных ковровых дорожек, которые расстелили перед ним в ООН.

Но сам Ариэль Шарон смотрел на все это совсем иначе. Да, его выступление на Генеральной Ассамблее ООН стало возможно исключительно благодаря одностороннему уходу из Газы. Но то, что ему предоставили возможность выступить на этой Ассамблее и оказали такой теплый прием, означало, с его точки зрения, что мировое общественное мнение начало меняться в пользу Израиля, и мир постепенно стал привыкать к мысли, что Израиль никогда не отступит до конца к границам 1967 года и потомки палестинских беженцев никогда не смогут вернуться в его пределы. Но разве не это и являлось главной целью израильской политики на протяжении десятилетий?! И приблизил Израиль к этой заветной цели именно он, Ариэль Шарон. А, значит, все было не зря — и уход из Газы и Северной Самарии, и жесткие меры против его противников, на которые его вынудили пойти, и свара внутри «Ликуда»…

Впрочем, последняя его уже почти не беспокоила. Север Плоцкер оказался прав: речь Шарона в ООН была не только его политическим манифестом, но и разводным письмом с «Ликудом». И окончательное решение об этом разводе Ариэль Шарон, видимо, принял там, в Нью-Йорке.

Теперь ему оставалось только обдумать, как именно будет происходить этот развод.

Глава 13. Есть такая партия?

Тем не менее, вернувшись в Израиль, Ариэль Шарон вновь однозначно заявил, что не собирается покидать «Ликуд», а намерен оставаться на посту его лидера и убедить намеченный на 26 сентября Центр партии, чтобы перевыборы ее председателя состоялись в предусмотренный ее уставом срок — весной 2006 года.

Вся предшествующая этому заседанию Центра неделя прошла под знаком напряженной борьбы, развернувшейся в кулуарах «Ликуда» между сторонниками Биньямина Нетаниягу и Ариэля Шарона. Несмотря на то, что опросы вроде бы сулили однозначную победу Нетаниягу, из них же следовало, что 18 % членов Центра пока не решили, кого именно им поддержать, и именно их голоса и должны были решить исход этой схватки между Нетаниягу и Шароном.

При этом Шарон явно действовал по заранее разработанному им плану. С одной стороны, он проводил одну встречу за другой с колеблющимися членами Центра и теми сторонниками Нетаниягу, которые были известны своей беспринципностью и готовностью в любой момент перейти в тот лагерь, который пообещает им за это большие дивиденды. И Ариэль Шарон, а также его сын Омри, Дов Вайсглас, Реувен Адлер обещали в обмен на поддержку позиции Шарона на Центре все, что только можно было пообещать — престижные назначения, выгодные проекты, получение подрядов от государства.

Вместе с тем Ариэль Шарон обрушился со страниц газет и с экрана телевизора с резкой критикой… нет, не политической платформы, а личности Нетаниягу.

— Нетаниягу — человек, не обладающий психологической устойчивостью, не способный выдерживать давление, легко впадающий в панику и теряющий контроль над собой и ситуацией. Такой человек не может руководить Государством Израиль. Речь идет об особенной стране, для управления которой нужны железные нервы. Этих качеств Нетаниягу лишен. Действия, которые совершал Нетаниягу в бытность премьером, иначе как опасными не назовешь, — сказал Шарон в интервью Десятому каналу израильского ТВ.

Одновременно самого себя он выставил в качестве жертвы группы заговорщиков, которые хотят отстранить его от власти в созданной им же партии.

Нетаниягу, в свою очередь, по-прежнему напирал на то, что Ариэль Шарон предал идеологию «Ликуда» и совершил непоправимую ошибку, выйдя в одностороннем порядке из Газы, подстегнув тем самым палестинский террор. Летевшие почти ежедневно на территорию Израиля со стороны уже свободной от евреев Газы ракеты были лучшим подтверждением этих его слов. Кроме того, Нетаниягу напоминал о том, что, несмотря на все попытки получить от Шарона обещание, что какими бы ни были итоги выборов в «Ликуде», он не уйдет из партии, пока заканчивались неудачей.

— И это означает только одно, — говорил Нетаниягу. — Шарон продолжает водить всех нас вокруг пальца. На самом деле он давно уже принял решение о расколе «Ликуда» и создании своей партии, он уже полным ходом ведет переговоры с теми, кто должен составит костяк этой новой партии, и сейчас просто морочит нам голову и тянет время.

С этого и решила начать свое выступление на Центре присоединившаяся за день до его открытия к лагерю Нетаниягу министр просвещения Лимор Ливнат.

— К сожалению, Ариэль Шарон так и не сделал ясного заявления, свидетельствующего о его готовности вернуться к идеологии «Ликуда», и не дал никаких обязательств остаться в «Ликуде», какими бы ни были результаты демократических выборов нового лидера партии. И с этой трибуны я хочу заявить, что идеология, сохранение верности нашим позициям для меня важнее власти, а партия «Ликуд» — это куда больше, чем кто-либо из ее лидеров. И если даже один из них покинет партию, это не приведет к ее исчезновению с политической арены. Уход Ариэля Шарона — это еще не конец «Ликуда», но я хочу призвать Арика вернуться — вернуться прежде всего к самому себе! — сказала Ливнат.

Совершенно в ином ключе звучало выступление министра иностранных дел Сильвана Шалома.

— Не совершайте ошибки! — почти кричал Шалом с трибуны. — Зачем нам отказываться от еще одного года пребывания у власти?! Куда ведут нас те, кто требует досрочных праймериз?! К новым выборам?! И кто от этого выиграет, кто придет к рычагам власти?! Перес, Бейлин и все прочие?!

Выступления Лимор Ливнат и Сильвана Шалома предельно четко обозначили два мнения, две позиции, борьба между которыми шла в те дни в «Ликуде».

Сторонники первой точки зрения, которую представила Лимор Ливнат, были убеждены, что важнее всего сохранить «Ликуд» в качестве лидера национального лагеря, сохраняющего верность той идеологии, на основе которой он был создан. Причем за верность идеологии можно заплатить самую высокую цену — в том числе, и уходом в оппозицию.

Приверженцы второй точки зрения считают, что главное для партии — это удержаться у власти, сохранить за собой руководство министерствами, обеспечивающее право на политические назначения и прочие немалые выгоды. И ради этого вполне можно пойти на те или иные идеологические компромиссы.

Борьба между двумя лагерями в «Ликуде» достигла своего апогея, когда пришло время выступления Биньямина Нетаниягу. Находившиеся в зале сторонники Ариэля Шарона решили сделать все для того, чтобы его речь потонула в потоке брани, свиста и визга. Они распевали иронические песенки, хором считали от одного до девятнадцати, напоминая, что именно столько мандатов принесло руководство «Ликудом» Нетаниягу на выборах 1999 года, они корчили рожи и улюлюкали…

И все-таки то, что произошло чуть позже, было куда посильнее просто освистывания. Может быть, это было… даже посильнее «Фауста» Гете.

В половине девятого вечера пришло время выступления премьер-министра Ариэля Шарона, и в зале зазвучал бравурный гимн «Ликуда». Отдавая дань уважения премьеру и лидеру партии, под звуки этого гимна встали со своих мест все члены президиума, включая и Биньямина Нетаниягу. Премьер подошел к микрофону, достал листки с заготовленной речью, надел очки, произнес что-то вроде «Здравствуйте, дорогие товарищи! С чувством глубокого удовлетворения и законной гордости…» — и замер.

Замер потому, что после этого никто в зале не услышал ни слова — стоявший перед ним микрофон молчал, как матерый террорист на допросе в ШАБАКе.

К микрофону немедленно метнулся один из советников Шарона, являвшийся главным распорядителем этого вечера, и начал что-то проверять, а Ариэль Шарон вернулся на свое место. Спустя пять минут все вроде было налажено, премьер снова подошел к микрофону, снова начал говорить, но микрофон вдруг опять замолчал. В результате Ариэль Шарон вынужден был попросту отказаться от произнесения речи на заседании Центра «Ликуда». «Ночь микрофонов» повторилась, но повторилась на этот раз для самого Ариэля Шарона.

До сих пор так и осталось невыясненным, кто же именно отключил микрофон премьер-министра. Сторонники Шарона, естественно, поспешили обвинить в происшедшем Биньямина Нетаниягу. «Конечно, это сделал не сам Нетаниягу, — заявили они, — но явно кто-то из его людей с целью сорвать выступление премьера».

Однако стоит вспомнить о том, что впервые в израильской политике к практике отключения микрофона прибег именно Ариэль Шарон. Кроме того, распределительный щит, с которого осуществлялась подача электроэнергии на микрофоны, находился в так называемой «стерильной зоне», со всех сторон окруженной охранниками премьера. И, значит, манипулировать с этим щитом мог только человек, который был хорошо знаком этим охранникам и имел на них определенное влияние. А потому существует весьма большая доля вероятности, что микрофон был отключен… по прямому указанию самого Ариэля Шарона или его сына Омри.

Если это так, то это был необычайно хорошо просчитанный трюк. Во всяком случае, если кто-то выиграл от «микрофонного скангдала», причем выиграл по-крупному. то это был именно Ариэль Шарон. Как заметила известная израильская журналистка Сима Кадмон, «Речь, которая не была произнесена, всегда куда лучше произнесенной речи. И тысячи слов, которые мог сказать Шарон, не стоят той страшной картины, которая предстала перед глазами присутствующих и телезрителей — когда премьер-министр Израиля стоял, словно немой, против своей партии…»

Ариэль Шарон вновь представал в качестве жертвы — жертвы самого настоящего заговора. А жертве, как известно, принято сочувствовать.

На следующий день во всех израильских СМИ был, разумеется, опубликован полный текст подготовленной премьером, но так и не произнесенной им речи.

После короткого вступления, в котором Ариэль Шарон должен был сообщить, что ЦАХАЛ продолжает войну с террором, и обещал, что в ближайшее время будут прекращены ракетные обстрелы израильских населенных пунктов, он намеревался перейти к резкой атаке на своих политических оппонентов.

«Голосование, которое назначено на завтра, — это не просто голосование по техническим вопросам, — говорилось в речи премьера. — Это — попытка отстранить меня от власти и выразить недоверие тому пути, по которому „Ликуд“ вел страну все это время. И все — из-за стремления отомстить мне и чьих-то личных амбиций! Если это произойдет, то это приведет „Ликуд“ в оппозицию. Таким образом, завтра нам предстоит выбрать, каким мы хотим видеть „Ликуд“. Мы будем определять, останется ли „Ликуд“ в центре национального консенсуса или пойдет на поводу экстремистов, будет ли это большая правящая партия или маленькая партия, сидящая в оппозиции и не имеющая никакого влияния, каким я принял „Ликуд“ в 1999 году».

Далее Шарон собирался напомнить, что именно он создал партию «Ликуд» в 1973 году и о своих достижениях на посту премьер-министра. Хотел, но не сумел из-за отключенного микрофона…

И состоявшееся на следующий день голосование по вопросу о том, когда проводить праймериз, закончилось победой Шарона и разгромом Нетаниягу, выглядевшим, как боксер, который вроде бы побеждал по ходу всего поединка, успешно атаковал соперника, набирая очки, и вдруг рухнул на пол в нокауте, получив сокрушительный хук левой. Разрыв между теми, кто проголосовал за предложение Шарона провести праймериз в «Ликуде» в марте 2006 года и теми, кто ратовал за назначение их уже на ноябрь 2005, составил всего 106 голосов, но это означало «чистую» победу Шарона…

Как утверждают в политических кулуарах, Шарон после этой победы… был в бешенстве и крыл свое окружение, на чем свет стоит — ему вовсе не нужна была эта победа. Напротив, в этот раз он впервые в жизни желал себе поражения, чтобы со скорбным лицом подлняться на трибуну и заявить, что раз партия отказывает ему в доверии, то он покидает ее ряды и объявляет о создании новой политической структуры. Теперь этот план был сорван и уход из «Ликуда» пришлось отложить…

Но при этом Шарон не забыл тех, кто, не поняв задуманного им ложного маневра, оказал ему всемерную поддержку во внутрипартийной борьбе. Он пообещал депутатам Кнессета Зеэву Бойму и Рони Бар-Ону сразу после начала зимней сессии Кнессета назначить их на должности министров.

Тем временем, в начале ноября 2005 года состоялись праймериз в партии «Авода» и., несмотря на то, что на протяжении всей предвыборной гонки в этой партии лидировал Шимон Перес, он снова, в который раз в своей жизни, не сумел выиграть выборы — новым лидером «Аводы» стал знимавший куда более левые полтические позиции, чем Перес, лидер Объединенного профсоюза Амир Перец. В его планы вовсе не входило сидеть в одном правительстве с правым и явно, как он говорил, «антисоциально настроенным» Ариэлем Шароном. Поэтому уже в своем первом выступлении после победы Амир Перец заявил, что собирается вывести партию «Авода» из состава правительства национального единства и добиться скорейшего проведения досрочных выборов.

С этого момента досрочные выборы и в самом деле стали неотвратимыми, и в их преддверии «Ликуду», как казалось, не оставалось ничего другого, как сплотиться вокруг Ариэля Шарона.

* * *

И на какое-то время, как показалось, это сплочение действительно произошло. Напуганные возможностью прихода к власти, выдвинувшего откровенно популистские лозунги Амира Переца и его партии, сторонники правого лагеря еще до выборов в «Аводе» пришли к выводу, что Ариэль Шарон будет выглядеть в схватке с левым лагерем куда предпочтительнее, чем Нетаниягу, и выиграет ее с куда большим счетом. К тому же они всерьез опасались, что, если Шарон покинет партию, то она вообще проиграет выборы. И в результате опросы зафиксировали, что 52 % членов «Ликуда» желают, чтобы лидером партии оставался Ариэль Шарон и лишь 32 % хотели бы, чтобы на этом посту его сменил Биньямин Нетаниягу.

Поэтому активисты «Ликуда» всячески отмахивались от слухов, что Шарон продолжает семимильными шагами идти к созданию своей партии и лишь ждет подходящего повода, чтобы заявить об этом во всеуслышание.

Между тем, такой вполне подходящий повод нашелся 6 ноября 2005 года, когда Ариэль Шарон решил провести в Кнессете назначение на министерские посты Эхуда Ольмерта, Рони Бар-Она и Зеэва Бойма.

Большинство депутатов «Ликуда» не имело ничего против назначения Ольмерта на пост министра финансов — тот уже несколько месяцев после отставки Нетаниягу исполнял его обязанности, и в целом, в создавшейся ситуации, это была действительно наиболее предпочтительная кандидатура на данную должность. Но вот назначения Бар-Она и Бойма были слишком откровенной платой за их верность Шарону, и потому внутренняя позиция в «Ликуде» решила голосовать против того, чтобы эти двое получили министерские портфели. И в результате со счетом 60:54 Кнессет отверг кандидатуры выдвиженцев Шарона.

И сразу после этого провала Шарон попросил слова.

— Я ни в чем не виню оппозицию, — сказал он, — она голосовала так, как ей следовало голосовать. Но вот поведение оппозиционеров из коалиции будет иметь последствия. И очень серьезные последствия.

«Последствий» пришлось ждать недолго. 12 ноября, через день после оглашения окончательных результатов выборов в партии «Авода», означавших развал его коалиции, премьер-министр Ариэль Шарон заявил о том, что принял решение выйти из состава партии «Ликуд» и… пойти на выборы во главе новой партии, в которую войдут те, кто поддерживает его идею одностороннего размежевания с палестинцами. По словам самого Шарона он принял это решение после того, как депутаты «Ликуда» провалили в Кнессете назначения Бойма и Бар-Она. Это, дескать, окончательно показало, что ему больше не по пути с верхушкой «Ликуда», что он больше не контролирует ситуацию в партии, значит, лучше всего уйти из нее и создать новую.

Однако всем было ясно, что это — не более чем повод. Шарон еще за несколько часов до начала того заседания Кнессета прекрасно знал о сложившемся раскладе сил — знал, что назначению Ольмерта обеспечено большинство, в то время как Бойма и Бар-Она депутаты собираются «завалить». И если бы он хотел, то вполне мог бы снять вопрос об их назначении с повестки дня. Но он этого не сделал именно потому, что этот провал был частью его, как всегда, тщательно продуманного плана.

Это стало ясно уже после того, как о своей готовности присоединиться к новой партии Ариэля Шарона заявили верные ему депутаты «Ликуда» Эхуд Ольмерт, Ципи Ливни, Меир Шитрит, Марина Солодкина, Рухама Авраам, Зеэв Бойм, Рони Бар-Он и всего их таким образом набралось ровно 14 — треть фракции «Ликуда». А для того, чтобы отделившаяся от той или иной партии новая фракция могла получить от государства деньги на финансирование своей предвыборной кампании согласно закону, эта фракция должна включать в себя не менее трети депутатов «материнской фракции».

Все это еще раз свидетельствовало о том, что объявление о создании новой партии отнюдь не было спонтанным шагом со стороны Шарона — нет, все было продумано до мелочей, вплоть до числа депутатов, которые войдут в новую партию на первом этапе ее существования.

Наконец, Шарон заявил о создании своей партии в канун выборов, когда у «Ликуда» уже не было ни времени, ни возможности сместить его с поста премьер-министра и Ариэль Шарон таким образом автоматически оставался на этом посту, то есть возможность его смещения существовала (об этом будет рассказано чуть ниже), но вероятность реализации этой возможности была настолько мала, что ею вполне можно было пренебречь.

Таким образом, Нетаниягу оказался прав, когда утверждал, что Шарон попросту водит «Ликуд» за нос, оттягивая время для того, чтобы наилучшим образом подготовить свою новую партию к выходу на политическую арену.

Сама эта партия поначалу была названа «Ахрайут Леуми» («Национальная ответственность»), но это название просуществовало только один день — оно было слишком длинным и вычурным и под влиянием Реувена Адлера Шарон заменил его на название «Кадима бэ-решут Ариэль Шарон» («Вперед во главе с Ариэлем Шароном») или просто «Кадима» («Вперед»).

Как уже было сказано, о своем намерении баллотироваться в Кнессет следующего созыва от этой партии заявили почти все депутаты «Ликуда», поддержавшие план Шарона по одностороннему выходу из Газы и Северной Самарии. И дело было не в том, что они безоговорочно верили Шарону и в Шарона — многие из них прекрасно понимали, что сразу после того, как Шарон покинет «Ликуд», их карьеру в этой партии можно считать законченной. Вскоре о своем присоединении к «Кадиме» заявили и депутаты от партии «Авода» Хаим Рамон и Далия Ицик, понявшие, что Амир Перец не собирается прощать сделанных ими в его адрес выпадов в период праймериз и сделает все, чтобы оттеснить их на нереальные места в списке. Перешел в нее и находившИейся в давней конфронтации с Либерманом депутат от партии «Наш дом — Израиль» Михаил Нудельман. В результате невольно возникало ощущение, что «Кадима» стала прибежищем изгоев из двух других крупных партий — всех тех, кто понял, что в рамках своих родных партий они на следующих выборах в Кнессет точно не попадут. Шимон Перес, в свою очередь, сообщил о своем выходе из партии «Авода», однако в «Кадиму» записаться не спешил, хотя и заявил, что поддерживает эту партию.

Несколько особняком в этом списке стоял профессор Уриэль Райхман — ректор Герцлийского колледжа и один из основателей партии «Шинуй». Пожалуй, это был единственный человек, которого в новую партию привели некие идеологические соображения и желание осуществить свои идеи по реформированию системы среднего и высшего образования в Израиле.

Сам Ариэль Шарон и его окружение усиленно представляли «Кадиму» как партию, находящуюся в самом центре политического спектра, видящую решение израильско-палестинского конфликта в размежевании с палестинцами и в одностороннем установлении Израилем своих собственных границ. И хотя сам Ариэль Шарон не раз заявлял, что после выхода из Газы и Северной Самарии новой ликвидации новых еврейских поселений не будет, его сторонники весьма прозрачно намекали, что для полной реализации плана Шарона Израиль будет вынужден оставить еще целый ряд своих поселений в Иудее и Самарии.

В сущности, как уже говорилось, все эти идеи были не новы — в свое время они предлагались и Шимоном Пересом, и Эхудом Бараком, и Хаимом Рамоном, а потому «Кадима», если и была центристской партией, то с весьма заметным креном влево.

Может быть, именно поэтому в Израиле поднялась такая буря, когда о своем присоединении к «Кадиме» заявил председатель Центра «Ликуда» Цахи Ханегби — тот самый Цахи, который в 1981 году был одним из лидеров движения сопротивления ликвидации поселений в Синае. На созванной им по поводу своего ухода в «Кадиму» пресс-конференции, он сообщил, что провел бессонную ночь, принимая самое тяжелое решение в своей жизни, но под утро все же позвонил Шарону — позвонил потому, что понял, что именно Шарон предлагает сегодня оптимальный выход из того болота, в котором вместе с палестинцами увяз Израиль. Однако многие обратили внимание, что «самое тяжелое решение в своей жизни» Ханегби принял после того, как начался новый виток ведущегося против него полицейского расследования. А это означало, что Ханегби мог присоединиться к Шарону и в расчете на то, что Арик, используя свои добрые отношения с юридическим советником правительства Мени Мазузом, прикроет его от суда…

Как бы то и было, уже первые опросы общественного мнения показали, что партия Ариэля Шарона набирает на выборах 30–33 мандата, «Авода» — 24–26, а вот «Ликуд» опускается аж до 15 мандатов. Еще более сильный удар новая партия нанесла по «Шиную», оттянув к себе многих его избирателей и в результате даже по самым благоприятным для него опросам «Шинуй» не мог рассчитывать больше, чем на 6 мандатов…

* * *

Последующие события показали, что, уйдя из «Ликуда», Шарон решил сделать все, чтобы разрушить эту партию до основания и затем просто присоединить то, что от нее останется к «Кадиме». Во всяком случае, те, кто остался верен «Ликуду» не без оснований подозревали, что в различных структурах партии продолжают действовать сотни тайных «агентов Шарона». А выдвинувшие свои кандидатуры на назначенных в спешном порядке выборы нового лидера «Ликуда» Сильван Шалом и Шауль Мофаз не скрывали, что намерены в случае своей победы начать с Шароном переговоры о вступлении в коалицию с «Кадимой». То, что тот же Мофаз, баллотируясь на пост лидера «Ликуда» действовал по поручению Шарона, стало ясно 15 декабря, когда он, поняв, что не имеет никаких шансов на победу, заявил о своем присоединении к «Кадиме»…

В итоге на праймериз в «Ликуде» победил Биньямин Нетаниягу, но ему пришлось возглавить совсем другую — ослабленную и с моральной, и с политической, и с финансовой точки зрения партию.

Премьер-министр Ариэль Шарон тем временем был активно занят разработкой основных программных и уставных документов своей партии. И в ее первоначальном уставе было предельно ясно записана, что партия «Кадима» является партией, созданной Ариэлем Шароном, являющимся ее лидером и занимающим первое место в ее предвыборном списке. Никаких иных вариантов не предполагалось. А потому возникало впечатление, что и сам Ариэль Шарон, и его окружение полагают, что он вечен и неподвластен тем неумолимым биологическим законам, которые распространяются на всех остальных смертных.

Увы, это довольно распространенное среди диктаторов заблуждение…

Глава 14. Сон

18 декабря 2005 года Ариэль Шарон закончил работу непривычно рано — в десять часов вечера. К этому времени канцелярия премьер-министра уже опустела — сотрудники разошлись по домам и в канцелярии, помимо охраны, оставалось лишь его секретарша. Вызвав ее по внутреннему телефону, Шарон попросил подать ему машину, а заодно, как обычно, передал ей листок с кратким планом работы на утро следующего дня. Пробежав по нему глазами, секретарша Шарона обратила внимание на то, что у премьера изменился почерк — обычно предельно четко выписываемые им буквы на этот раз почему-то расползались, и у них появились совершенно нехарактерные для Шарона «хвостики».

— С вами все в порядке, господин премьер? — спросила она, встревожившись.

— Что? — переспросил Шарин, казалось, на минуту задремавший за столом. — А, да, все в порядке… Разве что немного устал… От всего устал… Могу я иногда позволить себе устать?

Сев в машину, Шарон велел везти его не в свою официальную резиденцию, а домой, на ферму «Шикмим», и это тоже было странно — рабочая неделя только начиналась, и с воскресенья по четверг премьер обычно ночевал в Иерусалиме. Странным было вообще все — и то, что Шарон не спросил по своему обыкновению шофера, как у него дела и что нового в семье, и то, что на вопрос, как прошел день у самого премьера, вместо того, чтобы по обыкновению отшутиться, Шарон пробормотал что-то невнятное… Оторвав взгляд от дороги и оглянувшись на сидевшего сзади премьер-министра, водитель побледнел: Шарон всем своим огромным телом накренился в сторону, глаза его были закрыты, и он как будто силился что-то сказать, но не мог…

В панике шофер связался с личным врачом Шарона профессором Болеславом Гольдманом. Тот велел немедленно везти его в иерусалимскую больницу «Адаса Эйн-Керем», и сам на полной скорости помчался туда же.

Когда лимузин премьера подъехал к больнице, Шарон был без сознания, и в приемный покой его пришлось вносить на носилках. Еще спустя десять минут вся территория «Адасы Эйн-Керем» была оцеплена полицией, а сотрудники службы по охране высокопоставленных госслужащих контролировали все входы и выходы в больницу. Вскоре в нее прибыли оба сына Ариэля Шарона, секретарь правительства Исраэль Маймон и адвокат Дов Вайсглас, а затем и целая бригада журналистов, до которых дошли слухи о происшедшем.

К этому времени Маймон и Вайсглас уже успели созвониться с Эхудом Ольмертом, для которого сообщение о внезапной болезни Шарона прозвучало как гром с ясного неба. Трудно сказать, что взволновало Эхуда Ольмерта в тот момент больше — судьба Шарона или судьба созданной Шароном партии «Кадима», с которой Ольмерт уже связал все свое политическое будущее. Как бы то ни было, Ольмерт решил, что главное в данной ситуации не подаваться панике и делать вид, что ничего страшного не происходит.

После разговора с Ольмертом, сыновья Шарона и Исраэль Маймон проинструктировали занимавшихся ариэлем Шароном врачей о том, как ему следует себя вести и что говорить журналистам, а затем выступили перед ними с заявлением о том, что… премьер-министр проходит плановые медицинские проверки и его здоровье находится вне опасности. Исраэль Маймон категорически отрицал, что Ариэль Шарон потерял по дороге в больницу сознание и что у него имеются какие-то затруднения с речью и с адекватным восприятием реальности. Вышедший из больницы доктор Гольдман также заявил, что Шарон не терял сознания…

Но почти весь Израиль уже поднялся с постелей и включил телевизоры и радиоприемники. Из распахнутых окон на всех улицах страны звучали прямые репортажи, которые вели из больницы корреспонденты различных телеканалов и радиостанций. Весть о болезни Ариэля Шарона мгновенно достигла также территории Палестинской автономии, и тысячи жителей Газы и Рамаллы высыпали на улицы этих городов с песнями и танцами в честь столь «радостного события»…

Лишь к утру 19 января информация о состоянии здоровья Ариэля Шарона стала более-менее четкой и достоверной. Вышедший к журналистам главврач больницы профессор Шломо Мор-Йосеф сообщил, что премьера был микроинсульт, связанный с небольшим тромбом, блокировавшим кровоснабжение мозга. Он признал, что Шарон был доставлен в больницу без сознания, но добавил, что премьеру была оказана своевременная помощь, к утру он пришел в себя и к нему вернулся полный контроль над речью.

Спустя несколько часов в больнице состоялась еще одна пресс-конференция, на которой секретарь правительства Исраэль Маймон заявил, что Шарон чувствует себя значительно лучше и в самые ближайшие часы будет переведен из реанимационного отделения в неврологическое.

— Не успел премьер-министр прийти в себя, — рассказал Маймон журналистам, — как сразу же проявил свойственные ему чувство юмора и деликатность.

— Что он вам сказал? — поинтересовались журналисты.

— Он сказал: «Извините меня за то, что я вас всех так напугал. И извинитесь за меня перед врачами и пациентами, за тот переполох, который был наверняка поднят из-за меня в больнице». А потом он добавил: «Продолжаем идти вперед! Хотя ты был прав, когда советовал взять мне три-четыре дня отпуска…»

Слова Исраэля Маймона вскоре вроде бы подтвердились: Шарон действительно был переведен в неврологическое отделение и оттуда переговорил по телефону с духовным лидером партии ШАС равом Овадьей Йосефом, пожелавшим ему скорейшего выздоровления.

Однако, несмотря на успокаивающие заявления врачей, большинство журналистов настаивало на том, что они окончательно поверят в то, что Шарон пошел на поправку только тогда, когда увидят его лично. И у них были на то основания — в Израиле существует давняя традиция утаивания истинного состояния здоровья премьер-министров. Так, от широкой израильской общественности долгое время скрывали правду об ухудшении состояния здоровья премьер-министра Леви Эшколя, скончавшегося от инфаркта в 1969 году прямо в своем рабочем кабинете. Не сообщали в израильских СМИ и о том, что премьер-министр Голда Меир больна раком и страдает от сильнейших болей; держали в тайне и правду о состоянии здоровья Менахема Бегина…

Наконец, во вторник 20 декабря врачи решили выписать Шарона из больницы. Точнее, ближайшее окружение Шарона, опасаясь, что слишком долгая госпитализация может вызвать у народа сомнения в дееспособности премьера, настояло на том, чтобы он был выписан как можно скорее и продолжил лечение дома. И около полудня премьер-министр появился перед собравшимися у выхода из «Адасы Эйн-Керем» журналистами и десятками прорвавшихся к нему любопытствующих граждан, которые встретили его бурными аплодисментами.

— Я чувствую, что вы соскучились по мне за эти два дня, — сказал Шарон с улыбкой. — Как видите, я жив-здоров и в ближайшее время намерен вернуться к нормальной работе. Я — старый солдат, считайте, что вот уже почти шестьдесят лет, как на фронте, и оставлять занятых позиций не намерен. Так что скоро у вас будет о чем писать…

Разумеется, как только лимузин Шарона выехал из больницы, была организована пресс-конференция, которую вел все тот же профессор Мор-Йосеф.

— Премьер-министр практически здоров, — сказал Мор-Йосеф. — Мы провели все необходимые проверки и они показали, что пережитый им микроинсульт не оставил никаких последствий и никак не должен повлиять на деятельность мозга. В сущности, тромб, который привел его в больницу, мог рассосаться и сам, так что мы видели нашу задачу не столько в его ликвидации, сколько в том, чтобы избежать появления таких тромбов в будущем. Но в целом, думаю, госпитализация пошла Ариэлю Шарону на пользу — мы провели общее исследование его организма, назначили ему курс лечения, призванный, как я уже сказал, избежать возникновения тромбов, и посоветовали ему избегать слишком жирной пищи…

Однако, несмотря на все эти успокоительные заверения, в течение всей следующей недели Израиль больше всего занимало состояние здоровья Ариэля Шарона и вопрос о том, может ли он полноценно исполнять свои обязанности. Палестинские ракеты продолжали взрываться в окрестностях Сдерота, Ашкелона и израильских киббуцев и мошавов, в Иудее и Самарии шли ожесточенные перестрелки между израильской армией и палестинскими террористами, в «Ликуде» прошли выборы нового лидера, в Объединенном профсоюзе был назначен преемник Амира Переца, но все эти события заслонял интерес общества к здоровью Ариэля Шарона.

В немалой степени это интересовало и американских и европейских политиков — они опасались, что внезапный, незапланированный уход израильского премьера с политической арены может привести к дестабилизации ситуации и внутри Израиля, и в регионе в целом. По радио и по ТВ только и говорили, что причиной болезни Шарона стал его избыточный вес и рекомендовали ему различные варианты диеты. Среди тех сотен политиков, которые позвонили в эти дни к израильскому премьеру, чтобы пожелать ему скорейшего выздоровления, был и экс-президент США Билл Клинтон, поделившийся с ним рецептом своей диеты.

В то же время окружение Шарона утверждало, что он необычайно здоров. Да, в отличие от Шимона Переса, он не занимается спортом, но зато каждую пятницу и субботу обходит свою гигантскую ферму, много возится с животными, окучивает и подрезает деревья, а все это требует немалых физических усилий. Что же касается избыточного веса, то это, видимо, наследственная черта семьи Шаронов. Ариэль Шарон был несколько тучен уже в молодые годы, но при этом проявлял такую двигательную активность, которой мог позавидовать любой человек с нормальным весом…

Наконец, чтобы окончательно успокоить страсти, в больнице «Тель ха-Шомер» состоялась специальная пресс-конференция, посвященная состоянию здоровья премьер-министра Израиля, на которой журналистам были представлены результаты анализов его крови и мочи. И результаты эти действительно поражали — было впечатление, что они принадлежат здоровому мужчине 47–50 лет, а не 77-летнему старцу, у которого в ноге и в височной кости сидят осколки гранаты, который в молодости пережил тяжелое ранение в брюшную полость и многие другие травмы. Показатели холестерола, железа, эритроцитов, лейкоцитов и пр. находились в пределах нормы. Обычное артериальное давление — 120 на 80 — скорее приличествовало юноше, обдумывающему житье-бытье, чем убеленному сединами мужу. За пределами нормы у Шарона находились только два показателя, но и они очень близки к норме… Единственной болезнью, которой страдал премьер-министр, по этим данным, была подагра, от которой он уже в течение многих лет принимал таблетки, полностью снимающие боль. Врачи даже выразили сожаление по поводу того, что это лекарство оказывается для Шарона столь эффективным — может быть, в противном случае, он все-таки уменьшил бы потребление мяса.

И, тем не менее, на той же пресс-конференции было признано, что определенные проблемы со здоровьем у Шарона, конечно же, есть, и, прежде всего, они связаны с сердечно-сосудистой системой.

— Речь опять-таки не идет о чем-то серьезном, — поспешили добавить организаторы брифинга. — В самое ближайшее время мы намерены провести премьеру процедуру по шунтированию сосудов, которая, будучи совершенно безопасной, снимет с повестки дня и эту проблему.

Но, помимо этих, звучали и другие мнения. Ряд крупных израильских и американских врачей выразили сомнение, что представленные на ней данные о состоянии здоровья Ариэля Шарона соответствовали действительности. Уже утверждение о том, что вес Шарона «составляет чуть более 110 кг» показалось им заведомо лживым — будучи хорошо знакомы с людьми такой же комплекции, они оценили вес Шарона порядка в 140–150 кг. А у человека с такой массой в таком возрасте просто по определению не может быть нормального давления и нормального уровня холестерола. И, следовательно, заявляли эти врачи, идет о предвыборном трюке, призванном убедить общество, что премьер еще долго сможет полноценно выполнять свои обязанности, и очень жаль, что в этом обмане общества решили принять участие их коллеги. Наконец, по их словам, через два-три дня после микроинсульта трудно сделать вывод о том, остался ли он без последствий или же привел к необратимым изменениям в деятельности головного мозга. К тому же, нужно учитывать, что сам такой микроинсульт обычно является лишь «первым звонком» — за ним может последовать куда более обширное и опасное кровоизлияние в мозг…

Однако и сам Ариэль Шарон стремился как можно скорее встать в строй, стремясь доказать и самому себе, и всей стране, что он вполне здоров и может, как и прежде, железной хваткой управлять всем происходящим в стране. Да и складывающаяся политическая ситуация, казалось, требовала его немедленного вмешательства.

И 22 декабря, презрев все рекомендации врачей, Ариэль Шарон вернулся к обычному режиму работы.

* * *

Два основных фактора заставили Шарона отказаться от хотя бы недели отдыха, на которой так настаивали врачи.

Первый заключался в том, что за то время, пока он находился в больнице, в созданной им партии началась отчаянная грызня за власть между Эхудом Ольмертом и Ципи Ливни. Всего за двое суток Ольмерт и Ливни успели при помощи прессы обменяться столькими обвинениями в адрес друг друга, что это нанесло ощутимый удар по имиджу новорожденной партии «Кадима». Узнав об этом, Шарон повел себя, как и полагается вести в данном случае доброму дедушке, желающему присмирить расшалившихся любимых внуков, или классному руководителю, разбирающему ссору между двумя учениками. Вызвав Эхуда Ольмерта и Ципи Ливни в свою иерусалимскую резиденцию, Шарон приказал им «заткнуть рты» и вообще держаться подальше от газетчиков.

— А если будете продолжать ссориться, — добавил он, — то я поставлю на второе и третье места в списке Шауля Мофаза и Меира Шитрита, а вас отправлю во вторую десятку списка.

Таким образом, Шарон еще раз показал, что все вопросы в «Кадиме» решает только он, и ни о какой демократии или хотя бы о формировании списка кандидатов в депутаты от этой партии на основе их рейтингов популярности говорить не приходится — он казнит, он и милует, он и определяет, кто какое место будет занимать в списке. Между тем, о том, как будет выглядеть этот список, во время беседы с двумя министрами не было сказано ни слова, и потому так и осталось непонятным, кого же именно — Ольмерта или Ливни — Шарон хотел бы видеть на втором месте в своей партии, а, значит, и в качестве своего потенциального преемника.

Но куда больше, чем внутренние склоки в партии занимали в эти дни Шарона предпринимаемые Нетаниягу попытки политического переворота с целью отстранения Шарона от власти.

Дело в том, что, согласно израильскому законодательству, решение о роспуске парламента окончательно вступает в силу только через месяц после его объявления. А, значит, если лидер той или иной партии в течение этого месяца сможет собрать подписи 61 депутата Кнессета о готовности войти в возглавляемую им коалицию, то досрочные выборы отменяются и к власти в стране приходит новое правительство.

Этим законом и решил воспользоваться вернувшийся на пост главы «Ликуда» Биньямин Нетаниягу. Вступив в переговоры с «Шинуем», «Аводой», МАФДАЛом и блоком «Наш дом — Израиль» — «Национальное единство», Нетаниягу начал уговаривать их создать «антишароновскую» коалицию.

Выгоды, которые получал от отсрочки выборов «Ликуд» были очевидны: как только Шарон превратился бы в простого депутата «Кнессета», и его личный рейтинг, и рейтинг его партии стали бы неминуемо падать. А так как опросы общественного мнения не сулили ничего хорошего на грядущих выборах ни «Шиную», ни «Аводе», то две эти партии также самым непосредственным образом должны были быть заинтересованы в отсрочке выборов. Ну, а для МАФДАЛа и «Национального единства» отстранение от власти Шарона вообще было делом чести.

Нетаниягу спешил, стараясь успеть сколотить новую коалицию до 29 декабря — дня, когда решение о роспуске Кнессета должно было стать необратимым.

Однако Шарон в свои 77 лет вновь оказался куда более сильным политическим игроком, чем 56-летний Биньямин Нетаниягу. Прекрасно сыграв на противоречиях между новым лидером «Ликуда» и его основным соперником в борьбе за власть в этой партии Сильваном Шаломом, Шарон уговорил последнего «проявить характер» и показать, что он не собирается беспрекословно плясать по дудку Нетаниягу. И в результате Шалом, а вслед за ним и еще три министра от партии «Ликуд» отказались выйти из состава правительства и поддержать организуемый Нетаниягу переворот.

И 29 декабря Ариэль Шарон мог не без удовольствия констатировать, что он выиграл еще одно политическое сражение и в очередной раз утер нос Биби, окончательно превратившегося для него в главного и политического, и личного врага.

В стране тем временем праздновалась Ханука, и Шарон делал все для того, чтобы продемонстрировать, что он и в самом деле полон сил, пышет здоровьем, а на рекомендации врачей и плевать не хотел. Устроив званый ужин для сотрудников своей канцелярии на своей ферме, он со смаком поедал запеченного на огне барашка и балагурил о том, что в сражении с куском хорошо прожаренного мяса он, увы, всегда терпел поражение.

На очередное заседание правительства Шарон велел подать ханукальные пончики, и первым надкусив один из них, с улыбкой заметил:

— Ешьте, ешьте — в Хануку нужно есть пончики! Конечно, злоупотреблять ими не стоит, но если их есть в меру, как я, то и никакого вреда от них не будет — одна только польза.

Между тем, в окружении премьера было отлично известно, что, демонстрируя, что он пребывает в самом добром расположении духа, Ариэль Шарон просто играет на публику. На самом деле, возобновившиеся в суде слушания по делу его сына Омри, которые явно шли к вынесению «посадочного» приговора, а также вновь возникшие в связи с этим в обществе споры о том, знал ли Ариэль Шарон или не знал о том, каким именно образом Омри способствовал его победе на праймериз в «Ликуде», настроения ему не прибавляли. Как не прибавляла настроения и новая конфронтация с поселенцами, решившими в дни Хануки основать в Иудее и Самарии 15 новых поселенческих форпостов в память о снесенных поселениях Гуш-Катифа — после того, как Шарон резко выступил против этой инициативы, поселенцы снова обвинили его в предательстве.

Все это, вне сомнения, еще больше усиливали то огромное душевное и нервное напряжение, которое премьер-министру пришлось выдерживать сразу после выхода из больницы.

В начале 2006 года, врачи, осмотрев Шарона, решили в спешном порядке готовить его к шунтированнию сосудов — и из этой спешки можно было понять, что состояние его здоровья отнюдь не так хорошо, как это пытались представить врачи на недавней пресс-конференции.

Сама процедура шунтирования была назначена на 5 января, и медики порекомендовали премьеру хотя бы за сутки до операции хорошо отдохнуть, желательно — в больничной палате, под их наблюдением. Но Шарон категорически отверг это предложение, заявив, что проведет предшествующий шунтированию день на своей ферме.

Но премьер-министр Ариэль Шарон оказался на операционном столе куда раньше, чем это планировали израильские кардиохирурги.

* * *

Вечером 4 января Ариэль Шарон почувствовал, как он сам поначалу сказал, «легкое недомогание», но затем его состояние начало стремительно ухудшаться, и дежуривший на ферме фельдшер стал настаивать на его немедленной госпитализации. Шарон поначалу категорически отказался ехать в больницу и еще почти полчаса ушли на его уговоры, а, между тем, счет времени уже шел на секунды. Еще полчаса, а то и сорок минут были потеряны из-за того, что Болеслав Гольдман настоял на том, чтобы Шарона везли не в расположенную неподалеку от его фермы Беэр-Шеву, а в Иерусалим — во всю ту же больницу «Адаса Эйн-Керем». Да, иерусалимская больница и оборудована получше. Да, ее врачи уже были знакомы с Шароном как с пациентом, но дорога до нее занимала вдвое больше времени, чем дорога в беэр-шевскую больницу «Сорока». Не успела машина премьера въехать во двор больницы, как Шарон потерял сознание и его диагноз не вызывал сомнений — «обширный геморрагический инсульт»…

Так начиналась эта долгая ночь — вторая бессонная ночь в жизни всей страны в течение одного месяца. Не было в стране ни одного дома, в котором бы не светилась в ту ночь, как минимум половина окон, а на улицы снова выплескивались многократно усиленные синхронно работающими телевизорами репортажи из «Адасы».

В половине второго врачи констатировали, что у Шарона серьезно поражено правое полушарие мозга, и по стране поползли слухи, что Шарон скончался на операционном столе, а врачи просто не спешат с официальным сообщением об этом, чтобы согласовать его с членами правительства.

В два часа ночи арабский телеканал «Эль-Джазира» подтвердил эти слухи, передав сообщение, что премьер-министр Израиля Ариэль Шарон мертв, и вновь повторился сценарий двухнедельной давности: на улицах всех палестинских городов началось всеобщее ликование, зазвучала музыка, мужчины пустились в лихой танец, а женщины, издавая восторженное улюлюканье, закидывали их сладостями.

А Израиль, стиснув зубы от боли и тревоги, ждал рассвета. Рано утром уже знакомый всем израильтянам профессор Шломо Мор-Йосеф появился перед журналистами, а затем и возник крупным планом на экранах телевизоров. Вести, которые он принес, были неутешительными, но все же не настолько трагическими, как многие с опасением ожидали. Прежде всего главврач «Адассы» опроверг слухи о смерти Ариэля Шарона, но затем рассказал, что за первым обширным кровоизлиянием последовало второе и третье, и лишь под утро после нескольких операций этот процесс удалось остановить. Он подтвердил, что у Шарона серьезно повреждено правое полушарие мозга, что он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких и его состояние можно охарактеризовать как «стабильно-тяжелое». Отвечать на вопрос, есть ли шансы на полное выздоровление Шарона — настолько полное, что он сможет вернуться на своей пост, профессор отказался.

В тот день все соперничающие с «Кадимой» политические партии заявили о прекращении своей деятельности до того, как прояснится картина состояния Ариэля Шарона. Были отменены сотни заранее намеченных вечеринок, празднования дней рождений и даже свадьбы.

Израиль молился. Тысячи людей пришли к Стене Плача, чтобы просить о выздоровлении Ариэля Шарона; во многих синагогах страны читались псалмы Давида и специальные молитвы; сотни жителей расположенных неподалеку от фермы «Шикмим» кибуцев и мошавов пришли вместе с детьми к воротам дома премьера, чтобы именно здесь выразить поддержку его семье и попросить Бога послать премьеру выздоровление.

В больнице «Адаса Эйн-Карем» совершенно светские израильтяне спешно набрасывали на плечи талиты и присоединялись к сотням других молящих. Радиостанции с придыханием сообщали, что в больницу прибыл известный израильский раввин-ясновидящий Ифарген по прозвищу «Рентген», что он осмотрел больного, что-то сказал врачам, но ему запретили общаться с журналистами…

Было странное ощущение, что на какие-то часы Израиль стал религиозной страной. Впрочем, не только Израиль — специальную мессу за выздоровление Шарона провел в Ватикане папа римский, госсекретарь США Кондолиза Райс призналась, что провела несколько часов в церкви, молясь за Шарона, а со всего мира шли и шли телеграммы с пожеланиями скорейшего выздоровления — из России, Франции, Японии, Иордании.

В эти долгие, томительные часы стало окончательно ясно, что значит Шарон для Израиля и для большинства израильтян. В публикуемых газетами статьях, больше напоминавших некрологи, в звучавших на всех радиоволнах воспоминаниях политиков, генералов, бизнесменов, рабочих и домохозяек, было столько любви, тревоги и боли, что они вряд ли могли оставить кого-то равнодушными. И из этих рассказов и воспоминаний становилось ясно, что даже те, кто совершенно не разделяет нынешней политической позиции Ариэля Шарона, не готовы примириться с его смертью, ибо с любой точки зрения то, что сделал этот человек за свою жизнь для Израиля, намного перевешивает все его грехи и просчеты, которых тоже было немало. Левые не вспоминали в эти часы Шарону вторжения в Ливан и восхождения на Храмовую гору, а правые — о снесенных им еврейских поселениях на Синае и в Газе. Все они однозначно сходились во мнении, что если бы не Ариэль Шарон, Израиль был бы совсем другой страной с совершенно другой историей — если бы, конечно, вообще был…

Правда, были и те, кто ничего не забыл и не простил Шарону. И на фоне всеобщей тревоги диссонансом прозвучало требование одного из видных активистов поселенческого движения Ноама Федермана наложить запрет на то, чтобы Ариэль Шарон был похоронен рядом со своей женой Лили. В поданном им в Верховный суд иске Федерман утверждал, что само захоронение Лили неподалеку от фермы Шикмим было противозаконным, так как по закону захоронения можно проводить только в специально отведенных под них местах. А значит, труп Лили Шарон должен быть эксгумирован и перенесен на обычное, созданное вполне законным образом кладбище.

— Если Ариэль Шарон не пощадил чувства поселенцев Гуш-Катифа и заставил их пережить перенос могил их близких, то почему мы должны щадить чувства семьи Шарона? И почему эта семья должна быть выше существующих законов?! — объяснил мотивы своего поступка Федерман.

И хотя формально он был прав, в тот момент никому в Израиле не было дела до его правды. Федермана подвергли всеобщему остракизму, а Верховный суд страны принял решение объявить могилу Лили Шарон местом «специального захоронения» и разрешил, когда придет время, похоронить рядом с ней Ариэля Шарона.

Решение это показалось тем более своевременным, что под вечер 5 января прозвучало сообщение о том, что Шарону предстоит новая операция, а за ним — информация о том, что Джордж Буш и Кондолиза Райс выстраивают свое расписание на следующую неделю так, чтобы прибыть на похороны Шарона, если не дай Бог, случится непоправимое. И снова поползли противоречивые слухи, снова страна приникла к радиоприемникам и экранам телевизоров.

Но старый солдат Ариэль Шарон явно не собирался проигрывать этот, далеко не первый свой бой со смертью.

Спустя несколько часов врачи сообщили о том, что операция прошла настолько успешно, насколько это было возможно, что премьер жив и его состояние можно охарактеризовать «как тяжелое, но стабильное».

Следующее сообщение: зрачки Шарона реагируют на свет, и это — добрый признак… И, наконец, прозвучало сообщение о консилиуме, на котором решалось, когда именно его начнут выводить из-под наркоза.

Утром 8 января Шломо Мор-Йосеф открыл пресс-конференцию словами о том, что премьер-министр Ариэль Шарон начал самостоятельно дышать.

— Он еще подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, но это — исключительно подстраховочная мера, — подчеркнул профессор Мор-Йосеф. — Ариэль Шарон дышит сам — это я утверждаю со всей ответственностью. Артериальное и черепное давление, а также другие жизненно важные показатели у Ариэля Шарона в норме. В целом, повторю, состояние премьер-министра можно охарактеризовать как стабильное и в настоящее время мы начали постепенно выводить премьера из-под наркоза. Однако этот процесс может занять как несколько часов, так и несколько дней.

И то, что премьер-министр дышит самостоятельно, прозвучало обнадеживающе. Во всяком случае, было ощущение, что вместе с Ариэлем Шароном впервые за последние дни облегченно вздохнул и весь Израиль.

Однако одновременно с этим прозвучал и другое сообщение — о том, что даже если Шарон придет в себя, даже если — при самом благоприятном исходе — к нему вернется способность говорить и адекватно воспринимать окружающее, он уже не сможет вернуться к исполнению обязанностей премьер-министра и лидера партии «Кадима».

На этом заканчивается история политической деятельности Ариэля Шарона, и все, что происходило с ним в дальнейшем, является сугубо историей его болезни.

8 января 2006 года в Израиле официально закончилась одна политическая эпоха, и начался отсчет принципиально новой политической эры. Ариэль Шарон стал последним активно действующим израильским политиком старой закваски, общавшимся некогда с Давидом Бен-Гурионом, Моше Даяном и Голдой Меир, еще видевшим своими глазами как в муках, в огне и крови рождалось еврейское государство, принимавшим участие в его родах и смотревшим на все происходящее в стране и вокруг нее совсем иными глазами, чем новое поколение израильских политиков, детство и юность которых пришлись на 50-е, а то и на 60-е годы ХХ века. Да, конечно, еще был жив Шимон Перес, более того — он еще время от времени хорохорился и всячески пытался поднять свои политические акции, но всем уже было ясно, что без Ариэля Шарона Перес является не более, чем символом, живым экспонатом в музее политической палеонтологии Израиля.

После того, как Ариэля Шарона не удалось вывести из комы, и врачи признали, что его состояние можно охарактеризовать как вегетативное, израильтяне стали со дня на день ожидать официального сообщения о его смерти.

* * *

Но он не умер.

Да, понадобились новые операции на головном мозге. Да, в какой-то момент у Шарона началось омертвление тканей кишечника и врачам пришлось пойти на его резекцию, но затем состояние Шарона окончательно стабилизировалось — он продолжал лежать в коме, словно ангелу смерти Малахамовесу надоело сражаться с этим упрямым, ни за что не желающим умирать стариком, и он решил оставить его в покое — так, чтобы тот не числился ни среди живых, ни среди мертвых. И никакие попытки разбудить его — ни с помощью запаха любимого им с детства фалафеля, ни звуками доставлявшей ему истинное наслаждение классической музыки, ни голосами его внуков — так и не увенчались успехом.

В мае 2006 года, когда все шансы на пробуждение Ариэля Шарона были исчерпаны, его было решено перевезти из больницы «Адаса Эйн-Керем» в специальное отделение больницы Тель ха-Шомер, предназначенное для коматозных больных. Здесь, в отдельной палате, возле которой круглосуточно дежурят два охранника, подключенный к множеству медицинских приборов и датчиков, под неусыпным наблюдением врачей и лежит великий израильский полководец и политик Ариэль Шарон, пребывая в своем, неподконтрольном никому мире, словно отсыпаясь за много лет хронического недосыпа.

В июне 2006 года его сыновьям даже показалось в какой-то момент, что он начал приходить в себя — стал открывать глаза, реагировать на чужие прикосновения, поворачивать голову на свое имя. А один раз им показалось, что он… плачет.

Одна из полицейских, поставленная охранять палату Шарона, рассказывала автору этой книги, что даже был момент, когда всем показалось, что еще немного — и Шарон пойдет на поправку. Он стал кивками головы отвечать на обращенные к нему вопросы и даже… крутил по указанию врачей педали тренажера. А затем у него отказали почки, наступило ухудшение общего состояния организма и он снова впал в кому…

Врачи утверждают, что никаких существенных позитивных перемен в состоянии Шарона нет и, видимо, не предвидится, хотя поддерживать жизнь в его теле можно еще многие годы…

Видит ли Ариэль Шарон какие-то сны в этом своем состоянии между жизнью и смертью, и если видит, то что ему снится — бой за Абу-Агейлу, кровавый кошмар у Нахтле, прорыв через Суэцкий канал или улыбающаяся Маргарит и склоняющаяся на его плечо Лили? Увы, ответов на эти вопросы не дано узнать никому…

Однако самое неожиданное заключается отнюдь не в том, что Шарон сумел обвести вокруг пальца самого Малахамовеса — для тех, кто знал его лично, это как раз было не удивительно. Нет, самое странное заключается в том, что, вопреки всем прогнозам, созданная им партия «Кадима» не только не умерла после его ухода с политической арены, но и одержала победу на выборах 2006 года.

Когда Ариэль Шарон оказался в первый раз в больнице, многие из присоединившихся к его партии депутатов Кнессета впали в откровенную панику — они были убеждены, что их политическая карьера закончена. Но когда стало известно, что Шарон идет на поправку, эти политики воспряли духом — опросы общественного мнения показали, что его болезнь лишь увеличила популярность «Кадимы», доведя ее электоральный потенциал до рекордной отметки в 44 мандата.

После того, как он снова оказался в больнице, все политические обозреватели сошлись во мнении, что судьба «Кадимы» предрешена — будучи «партией одного человека», созданной под Шарона и для Шарона, без него она стала напоминать майнридовского всадника без головы. И когда все опросы неожиданно показали, что даже без Шарона, во главе с серым, невыразительным и жуликоватым Эхудом Ольмертом «Кадима» все равно набирает 40 мандатов, израильские политологи объяснили это «волной сочувствия к Ариэлю Шарону и желанием народа поддержать его политическое детище». По их оценкам, на этой волне «Кадима» должна была продержаться одну-две недели, после чего должно было начаться ее катастрофическое падение.

Падение действительно началось, но оно оказалось куда меньшим, чем это предсказывали. Несмотря на то, что по своему личному политическому рейтингу Эхуд Ольмерт уступал не только лидеру «Ликуда» Биньямину Нетаниягу, но и лидеру партии «Авода» Амиру Перецу, «Кадима» продолжала лидировать по всем опросам, и в итоге на состоявшихся 28 марта 2006 года выборах набрала 29 мандатов, значительно опередив все остальные партии. И объяснять это только затянувшейся «волной сочувствия к Ариэлю Шарону» было бы просто нелепо.

Видимо, все объяснялось отнюдь не только тем, что большая часть израильского общества увидела в Шароне того единственного лидера, который сумеет предложить неординарные решения тех стоящих перед Израилем в течение десятилетий проблем, которые оказались не в состоянии разрешить ни «ортодоксально-правые», ни «ортодоксально-левые» партии, но и тем, что сами эти решения уже давно зрели внутри общества и, подняв их на щит, Ариэль Шарон отразил мнение этой части израильтян. Если это так, то появление такой партии, как «Кадима» на израильской политической арене было вполне закономерным. В очередной раз предельно точно уловив носящиеся в воздухе общественные настроения, Шарон просто настроил паруса своего политического корабля на попутный ветер и после этого тот мог — пусть и с чуть меньшим успехом — уже плыть и без капитана. И, может быть, именно это умение то бросить вызов мнению большинства, то первым чутко уловить его и выразить в предельно конкретных словах и поступках и делает Шарона одним из величайших политиков мира конца ХХ- начала ХХ! века.

Победа партии «Кадима» на выборах, вне сомнения была последней политической победой Ариэля Шарона, сумевшего, уже находясь в коме, одержать триумф и над партией «Авода», и над стоявшим у него в последнее десятилетие жизни, как кость в горле Биньямином Нетаниягу, под руководством которого «Ликуд» с трудом набрал на выборах 12 мандатов.

Но насколько предложенные Шароном в последние годы его политической деятельности решения судьбоносных проблем Израиля действительно способны решить эти проблемы? Насколько он был прав, отказываясь от многих из тех идей, которым сохранял верность на протяжении почти всей своей жизни?.. И, наконец, насколько правительство Израиля, состоящее из тех серых, невыразительных, ничем себя не проявивших до того фигур, которых он сделал своими преемниками, оказалось способно решать те острейшие проблемы, которые встали перед страной уже после того, как Шарон впал в кому? Ответ на эти вопросы, казалось, дала начавшаяся летом 2006 года Вторая Ливанская война, которую Израиль програл прежде всего из-за бездарности, нерешительности и неопытности своего политческого руководства.

Но окончательные ответы на все эти вопросы может дать только история, в которую ушел Ариэль Шарон своей шаркающей кавалерийской походкой — правда, без белого плаща с красным подбоем.

А жаль — такой плащ был бы ему очень даже к лицу…

Эпилог

По ночам, когда, наконец, перестает звонить телефон, засыпают, набегавшись, дети, прекращает доноситься назойливая современная попса из соседней квартиры, меня охватывает непреодолимое желание поговорить с Ариэлем Шароном, сделать еще одно, последнее интервью с ним. Журналистская судьба была ко мне благосклонна — за полтора десятка лет жизни в Израиле я успел повстречаться и довольно близко узнать многих прославленных израильских генералов, разведчиков, финансистов, политиков, которые уже ушли в вечность. Но ни с одним из них — ни с Ицхаком Рабиным, ни с Рафаэлем Эйтаном, ни с Рехаваамом Зеэви, ни с создателем «Моссада» Исером Харелом, ни с великим сатириком Эфраимом Кишоном, ни со всеми остальными — у меня почему-то нет никакого желания сделать последнее, аккордное интервью. Только с ним — с Ариэлем Шароном.

Не с Шароном-политиком — все, что он скажет в этом своем облике, я могу легко предугадать с точностью даже не до двух-трех фраз — до двух-трех слов. Нет, я хотел бы взять интервью у Ариэля Шарона-человека, героя моего детства, имя которого я впервые услышал в 1973 году, когда лежа в темной спальне рядом с отцом мы вслушивались вместе в «Голос Америки», чтобы узнать правду о том, что происходит там, в далеком Израиле…

Человека, которого я любил и люблю и которого временами ненавижу.

Я хотел бы для начала рассказать ему о том, что произошло в Израиле после того, как он ушел в беспамятство. И уже потом мы бы начали разговор, и я попытался бы выяснить, что он думает теперь по поводу собственного решения оставить в одностороннем порядке, без всяких переговоров, без получения взамен абсолютно ничего цветущие еврейские поселения? Принял ли бы он такое решение еще раз, если бы в политике, как в шахматах, можно было бы переиграть партию? А может, он лучше, чем кто-либо другой предвидел все последующие события и в Газе, и на ливанской границе, и в итоге все повернулось именно так, как он и задумывал?..

Эта книга, безусловно, получилась предвзятой.

Предвзятой, прежде всего потому, что ее автор до сих пор не понимает и не принимает тех политических шагов, которые были сделаны Шароном в последние два года его пребывания у власти и не может ему их простить. И это непонимание и неприятие, безусловно, мешали мне в работе над биографией Ариэля Шарона.

Но вместе с тем я прекрасно сознаю, что эти шаги Ариэля Шарона можно воспринимать совершенно иначе — как следствие его гениальной политической прозорливости, свидетельство огромного политического мужества, доказательство того, что и в преклонные годы его мышление не закоснело в железных рамках идеологии, и он по-прежнему мог принимать самые неординарные решения. И — что самое главное — руководствовался в этих решениях не сиюминутными политическими или чисто личными интересами, а подлинной тревогой за судьбу Израиля и последующих поколений еврейского народа.

И может быть, больше, чем кому-либо, мне хочется, чтобы время доказало, что я, как и многие другие противники этой политики Шарона, ошибался в своих оценках и подтвердило бы его правоту. И тогда все было не напрасным — даже то, что во имя реализации своих планов Шарон попытался растоптать израильскую демократию.

Одно я могу сказать точно: даже не принимая многого из сделанного Шароном, я пытался писать честную книгу, не желая ни очернять, ни приукрашивать этого, вне всякого сомнения, одного из самых великих евреев ХХ века.

Мне, как и многим, сегодня не хватает Ариэля Шарона.

Арика.

И как многие из тех, кто его знал, пусть даже мельком, я бережно храню в памяти все свои встречи с ним. И, черт возьми, кто бы знал, как много я отдал бы за право взять еще одно, последнее интервью у Ариэля Шарона…

Основные даты жизни и деятельности Ариэля Шарона (Шейнермана)

1928 год — родился в поселке Кфар-Малал, расположенном в долине Ха-Шарон, в Палестине.

1942 год — вступил в еврейские отряды самообороны «Хагана».

1945 год — закончил курсы взводных командиров в кибуце Рухама.

1948 год — участвовал в Войне за Независимость Израиля, был ранен во время шутрма Латруна. После возращения в строй назначен начальником разведки в один из полков бригады Александрони.

1949 год — назначен командиром роты; перевелся в бригаду «Голани»

1949–50 годы — командир разведподраздления бригады «Голани».

1951–52 годы — офицер разведки в шатбе Центрального, а затем Северного военного округов.

1952–53 годы — студент исторического факультета Еврейского университета в Иерусалиме.

1953–55 годы — командир специального 101-ого подразделения, призванного осуществлять операции возмездия за арабские теракты.

1956 год — командир воздушно-десантного полка, захватившего перевал Митле — стартегически господствующий пункт на Синайском полуострове.

1957–58 годы — учеба в военном колледже генштаба Великобритании.

1958–59 годы — начальник инструкторского отдела ЦАХАЛа.

1959–64 годы — начальник школы по подготовке пехотных офицеров.

1965–66 годы — начальник штаба Северного округа.

1966–1969 годы — начальник Центра боевой подготовки Армии обороны Израиля, командир резервной танковой бригады.

1967 — активный участник Шестидневной войны, сыгравший важную роль в победе Израиля.

1969–73 годы — командующий Южным военным округом, инициировавший «зачистку» сектора Газы от террористов.

1973 год — уход с действительной армейской службы с оставлением в резерве армии. В качестве командира резервной дивизии Шарон принял активное участие в Войне Судного Дня и вместе со своим подраздлением форсировал Суэцкий канал, что обеспечило победу Израиля на египетском фронте.

1973 год — вступление в ряды «Либеральной партии» и создание единого правого блока «Ликуд». Избрание депутатом Кнессета 8-ого созыва.

1974 год — демонстративный уход в отставку с поста депутата Кнессета.

1975 год — советник премьер-министра Ицхака Рабина по вопросам безопасности.

1977 год — создание партии «Шломцион», которая на выборах в Кнессет 9-ого созыва получила 2 мандата. Объединение «Шломциона» с «Ликудом», назначение Шарона министром сельского хозяйства и председателем министерской комиссии по развитию еврейских поселений в Иудее, Самарии и Газе.

1977–81 годы — принимает активное участие в развитии изралиьско-египетского дилога и достижении мира между Израилем и Египтом. Руководит операцией по ликвидации еврейских поселений в Синае. Одновременно споосбствует созданию десятков новых поселений в Иудее, Самарии и Газе.

1981 год — депутат Кнессета 10-ого созыва, министр обороны в правительстве Менахема Бегина.

1982 год — в качестве министра обороны инициирует операцию «Мир в Галилее», добивается ввода изралиьской армии в Ливан и оккупации ею Бейрута.

1983 год — отставка с поста министра обороны и переход на пост министра без портфеля после того, как комиссия под председательсвтмо Ицхака кагана возложила на Шарона ответственность за события в Сабре и Шатиле.

1984–88 годы — министр торговли и промышленности в первом правительстве национального единства.

1984–92 годы — министр строительства во втором правительстве национального единства, предселатель Центра партии «Ликуд».

1992–96 годы — один из лидеров оппозиции правительствам Ицхака Рабина и Шимона Переса, активно выступающий против подписания Израилем договора с ООП.

1996–97 годы — министр национальной инфраструктуры в правительстве Биньямина Нетаниягу.

1998–99 годы — министр иностранных дел в правительлстве Биньямина Нетаниягу; сыграл значительную роль в заключении соглашения между Израилем и руководством Палестинской автономии в Уай-Плантешион.

1999–2001 год — лидер партии «Ликуд», глава парламентской оппозиции правительству Эхуда Барака.

2001 год — избран премьер-министром Израиля, после чего сформировал правительство национального единства.

2002 год — инициатор операции «Защитная стена» и изоляции Ясера Арафата. Огромная популярность Шарона приводит к тому, что на выборах в Кнессет 16-ого созыва возглавляемый им «Ликуд» получает 38 мандатов. В этот же период против него возбуждается несколько уголовных дел по подозрению во взяточничестве и коррупции.

2004 год — инициарование плана одностороннего выхода из Газы и борьба за его осуществление.

2005 год — одностороннее отступление Израиля из Газы, разрыв с «Ликудом» и создание новой партии «Кадима», во главе которой Шарон решил баллотироваться в Кнессет 17-ого созыва на выборах в марте 2006 года.

2006 год — в начале января Шарон тяжело заболел и его полномочия были переданы Эхуду Ольмерту.

Библиография

На русском языке

Геноцид и массовые репрессии: Истребление по национальным и религиозным мотивам. (Энциклопедия преступлений и катастроф)/ Подгот. текста Т. И. Ревяко, Н. В. Трус. — Мн.: Литература, 1996.

Моше Даян, Шабтай Тевет. Арабо-изралиьские войны 1956, 1967. — М.: «Изографус», «ЭКСМО», 2003.

Жирохов М. А. Крылья возмездия: Краткая история ВВС Израиля. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2001.

Млечин Л. Зачем Сталин создал Израиль? — М.: «ЭКСМО», «Яуза», 2005.

Фроммер В. Хроники Израиля: Кому нужны герои. — Иерусалим: Иерусалиский издательский центр, 1997. Кн. 1 и 2.

Штереншис М. История Государства Израиль. 1896–2002. — Герцлия: ISRADON, 2003.

Р. и У. Черчилль. Шестидневная война. Перевод с англ. Издание 3-е. — Иерусалим: «Библиотека-Алия», 1990.

На английском языке

Miller Anita, Miller Jordan & Zetouni Sigalit. Sharon Israel's Warrior Politikan. — Academy Chicago Publishers&Olive Publishing, USA, 2000.

Sharon Ariel with Chanoff David. Warior — The Autobiography of Ariel Sharon. — Published by Simon & Shuster Inc., New-York, 2001.

На иврите

גדי בלום\ניר חפץ, הרועה סיפור חייו של אריאל שרון, ידיעות אחרונות & ספרי חמד, תל-אביב 2005.

אבן אורי אריק —דרכו של לוחם, הוצאת בוסתן, תל אביב 1974,

בר-זהר מיכאל, בן גוריון, הוצאת עם עובד, תל אביב 1977.

גיא כרמית, בר לב ביוגרפיה, הוצאה עם עובד והעמותה להנצחת זכרו של רב אלוף חיים בר לב, תל אביב 1998

דיין יעל, סיני יוני 1967, הוצאה עם עובד, תל אביב 1967

מילשטין אורי, מלחמת הצנחנים, הוצאת רמדור בע˝מ

ישראל 1968,

מרגלית דן, יחידת קומנדו 101, הוצאת מוקד תל אביב,

שביט מתי, אריק מן הצנחנים, הוצאת ספרית מדים תל אביב,

דוח ועדת אגרנט, ועדת החקירה:מלחמת יום הכיפורים, 'עם עובד' תל אביב 1975,

דוח ועדת כהן: ועדת החקירה לחקירת האירועים במחנות הפליטים בביירות, פברואר.1983.

מלחמת לבנון: גרסת אריאל שרון, נוסח ההרצאה של שרון במכון ללימודים אסטרטגיים באוניברסיטת תל אביב, אוגוסט 1987.

При подготовке книги использовались подшивки израильских газет ″ ידיעות אחרונות″ (1948–2006), «Новости недели» (1994–2006) и «Русский израильтянин» (1997–2006).

Content

Петр Люкимсон
Ариэль Шарон. Война и жизнь израильского премьер-министра

Часть первая. Солдат

Глава 1. Родом из России

Глава 2. Гадкий утенок

Глава 3. На войне как на войне

Глава 4. 101-ый легендарный

Глава 5. В бой идут одни «старики»

Глава 6. От Калькилии до Митлы

Глава 7. Черная полоса

Глава 8. Шесть дней, которые потрясли мир

Глава 9. Старое ружье

Глава 10. Одинокий волк

Глава 11. Генеральная уборка

Глава 12. Отставка

Глава 12. Десант в политику

Глава 14. Царь Израиля

Часть вторая. Политик

Глава 1. Тайный советник

Глава 2. Бульдозер

Глава 3. «Не верь им, Арик!»

Глава 4. Маршальский жезл

Глава 5. Мир Галилее

Глава 6. Бейрут не отвечает

Глава 7. Между Саброй и Шатилой

Глава 8. И один в поле воин

Глава 9. Мальчик-паинька

Глава 10. Правила игры: игра без правил

Глава 11. Месть второгодника

Глава 12. «Теплушки» для «русских»

Глава 13. Во фьордах Норвежских соглашений

Глава 14. Великий комбинатор

Глава 15. Возвращение «Бульдозера»

Глава 16. Вся королевская рать

Глава 17. Все пожирает огонь

Глава 18. Прорыв

Часть третья. Диктатор

Глава 1. Израиль в огне

Глава 2. В тени «Близнецов»

Глава 3. Крысоловка

Глава 4. Рождение диктатора

Глава 5. Только обгон!

Глава 6. Так победим!

Глава 7. Меж теснин

Глава 8. Четвертая загадка Сфинкса

Глава 9. Шаронова победа

Глава 10. Обратной дороги нет

Глава 11. Оранжевое небо

Глава 12. Разводное письмо

Глава 13. Есть такая партия?

Глава 14. Сон

Эпилог

Основные даты жизни и деятельности Ариэля Шарона (Шейнермана)

Библиография